Маша Трауб

Шушана, Жужуна и другие родственники

Автор выражает благодарность Елене Лория, Валентине Дерцакян, дяде Резо, Маше Корзун.

Дорогие, без вас бы эта книга не получилась!

* * *

– Дедуля! А я сижу, лала делаю, тебя не вижу! Ты сейчас прилетела? Почему мне не позвонила? Ты меня сразу обидеть хочешь? Роберт? Ты что тут делаешь? Давай я закрою глаза и представлю, что я тебя не вижу! Потом открою, и тебя здесь не будет! Я тебя сейчас колесами туда-сюда перееду! Дедуля, где твой чемодан? У Роберта в багажнике? Роберт, я тебя два раза туда-сюда перееду! Как ты посмел положить такой чемодан в свой багажник? Разве ты не знаешь, что Нину я всегда туда-сюда вожу! Да она мне как родная! Нет, она мне такая родная, что я с нее стесняюсь деньги брать! Да, беру, но очень переживаю! Ты хочешь, чтобы Нино в твоем «беэмве» ехала? Она на «мерседесах» привыкла ездить! На моем «мерседесе». Все, устал я с тобой говорить! Почему я вообще с тобой говорю? Ты меня от дела отвлекаешь! Ехай, куда ехал!

Нина обреченно смотрела, как таксист дядя Рафик, продолжая насылать проклятия на голову конкурента, вытаскивает ее чемодан из машины таксиста Роберта, которого тетя Ася специально вызвала, и укладывает в свой багажник. Спокойно доехать до дома не получится.

– Дедуля! Как ты? Почему прилетела? У тебя что-то случилось или в гости? Что я такого Асе сделал, что она меня больше не любит? Зачем Роберта позвала? Или она обиделась? Слушай, если эти соседки будут говорить, что Рафик много денег берет и совесть потерял, ты им не верь! Я тебя почти даром возить буду! Так им всем и передай! Что им этот Роберт так нравится? Что он делает этим женщинам, что они его зовут? Или он умеет ехать так, как я не умею? Да он тьфу, младенец передо мной!

– Дядя Рафик, можно я покурю в машине?

– Нужно! Кури, пей, танцуй! Хочешь, музыку громко включу? Дедуля, а ты что приехала? Соскучилась? Это правильно! Или насовсем? Скажи, что насовсем – я праздник устрою! Не хочешь говорить, не говори – я глухой буду для тебя! Я тебе так скажу, дома всегда лучше. Вот скажи, в Москве разве лучше? Я не знаю, не был. Ты вернулась, когда Натэлу замуж выдавали, так все радовались! Я больше всех радовался! Потом ты опять уехала! Зачем? Людей много, машин много! Но я тебе вот что скажу – у нас теперь тоже всего много! Если тебе нужно, чтобы по улице спокойно пройти нельзя, то ты правильно вернулась! У нас столько туристов! Едут и едут, им что, город резиновый? Как они здесь помещаются? Соседи на меня обижаются, говорят, Рафик на один лари больше стал брать! Да я из-за этих туристов рыбу не могу поесть! Вчера мидии брал – мелкие, а стоят на четыре лари дороже. Я им говорю, три дня назад нормально стоили, что они – золотыми стали? Так я первый куплю, если золотые! Вот ты мне скажи, у них совесть есть так продавать? Нет! Тогда у меня тоже совести нет! А машины? Все таксистами стали! Раньше кто был таксистом? Я и Леванчик. Нас все знали. Мы хорошо работали. Ругались, да, но уважали друг друга. А сейчас что? Появляются всякие Роберты! Покурить спокойно нельзя – тут же клиента отберут! Разве так можно? Из-под носа уводят! А я что? Бегать должен? Никакого уважения к пожилому человеку! Как Леванчик умер, так я совсем один остался. Чтоб он на том свете новый «мерседес» водил! Что там еще есть, чего у нас нет? Магазины там? У нас до Турции ближе, поехал, купил что захотел! Они так могут? Не могут! Как хорошо, что ты вернулась! Ох, дурная моя голова, я даже не спросил, как ты долетела! Почему не позвонила? Ты же знаешь, что я всех в аэропорту знаю! У меня же троюродная сестра Луиза там работает. Ты бы позвонила мне, я бы позвонил Луизе, ты бы без очереди на этот контроль прошла. И чемодан первой получила!

– Спасибо, дядя Рафик, я хорошо долетела. Даже раньше на двадцать минут.

– О! Тогда тебя Або летел! Сын моей Луизы! Очень хорошо он самолет водит, почти так же, как я – машину. Наша кровь.

– Рафик! Сейчас Або твоей Луизы прилетел? – закричал водитель со встречной полосы.

– Да! – ответил Рафик.

– Ты ему скажи, чтобы он нормально летал! Опять раньше прилетел! Меня люди ждут! – крикнул таксист. Светофор уже загорелся зеленым, но таксисты стояли и не думали ехать.

– Что ты такое говоришь? Сам проспал, а теперь Або виноват? Скажи спасибо, что я Нину везу, у меня времени нет с тобой разговаривать. А твои туристы уже уехали! На другой машине! – Дядя Рафик злобно посигналил и нажал на газ. –  Вот ты мне скажи, Нино, есть совесть у этих людей? Або позже прилетает – они недовольны. Раньше прилетает – они опять недовольны. Что им нужно? Я уже ему говорил сто раз – прилетай вовремя! А он все равно не может! В небе лихачит! Не может он медленно лететь! Я же не могу медленно ехать!

В подтверждение своих слов дядя Рафик, просигналив, выскочил на встречную полосу и обогнал сразу две машины.

– Тетя Ася дома? – спросила Нина, поймав паузу в монологе дяди Рафика.

– Нет, какой дома? Ты что, не знаешь? Она работать пошла. У Мадлены в магазине стоит. Говорит, ей скучно. Она знает, что ты приехала? Конечно, знает. А если знает, то почему я не знаю? Это она тебе Роберта подсунула? Скажи мне, что ты тайно приехала! Иначе я нервничать начну! Почему Ася меня игнорирует, что мне обидно становится?

– Дядя Рафик, просто так получилось. Не обижайся.

– Да как я могу на тебя обижаться? Ты же мне как дочка! Разве я могу на дочку обижаться? Только ты к Роберту не садись. Не доверяю я ему – молчит, даже музыку не слушает. Что у него в голове? И женщины у него нет. Холостяк. В рестораны не ходит, ни за кем не ухаживает. Разве это нормально? Да я если женщину красивую вижу, голову сворачиваю так, что у меня шея болит. А почему? Потому что я – мужчина! Да я еще пять раз жениться могу, нет, десять, если захочу! А он? Почему не разговаривает? Как можно с пассажиром не поговорить? Это же неприлично! Надо же спросить, как дела, куда едет, зачем едет, где живет, как живет. Человеку будет приятно. А Роберту будто неинтересно. Вот ты мне скажи, он такой вид делает или теперь так модно? Чтобы молча ехать? Если я молчать буду, тебе разве приятно будет? Разве ты не удивишься? Почему дядя Рафик молчит? Он что – немой?

– Дядя Рафик, а вы можете меня к Мадлене отвезти? У меня ключей нет.

– Я тебя к Мадлене и везу! Зачем ты мне такое говоришь? Я хоть и старый, но не глупый же! Почему я тебя повезу домой, если Аси там нет? – Таксист, просигналив всем встречным машинам, свернул к магазину, распугав заодно и пешеходов.

Мадлена, хозяйка магазина, сидела на лавочке перед входом и обмахивалась, как веером, куском картона, оторванным от коробки.

– Рафик, что ты тут на меня пылишь? – возмутилась она.

– Смотри, кого я привез! – приветственно закричал таксист, молниеносно убрав в карман деньги, которые ему дала Нина.

– Уйди, чтобы мои глаза тебя не видели! – закричала Мадлена. – Бессовестный ты! Сколько ты взял с невесты моего племянника, когда на пляж ее возил? Девочка в первый раз приехала сюда, а ты меня так опозорил! Да чтоб ты до конца жизни только маршрутку водил! Нет, чтоб ты одиннадцатый автобус водил! И с Нины деньги взял! Я все видела! Не слепая! Как у тебя рука не отсохнет! Пусть обе руки у тебя отсохнут! И ноги! Чтобы на педали не мог нажимать!

– Ведьма! – закричал в ответ дядя Рафик.

– Почему ты ее привез? Что ты с Робертом сделал? Совести у тебя нет! Вот попросишь у меня в долг, я тебе хлеба не дам! И мне стыдно не будет! Вози туристов, а Роберта не трогай!

– Что ты такое говоришь, женщина? Я же не знал, что эта девочка – твоя! Чем хочешь поклянусь! Я же думал, она туристка! Она же не сказала, что тебе родственницей приходится! А Нино как могла с Робертом ехать? В его «беэмве», – дядя Рафик старательно исковеркал название, – ее чемодан не влезал! Пусть Роберт нормальный багажник себе заведет, тогда я первый слова против него не скажу!

– Врешь и не краснеешь! А сколько ты с моего племянника взял, когда его в Турцию возил? Что, забыл? Я не забыла! Два года назад всего было! Так я до сих пор извиняюсь! Мне надо такой позор? Я бы за такие деньги сама его отвезла!

– Там очередь была на границе! Три часа стояли!

– Только ты за эти три часа успел и поесть, и выпить! Что я, не знаю? Потом пьяный ехал!

– Кто пьяный? Я пьяный? Да я с закрытыми глазами могу ехать! Вот, проверь! Я сейчас глаза завяжу и поеду! Пьяный… Мне, чтобы пьяным стать, три дня нужно из-за стола не вставать! Да я пьяный пешком хуже хожу, чем на машине еду.

– Уезжай по-хорошему! А то я сейчас встану с ящика, яйца возьму и тебе твой «мерседес» разукрашу! Не постесняюсь! Меня все поймут! Никто не осудит!

– Ты хулиганка, да? Зачем мне угрожаешь? – Дядя Рафик быстро сел в машину и начал выруливать.

– Еще раз здесь появишься, я тебя по-другому встречу! Уезжай уже! – Мадлена размахивала картонкой, как кинжалом.

– Спасибо, дядя Рафик, – сказала таксисту Нина.

– Дедуля! Дочка! Только позвони! Дядя Рафик тебя так довезет, как никто не довезет! – Рафик уже вырулил на дорогу.

– Ох, я сейчас тебя догоню и убью! – прокричала ему вслед Мадлена. – Вернись, я тебе еще не все сказала!

Нина зашла внутрь магазина и увидела за прилавком свою крестную, тетю Асю. Та сильно сдала за последние годы – выглядела постаревшей, очень уставшей. Хорошо еще, что рядом суетилась с покупателями молоденькая девушка, наверняка какая-нибудь родственница Мадлены. Тетя Ася только следила за тем, как она отпускала товар, выбивала чек.

– Тетя Ася, – тихо позвала Нина.

– Нино! Дочка! – закричала тетя Ася. – Мое счастье мне на голову свалилось! Ты же завтра должна была приехать! Разве нет? Кто тебя встретил? Роберт? Почему я ничего не знаю? Почему не позвонила? Что случилось? Ты когда сказала, что приезжаешь, у меня чуть сердце не остановилось! Ничего у тебя не случилось? Или что-то плохое? Не говори мне сейчас про плохое! Слышать не хочу! У меня счастье сегодня! Кто тебя привез? Рафик? Ты ему еще денег дала? Как он посмел взять? Мадлена, Нино приехала, ты видела? – Тетя Ася голосила на весь магазин. Она выбралась из-за прилавка и кинулась обнимать и целовать Нину.

– Ася, иди уже, не пугай покупателей! Ты представляешь, что сделал этот обнаглевший Рафик? Сначала он вытащил ее чемодан из багажника Роберта! А сейчас на моих глазах с нее деньги взял! Как с туристки взял! Когда домой пойдешь, плюнь ему под дверь! Два раза плюнь – от себя и от меня! Нет, три раза плюнь – еще от моей невестки! – зашла в магазин Мадлена.

Тетя Ася сняла фартук и, не переставая обнимать Нину, повела ее домой.

– А где мой чемодан? – ахнула Нина, которая совершенно забыла про багаж.

– Вот, у подъезда стоит, Рафик принес, – показала тетя Ася.

– Надо его поблагодарить. – Нина была тронута заботой, от которой успела отвыкнуть.

– Да за те деньги, что он с тебя взял, он должен на машине твой чемодан на мой этаж завезти! Прямо в квартиру припарковать!

– Дядя Рафик говорит, туристов в этом году много, – решила сменить тему Нина.

– Слушай, меня сегодня так замучили! – немедленно переключилась крестная. – Ходят, вопросы задают. Дорогу им покажи. Сколько стоит такси, скажи. На какой пляж пойти. У меня уже язык болит. Я им цену меньше говорю. Такси пять лари стоит, а я говорю – три.

– Зачем? – удивилась Нина.

– Так пусть у таких, как Рафик, таксистов тоже не голова, а язык болит. Что, мне одной мучиться? А эти туристы хоть головой думать научатся. Я одних туристов к Рафику отправила. Вот он чуть солнечный удар не получил. Они говорят, три лари до центра доехать, как я научила, а он просит шесть. Долго торговались. Но ты же знаешь, Рафик жадный. А с годами совсем жадный стал – и себе не возьмет, и другим жалко отдать. Ты бы видела его лицо, когда туристы на другом такси поехали, за три лари! Вот я смеялась! Я им говорю: давайте мне десять лари, и я буду вашей справочной бюро. Все, клянусь, завтра рот не раскрою. Даже если язык чесаться будет, не раскрою. Молча буду говорить!

– Тетя Ася, а зачем ты работать пошла?

– Как зачем? Ты видишь, что они делают? – Крестная отодвинула занавеску и показала Нине на соседний дом.

Нина подошла к окну, но ничего необычного не заметила.

– Что? Не понимаю.

– Да ты что? Где твои глаза? – удивилась тетя Ася.

И тут Нина заметила, что все пятиэтажки неуловимо изменились. Дома вроде бы те же – даже белье на веревках сушится привычное, вон там, розовое постельное Луизы, но что-то не так.

– Давай я кофе сварю. Сейчас кофе выпьешь, сразу все увидишь. – Тетя Ася ушла на кухню.

Нина вышла на крошечный балкончик крестной, уставленный кадками с цветами. Любимый кактус тети Аси разросся до гигантских размеров и расцвел. И Нина вдруг поняла – пятиэтажки стали разрастаться вверх и вширь. Кое-где появился шестой этаж, причем некоторые квартиры не доросли до шестого этажа, и дом получился будто с башенками. Вокруг они были обнесены копьями – железными прутьями и сооружениями из арматуры, – дома росли вбок, балконами, балкончиками, полноценными этажами, которые прилеплялись сбоку. Строились дополнительные лоджии, которые превращались в комнаты.

– Ну, ты поняла? – Тетя Ася принесла кофе. – Я тоже хочу балкон. Кухню туда перенесу. Если эту стену сломать, то зала будет роскошная. Если бы у меня деньги были, я бы еще одну комнату пристроила, вот сюда. Можно сломать стену в спальне и достроить. Я отведу тебя на шестой этаж. Жена Леванчика куколку сделала, а не квартиру! Они же на пятом живут, а теперь я даже не знаю – и на пятом, и на шестом. Этаж достроили. Тем, кто на пятом, – можно вверх строить, а нам – только вбок. Мы на шестой этаж теперь как в музей ходим. Такую планировку жена Леванчика придумала, никто такую не придумал. Только ей потолок плохо покрыли. У нее на потолке – араратские горы! Вот заработаю и хотя бы лоджию пристрою. Хочу большую. Если организованно делать, то дешевле. Уже весь наш подъезд согласился. Как ты думаешь, если в стене окно прорубить, воздуха больше будет? Кто-то рубит, кто-то нет. А я сомневаюсь. Если у меня лоджия будет, я жить на ней буду. Так хочу! Не могу, как хочу! Мадлена обещала в долг дать, поэтому я у нее работаю. Да что работаю? Языком работаю! У меня щеки болят, так язык от разговоров болит! Но если все делать будут, то и я буду делать! Все стены сломаю!

– Теть Ась, а если стены сломать, то дом не рухнет? Стены же несущие вроде бы, – удивилась Нина.

– У кого рухнет? – не поняла крестная. – Какие такие несущие? Как может дом сломаться? Ерунду ты говоришь! Жена Леванчика все стены сломала, ванную в кухню перенесла, кухню на лоджию вынесла, еще такие ниши в стене сделала! Ничего у нее не сломалось! Ниши мне тоже нравятся. Себе такие сделаю! Да она сейчас придет, сама тебе все расскажет!

– Придет? – не поняла Нина.

– Конечно! Почему не должна прийти? Где ей еще кофе пить?

– Тетя Ася, я не понимаю, – взмолилась Нина.

– Жена Леванчика свою квартиру туркам сдала! Живет теперь у родственников. А ко мне она приходит кофе пить. Привыкла здесь. Не может там кофе пить.

– Зачем?

– Что зачем? Зачем туркам или зачем сдала? Ты когда из своей Москвы приезжаешь, совсем странная делаешься. Сдала, потому что деньги нужны. Она в долг ремонт делала и шестой этаж достраивала. Долг же отдавать надо, а где деньги взять? Вот она и сдала на лето квартиру. А туркам отдала, чтобы не понимать, что они ей говорят и что она им говорит. Очень хорошо они общаются. Как родственники. Нет, лучше, чем родственники. Улыбаются, не ругаются. А как ругаться, если ничего не понимаешь? Да что я тебе рассказываю! Пойдем поднимемся. Посмотришь, какие ниши я хочу. Посоветуешь – это в городе модно теперь? Жена Леванчика говорит, что это последний шик! Я не верю, конечно!

– А жильцы? Если они дома?

– Изо! – Тетя Ася высунулась по пояс из окна. – Турки дома?

– Нет! Ушли полчаса назад! – прокричала соседка.

– Пойдем. – Крестная потащила Нину на лестничную клетку.

За время Нининого отсутствия подъезд изменился не сильно. Несмотря на бурное строительство, расширение и надстройки в квартирах, до ремонта самого подъезда и лестничных клеток руки ни у кого не дошли. Правда, на дверях появились украшения – позолоченные молоточки в виде львиных голов. Украшения имели прикладную функцию – стучать в дверь, но никому и в голову не приходило использовать их по назначению. Двери по-прежнему не запирались, дверные звонки, даже те, что имелись, не работали ни дня, и соседки, заходя в чужую квартиру, по-прежнему извещали о своем визите криком: «Это я!»

Нина догадалась: чем больше лев на двери, чем гуще у него грива и чем больше на нем золота, тем солиднее. На двери соседа, который провел проводку и сенсорную лампочку, реагировавшую на движение – тоже единственную на весь подъезд, – висела огромная львиная голова. Нине показалось, что она была украшена стразами – так сверкала.

Они поднялись на шестой этаж, и тут пришлось восторгаться нишами, перепланировкой и кухней на месте ванной. Все это время Нину не покидало ощущение, что чего-то не хватает. Уже выйдя из квартиры, она споткнулась о ступеньку, машинально потянула руку к перилам и едва не свалилась вниз головой. Перил не было.

– Тетя Ася, а где перила? – Нина перепугалась по-настоящему.

– Ой, слушай, забыли поставить. Когда вспомнили, уже и так привыкли ходить. Ты тоже привыкнешь.

– Как забыли? А если дети упадут?

– Дочка, Нино, что с тобой? Я уже волноваться начинаю за твои слова. Ты совсем другая стала. Когда это дети падали без перил? Ну-ка, скажи мне, ты зачем приехала? Что-то случилось? Вай мэ, голова моя, я же не спросила, почему ты так с неба свалилась! Ты здорова? Или у тебя беда какая? Ну-ка пойдем, все мне расскажешь. Как я сразу не догадалась! Пойдем к Вале, а то мне потом ей все пересказывать, так я забуду, не так расскажу. Пойдем, пойдем, Валя чашку тебе посмотрит, она хорошо смотрит. Мне смотрела, так чашка вся черная была. Ничего не увидела. Я как чувствовала, что что-то случится. Думала, про квартиру, а оказалось про тебя. Ты меня сейчас нервничать заставишь!

– Тетя Ася, ничего не случилось, я просто приехала. Сейчас я в душ схожу и переоденусь, а то я вся мокрая. Вода у нас есть?

– Конечно, есть! Вода теперь всегда есть! Хочешь, ночью мойся! Ты мне правду говоришь? Ты просто так приехала? Нет, не говори! Я ничего не слышу! Сейчас к Вале придем, и там все скажешь!

– Тетя Ася, можно я в спальню чемодан отнесу?

– Что ты спрашиваешь? Ты как будто не дома! Нет, я все-таки начну нервничать. Сейчас Вале позвоню, пусть она тоже начнет нервничать.

Нина зашла в спальню крестной и остолбенела. На окне висела растяжка: «Дом обуви» и нарисованный башмак.

– Тетя Ася, ты что, мастерскую здесь открыла? – осторожно спросила Нина.

– Зачем мастерскую? Какую мастерскую? Тебе обувь надо починить? Так Отар работает! Ему отдадим! – не поняла крестная.

– У тебя тут висит…

– А, это… Слушай, третьи занавески выгорели, жалко ведь! – отмахнулась крестная. – Вот мне Отар и отдал это полотно. Ему не надо, его и так все знают. А мне – окна закрыть очень надо. Слушай, такое хорошее объявление, лучше всяких занавесок. Думаю, не буду снимать до осени. Солнце утром не пропускает, комаров не пропускает!

– Тетя Ася, ты же всегда занавески любила! Я же тебе присылала хорошие, плотные.

– Дочка, я на эти занавески даже дышать боюсь, такие они красивые! Вот, смотри, лежат у меня в шкафу на отдельной полке. Зима будет – повешу. Сейчас у меня рука не поднимается. Они выгорят, станут некрасивыми, ты мне что скажешь? Что я твой подарок не ценю!

– Хорошо, мы их вместе повесим. А если они испортятся, я тебе новые куплю. Я привезла деньги и еще заработаю. И на лоджию тебе дам. Сколько нужно, столько и дам. Так что скажишь Мадлене, что ты у нее больше не работаешь!

– Нино, у меня уже сердце колотится, зачем ты таким голосом говоришь? Зачем ты мне все это говоришь?

Тетя Ася присела на кровать и посмотрела на Нину, как будто та объявила о смертельной болезни.

– Так, я в душ. – Нина скрылась в ванной и, зайдя туда, заплакала. Было проще сровнять все бульдозером и построить новое. Старая плитка, которой было столько же лет, сколько и Нине, едва не отваливалась. На держателе для занавески сушилась сетка. Обычная рыболовная сетка, которая здесь служила мочалкой. Других мочалок Нина и не знала, пока не приехала в Москву. Тетя Ася, как и все местные жители, предпочитала обычную сетку, мелкой вязки. Для туристов ввели новшество – связывали сетку с двух сторон, чтобы было похоже на мочалку. Вязали крупнее, красили в бирюзу. Но местные предпочитали не связанную, обычную, грязно-коричневую, с которой еще месяц слезала краска. Нина вспомнила, как ненавидела в детстве сетку – мама больно терла ею, до скрипа. А сейчас она решила первым делом купить себе новую – оттереться от столичной жизни, тоже до скрипа.

Сетка, старая плитка в ванной, непривычно обильная струя воды из крана – все это довело Нину почти до истерики. Она плакала, стоя под душем, смывая собственную глупость – зачем было уезжать отсюда, терять в Москве столько лет, которые ей не принесли ничего, кроме огромной, тотальной усталости. И да, денег. Их Нина хотела потратить как можно быстрее. Ей даже эти, честно заработанные деньги, казались грязными. Неправильными. Она ведь и не знала, что крестная вынуждена работать. Не знала, что она так постарела и наверняка скрывает болячки. Не знала, что так нужна здесь.

Нина вышла из ванной только после того, как тетя Ася начала обеспокоенно стучать ей в дверь.

– Нино, ты там утонула? Если тебе воды мало и ты хочешь утопиться, лучше пойдем на море! Прямо завтра и пойдем, если дождя не будет!

– Тетя Ася, можно я посплю немного? – без особой надежды на разрешение спросила Нина.

– Ты что! Нас Валя уже заждалась!

Сопротивляться было бесполезно.

– Это я! – объявила крестная о своем приходе.

– Ася? Иди сюда, ты только послушай, что они говорят! Я тебе звонить собиралась! Мои уши не выдерживают! Нино! Дочка! Ты тоже послушай! – Валя держала у уха телефон. Крикнула в трубку: – Все, не могу говорить! У меня гости! Нет! Два часа не могу говорить! Нет, три часа!

– Что случилось? – поинтересовалась тетя Ася, удобно устраиваясь на стуле. Разговор предстоял долгий.

– Сейчас кофе сварю. – Валя побежала на кухню. – Нино, ты что приехала? В гости или насовсем? Или что случилось? Соскучилась? Почему ты в ванной так долго мылась? У вас там в Москве воды, что ли, нет? Уже ходили к жене Леванчика на шестой этаж? Скажи мне, я про дизайн ничего не понимаю, но если мне не нравится – молчать не буду. Почему всем нравится, а мне нет? Зачем она ниши выдолбила? Что у нее, посуды столько, что она шкафы туда поставит? Нет у нее никакой посуды! А эта палка, которая в вазе торчит, ты видела? Бамбук, что ли? Это модно? По мне, так этой палкой ковер хорошо выбивать, а не в вазу ставить. Если бы розы стояли, я бы поняла. А у нее это дизайн называется. Вон Ася завидует! Я не понимаю, чему там завидовать? Я могу на улицу выйти, оборвать ветки и тоже в вазу поставить! Что ты, Ася, на меня так смотришь? Пусть Нина скажет. Она в Москве много видела. Разве палки модно? Говори!

– Ну, в салонах красоты ниши делают и вазы с искусственными цветами или бамбуком ставят.

– Это что, где маникюр делают? – расхохоталась Валя. – Я так и знала! Слышишь, Ася, у жены Леванчика вкус, как у маникюрши! Скажи, Нино, а это правда, что ты хочешь Асе лоджию оплатить? Ты что, насовсем приехала? И я столько раз говорила Асе, чтобы она твои шторы повесила! У меня уже язык отсох, сколько я это говорила! Нет, она на эту тряпку любуется!

Нина поймала себя на мысли, что успела отвыкнуть от местных особенностей общения. Эти женщины слышали сквозь стены и чувствовали друг друга через потолок. Они были связаны друг с другом невидимыми нитями.

– Я сказала Нине, чтобы она ничего мне не рассказывала, – сказала крестная, – чтобы сразу мы вместе услышали. Валя, мне что-то плохо. Как ты думаешь, у Нино все хорошо? Ты ей посмотришь чашку? Помнишь, моя чашка черная была, это из-за Нины? Или из-за того, что я Мадлену хочу убить, но не могу? Знаешь, как она мне надоела? Так на нервы действует, что я мечтаю ее убить! Нет, я мечтаю подговорить Рафика, чтобы он ее на машине туда-сюда переехал. Два раза. Такая она неприятная женщина. Слушай, хоть бы лифчик надевала! Сядет около магазина со своей картонкой, грудь до колен свесит, всех покупателей пугает! Разве это прилично? Нина хочет, чтобы я уволилась. Да я и сама хочу, только вдруг у Нины проблемы? Почему она так вернулась, как счастье мне на голову?

Обе женщины внимательно посмотрели на Нину, которая с удовольствием пила сваренный Валей кофе. От такого кофе она отвыкла и наслаждалась каждым глотком. Валя с крестной говорили так, будто ее и в комнате не было, и Нину это устраивало.

– Подожди, что ты так нервничаешь? Посмотри на нее – сидит, кофе пьет. Живая, здоровая. Так радоваться надо! Приехала – значит, решила. Захочет – сама расскажет. Ты лучше сейчас меня послушай! Знаешь, что они мне сказали? Ты даже не представляешь, что они мне сказали! – Валя махнула рукой так, будто собиралась зарезать всех, кто ей сказал неприятное. – Ненавижу их! Так ненавижу, что себя ненавижу за то, что их ненавижу! Родственники все-таки. Но зачем мне такие родственники, что я от них больная становлюсь. Вот у меня сейчас так голова болит, что прямо в сердце отдает! Я им говорю, что у меня сердце болит, а они отвечают, вот прямо сейчас сказали, что это я сама виновата! Скажи, я хочу, чтобы у меня сердце болело? Нет!

Оказалось, что неделю назад к Вале приезжала младшая дочка двоюродной сестры с женихом. Показать, познакомиться.

– Знаешь, как она его называет? – Валя продолжала размахивать руками, повергая невидимых врагов направо и налево. – Артурик! Артурику этому уже за тридцать! Что я говорю? Тридцать шесть ему! А он все Артурик! Старый он для нее – ей девятнадцать лет. Не девушка, а бутон! А она на него смотрит, будто у него «мерседес» новый и квартира на бульваре, так она на него смотрит! Я его спросила – у него «мерседес» и квартира на бульваре? Она обиделась! За него обиделась! Вот правильно говорят, если Бог красоту дал, значит, мозгов лишил. Красивая девочка, но такая глупая, что я всех родственников вспомнила, не поняла, в кого. Не было у нас в роду таких глупых, чтобы совсем без мозга, кроме сестры моей двоюродной. Девочка же не виновата, что в мать пошла. За что ей такое горе? Но она же не слепая! У этого жениха живот больше, чем у жены Леванчика, чтоб она здорова была. И волос столько же – три пера на всю лысину. Как она на него посмотрела? Такая красавица! И что? Я их здесь поселила, комнату дальнюю отдала, молчала уж, как могла. Рот суровой ниткой зашила, чтобы лишнего не сказать, все ради девочки, которая ни в чем не виновата.

Ты же знаешь, у нас новая колонка. Три года назад поставила. Кондиционер поставила, колонку поставила, вентилятор новый поставила, что еще нужно? А он спрашивает: «Вода есть?» Я говорю: «Обижаешь, конечно, есть. Всегда есть. Мы же не в пещере живем!» Он так удивился, что я в первый раз обиделась. Но виду не подала. Промолчала. Э, как мне тяжело было молчать! Все знают, как я за эту колонку гордилась!

Вся многочисленная семья Вали очень радовалась новой колонке. Правда, вода текла или холодная, или кипяток. Но ведь текла! Все мылись холодной, очень удобно, в жару что, горячей мыться? А если нужна была теплая, то по старой привычке, когда воду давали по часам, горячую воду набирали в ванную и ждали, когда она остынет. Все привыкли, всем нравилось. И вот приехал этот жених младшей дочери двоюродной Валиной сестры, замерз под холодной водой, ошпарился кипятком, вылил ванную с теплой водой и был недоволен. Что он после этого сделал? Взял и передвинул рычажок на колонке, после чего из крана потекла умеренно теплая вода. У Вали все до секунды было рассчитано – сколько ждать, когда вода остынет, сколько набрать воды для стирки, как включить, чтобы кипяток лился, как повернуть, чтобы холодная шла. А тут вдруг вся схема сломалась.

– Схема сломалась, а он довольный такой был! – возмущалась соседка. – Приехал не пойми кто, не пойми из какой семьи, рычажок передвинул и считает себя самым умным! А мы, получается, такие дураки, что сами не догадались! Ходил такой гордый, как павлин, и все не мог молчать – почему это мы раньше не отрегулировали, почему батарейки не поменяли? Батарейки ему в моей колонке не понравились, так он новые поставил! Умный такой, да? Так мы согласие на свадьбу не дали! Не было в нашем роду таких павлинов ободранных, ни у кого не было! Что я, зла своей племяннице желаю? Не надо нам таких в семье. Так я ей и сказала напрямую. А она обиделась. И сказала, что Артурик хотел как лучше, а мы его сразу не приняли, настроены были плохо. Конечно, плохо, а как тут еще настраиваться? Не успел порог переступить, уже свои порядки устанавливает. Под какой водой мне мыться и как воду остужать! Да не нужна мне его теплая вода. Не понимаю я ее. Если горячая, так кипятить надо, если холодная, так в кране. Теперь они мне звонят и говорят, что я девочке судьбу сломала, Артурик жениться передумал. Они мне должны подарки везти за такое счастье! Разве нет?

Нина не выдержала и начала смеяться. Подавленное настроение, в котором она находилась последние несколько месяцев, как рукой сняло.

– Зачем ты из-за колонки девочку расстроила? – Тетя Ася тоже смеялась. – Ну повернул, тебе жалко, что ли, потом бы опять повернула назад.

– Да разве я из-за колонки? – отмахнулась Валя. – Мы у зубного поругались, когда он свое истинное лицо показал. Так показал, что я не понимаю, как моя племянница не прозрела! Да самый слепой бы видеть начал. А она опять меня виноватой сделала!

У несчастного Артурика, который так и не понял, в чем его вина, внезапно разболелся зуб. Естественно, как заверила Валя, его повезли в лучшую в городе клинику, которая только недавно открылась. Врачом был младший сын тети Луизы, у которой старший – летчик, и ходили слухи, что он поставил такое оборудование, какого и в Москве нет! Там такие лампы, что солнца не нужно! Такие салфетки, которые на стол гостям можно класть! И мебель вся белая. Цены тоже, естественно, не местные.

– Там одна пломба стоит столько, сколько весь мой мост! – кричала Валя. – Мы на себе сэкономили, но не на этом Артурике!

Естественно, воспользовавшись благовидным предлогом, посмотреть на такое чудо собрались все родственники Вали, друзья родственников и гости родственников, которых некуда было девать – не оставлять же одних! Артурика уложили в кресло, вокруг собралась толпа любопытствующих, каждый из которых по очереди заглянул ему в рот, чтобы оценить проблему. Младший сын тети Луизы, привыкший к зрителям, спокойно делал свое дело. Во-первых, мама ему сказала, что придут люди посмотреть. Во-вторых, старший брат опять прилетел раньше времени – таксисты снова не успели к встрече туристов, и тетя Луиза заклинала младшего не позорить семью. В-третьих, у Артурика был уже приличный флюс.

Он мычал и размахивал руками.

– Ему, видите ли, было неудобно, что на него смотрят! – Валя с возмущением опрокинула на блюдце чашку кофе, чтобы погадать на гуще. – Что мы там не видели? Ему что, жалко? Люди пришли специально, беспокоились за него, волновались, лучшего в городе врача ему организовали, спасибо тете Луизе, а он еще недоволен! Хотел, чтобы мы вышли! Так мы его вышли! Не нужен нам такой! Да ну его! Не хочу про него даже слова лишнего говорить! Они уехали, и что? Сестра звонит и говорит, я виновата – жениха от дома отвадила да так, что он дорогу забыл. Сгинул и даже на телефон не отвечает. Да чтоб она мне за это здоровья пожелала! А она говорит, что дочка ее, моя племянница, все глаза выплакала. Я ей так и сказала, что дуры обе, раз из-за такого павлина с флюсом плачете. Сбежал, так пусть у него бельмо на глазу вскочит! Все, не хочу про них больше!

Что у тебя, Нино, случилось? Рафик сказал, ты в аэропорту, как туристка, стояла. Не знала, куда идти. Хотя я тебе скажу, надо было с Робертом ехать, Рафик совсем обнаглел! Такие деньги берет! И не стыдно ему! Леванчик-то умер, а больше с Рафиком никто не может справиться. Роберту до Леванчика далеко. Но мы его защищаем.

– Валя, посмотри ее чашку. Совсем черная? – обеспокоенно спросила тетя Ася.

– Совсем, – ответила Валя, едва заглянув в чашку.

Нина не выдержала и заплакала.

– Нино! Дочка! – Тетя Ася подскочила и принялась ее успокаивать: – Да ты что? Почему плачешь? Такие красивые глазки сейчас красные станут!

– Тетя Ася, можно я у тебя поживу? Недолго, не знаю сколько, – попросила Нина.

– Ася! Что мы с тобой кофе пьем? Давай вино пить! Нино насовсем вернулась! Разве ты не поняла? Я поняла! – обрадовалась Валя и бросилась к холодильнику доставать еду и бутылки с вином.

– Нино, я сейчас тоже плакать буду. Ты скажи, что случилось? – спросила крестная.

– Не знаю. Ничего не случилось. Устала. Не хочу больше в Москве жить. Я дома хочу. Здесь хочу, – зарыдала Нина.

– Да кто же против? Кто же тебе не рад? – всполошилась Валя.

– Тебе нужно отдохнуть, дочка. А там видно будет, – сказала тетя Ася.

Так Нина вернулась домой, в родной город на берегу моря. Жила одним днем, отдыхала, гуляла. Тете Асе пристроили лоджию – та была счастлива. Еще повесили занавески и выдолбили две ниши в стене. Тетя Ася ушла от Мадлены и всем говорила, что счастье пришло в ее дом – крестница вернулась насовсем.

Нина знала, что долго так продолжаться не может. Она начала скучать, тосковать и не знала, куда деть свою энергию. Она понимала, что деньги скоро кончатся, а жить на что-то надо. Шансов найти работу в городе не было. И не хотелось. Ну не к Мадлене же в магазин идти продавщицей. Нине нужна была новая жизнь. Какая – она не понимала. Крестная все чувствовала.

– Нино, дочка, ты же знаешь, как я тебя люблю. Никого так не люблю, как тебя. Ты моя жизнь, – сказала однажды вечером тетя Ася. – Я тебе сейчас скажу, только ты не обижайся. Не здесь твое место. Нет у тебя здесь судьбы. Приезжай, когда захочешь, отдыхай, но не надо здесь жить.

– Тетя Ася, я в Москву не вернусь, – ответила Нина. – Я так решила.

– Кто говорит, что в Москву? Не надо! Что, других городов нет? Поезжай в нашу столицу. Там почти как в Москве.

Нина даже не думала о том, чтобы поехать в столицу.

– Ты сейчас не решай, – сказала тетя Ася, – подумай. Но там тебе будет легче и ко мне ближе – сядешь на автобус и приедешь в любой момент.

– И кто меня там ждет?

– Пока не ждет, но мы же и не говорили никому, чтобы ждали! У Мадлены там золовка живет, у Вали тоже родственники по мужу. Квартиру тебе найдем, работу найдем, не переживай. Дочка, Нино, я тебя не гоню. Но если хочешь, чтобы у меня сердце было спокойно за тебя, – уезжай. Ты еще такая молодая. Тебе люди нужны, много людей, работа нужна по душе. Тебе жизнь нужна! Сейчас послушай меня, если я неправа окажусь, вернешься в любой момент.

Нина кивнула – она знала, что уже к утру крестная найдет ей и квартиру, и работу. Так и вышло.

– Нино, ты когда едешь? – ворвалась рано утром Валя. Нина могла поклясться, что тетя Ася легла спать и никому не звонила. Эти соседки и вправду слышали сквозь стены.

– Не знаю, – растерялась Нина.

– Как не знаешь? Зато я знаю! Завтра едешь. Будешь жить у Карины. Ну, у Карины, которая троюродная сестра Лали! Что ты мне глаза большие делаешь? У Карины квартира почти в самом центре. Она к Лали поедет, а ты к ней!

– Спасибо. А это надолго?

– Конечно! Карина если к Лали уезжает, то очень надолго! – засмеялась Валя. – В последний раз на неделю уезжала, так через два года вернулась. Лали без нее совсем не может детей воспитывать – пятого ребенка ждет, вот и волнуется. Карина после четвертого племянника так радовалась, когда домой вернулась, думала, в отпуск приехала. Она так каждый раз думает – после третьего племянника говорила, что больше к Лали не поедет, пусть другую тетку вызывают. Но Лали Карину очень любит, других не хочет. И тут Лали звонит и говорит, что опять беременная. Карина в обмороке лежала, а что делать?

Не знаю, что там за квартира, я сама ее не видела, но Карина говорит, что конфетка, а не квартира. Ты не волнуйся, Карина сказала, что там соседки хорошие, она уже всех предупредила, что ты приезжаешь. Помогут тебе.

– Так быстро надо ехать?

– Конечно! Карина тебя встретит, ключи передаст. Ее уже Лали заждалась. Но ради тебя еще подождет.

– Что ты ей про квартиру говоришь, ты ей про работу скажи! – В квартиру влетела Мадлена. Она тяжело дышала и обмахивалась картонкой. – Работать будешь в банке. У меня там начальник сын племянника. Такой мальчик умный. Даже не думала, что таким вырастет, в детстве совсем неумный был. Совсем глупый был в детстве. Но какая нам разница – умный или не умный, главное, что он тебя на работу возьмет.

– Это точно? А если я собеседование не пройду? Я ведь даже резюме не отправляла.

– Ася, я ее не понимаю! Что нужно отправлять? Я уже все резюме про нее рассказала, э! Как это не возьмет? Тетя Мадлена специально звонила, просила, а он не возьмет? Да кто он после этого будет? Так что собирайся. И если он тебе плохую работу даст, то ты только скажи, что тете Мадлене позвонишь!

Нина прекрасно понимала, что ее судьба от нее не зависит. Эти женщины за нее все решили, и раз уж они думают, что ей так будет лучше, значит, так надо. Да что – думали? Они знали!

* * *

Квартира в столице оказалась уютной, действительно почти в центре – до работы можно было пешком дойти. Карина, хозяйка квартиры, встретила Нину как родную, расцеловала, обняла и уехала к Лали, которая звонила каждые пять минут и спрашивала, выехала Карина уже или еще нет.

– Уже выехала, вот прямо сейчас в автобусе сижу! – отвечала Карина, которая еще даже из квартиры не выходила. –  Еду, еду! – кричала она в трубку, продолжая наставлять Нину по поводу кранов, кастрюль, запасов кофе и прочих хозяйственных мелочей. –  Ладно, поеду, – наконец успокоилась Карина, взяв сумку, – а то Лали мне голову откусит, когда увидит. Остальное тебе соседки покажут и расскажут. Не волнуйся. Да, и пойдем я тебя в банк отведу. Гоги уже тебя ждет.

– Какой Гоги?

– Как какой? Сын племянника Мадлены!

Карина показала Нине дорогу к банку и ушла на автобусную остановку.

Гоги оказался мужчиной лет сорока, с видимой плешью и с не менее заметной сединой. Нина же ожидала увидеть если не юношу, то уж точно не мужчину средних лет. И он совсем не был глупым, как считала Мадлена. Во всяком случае, чувство юмора у него точно было.

– Что, тетя Мадлена все про меня рассказала? – улыбнулся он.

– Нет, ничего такого, – поспешила заверить его Нина.

– Странно, обычно тетя Мадлена любит рассказывать историю, как я в три года испугался собаки и она требовала, чтобы мне сменили имя.

– Почему? – не поняла Нина.

– Гоги означает «храбрый», – вздохнул директор банка. – А я, с точки зрения тети Мадлены, – трус. Ведь у меня не хватает смелости даже жениться. Что вы умеете делать? Какую работу вы хотите? Скажите сразу, чтобы я был спокоен и тетя Мадлена тоже.

– Я работала в банке, и я вас не подведу.

Гоги замахал на нее руками: мол, все в порядке.

– Когда вы хотите выйти на работу? – спросил он.

– Когда нужно, тогда и выйду, – удивилась Нина.

– Давайте так: когда будете готовы – приходите. Тетя Мадлена сказала, что вы должны отдохнуть, в театр сходить, погулять…

– Нет, я не хочу гулять. Наотдыхалась уже, – улыбнулась Нина. – Давайте с понедельника выйду. И спасибо вам большое.

Гоги опять махнул рукой:

– Не за что.

Так Нина прошла собеседование.

Не успела она вернуться домой, как в дверь деликатно постучали.

– Нина? – Перед ней стояла молодая женщина с коробкой из кондитерской. – Я Шушана. Соседка.

– Очень приятно.

– Ну что, как тебе Гоги? – Шушана по-хозяйски прошла на кухню, уверенным движением открыла шкаф, достала пачку кофе, тарелку, сварила кофе, разложила пирожные.

– Не знаю, хорошо, очень приятный, а что?

– Как что? Валя сказала Карине, а Карина сказала мне, что ты не замужем. А Мадлена сказала Вале, Валя сказала Карине, а Карина мне, что у Гоги просто не хватает смелости жениться. Его как в детстве собака напугала, так он теперь всю жизнь мучается. Вот Мадлена и подумала, что ты можешь выйти замуж за Гоги.

– Так она поэтому попросила его взять меня на работу? – Нине вдруг стало очень стыдно.

– Конечно! Стала бы Мадлена просто так суетиться!

– И что мне теперь делать?

– Как что? Работать! – Шушана налила кофе. – Потом скажешь, что тебе Гоги не понравился – и все. Придумаешь что-нибудь.

– Я так не могу. Мне правда работа нужна.

– Ты ведь из Москвы приехала? – с интересом спросила Шушана. – А почему там замуж не вышла? Зачем тогда уезжала? Ты поэтому вернулась? Что, в Москве грузин не было? Или ты за москвича хотела? Я тебе так скажу: если захочешь замуж, то надо Жужуну звать – она тебя сосватает. Она и меня сосватала. Она хоть кривую, хоть больную, хоть косую сосватает!

– Я не хочу замуж, и я не косая и не кривая, – обиделась Нина, но соседка этого даже не заметила.

– Так ты вообще красавица! Захочешь – завтра замуж выйдешь! Правда, ты странная немного, умная, это сразу видно, но ты не переживай – тебя Жужуна научит, как надо говорить, чтобы понравиться.

– Шушана, я не знаю, что сказала Валя Карине, а Карина – вам, но я приехала просто жить и работать.

– Почему ты как не родная? Зачем мне «вы» говоришь? – Теперь уже обиделась соседка. – Я тебе так скажу. Живи, работай, но если захочешь кофе утром выпить, поговорить, всегда ко мне заходи. Я детей в школу отвожу, а потом дома. Если ты не придешь, я сама к тебе приду – мне же так интересно, что с тобой дальше будет! И Ирме интересно. Вот где она?

В этот момент в дверь позвонили. Открывать пошла Шушана.

– Ирма, – поприветствовала она соседку, выкладывая еще одно пирожное на тарелку, – нам Карина все не так сказала. Она не хочет замуж. За Гоги тем более. Вот, сама на нее посмотри. И Жужуна ей тоже не нужна. Она работать хочет, а сплетничать совсем не хочет.

– С приездом, – вежливо поздоровалась Ирма, которая, в отличие от Шушаны, была более сдержанна.

– Спасибо, – улыбнулась ей Нина.

– Если что-то нужно, приходите, – предложила ей Ирма. – На нее, – она показала на Шушану, – не обращайте внимания, она только с виду такая нервная, а так нормальная.

– Ирма, что ты говоришь? Ты лучше предложи Нине зубы сделать!

Ирма передернула плечами – видимо, не в первый раз услышав такое предложение.

– Ирма – врач. Стоматолог. Она тебе такие зубы сделает, что в Москве таких не видели! Будешь улыбаться, сразу себе мужа найдешь!

Так у Нины появились две подруги – соседки. И спустя короткое время она была вынуждена признать – с ними ей повезло. Они напоминали ей родной город, Валю, тетю Асю, Мадлену… Нина не осталась одна.

Шушана – образцовая домохозяйка – была ей всегда рада, в любое время дня и ночи. Нина часто забегала к ней на кофе. Шушана была легкой, взбалмошной, крикливой, плаксивой, но в то же время доброй, ласковой, терпеливой. Ее обожал муж, а главным ее счастьем были двое сыновей-погодок, над которыми Шушана тряслась, как квочка. Мужа она безумно ревновала, устраивала ему сцены, а он смотрел на нее так, как не каждый влюбленный жених смотрит. Шушана была счастливой женщиной, которая знала про свое счастье и легко им делилась. При этом она, далеко не красавица, легко и с юмором относилась к своей внешности.

– Слушай, у меня такие глаза, – смеялась Шушана, у которой были глаза навыкате. – Если я чихну, то они выпадут!

– Как мне нравятся твои пятки! – восхищалась соседка, разглядывая ноги Нины. – У меня круглые пятки, совсем некрасивые, а у тебя правильные, тонкие, как у девочки. Куда только мужчины смотрят? Как они могут пройти мимо таких пяток? Слушай, Нина, ты хорошо подумала? Зачем таким пяткам пропадать? Тебе мужчина нужен, который будет эти пятки целовать!

– Шушаночка, я не хочу замуж.

– Так я тоже не хотела, пока своего Ику не увидела! Это меня Жужуна сосватала. Я так с Икой знакомиться не хотела, что у меня прямо болезнь началась! – хохотала, рассказывая, Шушана. – А как его увидела, так заболела. Уже по-другому. Замуж хотела, чуть не умерла! Жужуна даже говорила, что неприлично себя так вести, так сильно замуж хотеть, а что я могла с собой сделать? Когда я на Ику смотрела, у меня глаза еще больше становились! Думала, ослепну, так на него смотрела! Вот ты мне скажи, ты видела таких красивых мужчин в Москве? Нет! И не увидишь!

Шушана удачно вышла замуж, о чем она всем и сообщала. Муж, Ика, с нее пылинки сдувал. И даже то, что два родных брата Ики и их жены ненавидели Шушану, считая ее ленивой и капризной, не мешало ей жить счастливо.

– Ты не мужчина, раз так себя ведешь! – возмущались братья и золовки.

– Если бы у вас была такая женщина, вы бы тоже так себя вели! – вставал на защиту жены Ика.

– Она ему точно что-то в еду подсыпала, – судачили золовки, – может, Ику на кофе пригласить и отворот подсыпать? Она даже готовить не умеет. За нее Ика готовит. Пусть всю жизнь ест то, что сама готовит! – слали они проклятия.

Шушана стала совсем счастливой после того, как одного за другим родила двоих сыновей.

– Ика от счастья чуть с ума не сошел, а золовки своими злыми языками подавились, – хохотала Шушана. – У них ведь девочки первыми родились. А жена младшего брата никак второго ребенка родить не может. Это она от злости и зависти бесплодной стала. А я сразу двоих мальчиков. Род через Ику продолжился. И что им делать? Говорят, я специально одного за другим детей родила, чтобы Ику к себе привязать. Так правильно говорят. Пусть они так попробуют мужей привязать, как я привязала!

Шушана была образцово-показательной матерью, которая за недобрый взгляд, брошенный на ребенка, могла и загрызть. Нет, сначала бы она убила, а только потом загрызла недоброжелателя. Нина быстро поняла, что про Ику и сыновей Шушаны можно было говорить только в восторженных выражениях. С нескрываемым восхищением.

Нина поражалась женской мудрости и доброте Шушаны. В глобальном, можно сказать, вселенском, смысле она была не злой. И даже когда насылала проклятия на головы золовок, не желала им беды. И Ика знал – если что-то случится, Шушана первой бросится на помощь. Правда, Шушана могла бросаться на помощь даже в тех случаях, когда этого не требовалось. Она просто не умела по-другому. Нина поняла, что у нее нет ни единого шанса на личное пространство, имея под боком такую соседку. Если Нина один день не звонила Шушане, та немедленно прибегала с коробкой пирожных из кондитерской.

– Ты заболела? Почему пропала? Что я должна думать? Я должна волноваться? – кричала Шушана.

– Все хорошо, просто закрутилась на работе.

– Что, тебя Гоги совсем не ценит? Надо позвонить Мадлене и сказать, что Гоги тебя закрутил!

– Не надо, Шушаночка, умоляю. Все хорошо.

Гоги, надо сказать, пребывал тоже в шоке. Ему в подчиненные достался специалист высокого класса, и он не мог поверить своему счастью. Нина успевала за два дня сделать то, на что раньше требовался месяц. Гоги очень страдал, что его банк не соответствует уровню Нины.

– Что ты хочешь? – спрашивал Гоги. – Хочешь денег? Хочешь в отпуск? Только скажи, что?

– Я просто работаю, мне нравится, – отвечала Нина.

Гоги махал руками, не понимая, за что ему на голову свалилась эта молодая женщина.

– Нина, давай ты уедешь, а? Мне все говорят, что я тебя недостоин. Ты слишком много знаешь для моего банка. Слушай, у меня бывший одноклассник в министерстве экономики работает, давай ты к нему пойдешь, а? Он уже про тебя спрашивал, – чуть ли не умолял Гоги.

– А вы всем говорите, что вы меня достойны! – смеялась Нина.

– Скажи, ты точно не хочешь за меня замуж? – краснея, уточнял начальник.

– Точно, клянусь.

Они с Гоги стали лучшими друзьями и вместе планировали будущее банка, его развитие и расширение. Подолгу засиживались на работе, вместе ужинали, и все вокруг были уверены, что они скоро поженятся. Больше всех радовалась Мадлена, которой кто-то докладывал о том, что ее план удался – Гоги без Нины жить не может, только ее и видит, если она на пять минут опаздывает, он ее на улицу встречать выходит.

Нине же действительно нравилось работать. Наверное, впервые за долгое время. Гоги давал ей полную свободу действий, поддерживал, и она искренне хотела ему помочь, доказать, что он не зря взял ее на работу. Ей было интересно с Гоги, он ее понимал с полуслова, они были как брат и сестра, но ничего большего. Она была счастлива обрести такого друга, а он искренне и всей душой ценил то, что она делает, и собирался сделать ее старшим партнером.

– Ты неправильно себя ведешь, – твердила ей Шушана, – ты его завлекать должна как женщина. Он же думает, что ты компьютер, а ты покажи ему, что ты женщина!

– Шушаночка, у меня все хорошо.

– А у меня все плохо.

– Что случилось?

– Ика на меня стал плохо смотреть.

– Как это?

– Мне кажется, он меня не так сильно любит.

– Шушана, он тебя на руках носит.

– Носит, – согласилась соседка, – но знаешь, без энтузиазма носит.

Нина только улыбалась. Она уже знала, что если Шушана что-то вбила себе в голову, то она вобьет это в голову и Ике, и всем соседям. При этом соседка не разменивалась на мелочи, а действовала сразу масштабно. Решив, что муж теряет к ней интерес, она решила привлечь его внимание.

Шушана была женщиной современной, следила за новостями из жизни звезд и в один прекрасный момент пришла к выводу, что надо непременно чем-то заболеть. Тогда уж Ика точно будет носить ее на руках с энтузиазмом. Вон, у одной голливудской звезды – биполярное расстройство, у другой красавицы – клептомания, у третьей – анорексия. Да мало ли болезней! И Шушана решила, что ей тоже нужна модная болезнь.

– Мне кажется, я болею, – тяжело вздыхая и закатывая глаза, сообщила Шушана мужу.

– Чем болеешь? Где болеешь? – перепугался Ика.

– Пока не знаю, – призналась Шушана, – но точно болею. Так болею, что очень тяжело болею.

– Шушаночка, может, врача вызвать?

– Нет! Не надо врача! Я Ирме позвоню. – Шушана перепугалась, что ее план пойдет насмарку.

– У тебя зубы болят? – уточнил обеспокоенно Ика.

– При чем тут зубы? Ты думаешь, что если Ирма – стоматолог, она только в зубах понимает? – возмутилась Шушана.

– Да, я думаю, что так, – ответил Ика.

– Все, иди, ты на меня сейчас плохо действуешь! – воскликнула Шушана.

Как только Ика вышел за дверь, Шушана позвонила Нине.

– Я болею! Приходи!

То же самое она сообщила Ирме.

Когда Нина прибежала к соседке, Ирма уже сидела у постели умирающей.

– Шушаночка, что случилось? Может, врача вызвать? – Нина не знала, чем помочь.

– Что вы все заладили, как попугаи! Врача, врача! Я уже вызвала врача – Ирма, разве ты не врач? Я еще не знаю, чем болею! Ика ушел?

– Ушел, очень расстроенный ушел, – ответила Ирма.

Шушана тут же вскочила с кровати и побежала варить кофе. Пока варила, рассказала, что ей нужна очень модная болезнь, желательно неизлечимая, но не очень опасная. Чтобы Ика испугался, но не сильно. И чтобы заботился, но не как об умирающей. Шушана поделилась и новостями из жизни голливудских звезд.

– Нет, если биполярное расстройство, то ты психическая. Ика очень испугается, даже я бы испугалась, – посоветовала Ирма.

– А за клептоманию можно и в тюрьму угодить, – поддакнула Нина.

– Анорексия тоже не подходит, что это за болезнь, когда есть не можешь? Я вот не есть не могу! – расстроилась соседка. – Тогда что? У меня уже так голова болит, я столько думала, что сейчас я и на самом деле с ума сойду! – воскликнула Шушана.

– Если тебе нужна больная голова, то у тебя мигрень, – спокойно сказала Ирма.

– Точно! У меня мигрень! Даже придумывать ничего не надо! – обрадовалась Шушана. – Нина, а мигрень – модно?

– Очень модно, Шушаночка. Изысканный, элегантный, до конца не изученный недуг, – расхохоталась Нина. – Да еще описанный в художественной литературе.

Ирма хмыкнула.

Поставив себе диагноз, Шушана принялась усердно болеть. Она ложилась на пол и слабым голосом просила Ику задвинуть занавески, выключить свет, включить вентилятор, выключить вентилятор, забрать сыновей из школы, отвести сыновей в школу, приготовить обед, снова включить вентилятор.

– Ирма! Шушане плохо! – прибегал к соседке перепуганный Ика. Он уже позвонил всем родственникам, сообщил о болезни жены, и все родственники, особенно золовки, посоветовали Ике дать Шушане спокойно умереть, отчего всем сразу станет легче.

– Спаси Шушану! – умолял Ика, и безотказная Ирма бросала домашние дела и шла спасать соседку.

– Ика, я стоматолог, давай я ей зуб вырву! – предлагала соседка. – Если ее спасать нужно, то ты спасателей зови, а не меня!

– Шушаночка только тебе верит! – восклицал Ика. – Умоляю, Ирма, она совсем почти умирает!

– Ика, я тебе сейчас скажу то, что не должна говорить. И при Шушане сделай вид, что ты ничего не слышал. Просто оглох. Я тебе даже справку дам, что ты глухой.

– Что? Сколько ей осталось? – Ика сам уже чуть не с инфарктом готов был лечь.

– Много, Ика. Так много лет ей осталось, что ты даже не представляешь, – отвечала Ирма. – Послушай жен своих братьев, уже убей Шушану и дай мне спокойно ужин приготовить. Как человека тебя прошу.

– Хорошо, хорошо, ты сейчас ее вылечи, а в следующий раз я врача вызову!

Ирма заходила в квартиру и наблюдала, как Шушана удобно разлеглась на полу в красивой позе. Ирма мочила полотенце и обтирала умирающей лоб.

– Шушана, хватит уже. Надоел твой спектакль. Если не прекратишь, я в следующий раз тебя задушу. Клянусь! – шептала Ирма, чтобы Ика не слышал.

– Ах, я такая больная, мне так плохо! – Шушана уверенной хваткой держала за руку мужа.

Приступы мигрени случались все чаще. Однажды Ика позвонил Ирме ночью. Шушана, как он объяснил, лежит на полу и говорит, что умирает. Вот прямо сейчас умирает. У Ирмы как раз накануне разыгрался радикулит, да так, что ни сесть, ни встать. Даже с работы пришлось отпроситься.

– Ика, она не умрет, вот чем хочешь поклянусь, не умрет она. От моей руки умрет, но не от своей головы, – ответила Ирма. – Можно я утром приду?

– Нет! – воскликнул Ика. – Она сейчас умирает! Вот! Даже дышать перестала! Ирма, что делать? Как я без нее жить буду?

– Очень хорошо ты будешь без нее жить! Счастливо будешь жить. И твои родственники будут радоваться! Праздник устроят.

– Что ты такое говоришь? Я не понимаю! Не хочешь Шушану спасать, меня спаси! – взмолился Ика.

Ирма, тяжело вздохнув, кое-как сползла с дивана, проклиная и себя, и Шушану, и Ику заодно, и поднялась к соседке. Ика в это время позвонил не только родственникам, но и Нине, которая тоже попросила разрешения прийти утром.

– Она сейчас умирает! – прокричал Ика, и Нине тоже пришлось идти к соседке.

С Ирмой они встретились на лестничной площадке.

– Если она не умрет, я ее сама убью. Нет, сначала оторву ей голову, а потом задушу! – пообещала Ирма.

– Ты сама ей этот диагноз предложила, – напомнила Нина, которая тоже мечтала вернуться в кровать и уснуть.

– Нет, я ее не убью, я ее отравлю. Пусть помучается перед смертью, – заявила Ирма.

Шушана лежала на полу и делала вид, что не может дышать. Ирма попыталась наклониться, но радикулит напомнил о себе прострелом в поясницу.

– Ой, – ахнула соседка и схватилась за спину. – Что ты лежишь на полу? – закричала она Шушане. – Ты на кровати умирать не можешь? Быстро ложись на кровать и там умирай! Не могу я к тебе наклоняться!

Шушана немедленно прекратила умирать, бодро подскочила и перебралась на кровать. Ирма плюхнула ей на лоб мокрое полотенце, даже не отжав его, и пошла домой. Нина тоже хотела уйти, но Шушана ее остановила.

– Нина, ты меня тоже бросаешь? Как Ирма так могла сделать? Как она себя повела? Ты видела? – Шушана была так возмущена, что забыла про умирание. – Она не вошла в мое положение! Больше ей слова не скажу! – объявила она, повернулась к стене и немедленно уснула. Даже подхрапывала. Нина пошла домой.

Утром она пришла к Ирме спросить про радикулит.

– Она нас замучает своими мигренями! – пожаловалась Ирма, – надо что-то делать, у меня уже никаких сил не осталось! Если она еще раз мне про свою голову скажет, у меня мигрень начнется!

– А что делать? Вчера она заявила, что слова тебе не скажет, так обиделась. Мне кажется, она уже сама поверила в свой диагноз. Психосоматика, – ответила Нина.

– Да, очень похоже, – согласилась Ирма.

– Надо ей новый диагноз придумать, чтобы она про старый забыла.

– Это ты правильно говоришь! Знаешь что? Ты ей скажи, что у вас в Москве есть верное средство от мигреней! – хихикнула Ирма. – Мужчина называется. Скажи, что все звезды так лечатся! Скажи, что ее Ика должен лечить!

– Сама ей скажи! – расхохоталась Нина. – И заодно Ике.

– Если я ей скажу, она не поверит, а если ты скажешь, что это самое модное лечение, то точно поверит. И будет Ику мучить, а не нас. Ику жалко, но если он хочет быть ослом, то я из него коня не смогу сделать! Слушай меня. Ты скажешь Шушане между делом, что ее мигрени из-за того, что у нее мало личной жизни! Нужно больше! Намекни, ты это умеешь.

– Как я это скажу? У меня язык не повернется!

– А меня тебе не жалко? Я бы сама сказала, но она же со мной не разговаривает! Бог услышал мои молитвы – хоть радикулит спокойно вылечу. Ну что тебе, сложно? Всем хорошо будет – и мне, и тебе, и Шушане. Ике, наверное, тоже хорошо будет, чтоб он был здоров! – хохотала Ирма.

– Ей очень повезло с Икой, – заметила Нина.

– Это ей с Жужуной повезло, – ответила Ирма. – Я знаю, что ты не любишь сплетничать, но я сейчас сплетничать начну. Когда я говорю, у меня спина меньше болит.

На Шушану, как рассказала Ирма, в молодости никто не смотрел, родители приданое богатое собрали – и то никто не зарился.

– Она же страшная была, как лягушка, – маленькая, кругленькая, глаза навыкате. Только Шушана считала себя красавицей. А ноги? Ты видела ее ноги? У нее такие толстые щиколотки, что за нее в два раза больше нужно было денег дать! Никто уже и не ждал, что она мужа найдет, родители к Жужуне обратились. Она им Ику и нашла. Жужуне столько гонорара заплатили, что я за такие деньги им бы пятерых женихов нашла! Где его глаза были тогда? Но он как увидел Шушану, так сразу влюбился. А когда за ее толстые щиколотки еще и приданое хорошее пообещали, так Ика плясал от радости, своему счастью не верил. Родители Шушаны и Жужуна тоже не верили, что с первой попытки жених нашелся, и до последнего боялись, как бы Ика не прозрел и передумал жениться. А на него как помутнение нашло. Я думаю, ему Жужуна приворот устроила, гипноз. Чтобы он ничего не соображал. Когда нашу Шушаночку родственники жениха увидели, так у них такой культурный шок случился, что они замолчали. Онемели от ужаса. Шушана же что думает, то и говорит. Родственники Ики тогда решили, что невеста ему что-то подсыпала. Ты знаешь, что Шушана хмели-сунели в пирог кладет? Ну что за женщина? Кто кладет в пирог сунели? Правильно говорят ее золовки – пусть она до конца жизни ест еду, которую сама готовит! Если она будет предлагать тебе хинкали, сразу отказывайся. Я один раз ела, так чуть не умерла потом. Слушай, а Ика ест и не жалуется.

Ика у Шушаны первый и последний мужчина! Она этим гордится и всем рассказывает! Так вот ты ей скажи, что у нее голова должна болеть по другому поводу – что ей своего Ику сравнить не с кем! Ох, как у нее голова заболит! Она Ику замучает! Да еще на сторону начнет поглядывать. Нам хоть будет о чем посплетничать. Так ей и скажи – мужчина ей от головы нужен!

– Шушана добрая и искренняя, поэтому ее Ика и полюбил, – сказала Нина, – она легкая, это ведь важно для семейной жизни.

– Да, с нее как с гуся вода! – подтвердила Ирма. – Пригласит в дом, а унитаз не чищен, полы не мыты. Ну и что? Пирог закажет в ресторане, сама руки мукой испачкает для виду и ходит гордая. Я одного не могу понять, как она Ику на свою сторону перетянула? Так, что он ни братьев родных, ни жен их не слушает? Вот ты мне скажи, она такая умная, что все так подстроила, или такая дура, что ей все на голову валится?

– Какая разница? У нее двое сыновей. И семья настоящая.

– Так ты ей скажешь или мы так и будем к ней по ночам бегать?

– Скажу. А как вы помиритесь?

– Я тебя умоляю. Она уже завтра позвонит! Хоть бы послезавтра позвонила, я бы еще один день спокойно прожила.

Нина передала Шушане верный рецепт для лечения мигрени. От столичных звезд, так сказать. Шушана сначала была в восторге, а потом начала нервничать. Она звонила Нине на работу и спрашивала, нужен ли ей любовник по медицинским показаниям или достаточно Ики? А если любовник, то это же лучше подействует? И можно ли в этом случае поставить Ику в известность или не стоит? Ведь тогда же получается, что это не измена, – или все-таки измена? А родственникам нужно говорить? А как найти любовника? Где их ищут? Или по знакомым искать? Нужно ли предупреждать, что любовник нужен исключительно для лечения тяжелой болезни, или не нужно? А сколько берут такие люди?

Нина не хотела смеяться над подругой, но втайне была даже рада – Шушана перестала лежать на полу. Нина ответственно заявила, что от мигреней лучше всего помогает законный муж, и все закончилось очень даже хорошо. Так хорошо, что даже Ирма не ожидала. Шушана воспылала страстью к собственному мужу и стала просить Нину, чтобы та отвела мальчиков в школу. Она встать не могла после бурной ночи. Ика тоже был счастлив и с новой, прямо-таки невиданной страстью защищал жену от нападок своих родственников. Золовки немедленно решили, что Шушана подсыпала мужу новую порцию приворотного зелья…

Шушана, перестав болеть головой, вдруг с энтузиазмом занялась воспитанием сыновей. Старшего она определила на музыку.

– Ика так играл на гитаре… – мечтательно закатывала она глаза. – Пусть Тенгиз тоже играет. Тогда он встретит женщину, похожую на меня, а не на его теток. Эти сплетницы не ценят искусство. У Тенгиза такой слух! Он слышит, как муха летит. Пусть ходит к Русико. Очень удобно – в соседний подъезд.

Тенгиз, который и вправду любил убивать мух и отрывать им крылья и лапки, совершенно не собирался заниматься гитарой. Слуха у него никогда не было, и вряд ли он мог бы развиться. Русико – учительница музыки – ни за что в жизни не сказала бы Шушане правду, что Тенгиз гудит на одной ноте и мучает ее любимую кошку. Даже кошка кричала в такт, когда мальчик дергал ее за хвост. Но Шушана могла убить не то что за плохое слово в адрес сына, но даже за недобрый взгляд, брошенный в его сторону. Матерью она была остервенелой, истеричной и могла порубить на мелкие кусочки, как кусок телятины на оджахури, любого, кто посмел бы сказать, что у ее сына нет слуха.

Спустя некоторое время после того, как у несчастной Русико появился новый ученик, она уехала к родственникам в дальнюю деревню под благовидным предлогом – племянница троюродной сестры выходила замуж. Девочку она никогда не видела, но бежала желать ей счастья со всех ног. Заодно забрала с собой и кошку, которая буквально вопила, оповещая весь подъезд о том, что Тенгиз поднимается по ступенькам. Вместо себя Русико оставила старшего сына Гию, который давал вместо матери частные уроки. Нина еще не до конца привыкла к местному укладу, поэтому не удержалась и спросила у Шушаны:

– А этот Гия тоже хорошо играет?

– Нет, он совсем не играет! – ответила Шушана. – Зачем ему?

– Как же он учит, если сам не умеет? – не поняла Нина.

– Так у него же мама учительница!

– Хорошо, Русико – учительница, но при чем здесь ее сын?

– Вот ты странная, – возмутилась Шушана. – Зачем ему играть, если мама учительница? Вот Арменка всегда лечила Тенгиза. У нее папа – педиатр. Она мне любой диагноз по телефону ставила! Она бухгалтером работала, ну и что? Если у нее папа – педиатр, это же передается по наследству!

– Шушаночка, как это может передаваться? Профессия – это же не нос, не подбородок, даже не уши…

– А голова, скажешь, не передается? Голова ни при чем? Все знания где? В мозгу! А мозг – в голове! Так-то!

Переубедить Шушану было невозможно. Как уж Гия преподавал гитару, никто не знал. Но Тенгиз ходил на занятия с удовольствием. Стоило ему взять дома гитару в руки и тренькнуть по струнам, Шушана заламывала руки в приступе восторженного восхищения. Такие успехи делает мальчик! Так играет! Никто так не играет! Шушана звонила всем родственникам, даже золовкам, и требовала, чтобы Тенгиз сыграл в трубку. Золовки говорили Ике, что старший сын очень похож на мать, и Ика был счастлив, слыша такой комплимент.

Шушане некуда было девать неуемную энергию, и она решила переключиться на Нину – всерьез заняться сватовством и непременно найти ей мужа.

– Не надо, Шушаночка, – просила Нина.

– Как не надо? Всем надо, а тебе не надо? Давай я тебя с Дато познакомлю. Он такой хороший! Я его так люблю! Он женщин очень чувствует!

Про Дато, который был другом Шушаны еще со школы и которого она «опекала», Нина много слышала, но никогда его не видела. Да и желания не возникало.

– Он же гей, ты сама говорила. – Нина не знала, то ли смеяться, то ли удивляться.

– Мало ли я что говорила? Он не гей, он несчастный человек. Сам не знает, чего хочет. О нем и позаботиться некому. Только я о нем забочусь. Ему женщина нужна, – размахивала руками Шушана.

– Может, мужчина? – уточнила Нина.

– Что ты говоришь? Он просто еще не определился! Если он встретит достойную женщину, сразу нормальным станет! Между прочим, никто из его родных не знает, что он гей, так что ты не волнуйся – никакого позора, а семья у него очень хорошая. Тебе все рады будут! О себе не думаешь, о нем подумай – доброе дело сделаешь, целую семью счастливой сделаешь! Дато очень страдает, так страдает, что у меня сердце разрывается. Ему ведь тоже определенность нужна. А то сегодня он с женщиной, завтра с мужчиной, тут сколько нервов надо иметь! Кто такой стресс выдержит? Его родные спать не могут, так мечтают, чтобы Дато наконец женился! Сколько лет уже глаз не смыкают! Давай ты станешь достойной женщиной?

– Нет, Шушана, пусть другая будет. Я недостойна, – хохотала Нина.

– Лучше такого взять, чем никакого, – обижалась подруга. – Хочешь одна остаться? И меня несчастной сделать? Что я скажу Карине и что она скажет Вале? Что я за тобой плохо присматривала, раз даже свидание тебе не смогла устроить! Себя не жалеешь – меня пожалей!

– Шушаночка, я тебя жалею, – продолжала смеяться Нина. – Только я не хочу замуж за гея. Совсем не хочу.

– Тогда выходи замуж за Гоги! Мадлена будет так рада! – тут же предлагала нового жениха Шушана.

– Если я найду себе жениха, ты первая об этом узнаешь, – пообещала Нина.

Конечно, на работе у Нины были коллеги-мужчины, которые оказывали ей знаки внимания. Девушки смотрели на нее косо – всех мужчин забрала. Зачем забрала, если не надо? Пусть отдаст тем, кому надо! И если она с Гоги сидит, то зачем ей другие? Почему не может определиться? После одного случая Нина вообще зареклась появляться где-либо в мужском обществе. Она задержалась на работе допоздна, и Джаник – коллега, очень хороший милый парень, который вызывал искреннюю дружескую симпатию, – предложил ее проводить. Нина не стала отказываться. Они шли по бульвару, когда Нина услышала крик:

– Нина, Нина! Кто это с тобой идет? Скинь его с плеча немедленно! Слышишь? Скинь его с плеча! Он тебе не подходит! Я отсюда вижу, что не подходит! Кто это? Пусть повернется, чтобы я его разглядела! Нет! Пусть не поворачивается! Я по его спине поняла, что он мне не нравится!

Оказалось, что в этот момент в маршрутке ехала Шушана, которая чуть из окна не выпала, увидев Нину в сопровождении мужчины. И немедленно высказала свое мнение. Все пассажиры маршрутки высунулись из окон и обсуждали бедного Джаника, который мечтал провалиться сквозь землю. Водителю велели «ехать так медленно, чтобы вообще остановиться». Маршрутка дружно решила, что Джаник Нине не пара. Сказали бы эти люди что-то другое – Шушана бы всех из машины в тот же момент выкинула.

– Нина, куда ты с ним идешь? Мне ты можешь сказать! Я никому не скажу! – продолжала кричать Шушана из окна маршрутки.

– Куда хочу, туда и иду, – рассердилась Нина и демонстративно взяла несчастного Джаника под руку.

– Что теперь будет? – шептал он, надеясь, что ему не придется жениться на Нине.

– Ничего не будет. Другой дорогой пойдем, – ответила Нина. – Надоели!

– Нина, я вас очень уважаю, но можно я дальше не пойду? – Джаник покраснел, побледнел и попытался высвободить руку. – Понимаете, у меня невеста есть…

– Джаник, я очень рада, что у тебя есть невеста, – заверила его Нина. – Мы же коллеги, просто коллеги.

– Что я ей скажу? Нас полгорода видели. – Юноша был искренне расстроен.

– Господи, что же это такое? Джаник, если надо, я лично скажу твоей невесте, что ты просто меня провожал до дома.

– Нет! Только не надо ей это говорить! А что скажут ее родственники? Нина, не обижайтесь, я пойду, можно? – Джаник был похож на школьника, который отпрашивается у учительницы в туалет.

Нина пожала плечами и отпустила несчастного кавалера. Когда она подошла к подъезду, подруга уже ждала ее. Рядом с домом была кондитерская, и Шушана в очередной раз обещала вырвать владельцам трубу, чтобы те не травили ее ванилью.

– Закрой перегородку! Пусть в другую сторону дует! – кричала она хозяйке, которая сидела на раскладном стульчике перед служебным входом, обмахивалась веером и била себя по ногам веткой. Все нижние ветки деревьев в их дворе были оборваны – хозяйка кондитерской подходила к дереву, срывала ту, до которой могла дотянуться, и с остервенением лупила себя по ногам – отгоняла комаров.

Нина подумала, что хозяйка – вылитая Мадлена. Только вместо картонки – веер.

– Ветер сюда дует, я что, виновата? – спокойно отвечала она Шушане.

– Ветер будет дуть, куда я скажу! Пусть в ту сторону дует! – кричала Шушана. – Я уже спать не могу от твоей ванили! У меня ваниль уже во всех местах!

– Так радуйся. – Кондитерша была невозмутима. – Освежитель воздуха не нужен.

Шушана заламывала руки. Но едва она увидела Нину, шедшую с остановки, тут же сменила тему.

– Ты как хочешь, но я буду тебя замуж отдавать! – заявила она, и хозяйка кондитерской кивнула в знак согласия. – У меня все спрашивают, почему моя подруга – такая молодая и красивая – без мужчины. Что я должна отвечать? У меня нет столько мыслей, чтобы придумать ответ. Ты не себя, ты меня в неудобное положение поставила. Особенно сегодня! Я про твоего Джаника уже все узнала. Это же был Джаник? Так я тебе скажу – у него есть невеста. Из очень хорошей семьи. И богатой. Если он так себя вести будет, с каждой встречной гулять, всего лишится – и невесты, и работы. Его будущий тесть в банк устроил.

– Шушаночка, я не каждая встречная, – устало объяснила Нина. – Джаник просто предложил меня проводить, потому что поздно. И передай всем своим осведомителям, что мы с ним коллеги, что он очень любит свою невесту и сбежал от меня как ошпаренный.

– Да? Что, он слова своего не держит? Раз сказал проводит, значит, проводить должен был! Какой он после этого мужчина?

– Шушана, ты его так напугала, когда из маршрутки кричала на весь город, что любой бы сбежал.

– Ничего не хочу больше слышать. Тебе нужно замуж!

– Шушаночка, я так устала, давай я завтра замуж пойду? – примирительно попросила Нина.

– Конечно, завтра. Кто говорит, что сегодня?

Нина кивнула и пошла в подъезд. Но вдруг остановилась.

– Шушаночка, а что завтра будет? – спросила она, чувствуя подвох.

– Как что? Завтра Жужуна придет! Я ее уже вызвала! Из маршрутки ей позвонила, когда тебя увидела! – ответила соседка.

– Жужуна? – не поняла Нина. – Та, которая ниткой эпиляцию делает?

– Не знаю, какую эпиляцию, но усы она очень хорошо дергает! У меня вон уже все колется. Ты тоже придешь. Она тебе усы уберет!

– У меня нет усов.

– Хорошо, не хочешь усы – бороду тебе уберет!

– Шушаночка, у меня нет бороды.

– Что ты такая капризная стала? Брови у тебя есть? Тогда она будет тебе брови щипать! Утром приходи!

– Шушаночка, мне не надо брови!

– Сейчас не надо – завтра надо будет! Вот мне тоже не надо было, чтобы у меня борода росла! Усы еще ладно – Ике нравится. А борода не нравится! Что я, виновата? Зато у меня руки гладкие. Я Ике говорю – скажи спасибо, что у меня руки гладкие, не такие, как у жен его братьев! У них такие руки, как у обезьян! И ничего, ходят, даже не стесняются! И вообще – Жужуна должна на тебя посмотреть!

– Зачем?

– Как зачем? Она же тебя сватать будет!

– Очень хорошая сваха, – вмешалась кондитерша. – Она мою крестницу так хорошо посватала, что я ее больше не вижу! Характер у нее был – ни одному мужчине такую жену не пожелаю. Только Жужуна смогла ее замуж выдать. Теперь ее муж так мучается, так мучается, зато нам хорошо! Шушана, если Нина не хочет, пусть Жужуна мне усы уберет!

– Если закроешь свою трубу! – немедленно начала торговаться Шушана.

– Хорошо, закрою, но тогда и брови пусть мне уберет! – Кондитерша тоже умела вести торги.

– Слушай, ты меня сейчас не делай нервной! Закроешь трубу, я скажу Жужуне, что у тебя уже усы отросли, – возмутилась Шушана.

– Хорошо, хорошо, только успокойся, ты еще громче всем расскажи, что у меня усы. – Кондитерша пошла на попятную.

– Мне не нужна сваха! – возмутилась Нина.

– Это мне сваха была не нужна! – воинственно сказала Шушана. – Меня Ика и без свахи бы замуж взял. Так взял, что не отпускает. А тебе нужна! Такого, как мой Ика, она тебе не найдет, но чего-нибудь подходящее подыщет.

– Кого-нибудь…

– Тебе и чего-нибудь сгодится, ты меньше умная будешь, кого-нибудь сама сделаешь! Слушай, я не сказала Жужуне, что ты слишком умная… – Шушана занервничала. – Ты завтра помолчи больше.

– Да, лучше молчи, – согласилась хозяйка кондитерской. – Только ты, Шушана, тоже молчи, как тебе Жужуна Ику сосватала. И скажи Жужуне, что и мне брови нужны.

– Трубу завтра закрой, как человека тебя прошу. Будут у тебя и усы, и брови! – отмахнулась Шушана.

– Закрою, закрою, Жужуна ваниль тоже не любит. Но учти, не ради своих усов я это делаю, а ради Нины! Такая девушка хорошая. Такую сосватать – одна радость.

Утром Нину разбудил телефонный звонок. На домашний телефон ей звонили только Шушана, Ирма и Ика. Нина нехотя взяла трубку.

– Ты что? Спишь еще?! – возмущенно прокричала в трубку Шушана.

– Уже встала.

– Я вижу, как ты встала. Жужуна сейчас придет. Я что звоню – ты макияж сделай или приходи сейчас – я тебе сама сделаю.

– Зачем?

– Как зачем? Что Жужуна скажет, если тебя увидит? Правильно! Ничего не скажет. А так увидит, что ты нормальная девушка, глаза у тебя есть, губы. Ей легче работать будет. И золото надень. Пусть видит, что у тебя есть золото. Я тебе свое не могу дать – Жужуна мое все видела, сразу поймет. Так что давай, собирайся. Ирма тоже придет. Обещала браслет принести для тебя.

Нина решила не спорить, не задавать вопросы, на которые она не получит ответов, а просто на все согласиться. Если Шушана решила продемонстрировать Нину свахе, так оно и будет. Оставалась одна надежда: Нина не понравится Жужуне и та откажется выдавать ее замуж. Нина натянула джинсы и футболку, подкрасила ресницы и решила, что для Жужуны и так сойдет. Выбрала любимые серьги – на самом деле серебро с фианитами, но такой искусной работы, что все принимали за белое золото с бриллиантами. И при всем параде спустилась к Шушане.

Ирма уже сидела на кухне, вжавшись в стену, и пила кофе. Жужуна – огромная, просто безразмерная женщина в черном обтягивающем платье – крутила на пальцах суровую нитку. Поскольку Жужуна заполнила собой всю кухню, Нина предпочла постоять. Шушана кричала куда-то вверх и вдаль, жалуясь на родственников, как догадалась Нина. На столе стояла огромная коробка с разнообразными пирожными – видимо, хозяйка кондитерской передала.

– Они называют меня интригантка! – возмущалась Шушана. – Да, я такая интригантка! А что мне остается? Вот они должны были приехать, сходить на кладбище, стол сделать. И где они? Не позвонили! Не подтвердили визит! Мы были у них на кладбище, стол сделали, а они нет! Как их назвать после этого?

– Эфэристы! – сказала Жужуна.

– Вот! Правильно! Эфэристы! Ладно, никто не заставляет на кладбище ехать, но стол пусть сделают, как положено!

– Ты опять с золовками поругалась? – уточнила Нина.

– Да я с ними не ругаюсь! – не могла успокоиться Шушана. – Я их ненавижу! Так ненавижу, как они меня ненавидят! Это они еще не знают, что у меня бабка цыганка была. Да я могу их глаза съесть, так их видеть не могу!

– Шушана, успокойся, съешь лучше шу, – попыталась разрядить обстановку Ирма.

– Слушай, вот как она шу делает? – Шушана взяла себе пирожное, размером с небольшой торт. – Я тоже шу делаю, очень вкусное шу, но она… Я ей даже трубу готова простить. Сколько раз рецепт спрашивала, она не признается. Жужуна, может, ты ей так брови выщипаешь, что она рецепт расскажет?

– Нино, ешь шу, – предложила Ирма.

– Нет, спасибо. – Нина так и не научилась завтракать пирожными и уж тем более шу гигантских размеров.

– Тебе можно кушать. У тебя ноги худые, – заметила Жужуна, бросая на Нину оценивающий взгляд. – Пока ноги худые, диета не нужна, можно кушать.

– А мне очень диета нужна! Только я не могу ее держать! – пожаловалась Ирма. – Не могу похудеть. Вот утром сажусь на диету, ем мацони с медом. И сразу срываюсь – кушаю пирожное с кофе. Рядом с работой еще кондитерскую открыли! И что – я должна мимо идти? Да полгорода в эту кондитерскую специально ездит, а мне по дороге. Меня никто не поймет, если я не зайду. Очень я люблю поесть. А когда уже не влезает, я еще пальцем могу запихнуть.

– Тебе же не надо выходить замуж? – уточнила Шушана, которая, видимо, решила поженить всех вокруг сразу.

– Нет! Не надо! Была я там, мне не понравилось! А то ты не знаешь, как я мучилась! – воскликнула Ирма.

– Ты лучше шу кушай, не надо сейчас такое говорить! Пусть рот будет занят! Не понравилось ей! – прикрикнула на нее Жужуна. – Зачем ты мне девочку пугаешь? Она тебя послушает и решит, что ей тоже замуж не надо! А ей надо! Нина, что ты стоишь? Садись, сейчас я и тобой займусь.

Нина присела на краешек и с ужасом смотрела на сваху, которая подрабатывала домашней эпиляцией. Или наоборот.

Она скрутила нитку и нависла над Шушаной, которая покорно подставила ей лицо. Жужуна крутила на пальцах нитку и даже не смотрела на клиентку.

– Ты думаешь, я не вижу? – засмеялась Жужуна.

Да, у Нины было такое подозрение.

– У меня минус три и астигматизм. Но зачем мне глаза, когда есть уши? Я по звуку все делаю. У тебя Шушана, не волосы, а струны, очень жесткие. Еле выдираются. Ну как? Посмотри мне в глаза!

Жужуна закончила с Шушаной и нависла над Ниной. Та послушно посмотрела на сваху. Проблема была в том, что глаза у Жужуны смотрели в прямо противоположные стороны и понять, в какой глаз нужно смотреть, было невозможно. Нина решила смотреть в правый, который не так сильно косил.

– Ты не понимаешь? В глаза мне смотри! – обиделась Жужуна, и Нина стала смотреть в левый.

– Лучше наверх смотри, если не можешь нормально! – скомандовала Жужуна и принялась выдирать Нине брови. Судя по звуку, лишних бровей у Нины было много.

После того как с процедурой было покончено, Жужуна села есть шу и пить кофе.

– Странная ты, – сказала Жужуна, пристально оглядывая новую клиентку. То есть Нине казалось, что сваха смотрит на нее, поскольку понять точно, куда направлен ее взгляд, было сложно. – Ты вот сейчас что делаешь?

– Кофе пью, – покорно ответила Нина.

– Нет! Ты оскорбляешь мой глаз! – торжественно заявила Жужуна. – Посмотри, как ты одета! Ты и на свидание так пойдешь? Нет! Ты не опозоришь Жужуну. Показать тебе нечего, это правда, значит, тебе такой муж нужен, чтобы, э… рассмотрел тебя.

– Да ей никто не нравится! Я ей Дато предлагала – не хочет! – поддержала разговор Шушана.

– Правильно не хочет! – встала на защиту Нины Ирма.

– Я знаю, кто тебе нужен! – воскликнула сваха и отложила пирожное. – Тебе Манана нужна!

– Кто? – Нина, Шушана и Ирма спросили одновременно.

Но Жужуна держала театральную паузу, прихлебывая кофе.

– Манана, – наконец, тщательно прожевав пирожное, ответила сваха. – Если она понравится Манане, значит, я сделала свое дело.

– Кто такая Манана? – все еще не понимала Нина.

– Как кто? Твоя будущая свекровь! – объявила Жужуна.

– Эта та Манана, у которой сын Мераби? – ахнула Шушана. – Ему тридцать пять, и он еще не женился, потому что Манана невест перебирает, как зелень на базаре?

– Тридцать четыре, и Манана перебирает, потому что очень сына любит. Слушай, ты не хочешь своим сыновьям хороших жен? Тоже будешь выбирать! Да ты так выбирать будешь, что я с того света смотреть буду и радоваться, что не я тебе невестку выбираю.

– Как не ты, а кто? – испугалась Шушана. – Нет, Жужуна, ты не должна умереть, пока моим сыновьям жен не найдешь! Нет, я даже думать не могу, что они найдут себе таких обезьян, как мои золовки!

– Жужуна, а для Нины больше никого нет? – тихо спросила Ирма.

– Для нее? – Сваха ткнула пальцем в Нину. – Нет!

– Так ей же придется со свекровкой жить! – Шушана все еще держалась за сердце.

– Зато где жить? В самом центре города!

– Так у них, говорят, не квартира, а музей. Ремонт нужно делать, такое все старое.

– Слушай, там такой сэрвис, которого нигде нет! Это ты на автобусе ездишь, а они на канатке могут ездить! Скажешь, не сэрвис? И до кладбища близко, и до роддома близко. Да ни у кого такого нет! – Жужуна не понимала, как может вызывать сомнения столь прекрасное месторасположение.

– Да, это удобно, – согласилась Ирма.

– Я же говорю – сэрвис! – обрадовалась Жужуна.

– А как выглядит Мераби? – поинтересовалась Нина, поскольку все три женщины вдруг замолчали и ждали, что она скажет.

– Как выглядит, так и выглядит, – отрезала Жужуна. – Нормально выглядит. Как мужчина выглядит, так и он. Какая тебе разница? Тебе сейчас надо думать, как ты будешь выглядеть!

– Ну хоть какой он? – не отставала Нина.

– Тебе замуж надо или фотографии смотреть? – обиделась сваха.

– У Мераби размер ноги меньше твоей. Можешь давать ему свои туфли поносить, – хихикнула Ирма. – Нет, твои туфли у него с ноги спадать будут.

– Как это? – не поняла Нина.

– Слушай, ну нога у него маленькая. Как у девушки. Ты что – на его ноги будешь смотреть? – сказала Жужуна.

– И он… пониже тебя… – призналась Шушана.

– Намного? – вежливо уточнила Нина.

– Ты что, по росту мужей выбираешь? Ты к ним с линейкой будешь подходить? Тогда я пошла! Зачем я тебе нужна? – Жужуна стала подниматься со стула.

– Жужуночка, она согласна, согласна! – подскочила Шушана. – Мы ее соберем на свидание, ты только договорись. Ирма ей браслет свой золотой даст, я – сережки. Платье ей купим. Тебе не будет стыдно!

– Хорошо, я договорюсь, – торжественно кивнула сваха, – но без гарантий! Чтобы потом не говорили, что Жужуна плохо свое дело знает!

Сваха съела еще одно пирожное и ушла щипать усы хозяйке кондитерской. Шушана суетилась и благодарила.

Они снова сели за стол.

– И что теперь? – Нине вдруг стало весело, и она начала хохотать.

– Что ты смеешься? Ирма, у нее что – нервный срыв? Скажи, ты же доктор! Она больная?

– Не больная, просто нервная.

– То есть теперь я пойду на свидание, – продолжала хохотать Нина. – С коротышкой, который живет с мамой, катается на канатке, а ноги у него случайно не в форме лотоса? И я должна ему понравиться, а потом понравиться его маме. Нет, сначала понравиться его маме, и тогда она разрешит, чтобы я понравилась ему? Шушана, скажи, что ты пошутила!

– Если ты понравишься Манане, то Мераби уже можешь не нравиться, – уточнила Ирма.

– Я же для тебя стараюсь! Может, он вырос немного. Я Мераби давно не видела! Ирма, ты его когда видела в последний раз? – Шушана была взволнована.

– На похоронах дяди Зазы, мужа тети Тины, а что?

– Это когда было?

– Подожди, надо вспомнить. Шесть лет назад или семь. Когда у тети Тины племянница Тамара замуж выходила? Вот после этого, через год, дядя Заза умер.

– Тогда восемь лет назад. У племянницы уже двое детей и старшему – семь.

– Почему ему семь? Не может быть. Пять лет ее сыну!

– Сейчас я позвоню Тамаре, спрошу.

Шушана принялась звонить Тамаре, чтобы точно узнать, сколько лет ее старшему сыну.

– Тамара, это Шушана. Как дела? Как муж? Как дети? Что ты говоришь? Отит? Слушай, у всех детей в этом году отит. Мои тоже переболели. Ты в ухо капаешь? Сколько доктор взял? Сорок лари? Это ты за свое спокойствие заплатила. Не переживай. Кому ты его показывала? Нет, не знаю такого. Новый врач? Хороший, говоришь? Дай мне его телефон, я своего Тенгиза тоже ему покажу. Да, все хорошо. Ика работает. Вот, Жужуна приходила. Нам одну девочку надо сосватать. Тебе тоже нужна? Брови сделать? Хорошо, я ей скажу. Только купи шу. Она шу очень любит. Ну хорошо, тете Тине привет передавай. Она здорова?

Шушана еще минут пятнадцать обсуждала здоровье тети Тины и детей. После чего, удовлетворенная, положила трубку.

– Ну вот.

– Что вот? Сколько лет ее старшему сыну? – спросила Ирма.

– Ой, надо тете Тине позвонить, – ахнула Шушана, забыв задать вопрос, ради которого звонила.

Обе женщины уткнулись в телефоны и звонили тете Тине, знакомым, разве что дяде Зазе на кладбище не позвонили. Они обсудили погоду, постельное белье, новые занавески, отиты, бронхиты и астмы, зубы и пломбы. И обе забыли, зачем звонили.

– Я только никак не пойму, зачем она Нине Мераби предложила? – закончив очередной телефонный разговор, спросила Ирма у Шушаны.

– Откуда я знаю, сама думаю об этом. Но ты же знаешь Жужуну, она людей чувствует.

– Да ничего она не чувствует. Цену себе набивает, и все.

– Зачем ты так говоришь? Она меня за Ику сосватала, разве плохо сосватала? Да всем известно, Жужуна знает свое дело. Сто человек скажут, что невеста жениху не подходит, а Жужуна одна будет знать, что подходит, и окажется права.

– Может, отменить все, пока не поздно? Зачем Нине такая судьба? А если она Манане не понравится? – задумчиво сказала Ирма. – Все-таки Нина не местная.

– Конечно, понравится! Как Нина не понравится? Да они таких невест не видели, даже мечтать не могли!

– Нина не хочет замуж, Мераби не хочет жениться, Манана не хочет, чтобы Мераби женился, а хочет, чтобы при ней остался, ты думаешь, у них счастливая семья получится?

– Откуда я знаю? Я уже сто раз, нет, двести раз пожалела, что Жужуну позвала. Но ты же ее знаешь: пока она до конца дело не доведет – не успокоится.

– Вот это меня и пугает. Помнишь, как братья твоего Ики не хотели его в загс пускать? И только Жужуна их на место поставила?

– Да помню я! Пусть их жены столько слез выплачут, сколько я тогда выплакала!

Соседки вспоминали достижения Жужуны, обсуждали золовок и, казалось, про Нину совсем забыли. Она, выбрав удобный момент, махнула рукой, прощаясь, и пошла домой.

Прошла неделя, самая обычная рабочая неделя, и Нина даже думать забыла о Мераби, Жужуне и сватовстве.

Утром в субботу ее разбудил телефонный звонок.

– Ты что, спишь, что ли? У тебя свидание вечером, а ты спишь? – закричала в трубку Шушана. – Я сейчас приду. Вари кофе. Ирма тоже уже идет.

Нина застонала, но покорно пошла на кухню варить кофе.

Через пять минут в квартиру ворвались Шушана с платьем в руках и Ирма, которая несла многочисленные коробочки.

Нине пришлось подчиниться – примерить платье и надеть драгоценности.

– Хорошо, – кивнули соседки, – так и пойдешь. Встретитесь у театра. В семь вечера.

– Шушана, я не хочу. Ирма, хоть ты ей скажи!

– Жужуна договорилась. Она с Мананой договорилась! Манана Мераби отправит! Теперь нельзя не пойти! – заявила Шушана, и Ирма кивнула.

– В этом я не пойду, – объявила Нина, – пойду в своем.

– Хорошо, хорошо, только идти надо, – закивали соседки.

Вечером Нина, невеста на выданье, стояла на ступеньках театра. Она первой заметила Мераби и разглядывала его на расстоянии. Мужчина, судя по всему близорукий, тыкался в грудь чуть ли не каждой женщине – выше он не доставал длинноногим красоткам на десятисантиметровых каблуках, которые двигались с удивительной пластикой и уверенностью, будто родились на шпильках. Нина, не поддавшись на уговоры Шушаны и Ирмы, надела удобные балетки, простой сарафан и торжествовала. Правда, ей было немного обидно от того, что Мераби несколько раз скользил по ней взглядом, но не замечал. Даже когда на ступеньках остались несколько человек, он прошел мимо Нины. Она решила, что ни за что не подойдет первой, – если он ожидал увидеть другую женщину, если его привлекают броские красотки с накладными ресницами, значит, Жужуна просчиталась. Нина продолжала с интересом разглядывать Мераби, как разглядывают скульптуру или архитектуру внутреннего дворика. С интересом, симпатией, ожиданием некоторой интриги.

Мераби, хоть едва дотягивал до метра шестидесяти, можно сказать, был в неплохой форме – спортивная фигура, видимые под рубашкой мышцы. Он даже был хорош собой – правильные черты лица, достаточно мужественности в подбородке, никакой слащавости. Если бы не рост и некоторая манерность и театральность в движениях, он мог бы считаться красивым мужчиной, мачо. Нину подкупило обаяние, которого ему было не занимать, – он так расшаркивался в извинениях, так улыбался, что даже красотки начинали улыбаться и строить ему глазки. Мераби успевал выдать несколько комплиментов дамам, причем весьма удачных, судя по их довольным лицам, перекинуться парой слов с их спутниками. В нем оказалось то, что Нину всегда подкупало в мужчинах, – легкость, ироничность по отношению к себе. Это было видно сразу. Ну а если ему хватало смелости шутить над собой, значит, он явно был не дурак.

– Он что – дэбил? – услышала рядом знакомый голос Нина.

– Не дэбил, это мы виноваты. Он хоть и маленький, но мужчина. А она не захотела каблуки надевать, – ответил второй голос.

– Нет, он дэбил! – заявил первый голос.

Нина повернулась и увидела Шушану с Ирмой, которые прятались за колонной, что было неудивительно. Они не могли пропустить такое событие – первое свидание.

И тут Мераби посмотрел на Нину и двинулся в ее сторону. Ирму с Шушаной как ветром сдуло.

– Вы Нина? – Мераби не пришлось утыкаться в Нинину грудь – она была всего на полголовы выше.

– Да, – ответила Нина.

– Пойдемте. – Мераби тут же взял ее под руку. Он не выразил ни удивления, ни восхищения, ни разочарования. Так, очень по-деловому повел.

– Куда? – Нина решила непременно обидеться.

– Мама нас ждет, – ответил спокойно Мераби.

– Мы разве не пойдем на спектакль? – вежливо уточнила Нина.

– Что? Спектакль? – остановился Мераби. – Зачем? Они очень плохо играют! – пожал он плечами, уводя Нину к автобусной остановке.

Нина шла за ним, как коза на веревочке, и не понимала, почему Шушана еще не крикнула: «Сбрось его с плеча!» Мераби стоял на остановке и выглядывал маршрутку, не обращая никакого внимания на, можно сказать, будущую жену. Нина обалдела от такого отношения и не знала, как себя вести. К тому же она видела, что Мераби умеет очаровывать, умеет делать комплименты и быть обаятельным. Но с ней он совсем не собирался быть не то что обаятельным, даже вежливым. Держать ее на автобусной остановке и не отвезти на такси! Хотя бы на первом свидании он мог бы подумать о такси!

– Сегодня прохладно, наверное, завтра дождь будет, – проговорила Нина, чтобы хоть как-то начать разговор. Она уже решила, что немедленно уйдет, – Мераби не был мужчиной ее мечты. Да Гоги в сто раз лучше его. Даже Дато в сто раз лучше!

– Что? – Мераби остановился и придвинулся к ней, чтобы лучше слышать.

«О господи, он еще и глухой», – подумала Нина.

– Пойдемте пешком, здесь близко, – объявил Мераби и, не дожидаясь Нины, пошел по улице. Нина подумала, что у нее есть два варианта – пойти за Мераби или поехать домой. Головой она понимала, что нужно ехать домой, но где была ее голова, когда она покорно пошла следом?

Они шли рядом и молчали. И если Нина испытывала неловкость, то Мераби шел, насвистывая мелодию.

– Далеко еще? – спросила Нина, когда они бодрым шагом прошли три автобусные остановки. Но Мераби даже не счел нужным ответить.

Нина посмотрела на своего спутника и увидела, что у него в ушах вата. То есть настоящая вата в ушах – скрученные плотно турундочки, какие были у сына Шушаны Тенгиза, когда тот болел отитом.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она Мераби.

– Что? – переспросил он.

– Как ваше здоровье? – крикнула на всю улицу Нина, чем привлекла внимание прохожих. Рядом с ними остановились две женщины и ждали ответа Мераби.

– У меня вата в ушах! – прокричал Мераби. – Было воспаление, и мама заставляет ходить с ватой, чтобы не продуло. Сейчас я выну!

– Не надо! – заорала Нина, боясь стать виновницей отита потенциального жениха.

Мераби улыбнулся.

– Надо зайти за вином! – прокричал он Нине и тут же скрылся в дверях магазинчика.

– Дочка, зачем тебе такой? – похлопала ее по плечу пожилая грузинка, стоящая рядом. – Это Мераби, да? Который сын Мананы? Я так сразу и поняла. А ты та девочка, которую Жужуна нашла? Ты я вижу, не наша, не местная. Так вот послушай меня – уезжай, откуда приехала. Вот прямо сейчас уходи.

Нина испуганно посмотрела на женщину.

– Уходи, я тут вместо тебя постою, скажу ему, что ты ушла, – предложила женщина.

И опять Нина вроде бы понимала – нужно уйти прямо сейчас, пока Мераби с ватой в ушах выбирает вино в магазине, о чем не позаботился заранее. Он не сразу узнал ее около театра, ожидая увидеть на ее месте другую женщину. Они вместо спектакля пошли знакомиться с его мамой. И ей, Нине, все это очень не нравится. Не нравится стоять на улице и ждать глухого низкорослого жениха, который даже не делает попыток ей понравиться. Даже не так – делает все, чтобы ей не понравиться. И бежать от него надо сейчас, пусть Шушана разбирается с Жужуной. Нину никто не осудит. Но она стояла, как дура, и ждала Мераби из магазина.

– Я не могу уйти. Что я Жужуне скажу? – Нине вдруг опять стало весело. – Жужуна сказала, что он мне подходит. Как вы думаете? Он мне подходит? Жужуна сказала, что нужно Манане понравиться. А как ей понравиться, вы не подскажете?

В Нину будто бес вселился. Она решила, что раз ее вынудили сначала пройти несколько кварталов, а потом ждать около магазина, то она будет разговаривать с кем угодно и о чем угодно. Значит, она будет сплетничать с посторонними женщинами и забудет о приличиях. Какие уж тут приличия, если она битых сорок минут дожидалась, когда Мераби соизволит к ней подойти.

– Так ты к Манане идешь? – всплеснула руками женщина. – Она к Манане идет! – объявила она остальным собравшимся. Женщины останавливались, прислушивались. Нина и не заметила, как вокруг нее собралось человек семь.

– Хорошо они живут, удобно. Манана – княжна по происхождению, ее мама точно княжной была, отец так высоко работал, что никто не знал где. Родители ее в Пантеоне лежат, – объяснила одна из женщин.

– В Пантеоне? Как в Греции? – не поняла Нина.

– Ты что, не знаешь? Откуда ты приехала? – ахнула первая женщина, которая смотрела на Нину так, будто та отправлялась на заклание. – Дочка, Пантеон – самое хорошее место, очень почетное. Там только великие люди лежат. Вот мне туда никак не попасть. А у Мананы там место с самого рождения приготовлено. И муж ее, Каха, там лежит. Она его, бедного, с зятем и тещей уложила. Чтобы и после смерти он свое место знал! Дочка, тебя как зовут?

– Нина.

– Нино. Я тебе так скажу. Ты сама реши – что тебе надо. Жить с мужем или в Пантеоне лежать. А Жужуна пусть ниткой усы дергает, она только это умеет делать. Знает ведь, что ты не местная, заступиться за тебя некому, вот и отдала тебя Манане. Я Каху знала… Такой мужчина был… – Женщина замолчала, предавшись воспоминаниям.

– Ты еще молодая, – поддержала ее другая. – Зачем тебе в Пантеон раньше времени? Другого мужа себе найди. А Манана тебе жизни не даст. Жужуна совсем зрение потеряла, что такую девушку Манане отдает?

Только Нина собралась спросить, что такого ужасного в Манане, как из магазина вышел Мераби и, не глядя на Нину, пошел по улице. А она последовала за ним, ругая себя на чем свет стоит.

Они вошли в подъезд и поднялись на второй этаж. Дом, как успела заметить Нина, был красивым, старым. На входной двери висел домофон с фамилиями хозяев. Имя «Манана» было единственным. Остальные надписи – фамилии. А имя – только одно. Подъезд был удивительным – холодным, важным, давно не ремонтировавшимся, но чисто отмытым.

– Мы пришли, – объявил Мераби, открывая дверь, на которой не было ни номера квартиры, ни звонка.

– Мээ-ра-бии! Как твои уши? – услышала Нина из глубины квартиры. – Ты вату не вынимал?

– Не вынимал! – отчитался Мераби, поглубже засовывая турундочки.

В коридор вышла, нет, скорее выплыла женщина в широком шелковом балахоне и с затейливым тюрбаном, на котором сияла брошь с подвесками. Нина смотрела на нее куда с большим интересом, чем на Мераби. Женщина была красивой, высокой, статной, яркой. Лет шестидесяти, хотя в ее случае возраст не имел никакого значения. Она была королевой, чего уж говорить. На пальцах сверкали изумруды, в ушах – бриллианты. Ни за что нельзя было предположить, что это бижутерия.

Манана, не размениваясь на дежурные улыбки, приветствия, поцелуи или европейское рукопожатие, царственным жестом предложила Нине пройти в гостиную. И там все оказалось так, как нравилось Нине, – чистота, ни пылинки. Картины на стенах. Дорогие картины в простых рамках. Цветы в горшках на подоконнике. Пластинки, пианино, стопка нот. Художественные подтеки на потолке и исторические трещины на штукатурке. Простой деревянный топчан, покрытый шикарным ковром, о цене которого можно было только догадываться. На столе серебряный кофейный набор. В том, что он был настоящим произведением искусства, мечтой любого аукционного дома, не было никаких сомнений.

Нина раскрыла рот и не смела присесть на стул, хотя хозяйка ей это позволила – как можно оскорблять шелковую обивку стула сарафаном из дешевой ткани? Такая обивка подразумевала парчу, бархат, натуральный шелк и золотые нити по подолу. У Нины затряслись колени и вспотели ладони. Ее пугала не столько Манана, которая разглядывала донышко кофейной чашки, сколько сама атмосфера. Даже дышать в этой квартире было страшно, не то что пить кофе. Нина оказалась в запасниках музея, где требовались белые стерильные перчатки, особая температура, влажность и прочие условия пребывания. Это был не детский восторг, не восторг Золушки, попавшей в королевский дворец, а восхищение подлинником, живыми тканями, искусной отделкой, мастерством резчиков по дереву. Любой предмет интерьера можно было смело помещать за стекло и отгораживать бархатным заграждением от докучливых посетителей. Сама Манана отлично вписывалась в интерьер – она была одним из экспонатов этой гостиной.

Хозяйка разлила кофе в крошечные антикварные чашечки. Она интересовалась, как Мераби с Ниной встретились, как добрались и не напрасно ли пропустили спектакль, говорила, что наверняка завтра будет дождь… Нину поразило, что Манана умела улыбаться одними губами. Мать Мераби была сдержанна, вежлива и равнодушна. Ни одной мимической морщины, ни одного пылкого взгляда, ни одного лишнего движения. У нее даже брови не двигались. Губы тоже застыли в ничего не значащей улыбке. Нина смотрела на Манану и не могла понять, как эта женщина сохранила такое идеальное лицо, как она блестяще умела это лицо держать! Нина была восхищена. И влюбилась сразу же – в Манану, квартиру, гостиную, в пластинки, которые ровной стопочкой стояли на полке по соседству с книгами. Нина не могла отвести взгляда от настоящего, в этом не могло быть никаких сомнений, «Стейнвея». На инструменте с двух сторон стояли серебряные подсвечники. И Нина уже даже не находила в себе сил удивляться – да, «Стейнвей», да, серебряные подсвечники, а какие еще нашли бы себе место в этой гостиной?

Нина немедленно захотела каждый день пить кофе из этих чашек и сидеть за этим столом. Она хотела поддаться порыву – все потрогать, рассмотреть, понюхать, полистать книги. Ей хотелось дотронуться до Мананы, которая застыла, как изваяние, но продолжала улыбаться. Убедиться в том, что она живая, настоящая. Нина даже подумала, что это такое заболевание – как тик или воспаленный лицевой нерв, ведь невозможно вот так все время сидеть с растянутыми в улыбке губами! Да и сама Манана казалось невозможной. На ней был длинный балахон, струящийся, украшенный камнями, с широкими складками, вырезами. Нет, даже не вырезами, а прорезями. Манана дотягивалась до кофейника, и ткань струилась по руке. Это был не рукав, а невидимый глазу вырез, создававший иллюзию, что у хозяйки и руки восхитительные, с тонкими запястьями, узкой аристократической ладонью и длиннющими пальцами.

Голову Мананы украшал затейливый тюрбан, который казался произведением дизайнерского искусства. Как завороженная, Нина смотрела на брошь, приколотую к тюрбану, – старинную, с бриллиантовыми подвесками. Нина сейчас поняла, что это значило в сказке – «а во лбу звезда горит». Брошь горела во лбу Мананы. Бриллианты отражали свет люстры. Нина посмотрела на люстру и решила успокоиться, взять себя в руки и представить, что она находится в обычном доме, с самыми обычными людьми, которые вообще-то хотят ее в невестки. И в этот момент она поняла, почему Шушана с Ирмой так беспокоились по поводу наряда и драгоценностей. Эта квартира предполагала платья, украшения, натуральные камни, каблуки, чулки, корсеты и бог знает что еще. А сидеть за одним столом с Мананой было честью, которой удостаивались лишь избранные.

Нина посмотрела на Мераби, про которого забыла, увлекшись интерьерами, и он показался ей куда более симпатичным, чем поначалу. Они еще немного поговорили о погоде, Нининой работе в банке, ее жизни в Москве, о переезде сюда и опять о погоде. Наконец Манана замолчала и аккуратно поставила кофейник на поднос. Нина догадалась, что визит окончен. Она встала, сославшись на то, что завтра рано вставать, и поблагодарила за кофе. Она выходила спиной к двери, мелкими шажками, едва не приседая в глубоком книксене. Манана смотрела на нее и улыбалась своей неотразимой, выверенной до сантиметра, равнодушной, вежливой улыбкой. Где-то под рукой, едва доставая матери до подмышки, метался Мераби.

Нина вышла на улицу, села в маршрутку и как во сне доехала до дома. Остатками здравого сознания она подумала, что Мераби мог бы ее и проводить в столь поздний час, что вообще-то он жених и не мешало бы ему ухаживать более активно. Но сил у Нины уже не осталось – она легла и тут же уснула. Ей снилась брошь Мананы.

Утром она подскочила от телефонного звонка. Тело было деревянным. Видимо, Нина проспала всю ночь в одной позе. Даже рука затекла и болела. Она не выспалась, чувствовала себя разбитой и отчего-то злой. Добираясь до телефонной трубки, она ругала себя за минувший вечер, за то, что вела себя как наивная дурочка. И что о ней могли подумать – что она из канавы вылезла? Никогда в приличных домах не была? И вообще, зачем ей сдался этот Мераби, раз он даже ее не удосужился на такси отправить.

– Алле, – сумрачно ответила на звонок Нина.

– Жужуна довольна! – закричала в трубку Шушана. – Мераби назначил тебе еще одно свидание. Ты понравилась Манане!

– Она мне тоже очень понравилась! – ответила Нина, решив быть вежливой.

– Ты с ума сошла? Как может Манана понравиться? – не поняла Шушана. – А как Мераби? Слушай, что у него в ушах было?

– Вата, – ответила Нина. – У него отит вроде бы. Как Мераби – не знаю, на фоне Мананы я его не заметила. Я домой на маршрутке ехала, это нормально?

Шушана начала хохотать.

– Спускайся сейчас! – сказала, она, отсмеявшись. – Жужуна хочет тебя видеть.

– Зачем? – удивилась Нина.

– Как зачем? Проинструктировать! Если Манана согласилась на второе свидание для Мераби, значит, ты ей по размеру подошла.

– Что значит – по размеру? – У Нины начала кружиться голова. Она вспомнила, что со вчерашнего дня, еще с утра, даже ничего не ела. Кроме кофе, в ее желудке ничего не было.

– То и значит! Почему Мераби до сих пор не женился? Ты как думаешь? Манана искала ему невесту, чтобы по размеру подходила! Нет, не в смысле роста. Чтобы образованная была, покладистая, из семьи достойной, богатая, ну и все такое. Никто ее Мераби не был достоин, – объяснила восторженно Шушана.

– Тогда я точно ему не по размеру! – удивилась Нина.

– Слушай, Манане виднее. Раз она так решила, Мераби не будет спорить.

– А если я буду спорить? Если мне Мераби не нужен?

– Я тебя не понимаю! Вчера нужен, сегодня не нужен! Для чего Жужуна так старалась? Я уже с утра за шу сбегала! Давай приходи быстро. Ты же голодная. Манана тебе только кофе дала. Ты ведь и не ела ничего! Слушай, я не понимаю, как так можно? Хоть бы фруктов на тарелку положила! Приходи, у меня хачапури есть. Я тебе сейчас разогрею. И вообще, что я тебя уговариваю? Раньше нужно было думать! Теперь уже все знают, что ты за Мераби замуж скоро выйдешь! И все тебе завидуют! Иди уже!

Нина спустилась к Шушане, решив, что позавтракать ей точно не помешает. А в холодильнике – шаром покати. У Шушаны уже сидела Жужуна и верная Ирма, которую тоже выдернули из кровати. Шушана грела хачапури, делала омлет, выкладывала пирожные и варила кофе. Жужуна была недовольна – ее заставили ждать. Что, впрочем, не мешало ей заглатывать очередное пирожное.

– Не ожидала от тебя такого! – объявила торжественно сваха, дожевав кусок. – Никогда бы на тебя не подумала! Но Манане виднее. Ты мне скажи, у тебя спальня есть?

– В каком смысле? – удивилась Нина. – Кровать есть.

– Не понимаю, чем ты так Манане понравилась. Я столько лет пыталась найти ей невестку, таких девушек предлагала, а она на тебя посмотрела. И ты почему красиво не оделась, как тебе велели? Про твой вид уже весь город говорит! Шушана, она совсем больная? Не знает, что такое спальня?

– Нина, ну ты что! – всплеснула руками Шушана. – Спальня, приданое, белье постельное, гарнитур, тюль. Ты что, забыла традиции? Девушка должна в дом жениха спальню принести. Жених дает дом, а невеста – спальню. Под себя делает. Как хочет, так и делает. Я себе такую спальню принесла! Бордовую! Ика долго привыкал, ему цвет не нравился, а мне нравится! Ты себе какую спальню хочешь? Надо будет к туркам поехать, у них такой тюль красивый! Какую захочешь спальню, такую и сделаешь! И муж тебе слова поперек не скажет!

– У меня нет спальни, – сказала Нина, – и вряд ли я смогу ее купить.

– А что у тебя есть? – спросила Жужуна, шокированная тем, что невеста не подумала о спальне.

– У нее трусы есть! – засмеялась Шушана. – Ты знаешь, сколько у нее трусов? Если сложить твои, мои и Ирмы, и то столько не будет!

– Трусы? Зачем тебе трусы? – Жужуна даже перестала жевать от удивления.

– Я люблю красивое белье, – объяснила Нина.

– И кому ты его показываешь, если у тебя мужа нет? Его же никто не видит. И муж не должен видеть! – Жужуна стала классической свахой, которой попалась невеста слишком свободных взглядов.

– Она его себе показывает! – Шушана была так возбуждена, что стала выставлять на стол уже и обед.

– Точно больная, – заявила Жужуна. – Ладно, мое дело сделано. А про белье я ничего не слышала. Оглохла прямо сейчас. Нино, если у тебя нет головы, то сердце у тебя должно быть! Не порть мне репутацию. Сделай так, я как скажу. Завтра ты пойдешь к Манане на свидание. Будешь себя хорошо вести, все будут говорить, что Жужуна даже ненормальную может замуж выдать! Мне будет приятно, а я всем скажу, что ты не невеста, а подарок судьбы. Я тебе репутацию сделаю, если ты мне сделаешь. Я тебя сейчас, как родную дочь, прошу – ты на свои трусы платье надень, у тебя же есть платье? Золото свое надень. У тебя есть золото?

– У меня есть нитка жемчуга, – сказала Нина.

– Нет! Только не жемчуг! – заорала Жужуна и чуть не подавилась шу. – Слушай, что я тебе сказать хотела. Смотри мне в глаза! Что ты опять не смотришь? То, что я тебе скажу, никто не скажет. Шушана, почему она на меня не смотрит? Я начинаю нервничать!

– Нино, прямо сейчас смотри на Жужуну, а то уже я не знаю, что тебе сделаю, – прикрикнула на Нину соседка.

– Я смотрю! – Нина пыталась вспомнить, в какой именно глаз – правый или левый – нужно смотреть свахе, чтобы та не обижалась.

– Пусть мой язык отсохнет, пусть я больше ни одну невесту замуж не выдам, но я тебе скажу. Все как есть. Пусть твоя свадьба будет моим звездным часом. Пусть я на пенсию уйду после этого. Пусть я всю оставшуюся жизнь буду брови и усы щипать, но я тебе все расскажу! Если ты ненормальная, то зачем мне тебя еще больше ненормальной делать? И запомни: я ради тебя все говорю, не ради Мананы. И пусть Мераби потом руки мне при встрече целует! У тебя есть один недостаток – ты умная. Тогда ты меня слушай и сама решай, как тебе себя вести.

Жужуна начала рассказывать.

Манана была девушкой с безупречным происхождением. Мать Мананы – красавица Софо – происходила из знаменитой фамилии Багратиони. Во всяком случае, так всегда считалось. Отец, Сандро, тоже считался выходцем из княжеского рода. Они жили в центре города, в той самой квартире, в которой сейчас жили Манана с Мераби. Если по нынешним меркам квартира считалась роскошной, то в те годы сплетники рассказывали, что Софо с Сандро живут во дворце. В их квартире заблудиться можно. Весь город их знал, они знали весь город – пара была блистательная. Отец Мананы был дипломатом. Ну, так говорили. Никто не знал, где он работает, очень много ездит – туда-сюда, куда хочет, туда и едет, деньги большие в чемоданах привозит и с такими людьми дружит, о которых даже говорить нельзя. Одно время ходил слух, что Сандро был шпионом – из французской разведки. Такая версия была очень популярной и лишь подчеркивала высокое положение семьи. Денег у них было очень много. Софо принесла в семью не только фамилию, но и богатое приданое. Про ее коллекцию украшений ходили легенды. На двоих у Мананиных родителей было такое происхождение, что собаки лаять в их присутствии не смели. Ну и, конечно, у обывателей не было никаких сомнений в том, что Сандро с Софо едят с золотых тарелок и пьют из серебряных бокалов. Да и дома чего только не было – и телевизор, и стиральная машина, и даже настоящее чудо – утюг, который сам нагревается и чуть ли не сам гладит. А однажды одна из соседок увидела, как Софо сушит волосы феном, и всем рассказала, что у жены Сандро есть аппарат, который ветер делает для головы, чему, конечно, никто не поверил.

Родители прожили достойную жизнь и были похоронены в Пантеоне, а там хоронят или за большие деньги, или за большую славу. Лучше – чтобы было и то, и другое. Но у Софо и Сандро половина родственников лежали в Пантеоне, так что место для захоронения для них было забронировано задолго до того, как они появились на свет.

Но это было много позже. А сначала было счастье – Софо родила дочь, которую назвали Мананой. И тогда у супругов, которые относились друг к другу с большим уважением, случился первый скандал. «Нормально хоть поговорили, – судачили соседки, – а то молчат все время».

Дело было в том, что единственная дочь, родившаяся с серебряной ложкой во рту, – как бы это помягче сказать? – не была красавицей. Но разве это беда? Настоящая беда была в том, что девочка оказалась не похожа ни на мать, ни на отца. Да и это ненастоящая беда. А хуже всего было то, что ребенок не унаследовал ни одной аристократической черты, которыми были с лихвой одарены родители. Да при одном взгляде на Софо было понятно – голубая кровь. Черноволосая, с платиновой кожей и пронзительными синими глазами. А профиль? Да при таком профиле паспорт не нужен! И никакие доказательства высокого происхождения! Такой профиль только на монетах чеканить и на картинах рисовать! Сандро тоже считался красавцем – светло-русый, голубоглазый. Среднего роста, но с такой осанкой, что сразу видно – князь. Манана же в кого пошла? Неизвестно, в кого. Может, в прабабку какую? Слишком высокая для женщины (Манана выросла до метра семидесяти пяти сантиметров), слишком худая, при этом жилистая, ширококостная, крепконогая, с широкими плечами пловчихи. Ох, да кому еще широкие плечи мешали выйти замуж? Да если бы только плечи? У Мананы были темные десны и черные, казавшиеся фиолетовыми при определенном освещении глаза. Хорошо, можно десны всем не показывать. Но как спрячешь смуглую кожу, будто девочка родилась в огороде под палящим солнцем? Даже у торговки зеленью и то кожа светлее. Ходили слухи, что еще в роддоме прекрасная Софо, едва увидев новорожденную, кричала, что у нее не может быть такого ребенка, что не могла она родить такую девочку. Был скандал, так что врачи с ног сбились, не знали, как успокоить молодую мать.

– Такая красивая девочка! – причитали нянечки. – Губки – ягодки. Ее солнышко поцеловало, вот она немножко загорелая. Побелеет. Дома посидит и сразу белой станет.

Но Софо смотрела на дочь с нескрываемым ужасом. У нее должна была родиться самая красивая дочь на свете, а родилась эта… будто из отдаленной деревни ее принесли!

Софо выписывали из роддома позже положенного. Молодая мать никак не хотела ехать домой и просила подержать ее еще денек. Отцов в те годы в роддома не пускали, а Софо поклялась убить любого, кто доложит Сандро о том, что Бог послал ему смуглую, чернявенькую девочку самого низкого происхождения, если судить по внешним данным.

Но Софо наконец выписали и передали на руки счастливому отцу белоснежный сверток (нянечки постарались – замотали ребенка так, чтобы даже носа не видно).

Увидев дочь, Сандро сильно удивился. Но, как человек благородных кровей, он и предположить не посмел, что его жена могла опуститься до такой низости, как измена, и родить ребенка от другого мужчины. Поэтому он, поцеловав жену в макушку, произнес фразу, из-за которой супруги «нормально поговорили».

– Мне кажется, твоя мама все-таки испортила породу. Девочка на нее похожа, ты не находишь?

Тут Софо, которая и так пребывала в послеродовой горячке и плохо соображала, высказала все, что думает о муже и его предках, особенно о свекрови.

После этого они не разговаривали. Да так не разговаривали, что всю родню, по всем линиям – и материнской, и отцовской, заставили нервничать: искали, кто виноват, что родилась такая девочка. Родня Софо в один голос твердила, что Манана – копия бабка Сандро. Родные же Сандро утверждали, будто девочка пошла в мать Софо.

Но на женской линии родственники не остановились и вспомнили о дедах и прадедах – значит, не все были аристократами, зеленщики тоже попадались. В общем, чистота крови оказалась под сомнением. В конце концов разум все-таки возобладал над чувствами, и вся родня с обеих сторон пришла к выводу, что главное – чтобы ребенок был здоров.

Но тут сюрприз преподнесла молодая мать, которая решила назвать дочь Мананой. Не Ниной, не Тамарой, а самым простым, обычным именем. И ладно бы в честь одной из прабабок, так нет – не было в роду даже самой дальней Мананы, как ни искали. Софо стояла на своем твердо – Манана, и все. Надоели эти Тамары – одни Тамары вокруг. Поскольку у молодой матери от таких стрессов в любой момент могло перегореть молоко, Сандро предпочел с ней не спорить.

Софо радовалась дочери – Манана росла послушной. Поэтому не капризничала, когда мать с раннего детства пыталась отбелить ей кожу, накладывая бесконечные сметанные и огуречные маски. Софо разыскивала чудодейственные рецепты, но ничего не помогало – Манана оставалась смугловатой.

Манана была умной девочкой и прекрасно видела, что никак не соответствует общепринятым канонам красоты. Не говоря уж о том, что у нее не было ничего от материнской внешности. Она даже смотреть на мать боялась, считая ее такой красивой, что можно ослепнуть. Матерью она восхищалась и даже огорчалась, что доставляет ей такие страдания. И уже в детстве Манана решила радовать маму другими достоинствами, главным из которых будет сдержанность. «У меня олимпийское спокойствие», – думала она и очень этим гордилась. Манану было практически невозможно вывести из себя – она всегда была в меру приветлива, вежлива, в ней никто не замечал детской непосредственности, подросткового бунтарства, юношеских порывов. Манана не позволяла себе громко смеяться, плакать, кричать, жестикулировать. И надо сказать, это очень радовало Софо и Сандро. Они знали, что их дочь «умеет себя вести», что было несомненным доказательством высокого происхождения. Манана была улыбчива с незнакомыми гостями, никогда не капризничала, не повышала голос – родители гордились поведением дочери.

Когда Манана стала постарше, то начала искать в себе другие достоинства, и не без результата. Рассмотрев себя в зеркало, она отметила, что ноги у нее гладкие, идеальной формы, длинные, но с крупными лодыжками и излишне длинной стопой, что опять же подтверждало версию о недостойных зеленщиках в роду. Манана даже тайно пыталась уменьшить лодыжки, перематывая ноги бинтами, но тоже безуспешно. И как ни старалась девушка есть побольше сладкого, чтобы нарастить хоть какие-то округлости, она так и оставалась чересчур худой.

Надо признать, что все это Манана делала исключительно для себя, ну, еще для Софо, но никак не ради будущего удачного замужества. Она не стремилась понравиться мужчине, чтобы выйти за него замуж и обеспечить себе счастливую женскую судьбу. Она вообще не считала, что ради мужчины нужно что-то делать, чем тоже сильно отличалась от своих сверстниц, которые лет с тринадцати только и говорили о том, как поскорее выйти замуж. Манана замуж не собиралась. Но когда подошел возраст, к ней начали свататься. И отбоя от женихов у нее не было – Манана могла показать пальцем на любого и выйти замуж. Когда ей исполнилось девятнадцать, Софо и Сандро стали уже открыто, без намеков, говорить дочери, что она должна принять предложение.

– Вы что, не понимаете? – Манана позволяла себе повысить голос на полтона. – Они не ко мне сватаются, а к вам!

– Так и должно быть, разве нет? – удивлялась Софо.

– Мне никто не нравится, – спокойно объясняла Манана матери, – мне никто не нужен.

Это Софо могла понять. Дочь пережила несчастную любовь, о чем в доме никто не говорил. И Софо с Сандро, и Манана делали вид, что ничего не было. Не было никакой любви.

Мать и не подозревала, что Манана решила выйти замуж «по-другому». Как по-другому, она не знала, но была уверена, что «не так». Поэтому с вежливой улыбкой, сохраняя «олимпийское спокойствие» и всегда одинаковое выражение лица, отказывала женихам и свахам. Родители смирились – их дочь так и останется старой девой. И были крайне удивлены, когда однажды в их доме появился Каха.

Каха был, что называется, без роду без племени. Без гроша за душой. Самый обычный мужчина, в сторону которого даже смотреть было неинтересно. Да еще и без собственного дома – жил в квартирке на окраине города, оставленной ему в наследство покойной теткой. Софо позвонила всем знакомым свахам, но никто про Каху слыхом не слыхивал. Ни родственников знаменитых, ни одного князя в роду. Ничего плохого о нем сказать нельзя, но и хорошего тоже.

Но в Манану будто бес вселился. Она даже стала повышать голос и хлопать дверью, чего за ней раньше не водилось. Что на нее нашло? Уперлась, и все, – или выйду замуж за Каху, или ни за кого. И чтобы быстро. Чуть ли не бегом. Софо умоляла Манану одуматься – зачем обрекать себя на жизнь не пойми с кем? Сандро махнул рукой – пусть выходит за кого угодно. Куда лучше, чем старой девой остаться. И надо благодарить этого Каху, что он согласился на Манане жениться.

Но Софо была категорически против. По ее звонку все свахи города с энтузиазмом стали искать претендентов на руку Мананы. Софо дала добро даже на вдовцов и разведенных. Но когда уже были распланированы встречи, Манана заявила, что или она выйдет замуж за Каху, или убьет себя. Угрозу она произнесла спокойно, даже бровь не взлетела, отчего Софо испугалась еще больше. Если бы Манана кричала, вопила, рыдала, то Софо бы знала, что делать, – отвела бы ее к врачу и запретила выходить замуж. Но Манана сказала как отрезала. Было от чего испугаться.

Познакомились они в театре, где Каха числился музыкантом оркестра. Манана неплохо играла на фортепиано – ее учили лучшие педагоги, и иногда она приходила в театр поиграть в свое удовольствие. Она очень хотела быть концертмейстером, играть «в ноги» для балерин, но такая профессия была ее недостойна. И Манана приходила в театр, можно сказать, тайно, сидела в холодном классе и с восторгом смотрела на молоденьких танцовщиц. Чтобы поднять им настроение, она импровизировала – играла знаменитые мелодии, даже детские, но так, чтобы сложился счет. Девочки ее обожали. Да и педагоги тоже – о подобном концертмейстере можно было только мечтать.

В один из таких вечеров Манана и увидела Каху – он стоял в дверях и аплодировал. Каха, собираясь домой, услышал непривычные звуки из зала и зашел посмотреть, кто так играет. Глаза у девушки, сидевшей за роялем, были восхитительные – фиолетовые, как анютины глазки. И она была как из другого мира. Каха сразу понял, что у концертмейстера за плечами слишком хорошая профессиональная школа, и наслаждался тем, как Манана импровизирует. Он вызвался ее проводить – ему стало интересно.

Что уж говорить, Каха был красавец. Не писаный, картинный, а мужественный, с ярко выраженной харизмой. К тому же обаятельный как черт. Нет, как сто чертей. Каха обладал чувством юмора, был галантен, эпатажен, но в меру. Он был воплощением мечты любой женщины – умный, яркий, талантливый, красивый, щедрый, добрый, веселый. Во всяком случае, именно таким он показался Манане. Она даже забыла о своей знаменитой сдержанности и согласилась пойти в кафе выпить бокал вина. Каха красиво ухаживал, рассыпался в комплиментах, но не пошлых, прямых, а профессиональных. Он восторгался ее исполнением, ее руками, ее умением «не гнать», как требует темп, а играть «в ноги». Манана растаяла и не заметила, как выпила полбутылки вина. И наступил момент, который она помнила всю жизнь, – голова ей отказала. Ей не хотелось больше быть сдержанной и вежливой. Ей не хотелось улыбаться, а хотелось хохотать. И самое главное – для Кахи она была обычной девушкой. Она назвала ему свою фамилию, однако он никак не отреагировал – даже не знал ничего о ее родителях. И дом, до которого он ее провожал, был для него самым обычным домом.

– О чем вы мечтаете? – спросил Каха в тот первый вечер.

– Я хочу выйти за вас замуж, – ответила Манана.

– Не вижу никаких проблем! – расхохотался Каха.

Уже через два дня он пришел с визитом в их дом. Софо чуть в обморок не упала, а Сандро немедленно предложил выпить. У Кахи был один, но очень видимый недостаток – невысокий рост, на голову ниже Мананы (сплетницы судачили, что на две головы). Но он был франтом – носил кепочку с заломом набок. От такой пошлости у Сандро даже стенокардия разыгралась, и он перешел на коньяк.

Каха увидел, что Софо внимательно, очень по-женски, разглядывает его обувь и немедленно сообщил, что ботинки шьет на заказ. Он рассказывал это с такой легкостью, с таким юмором, что даже Софо начала улыбаться и просить телефон его обувщиков. Каху действительно знали все обувщики города. Ему шили ботинки на внутреннем, скрытом, каблуке.

– У меня две пары – одни для улицы, другие для концертов, – рассказывал Каха, и обаяния ему в этот момент было не занимать. – Конечно, это считается страшной тайной, но весь оркестр об этом знает!

Когда он, поблагодарив за ужин, встал и стал прощаться, Манана пошла его проводить до дверей. Каха изо всех сил тянул шею, как жираф, а она намеренно сутулилась. Они странно смотрелись.

– Зачем он тебе? – спросила Софо у дочери.

– Я ему нравлюсь, – ответила Манана.

– Он похож на лорда Макрешли из «Фантомаса», – объявила Софо. – Как он может нравиться?

Кто бы сомневался, что с тех пор Каху за глаза стали называть лордом Макрешли.

Свадьбу сыграли быстро и тихо. Никого из родственников не позвали. А что звать, если гордиться нечем? Каха поселился в знаменитой квартире и жил вместе с тестем и тещей. Позор для мужчины. Манана была полна решимости переехать в квартиру мужа на окраину города, но Софо сказала, что умрет в тот же день, и Каха встал на сторону тещи.

В первые годы они хорошо жили, спокойно. Каха очень подружился с тещей – играл ей по вечерам ее любимые вещи, бегал по поручениям, исполняя любую просьбу, рассказывал истории и даже варил кофе. Кофе, надо сказать, Каха варил прекрасно – Софо говорила, что мало женщин найдется, кто так умеет это делать. С тестем у него тоже были хорошие отношения – Каха мог выпить, умел слушать. Тесть нашел в его лице поклонника – Сандро любил рассказывать про свой род, предков, показывал фотографии, старые письма и открытки. Но Манана, постепенно изучая мужа, отмечала, что ему было все равно – князья, не князья. Он был равнодушен к истории семьи. Даже о своей родне он практически ничего не говорил, будто ее и не было вовсе. Манана знала только про тетку, которая ему квартиру завещала. Каха с шутками и прибаутками уходил от ответов, и Манана не знала, как реагировать. В глубине души она очень гордилась своим происхождением и хотела, чтобы муж ценил ее и передавал детям семейные истории.

Да, детей у Мананы не было. Она не могла забеременеть, как ни старалась. Нет, она специально ничего не делала, но время шло, а дети не появлялись. Уже все ее одноклассницы родили по второму, а то и третьему ребенку, а она так и оставалась бездетной. И не могла не отметить, что родители на это спокойно реагировали. Они не спрашивали, когда же она подарит им внука. Манане казалось, что они были даже рады тому, что их дочь бесплодна. Видимо, боялись очередного сюрприза генов, которые могли смешаться в любой пропорции и взять как все лучшее, так и все худшее. А ведь одному Богу известно, какие зеленщики были в роду Кахи. Манана нисколько не страдала от того, что не стала матерью – к детям она всегда была равнодушна. Они ей нравились, казались милыми, но так, чтобы до истерики хотеть родить своего, – такого она никогда не чувствовала. Каха тоже не требовал наследника. Так что к врачу Манана сходила для профилактики. Врач заверил ее, что она совершенно здорова и даже непонятно, почему еще судьба не одарила ее детьми.

К концу жизни Софо стала совсем невыносимой. Сандро еще держался – подолгу сидел в своем кабинете, перебирал старые фотографии и молчал. Софо же, страдавшая от того, что светская жизнь оборвалась и она больше не главная звезда города, да и дочь ее ничем так и не порадовала, молчать не могла. И свои эмоции она выплескивала на Каху, которого, считалось, вроде как любила. При любом удобном случае Софо указывала зятю на его место в их доме. И доходило до того, что открыто называла его прихлебателем. Какой мужчина такое выдержит? Софо зятя за человека в доме не считала. Даже у птицы больше прав было, чем у него. Софо вдруг стала вспоминать, какие женихи сватались к Манане, какой ее дочь была завидной невестой.

– Счастье, что у вас детей нет! – вскрикивала Софо.

Каха, надо отдать ему должное, молчал и с тещей не спорил. Но все чаще задерживался в театре. А если не в театре, то в ресторанах.

Когда тесть с тещей умерли, Каху как подменили. Гулять он начал страшно. Налево ходил, направо, прямо. Куда только не ходил! Если он обувал ботинки на каблуках, все знали – на свидание пошел. За это время он обзавелся приличной коллекцией обуви, сшитой на заказ, немного раздобрел, приобрел вес в театре и стал еще большим франтом – особенную страсть питал к рубашкам и запонкам. Любил выставить так руку, чтобы запонки были видны.

Ладно бы он еще с молодыми гулял, так у него были и женщины, старше Мананы. Что уж он с ними делал, неизвестно, но дамы о нем всегда хорошо отзывались, несмотря на то что Каха менял любовниц чаще, чем запонки. Соседки Манане намекали, мол, смотри, куда муж собрался, одеколоном набрызгавшись, а она даже бровью не вела. Считала ниже своего достоинства устраивать ему скандалы. Делала вид, что ничего не замечает. Соседки уже ей напрямую показывали – вот с этой Каху видели месяц назад, а вот эту на прошлой неделе в ресторан водил. Манана лишь брезгливо пожимала плечами. С годами она все больше стала походить на Софо. Свои изумительные глаза и смуглую кожу она подчеркивала туалетами – балахонами фиолетового цвета, черными платьями. И, конечно, драгоценностями. Были у Мананы серьги с фиолетовыми сапфирами. Роскошные. Манана их очень любила и, что важнее, умела носить. Опять весь город заговорил об их семье, но теперь Манана была законодательницей мод и обладательницей неслыханных сокровищ. И соседки недоумевали: как она еще не выгнала Каху? Зачем он ей нужен? Женщины всегда все знают лучше всех, и Манане не завидовали, а жалели – здоровая женщина, могла бы родить ребенка, если бы не муж. Ведь врач сказал, что у Мананы все в порядке. Значит, нужно прогнать Каху и найти себе нового мужа. Хотя бы ради будущих детей.

Так что общественное мнение было на стороне Мананы, что стало для нее настоящим сюрпризом. Но еще большим сюрпризом оказалось то, что все вдруг стали говорить, как Манана похожа на Софо – сразу видно, настоящая княгиня. А Каха ее – пес подзаборный. Отмытый, надушенный, а кровь-то не отмоешь. Одного взгляда на Манану достаточно – такие предки в роду, а Каха для нее – мезальянс. Как только Софо позволила? Дошло даже до того, что соседки стали судачить: Каха укоротил жизнь тестю и теще и жену раньше себя в гроб положит, чтобы в квартире обосноваться и любовниц туда водить. Но это было уж совсем неправдоподобно.

Манана же несла свой крест с достоинством. Встречая в разных местах любовниц мужа, она сохраняла удивительное спокойствие и овладела искусством равнодушно улыбаться одними губами. Как она узнавала любовниц? Каха всем своим пассиям дарил жемчужные ожерелья. Не очень дорогие, но обязательно из жемчуга. Чаще речного, бросового, но иногда Манана видела женщин с нитками настоящего морского жемчуга. Так она понимала, что эти любовницы или задержались дольше, чем остальные, или были чем-то дороги Кахе.

Одно время в театре на премьере спектакля или в опере половина зала сидела в жемчугах. Увидев это, Манана наотрез отказалась ходить в театр, отдав предпочтение художественным выставкам и камерным музыкальным концертам. У нее тоже было жемчужное ожерелье – три длинные нитки исключительной красоты и тонкой работы. Жемчуг был серым, почти черным, и очень шел Манане. Но она решительно отложила его в самый дальний ящик и больше не доставала. Надела нить лишь однажды – на похороны Кахи. Там было много женщин в жемчугах, но ни одно ожерелье не могло сравниться с нитью, которая украшала шею Мананы. Она, глядя на чужие украшения, улыбалась своей фирменной улыбкой, которая в тот день была даже искренней. Манана всем показала, где ее место. И где место Кахи – она похоронила его рядом с тещей и тестем.

Почему Манана терпела выходки мужа? Все просто – она его любила. Он ей нравился, умел заставить ее улыбнуться, она была ему благодарна за многие счастливые моменты в их жизни. Он был хорошим зятем и никогда не отказывал в помощи. Все-таки он похоронил ее родителей, без него бы она не справилась. Наверное, Манана думала, что Каха ее тоже любит. Пусть не так пылко и страстно, как любовниц. Но любит, бережет, заботится о ней. А может, Манана боялась остаться одна. Кто знает?

Был один момент, когда она хотела все начать заново – развестись с Кахой, прогнать его со всеми запонками, прокричать все, что накопилось, в лица любовницам. Но именно тогда, к собственному удивлению, Манана обнаружила, что беременна. Своего единственного сына Мераби она родила, когда уже не ждала. Удивились все, включая Каху. Куда больше были удивлены врачи, когда Манана легко отходила беременность и без особых проблем родила здорового мальчика.

Мераби стал для матери смыслом жизни. Наконец она поняла, что такое настоящая любовь, настоящие чувства. Безумная страсть, когда света белого не видишь. И Манана была благодарна мужу за сына. Сам Каха к наследнику относился спокойно. Он был к его появлению не готов и отцом себя не чувствовал. Впрочем, Манану это вполне устраивало – она не собиралась делить любовь ребенка.

Мераби был похож на покойного деда, Сандро, как две капли воды. Красивый, русоволосый, голубоглазый, с тонким профилем. Слишком красивый для мальчика. По иронии судьбы от Кахи ему достались маленький рост и незаурядное обаяние. Впрочем, Манана с самого детства внушала сыну, что лучше него нет ребенка на всем белом свете. Нет красивее и умнее. Не появлялся еще на земле ребенок талантливее. Матерью Манана была остервенелой. Уж каких только матерей не видел этот город. Но Манана переплюнула всех. Однажды Каха сделал замечание сыну, который возил машинку по обеденному столу и мешал есть. Так Манана мужа чуть в окно не выкинула за то, что тот повысил голос на ребенка. Она лучше всех знала, как лечить Мераби, от чего лечить, как его воспитывать, как кормить, в какую школу отдавать учиться. Так что не было ничего удивительного в том, что именно Манана принимала решение, когда сыну жениться и кто ему подходит по размеру.

– Никогда при Манане не носи жемчуг! – предупредила Жужуна. – И поменьше махай руками. Это ее раздражает. Она выключается. Знаешь, вот смотрит на тебя и не видит. Очень ее отвлекает, когда руками махают.

– Я не машу руками, – растерялась Нина.

– Вот и не махай. Все. Ты готова. Знаешь, я бы не стала так волноваться, но мне жалко Манану. Она хорошая. Ты на нее по-другому посмотри. Она уже немолода, только я тебе не говорила за ее возраст. Кроме сына, у нее никого нет. Никаких родственников, сестер, племянниц. Очень одинока она. Ей нужна помощь. А Мераби к жизни совсем не приспособлен, всю жизнь пристегнут к юбке. Манана хочет его передать с рук на руки другой женщине. И ей нужна такая, которая не пропадет. Понимаешь? Люди ищут себе того, кто им поможет, кто нужен. Иногда головой не все понимаешь, а сердце чувствует. Поэтому ты ей и понравилась. Ты независимая, гордая, упрямая. У тебя мозг есть. Манана это увидела. И ты добрая. Если ты в семью войдешь, никогда не предашь. Сколько я невест видела, ни про одну такого сказать не могла, а про тебя могу. Верности в тебе много.

Так вот, слушай еще. У Мананы есть лучшая подруга – Маечка. Манана Маечке доверяет больше, чем себе. С Маечкой тебе надо подружиться. Про нее я тебе вот что расскажу, чтобы ты понимала. Маечка, она взятая девочка. Удочерили ее совсем маленькой. Специально удочерили, чтобы она родителям в старости помогала. И никогда от нее этого не скрывали. Понимаешь, всегда говорили – вот мы тебя взяли, чтобы ты нас досматривала. Только для этого и взяли. У Маечки характер сложный. Она старой девой осталась, потому что родители не хотели, чтобы она замуж вышла и своей семьей жила. Ты будь с Маечкой осторожнее. Она только с виду ягненок. На Манану она влияние имеет. Ты с ней не спорь и Манану на себя не перетягивай. Маечка ее ревновать начнет. Она для Мананы – главный советчик.

И еще у них общая подруга есть – Ляля. С той можешь говорить что хочешь. Она Манане не передаст. Всему городу расскажет, язык у нее без костей, но не Манане. Ляля что думает, то и говорит. Зла не держит, отходчивая. Но на язык ей лучше не попадать – она может обидеть, сама не понимая. Но уж как скажет, так скажет. Как есть все скажет. И только она может Манану образумить, на место ее поставить. Если ты Ляле понравишься, она всегда на твоей стороне будет, не даст тебя в обиду.

Завтра, я думаю, все соберутся. Других-то подруг у Мананы и нет. Что-то я вспотела, так волнуюсь за завтра. Справишься? Ты запомни – руки на коленях держи, говори мало, хвали то, что Манана приготовит. Готовить она не умеет – дрянь получается, но один вечер потерпишь. Да, и не забудь сделать комплимент. Скажи, что Мераби на нее похож. Ей будет приятно. Мераби, конечно, стал совсем Кахой, а с годами все больше. Только внешне Сандро, а внутри – Каха. Но только не скажи об этом Манане. Да, и ты не думай, что Мераби не умеет с женщиной быть, очень даже умеет, я все узнала, но я прямо сейчас онемела, язык проглотила. Вроде бы все, я свое дело сделала.

Сваха поднялась со стула. Шушана засуетилась и стала ей предлагать взять с собой пирожные.

– Не могу есть, так волнуюсь, – отмахнулась Жужуна.

– Жужуна, может, мне не надо замуж за Манану? – спросила Нина.

– Может, и не надо. Я бы не пошла, – ответила Жужуна, с нежностью глядя на Нину.

Нине передалось волнение свахи. На свидание к Манане она собиралась, как на прием к английской королеве. Не то чтобы она очень хотела ей понравиться. Совсем нет. Нина так до конца и не понимала, что эти встречи могут привести ее к замужеству. Она вообще о Мераби не думала. Ни как о мужчине, ни тем более как о потенциальном муже. Но история, рассказанная свахой, ее потрясла. И ей очень хотелось увидеть Манану, еще раз внимательно ее рассмотреть, уже по-другому, не как экзотическую птицу, а как обычную женщину, с не такой уж счастливой судьбой. Хотелось вновь оказаться в квартире и выпить кофе из антикварных чашечек.

Когда Нина точно вовремя, ни минутой позже вошла в подъезд, сразу стало понятно, что званый ужин пройдет не так, как запланирован. Проход по лестнице перегородил мужчина в семейных трусах, который в открытую дверь ругался с женой. На лестнице толпились соседки. Мужчина ругался по-грузински, но как-то странно ругался. Нина не понимала не слова. Пройти ей не удалось – соседки остановили.

– Он говорит, что она толстая и от нее пахнет, – немедленно перевела Нине одна из женщин, – он давно отдельно спит, на кухне.

– Из-за этого ругаются? – уточнила Нина, чтобы поддержать разговор и заодно придумать, как протиснуться сквозь толпу собравшихся на крики женщин и не опоздать к Манане.

– Нет, из-за сына ругаются. Муж говорит, что она сыну слишком много денег дает. Лучше бы ему давала. Он садист, я так думаю, домашний маньяк, – пояснила соседка, – каждую неделю ей скандал устраивает, хуже женщины. Я прямо устала сюда бегать! У меня что, других дел нет? Он уже два часа кричит, а она терпит. Ей стыдно, что соседи слушают, вот и молчит. Да я бы его давно убила! Вот, слушай, наконец-то она не выдержала!

Из глубины квартиры раздался истошный крик женщины.

– Что она говорит? – спросила Нина.

– Говорит, что к ней родственница приезжает шестнадцатого. И не может ли он к шестнадцатому умереть? Чтобы приличные люди его не видели и не слышали! Говорит, если не можешь умереть, то хотя бы замолчи! Еще говорит, чтобы он зашел в дом и не позорился! А он говорит, что будет стоять на лестнице в трусах, сколько захочет, и пусть Бог лишит его рассудка! Дэбил! Я первая танцевать пойду, если он к шестнадцатому умрет. В соседнем подъезде живу, а все слышу!

– Почему они так странно говорят, я ничего не понимаю. – Нина прислушалась к крикам.

– Привыкнешь, мы все привыкли. У нее, бедной женщины, мост во рту сломался, а на новый денег нет. Вот она и говорит без моста. А он вообще половину букв не выговаривает – в детстве не научили, к врачам не водили. Болел, говорят, в детстве сильно. Только я думаю, что он не языком болел, а головой болел. Совсем сумасшедший. Слушай, нэадэкватно совсем ведет. Но я не знаю, может, у них в деревне все так говорят и себя ведут, что женщины мост во рту ломают, так им ответить хочется! А ты кто такая?

– Нина, меня к Манане на ужин пригласили. Не знаю, как пройти.

– Ты невеста Мераби? – всплеснула руками женщина. – Это невеста Мераби! – закричала она собравшимся, и все вокруг тут же уставились на Нину.

– Я не невеста, – сказала всем сразу Нина, – просто пришла на ужин. Можно я пройду, а то уже опаздываю.

– Так она тебе не откроет, – засмеялась женщина, которая выступала в роли переводчика.

– Почему? – удивилась Нина.

– Как почему? Иди, сама проверь. – Соседки пропустили Нину вперед, образовав проход.

Она позвонила в дверь, но там было тихо. Никто не открыл.

– Она и свет выключила, – все еще смеясь, добавила соседка. – Всегда так делает.

– Зачем? – Нина растерялась. Она не знала, что сделать и как поступить, – такие ситуации в ее жизни бывали крайне редко. Если Манана гордилась своим олимпийским спокойствием, то Нина – логическим мышлением, разумностью в поведении и умением найти выход из сложной ситуации. Именно за эти качества ее так ценили на работе.

– Ты не местная, что ли? – удивилась соседка.

Нина кивнула, чтобы долго не объяснять.

И соседка тут же начала рассказывать. Есть два типа женщин. Первые, как Манана, в случае скандалов, криков и прочих соседских неурядиц закрывают на все замки двери и выключают свет, будто их нет дома. Конечно, если свет не горит в квартире, никто не позвонит в дверь, не войдет.

– Она наверняка и Мераби в дальней комнате заперла, – хихикнула соседка, и все остальные женщины тут же подтвердили это предположение. – Она никогда не выходит. Даже если тут пожар случится, она в квартире задохнется, но не выйдет. И Мераби из комнаты не выпустит. Она же знает, что ты здесь. Но даже ради тебя дверь не откроет. Или я не долго живу на этом свете. А есть другие женщины – детей хватают и на помощь бросаются. Я такая! Вон, смотри, я с внуками прибежала, а куда мне их девать? Пусть жизнь видят! – Соседка показала на девочку и мальчика, которые с увлечением отколупывали штукатурку со стены лестничной клетки. – Мало ли что случиться может? И с кого спросят? С нас спросят! С соседей! С женщин! Где мы были? Куда смотрели? Почему не вмешались? Мне и без того есть за что перед Богом отвечать, так я хоть за это отвечать не буду! Если ты не местная, то я тебя научу – когда у соседей беда, нужно прийти. Даже если не беда, все равно лучше прийти. Тогда и к тебе придут. Не дай Бог беды в доме. Так что лучше я здесь постою, на всякий случай. Разберутся – хорошо, а если помощь нужна, то мы все здесь! И слушай меня, я тебе сейчас мудрость скажу: лучше ковшик холодной воды вовремя принести и спать потом спокойно, чем делать вид, что тебя дома нет. Один раз дома нет, второй раз нет, а на третий кричать будешь – никто не придет.

И запомни, валерьянку лучше не неси, говорят, аллергия есть на валерьянку. Коньяк можно, только если давление нормальное или если убить мужа сразу хочется. И запомни: правда всегда на стороне женщины. Даже если мужчина прав, всегда за женщину заступайся. Потому что ты женщина. А кто женщину лучше поймет, как не соседка. Мужчины пусть со своей правдой живут, а мы со своей. Поняла?

Сосед-скандалист в семейных трусах в этот момент зашел в квартиру, и оттуда раздались звуки, как хлопки.

– Она его побила? – с нескрываемым восторгом уточнила женщина у тех, кто стоял ближе.

– Конечно, побила, – ответила ей другая соседка. – Два часа терпела, пока побила! Я бы раньше побила!

Мужчина выскочил на лестницу и сбежал вниз. Из квартиры донесся протяжный вой. Соседки все, как одна, кинулись внутрь. Нину увели, чуть ли не уволокли, следом.

Несчастная женщина лежала на кровати и стонала. Соседки говорили все одновременно. Кто-то протянул стакан с валерьянкой.

– Что ты ей даешь? – воскликнула новая Нинина знакомая. – А если у нее аллергия на валерьянку? Как не бывает? У меня бывает! Мне лучше коньяк выпить. От валерьянки мне жить не хочется, только спать хочется. На коньяк не бывает аллергии!

Пострадавшей дали коньяк. Заставили выпить. Налили снова и опять заставили выпить.

– Разве можно так много? – удивилась одна из соседок.

– Конечно. Если мы сейчас уйдем, он вернется и снова начнет ей кровь портить, ей силы нужны, чтобы его побить! От коньяка она его совсем убьет, и мы будем спать спокойно, – ответила Нинина знакомая. – Только я вот чего боюсь. Как бы у нее инфаркта не было. У меня бы при таком муже уже бы точно был. Надо врачу позвонить.

Женщина немедленно набрала номер.

– Кика, девочка, здравствуй, это тетя Римма. Как ты, как муж, как дети? Вы под дождь не попали сегодня? Вот и хорошо. Что ты говоришь? Первый зубик вылез? Ах, какая радость! Что-то рано! Значит, гений будет! Пусть у него серебряных ложек будет больше, чем зубов! Скажи мне, как ты думаешь, если женщина очень толстая и муж ее доводит, слушай, тиран домашний, а не муж, ей плохо, она лежит, у нее аллергия на валерьянку, коньяк дали, так у нее инфаркт будет? У меня бы давно был! Она два часа молчала! Очень терпела. Так терпела, что уже я не могла терпеть. Да, потом побила. Конечно, побила! Сильно побила, мы все слышали. Я не знаю, за что она держится, – у нее грудь такая большая, что где у нее сердце, непонятно. Нет, под грудью сразу живот начинается! Ты говоришь, может быть инфаркт? Ой, как плохо! Хорошо! Я завтра заеду, подарки привезу на первый зуб! Спасибо тебе.

– Вы врачу звонили? – уточнила Нина.

– Да, это племянница моей золовки, Кика. Она в медицинском училище училась, пока замуж не вышла. Такая девочка хорошая. И дети у нее такие хорошие! Я думаю, надо в милицию позвонить. Если этот тиран вернется, он ее опять доводить начнет. А у нее уже инфаркт! Сейчас я Ави позвоню. Ави! Это тетя Римма! Как твои дела? Как жена? Как дети? Что ты говоришь? Уже в школу пойдет? Такая уже большая девочка! Тьфу на нее, такая красавица! Под дождь сегодня не попали? Ну и хорошо. Я с Кикой разговаривала только что. У ее сына первый зуб вылез! Да! Я завтра к ним поеду, поздравлю! Ты тоже поедешь? Очень хорошо! Да нет, я не дома, у соседки. У нее муж тиран, довел женщину до инфаркта. Да, лежит умирает. Я думаю, надо полицию вызывать или еще подождать? Нет, он ушел. Конечно, она его побила! Еще бы он на нее руку поднял! Да чтоб у него рука отсохла. Нет, пусть у него сначала язык отсохнет, а потом рука. Обе руки! Знаешь, как он ее назвал? «Сусло»! Как только язык повернулся такое произнести? И раньше он ее обзывал – «жижа», «муть», но чтобы так страшно оскорбить! Конечно, у нее инфаркт, мне Кика сказала, что точно инфаркт. Что ты говоришь? Подождать еще? Хорошо. Мы ей коньяк дали. Кика сказала, что правильно дали. Нет, мужу не дали. Пусть он вообще до конца жизни пить не сможет! Я еще позвоню.

– Это Ави, троюродный брат Кики, он в полиции работает, – объяснила Римма Нине.

Видимо, сказалось действие коньяка. Соседка, вместо того чтобы схватить нож и пойти зарезать мужа-тирана, уснула, и женщины в некотором разочаровании начали расходиться – «скорую» не вызвали, полицию не вызвали, муж сбежал, сверкая пятками, и, видимо, далеко – во дворе его видно не было.

Нина стала пробираться к выходу.

– Нино, если что, ты ко мне приходи. Я тут рядом, – схватила ее за руку соседка. – Тетю Римму спроси, меня все знают. Ох, бедная, ты по своей воле за Мераби выходишь или заставили?

– Пока не выхожу, – ответила Нина.

– Ты второй раз к Манане приходишь, да? Значит, ты сама, девочка, еще не поняла про свою судьбу. Если Манана решила тебя замуж взять, то тетя Римма тебе очень нужна будет. Да ты ж еще не местная, как же ты жить-то будешь? Ничего, я тебе помогу. Ты бедная, что ли, беда у тебя какая, или сирота, или так замуж хочешь, что на Мераби согласилась? Ладно, потом мне все расскажешь.

Тетя Римма собиралась еще что-то сказать, но вдруг женщины опять собрались толпой, перегородив проход, и заголосили. По лестнице поднимался муж-тиран и кричал на женщин, чтобы его пропустили в его собственный дом. Женщины растерялись – они шумели, размахивали руками, но расступались, давая пройти, – мужчина, хозяин, действительно шел в собственный дом, и никто не смел его задерживать.

Нине вдруг все смертельно надоело. И крики, и то, что ей все дают советы, и то, что вместо ужина она оказалась в центре скандала.

– Прекратите себя так вести! – Она вышла вперед и строго заговорила с мужчиной. Женщины тут же замолкли и смотрели на нее с интересом. Сама она тоже видела себя будто со стороны, словно не она говорит, а кто-то другой ее голосом. – Еще один звук, и я лично вызову полицию, всех вызову! Пожарных вызову! Понятно? Вы сядете в тюрьму за домашнее насилие. Свидетели есть. Ави знаете? Так он уже почти сюда едет! Я теперь здесь буду жить и только попробуйте хоть один раз голос повысить. Понятно? По закону вы обязаны соблюдать тишину и не мешать соседям. Или вам нужны штрафы за нарушение общественного порядка?

Нина никогда в жизни так не говорила. Но у нее дико болела голова, и она сорвалась. Она думала, что скандалист ее ударит, но тот что-то тихо пробормотал и по стеночке протиснулся в квартиру.

– Теперь я понимаю, почему тебя Манана выбрала, – проговорила тетя Римма, внимательно глядя на Нину. – Ты не местная, знаешь себе цену, для ее драгоценного Мераби лучше и не придумаешь. И за ней присмотришь – ты добрая и терпеливая, тетя Римма все видит.

Нина махнула рукой и пошла звонить в дверь.

На звонок ей немедленно открыли. Манана, судя по всему, все слышала и подсматривала в дверной глазок.

Нина вошла в квартиру и села на диван. Хозяйка присела на краешек стула напротив. Больше в доме никого не было. Наверняка Манана отменила гостей, учитывая скандал у соседей.

– Я уже совсем немолодая, почти старая, – начала говорить она. – Мераби – единственное, что у меня есть. Он – моя жизнь. И о нем некому позаботиться. И обо мне некому. Он не может, он мужчина. Я тебя о помощи прошу. Ты мне поможешь?

То ли это день такой был, то ли соседи так подействовали, то ли искренние неподдельные слезы Мананы, но Нина кивнула, соглашаясь.

А дальше все случилось помимо ее воли. Жужуна кричала и без конца ела шу, Шушана бегала, как заполошная, Ирма пила литрами кофе. Они собирали ей спальню, одевали, наряжали, обсуждали, ругались. Нина согласилась переехать к Манане. Она не хотела, но все случилось само собой, как всегда: от Лали неожиданно, раньше ожидаемого срока, вернулась Карина. Они поругались, сильно поругались, так что уже три дня не разговаривали, и Карина, обиженная, вернулась домой. Шушана говорила, что так каждый раз бывает – Карина возвращается, живет неделю, а потом опять к Лали уезжает. Но Нина чувствовала, что мешает хозяйке в ее квартире. Манана же в этот момент названивала Жужуне и спрашивала, когда Нина к ним переедет.

– Я не выйду за Мераби замуж, – отрезала Нина, – сейчас никакой свадьбы не будет!

Для соседей и репутации Жужуны было решено всем сообщить, что Нина с Мераби поженились, но свадьбу справят позже.

– Ох, тебе же лучше, будешь жить спокойно, Карина неизвестно, когда уедет, – говорила Шушана. – У тебя, что, паспорт будут проверять? Скажешь, что замужем, тебе жалко, что ли? Ради меня – переезжай. А то я уже не могу каждый день покупать Жужуне шу.

– Поживите, может, понравитесь друг другу, – поддержала Шушану Жужуна. – Я тебя не тороплю. Когда решишь, тогда решишь.

Нина переехала в дом к так называемой свекрови, которая торжественно выделила ей тумбочку и место в платяном шкафу. Так для Нины началась новая жизнь. Мераби, вроде бы муж, как оказалось впоследствии, занимал в этой жизни одно из последних мест. Нина жила не с Мераби, а с Мананой. И как так получилось, причем именно с ней, она не могла понять.

– Ты с ума сошла? – спросил Гоги, узнав, что Нина переезжает. – Я тебе разве плохо платил, разве я о тебе не волновался? Что мне скажет Мадлена?

– Гоги, скажи, что у меня все хорошо.

– Ты сошла с ума. Если бы я знал, что ты так хочешь замуж, я бы на тебе сам женился.

– Гоги, дорогой, мы же с тобой друзья, правда?

– Да. Но я как друг должен был тебя спасти от Мананы и Мераби.

– Гоги, я буду работать, не волнуйся, я не уволюсь, не уйду в декрет.

– Хорошо, значит, ты не совсем сумасшедшая.

– Гоги, не говори ничего Мадлене, пожалуйста. Понимаешь, я не вышла замуж. Вернулась Карина, я ей мешаю, мне нужно где-то жить. А Манана нуждается в помощи.

– Нино, давай ты со мной будешь жить! Я тоже нуждаюсь в помощи! И ты тоже можешь не выходить за меня замуж! Нина, ты такая умная, что я не знаю, что тебе сказать! Тебе нужна квартира – я тебе найду! Тебе нужны деньги – я дам! Зачем тебе Манана? Нет, я ничего не скажу Мадлене. Потому что я хочу спокойно спать. А она не даст мне спокойно спать.

– Гоги, я решила. Мне сейчас нужна такая Манана, понимаешь?

– Не понимаю. Не понимаю, почему ты из Москвы уехала, не понимаю, почему у меня работаешь. Я уже ничего не понимаю.

– Гоги, дорогой…

* * *

Нина, переехав, ходила по квартире и осваивалась на новом месте. Она попросила у Мананы разрешения зайти в спальню – хозяйке такой интерес был приятен. Нина ожидала увидеть все, что угодно, но только не то, что увидела. Манана устроила себе комнату в фиолетовых тонах. Буквально все было фиолетовым – занавески, покрывало на кровати, обои, люстра, даже рамочка для фотографий. Нина решила больше никогда не переступать порога этой спальни, чтобы не тронуться рассудком. Нельзя сказать, что она так уж не любила фиолетовый, ее скорее тошнило от оттенков фуксии, но такая предельная концентрация цвета сводила с ума. Комната Мананы сильно отличалась от остальной обстановки. Все было чересчур – броско, аляповато, грубовато. Как в квартире у Вали, например, где на кухне висела позолоченная люстра, а в спальне стояла кровать с позолоченными шишечками. Но от Мананы Нина не ожидала местечкового представления о дизайне, такого буйства цвета и особенно тяжелых штор, больше напоминавших театральный занавес. Издалека красиво, а подойдешь ближе – дыры и пыль в складках.

Нина будто попала в другое измерение, которое вызывало одновременно трепет, восторг, недоумение. Ее новоявленная свекровь, формально таковой не являвшаяся, но все же… имела странный вкус. Если собственную спальню она превратила в пыльную шкатулку под старину, то в гостиной все было иначе. Здесь для чужих глаз выставлялось все самое ценное. На обеденном столе в самом центре красовались сахарница из позапрошлого века и трехъярусная подставка для десертов. Да такую подставку нужно под стеклом держать в дальнем шкафу, а не выставлять на каждый день! Сахарница была уже со сколами, щербатая, и у Нины сердце кровью обливалось, когда она видела, как небрежно, даже презрительно относится к ней хозяйка дома. К ужину Манана всегда выкладывала столовое серебро – ножи, давно не чищенные, остро нуждавшиеся хотя бы в зубном порошке, вилки с длинными прекрасными зубьями и тяжеленными ручками, ложки – суповые и десертные. Многочисленные вазочки, медные чайники, мельхиоровые подносы, бокалы, небрежно сложенные в раковину, нож для рыбы, похожий на изящный кинжал, – Нина замирала от восторга. Она и предположить не могла, что ее настолько заворожит кухонная утварь. За неделю пребывания в квартире Нина даже похудела – такие тарелки и приборы требовали крошечных порций, изящных кусков и идеально протертого супа.

Мир Мананы – а квартира была именно ее миром, ее пространством – был удивительно непредсказуемым, алогичным, иногда абсурдным, но привлекательным, завораживающим, какими бывают приметы давнего времени, вынужденные существовать в современном мире.

Манана испытывала нежную приязнь ко всевозможным салфеточкам, связанным крючком, жестко накрахмаленным и выбеленным неизвестным науке средством. Льняная скатерть, салфетки для чая, накидки на изголовья кресел – кто их вязал и для чего – для души или испытывая крайнюю нужду, кто терял зрение и наживал мозоли на пальцах, Нина не знала, а Манана лишь загадочно улыбалась, когда Нина спрашивала, откуда появилась такая красота.

– Я тебе все расскажу, всему свое время, – отвечала свекровь с ласковой, как казалось Нине, улыбкой.

Манана любила броские и дешевые домашние украшения – к стене намертво были приколочены голубые птички, которые летели не пойми куда. По соседству громоздились в беспорядке молитвы, написанные на глине, обереги, старые ключи от неизвестных дверей на гвозде, бросовые эстампы. На полу лежал небольшой коврик, весь изъеденный молью, в прогалинах, в потертостях, но любимый Мананой. Моль давно привыкла к апельсиновым коркам и даже не чихала. На современные пластины она тоже не реагировала, поэтому продолжала доедать ковер. Манана боролась с личинками, выбивала ковер на балконе, пшикала на моль спреями, проветривала, выдувала, но моль плодилась, размножалась и не оставляла в покое ковер. Моли было ни жарко ни холодно.

При этом хозяйку совершенно не трогала прекрасная, с точки зрения Нины, лампа, которая стояла на тумбочке. Шнур был давно изношен, перетерт до проводов, его можно было легко заменить на новый, но ни Манане, ни Мераби и дела до этого не было. И Нина спрашивала себя – если она станет официальной невесткой, позволит ли ей свекровь выбросить ковер и починить лампу? Разрешит ли почистить столовое серебро и перестирать шторы? Пока Нина делала осторожные попытки вести хозяйство – протерла пыль в стеклянной витрине и перетерла все чашки и блюдца. Манана стерпела, промолчала, но ходила со своей фирменной приклеенной улыбкой.

Нина не только похудела за эту неделю, но и приобрела дикую, непроходящую головную боль и сыпь по всему телу.

Причина была в комарах, которые целыми стаями носились по квартире. Комары были мелкие, кусачие, наглые. Укусы болели и чесались. Манана утверждала, что комаров не берут современные пластины и средства, которые надо втыкать в розетку, и на ночь зажигала спираль, предназначенную для улицы. Всю квартиру немедленно окутывало едким, вонючим до отупения запахом и дымом. Комары продолжали спокойно летать, игнорируя Манану и Мераби, а нападая только на Нину. Она просыпалась с дурной, тяжелой головой, липкая от пота, после мучительных ночных кошмаров. Нина чесалась не переставая, раздирая места укусов до крови.

– Как странно, – удивлялась Манана, – а меня не кусают. Помажь содой, от соды все проходит, – советовала она.

Нина послушно мазалась содой, но никакого толку не было.

Однажды она не выдержала и без предупреждения пришла в гости к Шушане. Та была не пойми где, ее мальчишки сидели, уткнувшись в экран телевизора.

– А где мама? – спросила Нина.

– Сказала, что скоро придет. – Дети даже головы в ее сторону не повернули.

– Вот, меня комары искусали, – пожаловалась Нина детям. Ей было все равно, кому жаловаться.

– Так сделай крестик, – посоветовал Тенгиз, по-прежнему глядя на экран.

– Какой крестик? – не поняла Нина.

– Ты что? Все знают про крестик! – Тенгиз все же отвлекся от какого-то жуткого мультфильма. – Ставишь крест, и все, больше не чешется. Смотри, как надо.

Он подошел к Нине и ногтем, который давно следовало бы отстричь, поставил крестик на месте укуса. И действительно, рука перестала чесаться.

– Скажите маме, что я завтра приду, – сказала Нина и поехала домой. Манана очень нервничала, если она задерживалась.

На самом деле Нина приходила к Шушане признаться в том, что больше не может жить в доме Мананы, что готова ютиться хоть в каморке, но только не возвращаться в ту квартиру. Нина хотела прощупать почву – сразу подруга упадет в обморок от такой новости или все-таки условный договор Нины с Мананой и остальными женщинами – пожить, попробовать – можно расторгнуть? Она очень многое хотела сказать Шушане, пожаловаться, но в последний момент передумала. Ну в самом деле, разве интерьеры и комары – повод, чтобы вот так сбегать?

Нина с тяжелым вздохом зашла в квартиру и немедленно вскрикнула от боли – еще один синяк был гарантирован. В коридоре, прямо на входе, Манана поставила железного муравья. Скульптуру. И утверждала, что она стоит огромных денег и ей ее подарил известный скульптор. Муравей был пыльным, страшным и колченогим – две лапки из пяти у него были меньше остальных. И разве у муравья пять лапок? Если не включить свет, то на муравья можно было наткнуться, и пребольно. У Нины на ноге образовалась приличная гематома. Когда никто не видел, она пинала муравья и загоняла его под вешалку. Но наутро это чудовище возвращалось на свое место.

– Давайте его хоть помоем, – предложила однажды Нина.

– Ты что? Он хранит тепло рук своего создателя! – с пафосом воскликнула Манана.

– Ладно, пусть хранит, – пожала плечами Нина.

Но самым странным местом для Нины, если не считать комнату свекрови, была ванная. Войдя туда впервые, Нина закричала от ужаса. Ванная была крошечная, и, по всей видимости, для создания иллюзии пространства кто-то подсказал Манане сделать зеркальной внутреннюю дверь. Нина убеждала себя в том, что сама свекровь до такого бы не додумалась.

– Что ты кричишь? – услышала она голос Мананы. – Увидела на себе лишние килограммы? Так об этом нельзя кричать, об этом надо молчать!

Нина сидела на унитазе и видела себя в зеркале. В полный, так сказать рост. Зеркало располагалось прямо напротив и не предполагало возможности уединиться. Ванная, вероятно, казалась больше, но у Нины случилась настоящая истерика – она не могла видеть себя в зеркале на расстоянии даже не вытянутой руки, а локтя – она специально померила. Нет, она не стеснялась собственного тела, у нее не было комплексов, но справлять нужду и видеть себя в этот момент… Она пыталась смотреть в пол, на стену, на потолок, даже пыталась закрывать зеркало полотенцем, но привыкнуть к ванной так и не смогла.

Полотенцесушитель же никак не помещался в ванной, и сантехник-изобретатель проделал в стене аккуратные дырки приличного размера и вывел батарею в коридор. Через дырки вполне можно было увидеть то, что происходит в ванной, и это даже не считалось бы подглядыванием.

В коридоре можно было удариться не только о муравья, но и приложиться, и довольно сильно, о полотенцесушитель, что с Ниной уже произошло не один раз.

Миновала еще неделя, и Нина опять пришла к Шушане без предупреждения, с твердым намерением объявить, что больше не может жить с Мананой. И пусть Жужуна объестся шу, но находиться в этой квартире просто невозможно. Нина уже видеть не могла улыбку Моны Лизы в исполнении свекрови. А Мераби и вовсе пропадал на работе. Они почти не виделись.

– Что случилось? – ахнула Шушана, увидев Нину на пороге. – Ты почему тогда меня не подождала? Мальчики говорили, ты заходила. Слушай, ты не обижайся, но приходи завтра. Я и Ирму позову. У меня сегодня эти! – Шушана кивнула в сторону комнаты, откуда слышались голоса.

– Кто – эти?

– Змеи!

– Ладно, я пойду.

– Нет! Стой! Не уходи! Я передумала! Я сейчас другое подумала! При тебе они будут прилично себя вести! – внезапно остановила ее подруга.

Речь шла о родственниках, которые приехали навестить Ику и племянников. Змеями Шушана называла золовок.

И в тот момент, когда Нина собиралась войти в гостиную поздороваться, отключили свет.

Шушана металась как заполошная – доставала свечи, искала спички – и все время извинялась, будто именно она специально отключила свет во всем доме.

– Вот сейчас они скажут, что я свет отключила, чтобы их не видеть! – прошептала Шушана Нине. – А потом будут говорить, что у меня и свечей в доме нет.

Родственники ходили по квартире с телефонами. Одна из золовок наткнулась на Нину.

– Ты кто? Я тебя знаю? – Она светила прямо Нине в лицо.

– Я Нина.

– Ты та подруга Шушаны, которая вышла замуж за Манану? – Золовка с интересом рассматривала Нину, которой было неприятно, что ей светят в лицо.

– Я не выходила замуж за Манану.

Нина рассчитывала, что Шушана придет ей на помощь, но та исчезла, воспользовавшись темнотой. На кухне ее тоже не было. Нина нашла подругу в комнате младшего сына, Давида. Давид лежал на кровати с раскрытым ртом. Шушана сидела над ним с телефоном.

– Еще раз, пошире открой, – говорила она сыну и щелкала кнопками.

– Что ты делаешь? – спросила Нина.

– Что я делаю? Сына лечу! Иди сюда, будешь светить. В горло ему свети, – скомандовала Шушана, – ангина у него. Хочу ему горло сфотографировать и врачу фотографии послать. Вроде у него там гной, но я не вижу. А этим все равно, что у меня ребенок больной, приехали, хотя я их предупреждала. Даже сказала, что Давид очень заразный, такой заразный, что они тоже заразятся, но им хоть бы что. Никакого такта у этих людей нет.

– Может, ты утром сфотографируешь? Сейчас ничего не видно. Или отвезешь его завтра к врачу? – Нина послушно включила фонарик на телефоне и посветила в горло Давида. Тот совершенно не выглядел больным, а очень даже довольным. Открыв рот, он успевал светить фонариком на стену, себе в лицо и корчить страшные рожицы.

– Зачем его везти к врачу? – Шушана сделала штук двадцать фото горла Давида. – Отправлю фотографии Арменке. Ей и фотографии хватит. Ты меня совсем извести хочешь? – вдруг крикнула Шушана в потолок. – С того света меня достала! Ненавижу тебя! Сколько ты будешь мою кровь портить?

– Ты это у кого спрашиваешь? – не на шутку перепугалась Нина, решив, что подруга так перенервничала от приезда родственников, что разговаривает с люстрой. Давид, надо признать, совершенно не удивился восклицаниям матери. Видимо, Шушана не в первый раз возносила проклятия потолку.

– Как у кого спрашиваю? У бабки его, матери Ики. У нее всегда горло было больным местом, она ухо-горло-носов чаще, чем собственного мужа, видела и любила их точно сильнее. Вот, привет мне передает. У Давидика чуть что – ангина. А кто виноват? Его бабка! Вечно с ангиной мучилась. Мороженое ела килограммами, горло тренировала, только что толку? Я думала, она Тенгизу свою болезнь передаст. А она нет – как была при жизни злобная, так и после смерти осталась – младшему передала. Я только успокоилась и вот – привет от нее получила. Хватит портить мою кровь! – снова прокричала Шушана потолку. – Я была хорошей невесткой, внуков родила, а не каких-то внучек! Забери свою ангину и не мучай меня! Как, кстати, Манана поживает? – спросила она у Нины.

– Хорошо поживает, я – плохо, – призналась та.

– Почему? Слушай, ты не видишь, у него гной есть в горле? Или нет? – Шушана с интересом рассматривала горло бедного Давидика, который начал ныть: «Мам, ну мам, ну все, хватит».

– Не вижу, – ответила Нина. – Манана ко мне придирается. Говорит, что я яйца варю неправильно.

– Что значит – неправильно? – Шушана наконец позволила Давидику закрыть рот.

– Мераби любит в мешочек. А я неправильно мешочек варю. Нужно обязательно считать до ста двадцати. Вслух. А я не считаю. Варю три минуты, и все. Манана говорит, что у меня «нэидеальный» мешочек получается. Понимаешь? Нэидеальный! Не могу больше ее улыбку видеть. И в ванную не могу заходить.

– Да ладно тебе! Ну что, сложно досчитать до ста двадцати? Это проблема? Это не проблема. Не хочешь там мыться, сюда приходи – мойся сколько хочешь. Ты как думаешь, надо будет смазывать ему горло керосином? Давид, открой рот еще раз! Хорошо открой, чтобы мама все видела! Нина, посвети фонариком. Хорошо свети, чтобы я видела!

Давид послушно открыл рот, Нина стала светить фонариком. Шушана чуть ли не по локти залезла в рот к сыну.

– Каким керосином? – уточнила Нина.

– Ты совсем без памяти стала? Авиационным! Каким еще? Надо будет Ике сказать, чтобы позвонил своему однокласснику, он в аэропорту работает. Пусть керосин передаст. Как его зовут? Ика! Как зовут твоего одноклассника, который летает в аэропорту? Что? Да, Давидику керосином надо горло смазать! Позвони ему! Пусть завтра передаст! Что значит, если не сможет? Ему что, керосина жалко? Куда он улетит? Пусть потом улетит! Керосин передаст и улетит! – Шушана кричала из одной комнаты в другую. Нина не слышала ответов Ики, но, видимо, подруга слышала сквозь стены.

– Я тебе отолью, – пообещала Шушана Нине. – Окна у Мананы помоешь, а то соседки говорят, что ты ни разу окна еще не помыла. Сделаешь керосиновую воду – окна сверкать будут.

– Что еще говорят соседки? – не без интереса спросила Нина.

– Да сплетничают, как всегда. Ничего особенного. Манана на тебя пока сильно не жалуется. Только ей не нравится, что ты ешь одна.

Нина тяжело вздохнула. У Мананы была такая привычка: она готовила обед или ужин для своего ненаглядного Мераби – Нину к плите не подпускала – и ждала, когда он вернется. Если сын задерживался или не приходил к обеду, мать за стол не садилась. Нина же не собиралась мучиться от голода и ела отдельно, на кухне. Манана ждала сына и с укором поглядывала на невестку.

По утрам хозяйка не могла одна пить кофе. Поначалу Нине нравились эти утренние минуты – она варила кофе, разливала в красивые крошечные чашечки, выносила в гостиную, и они со свекровью чинно усаживались за стол, обсуждали погоду, покупку продуктов и прочие хозяйственные мелочи. Когда Нина однажды сказала, что не хочет кофе, а предпочла бы чай, свекровь обиделась. И естественно, тоже отказалась от кофе. На следующий день Нина опять сообщила, что выпьет чай, и Манана запаниковала.

«Ты это специально делаешь, чтобы меня помучить?» – воскликнула она. «Нет», – ответила Нина искренне, не понимая, из-за чего обиделась свекровь. «Тогда ради меня свари кофе, давай посидим, тебе разве сложно? Разве тебе меня не жалко?»

Нина понимала, что не в силах противостоять этому «разве тебе меня не жалко?» и Мананиному скорбному выражению лица. Она покорно шла варить кофе.

«Давайте вы будете пить кофе, а я чай», – предложила Нина. «Я так не могу!» – ответила свекровь и все же обиделась.

– А как Мераби? – спросила Шушана, выслушав жалобы Нины.

Нина не знала, как Мераби. Она знала, что Манана зовет его «Мэ-ра-биии», протяжно, долго, и обращается к нему – «мамочка», что означало как и высшее проявление нежности, так и серьезную обиду.

«Мамочка, разве тебе меня не жалко? Я тебя так ждала, чтобы покушать, а ты опять опоздал», – причитала Манана. «Мамочка, ты сегодня пришел рано, такая радость, давай откроем вино за такой праздник. Я сегодня вовремя села за стол! – радовалась Манана. – Нина с нами не сядет, она на кухне кушает. Так странно, можно подумать, что ей на кухне привычнее. Она и кофе со мной не пьет, чай пьет. Мераби, ты скажи Нино, что так нельзя. Пусть меня пожалеет!»

Нина при этом находилась рядом и не понимала, зачем Манана говорит о ней в третьем лице.

Как и обещала сваха Жужуна, Нина большую часть времени проводила со свекровью и была замужем за Мананой. Мераби она видела редко, да он и не стремился к более частым встречам. Иногда он возвращался, когда Нина уже спала, а Нина уходила на работу, когда спал Мераби. Но он всегда был предельно вежлив, уступил ей спальню, а сам спал на диванчике в дальней, считавшейся самой холодной комнате, которая называлась библиотекой – там стоял книжный шкаф. Манана очень переживала, что Мераби простудится из-за своего благородства, несколько раз намекала Нине, что она может спать в дальней комнате, Мераби же следует вернуться в спальню. А потом поставила огромный обогреватель.

«Он там не сварится? – удивилась Нина. – Тепло же еще». «Ты ничего не понимаешь! Тебе совершенно все равно про Мераби! Ночью холодно, а Мераби раскрывается! Если бы ты интересовалась его жизнью, ты бы это знала! Днем жарко, он будет потный, ночью холодно – он остынет и простудится!»

Никаких попыток изменить ситуацию и посмотреть на Нину как на женщину Мераби не делал. Манане же все нравилось: Нину она считала бедной родственницей, себя – доброй женщиной, приютившей сироту, и ее такое положение вещей очень устраивало. Она уже не хотела, чтобы Нина становилась полноправной невесткой. Нина же понимала, что долго так продолжаться не может. Прошло три месяца, как она жила у Мананы, но ей казалось, что она живет в этой квартире всю свою жизнь и все последующие годы будут точно такими же. Нина каждый день говорила себе, что она свободная, независимая женщина и может в любой момент все бросить и уйти. Но Манана ее как приворожила.

– Почему ты меня никак не называешь? – скорбно спросила свекровь за утренним кофе.

Нина чуть не поперхнулась.

– Почему не называю? Называю, – промямлила она.

– Не называешь! – воскликнула Манана. – Даже за глаза не называешь! Я спрашивала у соседок! Никак не называешь! У меня что, имени нет?

– Конечно, Манана Александровна…

– Манана Александровна! – возмутилась свекровь. – Я тебе что, чужая совсем? Ты должна называть меня по имени!

– Я не могу, – призналась Нина, – я вас так уважаю, так восхищаюсь, что не могу по имени.

– Тогда придумай мне новое! Прямо сейчас придумай, чтобы я одобрила! Мне перед соседками стыдно! Чтобы они завтра услышали, как ты меня называешь!

– Хорошо, как скажете… – Нина не знала, что ответить.

– Давай, предлагай варианты, я готова. – Свекровь сосредоточенно сложила руки на коленях.

– Я так не могу. Специально не получится.

– Да, ты права. А то никто не поверит.

На счастье Нины, зазвонил телефон.

– Я тебе керосин достала! Приходи, забери! – прокричала в трубку Шушана. – И купи по дороге средство для стекол. Ну, ты знаешь, мое средство!

– Зачем тебе средство для стекол, если у тебя керосин есть? – не поняла Нина.

– Как зачем? Я утром встала, а моего средства нет, у меня прямо паника началась. Как же я без средства? Мне же унитаз надо чистить!

– Ты чистишь унитаз средством для стекол? – уточнила Нина.

– Конечно! Все так делают! Очень блестит хорошо! Купи, я тебя прошу. Если я утром что-нибудь не почищу, прямо больная делаюсь!

– Я за керосином к Шушане зайду, потом окна здесь помою, – сообщила Нина Манане.

– Иди, иди, заодно зайди на боливари, я там отрез ткани заказала, как раз по дороге, заберешь.

Нина собралась, взяла квитанцию и выскочила на улицу. И только во дворе поняла, что не знает, что такое «боливари» и где ей нужно забрать отрез.

Благо во дворе вешала белье соседка Римма.

– Римма, здравствуйте, вы не подскажете, где находятся «боливари»? Мне нужно ткань для Мананы забрать, – подошла к ней Нина.

– А окна ты когда будешь мыть? – строго спросила Римма.

– Сегодня и буду. Иду к Шушане за керосином.

– Это правильно. Керосином хорошо. Как ее Давидик?

– Не знаю, сейчас пойду посмотрю.

– Ты уже научилась яйца в мешочек варить?

– Пока нет. Так где этот боливари находится?

– Откуда я знаю? Я не шью наряды!

Нина решила, что сначала съездит к Шушане за керосином и заодно спросит, где ей забрать ткань. Если Шушана не знает, где такое ателье под названием «боливари», то никто не знает.

У Шушаны она застала бедлам. Подруга стояла с длинной спицей, на которую была намотана вата. Она макала ее в банку с керосином и нависала над несчастным Давидиком, который с ужасом смотрел на мать, вооруженную спицей.

– Что ты боишься? Если я проткну тебе горло, то я сама его и зашью! – убеждала сына Шушана. – Давай, скажи «а» и язык высуни. Представляешь, у него лакунарная ангина, это уже точно! – продолжала кричать Шушана, обращаясь к Нине. – И пробки гнойные. Сейчас я их выковыряю. Что, тебе сложно маме «а» сказать? Когда не надо, так ты весь алфавит кричишь! – переключилась Шушана на Давидика. – Ты только керосиновую воду не один к одному делай, а побольше лей керосина, – обратилась она уже к Нине. – Манана чистоту по разводам оценивает, соседки сказали. Ей радуга нужна. А потом не тряпкой, а газетой протри. Манана считает, что газетой лучше. А еще мне скажи, почему ты не готовишь? Манана жалуется, что ты к плите не подходишь!

– А она меня туда пускает? – Нина вдруг сбросила с себя ставшие привычными сонливость и покорность и от возмущения даже руками начала размахивать. – Она так готовит, что я на балкон выхожу! Купит три килограмма телятины, шмякнет в кастрюлю утром, в обед выключит и ждет, когда ее несравненный Мераби придет! Что я могу сделать? Разве это можно есть? Это называется – приготовила? Еще и соседкам жалуется! А если я жаловаться начну, что она будет делать?

– Она говорит, что Мераби совсем не кушает жидкое. Что жена ему не готовит, – хохотнула Шушана.

– Жидкое? Он не кушает? Да я его дома не вижу! Думаю, что в ресторанах он очень хорошо кушает жидкое! Да я ей такое жидкое приготовлю, что Мераби подавится! – Нина распалялась все больше, удивляясь сама себе. Она долго терпела, долго молчала. Но она тоже женщина, человек, в конце концов. – Я тоже не могу есть то, что Манана готовит! Ты пробовала ее жидкое? Она себя чуть ли не шеф-поваром считает, а я, по ее словам, даже яйцо сварить не могу! – Нина уже кричала на весь дом так, что даже Ика прибежал на крики и стоял в дверях. – Ей все не нравится. Она на меня все время жалуется. Если собаку на улице увидит, то и ей жаловаться начинает!

– Ну, наконец-то я тебя узнаю, – засмеялась Шушана и позволила Давидику закрыть рот. Тот начал медленно отползать от матери, которая радостно размахивала спицей. – А то ни рыба ни мясо. Манана даже Жужуне звонила, спрашивала, не подменили ли тебя. Другая была вроде бы, а теперь сидишь и молчишь.

– Эта… эта… не знаю… как ее назвать… бельмерочка… – воскликнула Нина.

– Как? Как ты ее назвала? – Шушана от восторга чуть не проткнула спицей подушку. – Бельмерочка? Очень Манане подходит. Надо Ирме позвонить. – Шушана немедленно набрала номер. – Ирма, ты знаешь, как Нина назвала Манану? Бельмерочка! Скажи, ей подходит? Ирма спрашивает, что это значит, – прошептала она Нине.

– «Свекровь» по-французски «бэль-мэр», – объяснила Нина.

– Ты слышишь? Это по-французски! – закричала Шушана в трубку.

– Спроси у нее, где находятся боливари, мне нужно ткань забрать, – прошептала Нина.

И тут у Шушаны случился нервный срыв – она начала хохотать так, что досмеялась до икоты.

– Боливари, она спрашивает, где боливари, – кричала Шушана в трубку. – Ирма, ты там тоже смеешься, как я?

Отхохотавшись, Шушана сказала:

– «Бульвар», ателье так называется, потому что находится на бульваре.

– Она специально мне так сказала! – ахнула Нина. – Вот ведь… а я еще переживала. У соседок спрашивала! Я не знаю, что ей скажу! Я все ей скажу! Знаешь, вот я клянусь: если она еще раз ко мне придерется – уйду. Я лучше с Гоги буду жить, чем с ней! И меня все поймут! Никто не осудит!

Надо ли говорить, что, когда Нина вернулась домой, Манана уже все знала.

– А мне нравится, – сообщила она ласково, – можешь меня так называть. И почему ты говоришь, что я тебя к плите не подпускаю! Пожалуйста, подходи сколько хочешь! Зачем ты всем говоришь, что ты от меня сбежать готова? Не надо бежать. Делай что хочешь, я тебе слова не скажу!

Получив от Шушаны банку авиационного керосина, Нина решила отмыть окна так, чтобы ни одна соседка не придралась, и нашла в этом занятии отдушину. Она и предположить не могла, что полюбит мыть окна. Раз в неделю она забиралась на широкий подоконник и драила стекла керосиновой водой. Чтобы успокоить нервы, она скребла, чистила, развинчивала рамы, которые до нее не развинчивались годами, добралась до духовки, которую, к ужасу свекрови, тоже развинтила, чтобы промыть стекло изнутри. Нине не мешали ни дождь, ни ветер – она терла стекла, которые сверкали радужными разводами, и в доме пахло авиационным керосином, который забивал даже духи Мананы. Соседки в один голос говорили, что Манана стала хорошей свекровью – разрешила невестке привести дом в порядок. Только хозяйка была не рада переменам. Они с Ниной оказались очень разными в быту.

– Зачем так часто мыть? – недоумевала свекровь. – Из-за твоих развинчиваний ставни разболтаются и будут давать сквозняк! Я уже его чувствую! До твоего появления с этой стороны сквозняка не было! Я так переживаю, так переживаю! Мераби в уши надует! Ты же знаешь, что у него слабые уши! Зачем ты по дому ходишь с отверткой? Ты меня пугаешь! Скоро развинтишь мой дом!

– Зато он будет чистый, – отвечала Нина и продолжала намывать и развинчивать все, что попадалось под руку.

Манана же на волне трудового энтузиазма сама принялась ежедневно тщательно вытирать пыль, не разрешая ни на миллиметр передвинуть пластинки и книги.

– Надо бы с полом что-то сделать, – сказала однажды Нина, глядя под ноги. Квартира уже сияла – ни пылинки, ни одного пятнышка. – Я его не могу отмыть. Никакие средства не берут.

– Его нельзя мыть! – воскликнула Манана.

– Не волнуйтесь, я его средством для паркета мыла.

– Этот пол знает только одно средство – мастика! И больше не трогай мой пол, я вызову специалиста!

Специалист – девушка, которая, с точки зрения Нины, работала спустя рукава, – натерла пол мастикой.

– Ну и куда это годится? – Нина с ужасом смотрела на паркет, который после мастики стал скользким, липким и почти черным.

– Ты ничего не понимаешь! Этот паркет натирала мать этой девушки, а до нее – ее мать. Что хочешь со мной делай, но я доверяю только этой семье!

В этом случае – Нина уже знала – спорить было бесполезно. Как и Шушана, Манана считала, что навык натирания паркета, владение музыкальными инструментами и профессия врача передаются по наследству вместе с генами.

– Давайте ремонт сделаем, – предложила Нина. – Потолки побелим, обои новые поклеим, паркет положим новый. Все же в подтеках и трещинах. Вы же тут лет пятьдесят ничего не делали!

– Ты с ума сошла? – Свекровь чуть в обморок не упала. – В этом паркете – исторические трещины! Какие каблуки и шпильки застревали в щелях этого паркета, по которому ты тряпкой елозишь! Какие люди оставляли здесь следы!

– Да, уж немало, – буркнула Нина.

– Что ты говоришь? Ремонт! Спроси Маечку или Лялю – они только удивляются, как я все сохранила. Как было пятьдесят лет назад, так и осталось. Да они ко мне как в музей ходят! И ты опять забыла закрыть дверь! – укорила ее свекровь.

У Мананы были сложные представления о воздухоциркуляции в квартире. Кладовую, в которой были сложены тряпки, пустые банки и прочий хлам, нужно было непременно закрывать плотно – Манана считала, что там создается самый главный сквозняк. Дверь в гостиную всегда должна была оставаться открытой. Дверь в спальню, которая считалась комнатой Нины, – приоткрытой. Дверь в библиотеку – плотно закрытой, чтобы сохранять тепло. И если Нина прикрывала дверь в кладовую и закрывала дверь в свою спальню, Манана подскакивала и наводила дверной порядок.

– Нино, закрой немедленно окна! – кричала Манана. – Мераби вышел из ванной мокрый! Ему надует! Нино, ты опять устроила сквозняк! Ты хочешь, чтобы вентилятор убил Мераби? Зачем ты так делаешь? Зачем специально включаешь? Чтобы он Мераби в ухо дул? И совсем не жарко! Где ты взяла, что душно? Если тебе душно – выйди на балкон!

Несмотря на торжественное обещание молчать и не критиковать Нину, Манана не могла сдержаться. Даже фрукты Нина подавала неправильно. Она мыла яблоки, виноград, персики и выкладывала на блюдо. Манана аж заходилась от возмущения. Она брала маленький ножик, специальную тарелочку и тщательно очищала фрукты от кожуры и нарезала кусочками.

– Мераби привык маленькими кусочками есть, – объясняла она.

– У него уже выросли коренные зубы, вы помните, что он не младенец? – не понимала Нина.

– А орехи ты поставила нечищеные, чтобы он зубы сломал?

Манана с остервенением начинала колоть орехи и выкладывать горкой на тарелку.

– Он сам может расколоть орехи! – почти кричала от отчаяния Нина.

– Это потому, что ты о нем совсем не думаешь! – не отступалась свекровь. – Только о себе думаешь! А женщина сначала о мужчине должна думать, а потом о себе. Тебе что, жалко фрукты почистить? – выдавала Манана свой коронный аргумент, и Нина покорно чистила фрукты.

Если Нине понравилось мыть стекла, то свекровь, разлюбив вытирать пыль, с энтузиазмом занялась стиркой. Это ее успокаивало. Она стирала на руках, в трех тазиках – в одном замачивала белье, в другом стирала и терла, в третьем полоскала. Постирать в одном тазике было никак нельзя.

– У меня своя система! Ты хочешь мне и систему развинтить? – кричала Манана.

И тогда Нина купила стиральную машину. Удивительно, как Манане и Мераби раньше не приходило это в голову.

– Что это? – У Мананы, кажется, впервые приподнялась бровь от изумления.

– Стиральная машина, – ответила Нина, – я вам ее подарила.

– Она здесь будет стоять? – уточнила Манана, брезгливо осматривая агрегат, который Нина втиснула на кухню. И очень удачно втиснула – место как раз было для стиральной машины.

– Да, здесь, – решительно ответила Нина.

Испуг свекрови прошел быстро – стиральную машину она полюбила всем сердцем и не давала ей остыть – та работала все время, на всех режимах, безостановочно.

– Ты знаешь, я почти счастлива, – призналась Манана Нине, с любовью и восторгом глядя на стиральную машинку. – Даже не думала, что ты можешь меня порадовать.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Нина.

При этом Манана терпеть не могла гладить. Пока не было Нины, глажку брала на себя та же девушка, что натирала паркет. Гладила она еще хуже, чем натирала пол, – оставляла стрелки на рукавах рубашек, постельное белье гладила только с одной стороны, забывая про мятые края, полотенца вообще складывала стопкой и сверху для виду прижимала утюгом. Нина попросила девушку больше не приходить и стала гладить сама. Она тоже не очень-то это любила, но послушно утюжила рубашки, полотенца, постельное белье. Все с двух сторон, тщательно. Впрочем, Манана этих усилий не оценила – она считала, что белье само появляется на полках в шкафу. Иногда свекровь подходила к гладильной доске, на которой было свалено белье для глажки, и вытаскивала из кучи полотенца или рубашки – они казались ей запыленными, впитавшими влагу и недостаточно свежими. И снова включала стиральную машинку.

Про новую машинку, естественно, узнали все соседи. И Римма стала приносить Манане белье на стирку.

– Я прачечная? – возмущалась Манана, поскольку не хотела делить свою машинку с соседкой. Но приличия требовали быть приветливой и не отказывать в помощи. – Римма опять принесла стирку! Ей, видишь ли, больше моя машинка нравится, чем своя. Говорит, пятна лучше отстирывает.

– Так скажите ей, что не хотите стирать ее белье, – посоветовала Нина.

– Прямо так и сказать? – уточнила свекровь.

– Ну да, а что такого?

Когда Римма пришла в следующий раз, Манана, не дрогнув ни одной лицевой мышцей, сказала, что ей неудобно стирать соседкино белье.

– Я не хочу больше стирать твое белье, – объявила Манана.

– Тебе что, жалко? – удивилась Римма. – Не ты же стираешь, а машинка!

Манана кивнула, решив не ссориться с соседкой из-за такой мелочи.

Но места себе не находила.

– Как мне ей сказать, чтобы принесла стиральный порошок? Это же дорого! Ты сказала, что лучше жидкий лить, а он столько стоит! Мне на неделю не хватает! Ты знаешь, я налила ополаскиватель, как будто духами белье побрызгала! И мне что – на Риммину стирку тоже ополаскиватель лить?

Манана стала придирчива к моющим средствам, заставив целый шкаф порошками для деликатной стирки, для темного белья, с отбеливателем, без отбеливателя. И порошков для Риммы ей было еще больше жаль, чем машинки.

– Так прямо и скажите, – посоветовала Нина. – Пусть с бельем принесет порошок.

– А ты не можешь?

– Нет, не могу. Это ваша стиральная машинка и ваша соседка.

В следующий раз Манана, со своей фирменной улыбкой, объявила соседке, что та должна принести порошок. Мол, у них закончился и стирать нечем.

Римма, поджала губы, обиделась и рассказала всем соседкам, что Манана стала жадной, но все же принесла пачку самого дешевого порошка, который только нашелся в ближайшем магазине.

– Давайте его выбросим, он ужасно пахнет, – предложила Нина.

– Ты что? Заверни его в целлофан и поставь в ванную, на полку под раковиной! – велела Манана.

Нина завязала порошок в две пакета и поставила. Перед приходом Риммы Манана торжественно выставляла порошок на стиральную машинку.

– Что, так долго не кончается? – удивлялась Римма.

– Он очень экономичный! – восторженно отвечала Манана. – Даже не думала, что его так мало нужно.

– Зачем вы все это придумали? – не понимала Нина.

– Как зачем? Римма обидится. Зачем нужно ее обижать просто так, лучше повода дождаться, тогда и обидеть!

Когда появлялся свободный час, Нина забегала к Шушане на кофе – пожаловаться на Манану. Подруга немедленно вызывала Ирму.

– Приходи, Нина сплетничать про Манану пришла! – звонила она соседке.

– Я складываю мусор в разные пакеты – бутылки отдельно, остальное отдельно, а она ждет, когда я из кухни выйду, и снова все в один перекладывает, – рассказывала Нина.

– Куда ты складываешь, я не поняла? – удивилась Шушана.

– В пакет, – тоже удивилась Нина. – А куда надо?

– В целлофан она складывает. Она целлофан пакетом называет, – объясняла Ирма Шушане.

– Вот! И Манана тоже не понимает! Спасибо, Ирма, я буду говорить «целлофан». Но она специально прячется, ждет, когда я уйду, и давай в мусоре ковыряться! Смотрит, что я выбросила. Каждую бумажку разглядывает. Я уже свой пакет для мусора завела, на помойку его выношу. У меня уже болезнь началась. Зачем она в моем мусоре копается? Если ей не нравится, то пусть скажет! – возмущалась Нина.

– А ты тоже спрячься! – посоветовала Шушана.

– Ты с ума сошла? Это же неприлично!

– Тебе что важнее – приличия или знать, что про тебя Манана говорит? – не выдержала Ирма. – Если ты нам все рассказываешь про нее, она про тебя тоже все рассказывает – Ляле и Маечке. Разве тебе не интересно, что она про тебя думает?

– Я и так знаю, что она думает! – отмахнулась Нина.

Но вечером все же спряталась на балконе. Свекровь побродила по квартире и, решив, что Нина ушла, немедленно позвонила Маечке.

– Ты знаешь, что она делает? – начала возмущаться Манана. – Она сразу постель заправляет! Кто сразу постель заправляет, ты мне скажи! Где она выросла? Ее мама не научила, что постель сначала проветриться должна? Только потом заправлять можно! Двери не закрывает, мусор по целлофанам разбрасывает. И ей, видишь ли, спираль от комаров не нравится. Она ее чувствует! Никто не чувствует, только она чувствует! И все время на голову жалуется! Болит, говорит. Вот встанет утром и сразу жаловаться начинает. Как ты думаешь, что это за болезнь такая? Может, зря я ее в дом пустила? Может, болезнь эта заразная – я Мераби тоже не узнаю. Он совсем дикий стал. Уходит, и не знаю, когда вернется. Даже звонить перестал. Может, у него тоже с головой плохо?

На этих словах Нина чуть с балкона не выпала. Да она вообще еле живая ходила по утрам. А все потому, что свекровь по-прежнему зажигала антикомариную спираль. Никаких комаров уже и в помине не было, но Манана упрямо жгла спирали. Поскольку она не разрешала закрывать на ночь дверь в спальню, а требовала держать ее приоткрытой, Нина начинала задыхаться и умирать. К себе в спальню Манана дверь закрывала плотно. У Нины действительно были такие головные боли, что хоть кричи. Она просила Манану: «Не ставьте спирали. Это же вредно. Давайте поставим пластины в розетки, если вам так хочется». – «Ты с ума сошла? Хочешь, чтобы розетки на меня выпали? Если туда-сюда вставлять твои штуки, то стена рухнет».

Манана была права – розетки держались на честном слове. Нина даже феном перестала пользоваться – розетка искрила, фен дымился. «Давайте хотя бы розетки поменяем, раз вы не хотите ремонт!» – уговаривала свекровь Нина. «Тебе лишь бы все поменять, – брюзжала Манана. – Может, ты и меня, как розетку, поменяешь?»

– Она такая странная! – продолжала жаловаться свекровь подруге Маечке. – Я ей одеяло подарила. Ты помнишь, бордовое такое. Моя мама еще его покупала. И знаешь, что она сделала? Она его в пододеяльник засунула! Такую красоту – и спрятала! Говорит, не привыкла без пододеяльника спать! Говорит, какая разница, какого цвета одеяло, если его все равно заправлять нужно. Я ей говорю, что это одеяло никогда никто не заправлял – оно же бордовое, а она не понимает! Я ей говорю – лежи так, очень красиво. Мераби увидит, ему понравится. А она все равно заправила! Еще она готовить хочет! Как ты думаешь, разрешить? А если она меня отравит или Мераби? Что ты говоришь? Если отравит, то ты будешь знать, что она отравила? Хорошо. Пусть готовит. Все равно Мераби не будет ее харчо есть.

На следующий день Манана вызвала Нину «к себе», то есть в свою спальню, и слабым голосом сообщила:

– Нино, я плохо себя чувствую, ты приготовь сегодня Мераби ужин. Купи мясо. Только не бери у Гии, я ему не доверяю, возьми лучше у Дадо, он меня знает и не обманет.

Нина поехала к Дадо, для чего ей пришлось сделать огромный крюк по городу. Правда, она заскочила к Шушане, чтобы сообщить новость – Манана подпустила ее к плите, не может простить ей подаренное одеяло и считает, что Нина желает свекрови и Мераби скорой смерти.

– Не обращай внимания! – отмахнулась Шушана. – Если бы я каждый раз нервничала, когда про меня золовки говорят, я бы уже совсем нервная стала, – они тоже считают, что я Ику отравить хочу. Лучше скажи, что ты будешь готовить?

– Не знаю. А что, это важно? Харчо сварю, мясо приготовлю.

– Конечно, важно! Надо, чтобы ты Манану так поразила, чтобы она не знала, что соседкам рассказать. Надо ее так накормить, чтобы она язык проглотила хотя бы на время. Надо ей такой ужин сделать, чтобы ее на место поставить! Сейчас я Ирме позвоню.

Ирма, иди скорей, – прокричала Шушана в телефон. – Нине нужно ужин приготовить. Надо узнать, что Манана любит. Что? Нет, какая разница, что Мераби любит? Надо Манану накормить. Хорошо, позвони Римме. Только не говори, что для Нины. Так, между прочим спроси. И знаешь, позвони Ляле, ее подруге, нет, лучше ее сестре позвони. Да, которая по дяде. Пусть узнает, что Нина должна готовить. И знаешь, куда ее Манана отправила? К Дадо! Это же на другой конец ехать! Говорит, у Гии плохое мясо! Нет, это меня там не было, я бы сказала ей, какое мясо у Гии! Теперь ты понимаешь, что Нина должна ее так накормить, чтобы Манана больше вообще к плите не подходила, чтобы ей так стыдно стало, чтобы она кастрюлю в руки не могла взять!

Ирма прибежала через пять минут.

– Сестра Ляли сказала, что Манана очень любит оджахури и шу. Только домашнее шу, не из кондитерской. А Мераби любит харчо. И чтобы соленый был.

– Купи телятину, – посоветовала Шушана. – Если делать оджахури, то лучше из телятины, а то к свинине Манана точно придерется.

Нина съездила за мясом и встала к плите.

– Ты где брала это мясо? – спросила свекровь, принюхиваясь к куску.

– Как где? У Дадо, как вы и просили, – пожала плечами Нина.

– Нет, я по лицу этого мяса вижу, что ты брала его у Гии!

– Да нет же, сами спросите у Дадо, если мне не верите.

– Спрошу, – хмыкнула Манана. – Наверное, ты просто не можешь выбрать хороший кусок.

– Могу я выбрать. И я Дадо сказала, что для вас беру.

Манана вынуждена была промолчать.

Нина приготовила харчо, оджахури и напекла шу. Подала так, как любила свекровь, – в гостиной, на парадном сервизе. Сама стояла, подкладывала, бегала туда-сюда, приносила, уносила. Еще и Мераби неожиданно вернулся раньше и был приятно удивлен, что в доме непривычно пахнет и Нина стоит в любимом фартуке Мананы.

– Спасибо, очень вкусно, – сказала Манана, проглотив ложку харчо, кусочек мяса и откусив пирожное. Мераби, правда, съел все и попросил добавки. Манана гневно зыркнула на сына, но ничего не сказала. Несколько пирожных Нина отнесла Римме – это ей Шушана с Ирмой подсказали.

Римма кивнула, довольная.

– Да я сразу знала, что ты умеешь готовить! – сказала соседка. – Тетя Римма все знает и все нюхает. Хорошо мясо приготовила – я по запаху сразу поняла, что не Манана готовит. Ну что, Мераби язык проглотил?

– Не знаю, вроде бы был доволен.

– Если Мераби доволен, то Манана очень недовольна, – рассмеялась Римма.

На следующее утро Нина спряталась на балконе, чтобы подслушать, что скажет Манана про ее ужин. И действительно – свекровь даже не стала проверять, ушла Нина или нет, так ей не терпелось позвонить Маечке.

– Она не умеет отбивать мясо! Вот когда я была молодой женой, мясо била так, что сок до потолка долетал, а у нее даже плитка не испачкалась. Кто так бьет? Конечно, мясо было жестким. Я переживаю за зубы Мераби – он еле прожевал. И у него точно будет несварение желудка. А шу? Лучше бы не позорилась. Даже в кондитерской Гики лучше шу, а все знают, что Гика не умеет его готовить. Она вообще не умеет готовить. Так я тебе скажу, Гика по сравнению с Ниной – шеф-повар. Лучше один раз съесть шу от Гики и уже умереть, чем терпеть такое. Жужуна мне говорила, что она умеет готовить. Так я тебе скажу – Жужуна только языком умеет болтать. В следующий раз я ее позову, пусть она вместо меня шу ест. Бедный Мераби, такой добрый мальчик, ничего ей не сказал, все съел. У него в меня олимпийское спокойствие.

Нина случайно облокотилась на балконе на кадку с кактусом, уронила цветок. Кадка разбилась с громким треском. Манана тут же вылетела на балкон:

– Ты здесь?

Надо отдать ей должное – даже бровь от удивления не взлетела. Она улыбнулась своей фирменной улыбкой – презрительно-вежливой.

– Да, здесь, и я все слышала! – не выдержала Нина. – Не нравится, как я готовлю, не надо. Не нравится, как я постель заправляю, да ради бога. Все, я больше ни дня здесь не останусь. Вон, во дворе собаки, кошки – им на меня жалуйтесь сколько хотите. Я ухожу! Я так старалась! Все делала, как вы хотели! Вчера хотела вам ужином угодить! Нет, вам все равно не нравится. Да что бы я ни приготовила, вам бы все равно не понравилось! Не хочу больше так жить! Надоело! – Нина, в порыве возмущения, махнула рукой и разбила несколько майонезных баночек, стоявших на полке на балконе.

– Мои банки! – закричала Манана. – Зачем ты побила мои банки? Где я сейчас такие найду! Ты их нарочно разбила!

Нине уже было все равно – она побежала в комнату, вытащила чемодан и принялась собирать вещи.

– Шушана, я сейчас к тебе приду! Насовсем приду! Все, сил моих больше нет! – позвонила Нина, чтобы предупредить подругу.

Она выволокла чемодан на лестничную клетку и звонко хлопнула дверью. На лестничной клетке стояли женщины и с интересом на нее смотрели. Среди соседок была и тетя Римма.

– Не выдержала? – уточнила она. – Ты еще долго выдержала. Тебе памятник можно поставить. Никто бы столько не выдержал. Да тебя в Пантеоне за твое терпение нужно положить!

– Я же старалась, очень старалась… – Нина заплакала.

– Ох, Манана девочку до слез довела, – всплеснула руками тетя Римма, и все остальные женщины, как по команде, начали причитать:

– Да мне бы такую невестку, да я бы с нее пылинки сдувала.

– Она такое шу делает! Да ей Гика кондитерскую должна отдать! А какое харчо сварила – я носом чувствовала, какое харчо!

– А Мераби? Что Мераби?

– Ничего! Я ему даже не жена! – Нина уже не собиралась молчать.

– Как не жена? – На лестничной клетке воцарилась гробовая тишина. Женщины даже дышать перестали от восторга и предвкушения новой грандиозной сплетни.

– Так не жена. Мы с ним даже не целовались! И не спали! Манана хотела, чтобы мы привыкли друг к другу, я ее пожалела, поэтому переехала. Помочь хотела. А она про меня гадости говорит! Мераби на меня даже не смотрит как на женщину! Я для него пустое место!

– Мераби что, импотент? – уточнила Римма, и женщины загудели.

– Я не знаю! У Мананы спросите – она знает! – Нина в слезах вытащила чемодан на улицу и пошла к маршрутке. Женщины высыпали во двор и не расходились.

Когда Нина добралась до Шушаны, там уже сидели Ирма и Жужуна.

– Ну ты даешь! – встретила ее восторженным возгласом Шушана. – Теперь весь город говорит, что Мераби импотент. Что он с красивой молодой девушкой спать не может. Вот это ты сказала! Манана себе места не находит. Говорит, что ее Мераби – такой мужчина, о котором можно только мечтать. Только ей никто не верит. Теперь всем понятно, почему он до сих пор не женился. Вот это ты им устроила. Ничего, Мераби на пользу пойдет. Может, заметит, какая девушка у него под боком была все время. Поймет, что упустил.

– Ты скажи, зачем Мананины банки разбила? – спросила Жужуна.

– Случайно, рукой махнула. А что она над этими банками так трясется? Я бы их вообще все выбросила! – удивилась Нина.

– Ты что, не знаешь? Прожила с Мананой под одной крышей столько времени и ничего не заметила? Где были твои глаза? – Сваха, не удержавшись, засмеялась, хотя должна была сохранять спокойствие и выступать в споре третейским судьей – все-таки на ней лежала ответственность за этот, так сказать, брак. – Она еще в молодости такую прическу делала! Ставила на затылок майонезную банку, а сверху шиньон накладывала! Все и думали, что у нее такие густые волосы. Да что там, я и сама так думала. А когда ей нужно было пыль в глаза пустить, она чалму надевала. Придумала же такое! Слушай, ей так все завидовали! Она первой в городе начала чалму носить. Брошь еще прицепит, и все женщины в обмороке от зависти. Манана на киноактрису была похожа. А то, что у нее волос под чалмой нет, – так это никто и не знал. И шиньоны ей из натуральных волос делали. Не отличишь от своих. Была у нас мастерица, умерла давно, она волосы за деньги покупала и для Мананы делала эти шиньоны. Другие банки, не майонезные, не подходят – не тот объем, не та форма. А где ты сейчас видела майонез в банках? В пакетах все. Вот Манана и трясется над своей коллекцией.

– Она сама чалмы шьет, – заметила Нина. – Так просто, оказывается. Берет кусок ткани, сшивает, выворачивает, и все. А выглядит будто произведение искусства. И подвески всякие, броши… Я все время на ее броши смотрю, оторваться не могу. Там правда бриллианты или бижутерия?

Ответить Жужуна не успела. На кухню ворвалась маленькая собачка неизвестной породы. С виду и вовсе без породы. Пес залез под плиту и заскулил.

– Зенит! Что они с тобой сделали? – подскочила Шушана и легла на пол, пытаясь выманить собаку.

– Кто? Зенит? – переспросила Нина. – Как футбольная команда?

– Сама ты команда! – обиделась и за себя, и за собаку Шушана. – Нормальное собачье имя. «Расцвет» означает. Зэник, вылезай оттуда, грязный будешь. Зачем ты там сидишь? Что с тобой сделали эти люди? Иди ко мне!

Бедная собака, несчастная, такая судьба у него горькая! – запричитала Шушана. – Нам его родственники Ики отдали. Себе купили, а смотреть за бедным Зэником некому. Вот они нам отдали, а сказали, что специально подарок такой! Для племянников. Лучше бы они племянникам, раз так их любят, квартиру в подарок дали! Разве бы я была недовольна? Очень довольна! А они мне собаку принесли. Да еще такую больную, что себя боится. Даже лаять боится, такая больная. Ладно, меня они не пожалели, так животное за что? То у него одни хозяева, то другие. У него такой стресс, такой стресс, что у меня такого стресса никогда не было… Зэник, вылезай, как человека прошу! Я же тебя кормить должна, а не в прятки играть! Иди, покушай. Что хочешь? Только скажи, я все тебе сделаю! – обращалась Шушана куда-то внутрь плиты.

– Шушаночка, он не может сказать, он – собака, – вмешалась Жужуна.

– Он говорит! Так на меня смотрит, что я все понимаю. Да я его лучше понимаю, чем Ику. Ика, когда так смотрит, я думаю, что он меня хочет, и ни разу не угадала. А Зэник, когда так смотрит, очень меня хочет, чтобы я его защитила хочет.

Как объяснила Шушана, у Зэника – очень редкое заболевание. Он смелый пес, очень хорошая собака, даже породистая по бабушке, дедушка, правда, подкачал, наверняка зеленщиком был, но если бабушка из породы была, то и Зэник тоже считается.

Так вот у Зэника обнаружилась болезнь – он боялся маленьких детей. Так трястись начинал, будто у него нервный тик. Шушана его к врачу возила, ветеринару, деньги отдала, а врач только плечами пожал. Неизлечимая болезнь. Даже деньги вернул. Говорит, сам такое впервые видит. Чтобы эксперимент провести, дочку свою младшую привел, так потом Зэника еле откачал. Чуть ли не искусственное дыхание ему делал!

– Зэник Давидика боится. Падает на пол, трясется, будто приступ у него. А Давидик очень Зэника полюбил, – продолжала рассказывать Шушана. – Я думаю, родственники Ики, особенно золовки, специально постарались и все подстроили. Пугали бедного Зэника своими детьми, а потом мне отдали. Да кто угодно от их детей нервный тик получит! Еще хорошо, что Зэник заикаться не начал! У моих золовок такие дети, что даже чудовищами их назвать будет ласково. У меня от них так голова болит, что взрывается! И они специально собаку нам отдали, хотели мне кровь через Зэника испортить. Я боюсь, его инсульт хватит. Или меня раньше него хватит, чтобы я не видела, как он умирает. Вот что мне делать? Я что, между детьми и собакой должна выбирать? Так я скажу – пусть они мне Зэника оставляют, а Ику с детьми себе забирают! Я на них посмотрю тогда! Да я вместе с Зэником смотреть буду, как они мучаются! Как им объяснить? Я думала, они только афэристы, а они еще и живодеры! Если я им про свой инсульт расскажу, так они танцевать от радости начнут! Зэник, собака, иди сюда. Вылезай. А то я прямо здесь лягу!

– Шушана, вылезай уже, у нас тут Нина от Мананы ушла, ты забыла? – сказала Ирма.

– Кто забыла? – Шушана быстро поднялась и села за стол. – Забудешь такое! Да весь город только об этом и говорит! А я – главный специалист! Мне все звонят и спрашивают. Слушай, Нино, – спасибо тебе, никогда я себя такой знаменитой не чувствовала. А сейчас могу автографы раздавать!

– Скажи лучше, как Нину назад вернуть! – прикрикнула на нее Жужуна. – Или я больше никогда тебе бороду щипать не стану!

– Не надо меня возвращать! Я не вернусь! Даже не просите! – закричала Нина. – Не могу больше ее видеть! Она – маньяк! Мусор лупой разглядывает! На меня смотрит так, будто я ей мышьяк подложила! Или по всему дому яд разбросала!

– Так в этом проблема? – всплеснула руками Жужуна. – И что ты такой шум подняла? Тебе что, жалко? Хочет мусор лупой разглядывать – пусть разглядывает. Это у нее болезнь такая, еще с молодости. Э, это моя вина – забыла тебя предупредить. Все, собирай свой чемодан и иди назад. Манана – не маньяк. Это я тебе точно говорю. Она просто мышей боится.

– Вот сейчас я ничего не поняла, – сказала Нина, – при чем тут мыши?

– Манана, когда совок рассматривает, это она мышиные какашки смотрит. Боится, что у нее дома мыши заведутся. Понимаешь? А как она узнает – есть в доме мыши или нет? Только по какашкам. Болезнь такая есть. Ирма, скажи, как называется такая болезнь?

– Фобия, – ответила Ирма.

– А по-русски как? Скажи, чтобы Нина поняла и к Манане вернулась.

– Так и по-русски.

– А еще она боится, что на нее полка книжная упадет и люстра, – буркнула Нина.

– Так это она с годами стала болеть! Раньше люстры не боялась. Только мышей. Ох, бедная, ты ее пожалеть должна, как Шушана – Зэника. Зэник детей боится, а Манана – удара по голове. Я бы на ее месте тоже боялась, что мне на голову что-то упадет. Она так над Кахой издевалась, когда он уже с кровати встать не мог! Так издевалась, что пусть уже ей что-нибудь упадет!

– Она почти не выходит из дома! Только до магазина, где турки торгуют всякой ерундой, ходит. Боится, что ее машина собьет! – продолжала жаловаться Нина.

– Тоже понятно. Не люстра, так машина. Судьба – она разные формы принимает, – философски заметила Жужуна. – Я тебе расскажу, как она над Кахой издевалась. Спрашивает его: «Каха, ты хочешь зефир?» Он отвечает: «Нет, не хочу». А Манана делает вид, что его не слышит, и снова спрашивает: «Каха, ты хочешь кофе?» Он отвечает: «Да, хочу!» И Манана ему зефир приносит. Говорит: «Ты же хотел зефир – вот ешь». Ну разве после этого ей не должна на голову люстра упасть? Скажи!

– Я не вернусь к ним, – твердо заявила Нина. – Я Манане никто. Не родственница, не невестка. И для Мераби я никто. Пустое место. Он только рад будет, если я уеду. Или даже не заметит, что я уехала.

– Как же не заметит? – хохотнула Шушана. – Очень заметит! Весь город уже заметил, что он не мужчина!

– А если Мераби станет мужчиной и будет за тобой ухаживать? – уточнила ласково Жужуна.

– Это как? – спросила Ирма. – Сейчас уже я не поняла.

– Ну, если все по правилам будет! Если Мераби будет цветы дарить, приятные слова говорить, тогда он сможет тебя завоевать? – У свахи горели глаза.

– Кто? Мераби будет завоевывать? Да все мужчины одинаковые! Они не воины! Наобещать, выпить, на уши лапшу намотать – это они могут, а за женщину воевать – не способны! – заявила Шушана. – У нас женщины воюют. Нет, я все-таки их зарэжу, этих родственников. Что они со мной делают? Когда у меня будет спокойная жизнь? Зэник, ты вылез, какое счастье ко мне пришло. Давай я умру за твое покушать, а потом тебе живот чесать буду! Вот, мясо тебе сварила. Ике такого мяса не варила, как тебе сварила!

В этот момент в дверь настойчиво начали звонить. От неожиданности Шушана выпустила пса из рук, и Зэник снова скрылся под плитой.

– Кто это? – удивилась Шушана. – Кто там? – крикнула она в коридор.

– Шушана, кому ты кричишь, тебя никто не слышит, – спокойно сказала Ирма. – Иди дверь открой.

– Кто в дверь звонит? Только чужие. Не пойду открывать, – заявила Шушана. – Значит, что-то случилось. Я больше не хочу себе нервов. У меня на Зэника и Нину все нервы ушли.

В дверь опять позвонили.

– Ирма, иди ты открой, – попросила Шушана.

– Почему я? Не хочу я дверь открывать! Ты хозяйка, ты и открывай. Я в своем доме буду двери открывать.

– Ладно, я открою, – вздохнула Нина.

Она открыла дверь и чуть в обморок не упала – перед ней стояла Манана. В торжественном балахоне и в лучшей чалме. В одной руке она держала веер, в другой – крошечную, расшитую бисером вечернюю сумочку.

– Манана Александровна? – ахнула Нина.

В коридор высунулись три человеческие и одна собачья головы. Даже Зэнику стало так интересно, что он переборол свой страх.

– Манана Александровна! – запричитала Шушана с резким грузинским акцентом, которого у нее отродясь не было. – Что же вы звоните? Вы же нам родная, так заходите. Я сейчас кофе сварю.

Манана торжественно прошла на кухню и уселась на стул, не выпуская из рук сумочку.

– Да вы положите сумочку! Никто же не возьмет! Что вы так нервничаете? – всполошилась Шушана и принялась отнимать у Мананы сумочку. Та не сдавалась.

– Кто украдет? – чуть не кричала Шушана.

– Мне так удобнее, – отвечала Манана.

– Шушана, прекрати немедленно, иди вари кофе, – Жужуна первая взяла себя в руки. Приход Мананы был событием из ряда вон выходящим. Практически землетрясением. Шушана уже слишком разнервничалась и попыталась забрать у гостьи еще и веер.

– Манана Александровна, у нас тут кондиционер! Смотрите, какой хороший, какой большой, как сильно дует! Вам не нужен веер!

Но Манана продолжала обмахиваться, будто ей было так душно, что она сейчас упадет в обморок.

Коллекцией Мананиных вееров Нина искренне восхищалась. Та с веером вообще не расставалась никогда, даже дома. Каких только у нее не было – с резными деревянными ручками, с ручками из слоновой кости, с кружевами, расписанные вручную, старинные и современные, большие и маленькие, разных цветов, яркие и неброские.

И еще Нина знала – с помощью веера Манана скрывала свой недуг. Если она не держала в руках веер – у нее начинался тремор.

– Манана Александровна, может, вам к врачу надо? – спросила однажды Нина, увидев, как свекровь массирует кисть, чтобы успокоить тремор.

– Зачем? – Манана взяла веер, и рука, почувствовав привычный предмет, успокоилась.

По вечерам Манана усаживалась к инструменту и играла этюды Глазунова, считая, что именно они помогают от артрита.

– Глазунов хорошо влияет на мой артрит, – говорила она, и Нина замирала от восторга. Играть так артритными пальцами! Что уж говорить, Манана умела увлечь, удивить и поддержать интерес к себе. Вот и сейчас она наслаждалась замешательством Шушаны и явным интересом Жужуны. Ирма же разглядывала дно кофейной чашки, будто увидела там свою судьбу.

– Манана, у тебя новая чалма? – решила начать беседу Жужуна.

– Нет, старая, – ответила Манана.

– А помнишь, в молодости твои чалмы производили фуроры! – искренне вспыхнула Жужуна. – Ни у кого таких не было. Это был твой фирменный стиль и знак. Твою чалму всегда первой замечали! Я тоже хотела так чалму носить!

– И почему не носила?

– Ты что! Мне же не идет! Это к твоему лицу чалма идет. С твоим профилем! – Жужуна не зря считалась лучшей свахой в городе – знала, как начать сложные переговоры. Она улыбалась и восклицала, и Манана вроде бы как оттаяла.

– Это раньше так было. А сейчас даже дома ношу, сшила себе домашнюю, у меня уже не такие волосы, как были в молодости, – скромно ответила Манана.

– А как поживает Мераби? – великосветским тоном поинтересовалась Жужуна.

– Как поживает? Совсем летает, если такое допустил! – махнула рукой от отчаяния Манана. – Я его вызвала с работы и спрашиваю: «Ты что, взлетел, что с Ниной так обращаешься? То есть никак не обращаешься!»

– Почему взлетел? – уточнила Нина, которая была взволнована не меньше Шушаны.

– Это значит, он с ума сошел, – объяснила Ирма.

– А он? – Шушана чуть кофе не пролила от волнения.

– Мужчина… что с него взять? Сделал вид, что оглох и меня не слышит. – Манана принялась обмахиваться веером.

– Почему ты его в покое не оставишь? – ласково спросила Жужуна.

– Он мой единственный сын! Как я могу его в покое оставить? – удивилась Манана. – Вот если бы у меня было два сына, тогда пожалуйста!

Жужуна покачала головой и улыбнулась.

– Нина, пойдем домой. – Манана наконец обратилась к ней. – Тебе сложно, что ли? Пожалей меня. Ты не представляешь, как я сюда ехала за тобой! Меня пять раз машина должна была сбить. Нет, шесть раз. Последний раз, когда я сюда дорогу переходила. Нино, ты мне сейчас очень нужна. Там Римма ругается, говорит, что я у нее свет ворую! Как ты уехала, она сразу начала мне претензии говорить. И забыла, что я ее белье стираю. Ты умеешь с ней разговаривать, она тебя любит, прошу, Нина, поговори с Риммой. Скажи, что я не ворую, а случайно у меня получилось.

– Манана Александровна, я вас очень уважаю, но я не могу так жить, – сказала Нина. – Если хотите, я поговорю с Риммой, но к вам я не вернусь.

– Ты плохо жила? Я к тебе плохо относилась? Ты плохо кушала? Или спала не на мягком? Разве Мераби не уступил тебе свою спальню? – ахнула Манана, но лицо продолжала держать. Нина с нескрываемым восторгом смотрела на свою свекровь. – Скажи, что ты хочешь? Я все сделаю! Хочешь ремонт? Сделаем! Хочешь готовить? Я буду есть твою еду! Что тебе еще не нравится? Я знаю – ты хочешь убрать зеркало в ванной! Я согласна! Прямо сегодня уберем!

– Дело же не в этом, неужели вы не понимаете? – подала голос Ирма, прервав речь Мананы, которую та наверняка репетировала. Манана не ожидала, что ее могут столь бесцеремонно перебить, поэтому вздрогнула и посмотрела на Ирму так, будто впервые ее увидела. Изобразила свою фирменную улыбку и снова повернулась к Нине.

– Что обо мне люди подумают? Что тебя из дома выгнала? Римма уже так подумала и всем рассказала. Поэтому и за свет мне скандал устроила. А что про моего Мераби сейчас думают? Зачем мне такой позор? Нина, пойдем, обещаю, я больше слова не скажу. Вот прямо сейчас замолчу!

– Да как вы не понимаете, Манана Александровна! – завелась Шушана, – она непроизвольно начала кричать, размахивать руками и зачем-то опять полезла вытаскивать несчастного Зэника из-под плиты. – Нина – молодая, ей мужчина нужен, а что ваш драгоценный Мераби? Он ее даже увлекать не начал! Как можно жить, когда мужчина рядом на тебя не смотрит? Я бы так и дня не прожила! Мой Ика на меня столько смотрит, мне и то – мало. А ваш Мераби? Нина что – стол для него? Или шкаф какой-нибудь? Она живет, бедная девочка, как птичка. Прав у нее никаких нет. Не замужем, убирает, готовит, все делает, и что? Вы ее в любой момент можете из дома прогнать! Конечно, она ушла! И я бы ушла! Нет, я бы не пришла! Мы же так старались, спальню Нине собрали, думали, что она любовь в вашем доме встретит. А Мераби где свои чувства показывает? Он другим их показывает или совсем не может показать!

– Не махай на меня, – попросила Манана, приклеив фирменную улыбку, – зачем ты так много размахиваешь руками? Когда ты вот так махаешь, я не понимаю, что ты говоришь. Я не могу слушать и следить за тем, чтобы ты не разбила вазу. Очень красивая ваза.

– Правда? А мне не нравится. Это золовка мне подарила. – Шушана с интересом посмотрела на вазу.

– У тебя собака? У нее есть глисты? – поинтересовалась Манана, увидев Зэника, которого Шушана чудом вытащила из-под плиты за задние лапы.

– Что? Нет, глистов у него нет. У него есть инфаркт, нервный тик и несчастная судьба!

– А врачам ты его показывала?

– Конечно, показывала! Я его так показывала, как Тенгизика не показывала! Только они не могут диагноз поставить. Бедная собака совсем голодная ходит, ничего не ест. Я Ику так не кормила, как Зэника кормлю!

– Как твои дети? Как Ика? – вежливо поинтересовалась Манана.

– Очень хорошо. Тенгиз на гитаре учится. К Русико ходит, – с воодушевлением начала рассказывать Шушана.

– Русико? Она еще мучает детей? У нее нет артрита? Странно. – Манана поджала губы.

– Манана, перестань, ты Русико еще с музыкальной школы не любишь. Я тоже тебя не люблю со школы – и что делать? Приходится любить!

– Да, ты права, Жужуна, – кивнула Манана. – Я Нину тоже не люблю, но люблю! Скажи ей, пусть идет домой. Мне одной страшно возвращаться – Римма меня уже во дворе караулит. И ведь не стыдно – как на моей машинке стирать, так пожалуйста, а как свет на два лари, так ей жалко. Да я порошка на нее истратила больше! И вот, я опять потратила деньги у турок – купила тарелку для фруктов. Зачем мне? Когда Нина была рядом, я себя лучше в руках держала. Мне нужно платье новое, а я тарелку купила. Очень красивая тарелка. Нино, дочка, пойдем домой, я тебе тарелку покажу, и ты мне скажешь – она тебе нравится или нет.

– Что ты сделала со светом, я не поняла? – спросила Жужуна.

Странно, что Римма так долго молчала. Наверняка дожидалась своего звездного часа. Манана ничего не могла с собой поделать, когда видела какую-нибудь блестящую вещицу. Особенную страсть она испытывала к кухонной утвари – полотенцам, подставкам, салфеткам, корзиночкам. Спустить деньги на пятнадцатую тарелку для фруктов, имея при этом в шкафу антикварное блюдо, от которого у Нины на глаза наворачивались слезы, это было в стиле Мананы. Свекрови нравились современные предметы интерьера – яркие, чересчур белые, с цветами и птичками, от которых на километр веяло праздничной пошлостью. Нине оставалось только удивляться тому, что Манана настолько равнодушна к настоящим произведениям искусства, которые громоздились у нее на полках. Так вот при этом Манана была достаточно прижимиста, если не сказать жадна, в том, что касалось бытообеспечения. Война с Риммой за лампочку в коридоре длилась годами. Манана, заходя в подъезд, включала лампочку соседей и часто забывала ее выключить. Свою лампочку она экономила. Встречаясь с Риммой, она делала вид, что так ей и надо – соседка хамоватая, некультурная, а про мужа ее вообще лучше не говорить. И вообще, что им, света жалко? Свое маленькое воровство Манана считала безобидной шалостью и даже – законным правом. У Риммы хоть муж есть, а ее Каха давно лежит в могиле. Она вдова, и ее надо пожалеть. Как уже знала Нина, Манана с Риммой иногда неделями не разговаривали, но это ничего не значило. Римма могла молча зайти, молча же поставить таз с бельем для стирки и уйти. И Манана точно так же, молча, возвращала ей таз с чистым бельем.

«Ее муж возит тачки. Она стрижет в парикмахерской. Плохо стрижет. Но она мне в лицо тычет, что они честно живут, честно зарабатывают, своим трудом, а я вроде как нет, – объясняла Манана Нине. – У ее мужа дед был князем, а он тачки возит. Я лучше голодать буду, чем так унижаться. Надо всегда помнить, откуда твои корни. Муж Риммы с моим Кахой дружил, лучшим другом был, а сейчас Каха хоть в Пантеоне, хорошо лежит, а Риммин муж стал дикой деревней». «Почему вы так говорите? Если он работает грузчиком, это не значит, что он опозорил фамилию», – вступилась за соседа Нина. Она прекрасно знала, что Манана никогда не была в настоящей «дикой деревне», из города никуда не выезжала и предпочитала вообще дальше центра не выбираться. Так что в ее представлении в деревнях все мужчины возили тачки. Прямо их хлебом не корми, дай тачку повозить. «Я знаю, что нехорошо так думать, но ничего не могу с собой сделать. Как начинаю думать, так обязательно очень гордой становлюсь», – говорила Манана.

– Когда это ты, Манана, успела так испугаться, что Римму боишься? – ухмыльнулась Жужуна. – Я же помню, как ты зонтиком ту – как ее звали? – избила и все испугались, кроме тебя!

– Что ты такое говоришь? Опять сплетничаешь? – воскликнула Манана, но было видно, что ей приятно.

– А Каха тогда как испугался? Так испугался, что даже ростом уменьшился! – продолжала Жужуна, почувствовав, что Манана готова поддержать эту тему и даже будет рада, если Нина посмотрит на нее другими глазами.

– Нино, это такая история была! – воодушевленно начала рассказывать сваха. – Весь город только о нашей Манане и говорил. Да несколько лет только об этом и сплетничали И когда она в своей роскошной чалме где появлялась, все женщины по углам прятались, такими ничтожными себе чувствовали!

– Не надо так говорить, Жужуна, ничего такого не было, – скромно сказала Манана, но даже отложила сумку и взяла в руки чашку кофе. Подруги смотрели на нее во все глаза, и Манане нравилось такое внимание. Жужуна же, как опытный психолог и знаток человеческих душ, заливалась соловьем.

– Как звали эту кекелку? – обращалась она будто к Манане, но «играла на публику».

«Кекелка» – нелестное прозвище для молодых девушек, которые не знали меры в нарядах и украшениях, молодящихся женщин и прочих дамочек дешевого, но яркого свойства, – звали Ликой. Она с гордостью носила жемчужное ожерелье, подаренное Кахой, что явно указывало на их связь. Но этого ей было мало. Она появлялась в ожерелье там, куда Каха приходил с Мананой. Лика дефилировала мимо, трогая ожерелье, сверкая стразами и глазами.

– Скажи ей, чтобы она не делала мне глаза, – вежливо попросила мужа Манана.

– Кто это? Я не знаю, кто это! – Каха замахал руками и принялся бегать вокруг жены кругами. В тот вечер они пришли в театр слушать оперу. На Манане было ее лучшее вечернее платье, роскошный, еще бабушкин, палантин, вышитый павлинами, и серьги с изумрудами, которые очень гармонировали с павлиньими хвостами. Бедный Каха пытался снять с жены палантин, бегал за шампанским, смотрел на билеты так, будто не знал этот зал как свои пять пальцев. Лика между тем продолжала променады и стрельбу глазами. В конце концов она не выдержала и подошла. Как только смелости хватило?

– Здравствуйте, – поздоровалась она с женой своего любовника.

Манана изобразила фирменную, приклеенную улыбку и отвернулась, облив подошедшую девушку презрением. Целый таз презрения на нее вылила, так все потом говорили. Каха замахал руками, подбежал к Лике, потом вернулся к жене и опять бросился к любовнице. Супруга стояла спокойно, обмахивалась веером, и всем сразу стало понятно – где эта Лика и где она, Манана.

– Ты сейчас похож на бойцовского петуха, – сказала она мужу, не дрогнув ни одной мышцей. Даже губами она шевелила так, будто чревовещала, а не говорила. – Если я на тебя дуну, ты улетишь. Помни об этом.

– Что ты такое говоришь? Я клянусь, не знаю, кто это! – кричал Каха.

Манана отсидела первое отделение оперы, нашла исполнение ужасным и собралась домой. Каха заявил, что поют гениально, и попросил разрешения остаться на второе отделение. Мимо опять прошла Лика, которая изо всех сил буравила Манану взглядом.

Все вокруг только и обсуждали этот треугольник. Обсуждали так громко, что певцы сами себя на сцене не слышали. Все восхищались Мананой, ее выдержкой и прекрасными манерами, ее знаменитым олимпийским спокойствием. Лику сочли дерзкой, пошлой, невоспитанной и пришли к выводу, что эту кекелку не то что в оперу, в город нельзя пускать.

– Где были глаза Кахи? У него что, помимо запора, еще и слабоумие? Он ослеп и ничего не видит? – слышалось со всех сторон.

Манана покидала оперу с ровной спиной, обмахиваясь веером и небрежно держа сумочку. Каха семенил за ней. Где-то позади маячила Лика, рвавшая на груди ожерелье. Их проход по центральной лестнице стал сенсацией – все гадали: Каха уйдет с женой или останется с любовницей на второе отделение. Даже артисты вышли из гримерок и не спешили на сцену, чтобы посмотреть, чем все закончится. Поскольку Каха дошел до конца лестницы и вернулся, потом опять спустился, все зрители собрались в фойе, а второе отделение пришлось задержать. Каха три раза метался по лестнице.

– Ты что, собираешься на Олимпийские игры? – не дрогнув губами, спросила Манана. – Если ты еще раз побежишь по лестнице, у тебя или понос откроется, или инфаркт стукнет. И я даже не знаю, что для тебя будет лучше.

Каха прирос к месту. Он стал ниже ростом и покорно посеменил за женой к дверям. Но вдруг эта девица, эта нахалка, у которой не было никаких достоинств, кроме молодости, закричала: «Каха!» Все собравшиеся в фойе замерли и ждали ответа. Мужчины не без интереса смотрели на Лику и с некоторой завистью и солидарностью – на Каху. Женщины, которых было большинство, восхищались тем, как Манана спокойно поправила палантин на плечах, как элегантно обмахнулась веером, как улыбнулась всем сразу и никому в отдельности. Если бы Манана стояла на сцене, ей бы начали аплодировать, вне всяких сомнений. Но она стояла внизу, у самых дверей, и не знала – побежит ли ее Каха за своей любовницей или откроет дверь ей, жене. Манана замерла в ожидании – открыть дверь самой было ниже ее достоинства. И тут Каха закричал. Все свидетели этого грандиозного события, можно сказать, представления века, впоследствии удивлялись тому, как он посмел вообще закричать, как он посмел закричать так громко и как Манана не испепелила его взглядом в тот же момент.

– А если это страсть?! – завопил Каха. – А если любовь?!

– Каха, я тебя умоляю, если у тебя сейчас запор, я сделаю тебе клизму, если у тебя понос, я дам тебе лекарство, только не говори мне про любовь! Если твой бедный кишечник сейчас отвечает за твой бедный мозг, то не нужно всем об этом знать, – спокойно ответила Манана, обмахиваясь веером. – Посмотри на нее: это я двадцать лет назад. Это не копия, это подделка. Через пять лет она будет выглядеть хуже, чем я сейчас. Зачем ты так унижаешься? Если тебе нужно молодое тело, которое не умеет себя вести в обществе и у него такой нос, что я бы из дома не вышла, так я ничего не имею против! Но если ты говоришь про любовь, то я тебе напомню, где твое место! А твое место сейчас в уборной в моей квартире!

Каха немедленно сдулся. Он открыл дверь и держал ее, пока Манана выходила на улицу. Странно, что она не сорвала овации.

Но эта беспардонная девица совершенно не знала приличий. Она вела себя так, как ни одна из любовниц Кахи себе не позволяла. Несмотря на перенесенный позор, после которого она должна была испариться, исчезнуть, умереть, заболеть экземой или уехать в свою деревню, эта дамочка заявилась к Манане домой. Та заперла дверь на все замки и выключила свет – сделала вид, что дома никого нет. Лика покричала под дверью, что у них с Кахой любовь настоящая, что он ее любит больше, чем Манану, что жена должна его отпустить к ней и еще что-то про настоящие чувства.

Каха в этот момент лежал в спальне с клизмой и никак не мог повлиять на процесс. В том смысле, что он не мог встать с постели и кинуться к своей возлюбленной.

– Он никогда своим ходом в туалет не ходил! – хмыкнула Манана, пока Жужуна, сделав передышку, пила кофе. – У него два состояния было. Или запор, или понос. Чаще запор. Поэтому ему голова отказывала – он все другим местом чувствовал. И не тем, каким нормальные мужчины. Что? Что вы на меня так смотрите? – Манана обратилась к Нине и Ирме, которые сидели с раскрытыми ртами. – Я сохранила его честь, он в Пантеоне лежит! И пусть скажет за это спасибо!

Так вот, Каха страдал с клизмой, Манана спокойно пила кофе, Лика билась в дверь и кричала. Соседки столпились на лестничной клетке – всем было интересно, что будет дальше. Но ничего не произошло – Манана так и не вышла, чтобы выдрать этой девице клок волос. Так что Лика еще немного побилась в дверь и удалилась ни с чем.

Но она оказалась не только наглой, но еще и настырной. Как только земля от ее настырности не разверзлась! Это же надо так себя не держать! Так позориться! И как она вообще посмела тягаться с Мананой? Тут уже даже соседки встали на сторону законной жены. А любовница – ну просто всякий стыд потеряла – начала Манану преследовать. Караулила ее у подъезда, попадалась ей на глаза в магазине, звонила по телефону и все рассказывала про то, какая у них с Кахой неземная любовь!

– Вы не хотите знать правду! Я вам расскажу! Он только меня любит! А вас не любит! – вопила Лика, не стесняясь людей. Манана, обмахиваясь веером, разворачивалась и молча уходила. – Вы должны со мной поговорить! Я вам все расскажу! Мне Каха такие слова говорил, какие вам никогда не говорил! Он все равно со мной будет! – кричала ей вслед Лика. Манана даже не оборачивалась.

– Почему не поговоришь с ней? – спрашивала Римма. – Пусть уже скажет, что хочет, и успокоится. Надоела совсем. Такой плохой пример нашим дочерям показывает! Прогони ее уже один раз!

Но Манана решила прогнать Каху.

И однажды, когда он пришел с работы домой, она просто не открыла дверь и выключила свет.

– Манана, открой, – умолял Каха под дверью.

Но она не сочла нужным даже ответить мужу.

– Хоть вещи мои отдай! – попросил Каха.

Манана конечно же не ответила. Каха ушел ни с чем. К любовнице он не пошел, а несколько дней жил в театральной гримерке, о чем Манане регулярно докладывали все, кто мог, – коллеги, соседки, Маечка с Лялей и даже продавщицы в магазине. Каждый день Каха приходил домой и умолял Манану его пустить.

– Хорошо, я тебя пущу. – Она открыла дверь. – Но только один раз.

Каха целовал руки жены и клялся в вечной любви. Вот только Лика, которая конечно же была в курсе, что Каха вернулся домой и чуть ли не по крышам бегает, чтобы с ней не столкнуться, не успокоилась. Когда Манана застала мужа у телефона – он, тяжело дыша, что-то шептал, – Каха покрылся нервной испариной и, увидев жену, бросил трубку, словно ошпарился, Манана не выдержала.

Она давно знала, где живет эта девица. Естественно, в районе, в который приличные женщины не заходят. Ужасный район. Манана вызвала такси и отправилась туда. Войдя в Ликину квартиру на первом этаже, она молча, не дрогнув бровью, избила ее зонтиком, причем сильно. Прямо по голове била. Лика так опешила от нежданного визита, что не сопротивлялась и не защищалась. Излупив любовницу мужа, Манана спокойно вышла на улицу и вдруг остановилась – ей показалось, что она еще недостаточно выпустила пар. Тем же зонтом она побила все стекла в квартире. Не просто трещины сделала, а так разбила, что осколки в дальнем конце двора еще спустя полгода находили. Откуда только силы взялись? После этого она раскрыла веер, села в машину – таксист все это время ее ждал – и поехала домой…

– Почему зонтом? – спросила Нина, с нескрываемым восторгом глядя на свекровь.

– Как почему? – ухмыльнулась та. – В тот день дождь шел. Я же не могла из дома без зонта выйти.

К тому моменту, когда Манана добралась до дома, уже все соседки знали, что она убила любовницу мужа зонтом и разрушила ее дом до последнего кирпича. Каха метался по квартире, как загнанный зверь.

– Это правда? – закричал он.

– Что – правда? – спокойно спросила Манана, аккуратно ставя зонт в специальную подставку.

– Ты ее убила?

– Ты хотел ее смерти? – ухмыльнулась она. – Жаль, что я не знала. А то бы убила, конечно. Но я за тебя волновалась – вдруг бы у тебя понос от нервов начался.

После этого Лика пропала. Ходили слухи, что она действительно вернулась в свою деревню. Каха ходил шелковый, а Манана чаще обычного делала ему клизмы.

– Вот это да, а я не верила, что это правда! – сказала Шушана. – Слышала много раз, но не верила.

– Ох, девочки, – неожиданно ласково и по-женски душевно сказала Манана. – Я так себя потом корила за несдержанность! Так себя ругала! Какой бес в меня вселился? Как я могла так себя уронить? Такое себе позволить? У меня руки потом месяц тряслись, так я волновалась. Вроде бы уговорила себя, что Каху не люблю, не нужен он мне, а так переживала, что сердце стучало, чуть не выскочило. Мне так плохо тогда было, как никогда не было.

– Да о тебе легенды потом ходили! – заявила Жужуна. – Тобой все восхищались! До сих пор женщины своим дочерям эту историю рассказывают, как урок!

– Ты правда так думаешь? – Манане был приятен комплимент.

– Зачем мне думать, я знаю! Своими ушами слышала! – с энтузиазмом заверила ее сваха.

– Девочки, я ведь Кахе отомстила. – Манана улыбнулась и открыла веер.

– Как? – Шушана замерла на стуле. Из комнаты закричал Тенгиз, который звал мать, но Шушана даже на голос сына не среагировала.

– Каха у меня малокровный был. Мераби весь в него. Чуть что – давление, кровь носом. Сколько он анализов сдал, бедная Ляля глаза сломала его анализы смотреть! Когда он совсем лежал больной, ему диету специальную прописали. И я его с рук творогом кормила. Он мяса просил. Такой несчастный вид делал, будто сейчас умрет. Я ему говорю: «Если ты мясо есть будешь, еще быстрее умрешь», но он все равно просил. Наверное, поскорее в Пантеон собирался. Но я ему не давала мясное, жидким кормила и творогом. Я думала, что он от своих грехов страдать будет, а он по мясу страдал больше, чем по своим любовницам! Я его до самой смерти творогом кормила. Он еще полгода прожил благодаря этому! Его кишечник тогда совсем с ума сошел – я давала ему закрепляющее, а потом делала клизму!

– Да, отомстила, – хмыкнула Жужуна. – Бедный Каха.

– Это я бедная! – возмутилась Манана. – Сколько я с ним нервов пережила! Никто бы столько не пережил. Поэтому я и Нине не давала готовить! Если Мераби будет есть жирное, у него будет жирная печень! Такая жирная, как у его отца. И он умрет! Я же понимаю, что Нина не может кормить его творогом. Никто не смог бы мужчину творогом кормить, когда он мясо просит, только я смогла! Зачем мне нужно, чтобы Нина страдала так, как я? Она будет Мераби мясо готовить, как он хочет, и мой Мераби повторит путь своего отца. Я про его печень все знаю. Столько, сколько я, только Ляля знает. Она анализы видит.

– У Мераби что-то с печенью? Он болен? – удивилась Нина, которая впервые слышала о проблемах со здоровьем у Мераби.

– Нет! Он не болен! – ответила Манана. – Потому что он каждый месяц сдает свои анализы Ляле. Он не болен, потому что я за ним слежу. И жидкое ему варю. Он должен каждый день в четыре часа жидкое есть. Я сделаю все, чтобы он не был совсем Кахой!

– Почему же вы сразу не сказали? Я могу и сырники, и запеканку сделать. – Нина вдруг расчувствовалась, забыв о том, что только что бросила и Манану, и Мераби раз и навсегда.

– Нино, доченька, зачем я тебе сказать должна была? Чтобы ты на Мераби как на больного смотрела? Какая женщина захочет замуж, если мужчина для нее – больной? Он же будет совсем непривлекательный. Если бы ты сырники делала, Мераби что бы о тебе подумал? Зачем ему такая жена, которая мясо не готовит, а детской едой мужа кормит?

– Это все понятно, ты все правильно говоришь, Манана, но что мы делать будем? – спросила Жужуна.

– Если Нина вернется, я клянусь, я в ее руках забегаю! – объявила Манана.

Жужуна кивнула – обещание было серьезным.

– Нино, девочка, тебе сложно, что ли? – обратилась Манана к невестке. – Пойдем домой, а Мераби будет тебя завоевывать. Я не знаю, что с ним сделаю, если он тебя не завоюет! Если он не будет за тобой ухаживать, тогда он за мной ухаживать будет! Я лягу, начну умирать, и тогда он научится ухаживать!

– Иди, – сказала Жужуна Нине, поскольку угроза смертью была сильнее самой сильной клятвы.

– Иди, – поддержали эхом сваху Шушана с Ирмой.

И Нине ничего не оставалось, как взять так и не разобранный чемодан и отправиться вслед за свекровью.

Дома их встретил Мераби и две ближайшие подруги Мананы – Маечка и Ляля.

Мераби разливал вино, лично сварил кофе, шутил, делал комплименты Нине. Нина еще раз была вынуждена признать за Мераби чувство юмора, тонкое, интеллигентное. Он умел ухаживать. И вино было хорошим. Нина растаяла и расслабилась. Но особенно ее впечатлили лучшие подруги Мананы.

Маечка была кардиологом. Манана ей открыто завидовала, поскольку Маечка была врачом, а она – нет.

– Да ты почти врач! – смеялась Маечка. – Сколько ты Каху лечила, сколько Мераби!

– Да, во мне погиб врач! – соглашалась Манана.

– Нет, мама, в тебе погиб гениальный концертмейстер! – восхищался Мераби, подливая всем женщинам вино.

– Да, мой дорогой, это правда, – улыбалась Манана. – Я посвятила жизнь твоему отцу и тебе.

– И стала гениальной женой и матерью! – воскликнул Мераби.

– Нет, я стала гениальной вдовой и надеюсь стать гениальной свекровью, – заявила Манана. – Я обещала Нине, что буду в ее руках бегать, как не бегала в руках Кахи!

Нина давно заметила, что свекровь, когда нервничала или переживала, начинала по-другому говорить. Она вдруг переставала выговаривать звук «щ». Манана произносила «весч» вместо «вещь», «духотисча» вместо «духотища». Этот выговор выдавал крайнюю степень волнения. И сейчас Манана опять произносила «щ» как «сч» – Нина поняла, что она для свекрови хоть что-то да значит.

Впервые Нина увидела трех подруг – Манану, Лялю и Маечку – за одним столом, что тоже имело колоссальное, практически судьбоносное значение.

Отношения этих женщин были удивительные. Они дружили много лет, но как бы через друг друга. Втроем они собирались редко и по очень значимым поводам. Возвращение Нины стало именно таким поводом. Чтобы поддержать разговор, они обсуждали общих знакомых, погоду и с удовольствием вспоминали времена юности. При этом Манана обожала посплетничать с Маечкой про Лялю, а Ляля с не меньшим воодушевлением обсуждала с Маечкой Манану. Что не мешало Ляле потом с Мананой перемыть кости Маечке. Нина про это прекрасно знала и не переставала удивляться, что дружба может быть именно такой. Она даже думала, что, наверное, Шушана обсуждала ее с Ирмой, но Нина никогда не сплетничала с Ирмой про Шушану, а с Шушаной про Ирму.

Но у Мананы, Ляли и Маечки был выработан строгий кодекс поведения – они никогда, ни за что не передавали друг другу то, про что сплетничали. То есть Манана ни за что в жизни не сказала бы Маечке, что про нее сказала Ляля. А Лялю можно было пытать, но она бы не призналась Манане, что стало предметом ее сплетни с Маечкой.

Сейчас все они обсуждали Мераби.

– Мамочка моя, какой ты ужин устроил! – радовалась Манана. – Любой женщине будет такой ужин приятен! – Манана поглядывала на Нину, та кивала. – Маечка, ты помнишь, когда Мераби был маленький, какие у него были красивые ноги! – восхищенно продолжала Манана. – Особенно колени. У девушек таких коленей нет, как у моего Мераби. Ножки балерины!

– Да, очень красивые ноги, – соглашалась Маечка.

– Мераби, покажи, какие у тебя ноги! Хотя бы колени покажи! Если Нина увидит твои колени, она в тебя обязательно влюбится! – заявила Манана.

– Я верю, – поспешила заверить ее Нина.

– А что у него с малокровием? – спросила Маечка, будто Мераби в комнате и не присутствовал.

– Ох, так боюсь за него, так волнуюсь, – тут же всполошилась Манана. – Ему нельзя жирную печень делать, творог нужно есть, но ведь он – Кахин сын, мясо хочет. И в туалет он не каждый день ходит. Если так пойдет дальше, он, как его отец, станет от клизмы зависеть. Может, жена его убедит творог есть? Одна надежда на Нину.

– Маечка, скажи, что мне нужно пить? Какие таблетки? – спросила Ляля. – Я стала слова забывать. Или это я сегодня так перенервничала? Когда Манана сказала, что Нина ушла, так я сразу все забыла. На меня утром сверху маленький такой зеленый зверь упал. С колючками, но не еж. А ты же знаешь, я такая брезгливая, не люблю их, противно. И вот хожу и целый день вспоминаю, как имя такого зверя? Никак не могу вспомнить. Только об этом и думаю. Дай мне таблетку, чтобы я вспомнила, а то я с ума сойду!

– Гусеница? – подсказала Нина.

– Точно! – обрадовалась Ляля. – У меня уже голова болела, так я вспоминала! Маечка, но ты все равно мне таблетку пропиши.

Женщины много лет работали в тесном содружестве. Манана заставляла сначала мужа, потом сына сдавать анализы, которые относила Ляле, работавшей лаборанткой. Никому другому она даже мочу бы не доверила смотреть. Ляля выдавала ей заключение, и Манана немедленно звонила Маечке. «Диктуй», – говорила Маечка, и ей зачитывались результаты. Подруги жили на соседних улицах, и ничего не мешало им встретиться, но они предпочитали такой способ лечения. «Как ты считаешь, если белок повышен, надо ему клизму делать? Я решила не делать», – Манана очень радовалась, когда ее диагноз совпадал с рекомендациями Маечки.

– Не надо делать, – отвечала кардиолог Маечка, прекрасно зная о том, что ей, ради дружбы, нужно согласиться с Мананой.

Маечка осталась старой девой. Как Нина уже знала, она была «взятая» девочка. Ее удочерила бездетная пара, уже в возрасте, с расчетом на то, что приемная дочь будет смотреть за ними в старости. Намерения от девочки никогда не скрывались, как и сам факт «взятости», хотя удочерили Маечку во младенческом возрасте и другой семьи она никогда не знала. Но вместо обиды или протеста Маечка делала так, как ей велели родители, – стала врачом-кардиологом, поскольку у отца было плохо с сердцем. И досматривала за стариками, лишив себя личной жизни. Родителям было уже за восемьдесят, и Маечка надеялась, что еще лет десять они проживут. Ни разу она не упрекнула родителей и судьбу, что взвалили на нее такой крест. Ни разу не пыталась найти свою родную мать, хотя могла бы – в городе, где в те годы почти все дети появлялись на свет в единственном роддоме, секретов не хранили. Но Маечка никогда не позволяла себе задать вопрос: почему ее оставили и кем была та женщина, которая на такое решилась. Она только знала, что родители за нее щедро заплатили. Но во сколько они оценили жизнь ребенка и на какую сумму согласилась мать, сколько стоила их спокойная старость, Маечка тоже никогда не спрашивала.

Ляля же, напротив, вышла замуж в четырнадцать лет. То есть ее сосватали в четырнадцать, а замуж она вышла в шестнадцать. Но поставила условие – рожать не будет, пока не окончит медицинское училище. Ляля родила троих детей, была счастливой бабушкой пятерых внуков и, сколько себя помнила, бежала с работы домой. Всех накормить, все убрать, перегладить белье, опять убрать. Ляля могла бы не работать, заниматься домом, но ее лаборатория была для нее счастьем, отдыхом. «Если я не буду работать, то всех убью», – заявила она мужу, и он поверил. Больше не просил ее уволиться. Ляля выглядела старше своих лет из-за многолетней, бесконечной, никогда не прекращавшейся гонки. Она не помнила годы, когда могла бы пожить для себя. Дети выросли, и Ляля думала, что будет легче. Но даже не успела насладиться этой мыслью. Она занималась внуками, пеленками, кашами, опять бегала, смотрела, качала старую колыбель, кормила, стирала и не знала покоя.

Три женщины, объединенные судьбой, друг друга не понимали. Манана недоумевала, как можно столько на себя взвалить и тащить. Ляля же корила Маечку за никому не нужную жертвенность – как можно отказать себе в счастье материнства и отказаться от замужества. Маечка была достаточно привлекательной, чтобы иметь мужа. И можно было бы успевать приглядывать и за стариками, и за мужем с детьми. Все успевают! Маечка и Ляля в один голос осуждали Манану – зачем так привязывать к себе сына, чтобы он оставался холостяком? И как можно было так выбирать невестку, чтобы вообще не выбрать? Зачем было так держать при себе мужа, который ходил направо и налево, если можно было его выгнать и жить спокойно?

Нина с удивлением отмечала, что подруги при всей несхожести характеров и темпераментов дико ревновали друг друга. Если Ляля забегала отдельно к Манане на кофе, Маечка, узнав об этом, с обидой спрашивала, почему ее не позвали. Если Ляля с Маечкой шли в магазин выбирать ткани, то Манана спрашивала: почему ее не взяли? Ревность была пылкая, страстная. И любой мог заметить, что, несмотря на многолетнюю дружбу, Маечка недолюбливала Лялю, а Ляля – Маечку и Манану. Манана полагала, что Ляля ее любит, а Маечка – не очень, но считала себя связующим звеном между подругами и была убеждена, что Маечка с Лялей любят ее больше, чем друг друга.

Вечер прошел хорошо. Женщины расходились довольные.

– Если ты останешься и выйдешь замуж за Мераби, – произнесла торжественно Манана, как последний тост, обращаясь к Нине, – я сделаю тебе подарок. Разрешу лежать в Пантеоне вместе с Кахой и моими родителями.

– Манана, ты так говоришь, будто собираешься жить вечно! И пережить Нину! – хмыкнула Маечка.

– Зачем ты пугаешь девочку? – встала на защиту Ляля.

– Я? Нет! Я не так сказала! – забеспокоилась Манана. – Я хотела сказать, что Нина уже в нашей семье. И пусть не волнуется о том, где она будет лежать после смерти.

– Она не волнуется, – Ляля вдруг развеселилась. – Это ты должна волноваться. А то Нина тебя так похоронит, что спокойно лежать не сможешь.

– Как? Что? Почему? – Манана чуть бокал с вином не опрокинула.

– Я пошутила, шутка, – успокоила ее Ляля, подмигнув Нине.

Так Нина опять осталась у Мананы. Но поскольку уже все знали, что девушка не вышла замуж за Мераби, то она теперь считалась невестой. И соседки донимали ее и Манану вопросами – когда свадьба? Когда Мераби сделает предложение?

Манана изменилась настолько, насколько могла. Она, например, разрешила Нине варить варенье. Нина любила варить варенье и хорошо умела это делать. Закрывала банки, варила много, угощала Маечку с Лялей и Римму. Все хвалили ее варенье. «Девочка – просто сокровище, – сказала однажды Римма Манане. – Такое варенье сварила, что мы его уже съели!» «Да, она из забора варенье может сварить», – ответила Манана, которой было неприятно, что Нина оказалась такой мастерицей. Особенно неприятно было то, что Мераби ел варенье ложками и ходил вокруг Нины павлином, распушив хвост. Они часто стали уходить вдвоем погулять, в ресторан или на концерт. Без Мананы. И было видно, что Мераби увлечен Ниной, а Нина благосклонно принимает ухаживания.

– Ты же этого и хотела, – удивилась Маечка, когда Манана сообщила ей о перемене в поведении Мераби и о том, что, если так пойдет дальше, то свадьба не за горами.

– Хотела, но они про меня совсем забыли! – возмущалась Манана. – Раньше Мераби только на меня смотрел, а теперь на нее смотрит! И хвост распушил. Кахин сын! Каха мне с того света мстит, что Мераби стал копия он!

– Манана, ты хочешь, чтобы она ушла? Опять? Оставь их в покое.

– Почему Мераби так изменился? – недоумевала Манана. – Зачем я тогда решила умереть, если он и так на Нину стал смотреть?

– Ну, во‑первых, доказать, что он… э… интересуется девушками и что он – мужчина. А во‑вторых, если ты испугалась за Нину, когда та ушла, то и он мог испугаться. Откуда я знаю? Может, он совсем Кахин сын?

– Хорошо, тогда я буду играть Глазунова, меня это успокаивает…

Лучшим времяпрепровождением и отдыхом Манана считала музицирование. Она играла любимые этюды, мелодии, которые подбирала специально для балетного класса. Иногда играла джаз. Редко, но с удовольствием разучивала по нотам новые пьесы. Нине нравилось слушать, как играет свекровь.

Жизнь шла своим чередом. Нина готовила, гладила, драила сантехнику и окна. Мераби ей стал даже нравиться. Он много шутил, водил ее в театр, на концерты, они обсуждали книги и фильмы. С ним было интересно. Он оказался щедрым и добрым, искренним и ранимым. Нине было приятно его внимание, его подарки и сюрпризы. Мераби был из тех мужчин, которые способны встать на одно колено и сделать предложение. Которые не считают пошлым бросить кольцо в бокал с шампанским и завалить всю кровать бордовыми розами. Романтик.

– Фу, это же… так просто! – хихикала Шушана, которой Нина показывала подаренное кольцо и рассказывала, как Мераби отвез ее в горы и показал вид на город, от которого захватывало дух.

– А мне приятно, – отвечала Нина. – У меня такого никогда не было.

– Ты что? Совсем мужчин не знаешь? – удивлялась Шушана. – Да они все такие, пока до дела не дошло! Отвез он ее, кольцо подарил! Песни не пел? Пусть лучше предложение сделает!

– А мне нравится! Нравятся цветы, нравятся рестораны и свидания! Да, у меня такого не было! – чуть не кричала Нина, которая удивлялась сама себе. Если бы хотя бы год назад кто-то ей сказал, что она будет с восторгом смотреть на охапку роз – пышных, пошлых, на длинных стеблях, замотанных в золоченую упаковку, она бы поморщилась и сказала, что такое – не для нее. Если бы кто-то предложил ей поехать не пойми куда, чтобы увидеть город с высоты птичьего полета, она бы поперхнулась от возмущения. Но это же правда – как в дешевом романе, как в бразильском сериале, как не бывает в реальной жизни! Но сейчас ей все это очень нравилось. Да, у них были странные отношения – они с Мераби жили в одной квартире, сначала считались мужем и женой, потом непонятно кем. Она готовила ему завтраки и ужины, но при этом они «встречались»! И Нина не могла признаться Шушане, что очень хочет выйти замуж за Мераби и он готов жениться по собственному желанию, а не по велению матери. Как не могла признаться, что они с Мераби несколько раз тайно встречались в квартире его друга, а один раз – в пентхаусе лучшего отеля города. И там все было так, как в кино, – пошло, романтично, предсказуемо и очень, очень здорово. Были и клубника со взбитыми сливками, и шампанское в ведерке со льдом, и полотенца, свернутые в виде сердечек.

Шушана не могла успокоиться и при каждой встрече намекала Нине, что Мераби окажется плохим любовником, плохим женихом и плохим мужем. Если так много говорит и так часто дарит цветы, то точно ничего не может, у любой женщины спроси.

– Он хороший любовник! – не выдержала Нина и рассказала про их тайные встречи.

Тут у Шушаны случился нервный срыв, она так хохотала, что остановиться не могла.

– Только никому не говори! – Нина уже пожалела о том, что призналась подруге.

– Я не могу молчать! – хохотала Шушана. – Можно я только Ирме и Жужуне расскажу?

– Тогда уж сразу всему городу расскажи!

– Ты же рассказала всему городу, что Мераби импотент!

– Я так не говорила!

– Слушай, вы как дети! Вы что – Мананы боитесь?

– Я точно боюсь, – призналась Нина.

– Пусть она тебя теперь боится!

– Она и так боится, что я уведу у нее Мераби. Смотрит на меня, будто я ее отравить могу. И ревнует, – можно подумать, Мераби не сын ей, а муж. Она мне несколько раз говорила, что Мераби совсем стал сыном Кахи.

– Давно пора ей что-нибудь подсыпать! – не могла унять смех Шушана.

В словах Нины была доля правды. Манана стала побаиваться невестки. Она чувствовала, что отношения Нины с Мераби изменились, что Нина стала по-другому себя вести. Мало того что Мераби и Нина все больше времени проводили наедине, так еще невестка почувствовала себя в доме хозяйкой. Даже соседки считали ее чуть ли не родной. Римма так вообще души в ней не чаяла после того, как Нина отдала деньги за свет.

Чтобы сделать Манане приятное, Нина стала смотреть с ней сериалы. Сначала они пересмотрели все бразильские, которые очень нравились Манане и совсем не нравились Нине, а потом стали смотреть турецкие. Когда начался сериал про турецкого султана Сулеймана, Манана с Ниной даже стали близки – обе приклеивались к телевизору, чтобы посмотреть очередную серию. Манана представляла себя Валиде – султан, а своего ненаглядного Мераби – Сулейманом Великолепным.

– Как он похож! Ну просто вылитый мой Мераби! – восхищалась Манана.

Нина хихикала, но беззлобно. Мераби был так же похож на Сулеймана, как свекровь на… нет, тут Нина должна была признать – Манана могла составить конкуренцию Валиде-султан. С каждой новой серией свекровь все больше перенимала манеры своей обожаемой героини. Однажды Нина застала Манану перед зеркалом – та репетировала наклон головы Валиде и ее манеру вставать с дивана.

Когда Нина хотела задобрить свекровь, она в шутку называла ее Валиде, но та принимала обращение как данность.

– Нет, – говорила Нина, – Мераби совсем не похож на Сулеймана, а вот вы – копия Валиде!

И в тот момент надо было видеть выражение лица свекрови – она так царственно кивала, так склоняла голову, что этим можно было любоваться до бесконечности. Все-таки в Манане погибла великая, без преувеличения, актриса. Свекровь даже временно забыла про свои роскошные чалмы и вернулась к майонезным баночкам – Нина обегала все магазины и нашла замену разбитым – баночки с детским питанием. Манана была довольна и благодарила невестку – тара была разного размера и давала волю фантазии. Правда, пришлось объясняться с соседками, которые решили, что Нина беременна и закупается детским питанием впрок, поскольку сама кормить ребенка не собирается. Но Нина под страшным секретом сказала Римме, что банки предназначены исключительно для Мананиных начесов, и разговоры сразу стихли.

Манана делала пышные прически с помощью шиньонов, которые были помыты, просушены, разложены на туалетном столике и готовы к использованию. Манана даже сшила себе балахон в пол, на манер платья Валиде, и ходила в нем по квартире. Серии, когда Валиде управляла сыном и государством, держа в страхе гарем, Манана пересматривала по нескольку раз – Нина включала компьютер и находила нужные фрагменты. Но перед премьерой новой серии Манана торжественно усаживалась на диване, ни в коем случае не разрешая себе прислониться к спинке, и, замерев, смотрела за тем, как Валиде проявила мудрость, как поставила на место невестку, как дала мудрый совет сыну. Это были счастливые дни. Но они закончились быстрее, чем ожидала Нина. Манана вдруг стала по-другому на нее смотреть и даже не напоминала, что через десять минут начнется сериал. Нина никак не могла понять, что вдруг нашло на свекровь, пока не догадалась – Манана видела в ней Хюррем-султан, любимую наложницу Сулеймана, метившую на место Валиде. Свекровь уже не отделяла реальность от кино. За ужином она ждала, когда Нина первая попробует мясо, и только потом соглашалась съесть маленький кусочек. Она купила себе воды и попросила, чтобы ее бутылки никто не использовал, – видимо, боялась, что Нина ее отравит. Случилось совсем вопиющее событие – Манана не только стала закрывать дверь в свою комнату, но и вызвала слесаря, чтобы тот поставил щеколду.

– Бельмерочка совсем сошла с ума, – жаловалась Нина Шушане. – Она думает, что я ее или отравлю, или задушу.

– И что? Пусть так думает! – отвечала Шушана, лопаясь от смеха.

– Мне ее жалко, она от каждого шороха вздрагивает, – переживала Нина. – Как ей объяснить, что я не Хюррем?

– А давай мы тебя в рыжий цвет покрасим! – веселилась Шушана.

– Ты с ума сошла? Да ее инфаркт хватит. Что мне делать?

– Не знаю. Надень лифчик и встречай Мераби танцами. – Шушана покатывалась со смеху.

– Тебе смешно, а мне уже за Манану страшно!

– Тогда поговори с ней!

Нина перед очередной серией села на диван рядом со свекровью, заметив, как та невольно вздрогнула и вжалась в угол дивана.

– Манана Александровна, вы же понимаете, что я не Хюррем? – спросила Нина.

– Я понимаю, но ты так на нее похожа! – Манана чуть не плакала.

– Я совсем не похожа. Вы такая же красивая, как Валиде, как актриса, которая Валиде играет. Манана Александровна, вы же понимаете, что снимаются актеры, да? Мераби для вас – Сулейман, любимый сын, но я не буду отбирать у вас власть. – Нина старалась быть как можно серьезнее и для пущей убедительности говорить так, как в сериалах.

– Правда? Не будешь? – ахнула Манана.

– Ну конечно. Как вы могли так обо мне подумать?

– И ты не будешь меня травить, чтобы переехать в мою комнату? – уточнила Манана.

– Конечно, не буду, в этом вы можете быть уверены, – ответила Нина.

– Да, я знаю, тебе моя комната никогда не нравилась… – вынуждена была признать Манана.

– Вот видите. И Мераби никогда не будет выбирать – вы или я. Естественно, он выберет вас.

– Да, это правда. Он мой мальчик. – У Мананы потекли слезы. Свекровь даже придвинулась к Нине и позволила налить себе чай. И даже съела печенье, которое предложила Нина. Они почти помирились.

На экране возникли Валиде-султан и Хюррем. В этой серии Хюррем довела свекровь до смерти и смотрела, как та умирает. Манана, не отрываясь, следила за последними минутами своей любимой героини.

– Мне разонравился этот сериал, – сообщила она Нине после долгого молчания. – Это была последняя серия, которую я посмотрела.

Совместные просмотры сериалов закончились. Манана вернулась к Глазунову, но щеколду с двери не сняла и теперь подолгу сидела в своей комнате.

– Что случилось? Вы плохо себя чувствуете? – билась в дверь Нина, которая совсем не хотела стать причиной болезни Мананы. А свекровь уже всем соседкам успела сообщить, что Нина только и ждет ее смерти, чтобы присвоить себе Мераби и квартиру, но она, Манана, так просто в Пантеон не даст себя положить.

– Э, если она хочет присвоить Мераби, так ей квартира в подарок полагается! Как ценный приз! Нет! Бонус! – говорила Римма, по-прежнему стиравшая у них белье.

– Что ты такое говоришь? – хваталась за сердце Манана. – Я просто попросила Мераби быть внимательнее к девочке, и он послушался свою маму. Нет! Я даже его не просила! Он сам почувствовал, что нужно материнскому сердцу. Мераби всегда был чувствительный мальчик! Он не хочет меня огорчать. На все готов ради меня!

– Ну да, – хмыкала Римма, которой было все известно про поездки Нины и Мераби на квартиру к его другу.

Однажды она их застукала. Нина даже не успела удивиться, когда открыла дверь на звонок и увидела Римму, которая была возмущена тем, что дверь заперта.

– Римма? Заходите, кофе будете? – спросила вежливо Нина, кутаясь в простыню.

– Что? Ты? А там кто? – У Риммы загорелись глаза, она просто светилась от восторга – первой узнать новость о том, что невестка Мананы изменяет Мераби с другим мужчиной.

– Там Мераби, – ответила Нина.

– Мераби? – Римма даже не пыталась скрыть разочарования. – А почему вы здесь? Манана знает? А Тина знает?

– Никто не знает. Римма, прошу, никому не говорите.

– Конечно, не скажу! – пообещала Римма и тут же достала из кармана мобильный телефон.

– Тина! Ты знаешь, кто в твоей квартире? Здесь Нина! Да, которая невестка Мананы! Да, она с Мераби! Нет, он не импотент! Откуда я знаю? Зачем тогда Нина голая прямо сейчас передо мной стоит, если он импотент? Я проверяла? Нет, не проверяла! Тина спрашивает, а с тобой точно Мераби? – уточнила Римма у Нины.

– Точно я! – из спальни вышел Мераби. – Так всем и передайте. Я с Ниной!

– Хорошо, ты только не нервничай, а то у тебя запор начнется, я всем передам. Тина, ты слышишь? Я вижу Мераби, и он не импотент. Наверное, у него от нервов скоро запор начнется, но он не импотент! Что они делают в твоей квартире? Откуда я знаю? Спроси Манану. Наверное, она их выгнала. Да, ты помнишь, как она Нину выгнала с одним чемоданом, так что девочке идти было некуда? Вот она и Мераби выгнала. Почему? Нина хотела ее отравить, вот почему. Откуда я знаю? Так все собаки знали. Нет, подожди, Нина говорит, что не хотела ее отравить, что Манана сериалов насмотрелась. Да, я ей верю. Но лучше бы она Манану отравила. Я бы никому не сказала, что это Нина сделала. Завтра дождь не обещают, я лучше белье постираю. Что ты говоришь? У турок постельное белье купила? И одеяла? Зачем тебе теплые одеяла? Ты же прошлым летом покупала! Какое белье? А мне не взяла? Почему не взяла? Тогда я поеду, сама посмотрю. Так что сказать Нине и Мераби – пусть остаются или уходят? Нет, я кофе пью. Заехать к тебе одеяла посмотреть? Хорошо, заеду. Что ты говоришь? Тебе большое? Тогда мне отдай! Да, я сейчас приеду!

После слов «я сейчас приеду» Римма расположилась на кухне и смотрела, как Нина лихорадочно выкладывает на тарелку сладости и варит кофе.

– Тина – хозяйка этой квартиры, двоюродная сестра моего племянника, среднего, я пришла цветы полить и кастрюлю забрать, – объяснила Римма.

Нина кивнула. Она знала, что рано или поздно этим закончится. Здесь невозможно было уединиться. Кто-нибудь обязательно оказывался двоюродным племянником старшей сестры золовки. Она знала, что Манана рано или поздно узнает об их тайных встречах с Мераби.

Домой они возвращались как подростки, которые боятся страшной кары родителей. И каково же было их изумление, когда они поняли, что Манана ничего не знает. Тина никому не рассказала. И Римма держала язык за зубами. Более того, Тина официально передала через соседку разрешение встречаться Нине с Мераби в их тайном убежище.

– Они как влюбленные Али и Нино! – восхищалась Тина, а вслед за ней Римма и весь город. – Как Ромео и Джульетта, как Тристан и Изольда!

– Кто такие? Изу знаю, я ее сосватала, а Джульетту не знаю, – недоумевала Жужуна, до которой дошли слухи.

– Это из книжек, – хохотала Шушана.

– Про какие книжки ты говоришь? Я еще бабушку Изы помню! И маму ее прекрасно знаю, вчера видела на базаре. У Изы все хорошо. Они меня до сих пор благодарят! Кто такая Джульетта, почему я не знаю? Из новых, которые квартиры в новых домах купили? И кто ее сосватал?

Нина хохотала вместе с Шушаной. Тайные встречи сблизили Нину с Мераби еще больше. Мераби много рассказывал про отца, который был талантливым, ярким, броским, смелым.

– Да, он не был воином, – улыбался Мераби, – он был подкаблучником. Не самое лестное для мужчины звание. Я его очень любил. Когда он умирал, то просил смотреть за мамой, заботиться о ней. Он считал, что мама – слабая, ранимая, беззащитная.

Манана будто чувствовала, что происходит вокруг. Она стала мягкой, даже нежной. Ни разу не указала Нине на ее место. Не спорила. Только просила, что действовало на Нину убийственно. Она прекрасно понимала, что свекровь избрала новую тактику поведения.

– Давайте хоть потолки покрасим. – Нина сидела на диване и рассматривала затейливые узоры из трещин на потолке.

– Нино, дочка, давай оставим все как есть, – елейным слабым голосом отвечала Манана, и ее глаза тут же наполнялись слезами. – Вот видишь это пятно на потолке? Это маленький Мераби сделал – пульнул туда из водяного пистолета, – и я пятно закрасила, сама. Это же память. Я вот смотрю на потолок и вспоминаю свою молодость, сколько я ночей не спала с Мераби и какое это было счастье. Как я радовалась, когда он стены разрисовывал, – думала, художником будет. А какие он пятна на потолке оставлял – загляденье. И водой, и мылом и чем только не пулял. Такой был мальчик! Разве тебе сложно меня понять? Давай в следующем году сделаем – я должна подготовиться. – Манана откидывалась на подушки и устремляла взгляд в потолок. – Что-то мне говорить тяжело, и рука отнимает, совсем нет руки. Позвони Маечке, спроси, у меня инсульт?

Нине оставалось только согласиться – не могла же она стать причиной инсульта.

Свекровь же, убедившись, что трюк с инсультом действует, стала все чаще оставаться в постели и жаловаться, что «рука отнимает». «Так отнимает, что Глазунова не могу играть».

Нина звонила Маечке. Маечка звонила Ляле. Тем временем Нина звонила Шушане, та – Ирме. Жужуна узнавала о руке Мананы, которая «отнимает» через золовок, невесток и соседок. Через час у постели больной собирался целый консилиум. Нина проклинала себя за то, что позвонила Шушане. Пока ее и Мананины подруги обсуждали, инсульт это или нет, Нина варила кофе, бегала в кондитерскую за пирожными, мыла посуду, снова варила кофе.

– Я больше так не могу! – возмутилась она однажды. – Или у вас, Манана Александровна, инсульт, и я буду за вами ухаживать, или у вас нет инсульта, и вы прекращаете пить мою кровь!

После этого у Мананы приступы прекратились, но тут Нину свалила с ног сильная простуда, а потом накатила тоска. Вроде бы беспричинная, но она чувствовала, что у нее не осталось никаких эмоциональных сил, образовалась какая-то пустота, будто свекровь выжала из нее все соки. Тайные встречи с Мераби как-то незаметно сошли на нет, и все вернулось на круги своя – он пропадал на работе, Нина тоже много времени проводила в банке, а дома ее всегда ждала свекровь. И Манана была только рада тому, что все стало так, как прежде. Нина чахла, бледнела, реже забегала к Шушане на кофе и все чаще раздражалась по пустякам. Если Мераби предлагал ей сходить в театр, Нина резко отказывалась – неужели он не видит, не чувствует, что ей сейчас нужно совсем другое. А что другое – Нина и сама не знала. Она все чаще плакала. Когда Нина разрыдалась из-за перегоревшего чайника так, будто кто-то умер, Манана не выдержала.

– Маечка, ее нужно кому-нибудь показать! Спроси у Ляли. Пусть ее сделают такой, как раньше! Она еще замуж за Мераби не вышла, а уже ходит плохая, совсем плохая! Сейчас меня так напугала, что я не знаю, что делать, – позвонила Манана верной подруге. Нина стояла на балконе и все слышала. Она начала курить, но скрывала это и от свекрови, и от Мераби. Правда, это быстро перестало быть секретом стараниями Риммы.

– Нина, ты куришь?! – крикнула соседка с улицы, увидев притулившуюся за цветочным горшком на балконе Нину. – Что опять случилось? А зачем я спрашиваю? Тебя опять Манана довела? Слушай, дочка, ты лучше не кури, ты лучше пей. Вино любишь? Очень полезно. Хоть целую бутылку выпей, все равно полезно! Ты почему такая бледная? Или это Мераби виноват? Дочка, что ты мучаешься, давай я попрошу Жужуну, она тебе нового жениха найдет. Какого захочешь – такого и найдет. Тебя все захотят замуж взять. Раз ты Манану выдержала, значит, для любой свекрови будешь подарком судьбы. Все знают, что ты ангел. Манана тебя не ценит.

– Кто?! Я не ценю? – На балкон выскочила Манана. Нина чуть за перила не вывалилась. – Что ты наговариваешь? Да я Нину люблю, как родную дочь. Иногда даже больше Мераби люблю. Что ты лицо мне делаешь? Хорошо, я Нину люблю так же, как Мераби. И не надо на мою невестку зариться. Другую себе найди! Да я для Нины все сделаю. Заболела девочка, так ты думаешь, я ее не вылечу? Не буду о ней заботиться? Да я Каху столько лет лечила, Мераби лечила, себя лечила! Или ты сомневаешься?

– Да, все знают, как ты лечишь! Каху так залечила, что он бегом на кладбище бежал!

– У тебя не язык, а веник! Клонц тебе на нос за сплетни!

– Что такое «клонц»? – спросила Нина, впервые за долгое время улыбнувшись.

– Прыщ. Ты разве не знаешь? Если много сплетничать, то прыщами покрываешься.

Нина рассмеялась. Если верить этой поговорке, то все женщины в городе должны были ходить прыщавыми.

– Я позвонила Маечке, она посоветовалась с Лялей, и мы решили показать тебя доктору, – объявила Манана. – Я, конечно, была против, но раз Маечка его порекомендовала и он знает Лялиного двоюродного брата, тогда ему можно доверять. Он хорошо тебя посмотрит.

– И что за доктор? – уточнила Нина.

– Психиатр. У тебя же с головой плохо, вот он и посмотрит твою голову.

– У меня все хорошо с головой. Мне не нужен психиатр.

– Разве у тебя хорошо с головой? Ты несчастлива! А как может быть несчастлива женщина, которая живет с моим Мераби и будет похоронена в Пантеоне? Он тебя ждет. Завтра пойдешь. Нет – прямо сейчас пойдешь.

– Манана! Может, Нине вино поможет? – крикнула с улицы Римма. – Твоему Кахе очень вино помогало, когда он страдал.

– Римма, если бы Нина так не болела, я бы тебе скандал сейчас устроила! – прокричала в ответ Манана. – Вино… да, мне вино очень нужно. От давления. Сейчас позвоню Мераби, пусть вечером принесет.

Врач, которому доверяли Ляля с Маечкой, оказался психотерапевтом. Нина рассказала ему про Манану, про Мераби, про тетю Асю, про то, как уехала сначала в Москву, а потом вернулась в родной город и снова уехала – уже сюда. Про Шушану и Жужуну врач и так все знал – его жена, как выяснилось, дружила со свахой. Ну а про то, как Нина ушла от Мананы, знал весь город.

– На вас давит свекровь? – спокойно спросил врач. – Или она вам еще не свекровь? Неважно. Вам тяжело жить с Мананой, но вы от нее зависите, она вами манипулирует. Вы попали в непривычные для вас обстоятельства – зависимость, можно сказать. И не видите выхода. У вас нет цели. Ну например, если бы решили, что выйдете замуж, родите ребенка, то все было бы в порядке. А так вы находитесь в промежуточном состоянии – гостья, приезжая, чужая, и от этого вам плохо. Или уходите от нее прямо сейчас, или выходите замуж за Мераби. Тогда вы обретете или свободу – если уйдете, или определенный статус – если выберете семью. Вам нужны твердая почва под ногами и определенность. Как и любой женщине, даже такой умной, как вы. Ну и я бы вам посоветовал уехать куда-нибудь, развеяться, так сказать. И лучше с Мераби. Понимаете меня?

– Манана нас не отпустит, – пожала плечами Нина.

– Так это даже лучше – поезжайте со свекровью. Вырвите ее из привычной среды, поставьте в неловкое положение – Манане это тоже пойдет на пользу. Вам всем нужна встряска. Пусть вы станете хозяйкой, а не Манана. Тогда вы сможете разобраться в собственных чувствах, увидите Мераби с другой стороны. Такие – как бы это сказать – безумные поездки сближают людей. Правда, иногда делают их заклятыми врагами. Но вы должны думать о хорошем.

– Это невозможно. Все, что вы говорите, – невозможно. Ни Мераби, ни Манана на такое не согласятся.

– Тогда есть еще один способ.

– Какой?

– Обратиться к Жужуне. Пусть она выдаст замуж Манану.

– Доктор, вы шутите?

– Нет, у Мананы должна быть своя жизнь. Личная. Или ваша личная жизнь станет ее жизнью. И вот – передайте Манане рецепт.

– Манане Александровне? Не мне? – удивилась Нина.

– Да, ей. Не волнуйтесь, это валиум. Пусть принимает хотя бы раз в неделю, и я вам гарантирую спокойный вечер. Ей понравится. Только пусть не злоупотребляет. И у меня к вам просьба – не говорите свекрови то, что я вам сказал, чтобы не узнала Ляля. Очень вас прошу.

Нина не смогла удержаться и рассмеялась.

– Доктор, а можно я передам Манане, что вы сказали, что она на меня давит? – спросила Нина.

– Это можно, – улыбнулся доктор.

Нина протянула ему деньги, но он не взял, отмахнувшись.

– Скажите, доктор, а вы всегда здесь работали?

– Нет, я в Москве много лет работал, а потом вернулся.

– И никогда не жалели?

– Каждый день жалею! Как глаза открываю, так сразу жалеть начинаю! А что делать? Где бы я в Москве нашел такую Жужуну, которая бы мне такую жену нашла? Жена здесь хочет жить, и дети тоже, а я без них дышать не могу, – рассмеялся он, немедленно начав говорить с грузинским акцентом.

* * *

– Ну, что сказал врач? – Манана ждала ее на пороге.

– Он сказал, что вы на меня давите, – ответила Нина.

– Кто – я? – возмутилась Манана. – Что я делаю? Давлю? Как это? Это я виновата, что ты заболела? Подожди, я должна позвонить Маечке.

– Ты зачем дала плохого врача? – закричала Манана в трубку. – Ты знаешь, что он сказал Нине? Что на нее давит свекровь. Он что – не знает, чья она невестка? Ты его не предупредила? Как он посмел такое сказать?

После долгих телефонных разговоров Манана вышла в гостиную и сказала:

– Я больше не буду на тебя давить.

– Спасибо, – ответила Нина.

Если бы доктора не рекомендовала Маечка, если бы он не знал двоюродного брата Ляли, Нина конечно же не смогла бы говорить при любом удобном случае:

– Вы опять на меня давите!

– Что? Я? Даже не собиралась! Даже не начинала! – тут же начинала оправдываться Манана.

Но она так и не согласилась с этим диагнозом и поставила свой – Нине вредно работать. Ее депрессия – из-за работы. Она, как нормальная женщина, должна заниматься домом. А один раз даже проговорилась, что переживает – Гоги может увести Нину от Мераби. Тут у Нины случилась настоящая истерика – она так хохотала, что слезы потекли.

– Что ты смеешься? – не поняла Манана. – Проводишь с Гоги столько времени, что я не знаю, что думать! Если Мераби вдруг ослеп и оглох, то я – нет! Что тебе в банке – медом намазано? Зачем ты туда ходишь? Давай ты уволишься, а? Тебе жалко, что ли? Ради меня. Мне будет спокойнее.

– Манана Александровна, а деньги? Разве вы не говорили, что с моей зарплатой всем стало легче жить? Разве вы меня не хвалили, что я сама могу заработать? Или вам плохо с новой колонкой?

Тут свекровь поджимала губы – на свою зарплату Нина купила не только стиральную машинку, но и поменяла колонку в ванной, установила кондиционер в гостиной, починила все розетки в квартире, поставила микроволновку. И свекровь просто нарадоваться не могла, правда, сначала кричала, что все это не нужно, но быстро находила удовольствие в новых приборах и приспособлениях. А уж когда Нина купила электрическую мясорубку, счастью Мананы не было предела.

– Ты не переживай, – заявила она Нине. – Я научу тебя просить деньги у Мераби. Ты не умеешь это делать, поэтому он не дает тебе деньги. Ты научишься, и тебе не нужно будет работать. Мераби никогда не оставляет деньги на хозяйство, так?

– Да, – ответила Нина.

– Ты, когда просила у него деньги, перечисляла, что нужно купить, за что заплатить?

– Конечно!

– А вот это не нужно делать! Он не понимает совсем. Надо говорить так: «Мераби, оставь деньги там!»

– Там – это где? – уточнила Нина.

– Какая разница где! Обычно он на телевизоре оставляет. Так ты ему скажи: «Мераби, оставь там деньги!» Если он сделает вид, что не услышал, а он прекрасно умеет делать вид, что не слышит, что просто оглох, тогда надо ему крикнуть громко: «Мераби, положи туда деньги!»

– И что, положит?

– Конечно, смотри!

Манана уселась на диван и преподала мастер-класс.

– Мееерааабииии! – протяжно позвала она сына. – Оставь там деньги! Мамочка, ты меня слышишь?

Мераби, как и предсказывала свекровь, сделал вид, что оглох на оба уха.

– Мееерааабиии, мамочка, положи туда деньги! – проорала Манана так, что слышала даже Римма во дворе.

И Мераби тут же выскочил из комнаты и выложил на телевизор купюры.

– Ну, ты видишь? – ухмыльнулась довольная Манана. – Ты можешь не работать!

– Не могу! – ответила Нина. – У нас очень большие расходы. Мераби не сможет всех содержать!

– Конечно, не сможет! – подтвердила Манана. – Зато я смогу!

– Вы? – удивилась Нина. Она все еще не знала свою свекровь, все еще удивлялась и, чего уж говорить, восхищалась…

– Да, я долго думала, но теперь мне все ясно! Я тебя никому не отдам. Тем более какому-то Гоги, – объявила свекровь. – Я тебе сейчас сделаю то, что давно должна была сделать.

Манана ушла в свою комнату и вернулась совсем не скоро. На вытянутых руках она держала шкатулку.

– Какая красота! – Нина с нескрываемым восторгом смотрела на бриллиантовый браслет, который лежал в этой шкатулке. В том, что бриллианты были настоящими, не было никаких сомнений. От скупого блеска замирало дыхание, а камни были восхитительны.

– Это браслет моей прабабки, – сказала с гордостью Манана. – Он мне по наследству достался. Вот, видишь, здесь камней нет.

Манана повернула браслет, и Нина увидела, что рядом с замочком камни отсутствуют.

– Раз в год я отношу браслет ювелиру, он мой одноклассник, я ему верю, – рассказывала Манана, – и он достает один камень. Потом продает. Видишь, здесь еще много камней. Самые крупные я не трогала. Мераби о браслете не знает – он по женской линии передается. Я хотела отдать тебе его после вашей с Мераби свадьбы, но отдам сейчас. Ты никогда не будешь нуждаться. Это будут твои, личные, деньги. Я же знаю, как женщине нужна независимость!

– Манана Александровна, но я не могу. Это… это же семейная реликвия!

– А когда Каха тратил деньги на ожерелья для своих кекелок, я на что жила? Чем платила за свет, за воду, на какие деньги мясо покупала? – Манана тяжело опустилась на стул и перестала улыбаться. На Нину это произвело не меньшее впечатление, чем бриллиантовый браслет. – На какие деньги я Мераби учила? Как я жила, пока тебя не было? Мне одного камня на год хватало. А в один год я два камня продала. Тогда у Кахи был приступ.

– Приступ? Он заболел?

– Это я тогда заболела! У Кахи часто были приступы, но тот был совсем тяжелый. Он лежал на диване и говорил, что его никто не любит и не ценит. Не работал совсем. Даже на хлеб не было денег.

– И вы продавали камни?

– Конечно, а что я должна была сделать? Мераби же должен был хорошо жить и питаться! Пока мужчины лежат на диване, мы должны их кормить. Они ведь не могут умереть от голода. Это недостойная смерть для мужчины. Как Каха любил лежать на диване! Он же считал себя гением. Ему нужно было признание. И я ни разу не сказала, что ему надо искать работу. Говорила то, что он хотел услышать, – пусть к нему приползут, на коленях приползут и попросят, чтобы он работал! А он пусть еще подумает. И Мераби я то же самое всегда говорила. Мераби не так любит лежать на диване, как его отец, но я должна тебя предупредить – вдруг он потом начнет лежать? Так вот, пока он будет думать, что гений, у тебя денег на хлеб не хватит. И ты будешь нервничать. Я не хочу, чтобы у тебя были такие нервы, как у меня. Поэтому ты должна знать, что всегда сможешь купить кусок мяса для своего мужа, моего Мераби, и достойно похоронишь меня в Пантеоне. Видишь, тут камня нет? Это я Каху похоронила. Так похоронила, что весь город говорил! Да, и вон то одеяло и те занавески я купила с этого камня. Так я себя радовала. И ты будешь себя радовать – купишь все, что захочешь.

– А кто подарил такой браслет?

– У моей прабабки был мужчина. Он подарил. Моя мама говорила, что прабабка была невероятная красавица и у нее был роман. Такой роман, что об этом даже сплетники боялись болтать. И прабабка с этим мужчиной провела одну ночь. Он уехал и оставил ей браслет. Знаешь, если бы у меня был такой мужчина, я бы тоже не раздумывала про роман, и у тебя было бы два браслета. Но у меня был только Каха. Вот, смотри, браслет лежит в этой шкатулке, шкатулка в моей комнате в ящике справа. Ящик открытый, не запирается. К нам несколько раз воры пробирались – хотели браслет этот украсть. Но они дураки были – думали, что это дешевка испорченная, раз камней нет. У нас даже воры ничего нормально украсть не могут. Но только не говори о браслете Мераби. Для него это станет ударом. Каха, когда узнал, начал страдать запорами. Но что он мог сделать? Он хотел хорошо кушать и иметь теплый дом. Только заплатить за это не мог, а я могла. Поэтому он со мной никогда бы не развелся. И Мераби тоже не разведется, если браслет будет у тебя.

– Вы содержали семью? – Манана опять превзошла все ожидания Нины, она опять была восхищена свекровью.

– Да, – с нескрываемой гордостью ответила Манана, – все об этом знают. О моем браслете легенды ходят! Теперь он твой. Только не ходи больше в твой банк.

– Я так не хочу, не могу. Пусть он будет у вас, – сказала Нина. – Я заработаю. А вы продайте камень и потратьте все на себя. Купите все, что хотите! Пусть вам будет приятно!

– Ты такая глупая, что глупее моего Мераби, – улыбнулась Манана. – Жужуна говорила, что ты странная, но не до такой же степени. Отказываться от бриллиантов! Дочка, ты что, правда любишь Мераби?

– Манана Александровна, я люблю вас, я люблю ваш дом, ваши тарелки, бокалы, даже ваш паркет люблю, я люблю Мераби, но я и так буду о вас заботиться. – Нина заплакала. – Здесь мой дом. Но вы меня тоже поймите – я хочу замуж, детей хочу. И чтобы мы жили все вместе. Чтобы вы стали бабушкой. Но как я это сделаю одна? Мераби опять на меня не смотрит. Мне плохо, я не знаю, что будет дальше. Я любви хочу! Понимаете? Настоящей любви и свадьбы в платье. Настоящей, а не фиктивной. Я хочу праздника, надежд, будущего. Понимаете?

– Нет, не говори так. Если я сейчас запла`чу, все будут говорить, что моя невестка меня до слез довела! Нино, дочка, я буду есть твое варенье, которое ты из забора сварила! Только не оставляй меня.

– Манана Александровна, вы моя семья. Я никогда вас не оставлю. Даже если мы расстанемся с Мераби, я буду за вами досматривать. Обещаю.

– Тогда почему ты не выходишь за Мераби замуж?

– Потому что он не делал мне предложение! – Нина разревелась и убежала в свою комнату.

– Не понимаю, что такое предложение? – позвонила Манана Маечке. – Как его делать? Ты мне объясни! Девочка уже живет с нами, разве это не предложение? Я ее в Пантеоне обещала похоронить и браслет свой бриллиантовый передать, разве это не предложение?

– Манана, твой Мераби – идиот! Да, идиот! И можешь на меня сколько хочешь обижаться. Я тебе сейчас все скажу – если бы твой Мераби был бы поумнее, ты бы уже сейчас внуков ждала. Но нет! Вот ты как замуж выходила? У тебя платье было? Праздник был? Подарки были? Нина тоже хочет. Все, не могу с тобой говорить, так я возмутилась! Тебе доктор таблетки передал?

– Передал.

– Так вот выпей.

– Раз ты советуешь, то я выпью, – покорно согласилась Манана.

Валиум Манане понравился. Даже очень. Раз в неделю, после этюдов Глазунова, она торжественно объявляла: «Все, я сегодня расслаблюсь» – и удалялась к себе в комнату. Валиум так влиял на нее, что еще сутки она ходила медленно, улыбалась, подолгу сидела у окна и была идеальной свекровью.

– Может, ей почаще давать валиум? – предложила Шушана, когда Нина рассказала ей про чудесное действие таблетки.

– С ума сошла? Мне не нужна свекровь-наркоманка!

– Да, ты права. А может, ты ее пить приучишь?

– Это как?

– Ой, у меня был тут такой день! Нет, целых три дня. К нам родственники приехали, мои золовки. А ты знаешь, как я нервничаю, когда они приезжают. И утром, чтобы успокоиться, выпила вина. Потом, часа через два, еще бокал выпила, так нервничала. Вечером думаю, что так хорошо день прошел? Я с ними даже не поругалась! Даже мой Ика удивлялся, что я такая ласковая и смирная была. Так он радовался. Так я только на следующее утро сообразила, что целый день пьяная проходила. Ну не то чтобы пьяная, но слегка выпившая. Пока золовки гостили, я каждые два часа пила вино – в лечебных целях, от нервов. Они уезжали с такими лицами, ты бы видела! Конечно, я и готовила, и комплименты им говорила, и веселая была. В первый раз они Ике про меня хорошее сказали. Только удивлялись, с чего я так изменилась. Вот я и думаю, может, Манане тоже каждые два часа наливать?

– Тогда у меня будет свекровь-алкоголичка. Или я сама быстрее сопьюсь. Я же с ней за компанию пить буду.

Несмотря на все разговоры, жили они, как прежде. Даже лучше, чем прежде. Манана изо всех сил старалась «не давить» на Нину, а Нина пыталась быть хорошей невесткой. Мераби приходил домой вовремя, ужинал, шутил, рассказывал о каких-то незначительных новостях. Они с Ниной жили как муж и жена, только спали по-прежнему в разных комнатах. Хотя Нина могла бы настоять на скорой свадьбе, а Мераби мог бы сделать предложение. Нина понимала, что ее временем, вниманием и душой опять полностью завладела Манана. На свекровь она смотрела уже совсем по-другому и не переставала удивляться тому, как мало знает о женщине, с которой живет под одной крышей.

Как-то вечером Нина пришла с работы и нашла свою свекровь в смятении. Манана металась по комнате и заламывала руки. У нее даже брови сдвинулись на несколько миллиметров, так она волновалась.

– Что случилось? – Нина перепугалась не на шутку. Свекровь в таком взволнованном состоянии она видела впервые.

– Мне нечего надеть! – закричала Манана. Да, она именно что закричала, чем еще больше перепугала Нину.

– В каком смысле?

– В прямом! Мне нечего надеть на похороны! В этом платье я ходила в концертный зал, и его все видели! Вот в этом платье я уже ходила на похороны, причем два раза. Гига умер, а мне нечего надеть! Мне срочно нужно новое платье!

– На похороны? – уточнила Нина.

– Ну конечно! Это же Гига умер, а не кто-нибудь. Я же его знаю! Он на свои похороны соберет весь свет. Да он и при жизни такой был! Они с Кахой все соревновались, у кого друзей больше и стол богаче. Как маленькие, с ума сойти можно было! Каха первым умер и попросил меня, чтобы я так сделала, чтобы его весь город провожал. Мне что – жалко, что ли? Пусть провожают. И я точно знаю, Гига решил Каху перещеголять. У него не город, а два города провожать придут! Чтобы Каха в гробу перевернулся. Я вот думаю, они рядом лежать будут, они и на том свете мериться будут? Так вот родственники Гиги такие поминки сделают, что весь Пантеон от зависти еще раз умрет. А мне нечего надеть! Как я появлюсь у Гиги в старом платье?

– Он же вас не увидит, – улыбнулась Нина.

– Слушай, мне сейчас не до шуток. Маечку с Лялей я уже вызвала. Как ты думаешь, я что успею – купить или сшить? У меня есть отрез, но я очень переживаю – у Гигиной жены, Кэти, то есть вдовы, точно такой же отрез. Мы вместе покупали. И она его как раз на похороны Гиги отложила. Я точно знаю. Нигде Кэти в том отрезе не появлялась. И я вот держу. Вдруг мы вместе в одинаковых отрезах появимся? Этот Гига прямо из гроба встанет, чтобы посмеяться. И Каха тоже встанет. Зачем мне нужно, чтобы они вставали? Что мне делать?

В этот момент в квартиру ворвалась Маечка с платьем.

– Вот, принесла! Нино, свари мне кофе, умоляю!

Нина бросилась на кухню. В этот момент в квартиру влетела Ляля, которая тоже держала в руках платье.

– Давай, примерь уже!

Подруги Мананы уселись на кухне и ждали выхода Мананы в платье.

Первым был наряд от Маечки. Черное платье, щедро усыпанное пайетками.

– Ой, сними немедленно! – закричала Маечка. – Ты же не гамбузия!

– Кто такая «гамбузия»? – спросила Нина.

– Нино, ты совсем летаешь? Рыбка такая, в болоте живет, комаров ест, у нее брюхо толстое. Вылитая Манана в этом платье! Манана, иди, другое надень!

Манана, зардевшись, как девочка, побежала примерять второе платье.

– А зачем так на похороны наряжаться? – спросила Нина, наливая кофе.

– Как зачем? – ахнули дружно Маечка с Лялей. – На похоронах нужно выглядеть лучше, чем на свадьбе! Там же можно познакомиться!

– Как я хочу пойти на похороны Гиги! – воскликнула Маечка.

– Все хотят! – одернула ее Ляля. – Только там вход будет такой, что мышь не пролетит! Кэти сказала, что если увидит хоть одну любовницу Гиги, то прямо там ее рядом с Гигой в гроб положит! Ты же знаешь Кэти! Там такой контроль будет, какого нигде нет! Кэти уж постарается.

– Я не была любовницей Гиги! Почему мне нельзя на его похороны? Почему меня не позвали? – возмутилась Маечка.

– Ты что, замуж хочешь? – удивилась Ляля.

– Хочу, конечно, кто не хочет? Если вдовец или князь какой-нибудь, то я очень хочу!

– Князь! Скажешь тоже! У того князя за душой ничего не будет! Потом сама ему заплатишь, чтобы развестись!

– Манане вдовец князь больше нужен, чем тебе. Хотя бы ради Нины. Если Манана найдет себе жениха, то и Нине хорошо будет.

– А что, Манана хочет замуж? – Нина уже стояла как столб.

– Конечно, хочет! И похороны Гиги – лучший шанс найти мужа. Очень удачно он умер! Прямо я его зауважала, как он умер! А зачем еще на похороны ходят, если не найти себе мужа? Тем более на такие похороны! Уж Кэти постарается, побольше мужчин соберет, чтобы Гига в гробу ее ревновал. Она столько лет с Гигой прожила, тоже любит пыль в глаза пустить.

Манана вышла из комнаты. Второе платье тоже оказалось неудачным.

– Что же делать? Тогда я вообще не пойду! – Свекровь чуть не плакала от отчаяния.

– Давайте я сошью, – предложила Нина. – Ну что там шить? С двух краев прострочить и вырез сделать.

– А ткань? – заламывала руки Манана.

– Вам какая нравится?

– Вот, знаешь, какое покрывало у Риммы? Ну, у нее в спальне на кровати лежит! – Манана говорила с такой страстью, что не оставалось никаких сомнений – о покрывале соседки она мечтала многие годы, как и о похоронах Гиги. – Это покрывало ей от бабки досталось, когда Римма замуж выходила. А бабке – от ее бабки. Спальня у Риммы была так себе – посмотреть нечего, но покрывало! С настоящей золотой нитью. Да если бы не это покрывало, Римму бы замуж никогда не взяли. Только Римма не понимает, что в покрывале золотая нить, и стирает его в машинке. Нино, ты помнишь, она приносила стирать! Ты видела, какой цвет!

– Хорошо, я поняла, найду вам такую ткань.

– Где ты найдешь? Еще прабабка Риммы такую покупала. Да бабка ее чуть не плакала, когда покрывало отдавала. Это же чистый шелк, чтоб Римма это понимала! А она его на солнцепек вешает!

– Манана Александровна, я вам сделаю платье. Обещаю. Дайте мне два дня.

– А где ты машинку найдешь?

– Найду. Когда похороны?

– Послезавтра!

– Манана Александровна, для вас так важны эти похороны?

– Нино! Ну конечно! Ты думаешь, я хочу хранить верность Кахе? Да мне нечего уже хранить! Уже всю верность ему отдала, старая стала. А я так хочу любви, настоящей! Я так хочу узнать другого мужчину! Разве я не женщина? Да, у меня были поклонники. Но они все были хуже Кахи. Неужели все мужчины хуже Кахи? Я хочу проверить! А Гига дает мне такой шанс! Да Кэти первая там будет женихов себе искать!

– Манана Александровна, не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю, – пообещала Нина.

– Когда я была молодой, мне платья не были нужны. Я могла голой выйти, и все мужчины на меня смотрели!

– Если ты сейчас голой выйдешь, то на тебя тоже будут все смотреть, – хмыкнула Маечка.

– Перестань так говорить! Я же нервничаю!

Нина, оставив подруг обсуждать предстоящее светское событие – похороны, побежала в ближайший супермаркет. Там, среди прочего, продавались готовые покрывала – в ярких цветах, с рюшами, брызжущие цветом и дешевым шиком. Нина схватила самый яркий набор, в котором было все – и цветы, и рюши, и понеслась к Римме.

– Тетя Римма, вот это вам. – Нина плюхнула упаковку на стол. Соседка ошалело смотрела на эту роскошь в современном стиле.

– Нино, дочка, ты заболела? Манана опять тебя из дома выгнала? Ты скажи, что тебе надо, я и так дам!

– Манана идет на похороны к Гиге. И ей нечего надеть. – Нина говорила все как есть. На вежливую ложь у нее не хватило бы фантазии.

– Да, я слышала, как она с утра дверцей шкафа хлопала. А что те платья, которые принесли Маечка с Лялей?

– Она в них выглядит как гамбузия, – честно ответила Нина.

Такой реакции она не ожидала – Римма так начала хохотать, что чуть со стула не упала.

– И зачем ты пришла? – отсмеявшись, спросила соседка.

– Манана хочет ваше покрывало, – призналась Нина.

– Мое что? Покрывало? Она с ума сошла? Или своих таблеток перепила?

– Нет, она хочет платье из вашего покрывала. Я ей обещала сшить. Я никогда не видела бельмерочку такой, понимаете? Для нее это очень важно, – тараторила Нина, надеясь уговорить соседку. – А вдруг она там с кем-нибудь познакомится и у нее будет личная жизнь? Мне и врач сказал, что Манане очень нужна личная жизнь. Тетя Римма, умоляю, помогите. Вы же знаете Манану. Она впадет в депрессию, и тогда мне будет совсем плохо.

Нина ожидала, что соседка ответит отказом, скажет, что они сошли с ума, но Римма опять начала хохотать так, что у нее слезы из глаз полились.

– Нино, девочка, ты мне прямо праздник устроила! Да я за такое тебе все, что хочешь, сделаю. Нино, ты счастье принесла в мой дом! Еще и подарок принесла. Да это я тебе должна спальню на свадьбу дарить. Зачем же ты меня так пугаешь? Если бы сразу сказала, что хочешь!

– Тетя Римма, я не понимаю… – призналась Нина.

– Что тут не понимать? Да если я буду знать, что Манана на похороны Гиги пошла в моем покрывале, да я до конца жизни буду смеяться!

– Тетя Римма, только никому не говорите! Если Манана узнает, что я вам сказала, и если узнает Кэти, что Манана в покрывале, то вы же знаете, что будет… Манана уже на вдовца согласилась, лишь бы обойти Кэти, которая тоже будет искать себе на похоронах нового мужа. А Кэти точно будет в отрезе. Поэтому Манана не может в отрезе.

– Нино! Клянусь! Я никому не скажу! Я сама буду смеяться! Мне больше смеха достанется. Забирай! Я тебе и машинку дам. Вот, садись, строчи. Что, Манана думает, я не знаю цены своему покрывалу? Знаю я прекрасно. Но вот это, что ты принесла, мне нравится больше. Я люблю, чтобы было свежее и новое. Я бы все выбросила и новое повесила и постелила. Да я просто умру за такое событие! Манана на похоронах Гиги в моем покрывале! Умирать буду, смеяться начну! Пусть на мои похороны в шторах приходит. У меня шторы тоже красивые! Нино, тебя нам Бог послал. Я уж и не думала, что так смеяться буду. Что? Манана хочет замуж? За князя? Жужуна там еще от икоты не умерла? Ее-то на похороны Гиги не позвали! Один раз ее Гига приглашал на бокал вина, вот Кэти ей этого простить и не может, хотя Жужуна не пошла. Ох, сколько Жужуна клиентов упустит! Да за такое я Манане ковер отдам. Ей не нужно платье из ковра? Нет?

Нина помогла тете Римме распаковать и постелить новое покрывало. Новое, надо признать, смотрелось лучше. Соседка была очень довольна, любовалась, поправляла ткань, разглаживала складки. Нина вставила нитку, раскроила и села шить платье.

– Ну как? – показала она соседке то, что получилось.

– Хорошо, но чего-то не хватает. Блеска, как Манана любит. Чтобы Кэти ослепла от зависти.

Римма подскочила к окну и сняла со штор подхваты – подвески из бижутерии.

– Вот, пришей, будет блестеть.

Может, дедушка Риммы и торговал зеленью, но вкуса соседке было не занимать. Нина пришила камни к подолу, и платье сразу же преобразилось. Стало изысканным.

– Дизайн! – восхитилась Римма. – Слушай, а я и не знала, что ты шить умеешь. Никто не знал! Почему ты сразу не сказала?

– Да как-то неудобно было…

Нина взяла наряд и понесла свекрови. Та ушла примерять и долго не выходила из комнаты.

– Манана, ты там умерла, что ли? Ты решила мертвая к Гиге ехать? – прокричала Маечка. – Выходи уже!

– Нино, дочка, выходи замуж за моего Мераби, умоляю тебя. Я делаю тебе предложение. – Манана вышла из комнаты вся в слезах. – Ты волшебница! Ты так меня любишь, как никто не любит!

Надо признать, Манана в новом платье была великолепна. Глаз не оторвать. Балахон струился, сверкал, переливался золотой нитью, и даже дешевые камни издалека казались настоящими бриллиантами. Манана шла на похороны, как королева. Наряд дополняла новая чалма, которую тоже сшила Нина. Манана прикрепила к ней свою самую любимую рубиновую брошь. По ее рассказам, у Кэти, которая была в том самом отрезе, язык отвалился и глаза ослепли от зависти. И Кахе было бы за Манану не стыдно.

Жениха Манана на похоронах не нашла, но это было совершенно не важно. Важно то, что она стала самой роскошной женщиной в самом роскошном платье, о чем говорил весь город. Надо отдать должное Римме, она свято хранила тайну – из чего был сделан наряд, произведший такой фурор. Жужуну же на похороны не позвали, чем нанесли ей смертельную обиду. И она тоже постаралась – всем рассказала, какая у Мананы невестка, которую она нашла. И поклялась, что, если Кэти к ней на коленях приползет и попросит найти невесту для сына, Жужуна ей откажет. Потому что лучшую невесту за годы своей многолетней практики она нашла Манане.

После этих похорон Манана признала, что Нина может творить чудеса. И когда случилась очередная неприятность, Манана тут же все рассказала Нине.

– Лоретта меня не записывает! – объявила свекровь.

– Какая Лоретта? – не поняла Нина. – Куда не записывает?

– Как куда? На маникюр! Опять зачем-то обиделась! Надо Маечке позвонить, может, она знает, почему Лоретта мне отказывает?

Как уже давно поняла Нина – свекровь была привязана к людям и местам. И для нее становилось настоящей трагедией, если неожиданно закрывался магазинчик, в котором она покупала кофе. Или если в старом доме, который много лет стоял с заколоченной дверью, вдруг открывался ресторан. На улицу Манана выходила с опаской – она не узнавала город и противилась переменам. Переименование улиц она воспринимала как личную трагедию, а новые дороги – оскорблением.

– Давайте вас запишем в салон, – предложила Нина, не понимая, в чем проблема. Уж маникюршу в городе найти можно было легко.

– Нет, я там не могу. А если Лоретта узнает, что я пошла в салон, и обидится?

– Ну и пусть обидится. Она же сама отказалась вас обслуживать.

Но дело оказалось куда сложнее. Лоретта была не просто маникюршей, но одноклассницей Мананы. Они даже дружили в школе, считались лучшими подругами. И все было хорошо до того момента, пока Манана не вышла замуж за Каху, а Лоретта так и осталась маникюршей.

Однако по части легенд, сплетен и слухов Лоретта с легкостью могла составить конкуренцию своей однокашнице. О ней говорили не меньше, чем о Манане. Среди клиенток, особенно молодых, о ней ходила слава великого мастера. Лоретта не работала в салонах, а ходила по домам и квартирам. Работала по старинке – опасной бритвой и теркой на длинной ручке. В последнее время ретро вошло в моду, и к Лоретте запись шла за два месяца. Салонами, пусть хоть с золотыми раковинами и современными устройствами для дезинфекции, уже некого было удивлять. Лоретта же делала, как десятилетия назад, – инструменты она кипятила в ковшике на плите, как шприцы. Терпеть не могла одноразовые салфетки, предпочитая давно застиранные, потерявшие цвет полотенца, накрахмаленные до скрипа. Маникюрша даже знать не желала, что такое европейский необрезной маникюр, и безжалостно орудовала своими старыми щипчиками. Лаки у нее были тоже в стиле ретро. Где уж она их доставала – никто не знал. Но лак держался так долго, что потом только Лоретта могла его снять – старым добрым вонючим ацетоном. Других средств маникюрша не признавала.

– Ты знаешь, как она ноги делает? – рассказывала Манана Нине. – Хрясь – и полкило лишней кожи на полу. Никто так не делает! После нее я себя Русалочкой чувствую. У меня ног нет вообще. Только она очень обижаться стала. Скажи мне, что я опять сделала? Надо у Ляли спросить. Если Маечка не знает, то Ляля точно знает. Может, ты Жужуне позвонишь, она имеет на Лоретту влияние. Нино, дочка, сделай что-нибудь! Если Лоретта тебя увидит, то сразу полюбит! А если она будет любить тебя, то у меня будут ноги Русалочки!

Лоретта, которая уже собиралась выходить на пенсию, вдруг обрела новую жизнь. О такой профессиональной славе она и мечтать не могла. И, естественно, стала очень придирчива к выбору клиенток. Записать к ней можно было только через две рекомендации старых, желательно любимых, клиенток. Именно две, не меньше. Проще было попасть в тайное общество, чем к великой маникюрше. Сплетни и слухи о своем мастерстве Лоретта тщательно поддерживала, рассказывая будто между делом, каким великим актрисам она красила ногти и чьи пятки терла вот этой самой щеткой. Она брала за свои услуги даже не двойную, а тройную плату. И могла себе позволить обижаться.

– Она говорит, что ей нужно строить второй этаж, – продолжала сокрушаться Манана. – Сколько ее помню, она все второй этаж строит. Да за эти годы и те деньги, которые она дерет, можно было дворец построить или башню многоэтажную, небоскреб, но она имеет наглость говорить, что никак второй этаж не достроит. Все бедной прикидывается. Говорит, что если работать не будет, то ее дети и внуки так без второго этажа и останутся. Ну не наглая? Да у ее сына своя квартира, дочку она в восемнадцать лет замуж выдала. Та, бедная девочка, даже не поняла, как так случилось. Ее сын дольше года на одной машине не ездит! В школе Лоретта такой же была! Прикинется бедной, еще плакать начнет, ее все жалели. А что ее жалеть? Она наглая и хамит! Знаешь, что она мне в последний раз сказала? Что несправедливо жизнь сложилась – я за Каху вышла, а она теперь вынуждена стричь ногти на моих грибковых ногах! Где она грибковые ноги увидела? Вот, ты посмотри! Зачем она такое про меня говорит?

– Тогда почему вы хотите ее пригласить? Если она вас расстраивает? – не понимала Нина. – Давайте я вас в очень хороший салон запишу. Туда и Шушана, и Ирма ходят. Очень хорошие девочки там работают. Хотя бы попробуйте. Если не понравится, больше не пойдете. В конце концов, это же просто ногти.

– Как ты не понимаешь? – воскликнула Манана. – Лоретта знает то, что никто не знает! Она придет и за полчаса про весь район расскажет. Что там район! Про весь город. А без нее мне скучно. Мне же никто ничего не рассказывает! Даже ты со мной не разговариваешь! А Лоретта умеет рассказать – кто женился, кто умер, кто квартиру купил. Да если она рот открывает, то никакой телевизор не нужен! Так рассказывает, что заслушаешься. У нее такие истории, что я потом спать не могу – переживаю. А твои девочки могут так рассказать? Нет! Они молча сидят. Нино, дочка, я к Лоретте привыкла. Мы столько лет вместе. Сделай так, чтобы она пришла! Ты запишись к ней, она тебе не откажет. Ты ей очень интересна. А она любит таких знаменитых клиенток.

– И чем я интересна?

– Как чем? Ты вышла замуж за Мераби, а потом не вышла, ты живешь со мной, ты опозорила Мераби, тебя все любят, ты любишь меня, бросила Москву, Гоги на тебя дышать боится! Да ты для Лоретты просто сокровище!

– А две рекомендации?

– Слушай, не знаю, что делать. Но ты понимаешь, что если она ко мне не придет, то Жужуна тут же свой язык распустит, и потом весь город будет говорить, что Лоретта от меня отказалась.

– Манана Александровна, вам ногти нужны, сплетни или репутация?

– Ох, Нино, дочка, я не знаю. Так все быстро меняется. Я не успеваю думать. Мне нужна моя таблетка. Что-то я сегодня разнервничалась. Ты пойми, я же Лоретту давно знаю, она мне как родная. Не хочу, чтобы она на меня обижалась. Да и тебя ей нужно показать. Если она тебе маникюр сделает, то ты королевой будешь ходить. Если Лоретта маникюр невесте на свадьбу делает, это хорошая примета. Хорошо молодые живут.

– Хорошо, вызову я вам вашу Лоретту, – пообещала Нина. – Только маникюр у нее делать не буду. А то я один раз уже согласилась выщипать брови у Жужуны, и чем все закончилось?

– Чем? – не поняла Манана.

– С вами теперь живу, вот чем! – рассмеялась Нина.

Она позвонила Жужуне, Шушане и Ирме, потом Маечке и Ляле. Позвонила тете Римме. Шушана перезвонила еще кому-то, Жужуна тоже. Маечка и Ляля пообещали тоже позвонить. И через час у Нины было не две, а сто рекомендаций. Нине даже не пришлось звонить легендарной маникюрше – та позвонила сама.

– Почему ты меня так позоришь? – строго спросила Лоретта. – Или тебя Манана так напугала, что ты сразу мне не позвонила? Почему мне весь город звонит и говорит, что я не хочу тебе ногти делать? Как я могу не хотеть тебе ногти делать? Почему Манана меня сразу к тебе не позвала? Конечно, я обиделась! И на тебя обиделась! Зачем ты ходишь в салон, где работают эти… даже не знаю, как их назвать. Что тебе нужно? Золотой таз или ноги, чтобы твой муж с ума сошел? Да, я забыла, что Мераби тебе не муж. Он еще не муж? Слушай, а он правда… так, как ты сказала… ничего не может… Скажи Манане, что ее прощу, если она меня вызовет тебе на свадьбу ногти делать. Ты знаешь, какая у меня запись? У меня нет времени с тобой говорить. Я сейчас приду! Очень хочу на твои ногти посмотреть. А еще хочу узнать, почему ты Мераби предпочла Гоги. Гоги, между прочим, мой родственник. По мужу. Он мужа его двоюродной сестры племянник. И как ты думаешь? Я не должна была на тебя обидеться? Если ты нашего Гоги отвергла.

– Спасибо, Лоретта. Я очень вам благодарна, – защебетала Нина. – Только маникюр нужен не мне, а Манане. Я ей предлагала в салон пойти, но она отказывается, только вас хочет. А мне что делать? Она так страдает, так переживает, что могла вас обидеть.

– Переживает? Это хорошо. Так и быть, займусь я ее грибковыми ногами.

Через час Лоретта сидела на кухне и терла щеткой Мананины пятки, а та совершенно обалдела от того, что увидела маникюршу так быстро.

– Ну, когда свадьба? – спросила Лоретта. – Или тебе, Манана, девочку не жалко? Мало того что твой Мераби ее мучает, игнорирует, так ты даже свадьбу устроить им не можешь! Вот не понимаю, за что тебе такое счастье на голову свалилось? Вроде бы в одном классе учились, я красивее тебя в молодости была, а вон как жизнь повернулась. Тебе и Каха достался, теперь вот Нино на голову упала. А ты не ценишь. Вот пожила бы с моей невесткой – рот вообще не закрывает, так ругается, что у меня голова болит, – тогда бы ты поняла, какое Нино сокровище. Все в городе говорят – как ты Каху не ценила, так и Нино не ценишь. Только пользуешься. И не стыдно тебе? Вон, смотрю, девочка сама себе ногти делала. Я-то все вижу!

– Скоро свадьба. Но сначала мы хотим отдохнуть, съездить на море. Это я так решила, – сказала вдруг Нина. – Манане Александровне будет полезно на море. Тем более что нас там ждут. И квартира хорошая. Шестой этаж пристроили. Все новое – только ремонт закончили. И спальня там большая. У Мананы Александровны будет отдельная комната.

Манана сидела молча. Ни одного звука не издала. А Нина продолжала заливаться соловьем и рассказывать, как они все вместе поедут на море. Ведь надо же Манану Александровну познакомить с крестной.

– Манана, скажи, что ты такого в прошлой жизни сделала, я тоже сделаю, чтобы у меня было такое счастье! – Маникюрша смотрела на свою подругу с удивлением и завистью.

– Да, а потом мы ремонт здесь сделаем! – не унималась Нина. – Манана Александровна разрешила мне все устроить так, как я хочу.

Манана продолжала молчать.

– Манана, ты правда решила расстаться со своим паркетом?

Тут свекровь замычала.

– Что вы! Кто же тронет этот паркет! – горячо возразила Нина. – Это же историческая ценность! Мы его отреставрируем. Нашли мастера, он так лаком покроет, что паркет еще сто лет пролежит. Столы и стулья мы тоже отреставрируем.

– Манана, зачем я тебе педикюр делаю? – От зависти Лоретта пошла пятнами. – Я пришла узнать, как тебе плохо, как Нино плохо, и что я слышу? Что я должна рассказать клиенткам? Как тебе хорошо? Я не хочу рассказывать, как тебе хорошо!

– Ой, что вы! – воскликнула Нина. – Манане Александровне со мной очень плохо! Она со мной так намучилась! Я же не знаю, где хорошее мясо купить, а она по глазам этого мяса понимает, где я брала. И готовлю я не так, как привык Мераби. Манана Александровна так прекрасно готовит!

Лоретта доделала маникюр с педикюром и пошла к двери.

– Манана, я тебя не люблю, ты знаешь. Но сейчас я тебя даже уважать стала. Раз тебя Нино так любит, то, наверное, ты не совсем плохая женщина.

Нина улыбнулась и закрыла за Лореттой дверь.

– И зачем ты это сделала? – спросила Манана.

– Как зачем? Пусть болтает! Она же за этим приходила! – Нина расхохоталась.

– А море?

– Что море? Поехали, Манана Александровна. С крестной моей все равно нужно познакомиться. Да и вам поездка пойдет на пользу. Так и доктор сказал.

Свекровь не выдержала и опустила плечи, тяжело выдохнула и обняла Нину.

– Для меня никто так не делал! Ты и вправду мне на голову свалилась. Не знаю уж за что. Я ни разу Лоретту такой не видела! Спасибо тебе, дочка.

– Не за что! В конце концов, это ведь и моя репутация! – ответила Нина, продолжая хохотать.

– Только теперь точно надо ехать, – испугалась свекровь. – Иначе Лоретта всему городу расскажет, что ее обманули.

– Да, надо ехать!

* * *

Как ни странно, тетя Ася обрадовалась приезду Нины.

– Тетя Ася, только я не одна приеду. – Нина не знала, как сообщить крестной о своем фиктивном браке и фиктивной свекрови.

– Дочка, приезжай! И свадьбу здесь сыграем! Все устроим! Не волнуйся!

– Тетя Ася, ты знаешь?

– Конечно, знаю! Да о тебе такие слухи ходят, что до нас дошли! Я все думала, когда ты их к нам привезешь! Нам Мадлена все рассказывала! И ты знаешь, что у Жужуны здесь племянница сестры живет? Замуж сюда вышла! Жужуна ее и сосватала! Не знаешь? Почему не знаешь?

– Тетя Ася, а где мы жить будем?

– Как где? У жены Леванчика! Она турок давно выгнала! Роберт вас встретит! А если Рафик приблизится к вам хоть на пять метров, я ему сама колеса проколю!

– Хорошо, спасибо! Только Манана Александровна, она… ну, не обращайте внимания, если что…

– Дочка, что мы, сумасшедших не видели? Да я про твою бельмерочку, как ты ее называешь, больше знаю, чем она про себя знает! – рассмеялась тетя Ася. – У меня Мадлена совсем с ума сошла от счастья! Она уже готовится княжну принимать. Всем говорит, что ты ее родственница! Представляешь? А Рафик тоже языком чешет, что ты его родственница! Совсем стыд потерял, столько денег берет! Даже если он твой чемодан к себе в багажник положит, ты к нему не садись! Пусть он только твой чемодан везет!

* * *

И они решили ехать. Правда, у свекрови перед отъездом началась форменная истерика – она считала, что больше никогда не вернется в родной дом.

– Нино, а воду надо перекрыть? – спрашивала Манана.

– Я попрошу тетю Римму, она последит за квартирой.

– Ой, тогда надо мои драгоценности спрятать! Как ты думаешь, куда лучше? Может, в унитаз спрятать? А ты не можешь своего Гоги попросить – пусть он в банке мои драгоценности подержит. Гоги я верю, он тебя любит. А какая там погода? У меня даже купальника нет! Нино, я не поеду! Все! Даже не проси! Не поеду!

– Манана Александровна, все будет хорошо. Вам понравится, – уговаривала Нина свекровь.

– Нет, я не поеду. Это же так далеко. И я совсем не знаю, как общаться с твоими родственниками. Мне нужно… отрепетировать, что ли…

– Отличная идея, Манана Александровна, а давайте гостей позовем. Так и отрепетируем!

– Что ты такое говоришь? Каких гостей? – ахнула Манана. – Ты хочешь моего инсульта? Так я прямо сейчас его и устрою!

– Манана Александровна, у нас, то есть у вас, давно не было гостей. Давайте устроим ужин!

– А кого мы позовем? Маечку с Лялей?

– Если хотите, то и Маечку с Лялей. И еще кого-нибудь. Кого вы хотите видеть?

– Никого не хочу! Зачем мне гости? Я и так устала от людей. Как ты тут появилась, так у меня нет покоя – то Римма приходит, то Жужуна, то Шушана. Я хочу побыть одна! Можно я приму свою таблетку?

– Нет, нельзя. Вы вчера ее принимали. Не надо так часто.

– Мы не можем позвать гостей – у нас никто не умер, не родился, не женился, у нас нет повода!

– А давайте отметим ваш день рождения!

– Ты точно хочешь моей смерти. Я никогда не отмечаю свой день рождения! Не хочу, чтобы потом Лоретта рассказала всему городу, сколько мне лет!

– Она и так рассказала. Вы забыли, что в одном классе с ней учились?

– Все равно! Не буду праздновать. Каха мне всегда праздник портил. Его никогда не было в этот день. Как будто специально! Нет, я не хочу отмечать! А какое меню? Чем гостей кормить? Нет, я этого не выдержу. И твоих родственников не выдержу. Зачем тебе родственники? Тебе меня мало? Что тебе сделать, чтобы ты не заставляла меня ехать? Хочешь, я тебе брошь подарю свою любимую, рубиновую. Я же видела, как ты на нее смотрела! Она тебе нравится.

– Манана Александровна, нас уже ждут. Нельзя же обманывать. Крестная ждет, квартиру для нас специально приготовили. Таксист ждет. Тетя Ася вас уже любит так, как я люблю. И все остальные. Вам будет с кем пить кофе по утрам, я обещаю. И купальник я вам самый лучший куплю.

– Не могу!

Манана закрылась в своей комнате и отказалась выходить. Нина несколько раз стучала в комнату свекрови, но та не отвечала. Даже не вышла играть этюды Глазунова.

– Манана Александровна, а давайте мы в гости сходим, – предложила Нина, стоя под дверью.

– Нет! – отрезала свекровь. – Это еще хуже!

– Почему?

– Откуда я знаю, кого я там встречу? А если это будет Лия? Она не отличается тактичностью. Зачем я пойду к Маечке, если точно встречу там Лию? Я ведь не знаю, что она скажет. И не буду знать, что ей ответить.

– А кто такая Лия?

– Никто! Подруга Маечки, я никогда не могла с ней разговаривать.

– Хорошо, тогда пойдемте в гости к Жужуне – она давно приглашала.

– Нет! Это еще хуже, чем к Маечке! – закричала из-за закрытой двери Манана. – Там обязательно будет Мэри. А у Мэри есть жемчужное ожерелье!

– И что? При чем тут украшения?

– Ты не понимаешь! Я уверена, что ожерелье ей мой Каха подарил, хотя она сто раз клялась, что ей подарил ожерелье муж, а не мой Каха, ну и что? Даже если это так, то она мне все равно никогда не нравилась. Чем она так Жужуне нравится, я не понимаю! Эта Мэри своего не упустит. Она жадная, и с ней не о чем разговаривать. Она необразованная. Не удивлюсь, если ее дедушка торговал зеленью! Жужуна всегда ее защищает. Говорит, что у Мэри – два высших образования. Да хоть три! Все равно ее дедушка торговал зеленью… У нее лучше получится вязаные носки продавать.

Нина не знала, как успокоить свекровь. Как ни удивительно, нужные слова нашел Мераби:

– Мама, поехали, пожалуйста. Нине будет приятно, мне будет хорошо. А ты же хочешь, чтобы мне было хорошо? Мы познакомимся с ее родными, тогда она выйдет за меня замуж. Ты же хочешь, чтобы Нина вышла за меня замуж? Или она обидится и опять уйдет.

– Хорошо, мамочка, – ответила Манана сыну. – Ради тебя я готова ехать. Только пообещай, что, если у меня случится инсульт от нервов, ты привезешь меня умирать домой.

Манана Александровна прощалась с родной квартирой так, будто и вправду отправлялась на тот свет. Она даже обнялась и расцеловалась с Риммой, которая вышла их проводить.

– Слушай, она Каху так в Пантеон не провожала, как сама уезжает, – расхохоталась Римма, но Нина подала ей знак, и соседка сделала серьезное лицо.

– Римма, пообещай все устроить! – опять кинулась ей на шею Манана. – Если я умру, присмотри за квартирой и Мераби. Проводи меня к Кахе.

– Провожу, провожу, – соглашалась в сотый раз Римма.

Вода была перекрыта, драгоценности сданы на хранение в банк Гоги, новый купальник, от которого у Мананы началась нервная сыпь, упакован. Манана поговорила по телефону с тетей Асей и нашла ее приятной женщиной. Она поговорила с Мадленой, и та заверила ее, что квартира жены Леванчика – куколка.

Всю дорогу в автобусе – Манана сказала, что поедет только на автобусе, отвергнув самолет, поезд и машину, – она просидела, держа сумочку на коленях. Нина уже пожалела о своей идее, поскольку свекровь не проронила ни слова и смотрела в окно так, будто на очередном повороте их подстерегает неминуемая гибель.

На вокзале их встретил Роберт – Нина была рада, что крестная договорилась с таксистом. И даже не сразу заметила, что Манана неуловимо изменилась. Лицо разгладилось, она даже выпустила сумочку из рук. Когда Роберт поглядывал в зеркало дальнего вида, свекровь улыбалась. Не так, как обычно, а как все нормальные люди. Роберт вытащил чемодан, занес его на шестой этаж, помог подняться Манане, держа ее под руку. Свекровь, что уже не могла не заметить Нина, пушинкой взлетела по лестнице, словно помолодела на несколько десятков лет.

Но поскольку к ним сразу пришли тетя Ася, Валя и жена Леванчика, Нина не успела обдумать то, что увидела. Женщины начали варить кофе, окружили Манану заботой, восторгались ее нарядами, обсуждали погоду. Манана Александровна сидела за столом, пила кофе и улыбалась. Нина даже подумала, что свекровь выпила таблетку – та была как под водой: реагировала не сразу, без конца благодарила и смотрела в окно.

– Ты говорила, что она сумасшедшая, зачем обманывала? – шепнула Нине крестная. – Она просто немного не в себе. Устала с дороги. Очень приятная женщина, милая, улыбается.

– Ну да, устала, наверное. – Нина не могла понять, как так быстро подменили ее свекровь, что она сама на себя не похожа.

Впрочем, Мераби тоже ее удивлял. Он поехал с Робертом за мясом, был весел, всем доволен и рассыпался в комплиментах. Немедленно очаровал всех соседок и мальчишек, с которыми успел поиграть в футбол.

Нина переживала, что свекровь не захочет выходить из дома, но Манана сама попросилась на утреннюю прогулку. Нина повела ее показывать город – фонтаны, набережную, здание театра… Потом они пили кофе в кафе и ели хачапури. И Манана даже не сказала, что хачапури плохое. Наоборот, ела с удовольствием, руками. Ну а когда Манана отведала вечером кебаб и сказала, что ничего вкуснее в жизни не ела, Нина начала даже беспокоиться.

– Мы пойдем завтра на пляж? – спросила Манана.

– Если дождя не будет.

– Давай пойдем! Я так хочу на море!

Каждое утро, невзирая на погоду, Манана отправлялась на пляж, куда их отвозил молчаливый и галантный Роберт. Водные процедуры свекровь принимала так – заходила в море по грудь и замирала. Не плавала, почти не двигалась. Сидела как поплавок. В воде проводила ровно сорок минут и выходила страшно довольная собой – «хорошо поплавала».

– Я так похудела! – восклицала она. – Я прямо чувствую, как похудела. Нина, скажи, что я стала стройная.

– Да, Манана Александровна, – подтверждала Нина, мучаясь на крупной гальке. Лежак свекровь отвергла сразу и бесповоротно.

– Нино, ты что, не знаешь, что лежать на камнях очень полезно? Это же массаж! – объявила она.

– Манана Александровна, давайте возьмем хоть один, – взмолилась Нина. При всей своей любви к морю лежать на камнях она не могла. Но брать лежак только для себя ей было неловко.

Чтобы свекрови было удобно заходить в воду, Нина купила ей специальные резиновые тапочки, которые были отвергнуты столь же решительно, как и лежаки.

– Мне нужно лечить нервы!

Нина только поражалась, с какой скоростью свекровь бегает по гальке. Будто по песку.

– Манана Александровна, вы в прекрасной форме! – сделала комплимент Нина, ковылявшая по камням.

– Вот до чего вы меня довели! У меня совсем не осталось нервов. У кого-то нервы – канаты, а у меня их совсем нет. Я ничего не чувствую! Вот, бегать могу! Вот какая я больная! И скажи Мераби, чтобы он плавал тихо. Он меня совсем не слушает. Если он будет вот так перед тобой руками махать, то вспотеет и заболеет. Или ему в ухо вода зальется. Мераби, слышишь? Нина говорит, не делай руками так быстро!

Нина, будучи не в силах лежать на камнях, бродила по пляжу и искала подходящий камень для ступки – чтобы измельчать травы и специи. У крестной был такой специальный камень, длинный, закругленный, найденный много лет назад, уже истертый, но идеально подходящий вместо пестика. Нина мечтала найти такой же – она верила, что если перемалывать специи морским камнем, найденным вот так, случайно, на пляже, то вкус еды станет другим, с неуловимыми нотками моря. Такие камни были у всех – у Вали, у жены Леванчика. А тот камень, который Нина помнила с детства, камень ее мамы, бесследно исчез. Тетя Ася предложила ей свой, но Нина отказалась – ей было важно найти камень самой. Пока у нее не было семьи, без камня для ступки она вполне обходилась, а сейчас очень хотелось обнаружить подходящий. Она нашла уже три, но ни одним не была до конца довольна.

Мераби, наверное, впервые в жизни делал то, что хотел. Жених заплывал за буек, и Нина была поражена, как он с такой матерью, как Манана, научился так хорошо плавать. Мераби преобразился. Он пил, ел и, кажется, даже жил в свое удовольствие. Нина поражалась, что перед ней тот же мужчина, привыкшй есть жидкое в четыре часа пополудни. Именно в четыре и именно суп. Мераби лично вставал к плите и жарил, парил, подавал. Оказалось, что он прекрасно готовит. Варил Нине кофе, наливал вино и обсуждал с Робертом торжественный ужин, на который планировалось позвать всех близких Нины. Мераби стал легким, смешным, безрассудным, что Нине очень нравилось. Если бы она узнала его сразу вот таким, то немедленно бы влюбилась. Он очаровал тетю Асю, Валю и жену Леванчика. Он перегладил и приручил всех кошек в округе и сходил с Робертом на рыбалку. Обнимал и целовал Нину и подшучивал над матерью.

– Мераби, ты стал какой-то резкий! – не могла понять смены настроения сына Манана. – Сейчас мило со мной разговаривай! А то я хочу испортить тебе настроение!

– Манана Александровна, – Мераби очень смешно и похоже пародировал Нину, – у тебя совсем нет чувства юмора!

Сын обнимал мать и целовал ее в щеки. Манана немедленно расплывалась от счастья.

– Нино, дочка, как я за тебя рада! – крестная чуть не плакала. – Мераби такой заботливый, такой щедрый, настоящий мужчина, не то что другие!

– Да, он сильно изменился за это время.

– Он дал мне денег, чтобы я поставила кондиционер! Нино, дочка, какой мужчина даст денег на кондиционер? Никакой! Почему ты не хочешь за него замуж? Если ты не выйдешь за него замуж, я сама за него выйду! – восклицала крестная. – И Валя выйдет. Да все за такого выйдут! Даже жена Леванчика за него выйдет. Ой, смотри, дочка, упустишь свое счастье.

– Ничего, еще немного походит холостым, – отшучивалась Нина.

– Так он тебя ждал! Сам мне так и сказал. Ждал такую, как ты. Вот дождался. Ты знаешь, как он счастлив? Ты не знаешь, а я знаю! Нино, но тебе тоже пора замуж и ребенка родить, пока не поздно. Ты думала об этом? Или ты хочешь, как я? Без детей и без мужа? Да если бы у меня была хотя бы такая Манана, я бы и то не жаловалась. Как она тебя любит и ценит! Да она дышать на тебя боится, ты разве не видишь?

– Не вижу. Очень даже она может на меня дышать.

– Нино, я тебе как женщина скажу. Это твоя судьба. Тебе такая семья нужна. Не могла ты нормальную, обычную семью для себя найти. Ты ведь всегда была не такая, как все. И Манана с Мераби очень для тебя.

– Да, как говорит Манана, я Мераби по размеру.

– Вот ты шутишь, а это правда. Ты добрая, умная, честная. Ты не бросишь Манану и сделаешь счастливым Мераби. Ты сохранишь дом и сбережешь традиции. Где они такую невестку найдут? Нигде. И тебе с ними интересно. Ведь интересно же?

– Да уж, каждый день не знаю, чего ждать.

– Вот и я так думаю. Я тебя люблю, ты знаешь, я твоя крестная, так пусть у меня сердце будет спокойно. Давай мы пойдем в ресторан и будем считать, что это официальная помолвка. А вы уж с Мераби потом распишитесь, когда захотите.

– Хорошо, в ресторан я с удовольствием.

Было решено ехать на «мелкое море», где был рыбный базар. Роберт сказал, что там в прошлом году открылся очень хороший ресторан. Барабульку жарят так, как никто не жарит. Туда со всех окрестностей приезжают. Манана так разволновалась, что никак не могла решить – идти в чалме или в шиньоне на банке, в красном платье, в зеленом или в том, в котором она произвела фурор на похоронах Гиги.

– Манана Александровна, вы как на свидание собираетесь, – заметила Нина и чуть не сорвала все планы на вечер. Бельмерочка зарделась, закрылась в комнате и объявила, что передумала и никуда не поедет. И вообще, барабульку она никогда не любила. И только усилиями Вали, Мадлены и тети Аси Манану удалось одеть и вывести из дома.

Роберт приехал заранее и тоже выглядел непривычно – в костюме, белой рубашке, при галстуке. Мадлена собиралась что-то сказать про внешний вид шофера, но тетя Ася на нее так зыркнула, что та прикусила язык. Роберт галантно помог Манане спуститься по лестнице, и она опять стала странной – загадочно улыбалась вполне естественной улыбкой. Один раз даже сделала вид, что оступилась, и оказалась в крепких объятиях Роберта. Нина думала, что они по лестнице никогда не спустятся. Мераби не без удивления смотрел на преобразившуюся мать, но молчал.

Валя, тетя Ася и Манана Александровна погрузились в машину Роберта. На другом такси ехали Мераби с Ниной, Мадленой и женой Леванчика.

До «мелкого моря» доехали быстро. Выбрали рыбу на базаре, причем Роберт не отходил от Мананы, провел ей целую экскурсию – рассказывал о рыбах, о том, где какие ловятся, и лично выбрал для нее мидии. Манана Александровна в своем торжественном наряде, сшитом из покрывала соседки Риммы, слушала, восторгалась и не замечала, что стоит по щиколотку в воде – одна из торговок поливала пол из шланга. Манана держала Роберта под руку и следовала за ним как завороженная.

Наконец они вышли с рынка и пошли к ресторану. Нина чувствовала, что без сюрпризов не обойдется, слишком уж гладко все складывалось. Она не верила, что ужин пройдет спокойно. Ни разу в жизни у нее не было идеального ужина, а уж тем более по такому важному поводу. Крестная была права – у нее никогда не могло быть так, как у всех остальных. И семью она себе нашла «по размеру». И в этой семье о нормальном спокойном ужине можно было только мечтать.

И конечно, все случилось так, как и должно было. Нина, не удержавшись, начала хохотать. Мераби тоже. Видимо, он тоже был готов к сюрпризам.

Ресторана на нужном месте не оказалось. Остался один остов.

– Вчера же только был, – Роберт, который отвечал за организацию ужина, побледнел сквозь густой загар и даже начал заикаться. – Я же вчера стол заказал. Все было хорошо. Здесь так барабульку жарят, как никто не жарит. Я же цветы заказал – стол оформить.

– Роберт, ничего страшного, – гладила его по руке Манана Александровна, и Нина чуть не упала в обморок от изумления: да ее свекровь должна была его как минимум четвертовать, потом задушить, потом снова собрать по кусочкам и заставить мучиться всю оставшуюся жизнь. А она смотрела на Роберта глазами лани и гладила его по руке. Нина взглянула на Мераби – тот тоже застыл с раскрытым ртом.

– Что же теперь делать? – спросила Манана так, будто от Роберта зависела вся ее жизнь. Она была покорной, терпеливой, ласковой и понимающей. Нина даже не знала, что сгоревший ресторан и сорванный ужин так подействуют на свекровь.

И Роберта тоже подменили – он решительно повел всех в соседнее кафе, прямо рядом с рыбным базаром. Все столики были заняты, но Роберт предложил Манане выбрать любой стол, какой ей понравится.

– Я не знаю, – пролепетала Манана, хватаясь за руку Роберта, будто в последний раз. – Мне везде хорошо. Лишь бы детям нравилось.

– Мы можем сесть в помещении с кондиционером или на улице, на свежем воздухе, – объявил Роберт.

– Но ведь все занято. – Манана еще сильнее вцепилась в руку Роберта.

Таксист бережно высвободил руку и отправился в помещение. Уже через минуту он вышел в сопровождении официанта.

– Если вам нужен загар, а не кушать, то сидите на улице, – сказал официант.

– Роберт, нам что нужно? – спросила Манана.

– В помещении с кондиционером нам нужно! – объявил Роберт, и Манана посмотрела на него как на героя.

– Что с ней? – спросил шепотом Мераби у Нины.

– Не знаю. Но если бы речь шла не о Манане Александровне, а о другой женщине, я бы сказала, что она влюбилась.

– Нет! – чуть не закричал Мераби.

– Что ты кричишь? Я сама волнуюсь! – ответила Нина.

– Роберт, а что случилось с рестораном? – спросила Манана так, если бы речь шла о ее родном доме.

Они уселись за стол, и Роберт переговаривался с официантом, заказывая напитки и закуски.

– Сейчас выясню, – торжественно пообещал таксист и снова куда-то ушел.

Вернулся он с мужчиной, который был или сильно пьян, или очень расстроен.

Мужчина – Отари – представился художником. Роберт предложил ему присоединиться к их ужину, и художник не заставил себя уговаривать. Он отхлебнул вина и начал рассказывать.

Место, на котором построили ресторан, считалось проклятым. Раньше, совсем давно, когда Отари еще был мальчишкой, здесь находилась знаменитая пивнушка «У Тани». Ее знали все местные – и мужчины, и мальчишки. Таня, украинка родом из Харькова, была гениальной хозяйкой и бизнесвумен. Она купила старый сарай, годный разве что на снос, и сделала из него «заведение». Именно она первая наладила такой бизнес – клиенты покупали на базаре ту рыбу, какую хотели, потом отдавали ее на кухню, там ее чистили, готовили и подавали на стол. Напитки можно было заказать, а можно было принести с собой. К Тане относились с уважением – в пивнушке не было драк, разборок, люди собирались приличные, ценившие хорошую закуску. Таня лично стояла у плиты и любимым клиентам жарила рыбу сама. Что говорить – Танина пивнушка была знаменита. И все было хорошо, пока предпринимательницу не бросил муж.

Таня его любила, кормила, одевала, заботилась о нем. Так любила, что все удивлялись – зачем ей такой муж, который лежит дома, ничего не делает и только кровь портит. У Тани не было недостатка в поклонниках – ей многие предлагали и руку, и сердце, по-настоящему. Но она только отмахивалась – жарила, парила, вела дела «заведения», а вечером спешила домой, к мужу. У них не было детей. Таня себя винила – по врачам, по знахаркам ходила, травы пила, заговоры делала. Ничего не помогало. Муж ее упрекал в бездетности, ноги об нее вытирал, а она терпела. То ли так звезды сошлись, то ли судьба усмехнулась, но Таня изменила мужу – один-единственный раз. Через девять месяцев она родила здорового сына. Так счастлива она не была никогда в жизни. Очень надеялась, у всех богов просила, чтобы муж тоже был счастлив. Женщины в городе сразу догадались, что Таня родила не от мужа, но все как языки проглотили. И Танин муж так и не узнал, что сын не от него. Только отцом себя так и не почувствовал. Наоборот, еще больше стал злиться. На жену всех собак спускал.

Таня работала на износ, зарабатывая на мужа и сына. Уж что она для них только не делала – лучшая еда, лучшая одежда. Сын учился в лучшей школе, ходил на секции. Но мальчик получился никчемный – тянул из матери деньги, учился кое-как, ничего не хотел делать. На мать ему было наплевать. Отца он боялся – тот мог и избить, если под горячую руку попасться. Таня правдами и неправдами запихнула его в местный институт – за деньги, естественно, но сын прогуливал, шлялся не пойми где, пил, гулял и только денег требовал. Таня несколько раз предупреждала, что не будет платить за его учебу, но тот и в ус не дул. И она сдержала слово – лишила сына денег. Сказала жестко: живи как хочешь, работай где хочешь, у меня больше нет сил. Сын умер через месяц. По официальной версии – сердце. Но Тане врач сказал, что была передозировка наркотиков.

Таня похоронила сына, устроила поминки и погрузилась в работу. После этого все и посыпалось, будто ее прокляли или сын с того света мстил. Муж завел себе молоденькую любовницу и даже не скрывал этого. Будто напоказ выставлял. Без зазрения совести брал у жены деньги и шел к любовнице. Разве что к Тане в кафе не приводил. Таня объявила мужу, что больше не даст ему ни копейки – пусть живет как хочет. Муж ее избил до полусмерти. Пока она лежала в больнице, он собрал вещи и ушел. Подал в суд, чтобы разделить квартиру, и потребовал себе половину заведения. Она кричала, что пусть забирает квартиру и катится со своей любовницей в ад, но кафе она ему не отдаст – там каждый кирпич ее, каждый стол ее руками отмыт. Но муж продолжал требовать поделить все поровну. И Таня не выдержала. Не могла так больше. Не могла ходить по одним улицам с бывшим мужем и его любовницей, не могла приходить в кафе, общаться с посетителями, смеяться, обсуждать погоду и детей. Не могла больше воевать. Она уже потеряла все, ради чего жила и строила это кафе, – и сына и мужа. Тогда зачем ей все это одной? И Таня продала заведение. Но покупатели ее обманули и дали даже не половину обещанной суммы, а четверть. Таня закрыла кафе, заперла дверь квартиры и уехала. Никто не знал, куда. Ходили слухи, что домой, на родину, в Харьков. Хотя кто знает? На прощание она прокляла свое кафе и землю, на которой оно стояло. Прокляла и квартиру.

Ее бывший муж взломал замок и привел в дом любовницу. Сначала сгорела квартира – старая проводка, несчастный случай. Никто не пострадал, но жить там стало невозможно. Ремонт обошелся бы дороже покупки новой квартиры. А потом сгорело и кафе. Владельцы, обманувшие Таню, быстро убрали следы пожара и продали землю почти за бесценок новым хозяевам. Муж тоже продал квартиру, отдал почти даром, новую купить не смог, любовница его бросила. Еще и года не прошло с отъезда Тани, а ее муж уже умер. Утонул. Несчастный случай.

Новые хозяева сравняли бульдозером все, что еще оставалось от прежнего заведения, насыпали новую землю и построили роскошный ресторан. Два этажа, панорамные окна. Повесили рыболовные сети, притащили настоящий якорь, возвели муляж маяка. Для росписи стен пригласили Отари, знаменитого городского художника.

Отари тогда находился в творческом ступоре и очень страдал. Для него было оскорблением расписывать стены в ресторане, но деньги нужны были позарез. Отари писал в стиле Айвазовского, чем и привлек владельцев, – море, волны, корабли. Но в тот период Отари решил, что ему нужно попробовать писать в новом стиле – примитивизме. И ресторанная стена подвернулась как нельзя кстати. На одной стене художник изобразил русалку с огромным хвостом и гигантской грудью. У русалки нависал над чешуей внушительный живот, бедра шли складками, и имелась вполне видимая со всех ракурсов попа. К тому же она была блондинкой с голубыми глазами. Когда новый владелец ресторана пришел принимать работу, его жене пришлось закрыть своим детям глаза ладонью, чтобы те не видели этот срам. Даже сам владелец отводил взгляд от русалки, чтобы жена не выцарапала ему глаза.

– А можно что-нибудь для детей? – вежливо спросил владелец ресторана, поскольку ему рассказали, что Отари – непризнанный гений и его настенные рисунки скоро будут стоить миллионы.

Через неделю Отари продемонстрировал ему морскую звезду на другой стене. Звезда была фиолетового цвета.

– А почему звезда фиолетовая? – все еще вежливо поинтересовался заказчик.

Отари внимательно посмотрел на свою работу и пожал плечами. Мол, он так видит. Дышать старался в сторону – с пьяных глаз художник перепутал цвета и теперь пытался выкрутиться.

Теперь он стоял на пепелище и оплакивал свою русалку как лучшее творение в своей жизни. Владелец сказал, что будет продавать ресторан, только проклятий на его голову не хватало.

– А давайте я вас нарисую! – предложил Отари.

– Не надо, что вы, – зарделась Манана.

– Надо! Для меня нарисуй! – воскликнул Роберт, и все сразу замолчали.

Они хорошо посидели. Манана отведала мидий и лихо отрывала головы барабулькам. Роберт говорил, что головы – самое вкусное. Они смеялись и перешептывались. Мераби ухаживал за тетей Асей и Валей, стараясь не смотреть на мать. Нина же позировала Отари, который рисовал на салфетках и расхваливал ее профиль.

Домой они ехали отдельно – вызвали такси, оставив Роберта с Мананой в ресторанчике, – оба заявили, что еще совсем не поздно. Роберт пообещал показать Манане закат, и та немедленно объявила, что всегда мечтала увидеть закат. Никогда не видела.

И Нина совсем не ожидала, что свекровь разбудит ее уже под утро.

– Нино, дочка, ты спишь?

– Что случилось, Манана Александровна?

– Случилось. Я должна с тобой поговорить. Нино, свари мне кофе. Я все равно не усну.

– Выпейте таблетку.

– Нет, не хочу. Я хочу тебя спросить. Как ты думаешь, иметь любовь в моем возрасте – это плохо, да?

– Почему, Манана Александровна? Очень даже хорошо! А вы что, влюбились? В Роберта?

– Не знаю, я ничего не знаю. Я боюсь.

– Чего вы боитесь? Да вы такая женщина, что имеете право на все!

– Я боюсь сглазить, понимаешь? Боюсь, что с Робертом случится плохое.

– Почему?

– Я тебе расскажу. Странно, что тебе еще Жужуна не насплетничала.

В молодости, еще до встречи с Кахой, у Мананы была любовь. Большая и настоящая. Его звали Костя, Котечка.

– Он был такой красивый, что я не могла на него насмотреться. Как Ален Делон, только лучше. У него были зеленые глаза. Его все любили. Как только видели, сразу влюблялись. Котечка в школе работал, математику преподавал. Ты не представляешь, как на него девочки смотрели. Он по улице не мог спокойно ходить – все женщины им любовались. А он меня выбрал, понимаешь? Не знаю, за что. Но мы любили друг друга. Конечно, ничего лишнего себе не позволяли. Я умереть за него могла. И думала, что не смогу без него жить. Оказалось, что смогла.

– Почему же вы не поженились?

– Он был бедный. Очень бедный. Из обычной семьи. Даже непонятно, почему он такой красивый получился, – мать с отцом у него были простые совсем, деревенские. Я их один раз только видела. Не понравилась им, конечно. Да и мои родители были против. Категорически. Наверное, были правы. Котечка совсем не умел зарабатывать, хотя был умный. Очень умный. Жил от зарплаты до зарплаты, да и той не хватало. К нему все хотели ходить, частным образом заниматься, но он отказывался. Бесплатно всех учил, чуть ли не до ночи в своей школе сидел на дополнительных уроках. Мне было все равно – бедный он или богатый. А ему было не все равно. Да еще и родители не дали бы согласие на наш брак. Ни его, ни мои. Я не могла пойти против, и Котечка не мог. А что делать было? Мне надо было замуж выходить. Вот я за Каху и вышла. Потом и Котечка женился. На девушке из своей родной деревни – его родители подобрали подходящую. Она была простая, совсем не умная, даже дура, но любила его безумно. В рот ему смотрела.

Жили они в какой-то халупе у дальних родственников. Сарай, а не дом, все на керосине готовили. Дом тоже керосином топили. Мои родители были правы, что запретили мне за Котечку выходить – очень тяжело они жили. А я в квартире большой, в центре города.

Полгода со свадьбы Котечки прошло, и случилась трагедия. Жена его спустилась в подвал, чтобы достать трехлитровую банку с керосином. Уже поднялась, к плите подошла и споткнулась. Упала, банка разбилась. И она упала на осколок. В горло ей этот осколок воткнулся. Умерла почти сразу. Как ножом ей этим осколком горло перерезало. Керосин, когда она упала, выплеснулся на плиту, на огонь, и сарайчик, в котором они жили, сразу загорелся. Как спичка вспыхнул. Когда Котечка домой прибежал, одно пепелище осталось. Все в один миг пропало, будто и не было. Он сильно пить начал с горя. Работать не мог – не пойдешь же в школу пьяным. Родители его уже пожилые были и в следующие полгода умерли. Сначала мать, потом отец – на две недели жену пережил. Котечка их похоронил. На похороны деньги собирали всей школой, по всем знакомым. У него же ничего не было. Такая судьба. Ну и в тот же год Котечка умер. Говорили, что сердце не выдержало. А какое сердце выдержит, если столько пить. Я пришла к нему один раз – он жил где придется. Кто-то приютил. Так он меня не узнал. Такой был пьяный, что вообще ничего не соображал. Чем я могла ему помочь? Я ведь уже замужем была. Про меня потом много чего говорили – что я Котечку прокляла и такие беды на него наслала. Но я его любила, счастья ему желала, не я виновата в том, что его жизнь под откос пошла. А кто виноват, не знаю. Знаешь, все говорили, что у меня глаз плохой, что из-за меня Котечка умер, и я поневоле стала так же думать и себя виноватой считать. Вот и я все годы думала – если бы вышла за него замуж, может, он бы жив был. Может, все у нас хорошо бы было? Не знаю, Нино. А вчера, когда я про сгоревший ресторан услышала, так во мне все перевернулось. Я-то уж думала, что совсем забыла про Котечку… Оказалось, что не забыла, все, как вчера, помню. Я думаю, может, это мне знак такой? Чтобы я не ломала жизнь Роберту?

– Манана Александровна, а вам Роберт нравится?

– Очень нравится.

– Но он же таксист.

– Нино, дочка, какая мне разница – пусть хоть зеленью торгует. Я такой счастливой не была… столько лет… да простит меня Каха, я была ему хорошей женой. Но ты представляешь, это такое чувство… Мне так хочется счастья. Поэтому я за него так боюсь. Вдруг у него из-за меня горе начнется?

Манана заплакала. Нина подсела и взяла ее за руку.

– Что мне делать? А если Мераби не поймет? Если надо мной смеяться будут?

– Манана Александровна, вам завидовать будут!

– Ты специально так говоришь, чтобы меня успокоить. А где мы жить будем? А как же вы с Мераби? Если Роберт не захочет переезжать, тогда мне нужно будет здесь жить?

– Манана Александровна, вы пока не думайте. Ни о чем не думайте. Просто живите. В свое удовольствие. Как хотите, так и живите. Вы имеете на это право. Любите, наслаждайтесь, не думайте ни о чем.

– Разве так можно?

– Так и нужно! Вам это очень нужно! А Мераби только рад за вас будет.

– Ты в этом уверена?

– Конечно! Мераби я сама все объясню. Я хочу, чтобы вам было хорошо. Значит, судьба так распорядилась, что вы с Робертом встретились.

– Нино, если бы не ты… я тебе так благодарна. За все. Скажи мне, я ведь еще привлекательная? Неужели я Роберту понравилась как женщина?

– Манана Александровна, бельмерочка вы моя любимая, конечно, вы очень даже привлекательная. Вот подождите, скоро придут тетя Ася и Валя и будут рассказывать, как вы вскружили Роберту голову!

– Это же несерьезные отношения. Разве так прилично? Я же не какая-то там кекелка. А моя репутация?

– У вас такая репутация, что ее уже можно подмочить. Да весь город от зависти лопнет. А что будет с Жужуной и Лореттой, я даже представить себе не могу, – расхохоталась Нина.

– Да, хочу я посмотреть на их лица! – тоже рассмеялась Манана.

– Вот вместе и посмотрим. Отдыхайте, поспите немного.

– Не хочу, представляешь? Меня Роберт внизу ждет. Хочет меня на море отвезти – рассвет посмотреть. Говорит, что я таких красок никогда не видела. Я зашла переодеться и предупредить, чтобы вы меня не искали.

– Манана Александровна, я вам даже завидую. Мне Мераби не предлагал встретить рассвет на море.

– Нино, дочка, я пошла… хорошо?

* * *

Конечно, уснуть Нина уже не смогла. Как она и предполагала, уже через два часа в их квартире собрались все – тетя Ася, Мадлена, жена Леванчика, Валя. Они говорили, что Роберт совсем потерял голову.

А дальше все понеслось с головокружительной скоростью. Роберт сделал предложение Манане, но та сказала, что выйдет замуж только после того, как Нина выйдет замуж за Мераби. Так что под присмотром Роберта Мераби поехал в магазин, купил кольцо и цветы. Такие, как положено, – бордовые розы на длинных ножках. Сто одну штуку. Мераби пробовал возражать, но Роберт сказал, что от этого зависит его жизнь. Потом уже под приглядом плачущих от счастья Мананы Александровны и тети Аси Мераби встал на одно колено – еще бы не встал, за его спиной стоял Роберт, – и сделал Нине предложение.

Нина так опешила, одурела от запаха роз и здоровенного золотого кольца, что просто сказала «да». Свекровь с тетей Асей бросились ее целовать и обнимать.

Так что свадьба состоялась двойная. Расписались в местном загсе, отмечать решили в кафе на «мелком море» – Роберт договорился снять его целиком и лично выбирал рыбу для ужина.

Манана Александровна, правда, чуть все не сорвала, заявив, что ей совершенно не в чем выходить замуж, а о свадебном платье она мечтала всю жизнь.

– Манана Александровна, у вас же уже было свадебное платье, когда вы выходили замуж за Каху, – пыталась образумить свекровь Нина. – Платье ведь ничего не значит. Вы будете счастливы с Робертом и без всякого платья.

– Нет, Нино, с Кахой у меня не было платья. Это был позор, а не платье. Поэтому мне нужно новое, чтобы забыть то.

На помощь пришла Мадлена, которая съездила к туркам и привезла роскошный отрез цвета топленого молока. Валя сшила прекрасное платье и чалму. Про чалму ей Нина рассказала и потом сто раз пожалела об этом. Здесь, на море, Манана Александровна забыла про свои банки, шиньоны и чалмы и ходила с распущенными волосами – все женщины в один голос заверили ее, что так она выглядит на двадцать лет моложе.

Увидев чалму, Манана заплакала.

– Что опять не так? – ахнула Нина.

– Мне нужна моя брошь, бриллиантовая. Она так чудесно подойдет к этому платью и чалме. У меня же с собой нет никаких украшений. Что о Роберте люди подумают? Что у его невесты даже золота нет? Я не могу без броши. И еще мне нужен мой браслет.

– А браслет-то вам зачем?

– Как зачем? – хмыкнула Манана. – Надо же сделать так, чтобы мужчины не думали о деньгах, а думали о нас. Пусть им будет спокойно. Нино, я не ради себя, я ради тебя – мы маленький бриллиант продадим, чтобы все было красиво, а потом я к браслету даже не притронусь. Твой будет.

– Хорошо, но как мы привезем вам драгоценности?

– Я не могу ехать! – Манана выглядела совсем несчастной. – Я не могу без Роберта. Я так долго жила одна. Нет, не хочу без него.

– Но ведь нужен человек, которому бы вы доверяли, – задумалась Нина. – Не попросишь ведь первого встречного таксиста! Ладно, я с тетей Асей поговорю, может, она что посоветует.

– Нино! Дедуля! Ты дома? – раздался в коридоре голос дяди Рафика.

– Дядя Рафик, здравствуйте, – удивилась Нина. – Что-то случилось?

– Конечно, случилось, а как ты думаешь, зачем я сюда пришел, зачем я так волнуюсь? Манана, звезда, спустившаяся с небес, меня лишили счастья. Они не хотели, чтобы я вас возил. Эти женщины, слушайте, я сразу понял, что вы не такая! – Дядя Рафик целовал руку обалдевшей Мананы.

– Манана Александровна, познакомьтесь, это дядя Рафик. Таксист.

– Дедуля, ты меня убить на этом месте хочешь. Ладно, эти сплетницы наговорят того, чего не было, но ты же меня знаешь! Зачем ты обманываешь эту прекрасную женщину, которая как звезда упала в наш двор? – Дядя Рафик снова принялся лобызать руку Мананы. – Я не просто таксист, я лучший таксист в городе! А если я и беру на один лари дороже, то я разве жадный? Я знаю себе цену. И если бы мне сказали, что я достоин возить такую звезду, как вы, я бы сам вам платил за такое счастье! И вот что я еще скажу – очень я Роберта стал уважать. Так уважать стал, что руку ему буду при встрече пожимать первым. И никогда машину поперек не поставлю. А все почему? Потому что, если на него посмотрела такая женщина, значит, он достойный мужчина.

– Дядя Рафик, вы… – прервала этот монолог Нина.

– Да, дедуля, я готов. Ради тебя, ради Мананы, ради вашего счастья, я готов. Я поеду и привезу драгоценности. И если я не вернусь быстрее, чем самолет летит, клянусь, больше никогда за руль не сяду! Небом клянусь! Своим «мерседесом» клянусь! Я привезу вам украшения, и тогда эти сплетницы проглотят свои языки. И вот еще что – я денег не возьму. Это будет мой подарок вам на свадьбу! Пусть все знают, что у дяди Рафика есть сердце, а не только карман, куда он деньги складывает!

Нина хотела спросить, откуда таксист узнал про драгоценности, но решила не уточнять.

– Правда? Рафаил, дорогой, вы это сделаете ради меня? – Манана сама подошла к таксисту и расцеловала его в обе щеки.

– Ну что за женщина? Как она меня называет! Никто так ко мне не обращался! – Дядя Рафик чуть не расплакался от счастья.

Если бы не пришедший Роберт, который при виде Рафика стал сдержанным и молчаливым, Манана так бы и продолжала обниматься с таксистом.

– Рафаил согласился исполнить мою маленькую просьбу, – объяснила она Роберту. – Он привезет мне браслет и брошь. И тебе не будет стыдно за свою жену.

Дядя Рафик, которого Манана величала Рафаилом, торжественно пожал руку Роберту, еще раз приложился к руке Мананы, обнял Нину и только после этого удалился.

Да, дядя Рафик привез драгоценности. И Манана сказала, что будет счастлива, если именно «дорогой Рафаил» отвезет их с Робертом в загс и в ресторан. Ведь не может же жених сам сидеть за рулем! «Дорогой Рафаил» ходил гордый, счастливый и считал себя чуть ли не главным свидетелем на свадьбе.

За день до торжества Манана, которая «совсем летала» от предстоящего события, то есть окончательно сошла с ума от волнений, опасений, переживаний, ворвалась к Нине в комнату.

– Нино! Прости меня! Я не знаю, что случилось! Как я могла? Я ведь обещала быть тебе хорошей свекровью. Да я хотела быть тебе матерью!

– Манана Александровна, что опять не так? – Нина решила, что она правдами и неправдами выдаст замуж свекровь. И если сейчас нужно будет достать луну с неба, то она ее достанет.

– Дочка, у тебя нет платья! У меня есть, а у тебя нет. И фаты нет. Что делать? Свадьба уже завтра!

– Манана Александровна, у меня есть платье.

– Есть? И ты мне его не показала? Когда ты купила? Где купила?

– Это летний сарафан моей мамы, – ответила Нина, – мне его крестная сохранила.

– Сарафан? Обычный сарафан? В котором на пляж ходят?

– Да, показать?

– Конечно! Может, мы успеем тебе найти платье?

Нина надела сарафан – белый, отделанный кружевом. Крестная принесла его накануне, поскольку Нина наотрез отказалась от традиционного платья.

– Вот, дочка, у меня в шкафу висел. Тебя ждал, – сказала тетя Ася. – Я его только в отбеливателе постирала.

Нина заплакала. Сарафан был именно таким, о каком она мечтала, – с открытыми плечами, по фигуре, простой и изящный.

Когда Нина вошла в комнату, расплакалась уже Манана.

– Дочка, ты такая красивая. Ты самая красивая невеста, а я самая счастливая свекровь. Ты куколка.

– Только предупреждаю, надо взять купальники – мы обязательно пойдем на море!

Нина о лучшей свадьбе и мечтать не могла. И о том, что случилось после свадьбы, она тоже и думать не смела.

Манана осталась жить у Роберта, наотрез отказавшись возвращаться домой. Так что Нина стала полноправной хозяйкой квартиры. Сделала ремонт, отреставрировала мебель и по телефону пересказывала свекрови, какое лицо было у Жужуны, когда она узнала, что Манана вышла замуж. А уж какое лицо было у Лоретты! Маечка с Лялей передавали поздравления. Шушана с Ирмой тоже. Весь город только и обсуждал двойную свадьбу. Нина забеременела, и Мераби чуть с ума не сошел от счастья. Впрочем, как и тетя Ася с Мананой. Они, кстати, стали лучшими подружками. И с Валей тоже. Так что для Мананы, можно сказать, ничего не изменилось – она могла обсуждать с тетей Асей Валю, а с Валей – тетю Асю. Тетя Ася с Валей всласть перемывали кости Манане. Роберт оказался замечательным мужем, и Манана забыла про этюды Глазунова, валиум и прочие привычки. Как в молодости, она покупала мясо и отбивала его так, что брызги летели до потолка.

Нина думала, что наконец у нее наступила спокойная жизнь. Так, впрочем, и было. Она была спокойна за свекровь, беременность переносила легко, продолжая работать. Они с Мераби ходили в кино, в театры, в гости.

– Неужели Манана Александровна даст мне спокойно родить? – смеялась Нина.

– Конечно, даст! Или я сам позвоню Роберту и попрошу его усмирить свою жену, – смеялся в ответ Мераби.

– Она все равно приедет, чтобы увидеть внука или внучку. И начнет ребенку турундочки в уши вставлять! – хохотала Нина.

– Конечно, приедет. А я позвоню Роберту и скажу ему, чтобы забирал свою жену назад.

Рано утром Нину разбудил Мераби.

– Ты только не волнуйся, – начал он, – я должен тебе сказать.

– Зачем ты так говоришь? – Нина села в кровати. – Что случилось? Теперь я точно буду волноваться!

– Мама звонила, она решила вернуться. Вместе с Робертом. Хочет воспитывать внука. Говорит, что мы его неправильно будем кормить.

– Мераби, может, я беременная останусь? – засмеялась Нина.

Тут же зазвонил ее телефон.

– Нино, дочка, мы едем! Роберт согласился переехать. Ты рада? Скажи, что ты рада!

– Я очень рада, Манана Александровна.

– Пока мы едем, скажи Мераби, пусть в Пантеон съездит. Нам нужно больше места. Надо семейный участок расширить. Я хочу лежать рядом с Робертом! Думаю, Каха не будет возражать, как ты считаешь? И тебе с Мераби больше места будет!

– Хорошо, Манана Александровна, я ему скажу.

– Нино, я так счастлива! Да, и нужно купить промокашку!

– Что?

– В соль класть! Наверняка у вас соль размокла в солонке. Забыла тебе сказать перед отъездом. Положи в солонку промокашку. Роберт все досаливает, любит соленое. А у нас соль не будет сыпаться.

– Я рис насыплю.

– Что ты говоришь? Кто сыплет рис в соль? Мераби ест жидкое? Как у него со стулом? Я звонила Маечке – она не знает! Я скоро приеду! Маечка сказала, что у тебя мальчик будет. Да, и она уже позвонила Сосо – он у тебя роды примет. И я могу присутствовать на родах!

Нина слушала свекровь и думала, как ей сообщить, что у нее будет не внук, а внучка. Об этом, естественно, знал уже весь город, кроме Мананы и Мераби.

Content

Маша Трауб
Шушана, Жужуна и другие родственники