Рут Ренделл

Наследие греха

Ruth Rendell

A new lease of death

Copyright © Ruth Rendell, 1969. First published by Hutchinson.

The Author has asserted her right to be identifi ed as the author of the Work.

© Екимова Н. В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

***

Моему отцу и Саймону посвящается

Все эпиграфы перед главами взяты из «Книги общих молитв»[1]

Глава 1

Законы королевства могут предавать христиан смертной казни за совершенные тяжкие и прискорбные злодеяния.

«Тридцать девять статей англиканского вероисповедания»[2]

Было пять утра. По долгу службы инспектор Майкл Берден повидал на своем веку больше рассветов, чем иные люди, однако так и не научился встречать их с хмурой миной, особенно летом. Ему нравились тишина и утреннее безлюдье крошечного городка, нравился жесткий голубой свет того же оттенка и яркости, что и после заката, только без его меланхолии.

С четверть часа назад двое парней, которых всю ночь порознь допрашивали о драке, произошедшей накануне в одном из кафе Кингзмаркхема, почти одновременно дали признательные показания. Теперь оба отдыхали в белоснежных камерах подвального этажа их до неприличия современного участка. Берден стоял у окна в кабинете Вексфорда и смотрел на небо, необычно подкрашенное зеленоватым аквамарином. Его пересекала плотная стая птиц. Они напомнили инспектору детство, когда все кругом казалось больше, чище и значительнее, чем сейчас, и не только на рассвете, но и вообще изо дня в день. Майкл устало распахнул окно: его слегка мутило от смешанного запаха сигаретного дыма и застарелого пота, который издавали юнцы, даже в разгар лета не вылезающие из кожаных курток.

Из коридора донесся голос Вексфорда: он желал доброй ночи – а может, и доброго утра – старшему констеблю, полковнику Гризволду. Интересно, подозревал ли Гризволд вчера, когда заявился в участок около десяти вечера и долго распинался о необходимости полного искоренения хулиганства, что ему придется провести здесь всю ночь? «Вот до чего доводит привычка совать нос не в свои дела», – злорадно подумал Берден.

Хлопнула тяжелая входная дверь, а потом Гризволд завел свою машину. Инспектор наблюдал за тем, как тот, проехав двор и миновав большие каменные вазоны с розовой геранью, свернул на Кингз-маркхем-Хай-стрит. Главный констебль не пользовался услугами шофера. С одобрительной, хотя и не лишенной ехидства усмешкой Майкл отметил, что начальник ехал не больше двадцати восьми миль в час до самого разграничительного знака. Там его машина резко набрала скорость и понеслась по пустынной проселочной дороге на Помфрет.

Заслышав шаги Вексфорда, Берден повернулся к окну спиной. Тяжелое сероватое лицо старшего инспектора было сегодня чуть серее обычного, но никаких иных признаков усталости в нем не замечалось, а глаза его, черные и неподатливые, как базальт, победно сверкали. Он был крупным мужчиной, с крупным лицом и мощным, внушающим робость голосом. Его серый пиджак – один из целой серии двубортных пиджаков с низкой застежкой, которые он обычно носил, – казался сегодня особенно потрепанным и помятым. Но это ему даже шло – пиджак выглядел как естественное продолжение морщинистой носорожьей кожи инспектора.

– Ну, вот и еще одно дельце сделано, – начал он с порога, – как сказала старуха, выбив старику глаз.

Берден терпел его вульгаризмы стоически. Он знал, что начальник произносит их с одной-единственной целью: шокировать его. И, надо сказать, обычно ему это удавалось. Вот и теперь инспектор растянул тонкие губы в вымученной улыбке. Шеф протянул ему голубой конверт, и Майкл принял его едва ли не с благодарностью: отклонение от рутины давало ему передышку, позволяя скрыть смущение.

– Гризволд только что сунул, – сказал Вексфорд. – В пять утра. Никакого чувства времени.

Берден взглянул на почтовую марку Эссекса.

– Это от того, о ком он нам говорил, сэр?

– А от кого еще я могу получить письмо из милого старосветского Трингфорда, от своего фаната, что ли? Он самый, преподобный мистер Арчери, на правах старого друга. – Старший инспектор опустил свое крупное тело в хлипкое кресло, и оно издало обычный протестующий писк. С этими креслами, как и вообще со всей нарочито-современной обстановкой своего кабинета, у Вексфорда сложились особые отношения, которые его подчиненный именовал «любовь – ненависть». Гладкий пол с лоскутком нейлонового ковра посредине, кресла на хрупких хромированных ножках, бледно-желтые жалюзи на окнах – все это, по выражению Вексфорда, было «нефункционально» и годилось только на то, чтобы пускать пыль в глаза посетителям. Что не мешало ему втайне гордиться этими вещами. Они производили впечатление. В частности, на визитеров вроде автора того письма, которое хозяин кабинета уже доставал из голубого конверта.

Письмо тоже было написано на голубой, довольно плотной бумаге. Главный инспектор заговорил, старательно копируя акцент представителей высшего сословия:

– Почему бы мне не обратиться к старшему констеблю Мид-Сассекса, дорогая? Мы ведь вместе были в Оксфорде… – И он оскалился в усмешке. – В чертовом городе дремлющих шпилей, – добавил он. – Тьфу ты, терпеть все это не могу!

– А они действительно там были? – спросил Берден.

– Где – там?

– В Оксфорде?

– Понятия не имею. Но где-нибудь без них уж точно не обошлось. Не в Оксфорде, так в Итоне. Гризволд мне ничего не объяснял, сказал только: «Ну, вот, теперь, когда мы запрятали молодчиков в каталажку, взгляните-ка на это письмо, оно от моего доброго друга Арчери. Отличный парень, теперь таких мало. Письмо предназначено для вас. Помогите ему всем, чем сможете. По-моему, там речь идет о том негодяе, Пейнтере».

– Кто такой Пейнтер?

– Один тип, которого вздернули лет пятнадцать-шестнадцать тому назад, – коротко ответил Вексфорд. – Давай-ка поглядим, чего там от нас хочет этот пастор.

Берден заглянул начальнику через плечо. Письмо было от викария прихода Святого Колумба в Трингфорде, графство Эссекс. Греческое начертание буквы «е» тут же неприятно резануло ему глаз.

Старший инспектор стал читать вслух:

– «Дорогой сэр, простите, что отнимаю своим письмом ваше драгоценное время…» Попробуй тут не прости, верно? «…Но речь идет о деле чрезвычайной важности. Полк. Гризволд, старший констебль, и т. д., и т. п., любезно проинформировал меня о том, что вы именно тот джентльмен, кто может помочь мне в моем деле, вот почему я, с его предварительного согласия, пишу вам сейчас». – Инспектор кашлянул и ослабил узел жеваного галстука. – Черт знает сколько писанины, когда же он доберется, наконец, до сути? Ага, вот оно. «Вы, вероятно, помните дело Герберта Артура Пейнтера…» Еще бы. «Насколько я понимаю, следствие тогда вели именно вы. Вот почему мне хотелось бы обратиться к вам еще до того, как я, вопреки собственному моему желанию, вынужден буду предпринять некоторые расспросы».

– Что значит «вынужден»? – удивился Берден.

– Откуда мне знать? Он ведь не пишет. Только сыплет комплиментами и спрашивает, можно ли ему навестить меня завтра – хотя нет, уже сегодня. Сегодня утром он будет звонить, хотя «заранее благодарен за ваше согласие». – Глянув в окно на восходящее над Йорк-стрит солнце, Вексфорд, как всегда неточно, процитировал: – «Небось спит сейчас в Элизиуме, съев горькую баранину нужды»[3], или чего там еще священники лопают на ночь.

– Что ему нужно?

– О господи, Майк, разве не понятно? Не покупайся ты на эти «вынужден буду предпринять» да «вопреки собственному желанию»! Жалованье у него наверняка мизерное. Вот и кропает, поди, детективные историйки между утренней службой и собранием матерей. Наверное, совсем до ручки дошел, коли надеется, что публика снова клюнет на дело Пейнтера.

Берден задумчиво произнес:

– Я, кажется, помню этот случай. Я тогда только окончил школу…

– И он повлиял на твой выбор профессии, верно? – поддразнил его Вексфорд. – «Кем ты хочешь стать, сынок?» – «Детективом, папа».

Пять лет, проведенные в качестве правой руки этого человека, сделали Майкла нечувствительным к его насмешкам. Он знал, что служит начальнику чем-то вроде предохранительного клапана или бессловесного партнера по сцене, на ком тот упражняется в язвительном, а порой и злом остроумии. Остальных жителей их крошечного городка, которых Вексфорд без разбора именовал «нашими клиентами», следовало щадить и обращаться с ними вежливо, пока они не попадали под подозрение. Так что Берден один нес на своих плечах весь груз вексфордовской злости, грубости и насмешек. Вот и теперь он исполнял роль губки, на которую изливалось презрение, адресованное вообще-то Гризволду и его другу.

Он бросил на начальника проницательный взгляд. После целого утомительного дня и последовавшей за ним беспокойной ночи это письмо стало для старшего инспектора последней каплей. Он был напряжен, морщины на его лице обозначились особенно резко, все тело налилось злобной силой, и каждое движение выглядело угрожающе. Такому раздражению нужен был выход.

– Это дело Пейнтера, – невинным тоном спросил Берден, входя в роль психотерапевта, – было, кажется, довольно простым? Я много читал о нем в газетах, оно произвело тогда в наших местах сенсацию. Но, по-моему, ничего примечательного в нем не было.

Вексфорд сунул письмо в конверт и бросил его в ящик стола. Все его движения были точны и экономны. Одно лишнее слово, понял Майкл, и он разорвал бы его в мелкие клочки, растоптал и оставил валяться на полу до прихода уборщика. Но инспектор сказал ровно столько, сколько нужно, и его босс резким отстраненным тоном сообщил:

– Это дело было примечательным для меня.

– Потому что вы его вели?

– Потому что это было первое дело об убийстве, которое я расследовал самостоятельно. А еще оно было примечательным для Пейнтера, потому что его в результате повесили, а также для его вдовы. Осмелюсь даже предположить, что она была потрясена, хотя на пташку вроде нее мало что может произвести впечатление.

Берден беспокойно наблюдал за лицом шефа: тот смотрел на ожог от сигареты, оставленный на кожаной обивке лимонно-желтого кресла слишком нервным клиентом, которого они не так давно допрашивали. Ожидался взрыв. Но Вексфорд вдруг спокойно спросил:

– Тебе что, дома делать нечего?

– Поздно уже, – ответил Майкл, подавляя предательский зевок. – Да и жена на море уехала.

Для крепкого семьянина Бердена собственный дом приобретал сходство с моргом всякий раз, как из него уезжали жена и ребятишки. Эта черта его характера вкупе со сравнительной молодостью, упрямым консерватизмом и слегка старомодной внешностью также нередко служили мишенями для безжалостных острот и колкостей Вексфорда. Но теперь тот сказал лишь два слова:

– Я забыл.

Майкл хорошо делал свое дело. И здоровяк Вексфорд уважал его за это. Сколько бы он ни язвил насчет своего помощника, всегда удобно иметь под рукой человека, чья приятная внешность и серьезное выражение лица располагают к себе женщин. Дамы всегда предпочитали раскрывать душу помощнику с лицом сострадательного аскета – Вексфорд именовал это его выражение признаком мягкотелости, – нежели подавляющему своими размерами и голосом пятидесятипятилетнему мастодонту-начальнику. Но при этом Берден, безусловно, не был сильной личностью, и старший инспектор затмевал его во всем. Вот и теперь, желая дать выход его застоявшейся живости, Майкл раздумывал, не рискнуть ли еще раз получить взбучку за глупость.

И рискнул.

– Раз уж вы все равно будете обсасывать это дело с Арчери, не пройтись ли нам по нему с самого начала? – предложил он осторожно.

– Нам?

– То есть я хотел сказать, вам, сэр. Столько лет прошло, вы, наверное, и сами уже многое подзабыли.

Разряд молнии сопровождался громовым смехом.

– Господь всемогущий! Думаешь, я тебя насквозь не вижу? Когда мне понадобится психиатр, я пойду к профессионалу. – Босс умолк, и от его смеха осталась лишь кривая ухмылка. – Хотя, пожалуй, давай… – Тут Берден допустил ошибку – слишком рано расслабился. – Давай проясним все этому чертову мистеру Арчери, – отрезал Вексфорд. – Хотя в этом деле с самого начала не было никакой тайны, никаких хитростей. Убийца – Пейнтер. – И он ткнул пальцем в окно. Широкое небо Сассекса уже напиталось золотом и пурпуром, и его с востока на запад пересекали мазки бледно-розовой акварели. – И это так же верно, как то, что солнце встает на востоке. Ни у кого и никогда не было в этом ни малейших сомнений. Герберт Артур Пейнтер убил свою нанимательницу, даму девяноста лет, ударив ее топором по голове, и сделал он это из-за двухсот фунтов стерлингов. Он был тупой жестокой скотиной. На днях я прочел в газете, что русские называют злобных антиобщественных типов словом «нелюди» – так это как раз про него. Странного подзащитного выбрал себе наш пастор.

– Если он, конечно, собирается его защищать.

– Увидим, – сказал Вексфорд.

Они стояли перед картой, пришпиленной к желтым обоям с рисунком «трещины на льду».

– Ее ведь убили прямо дома, да? – спросил Берден. – В одном из тех здоровенных особняков, на стовертонской дороге?

Карта показывала всю местность вокруг Кингзмаркхема. Сам городок – совсем крошечный, всего двенадцать тысяч жителей – был как раз в центре: большое пятно с белыми и коричневыми полосками улиц. Вокруг него светло-зеленый цвет перетекал в темный – там, где поля сменялись лесными массивами. От города лучами разбегались дороги, напоминая нити паутины, тянущиеся от ее густо сплетенного центра: одна шла на юг, в Помфрет, другая на северо-запад, в Сьюингбери. Разбросанные тут и там деревушки – Флэгфорд, Кластервелл и Форби – казались крошечными мушками, запутавшимися в этой сети.

– В «Приюте Победителя», – подтвердил Вексфорд. – Чудное название для дома. Его построил здесь для себя какой-то генерал, который ушел на покой после войн с ашанти[4].

– И находится он вот здесь. – Инспектор ткнул пальцем в вертикальную линию на паутине, которая тянулась от Кингзмаркхема к Стовертону, прямо на север. Он задумался, но тут же просиял. – По-моему, я знаю это место! Страшная такая развалина, с диким количеством зеленых деревянных ставней и карнизов. До прошлого года там был дом престарелых. Теперь его, наверное, снесут.

– Надо полагать. Дом занимает участок в пару акров. Раз ты представляешь себе, где это, давай сядем, – предложил его начальник.

Берден подвинул свой стул к окну. Картина занимающегося ясного дня придавала ему бодрости и внушала спокойствие. В полях еще лежали густо-синие ночные тени, а яркий юный свет уже играл на черепичных крышах домов по соседству. Жаль, что он не смог поехать с Джин. Солнце и свежий пьянящий воздух настраивали на мысли об отпуске и затмевали подробности того давнего дела, которое потрясло когда-то весь Кингзмаркхем. Покопавшись в памяти, Майкл, к своему стыду, обнаружил, что не помнит даже имени жертвы.

– Как ее звали? – спросил он Вексфорда. – Иностранное какое-то имя, верно? Порто, или Примо, или еще что-то в этом роде…

– Примеро. Роуз Изабелла Примеро. Она носила фамилию мужа. А сама родилась и выросла в Форби-холле, так что никакая она была не иностранка. Ее отец считался в Форби вроде как сквайром.

Берден хорошо знал Форби. Если в их края и забредали когда-нибудь туристы, то не ради моря или древних курганов, замков и соборов, которых здесь отродясь не бывало, а единственно для того, чтобы взглянуть на деревушку под названием Форби. Все туристические справочники в один голос называли ее почему-то пятой по красоте английской деревней. В самой деревне и в ее окрестностях не было такого газетного киоска, где не продавались бы открытки с видами тамошней церкви. Майкл и сам питал к деревушке нежные чувства, возможно, не в последнюю очередь потому, что ее обитатели были людьми миролюбивыми и не проявляли криминальных наклонностей.

– Может быть, этот Арчери – их родич, – предположил он. – И ему не хватает какой-нибудь информации для семейного архива.

– Сомневаюсь, – сказал Вексфорд, нежась на солнце, как огромный серый кот. – У нее не было никого, кроме внуков. Роджер Примеро, старший, живет сейчас в Форби-холле. Причем он его не унаследовал, а купил. Почему так, не знаю.

– Мать Джин говорила, что раньше там жили люди по фамилии Кинастон. Но это было давным-давно.

– Точно, – нетерпеливо рокотнул бас старшего инспектора. – Миссис Примеро была урожденной Кинастон, а за доктора Ральфа Примеро вышла уже лет в сорок. Думаю, ее родичи не одобряли этот брак – дело-то было в начале века, не забывай.

– А кто он был, врач общей практики?

– Да нет, специалист какой-то. Он уже отошел от дел, когда они переехали в «Приют Победителя». Они, кстати, были не очень богаты. А когда в тридцатые доктор умер, миссис Примеро вообще осталась с десятью тысячами фунтов. У них был ребенок, сын, но он умер почти сразу вслед за отцом.

– Вы хотите сказать, что она одна жила в этом амбаре? В ее-то возрасте?

Вексфорд поджал губы, видимо, вспоминая. Берден знал, что память у шефа сверхъестественная. Когда его что-то особенно интересовало, он мог выудить из нее все, вплоть до мельчайших деталей.

– У нее была горничная, – сказал старший инспектор. – Звали ее – вернее, зовут, она и сейчас еще жива – Элис Флауэр. Она была лет на двадцать моложе хозяйки – значит, тогда ей было семьдесят с чем-то – и работала у нее почти пятьдесят лет. Настоящая служанка старой закваски. Любой решил бы, что раз две старухи много лет живут бок о бок в одном доме, то они подружки. И напрасно: Флауэр знала свое место, и они оставались друг для друга «Элис» и «Мадам» до самого смертного дня миссис Примеро. Я встречал эту Элис, еще когда она служила в «Приюте». Настоящая местная достопримечательность, люди сбегались посмотреть, как она делает покупки, особенно когда в город ее стал привозить Пейнтер на старом «Даймлере» ее хозяйки. Помнишь, как одевались в прежние времена сиделки? Хотя нет, вряд ли, ты ведь еще молодой был… Так вот, Элис всегда носила длинное пальто из темно-синего сукна и «приличную» фетровую шляпу в тон. Она с Пейнтером были прислугой в доме миссис Примеро, но только Флауэр всегда ставила себя выше. И никогда не давала ему об этом забыть, командовала им не хуже самой Примеро. Жена и приятели звали его Бертом, но у Элис не было для него другого имени, кроме Черта. Правда, в лицо она его никогда так не называла. Не смела.

– Хотите сказать, она его боялась?

– В каком-то смысле. Но больше ненавидела и злилась за то, что он вообще появился в их доме. Интересно, сохранилась ли у меня еще та вырезка… – Вексфорд открыл нижний ящик своего письменного стола, в котором хранил разные полуофициальные бумаги, личные вещи и курьезные штуковины. Но найти в нем то, что интересовало его сейчас, он почти не надеялся. Когда убили миссис Примеро, полиция Кингзмаркхема располагалась в желтом кирпичном доме в самом центре города. Четыре или пять лет назад старый дом снесли, а полицию переселили в ошеломляющее своей современностью строение на окраине. Вполне возможно, что хрупкая газетная вырезка не пережила переезда из ящика внушительного соснового стола в легкомысленный столик лакированного розового дерева и затерялась по дороге. Однако, перебрав множество записок, писем и других мелких сувениров, Вексфорд с довольной улыбкой извлек что-то на свет божий.

– Вот он, нелюдь собственной персоной! – повернулся он к своему подчиненному. – Красавец – для тех, кому такой тип по вкусу. Герберт Артур Пейнтер, бывший рядовой Четырнадцатой армии в Бирме. В возрасте двадцати пяти лет поступил на службу к миссис Примеро в качестве шофера, садовника и чернорабочего.

Со страницы «Сандей плэнет» на Майкла смотрели глаза Пейнтера. Фотография занимала ширину двух столбцов, а вокруг располагались несколько колонок убористого печатного шрифта.

– Вот тоже интересно, – сказал старший инспектор. – У него была привычка смотреть всем прямо в глаза. Считается, что это признак честной натуры – слыхал ты когда-нибудь такую чушь?

Берден наверняка видел эту фотографию раньше, но забыл и потому теперь смотрел на нее точно впервые. Перед ним было крупное, хорошо вылепленное лицо с прямым мясистым носом, чуть широковатым в ноздрях. Большой рот с полными, прихотливо очерченными губами – из тех, что всегда смотрятся на мужчине пародией на женские, – высокий прямой лоб, короткие вьющиеся волосы… Завитки были такими тугими, что, казалось, должны были натягивать кожу головы и причинять боль.

– Он был высок ростом и хорошо сложен, – продолжал Вексфорд. – А вот лицом напоминал симпатичного мопса-переростка, не находишь? Всю войну он провел на Дальнем Востоке, но если от жары и лишений что-то в его черепушке сдвинулось, то это не бросалось в глаза при первом взгляде. Он вообще был здоров, как конь. Извини за обилие животных метафор, но в Пейнтере в самом деле было что-то звериное.

– Как случилось, что миссис Примеро взяла его к себе?

Старший инспектор взял у помощника вырезку, внимательно посмотрел на нее и аккуратно свернул.

– С тех пор как умер доктор, – начал он, – и до сорок седьмого года миссис Примеро и Элис Флауэр поддерживали дом сами, как могли, – то пару сорняков в саду вырвут, то пригласят кого-нибудь гвоздь забить или полку навесить. Ну, ты себе представляешь. Из Кингзмаркхема к ним приходили женщины, нанимались на разную домашнюю работу, но дело всегда кончалось одним и тем же: очередная прислуга уходила на фабрику. Дом постепенно ветшал. И не удивительно, ведь к концу войны миссис Примеро было уже хорошо за восемьдесят, а Элис Флауэр – под семьдесят. Впрочем, дело не только в этом: Примеро за всю жизнь в доме пальцем о палец не ударила. Так уж ее воспитывали: тряпку для пыли она не отличала от салфетки для мебели.

– Дикость какая, верно?

– Такой ее создал Господь и обстоятельства, – ответил Вексфорд серьезно, хотя и не без иронии. – Я никогда не видел ее при жизни, только после смерти. Она была упряма, скуповата, отличалась, как сегодня принято говорить, «реакционными» взглядами и имела склонность диктовать свою волю и подавлять всех, кто оказывался с ней рядом. Приведу пару примеров. Когда умер ее сын, его жена и дети остались едва ли не на улице. Подробностей я не знаю, но слышал, что миссис Примеро предложила им помочь, правда, на своих условиях. Невестка с детьми должна была переехать к ней и жить здесь. Хотя все дело, наверное, было в том, что содержать два дома ей было просто не по карману. И второе – всю жизнь она регулярно ходила в церковь. А когда состарилась, стала посылать вместо себя Элис. Вроде козла отпущения. Но были у нее и слабости. Например, она обожала Роджера, своего внука, а еще у нее была подруга. Но о ней позже.

Старший инспектор вздохнул и после короткой паузы продолжил:

– Как тебе наверняка известно, после войны страшно не хватало жилья, а еще ни за какие деньги нельзя было найти прислугу. Миссис Примеро была умной старухой и придумала, как решить обе проблемы сразу. На участке «Приюта Победителя» стоял двухэтажный каретный сарай с небольшой квартиркой наверху. Место экипажа в сарае давно уже занимал упомянутый «Даймлер», который со дня смерти доктора стоял там безвыездно – Примеро водить не умела, Элис, понятное дело, тоже. Бензин был в дефиците, но того, что давали по карточкам, вполне хватало съездить раз в неделю по магазинам да протрясти двух милых старушек по сельским дорогам в выходной.

– Значит, Элис все же была чем-то вроде подруги? – ввернул Берден.

Вексфорд с серьезным видом покачал головой:

– Когда леди выезжает покататься, ей прилично брать с собой горничную. Короче, миссис Примеро поместила в «Кингзмаркхем Кроникл» объявление: требуется молодой здоровый мужчина – садовник, шофер и чернорабочий. Вознаграждение: квартира плюс три фунта в неделю.

– Три фунта? – Инспектор не курил и вообще не любил бросать деньги на ветер, но он регулярно ходил с женой по магазинам в выходные и знал, что на три фунта в неделю почти ничего не купишь.

– В те времена это были вполне приличные деньги, Майк, – сказал едва ли не извиняющимся тоном его начальник. – Миссис Примеро покрасила помещение над каретным сараем, поставила там перегородки и провела водопровод. Не площадь Дофина, разумеется, но люди в сорок седьмом и комнате бывали рады! Желающих наняться на работу нашлось полным-полно, но старуха почему-то выбрала Пейнтера. На суде Элис сказала, что дело решило наличие у него жены и маленькой дочки – хозяйка рассудила, что он не будет ни пить, ни гулять. Лучше бы уж гулял, верно?

Берден отодвинул стул подальше от солнца.

– А жена его тоже работала у миссис Примеро? – уточнил он с интересом.

– Нет, только Пейнтер. У нее ведь был маленький ребенок – девочке было всего два года, когда они переехали в каретный сарай. Если бы жена тоже работала в доме, то ей пришлось бы брать дочку с собой, а этого миссис Примеро не потерпела бы ни за что на свете. С ее точки зрения, ее и Пейнтеров разделяла пропасть, уничтожить которую не могло ничто и никогда. Думаю, за все время, что этот человек служил у нее, она едва ли перекинулась с его супругой парой слов, а уж о существовании дочери – ее, кажется, звали Терезой – могла и вовсе не знать.

– Не слишком приятная особа, – сказал Майкл с сомнением.

– Типичный продукт своего класса и своего времени, – ответил Вексфорд великодушно. – Не забывай, она ведь была дочкой сквайра в те времена, когда само понятие сквайр еще кое-что значило. Для нее миссис Пейнтер была вроде жены арендатора. Не сомневаюсь, что, случись жене шофера заболеть, она послала бы к ней Элис с бульоном и кипой теплых одеял. Да миссис Пейнтер и сама была довольно нелюдима. Она была хорошенькой, не болтушкой, но убийственно респектабельной. Мужа она немного побаивалась, и не удивительно: он был здоровяк, а она маленькая, хрупкая… Разговаривая с ней сразу после убийства, я обратил внимание на синяки у нее на руке: многовато для обычных кухонных неприятностей, так что, пари держу, Пейнтер ее поколачивал.

– Значит, – подытожил Берден, – они никак не пересекались. Миссис Примеро с горничной жили вдвоем в «Приюте Победителя», а Пейнтеры отдельно, в своем домике в дальнем углу сада.

– Ну, насчет «дальнего угла» это ты хватил. Каретный сарай стоял всего в сотне футов от задних дверей большого дома. Куда Пейнтер заходил только для того, чтобы принести угля и получить новые приказания.

– Кстати, – сказал инспектор, – насчет угля. Помнится, с ним была связана какая-то сложная история. Не в ней ли все дело?

– В обязанности Пейнтера входило колоть дрова и носить уголь, – продолжал Вексфорд. – Элис была уже слишком стара, так что Пейнтер должен был приносить первый совок угля сначала в полдень – в доме никогда не разжигали камин раньше двенадцати, – а потом еще один в шесть тридцать. И вот что интересно: Пейнтер с охотой работал в саду, возился с машиной, но вот носить уголь отказывался. То есть он его, конечно, носил, но вечно ворчал при этом и то и дело норовил «забыть». Говорил, что в полдень он как раз обедает и ему приходится отрываться, чтобы принести уголь, а зимними вечерами вообще из дому выходить неохота. Почему нельзя приносить два совка угля утром, часов в одиннадцать? Но миссис Примеро твердо стояла на своем. Говорила, что ее гостиная – не паровозное депо.

Берден улыбнулся. Его усталость как рукой сняло. Сейчас бы еще позавтракать, побриться и душ принять – и он будет как новенький. Он бросил взгляд на часы, а потом на ту сторону Хай-стрит, где уже поднимали ставни в кафе «Карусель».

– Я бы не отказался от чашки кофе, – сказал инспектор.

– Какое совпадение, я тоже. Пошли кого-нибудь, пусть принесут, – велел его шеф.

Он встал, потянулся, поправил узел галстука и пригладил волосы – впрочем, там приглаживать было уже почти нечего. Принесли кофе: два стаканчика из вощеного картона, две пластиковые ложечки и сахар кусочками, каждый в своей бумажке.

– Так-то оно лучше, – сказал Вексфорд. – Ну что, мне продолжать?

Его помощник кивнул.

– К сентябрю пятидесятого Пейнтер уже три года работал у миссис Примеро, – стал рассказывать дальше старший инспектор. – И все бы у них было гладко, если бы не сложности, которые он вечно городил вокруг угля. Не было дня, чтобы этот парень принес уголь без жалоб. И при этом он вечно требовал увеличить ему зарплату.

– Наверное, думал, что у хозяйки денег куры не клюют?

– Ну, о том, что у нее лежит на банковских счетах, сколько вложено в акции и так далее, он, конечно, понятия не имел. С другой стороны, вся округа знала, что она держит деньги в доме, – это ни для кого не было секретом.

– В смысле в сейфе?

– Да какой там сейф! Ты что, старух не знаешь? Купюры покрупнее лежали у нее в ящиках стола, в бумажных пакетах, а те, что помельче, были рассованы по всяким кошелькам и ридикюлям.

Внезапно вспомнив, Берден закивал:

– В одном из них как раз и были те самые двести фунтов?

– Вот именно, – мрачно подтвердил Вексфорд. – Короче, миссис Примеро отказывалась поднимать Пейнтеру зарплату, вне зависимости от своих финансовых возможностей. Не нравится – уходи, только тогда оставь квартиру. Ну, в общем, миссис Примеро, как всякая старуха, все время мерзла, а потому решила разжигать камин в сентябре. Пейнтер считал, что это блажь, и, как обычно, разворчался…

Старший инспектор прервался, так как зазвонил телефон и ему пришлось взять трубку. По многочисленным «да, да… конечно» Майкл не мог понять, с кем разговаривает его шеф. Кофе он допил без удовольствия – край стаканчика размок и стал мыльным. Наконец Вексфорд положил трубку.

– Моя жена, – сказал он. – Интересуется, жив ли я еще. И не забыл ли дорогу домой. Ей надо сходить за покупками, а она не может найти чековую книжку. – Усмехнувшись, он пошарил в кармане и вынул оттуда искомый предмет. – Ничего удивительного. Придется съездить отдать. – И тут же с неожиданной теплотой полицейский добавил: – Поезжай-ка и ты пока домой, приляг на часок.

– Ну да, и все это время я буду гадать, чем кончилось дело, – пробурчал Берден. – Теперь я знаю, что чувствуют мои ребятишки, когда я прерываюсь на середине сказки и отправляю их спать.

Его босс уже собирал портфель.

– Ну, если без деталей, – сказал он, – то рассказывать уже почти нечего. Говорю тебе, совсем простое дело. Все произошло вечером двадцать четвертого сентября, в холодное дождливое воскресенье. Миссис Примеро отправила Элис в церковь. В четверть седьмого та ушла, а Пейнтер должен был принести уголь в шесть тридцать. И принес – а ушел с двумя сотнями фунтов в кармане.

– Меня как раз интересуют детали, – возразил инспектор.

Вексфорд был уже у дверей.

– Продолжение следует, – ухмыльнулся он. – И не жалуйся, что я оставил тебя в подвешенном состоянии. – Его улыбка потухла, а лицо ожесточилось. – Миссис Примеро нашли в семь, в ее гостиной. Она лежала на полу перед камином, в огромной луже крови. Кровь была везде – на стенах, на кресле, а в камине валялся испачканный кровью топор.

Глава 2

Когда приговор над ним произнесен, становится он проклят… дети его остаются сиротами, а жена – вдовой.

Псалом 109, предназначенный для двадцать второго дня

Сон, предписанный ему Вексфордом, мог бы показаться привлекательным в серый промозглый день, но не ярким летним утром, когда синее безоблачное небо обещало к полудню тропическую жару. Кроме того, Берден вспомнил, что уже три дня не убирал постель. Так что лучше было все-таки побриться и принять душ.

Позавтракав в столовой своей любимой яичницей из двух яиц и пары ломтиков бекона, он принял решение, что ему делать дальше. Свободный часок у него есть. Инспектор сел в машину и, опустив все стекла, медленно поехал по торговой Хай-стрит на север, через кингзмаркхемский мост, мимо «Оливы и голубя» на стовертонскую дорогу. За последние шестнадцать лет в городке и его окрестностях мало что изменилось, разве что построили пару новых домов тут и там, открыли супермаркет на месте старого здания полиции да дорожных знаков кругом понатыкали. Луга, высокие деревья, отягощенные пышной июльской листвой, крохотные, обшитые деревом коттеджи оставались точно такими, какими их могла видеть Элис Флауэр, отправляясь на «Даймлере» с шофером в поездку по магазинам. «Вот только движение в те времена наверняка было поменьше», – подумалось Майклу. Он нажал на тормоз и остановился у обочины, удивленно подняв брови вслед юнцу на мотоцикле, который нырнул во встречный поток, просвистев в паре дюймов от его машины.

Проселок, ведущий к «Приюту Победителя», был где-то рядом. Те самые подробности расследования, которыми так соблазнительно поманил его Вексфорд, теперь сами собой всплывали у полицейского в памяти. Кажется, в газетах писали про остановку автобуса и телефонную будку у поворота на этот самый проселок. А за ним начинались луга, куда бежал Пейнтер, торопясь спрятать узелок окровавленной одежды.

Вот и будка. Включив левый поворотник, инспектор медленно свернул на проселок. Какое-то время он еще ехал по асфальту, а потом шины зашелестели по грунтовке, которая вскоре уперлась в ворота. Домов за ними было всего три: два полуотдельных, оштукатуренных белым, по одну сторону дороги, а напротив – поздневикторианская громадина, которую он сам недавно обозвал амбаром.

Майкл еще никогда не видел этого дома вблизи, но и теперь, подъехав, не нашел в нем ничего, что заставило бы его переменить свое мнение. Серая крыша из плиток сланца щетинилась многочисленными фронтонами, точно спина дракона – чешуей и зубцами. Два фронтона торчали над фасадом, третий – над правой стороной, а из-за них выглядывал еще один, видимо, на тыльной стороне. Каждый из них крест-накрест пересекали деревянные балки, местами покрытые неуклюжей резьбой и выкрашенные в скучный бутылочно-зеленый цвет. Штукатурка меж ними кое-где осыпалась, обнажив кладку тускло-розового кирпича. Плющ того же оттенка зелени, что и балки, затянул своей листвой весь фасад, а его сероватые веревочные стебли поднимались от окон нижнего этажа до самого верха, где в одном из фронтонов хлопал на ветру незакрытый зеленый ставень. Там плющ так изгрыз рыхлую кирпичную кладку, что оконная рама почти отделилась от стены и не падала лишь благодаря плетям самого растения.

Наметанным глазом деревенского жителя Берден взглянул на сад. Такой роскошной коллекции сорняков было еще поискать! Жирная черная земля, которую удобряли и обихаживали десятилетиями, теперь плодоносила щавелем с толстыми глянцевыми листьями, почти как у фикуса, чертополохом с крупными пушистыми головами и крапивой высотой едва ли не в человеческий рост. Гравийные дорожки затянуло травой и сероватым крестовником. Если бы не чистый воздух и не яркое утреннее солнце, то и дом, и сад производили бы решительно зловещее впечатление.

Парадная дверь была заперта на замок. Так же, как и окно гостиной рядом с ней. Майкл невольно подивился, что за бесчувственный чиновник распорядился устроить в доме, хозяйку которого нашли с раскроенной головой в луже крови у собственного камина, приют для престарелых женщин – фактически их последнее обиталище. Но теперь даже они покинули этот дом. Судя по всему, здесь давно уже никто не жил.

Заглянув в окно, инспектор увидел просторную комнату, стены которой терялись в полумраке. Над решеткой большого камина цвета янтаря торчал ком из газет – кто-то предусмотрительно позаботился, чтобы сажа из трубы не сыпалась внутрь. Вот тут, прямо у обитого медью края, наверное, и лежало тело.

Мужчина обошел дом вокруг, продираясь сквозь заросли бузины и молодых упругих березок, которые своим напором грозили совсем заглушить сирень. Стекла кухонного окна помутнели от грязи – никакого отдельного входа в кухню не существовало, на всем заднем фасаде была лишь одна дверь, и она, судя по ее расположению, находилась прямо напротив парадной, завершая собой коридор, который делил первый этаж на две части. «Ох уж эти викторианцы, – подумал Майкл, – никакого понятия о комфорте!» Это же надо, устроить два входа один напротив другого! Сквозняк в доме, наверное, с ног сбивает.

Повернувшись к саду лицом, полицейский, так сказать, не увидел за деревьями леса. Природа в «Приюте Победителя» явно решила отвоевать у человека свое, и каретный сарай тонул в массе вьющихся растений. Берден пошел через мощенный плитами двор – от них веяло прохладой, так как дом давал густую тень, которая спасала от солнца, – и обнаружил, что шагает вдоль оранжереи, войти в которую можно было, очевидно, из утренней гостиной. Сейчас все пространство оранжереи занимала виноградная лоза, давно мертвая и потому совершенно голая.

Вот он, значит, какой – «Приют Победителя»… «Жаль, что не удалось попасть внутрь, – подумал инспектор, – впрочем, все равно пора возвращаться». По давно выработанной привычке – а отчасти из желания подать окружающим пример – он закрыл в машине все окна и запер двери, отправляясь на свою экскурсию. Так что теперь в салоне стояла невыносимая жара. Выехав за разбитые ворота, полицейский свернул на проселок и вскоре уже влился в поток автомобилей на стовертонской дороге.

Трудно придумать контраст более разительный, чем тот, который существовал между покинутым им только что домом и зданием, куда он вошел. Хорошая погода была к лицу полицейскому участку Кингзмаркхема. Не зря Вексфорд частенько говорил, что архитектор, наверное, планировал его, отдыхая где-нибудь на юге Франции. Здание было белым, квадратным, как коробка, и излишне просторным. Тут и там его украшали фрески, наводившие на размышлениях о мраморах Эльгина[5].

В то июльское утро сияющая белизна его стен прямо-таки резала глаза. Фасад гостеприимно распахивался навстречу входящим, купаясь в солнечном свете, чего, однако, нельзя было сказать о его обитателях. Слишком много здесь было стекла. По словам все того же Вексфорда, что хорошо тепличным растениям, то смерть для пожилых англо-саксонских полицейских с повышенным артериальным давлением и пониженной переносимостью жары. Вот и теперь, закончив телефонный разговор с Генри Арчери, он положил трубку и подошел к окну, чтобы закрыть жалюзи.

– Жара надвигается, – сказал он Бердену. – Похоже, твоя жена выбрала удачную недельку для отдыха.

Его помощник оторвался от свидетельских показаний, которые он в тот момент читал. Высокий и худощавый, с узким острым лицом, он чем-то напоминал борзую и действительно обладал особым чутьем на все из ряда вон выходящее, усиленным к тому же незаурядным воображением.

– В жару всегда что-нибудь да случается, – сказал он. – По нашей части, я имею в виду.

– Ну уж прямо! – отозвался Вексфорд. – Здесь каждый день что-нибудь случается. – Он приподнял колючие брови, точно составленные из зубочисток. – Вот, например, сегодня, – продолжал он, – случится Арчери. В два часа.

– Он объяснил, чего хочет?

– Нет, приберег до личной встречи. Даром что соловьем по телефону разливался. Умелец быть джентльменом без гроша в кармане. Одно хорошо – у него есть стенограмма процесса, так что не придется ему все заново выкладывать.

– Смотри-ка, серьезно потратился! Значит, принимает это дело близко к сердцу.

Вексфорд взглянул на свои часы и встал.

– Надо смотаться в суд, – сказал он. – Покончить с теми мерзавцами, из-за которых я не спал прошлой ночью. Слушай, Майк, по-моему, мы заслужили немного сладкой жизни, да и мясной пирог из «Карусели» что-то надоел. Как насчет заглянуть в «Оливу» и заказать там столик на двоих?

Берден улыбнулся. Эта мысль была ему по душе. Он знал манеру начальника раз в кои-то веки закусить, а то и отобедать с относительным шиком.

– Будет сделано, – отозвался он.

«Олива и голубь» была лучшей гостиницей Кингзмаркхема, единственным в городе заведением, которое по праву носило звание отеля. Если человек с воображением еще мог бы назвать «Голову королевы» постоялым двором, то уж «Дракон» и «Крестоносец» тянули не больше чем на пивную. «Олива» же, как ее неизменно называли местные, стояла на стовертонском конце Хай-стрит, прямо напротив георгианского особняка мистера Миссала, у которого был свой автомобильный салон в Стовертоне. Гостиница отчасти тоже была построена в георгианском стиле, хотя и с элементами тюдоровского, а одно ее крыло считалось даже дотюдоровским. В общем и целом она полностью соответствовала тому, что приличные люди из среднего класса именуют хорошим отелем. Это значило, что в ресторане в любое время дня работало не меньше трех официантов, горничные были степенны и зачастую немолоды, вода в ваннах была горячая, а еда – на удивление неплохой, то есть «Олива» заслуженно носила свои две звезды от А. А.[6].

Берден сделал заказ по телефону, и когда без пяти минут час он вошел в ресторан, то с удовлетворением увидел, что им дали столик у окна на Хай-стрит, то есть подальше от солнца. На подоконнике ветерок приятно колыхал герани в горшках, такие свежие, что, казалось, на них еще не высохла утренняя роса. На той стороне улицы ждали автобуса на Помфрет девушки в веселых летних платьях и босоножках.

Вексфорд явился через десять минут.

– Не знаю, почему он не может вставать в половине первого, как все в Сьюингбери, – пробурчал он. Майкл знал, что «он» – это председатель суда Кингзмаркхема. – Господи, до чего же в суде было жарко! Ну, что мы будем есть?

– Жареную утку, – ответил Берден решительно.

– Руки мне выкручиваешь? Ну ладно, только смотри, чтобы они не напихали в нее чего попало, вроде сладкой кукурузы с бананами. – Начальник взял со стола меню и начал просматривать его, нахмурившись. – Ты только погляди, цыплята по-полинезийски! Что мы им тут, папуасы, что ли?

– Я ездил сегодня взглянуть на «Приют Победителя», – сказал Майкл, пока они ждали утку.

– Вот как? Я видел, дом снова выставлен на продажу. Объявление висит в витрине агентства по торговле недвижимостью, только фотография там старая. Просят шесть тысяч. Дороговато, если учесть, что в пятьдесят первом Роджер Примеро взял за него меньше двух.

– Кажется, с тех пор дом уже не раз менял хозяев?

– Всего раз или два, до того, как он стал домом престарелых. Спасибо, – Вексфорд кивнул официанту. – Нет, вина не нужно. Две полпинты горького. – Он разложил на своих могучих коленях салфетку и, к сдержанному негодованию Бердена, щедро посыпал утиное крылышко под апельсиновым соусом черным перцем.

– А что, Роджер Примеро был наследником? – поинтересовался инспектор.

– Одним из. Миссис Примеро умерла без завещания. Помнится, я говорил тебе, что ей нечего было завещать, свои десять тысяч фунтов она распределила между внуками – Роджером и его двумя сестрами – поровну. Он теперь богатый человек, но, откуда бы ни взялись у него деньги, бабушка здесь ни при чем. Он занимается всем понемногу – нефтью, строительством, перевозками – настоящий магнат.

– Кажется, я его здесь видел.

– Наверняка. С тех пор как он купил Форби-холл, корчит из себя землевладельца. Якшается с компанией из Помфрета и все такое.

– А сколько ему лет? – спросил Берден.

– Было двадцать два, когда убили его бабку. Значит, сейчас ему лет тридцать восемь. Сестры намного моложе. Анджеле было тогда десять, а Изабелле – девять.

– Кажется, он тогда давал показания в суде, если я правильно помню.

Вексфорд отодвинул тарелку, властно кивнул официанту и заказал две порции яблочного пирога. Берден всегда знал, что представление шефа о «сладкой жизни» довольно ограниченно.

– Роджер Примеро был в то воскресенье у бабушки, – рассказал его босс. – Он тогда служил в адвокатской конторе в Сьюингбери, и приходить по воскресеньям на чай в «Приют Победителя» вошло у него в привычку. Не исключено, конечно, что он делал это в надежде поживиться после ее смерти – видит бог, в те времена у него самого не было и пенса, – но, кажется, он и в самом деле любил старуху. Верно одно – когда мы обнаружили тело и сразу послали в Сьюингбери за ним, как за ближайшим родственником, нам пришлось силой держать его, чтобы он не побежал в каретный сарай драться с Пейнтером. Думаю, что и его бабушка, и Элис обожали его, носились с ним, умасливали и улещивали, как могли. Как я говорил, у миссис Примеро были свои слабости. С невесткой она рассорилась, но на внуков эта ссора, видимо, не распространялась. Раз-другой Роджер даже привозил в «Приют Победителя» сестренок, и те тоже прекрасно ладили с бабушкой.

– Старики обычно находят общий язык с ребятишками, – заметил Берден.

– В нашем случае это должны были быть правильные ребятишки, Майк. Анджела и Изабелла были правильными, и Лиз Криллинг – тоже.

Инспектор положил ложку и вопросительно посмотрел на начальника.

– Ты вроде говорил, что все читал в свое время? – подозрительно переспросил тот. – И не говори, что это было давным-давно! Клиенты вечно мне это твердят, и меня это бесит. Если ты действительно читал все отчеты по этому делу, то просто не можешь не помнить эту самую Элизабет Криллинг, которая нашла тело миссис Примеро: ей было тогда пять лет.

– Честное слово, не помню, сэр. – Наверное, в тот день Майкл пропустил газетный отчет: готовился к собеседованию или еще что-нибудь в этом роде. – Но ведь на процессе ее не было?

– Нет, конечно, – всему же есть пределы! Кроме того, хотя она действительно первой вошла в гостиную и увидела тело, с ней была мать.

– Кстати говоря, – сказал Берден, – я что-то не совсем понял насчет правильных ребятишек. Миссис Криллинг живет вон там, на Глиб-роуд. – Он повернулся к окну и взмахнул рукой в направлении той малопривлекательной части Кингзмаркхема, где между двумя войнами точно из-под земли выросли длинные унылые дома-террасы коричневого цвета. – Она и ее дочь занимают половину дома, причем обе бедны, как церковные мыши…

– Да, они обнищали, – подтвердил Вексфорд. – А в сентябре пятидесятого был еще жив сам Криллинг – он потом умер от туберкулеза, – и они жили напротив «Приюта Победителя».

– В одном из белых полуотдельных домов?

– Точно. Их соседкой была некая миссис Уайт с сыном. Миссис Криллинг было тогда лет тридцать или чуть за тридцать.

– Вы шутите, – сказал Берден с насмешкой. – Хотите сказать, что ей сейчас нет еще и пятидесяти?

– Знаешь, Майк, люди много говорят, что женщин, мол, старят тяжелая работа и частые роды. А я тебе вот как скажу – ничто не превращает женщину в старуху быстрее, чем душевная болезнь. Ты не хуже моего знаешь, что в последние годы миссис Криллинг из психушек не вылезает. – Когда принесли кофе, старший инспектор умолк и, поджав губы, придирчиво взглянул на бледно-коричневую жидкость.

– Вы ведь сказали, черный, сэр? – переспросил официант.

Вексфорд коротко хмыкнул. Часы на церковной колокольне отбивали без четверти два. Когда замерли последние отзвуки, он спросил:

– Ну что, заставить преподобного подождать минут десять?

Его подчиненный ответил нейтрально:

– Как хотите, сэр. Вы собирались рассказать мне о том, как подружились миссис Примеро и эта Криллинг. Они ведь подружились?

– Вне всякого сомнения. У миссис Криллинг были в те времена манеры настоящей леди и к тому же льстивый язык – короче, умела она подлизаться. Да и сам Криллинг был то ли бухгалтером, то ли еще кем – в общем, в глазах миссис Примеро его профессия давала его жене право называться леди. Миссис Криллинг то и дело забегала в «Приют Победителя» и всегда брала с собой дочку. Видит бог, они, судя по всему, были довольно близки. Элизабет даже звала миссис Примеро бабушкой Роуз, как делали ее собственные внуки, Роджер и его сестры.

– Значит, она «забежала» в «Приют Победителя» и в тот день, когда бабушку Розу нашли мертвой? – отважился спросить Берден.

– Все не так просто. Криллинг шила для девочки праздничное платье. К шести она закончила, нарядила девочку и взяла ее с собой, похвастаться миссис Примеро. Кстати, они с Элис Флауэр всегда были только что не на ножах. Старая служанка ревновала – тут были задеты сферы влияния и все такое прочее. Вот почему миссис Криллинг сначала дождалась, когда Элис уйдет в церковь, и только тогда одна сбегала к дому миссис Примеро, чтобы вернуться за девочкой после, если хозяйка не спит. Старуха ведь была уже немощной и часто дремала. В тот первый раз – минут в двадцать седьмого – миссис Примеро как раз прикорнула, и миссис Криллинг не стала входить. Только постучала в окно гостиной. Ей не ответили, и она ушла к себе, а потом вернулась позже. Кстати, она заметила пустое угольное ведерко и сделала вывод, что Пейнтер еще не приходил.

– Хотите сказать, что Пейнтер вошел и убил старуху между двумя визитами миссис Криллинг? – переспросил Майкл.

– Она вернулась в семь. Заднюю дверь всегда оставляли открытой для Пейнтера, так что они с Элизабет вошли, крикнули «Ку-ку!» или еще что-нибудь такое и, не получив ответа, прошли прямо в гостиную. Причем бедняга Лиз шла первой, а тут: здравствуйте, я ваша тетя, такой сюрприз!

– Вот черт, – сказал Берден, – действительно, бедный ребенок!

– Ага, – буркнул его шеф, – да уж… Что ж, приятно, конечно, коротать время, предаваясь воспоминаниям за кофейной чашкой, но надо и честь знать. Пастор ждет.

Полицейские встали, и Вексфорд оплатил счет, демонстративно оставив на чай ровно десять процентов.

– Что-то я никак не пойму, при чем тут этот пастор, – сказал Майкл, когда они уже сели в машину.

– Вряд ли он борется за отмену смертной казни, ее и так уже упразднили. Говорю тебе, он пишет книгу и надеется на большие продажи, вот и раскошелился на стенограмму.

– Или собирается купить «Приют Победителя». Может, ему нужен дом с привидением и он надеется, что ему достанется второй домик в Борли[7].

Во дворе участка уже стояла незнакомая машина. Номерной знак был не местный, и то, что она приехала издалека, подтверждала и маленькая металлическая табличка с названием «Эссекс» и гербом графства – три кривые сабли на красном поле.

– А вот это мы скоро выясним, – сказал Вексфорд.

Глава 3

Восстали против меня лжесвидетели и неистинно говорящие.

Псалом 27, предназначенный для пятого дня

В целом Вексфорд недолюбливал духовенство. Стоячий воротничок пастора был для него как нимб, соскользнувший на шею: он обличал в его носителе святошу, причем сплошь и рядом двуличного и себялюбивого. В общем, служители Господа не имели в его глазах ничего общего с самим Господом, хотя почтения к себе требовали не меньшего, а то и большего, чем сам Создатель.

Также церковь никогда не ассоциировалась у старшего инспектора с приятным внешним видом и светскими манерами. Вот почему явление Генри Арчери его слегка шокировало. Почти по-юношески стройный и невероятно привлекательный, он был одет в обычный, довольно светлый костюм с обычной рубашкой и галстуком. В его волосах, густых и светлых, почти не заметно было седины, а загорелое лицо поражало чистой правильностью черт.

С первых же незначительных реплик вроде приветствий и замечаний о погоде Вексфорд отметил, что у священника на редкость красивый голос. Сразу чувствовалось, что слушать, как он читает с кафедры, истинное удовольствие. Усмехаясь про себя, полицейский указал гостю на стул и сам сел напротив. Он так и видел, как суетятся вокруг его посетителя пожилые прихожанки, как они сбиваются с ног, угождая его преподобию, и все ради одной-единственной награды – его улыбки. Однако сам Арчери, сидя перед ним, совсем не улыбался и вообще выглядел довольно напряженно.

– Я знаком с делом, старший инспектор, – начал он. – Я читал официальную стенограмму процесса и обсудил все с полковником Гризволдом.

– Что же вас тогда еще интересует? – как обычно без обиняков, спросил Вексфорд.

Генри собрался с духом и немного поспешно сказал:

– Я хочу услышать от вас, что где-то в глубине души у вас есть пусть крохотное, но все же сомнение в вине Пейнтера.

Вот, значит, в чем дело, или, по крайней мере, часть дела… Берден со своими догадками о том, что Арчери может оказаться родственником Примеро или потенциальным покупателем дома на стовертонской дороге, попал пальцем в небо. Оказывается, священник вознамерился – непонятно, правда, с какой целью – обелить Пейнтера посмертно, не больше и не меньше.

Вексфорд нахмурился и минуту спустя выдал:

– Невозможно. Это сделал Пейнтер. – Он, упрямо выставив вперед подбородок, добавил: – Хотите процитировать меня в своей книге – пожалуйста. Так и пишите – шестнадцать лет спустя Вексфорд по-прежнему уверен в том, что убийство совершил Пейнтер, и у него нет никаких сомнений.

– О какой книге вы говорите? – Арчери учтиво наклонил свою красивую голову.

Его карие глаза глядели озадаченно. И вдруг он рассмеялся. Смех у него был очень приятным, и хозяин кабинета услышал его впервые.

– Я не пишу книг, – сказал Генри. – Правда, однажды я действительно написал главу для книги об абиссинских кошках, но это же совсем другое…

«Абиссинские кошки, значит. Здоровые такие рыжие твари, – подумал Вексфорд. – Так-так, интересно, что он еще скажет?»

– А почему вас так интересует Пейнтер, мистер Арчери? – спросил он с подозрением.

Священник замешкался. Солнце высветило на его лице морщинки, которых Вексфорд не замечал раньше. «Странно, – сочувственно подумал он, – у женщин блондинки старятся раньше брюнеток, а у мужчин почему-то наоборот».

– По личным причинам, старший инспектор, – ответил его посетитель. – Не думаю, что они могут представлять для вас интерес. Однако заверяю вас, у меня нет ни малейшего намерения предавать огласке любую информацию, которую я получу от вас сегодня.

Что ж, все равно он обещал Гризволду, так что какой теперь у него выбор? Да и вообще, зачем ему планировать на сегодня еще что-то, кроме этой встречи со священником? Усталость после бессонной ночи начинала сказываться. Предаваться воспоминаниям, перебирать в памяти слова и подробности минувшего – это еще куда ни шло, на это он способен, но заниматься в такую жару конкретным делом – увольте. К тому же, глядишь, да и выяснится за разговором, что это за личные причины такие – Вексфорду, по правде сказать, было до смерти любопытно. Мальчишески искреннее выражение лица его нового собеседника подсказывало многоопытному сыщику, что вряд ли тот будет долго запираться.

– А что именно вы хотите от меня услышать? – спросил старший инспектор.

– Почему вы так решительно считаете Пейнтера виновным. Я, конечно, профан в полицейских расследованиях, но мне, когда я прочитал стенограмму, показалось, что в этом деле полно неувязок. К примеру, в нем задействованы люди, которые могли быть лично заинтересованы в смерти миссис Примеро.

Вексфорд холодно пожал плечами:

– Я готов обсудить с вами любые детали этого дела, сэр.

– Сейчас?

– Конечно, сейчас. Вы принесли стенограмму?

Арчери извлек из потрепанного кожаного портфеля стопку бумаги. У него были тонкие руки с длинными изящными пальцами, но они почему-то совсем не производили впечатления женственных. Скорее они напомнили Вексфорду руки святых с картин, которые он сам презрительно именовал «церковной мазней». Минут пять он молча переворачивал страницы, освежая в памяти мельчайшие обстоятельства старого дела, а затем, отложив бумаги в сторону, поднял глаза на Генри.

– Вернемся на некоторое время назад, в субботу двадцать третьего сентября, – сказал он, – в день перед убийством. В тот вечер Пейнтер не принес уголь. Две старые женщины ждали почти до восьми часов, а когда огонь в камине прогорел, миссис Примеро сказала, что пойдет спать. Элис Флауэр была в гневе и вышла, чтобы, по ее выражению, «подобрать пару кусков».

– Именно тогда она повредила ногу, – тут же подхватил Арчери.

– Да, травма была пустячной, но миссис Примеро сильно рассердилась и во всем обвинила Пейнтера. Наутро, часов в десять, она послала Элис в каретный сарай передать Пейнтеру, что ждет его ровно в одиннадцать тридцать. Он пришел, опоздав на десять минут, служанка провела его в гостиную и позже услышала, как они там ссорились.

– Что сразу заставляет меня задать следующий вопрос, – сказал священник. Он пролистал стенограмму и, положив палец на начало какого-то абзаца, показал его Вексфорду. – Это, как вам известно, показания самого Пейнтера. Он не отрицает, что ссора была. Говорит, что миссис Примеро говорила с ним пренебрежительно. Но еще он говорит, что в конце концов она согласилась с его точкой зрения. Она отказалась повысить ему жалованье под тем предлогом, что он возомнит о себе невесть что и через два-три месяца снова потребует прибавки, но решила выдать ему, так сказать, премию.

– Я все прекрасно помню, – возразил Вексфорд нетерпеливо. – Он сказал, что она велела ему подняться наверх, в ее спальню, где в гардеробе он найдет сумку. Эту сумку она велела ему принести вниз, что он, по его словам, и сделал. В сумке лежали двести фунтов, которые она отдала ему вместе с самой сумкой при условии, что с этих пор он будет неукоснительно приносить уголь в семь. – Он кашлянул. – Я не поверил тогда ни единому его слову, и присяжные тоже.

– Почему же нет? – спросил негромко Арчери.

«Господи, – подумал старший инспектор, – похоже, разговор затянется надолго».

– Во-первых, потому, что лестница на второй этаж в «Приюте Победителя» расположена как раз между гостиной и кухней. Элис Флауэр была в кухне, готовила ланч. Она не страдала глухотой, несмотря на возраст, у нее был прекрасный слух, но она не слышала, чтобы Пейнтер поднимался наверх. А он, уж можете мне поверить, был здоровый бугай. – При этих словах Арчери чуть заметно поморщился, но Вексфорд продолжал: – Во-вторых, миссис Примеро никогда не послала бы садовника к себе в спальню, рыться в ее вещах. Или я сильно ошибаюсь насчет ее характера. Скорее она послала бы Элис и велела ей под тем или иным предлогом принести сумку.

– Но она могла не хотеть, чтобы Элис об этом узнала.

– И могла, и не хотела, – резко отпарировал Вексфорд. – Но та бы и не узнала. Я ведь сказал, под предлогом. – Такая отповедь заставила преподобного умерить пыл, а полицейский продолжил чуть более конфиденциальным тоном: – В-третьих, миссис Примеро пользовалась репутацией довольно скупой натуры. Элис прослужила у нее всю жизнь и ни разу не видела от хозяйки ничего, кроме своего обычного жалованья да лишнего фунта на Рождество. – Он ткнул пальцем в страницу. – Вот, смотрите, здесь так и написано с ее слов, черным по белому. Мы знаем, что Пейнтеру были нужны деньги. Накануне вечером, когда он не принес уголь, он пьянствовал в «Драконе» со своим дружком из Стовертона. Тот продавал мотоцикл и предложил его Пейнтеру за сто фунтов с лишним. Пейнтеру неоткуда было взять такие деньги, но он все же предложил другу подождать пару дней – он-де позвонит ему, как только что-нибудь подвернется. Вы говорите, он раздобыл деньги до полудня в воскресенье. А я скажу, что он их украл вечером у зверски убитой им хозяйки. Если правы вы, то почему он не позвонил другу в воскресенье днем? На дороге к дому есть телефонная будка. Мы проверяли, друг не выходил из дома целый день, но ему так никто и не позвонил.

Ошарашенный таким напором фактов, Арчери сдался, или, по крайней мере, сделал вид, будто сдается. Однако он добавил:

– Насколько я понял, вы хотите сказать, что вечером, после убийства миссис Примеро, Пейнтер пошел наверх, к ее гардеробу. Но на дверце не было следов крови, ни внутри, ни снаружи.

– Во-первых, в момент убийства на нем были резиновые перчатки. Кроме того, прокурор утверждал, что он сначала оглушил ее обухом по голове, потом пошел наверх, взял деньги и только после этого, вернувшись, в панике прикончил старуху.

Священник чуть заметно вздрогнул.

– А вам не кажется странным, – сказал он после, – что Пейнтер сделал все так открыто, даже не попытавшись замести следы?

– Есть такие убийцы. Им просто не хватает ума, – презрительно бросил Вексфорд, брезгливо приподняв верхнюю губу. Он все еще не понимал, что за интерес может быть у пастора к Пейнтеру, но то, что тот стоял на стороне осужденного, было очевидно. – Он был глуп, – повторил полицейский, стараясь побольнее задеть гостя за живое, и добился желаемого – Арчери снова болезненно моргнул. – Он был из тех, кто считает, что им поверят. Стоит только сказать, что мимо проходил бродяга или в доме побывал взломщик, и полиция сразу отстанет от них и побежит искать в другое место. Пейнтер тоже так думал. И разыграл карту бродяги, – сказал он. – Да когда его в последний раз видели, бродягу-то этого? Уж точно не шестнадцать лет назад!

– Давайте вернемся к убийству, – спокойно попросил Генри.

– Разумеется. – Его собеседник снова взялся за стенограмму, пробегая ее одним глазом в поисках нужной ему информации. – Значит, так, – начал он, – Пейнтер сказал, что принес уголь в полседьмого. Он запомнил время, потому что, когда выходил из каретного сарая, его жена говорила, что через пять минут будет укладывать дочку спать, – значит, было двадцать пять минут седьмого. Хотя его показания не так важны. Мы ведь знаем, что убийство было совершено между шестью двадцатью и семью часами. Пейнтер пошел, наколол дров и порезал палец. Так он, по крайней мере, говорит. Хотя палец он действительно порезал, причем нарочно.

Последнее замечание Арчери принял не моргнув глазом.

– У него и у миссис Примеро была одна группа крови, – сказал он.

– Да, нулевая группа. Шестнадцать лет назад группу крови определяли еще не так точно, как в наше время. Пейнтеру это было на руку. Хотя все равно не помогло.

Священник положил ногу на ногу и откинулся на спинку стула. Вексфорд видел, что тот всеми силами старался казаться спокойным, но это плохо у него получалось.

– Полагаю, вы лично допрашивали Пейнтера после того, как было обнаружено тело? – спросил Генри.

– Мы пришли в каретный сарай без четверти восемь. Пейнтера не было. Я спросил миссис Пейнтер, где он, и она сказала, что он вернулся из большого дома вскоре после половины седьмого, вымыл руки и снова вышел. Сказал, что идет в Стовертон к другу. Мы пробыли там минут десять, пока он не вернулся. Он плел что-то несусветное, а на стене возле умывальника была кровь – многовато для простого пореза на пальце, – ну, остальное вы знаете. В протоколе все записано. Я предъявил ему обвинение на месте.

Печатные страницы дрогнули в руке Арчери. Его пальцы дрожали, и он ничего не мог с ними поделать.

– В своих показаниях, – размеренно и неторопливо произнес он, – Пейнтер сказал, что не был в Стовертоне. «Я ждал автобус на остановке у выезда на шоссе, но его все не было. Потом я увидел на шоссе полицейские машины, они свернули на наш проселок, и я удивился – что у нас случилось? Тут у меня стала кружиться голова – сильно кровил порез на пальце. Я пошел домой. Подумал, может, жена знает, в чем дело». – Помолчав немного, Генри почти с мольбой в голосе добавил: – Это совсем не похоже на показания полного кретина, каким вы пытаетесь его выставить.

Вексфорд ответил терпеливо, словно не по годам развитому подростку:

– Протоколы допросов редактируют, мистер Арчери. Придают показаниям связность, осмысленность. Поверьте мне. Вы не были в суде, а я был. А что до самих показаний, то в одной из тех полицейских машин, о которых он говорит, сидел я, и глаза у меня были открыты. Мы обогнали автобус на Стовертон и повернули на проселок. На остановке никого не было.

– Наверное, вы хотите сказать, что в то время, когда он, по его словам, стоял на остановке и ждал автобус, его не было там потому, что на самом деле он прятал в это время окровавленную одежду.

– Ну конечно! Работая, он обычно надевал дождевик. Вы читали об этом в показаниях миссис Криллинг и Элис. Иногда он приходил в нем домой, в каретный сарай, а иногда вешал его на крюк у задней двери «Приюта Победителя». Пейнтер показал, что надевал его в тот вечер и повесил потом на заднюю дверь. Но плаща так и не нашли. И Элис, и Роджер Примеро подтверждали, что видели его в тот день на стене у задней двери, но миссис Криллинг уверена, что, когда она привела Элизабет в семь, никакого плаща там не было.

– А потом вы нашли его свернутым в комок под живой изгородью в двух полях от автобусной остановки.

– Дождевик и пуловер вместе, – подтвердил Вексфорд, – а еще пару резиновых перчаток. Все было в крови.

– Но его плащ мог надеть кто-то другой, а пуловер вы так и не опознали.

– Элис Флауэр показала, что он похож на тот, который иногда надевал Пейнтер.

Арчери глубоко вздохнул. Некоторое время он еще продолжал засыпать старшего инспектора вопросами и возражениями, но потом вдруг смолк. Его лицо выражало нечто большее, чем просто нерешительность. Вексфорд ждал. «Уж теперь-то, – думал он, – ему придется либо выложить этот свой «личный интерес», либо откланяться!»

После некоторой внутренней борьбы пастор нерешительно спросил:

– А жена Пейнтера, что она говорила?

– Жену нельзя заставлять свидетельствовать против мужа. Как вам известно, ее не было на суде. Она уехала куда-то с ребенком, а через пару лет, я слышал, снова вышла замуж.

Полицейский смотрел на Генри, приподняв брови, и что-то в его словах заставило священника решиться. Его ровный загар окрасился румянцем, а карие глаза сверкнули, когда он, снова напрягшись, подался вперед.

– Их дочь…

– А что дочь? – пожал плечами старший инспектор. – Девочка спала в своей кроватке, когда мы обыскивали спальню Пейнтера, и это был единственный раз, когда я ее видел. Ей было тогда не больше пяти лет.

Голос Арчери зазвучал отрывисто:

– Сейчас ей двадцать один, и это очень красивая молодая женщина.

– Ничего удивительного. Пейнтер и сам был хорош собой в своем роде, а миссис Пейнтер так просто красотка, – усмехнулся Вексфорд и вдруг умолк. Арчери ведь священник. Может, дочь Пейнтера пошла по стопам папаши и тоже натворила дел, почему и попала к священнику под опеку? Генри может оказаться из тех служителей церкви, которые посещают тюрьмы. «С него станется», – злобно подумал полицейский и ощутил приступ гнева при мысли о том, что вся эта длительная дискуссия с вопросами и ответами могла быть хитро подстроена с одной-единственной целью – дополнить психологический портрет какой-нибудь воровки или женщины по вызову. – А что она натворила? – не выдержал он. К черту Гризволда! – Уж расскажите мне, сэр, сделайте милость, и покончим с этим!

– У меня есть сын, главный инспектор, единственный ребенок. Ему тоже двадцать один…

– Ну?

Священнику явно не хватало слов для ответа. Он мешкал, сплетая и расплетая пальцы, но потом наконец тихо и как-то робко признался:

– Он хочет жениться на мисс Пейнтер. – Увидев, как вздрогнул и выпучил на него глаза собеседник, Генри поспешно добавил: – …То есть на мисс Кершо, такая у нее теперь фамилия.

Вексфорд растерялся. Настолько, что даже не знал, как ответить, – редчайший случай в его практике. Он чувствовал, как внутри у него все прямо закипает от волнения, однако позволил себе проявить его лишь настолько, насколько это было совместимо с вежливостью, а затем сдержанно продолжил:

– Прошу меня извинить, мистер Арчери, но я не понимаю, где мог ваш сын, порядочный юноша из семьи служителя церкви Англии, познакомиться с девушкой в положении мисс Пейнтер… э-э-э, то есть мисс Кершо.

– Они познакомились в Оксфорде, – ответил священник как ни в чем не бывало.

– То есть в университете?

– Вот именно. Мисс Кершо – чрезвычайно способная молодая женщина. – Генри позволил себе слегка улыбнуться. – Читает современных классиков. Я слышал, ее выдвигают на первую премию.

Глава 4

Если кому-либо из вас ведома причина или справедливое препятствие, мешающее сочетать этих двоих законным браком, встаньте и сообщите о ней.

Брачные обеты

Если бы его попросили предсказать будущее девушки вроде Терезы Пейнтер, что бы он напророчил ей? Дети вроде нее, размышлял Вексфорд, оправляясь от шока, дети вроде малышки Пейнтера начинают жизнь с клеймом предрасположенности к убийству. А второй родитель, родичи-доброхоты и жестокие одноклассники часто только усугубляют дело. Однако до сегодняшнего дня полицейскому и в голову не приходило задумываться о судьбе этого ребенка. Теперь же, проследив события шестнадцатилетней давности, он понял, что счел бы эту девушку счастливой, если бы ее ждала судьба безвестной фабричной работницы, не исключено, что и с парой приводов за мелкие провинности.

А вместо этого Тереза Пейнтер, очевидно, получила все высшие блага цивилизованного общества: отменные мозги, отличное образование, красоту, дружбу людей вроде викария и любовь его сына.

Вексфорд воскресил в памяти первый из трех раз, когда ему довелось видеть миссис Пейнтер. Было это без четверти восемь вечера того самого сентябрьского воскресенья. Он и его сержант постучали в дверь внизу лестницы, ведущей на второй этаж каретного сарая, и миссис Пейнтер спустилась, чтобы открыть им. Какая бы ни была тогда мода в Лондоне, молодые женщины Кингзмаркхема продолжали сворачивать волосы в толстый валик надо лбом, выпуская на плечи туго закрученные кудряшки. Не была исключением и супруга Пейнтера, натуральная блондинка с напудренным личиком и губками, едва тронутыми красной помадой. Респектабельные провинциальные матроны не пользовались тушью и тенями для век в пятидесятые годы, а миссис Пейнтер была исключительно респектабельна. Кажется, респектабельность вообще была единственной чертой ее характера. На сухой тонкой коже уже начали образовываться морщинки, выдававшие привычку неодобрительно поджимать губы, а подбородок был всегда приподнят, точно голова ее вскинулась в негодовании, да так и застыла.

К полицейским эта женщина относилась примерно так, как другие относятся к мышам или тараканам. Когда они поднялись наверх, ответы на их вопросы она перемежала сетованиями на то, какой это позор – полиция в доме. А таких пустых, невыразительных голубых глаз, как у нее, Вексфорд не видел больше ни у кого в жизни. И ни разу, даже когда Пейнтера уже уводили, она не выразила ни малейшей жалости или сострадания – лишь неизбывный ужас перед тем, что скажут люди, когда узнают, что ее мужа забрали на допрос в полицию.

Значит, она все же не так тупа, как он тогда подумал. Где-то в этой хорошенькой респектабельной мышке и ее похожем на гориллу муже таился тот источник, из которого почерпнула свои таланты их дочка. «Очень способная девушка», сказал о ней Арчери так спокойно, точно это было в порядке вещей. «Господи боже мой, – подумал Вексфорд, – а я-то как хвастал, когда моя собственная дочь получила восемь «О» по всем экзаменам… Бог ты мой! И что это еще за современные классики такие? Писатели, что ли?» Однако его не оставляло сомнение, что под таким замысловатым и нарочито обманчивым именем может укрываться философия или даже политическая экономия. Нет, нельзя обнаруживать свое невежество перед Арчери! Философия, надо же! Он едва удержался, чтобы не присвистнуть. Дочка Пейнтера читает – ишь ты, словечко-то какое подобрали – философию! Поневоле задумаешься. Да нет, скорее даже усомнишься…

– Мистер Арчери, – сказал полицейский вслух, – а вы вполне уверены, что это дочь того самого Герберта Артура Пейнтера?

– Конечно, уверен, старший инспектор. Она сама мне сказала. – И священник едва ли не с вызовом посмотрел на Вексфорда. Возможно, он думал, что тот засмеется, услышав его следующие слова. – Она не только красивая, она хорошая, – вот что он сказал, но его собеседник и бровью не повел. – Она приезжала к нам на Троицу. Это была наша первая с ней встреча, хотя наш сын, разумеется, много писал о ней. Нам она сразу понравилась… Старший инспектор, времена сильно изменились с тех пор, когда я учился в колледже. Мне пришлось смириться с тем, что мой сын, поступив в Оксфорд, возможно, встретит там девушку, на которой захочет жениться в том возрасте, когда я сам считал себя еще мальчишкой, а рукоположение казалось мне далеким, как звезды. Дети моих друзей женились и выходили замуж в двадцать один, и я был готов к тому, что мне придется поступиться своими правилами, чтобы позволить сыну начать свою жизнь так, как он считает нужным. Оставалось только надеяться, что он изберет такую девушку, которую мы сможем понять и полюбить.

Вздохнув, пастор принялся рассказывать о Терезе более подробно:

– Мисс Кершо – с вашего разрешения, я буду называть ее тем именем, к которому привык, – именно такая, какую я выбрал бы своему сыну сам: красивая, изящная, воспитанная, общительная… Нет, она, конечно, старательно уродует себя этой их сегодняшней униформой: длинные распущенные патлы, штаны, бесформенное пальто черного цвета… Но они все сейчас так одеваются. К тому же у нее все равно не получается скрыть свою красоту. Моя жена немного импульсивная женщина. Тереза не провела с нами и суток, как она уже начала намекать на свадьбу. Да и мне было непонятно, отчего это молодые сами молчат на эту тему. Письма Чарльза к нам были полны дифирамбов этой девушке, да и невооруженным глазом было видно, что он в ней души не чает. Тут-то она нам все и рассказала. Прямо, без утайки. Я помню каждое слово: «Думаю, вам надо кое-что знать обо мне, миссис Арчери. Фамилия моего отца была Пейнтер, и его казнили за убийство пожилой женщины». Сначала моя жена ей не поверила. Решила, что ее разыгрывают. Но Чарльз подтвердил: «Да, это правда. Но это не имеет значения. Человека делает он сам, а не то, что натворили его или ее родители». И тогда Тесс – так мы ее зовем – сказала: «Это имело бы значение, если бы он действительно убил, но он никого не убивал». И она заплакала.

– Почему она называет себя Кершо? – спросил полицейский.

– Это фамилия ее приемного отца. Должно быть, он просто замечательный человек, старший инспектор. По профессии он инженер-электрик, но…

«Сейчас начнет пудрить мне мозги всякой механической всячиной», – подумал Вексфорд сердито.

– …Но при этом добрейший, умнейший и, несомненно, очень чуткий человек, – закончил Генри. – У супругов Кершо есть двое общих детей, но, насколько я мог понять, мистер Кершо никогда не делал разницы между своими детьми и Тесс – он относился к ней как к дочери. По ее словам, лишь его любовь помогла ей вынести каинову печать отцовского преступления – не могу сказать иначе – и не сломаться, когда она узнала обо всем в возрасте двенадцати лет. Он внимательно следил за ее успехами в школе, всеми возможными способами поощрял ее тягу к учебе и, наконец, взлелеял в ней мечту получить стипендию графства.

– Вы сказали «каинова печать отцовского преступления». Но ведь она, кажется, считает, что он не совершал его?

– Мой дорогой старший инспектор, она знает, что он его не совершал.

Вздохнув, Вексфорд заговорил медленно, с расстановкой:

– Мистер Арчери, я уверен, мне нет нужды объяснять вам значение слова «знает». Когда говорят, что человек знает то-то и то-то, имеется в виду некий факт, объективно верный и не подлежащий никакому обоснованному сомнению. А также известный подавляющему большинству других людей. Иными словами, этот факт – часть истории, он записан на бумаге и всякий, кто пожелает, может с ним ознакомиться. – Полицейский сделал паузу. – Так вот, и я, и те, кто пишет в этой стране законы, и те, кого ваш сын клеймит модным сейчас словечком «истеблишмент», знают, что Пейнтер убил миссис Роуз Примеро – это записано в официальном протоколе и сомнению не подлежит.

– Так ей сказала мать, – возразил Генри. – Она говорила ей, что знает доподлинно и не сомневается ни секунды – отец Тесс не убивал миссис Примеро.

Вексфорд пожал плечами и улыбнулся.

– Люди верят в то, во что они хотят верить. Просто мать считала, что так будет лучше для ее дочери. Будь я на ее месте, я бы, наверное, поступил точно так же.

– Не думаю, что дело обстоит именно так, как вы говорите, – возразил Арчери упрямо. – Тесс говорит, что ее мать – очень уравновешенная женщина. Она никогда не обсуждает Пейнтера, даже не вспоминает о нем без надобности. Но при случае всегда ровно и спокойно говорит: «Твой отец никого не убивал» – и все.

– Правильно, потому что больше сказать ей нечего. Послушайте, сэр, думаю, вы смотрите на эту историю с романтической точки зрения. Вы видите в Пейнтерах этаких голубков, образцовое провинциальное семейство, рай в шалаше и все такое прочее. Однако все было совсем не так. Поверьте мне, Пейнтер для нее – не потеря. Сам я практически уверен в том, что он ее и поколачивал, когда охота бывала. С его точки зрения, она была просто его женщина – та, кто готовит ему еду, стирает рубашки и… в общем, – добавил полицейский жестко, – делит с ним постель.

– Не думаю, чтобы это имело какое-то значение, – сухо ответил священник.

– Вот как? Вы, наверное, считаете, что этот тип вручил своей жене – единственному человеку, который его любил и верил в него, – декларацию своей невиновности вкупе с неопровержимыми доказательствами последней? Простите меня, но все это полная чепуха. Не считая тех нескольких минут, которые он провел у себя дома, когда зашел вымыть руки – а заодно и спрятать деньги, – он даже не оставался с ней наедине. А тогда он ничего сказать ей не мог. Ведь надо было делать вид, что он ничего не знает. Вы меня понимаете? До нашего прихода он мог лишь сознаться в убийстве, а не отрицать свою вину. А потом появились мы. Нашли капли крови в раковине и едва заметные следы на стене кухни, там, где он снимал свой пуловер. Когда он вернулся, то сразу снял повязку, чтобы показать нам свой палец, а повязку отдал жене. Но он не сказал ей ни слова, не просил у нее поддержки. Только раз он вообще сослался на нее…

– Да?

– Мы нашли сумочку с деньгами под матрасом их большой двуспальной кровати. Почему Пейнтер ничего не сказал жене, если ему дали денег в то утро? Вот он, ответ, смотрите, в стенограмме. «Я знал, что жена сразу запустит в них когти. Она уже давно ныла, просила меня купить то одно, то другое для дома». Вот и все, что он сказал о ней, даже не взглянув в ее сторону при этом. Мы предъявили ему обвинение, а он ответил: «Ясно, только вы делаете большую ошибку. Ее убил бродяга». Тут же повернулся и пошел вместе с нами вниз по лестнице. Не остановился, чтобы поцеловать жену, не просил дать ему зайти в детскую, посмотреть на ребенка.

– Она навещала его в тюрьме?

– Все свидания проходят в присутствии офицера тюремной охраны. Послушайте, сэр, я ответил на все ваши вопросы, так что все заинтересованные стороны довольны. Разве это не главное? Простите меня, но я не согласен с вашей точкой зрения.

Священник молча вынул из бумажника фотографию и положил ее перед Вексфордом на стол. Старший инспектор взял ее в руки. Похоже, этот снимок сделали в саду пасторского дома. На заднем плане была громадная магнолия – высотой почти с дом, который она частично скрывала. Вся крона была полна белыми восковыми цветами. Под ней, обнявшись, стояли молодой человек и девушка. Парень был светловолосым и высоким. Он улыбался, и было сразу видно, что это сын Арчери. Но Вексфорда интересовал не он.

Лицо девушки было уверенным и печальным. Большие глаза спокойно и серьезно смотрели прямо в объектив. Светлая челка свисала на лоб, волосы падали на плечи, покрытые типичной студенческой рубашкой – линялой, заправленной в мятую юбку, перехваченную в талии широким поясом. Талия у нее была крохотная, а над ней круглилась пышная грудь. Вексфорд тут же вспомнил мать девушки – только та сжимала не руку молодого человека, а окровавленную тряпку.

– Очень мила, – сказал он сухо. – Надеюсь, ваш сын будет с ней счастлив. – И он вернул фото владельцу. – Скорее всего, так оно и будет.

Целая буря эмоций – обида, боль, гнев – пронеслась в глазах пастора. Вексфорд продолжал смотреть на него с интересом.

– Я не знаю, кому или чему верить, старший инспектор, – заговорил Арчери печально, – а пока я нахожусь в состоянии неуверенности, я не могу одобрить их брак. Нет, это еще мягко сказано. – И он ожесточенно тряхнул головой. – Я абсолютно, решительно против него, – сказал он.

– А эта девушка, дочь Пейнтера?

– Она верит – точнее, принимает на веру – невиновность отца, но осознает, что другие вряд ли будут поступать так же. Честно говоря, я не думаю, что она согласится выйти за нашего сына, пока я и его мать настроены так, как сейчас.

– Чего вы боитесь, мистер Арчери?

– Наследственности.

– Ну, это такая непредсказуемая штука!

– У вас есть дети, старший инспектор?

– Дочери, две.

– И они замужем?

– Одна да.

– А кто ее тесть?

Впервые за все время разговора Вексфорд почувствовал некоторое превосходство над беднягой священником. И даже испытал род злорадства, или, как говорят немцы, Schadenfreude.

– Вообще-то он архитектор, член совета Нортварда от партии тори, – ответил старший инспектор.

– Понятно. – Генри склонил голову. – А ваши внуки уже складывают из деревянных кубиков домики, мистер Вексфорд?

Полицейский не ответил. Единственный признак жизни, который пока подавал его первый внук, проявлялся в приступах тошноты, одолевавших утрами его мать.

– А я обречен с самой колыбели следить за тем, не испытывают ли мои внуки влечения к острым предметам, – вздохнул священник.

– Вы же сказали, что она не выйдет за него без вашей воли.

– Они же влюблены! Как я могу…

– А кто узнает? Скажите всем, что Кершо – ее настоящий отец, и все.

– Я буду знать, – сказал Арчери. – Я уже вижу лицо Пейнтера, стоит мне только взглянуть на нее. Вместо ее рта я вижу его толстые губы, вместо ее голубых глаз – его кровожадный взгляд. В ее жилах – та же кровь, старший инспектор, та, что смешалась с кровью миссис Примеро на полу ее дома, на его одежде, в трубах канализации… Та же кровь будет течь и в моих внуках. – Тут он понял, что, кажется, увлекся, и, прервавшись, покраснел и закрыл на минутку глаза, словно ужаснувшись нарисованной им самим картине.

Вексфорд постарался говорить мягко:

– Мне жаль, но я ничем не могу помочь вам, мистер Арчери, дело закрыто. Оно исчерпано, и время нельзя повернуть вспять. Я ничего не могу для вас сделать.

Генри пожал плечами и тихо, словно в забытьи, проговорил:

– Он взял воду и мыл руки свои перед толпой, говоря: «Не я повинен в крови этого праведника…» – И тут же подпрыгнул с перекошенным лицом. – Простите, старший инспектор. Я не должен был этого говорить, это ужасно. Могу я сообщить вам, как намерен поступить дальше?

– Разрешите представиться, Понтий Пилат, – сказал Вексфорд своему помощнику. – Это ведь он про меня. Так что смотри, не забывай впредь, с кем говоришь.

Берден хмыкнул.

– Так что он хотел, сэр?

– Во-первых, услышать, что Пейнтер был осужден невинно, чего я ему сообщить, разумеется, не мог. Черт побери, да это все равно что признаться в том, что я ни черта не смыслю в своей работе! А ведь это было мое первое самостоятельное дело, Майк, и мне еще повезло, что в нем не было ничего сложного. Теперь Арчери намерен заняться расследованием сам. Безнадежное занятие, через шестнадцать-то лет, но поди докажи ему… Во-вторых, он просил меня разрешить ему говорить со свидетелями. Желал заручиться моей поддержкой на тот случай, если они явятся сюда и, кипя праведным негодованием, будут с пеной у рта доискиваться справедливости.

– И все его усилия, – сказал Берден задумчиво, – основаны лишь на сентиментальной вере миссис Пейнтер в невиновности ее первого мужа?

– Конечно, все это чушь собачья! Ну, подумай, если на то пошло, разве твоя Джин не сказала бы про тебя то же самое Джону с Пэтом? Разве моя жена поступила бы иначе? Это же естественно! Нет, никаких запоздалых признаний Пейнтер не делал – ты ведь знаешь, как зорко тюремная администрация следит за подобными вещами. Просто его жена все придумала и сама себя убедила в том, что это правда.

– А сам Арчери ее когда-нибудь видел?

– Пока нет, но собирается. Она и ее второй муж живут в Пурли, и он напросился к ним на чай.

– Вы говорили, что девушка рассказала ему обо всем на Троицу. Чего же он тянул так долго? Прошло ведь уже пару месяцев, не меньше!

– Я задавал ему этот вопрос. Он сказал, что первые две недели они с женой старались не вмешиваться. Надеялись, что сын образумится. Но не тут-то было. Это ведь сын вынудил отца разориться на стенограмму процесса, и он же заставил его поговорить с Гризволдом. Ну, ясно, единственный ребенок, отказать ему никто не может, и все такое прочее. Короче, закончилось все тем, что отец дал сыну обещание начать совать нос не в свое дело, как только получит отпуск на две недели.

– Значит, он еще вернется?

– Зависит от миссис Пейнтер, – сказал Вексфорд.

Глава 5

…Дабы увидели своих детей воспитанными по-христиански и добродетельно.

Церемония бракосочетания

Дом Кершо находился примерно в миле от центра города. От магазинов, станции, кинотеатра и церкви его отделяли тысячи других пригородных вилл. Ибо дом номер двадцать по Крэйг-хилл оказался не чем иным, как большим, отчасти георгианским особняком из кирпича цвета малины. Сад перед ним пестрел однолетними цветами, на газоне совсем не было клевера, а на одинаковых розовых кустах – увядших бутонов. На бетонной подъездной дорожке парнишка лет двенадцати мыл большой белый «Форд».

Арчери поставил свой автомобиль у обочины. В отличие от Вексфорда он не видел домика над гаражом в «Приюте Победителя», но читал о нем в отчете по делу и сразу подумал, что миссис Кершо забралась высоко. Пот мелкими капельками выступил у него на лбу и на верхней губе, как только он вышел из машины. Генри сказал себе, что день сегодня необычайно жаркий, а он всегда был чувствителен к жаре.

– Это дом мистера Кершо, верно? – спросил он у мальчика.

– Правильно. – Тот ужасно походил на Тесс, только волосы у него были светлее, а нос в веснушках. – Идите, дверь открыта. Или, хотите, я им покричу?

– Моя фамилия Арчери, – представился священник и протянул ему руку.

Мальчик обтер пятерню о джинсы.

– Здравствуйте, – сказал он.

Между тем с высокого крыльца к ним уже спешил низенький морщинистый человек. Пелена горячего летнего воздуха колыхалась между ним и гостем. Генри при виде его пришлось бороться с разочарованием. А кого он, собственно, ожидал увидеть? Уж, по крайней мере, кого-нибудь повыше, попрезентабельнее и помоложе, чем этот сморщенный гном в старых фланелевых брюках и трикотажной рубашке без галстука! Но тут Кершо улыбнулся, и годы враз слетели с его лица. Его светло-голубые глаза сияли, а зубы, хотя и неровные, были здоровыми и белыми.

– Здравствуйте, – сказал ему пастор.

– Добрый день, мистер Арчери! – отозвался хозяин дома. – Очень рад вас видеть. А я уже давно у окна сижу, вас поджидаю.

Рядом с этим человеком невозможно было испытывать тоску и уныние. Генри тут же подметил в нем качество, которое ему редко доводилось встречать в людях, – мистера Кершо интересовало все. Он излучал энтузиазм и энергию. В зимний день он, наверное, мог обогреть целую комнату одним своим присутствием. А сегодня, в летнюю жару, его жизнерадостность просто подавляла.

– Пойдемте, я познакомлю вас с женой. – Его голос окружал собеседника, точно горячий ветер из пустыни, а его акцент урожденного кокни заставлял вспомнить о жареной рыбе с картошкой и угрях с картофельным пюре в пабах Ист-Энда. Входя вслед за хозяином в просторный, отделанный панелями холл, Арчери задумался, сколько ему могло быть лет. Возможно, не более сорока пяти. Просто бьющая через край неукротимая энергия, любовь к жизни и недостаток сна – ведь сон отнимает драгоценное время – выжгли, скорее всего, внешние проявления его молодости.

– Это наша гостиная, – сказал Кершо, толкая складную стеклянную дверь. – Вот за что я люблю деньки вроде сегодняшнего. Приходишь домой после работы, и можно посидеть минут десять у окошка, полюбоваться на сад. Тогда и понимаешь, что все зимние мучения были не напрасны.

– Нет лучше отдыха, чем посидеть жарким днем в тени и полюбоваться зеленью? – Слова сорвались с языка священника сами собой, и он тут же пожалел о сказанном. У него не было ни малейшего намерения ставить этого пригородного инженера в неловкое положение.

Кершо бросил на него быстрый взгляд, но тут же улыбнулся и беззаботно ответил:

– Мисс Остен знала, о чем говорит, верно?

Это произвело на Арчери впечатление. Он вошел в комнату и протянул руку женщине, которая встала со стула ему навстречу.

– Моя жена. А это мистер Арчери, Рини, – представил их друг другу хозяин дома.

– Здравствуйте, – сказал Генри.

Ирен Кершо ничего не ответила: она только протянула ему руку и натужно улыбнулась. У нее было лицо Тесс – такое, каким оно станет, когда время придаст его чертам законченность и четкость. В молодости эта женщина была блондинкой, но теперь ее волосы, явно уложенные – возможно даже, в честь гостя, – имели цвет пожухшей осенней листвы. Над ушами и надо лбом неестественно торчали выбившиеся из прически прядки.

– Присаживайтесь, мистер Арчери, – сказал Кершо. – Чай будет через минуту – чайник уже на плите, да, Рини?

Священник опустился в кресло у окна. Сад Кершо был весь уставлен какими-то экзотическими беседками, увитыми плетистыми розами, и причудливыми горками из диких камней, на которых полыхали герани. Быстрым взглядом охватив комнату, он отметил, что в ней нет ни пылинки, несмотря на обилие предметов, которые обладают свойством накапливать пыль. В основном это были книги: подборки «Ридерз дайджест», тома словарей и энциклопедий, работы по астрономии, глубоководной рыбалке, европейской истории… На столике в углу помещался аквариум с тропическими рыбками, на каминной полке – модели самолетов, на фортепьяно лежали альбомы с нотами, а на мольберте стоял неоконченный и, кстати, довольно неплохой масляный портрет юной девушки. Комната была просторной и, несмотря на неизбежный набор уилтонских ковров и ситцевых чехлов на мебели, все же отражала индивидуальность хозяина дома.

– Мы уже имели удовольствие познакомиться с вашим Чарли, – сказал Кершо. – Славный скромный мальчик. Мне он понравился.

Чарли! Арчери так и застыл в кресле, не зная, как реагировать на оскорбление. Хорошо, что хотя бы пригодность Чарльза как жениха не вызывает здесь сомнений!

И тут вдруг заговорила Рини Кершо.

– Он нам всем понравился, – сказала она, и акцент у нее оказался точно как у Вексфорда. – Вот только на что они собираются жить, ума не приложу: сейчас ведь все так дорого, а у Чарльза даже нет работы… – Генри изумился. Неужели ее и в самом деле волнуют такие пустяки? И он стал думать, как перевести разговор на то, что привело его в Пурли. – Я хочу сказать, где они планируют жить? – чопорно закончила миссис Кершо. – Они ведь еще совсем дети! И разве сейчас не принято сразу покупать собственный дом? Оплачивать ипотеку и…

– Кажется, чайник закипел, Рини, – сказал ее муж.

Женщина встала, добродетельно придерживая на коленях юбку. Эта юбка в точности отвечала и положению семьи в обществе, и ее образу жизни – плиссированная, в тускло-синюю с лиловато-розовым полоску, она поражала мертвящей, бесполой респектабельностью. Кроме юбки на ней был розовый джемпер с короткими рукавами, а на шее – нитка искусственного жемчуга. Арчери подумал, что если бы слово «искусственный» в данном контексте подразумевало «ухоженный» и «крупный», то он должен был бы признать, что еще никогда в жизни не видел столь искусственных жемчужин. Надо полагать, хозяйка дома каждый вечер собственноручно заворачивала их в особую бумагу и убирала в темное место до утра. Миссис Кершо источала запах пудры, некоторое количество которой задержалось в складках на ее шее.

– По-моему, нам еще далеко до ипотеки, – сказал ее муж, когда она вышла, и Генри криво улыбнулся. – Поверьте, мистер Арчери, я знаю, вы пришли сюда не для того, чтобы просто посидеть за чашкой чая с будущими родственниками.

– Я даже и не подозревал, до чего мне будет неловко, – признался гость.

Его новый знакомый усмехнулся.

– Да уж, наверное. Я ничего не могу сообщить вам об отце Тесс, кроме того, что и так уже давно все знают, потому что об этом в свое время писали в газетах. Вы это понимаете?

– А ее мать?

– Можете попробовать. В такие моменты, как сейчас, матери все видят через облако флердоранжа. Она никогда особенно не хотела, чтобы Тесс стала образованной женщиной. Больше всего на свете она хочет выдать ее замуж и сделает все возможное, чтобы на пути ее дочери к венцу не возникло никаких препятствий.

– А вы, каково ваше желание?

– Мое? Я хочу видеть ее счастливой. А счастье не всегда начинается у алтаря. – Внезапно манеры Кершо изменились, и он заговорил отрывисто и прямо: – Честно говоря, мистер Арчери, я сомневаюсь, чтобы Тесс была счастлива с мужчиной, который заподозрил в ней склонность к убийству еще до того, как она дала ему слово стать его женой.

– Дело вовсе не в этом! – Священник не ожидал, что ему придется защищаться. – В глазах моего сына ваша падчерица безупречна. Это я навожу справки, мистер Кершо. Мой сын знает о моем расследовании, и он согласился на него ради самой Тесс, но он даже не подозревает, что я сейчас здесь. Войдите в мое положение…

– Я уже был в вашем положении. Тесс было всего шесть, когда я женился на ее матери. – Бросив взгляд на дверь, хозяин придвинулся к гостю поближе. – Думаете, я не следил за ней, не караулил проявлений наследственности? Когда родилась наша с Ирен дочь, Тесс очень ревновала. Она страшно переживала, и однажды я застал ее у кроватки Джилл: она стояла и била малышку по головке целлулоидной игрушкой.

– О боже, но!.. – Арчери ощутил, как бледность волной заливает его лицо.

– А что я мог поделать? Мне надо было работать, я не мог пасти детей. Пришлось во всем положиться на жену. А потом у нас родился сын – вы его видели, он моет машину на улице, – и Джилл ревновала к нему так же сильно и так же жестоко. Это в природе у всех детей, вот в чем штука.

– И вы никогда больше не замечали за Тесс подобных… наклонностей?

– Наклонностей? Человека делает не только наследственность, мистер Арчери, но и окружение. Я всегда хотел, чтобы Тесс окружало все самое лучшее, и, не хвалясь, скажу, что, кажется, мне это удалось.

Сад плавился на солнце. Генри видел теперь в нем мелочи, которых не замечал раньше: меловые линии на газоне, который, невзирая на цветочные бордюры, был расчерчен для игры в теннис, неразбериху кроличьих садков у гаражной стены, древние качели… На каминной полке у него над головой среди моделей самолетов торчали два приглашения на вечеринки. Над ними была фотография в рамке – трое детей, в рубашках и джинсах, растянулись на стогу сена. Да, лучшего окружения для девочки, чей родной отец был казнен по обвинению в убийстве, не придумаешь…

Дверь распахнулась, и в комнату вошла девушка с портрета, толкая перед собой тележку с чайными принадлежностями. Арчери, который от жары и волнения даже думать не мог о еде, с ужасом воззрился на тарелочки с домашним печеньем, вазочки с клубникой и крошечные кексы в бумажных обертках. Девушке было на вид лет четырнадцать. Она была не так хороша, как Тесс, и одета в неуклюжую школьную блузу, однако ее лицо прямо-таки светилось отцовской жизнерадостностью.

– Это моя дочь Джилл, – представил ее хозяин дома.

Девушка плюхнулась в кресло и вытянула длиннющие ноги.

– А ну-ка, сядь как следует! – раздался строгий окрик миссис Кершо. Она послала дочери сердитый взгляд и начала разливать чай, продев в ручку чайника скрюченные пальцы. – В наши дни тринадцатилетние девочки еще не понимают, что они женщины, мистер Арчери. – Генри смутился, но сама дочь хозяев и ухом не повела. – Попробуйте печенье. Это Джилл пекла, – предложила Ирен, и священник неохотно протянул руку за угощением. – Я всегда говорю моим девочкам – учеба, конечно, дело неплохое, да только одной алгеброй обед не сваришь. И Тесс, и Джилл обе – отличные кухарки…

– Мама! Никакая я не кухарка, а уж Тесс тем более, – запротестовала мисс Кершо.

– Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать. И нечего придираться к словам! Когда они выйдут замуж, их мужья смогут, не стесняясь, приглашать к обеду кого угодно.

– Познакомься, милая, это мой замдиректора, – тут же передразнила ее мелкая нахалка. – Отрежь от него кусочек пожирнее и поджарь на гриле, ладно?

Кершо громко захохотал, но тут же взял жену за руку.

– Маму не обижать, – велел он дочери.

От всех этих шуточек и нежностей Генри стало не по себе. Он заставил себя улыбнуться, понимая, что улыбка его выглядит именно вымученной.

– Вообще-то я хотела сказать, мистер Арчери, – заговорила миссис Кершо снова, – что даже если у вашего Чарли с моей Тесси не все сразу сладится, то не потому, что она белоручка. Вот уж нет, и заметьте, для нее счастливый дом и ухоженная семья всегда будут превыше любого богатства!

– Нисколько не сомневаюсь. – Пастор беспомощно смотрел на бойкую девицу, которая, развалившись перед ним в кресле, лакомилась клубникой со сливками. «Теперь или никогда», – подумал он. – Миссис Кершо, я уверен, что Тесс будет во всех отношениях подходящей женой… – Нет, не то. В этом-то он как раз и не уверен. Он заколебался. – Я хотел побеседовать с вами о… – Ну почему Кершо ему не поможет? Джилл свела брови и прямо смотрела на гостя своими серыми глазами. В отчаянии он выпалил: – Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Ирен как-то съежилась. Она поставила на стол свою чашку, деликатно положила нож поперек тарелки, скрестила руки на коленях и уставилась на них. Это были руки труженицы, усталые, изработанные, с единственным украшением – обручальным кольцом.

– Джилл, пойди займись уроками, – сказала она тихо.

Кершо встал, вытирая рот салфеткой.

– В электричке все сделаю, – отозвалась девушка.

Генри ощутил к хозяину дома неприязнь напополам с восхищением.

– Джилл, ты ведь все знаешь про Тесс, – сказал Кершо. – Про то, что случилось, когда она была маленькой. Маме надо поговорить об этом с мистером Арчери. Наедине. А нам с тобой надо уйти, потому что мы хоть и не чужие, но это все-таки не совсем наше с тобой дело. Их оно больше касается, понимаешь?

– Понимаю, – сказала Джилл.

Отец обнял ее за плечи и вышел с ней в сад.

Разговор надо было как-то начинать, но ему было жарко, и он прямо одеревенел от смущения. За окном отрабатывала удары Джилл, лупя теннисным мячом в гаражную стену. Миссис Кершо взяла со стола салфетку и промокнула ею уголки рта. Посмотрев на гостя и встретившись с ним взглядом, она отвела глаза. Внезапно Арчери охватило такое чувство, будто они не одни, будто их сосредоточенные размышления о прошлом вызвали из могилы призрак грубой силы, который стоял теперь за спинками их стульев и, положив окровавленные руки им на плечи, слушал, какой приговор они ему вынесут.

– Тесс говорила, что вы кое-что знаете, – начал священник тихо. – О вашем первом муже. – Женщина смяла салфетку и катала ее в ладонях до тех пор, пока та не превратилась в шарик, похожий на мячик для гольфа. – Миссис Кершо, мне кажется, вам стоит поделиться этим со мной.

Бумажный шарик беззвучно упал на тарелку. Державшая его рука скользнула к жемчугу на шее.

– Я никогда не говорю о нем, мистер Арчери. Ни к чему ворошить прошлое, я так считаю, – так же тихо отозвалась хозяйка.

– Я знаю, это больно – иначе и быть не может. Но, прошу вас, давайте поговорим о нем сейчас, и я обещаю, что никогда больше не подниму эту тему. – Генри понял, что говорит так, будто им предстоит часто встречаться, будто они уже связаны браком своих детей. И так, словно был уверен – она знает ответы на все его вопросы. – Я был сегодня в Кингзмаркхеме, и…

Ирен уцепилась за эти слова, как за соломинку.

– Там, наверное, все перестроили и все испортили, – предположила она.

– Не совсем, – сказал ее собеседник. Господи, ну зачем она отвлекается!

– Я родилась в тех местах, – продолжала женщина, и Генри попытался подавить вздох. – В крохотной сонной деревушке. И всегда считала, что проживу там всю жизнь и там же и умру. Но разве можно сказать заранее, как все будет?

– Расскажите мне об отце Тесс.

Ирен отпустила нитку жемчуга, которую вертела в пальцах, и ее беспокойные руки снова легли на респектабельные лиловые колени. Когда она подняла голову и посмотрела на священника, ее лицо, как дверь, закрывало выражение достоинства, граничащего с почти комической чопорностью. Так могла бы выглядеть жена мэра, председательствуя на собрании приходского совета и готовясь обратиться к гильдии женщин города. «Мадам председатель, дамы…» – так ей следовало бы начать.

Вместо этого она сказала:

– Прошлое прошло, мистер Арчери. – И он сразу понял, что надежды услышать хоть что-то важное нет. – Я понимаю ваши затруднения, но я решительно не могу говорить о нем сейчас. Он никого не убивал, поверьте. Он был хорошим, добрым человеком, который и мухи за свою жизнь не обидел.

«Забавно, – подумал пастор, – как простонародные словечки мешаются у нее с официозным жаргоном». Подождав немного, он выпалил:

– Но откуда вы знаете? Почему вы так уверены? Миссис Кершо, вы что-то слышали или видели…

Жемчуг оказался у Ирен во рту, и ее зубы сомкнулись на нитке. Та лопнула, и бусины брызнули во все стороны, посыпались ей на колени, на ковер, запрыгали по столику между чайными чашками… Она негромко засмеялась, с облегчением, но и раздраженно.

– Только посмотрите, что я наделала! – В следующую секунду женщина уже стояла на коленях, собирая беглянок с ковра и складывая их в блюдце. – Мне бы очень хотелось белую свадьбу. – Ее лицо показалось из-за края столика.

Вежливость требовала, чтобы ее гость тоже опустился на колени и присоединился к охоте.

– Хорошо бы ваша жена меня поддержала, – продолжала миссис Кершо. – О, большое спасибо! Смотрите, вон еще одна, как раз у вашей левой ноги. – Священник пополз за жемчужиной на четвереньках, и их с Ирен взгляды встретились под краем свисающей со столика скатерти. – А то Тесс может и в джинсах замуж пойти, с нее станется. И еще, вы не будете возражать, если прием мы устроим здесь? Прямо в этой комнате, она такая большая и светлая…

Арчери встал и передал собеседнице еще три жемчужины. И подпрыгнул, когда в стекло ударился теннисный мячик. Звук был похож на выстрел.

– Все, Джилл, с меня хватит, – сказала миссис Кершо строго. Не выпуская из рук блюдца с жемчужинами, она открыла окно. – Сколько раз я тебе говорила, я не потерплю больше разбитых стекол!

Генри наблюдал за ней. Этой женщиной явно владели раздражение, возмущение и даже почти ярость. Он невольно подумал, не так ли выглядела она и в тот памятный воскресный день, когда полиция вторглась в ее маленькие владения над каретным сараем. Интересно, способна она еще на какие-то эмоции или гнев, вызванный вторжением на ее суверенную территорию, и есть самая яркая краска в ее эмоциональном спектре?

– Просто невозможно спокойно поговорить, когда рядом дети, верно? – сказала она.

И тут же, как по команде, явилась вся семейка – Джилл язвила и протестовала, мальчик, которого пастор повстречал у дома, требовал чаю, а сам Кершо, жизнерадостный, как обычно, с морщинистым лицом мартышки, мерил их острым проницательным взглядом.

– Идем, Джилл, поможешь мне с посудой, – велела Ирен дочери. Блюдце с бусинами перекочевало на каминную полку, где было водворено между коробкой для сбора пожертвований общества Оксфам и приглашением на утренний кофе в центр помощи больным раком для миссис Кершо. – Я говорю вам до свидания, мистер Арчери. – Она протянула ему руку. – Я ведь знаю, какой вам предстоит неблизкий путь, вы наверняка уже хотите ехать. – Это прозвучало почти грубо и в то же время царственно. – Если нам не удастся увидеться вновь до свадьбы – тогда до свидания в церкви.

Дверь за ней захлопнулась. Генри остался стоять.

– И что мне теперь делать? – развел он руками.

– А чего вы ожидали? – отпарировал Кершо. – Неопровержимых доказательств, алиби, подтвердить которое может только она?

– Вы сами-то ей верите? – спросил священник.

– Это уже совсем другое дело. Видите ли, мне все равно. Мне безразлично, как было на самом деле – так или иначе. Это ведь так просто, мистер Арчери, – не задавать никаких вопросов, просто принять все как есть и жить дальше.

– Но я не могу, – ответил Генри. – Если Чарльз все же решится на самый последний шаг и женится на вашей падчерице, мне придется уйти из церкви. Вряд ли вы понимаете характер того места, где я живу, тех людей, которые меня окружают…

– А-а-а! – Хозяин дома сморщил верхнюю губу и сердито замахал перед собой руками. – Терпеть не могу всю эту допотопную чепуху! Да кто узнает-то? Здесь все соседи думают, что она моя дочь.

– Я буду знать.

– Господи, и зачем ей понадобилось говорить вам об этом? Держала бы себе рот на замке – да и все!

– Вы что же, осуждаете ее за честность, Кершо?

– Да, видит бог, да! – воскликнул глава семейства.

Арчери поморщился от слишком частого поминания Бога всуе и зажмурился от света. Кровавая дымка встала перед его глазами. Он знал, что это всего лишь солнце светило ему сквозь веки, однако эта краснота напомнила ему о луже крови.

– Осмотрительность – вот лучшая политика, а отнюдь не честность. Впрочем, чего вы боитесь? Вы ведь чертовски хорошо знаете, что она не выйдет замуж за вашего сына без вашего желания.

Священник окрысился на него в ответ:

– И какие, по-вашему, у меня будут после этого отношения с сыном? – Мгновенно опомнившись, он смягчил голос и выражение лица. – Значит, придется поискать другой путь. Ваша жена не передумает?

– Она никогда не меняет своих решений.

– Тогда я возвращаюсь в Кингзмаркхем. Хотя предприятие приобретает характер безнадежного, не так ли? – И вдруг, ни с того ни с сего, добавил: – Спасибо за помощь… и за очень вкусный чай.

Глава 6

И поелику видно, что время кончины его близко, то приготовьте его… к смертному часу его.

Посещение больных

Человек лежал на спине посреди «зебры». Инспектору Бердену, который как раз выходил из полицейской машины, не было нужды спрашивать, где совершено преступление и куда ему идти. Все было прямо перед его глазами, осязаемо и ужасно, как в ролике, снятом по заказу Министерства транспорта, увидев который женщины вздрагивают и поспешно переключают канал.

Машина «Скорой помощи» стояла рядом, но никто не делал попыток перенести пострадавшего внутрь. Неумолимо и безразлично мигали поодаль двойные желтые маяки. Рядом, задрав багажник и зарывшись носом в смятое ограждение, застыла белая «Мини».

– Нельзя его убрать? – спросил Майкл.

Ответ доктора был лаконичен:

– Он отходит. – Опустившись на колени рядом с раненым, врач пощупал его левое запястье и снова встал, вытирая окровавленные пальцы. – Похоже, позвоночник сломан и печенка в клочья. Беда в том, что он еще более или менее в сознании, и двигать его с места сейчас значило бы причинить ему адскую боль.

– Вот бедняга. Как это случилось? Кто-нибудь видел?

Полицейский пробежал глазами по лицам сбившихся в кучку домохозяек в цветных летних платьях, жителей окрестных деревень, возвращающихся из города с работы, и влюбленных парочек, вышедших подышать вечерней свежестью. Луч заходящего солнца нежно золотил их лица и кровь на черно-белом перекрестке. Берден хорошо знал белую «Мини». Он не однажды видел дурацкий знак на ее заднем стекле – человеческий череп и подпись: «Тебя «Мини»-мизировали». Она и раньше не казалась ему забавной, а теперь и вовсе выглядела жестокой насмешкой над сбитым человеком.

На руле лицом вниз лежала девушка. У нее были темные, коротко стриженные волосы, которые ежиком торчали во все стороны, оттого что она зарылась в них пальцами – от отчаяния или в знак раскаяния, неизвестно. Длинные красные ногти перьями торчали меж черных прядей.

– О ней не беспокойтесь, – бросил доктор презрительно. – Она даже не ранена.

– Вы, мадам… – Берден выбрал из толпы зевак женщину, которая показалась ему наиболее спокойной. – Вы видели, что здесь произошло?

– О-о-о, это был ужас! – тут же отозвалась свидетельница. – Налетела на него, как ураган, эта мелкая сучка! Мчалась, наверное, миль под сто в час, не меньше.

«Так, удачный выбор», – подумал Берден. Он повернулся к мужчине с бледным лицом, который держал на поводке собаку.

– Может быть, вы мне поможете, сэр?

Поводок в руке мужчины натянулся – собака присела на обочину.

– Тот джентльмен… – Побледнев еще больше, ее хозяин показал на изломанную фигуру на полосатом асфальте. – Он поглядел сначала направо, потом налево, как положено. Дорога была пуста. Из-за моста здесь не очень хорошо видно.

– Да, да. Понимаю, – кивнул инспектор.

– Ну, вот, он, значит, шагнул на переход, а тут, откуда ни возьмись, эта «Мини». Неслась как сумасшедшая, это верно. Сто не сто, но миль шестьдесят, я думаю, делала. Эти «Мини», они вообще разгоняются как бешеные, стоит им только разогреться. – Помешкав, мужчина попытался вернуться к тому, с чего начал. – В общем, все произошло очень быстро. Я даже не знаю, как рассказать.

– Вы хорошо справляетесь.

– Машина его ударила. Женщина за рулем успела нажать на тормоза, давила изо всех сил. В жизни не забуду, как они визжали – и тормоза, и этот парень, которого она сбила, – и как он вскинул руки и отлетел в сторону, точно кегля.

Берден велел констеблю записать имена и адреса свидетелей, а сам повернулся и направился к стоявшей в стороне белой «Мини». Какая-то женщина тронула его за руку.

– Послушайте, – сказала она, – он, кажется, священника просит. «Приведите отца Чивертона», – твердит. Как будто знает, что умирает.

– Это так? – резко переспросил полицейский у доктора Крокера.

Тот кивнул. Умирающего прикрыли – кто-то подсунул ему под голову свернутый в несколько раз макинтош, а сверху набросили две полицейские куртки.

– Да, так он и сказал – отца Чивертона. Честно говоря, я не обратил внимания – меня больше заботило его телесное благополучие, чем духовное, – рассказал медик.

– Так он, значит, католик? – уточнил Майкл.

– О господи, ну конечно нет! Эх вы, копы, атеисты невежественные! Чивертон – наш новый викарий. Вы что, местных газет не читаете?

– Почему же тогда «отец»?

– Он из Высокой церкви, выше некуда. Коленопреклонения, евхаристия и все такое прочее. – Доктор кашлянул. – Сам-то я из конгрегационалистов.

Берден шагнул на перекресток. Лицо лежавшего побледнело, как слоновая кость, но глаза на нем были еще живы и смотрели внимательно. Полицейский потрясенно осознал, что этому человеку совсем мало лет, от силы двадцать.

– Тебе что-нибудь нужно, старина? – Инспектор знал, что врач вколол пострадавшему сильное болеутоляющее. Склонившись над ним, он заслонил его собой от любопытных. – Сейчас мы тебя отсюда увезем, – солгал он. – А пока, может быть, тебе что-нибудь нужно?

– Отца Чивертона… – шепот был механический, столь же непохожий на человеческий голос, как дуновение ветра. – Отца Чивертона… – Гримаса боли исказила осунувшееся лицо парня. – Исповедь… примирение… пощади кающихся.

– Вот чертова религия! – буркнул доктор. – Помереть спокойно, и то человеку не дадут.

– Конгрегационалисты на вас, наверное, не нарадуются, – бросил ему Берден и со вздохом выпрямился. – Он явно хочет исповедаться. Англиканская церковь, насколько я знаю, признает исповедь?

– Да, если человек хочет, он может исповедаться, но это не обязательно. В этом и есть красота церкви Англии, – ответил медик. Берден бросил на него убийственный взгляд, и он добавил: – Нечего так на меня зыркать. Мы уже связались с Чивертоном, он на какой-то конференции, и его служка тоже.

– Констебль Гейтс! – нетерпеливо крикнул инспектор помощнику, который записывал имена и адреса. – Отправляйтесь немедленно в Стовертон и привезите мне викария.

– Мы там уже были, сэр.

– О господи! – выдохнул Майкл.

– Прошу прощения, сэр, но один преподобный просил сегодня встречи с главным инспектором, он сейчас в участке. Может, я сгоняю туда и…

Берден удивленно поднял брови. Судя по всему, полицейский участок в Кингзмаркхеме сделался главным полем битвы для Церкви Воинствующей.

– Давай, только быстро… – согласился инспектор.

Он еще раз наклонился над парнем, шепнул ему какое-то бессмысленное утешение и направился к девице за рулем, которая уже рыдала в голос.

Она плакала не из-за того, что натворила, а из-за того, что видела два часа тому назад. Прошло уже два или три года с тех пор, как она в последний раз видела кошмар наяву – а они были убедительнее самой реальности, – и теперь она рыдала потому, что знала: они опять начнутся, а то средство, при помощи которого она надеялась стереть навязчивый образ из памяти, не помогло.

Она увидела ее в витрине агентства по продаже недвижимости, возвращаясь домой с работы. Фотографию того дома, но не такого, какой он сейчас – запущенного и грязного, с заглохшим от сорняков садом. Нет, агенты по недвижимости всегда врут, они хотят, чтобы ты думала, будто он и сейчас такой, каким был давным-давно… Ты? Едва она обнаружила, что снова обращается к себе на «ты», то сразу поняла: все начинается снова, опять она без конца будет пересказывать себе один и тот же кошмар. Тогда она прыгнула в свою «Мини» и погнала во Флэгфорд, где не было ассоциаций, воспоминаний и, главное, проклятого голоса, который говорил ей «ты», и где можно было напиться и позабыть обо всем.

Но не вышло, и ты снова оказалась в большом доме, где голоса умоляли, упрашивали, спорили до тех пор, пока тебе не стало совсем скучно и ты не вышла в сад, где встретила ту девочку.

Ты подошла к ней и спросила:

– Тебе нравится мое платьице?

– Красивое, – сказала она, похоже даже не задумавшись о том, насколько оно наряднее ее собственного.

Эта девочка играла в куче песка, лепила пирожки игрушечной сковородкой без ручки. Ты осталась с ней, и вы поиграли вместе, а потом ты каждый день приходила к песку, подальше от окон большого дома. Песок был теплый, приятный и понятный. И девочка тоже была понятная, хотя других девочек ты даже не видела. Взрослых видела много, но они были непонятные, как и их злые слова и льстивые разговоры – все про деньги да про деньги! – Их губы кривились, а пальцы скрючивались, точно силясь удержать выскальзывающие из них монеты.

А та девочка была волшебной, потому что жила на дереве. Ну, то есть не по-настоящему на дереве, а в домике, но этот домик был спрятан внутри куста, на котором все время дрожали и шевелились листья.

И песок был не сухой, как в той пустыне, где ты живешь сейчас, а теплый и влажный, как на пляже, где его обмывает тепловатое море. А еще он пачкался, и ты всегда боялась того, что случится, когда ты замараешь свое красивое платьице…

Ты плакала и топала ножками, но никогда тебе не доводилось плакать так горько, как сейчас, сидя в машине, к которой уже идет красивый инспектор с сердитыми глазами.

Неужели он всерьез надеется после стольких лет раскопать что-нибудь новое? Вопрос Вексфорда заставил Арчери задуматься. И он решил, что дело скорее в вере, нежели в настоящей уверенности в невиновности Пейнтера. Во что же он верил? Уж конечно, не в слова миссис Кершо. Наверное, им владело детское ощущение того, что ничего плохого не может случиться с теми, кто как-то связан с ним, Генри Арчери. Дочь убийцы не может быть такой, как Тесс, Кершо не полюбил бы ее как родную, а Чарльз не захотел бы взять ее в жены.

– Ничего ведь не случится, если я повидаюсь с Элис Флауэр? – сказал священник и услышал просьбу, даже мольбу в своем голосе. – А еще я хотел бы поговорить с наследниками миссис Примеро, в особенности с внуком.

С минуту Вексфорд молчал. Нет, ему, конечно, доводилось слышать, что вера горами движет, но это уже абсурд. Все равно как если бы какой-нибудь псих пришел к нему и стал доказывать, что доктор Криппен – невинная жертва обстоятельств. Кроме того, он по собственному опыту знал, как тяжело бывает поймать убийцу, если между моментом совершения преступления и обнаружением тела прошла хотя бы неделя. А этот Арчери затеял свое расследование полтора десятка лет спустя, не имея к тому же никакого опыта в этом деле.

– Я бы не советовал вам заниматься этим дальше, – сказал полицейский наконец. – Вы даже не представляете, во что влезаете.

«Жалкие, смехотворные попытки», – подумал он. А вслух сказал так:

– Элис Флауэр лежит в гериатрическом отделении стовертонской больницы. Она парализована. Я даже не знаю, может ли она четко говорить.

Тут ему пришло в голову, что его новый знакомый вряд ли разбирается в здешней географии. Старший инспектор встал и тяжело протопал к стене с картой.

– Стовертон здесь, – сказал он, тыкая в карту колпачком ручки, – а «Приют Победителя» здесь, между Стовертоном и Кингзмаркхемом.

– А где я могу найти миссис Криллинг? – спросил Генри.

Вексфорд скорчил гримасу.

– На Глиб-роуд. Номера точно не помню, но, если вам нужно, велю уточнить, а хотите – и сами поищите в электоральном справочнике. – Он повернулся к Арчери всем могучим корпусом и устремил на него взгляд своих серых глаз. – В любом случае вы зря потратите время. Не мне вам говорить, что нужно соблюдать осторожность и не бросаться необоснованными обвинениями понапрасну.

Священнику стоило большого труда не стушеваться и выдержать этот холодный взгляд.

– Старший инспектор, моя цель не в том, чтобы отыскать нового виноватого, а в том, чтобы доказать невиновность Пейнтера, – объяснил он негромко.

На что Вексфорд решительно возразил:

– Боюсь, вы сами рано или поздно обнаружите, что это вещи взаимосвязанные. И наверняка придете к ложному выводу – а неприятности мне не нужны. – Тут он раздраженно обернулся на стук в дверь. – Да, что там еще?

Из-за двери возникло вкрадчивое лицо сержанта Мартина.

– Это насчет пешехода, которого сбили на зебре на Хай-стрит, сэр.

– Что с ним? При чем тут я?

– Туда послали Гейтса, сэр. Пешехода сбила белая «Мини» ЛМБ двенадцать-М – мы давно к ней приглядываемся. Там нужен священник, вот Гейтс и вспомнил, что мистер Арчери…

Губы Вексфорда дрогнули. Похоже, его посетителя ждет сюрприз. И с необычайной учтивостью, которую он иногда находил нужным на себя напускать, сыщик обратился к викарию Трингфорда:

– Похоже, что светская власть нуждается в помощи властей духовных, сэр. Не будете ли вы так любезны?..

– Разумеется. – Арчери повернулся к сержанту. – Человек, которого сбила машина, он… при смерти?

– К несчастью, да, сэр, – мрачно ответил Мартин.

– Поеду-ка и я с вами, – вдруг заявил Вексфорд.

Как служитель Англиканской церкви, Арчери был обязан выслушать исповедь любого, кто в ней нуждался. Однако до сих пор его опыт в проведении сего таинства ограничивался лишь некоей мисс Бейлис, которая, будучи (по словам миссис Арчери) давно и тайно влюблена в него, являлась к нему по утрам каждую пятницу, изнемогая под тяжестью накопившихся за неделю мелких домашних прегрешений, которые излагала ему тихим невнятным шепотом. Ее мазохистская, граничащая с самоистязанием потребность в исповеди ничего общего не имела с нуждой молодого парня, что лежал сейчас на земле.

Вексфорд провел священника по черно-белым линиям к небольшому островку свободного пространства. Дорожная полиция уже расставила на проезжей части знаки, которые направляли машины в объезд, на соседнюю Куин-стрит, а зевак убедили разойтись по домам. Несколько полицейских кружили у места происшествия, жужжа на ходу рациями. Впервые в жизни Генри осознал, до чего же метко их прозвали: «мясные мухи». Он бросил взгляд на «Мини», но тут же поспешно отвел глаза: на покореженном светлом бампере алела яркая лента крови.

Лежащий на асфальте мальчик взглянул на него с сомнением. Жить ему оставалось не больше пяти минут. Арчери опустился на колени и склонился, поднеся ухо к самым его губам. Поначалу он не чувствовал ничего, кроме прерывистого дыхания, но потом из этого пульсирующего шелеста сложилось что-то похожее на «Святые дары…» с вопросительным подъемом на втором слове. Пастор придвинулся ближе, и ему в ухо потекла исповедь – дрожащая, невыразительная, она то и дело прерывалась, как иссякающая струя воды. Парень говорил что-то о девушке, но ее имени священник не разобрал. И ничего не понял. «К Тебе обращаемся за утешением, – подумал он, – для раба Твоего, лежащего под дланию Твоей в великой слабости тела…»

Англиканская церковь не предлагает никакого ритуала, сравнимого с соборованием. Арчери поймал себя на том, что твердит про себя одно и то же: «Все будет хорошо, все образуется». В горле у юноши заклокотало, и струя крови хлынула у него изо рта, забрызгав молитвенно сложенные ладони викария.

– Смиренно предаем душу раба Твоего и нашего дорогого брата в руки Твои… – Генри устал, и голос его дрожал от жалости и страха. – И нижайше молим Тебя, да пребудет душа его драгоценной в глазах Твоих…

Вдруг откуда-то сбоку протянулась рука доктора – она промокнула платком ладони Арчери и пощупала остановившееся сердце и стихший пульс покойного. Вексфорд обменялся с врачом взглядом и едва заметно пожал плечами. Никто не произнес ни слова. Молчание прервал скрип тормозов, гудок клаксона и ругательство – водитель, зазевавшись, еле вписался в поворот на Куин-стрит. Старший инспектор наклонился и натянул на мертвое лицо полу плаща.

Несмотря на теплый вечер, священник дрожал от холода. Он с трудом поднялся с колен: ему было одиноко и отчаянно хотелось плакать. Опереться было не на что – дорожное ограждение смяла та самая «Мини», так что пришлось ухватиться за ее багажник. К нему он и привалился, борясь с тошнотой.

Наконец Генри открыл глаза и медленно, цепляясь за машину, побрел вдоль нее вперед – туда, где стоял Вексфорд, молча разглядывая лохматую черноволосую голову, бессильно опущенную на руль. Разбираться с этой девицей Арчери нисколько не хотелось, не его это было дело. Все, что ему было нужно, это спросить у старшего инспектора, где тут можно найти приличную гостиницу на ночь.

Однако что-то в повадке Вексфорда заставило его помедлить. Вглядевшись, он понял, что черты лица этого огромного мужчины выражают весь спектр иронии. Полицейский протянул руку и постучал в стекло. Оно опустилось, и на них глянуло залитое слезами девичье лицо.

– Ну и дел вы тут натворили, – услышал священник голос Вексфорда, – нехороших дел, мисс Криллинг.

– Непрямыми путями ведет нас Господь, – сказал Вексфорд, когда они с Арчери подходили к мосту, – и чудны дела Его. – И он стал напевать мотив старого гимна, явно наслаждаясь звучанием своего уже довольно надтреснутого баритона.

– Истинно так, – очень серьезно сказал его спутник. Дойдя до моста, он положил руки на гранитный парапет и устремил взгляд в коричневую воду. Из-под моста выплыл лебедь и изогнул свою грациозную шею, ловя плывущий мимо кусок водорослей. – И это действительно та самая девушка, которая нашла тело миссис Примеро?

– Элизабет Криллинг собственной персоной. Одна из молодых оторв Кингзмаркхема, – рассказал старший инспектор. – Некий друг – очень близкий друг, должен сказать, – подарил ей эту «Мини» на двадцать первый день рождения, и с тех пор она гоняет на ней, на страх всей округе.

Арчери молчал. Тесс Кершо и Элизабет Криллинг были ровесницами. Обе начали жизнь в одно время и почти в одном месте. Обе наверняка ходили, каждая со своей мамой, вдоль зеленых обочин стовертонской дороги, обе играли в полях за «Приютом Победителя». Только Криллинги были обеспеченной семьей из среднего класса, а Пейнтеры бедны, как церковные мыши. Перед мысленным взором Генри снова встало распухшее от слез лицо девушки с грязными потеками туши и тонального крема, и он услышал брань, которой она ответила Вексфорду. И тут же поверх лица Элизабет Криллинг наложилось другое лицо, чистое, с горделивым носиком с горбинкой и серыми глазами, которые спокойно и внимательно глядели из-под светлой стрижки «паж».

Его размышления прервал старший инспектор:

– Конечно, ее испортили, с ней носились и все такое прочее. Ваша миссис Примеро что ни день приглашала ее к себе в дом, где пичкала конфетами и дарила ей все, чего душа ни пожелает. А после убийства миссис Криллинг таскала ее по психиатрам и не пускала в школу до тех пор, пока на нее не насели инспектора по делам несовершеннолетних. Сколько она школ сменила, один бог ведает. А уж приводов у нее по всяким подростковым делам не счесть.

Но ведь это отец Тесс убил человека, и, значит, это Тесс должна была расти вот так, словно сорная трава, подумалось викарию. «Сколько она школ сменила, один бог ведает…» Тереза училась в одной школе, а потом поступила в древний, освященный традицией университет. Дочь ни в чем не повинной соседки стала малолетней преступницей, дочь убийцы – образцовой девушкой. Да, воистину неисповедимы пути Господа!

– Старший инспектор, мне очень нужно поговорить с миссис Криллинг, – попросил Генри.

– Если вы не против наведаться завтра с утра в суд, то наверняка застанете ее там. Зная миссис Криллинг, могу предположить, что вас опять призовут к исполнению ваших профессиональных обязанностей, а там – кто знает?

Арчери нахмурился, когда они пошли дальше.

– Я бы хотел, чтобы все было открыто, – вздохнул он. – Без подковерных интриг.

– Послушайте, сэр, – нетерпеливо выпалил Вексфорд, – раз уж вам пришла охота строить из себя частного сыщика, придется следить, чтобы все было шито-крыто. У вас нет никакого права допрашивать ни в чем не повинных людей, и если они начнут жаловаться, я не смогу вас защитить.

– Я объясню ей все как есть. Так могу я поговорить с ней?

Полицейский кашлянул.

– Вы читали «Генриха Четвертого», часть первую, сэр?

Слегка озадаченный, Арчери кивнул. Вексфорд остановился в проеме, ведущем на хозяйственный двор «Оливы и голубя».

– Я имею в виду то место, где Хотспер отвечает Мортимеру, который утверждает, что умеет вызывать духов тьмы. – Испуганные басовитым гудением голоса Вексфорда, голуби стайкой вспорхнули из-под крыши, хлопая рыжевато-серыми крыльями. – Так вот, я нахожу его ответ чрезвычайно поучительным и вспоминаю его всякий раз, когда мне доведется испытать излишний оптимизм по поводу своей работы. – Еще раз кашлянув, он процитировал: – «И я, как, впрочем, всякий человек. Все дело в том лишь, явятся ли духи?»[8] Доброй ночи, сэр. Надеюсь, в «Оливе» вам понравится.

Глава 7

Среди сильных мира сего… вы призваны быть Посланцами, Сторожами и Управителями…

Рукоположение в сан

В галерее для публики зала суда в Кингзмаркхеме сидели двое: Арчери и женщина с резкими чертами заострившегося лица. Длинные седые волосы, которые она носила распущенными – не моды ради, но исключительно по небрежению, – и широкий плащ с капюшоном придавали ей средневековый вид. По всей видимости, женщина приходилась матерью той девушке, которую только что обвинили в убийстве и к которой секретарь суда обращался как к Элизабет Антее Криллинг, проживающей в доме номер 24а по Глиб-роуд, Кингзмаркхем, графство Сассекс. Она была похожа на мать, и они переглядывались все время, пока шло слушание дела: миссис Криллинг то скользила взглядом по натянутой, точно струна, тонкой фигурке дочери, то со слезливым умилением вглядывалась в ее лицо. Лицо это было красивым, хотя и худощавым, не считая полных губ. Темные глаза на нем то вдруг оживали в ответ на обращенное к ней слово или фразу, то снова гасли, и тогда девушка становилась похожей на ребенка с задержкой в развитии, чья внутренняя жизнь полна сказочных страхов и неведомых чудес, в которые нет хода никому извне. Между матерью и дочерью постоянно ощущалось какое-то напряжение, словно натянутая нить, но вот была ли то нить любви или ненависти, Арчери решить не мог. Обе были плохо одеты, неопрятны, и чувствовалось, что обеих разрывают одни и те же вульгарные эмоции, и все же нечто особое – страсть? воображение? жгучая память? – выделяло этих двоих из всех посетителей суда, превращая остальных в карликов по сравнению с ними.

Священник достаточно знал закон, чтобы понимать – этот суд не может решить участь виновной, он лишь приговорит ее к появлению на выездной сессии суда и передаст туда ее дело. Свидетельские показания, которые подробно фиксировала машинистка, были против нее. По словам содержателя бара «Лебедь» во Флэгфорде, Элизабет Криллинг пила в его заведении с шести тридцати вечера. Он налил ей семь порций двойного виски, а когда отказался налить восьмую, она принялась оскорблять его во всеуслышание, да так, что он пригрозил вызвать полицию.

– Нет альтернативы, кроме как передать ваше дело на рассмотрение выездной сессии суда в Льюис… – прозвучал голос судьи.

Надежды на помилование не было, но не было и угрозы, которая…

С галереи для публики раздался дикий вопль.

– Что вы хотите ей сделать?! – Джозефина Криллинг вскочила так, что от ее плаща, вздувшегося, как палатка, по залу пошла воздушная волна. – Вы что, решили посадить ее в тюрьму?!

Сам не зная, зачем он это делает, Арчери торопливо заскользил по скамье, пока не оказался с ней рядом. В ту же секунду с другой стороны к ней подошел сержант Мартин, бросив на священника суровый взгляд.

– Мадам, вам лучше покинуть помещение, – сказал он готовой взорваться женщине.

Она рванулась от него прочь, кутаясь в складки своего широкого плаща так плотно, точно в зале стояла бог весть какая стужа, а не удушающая жара.

– Вы не посадите в тюрьму мою детку! – Мать Элизабет толкнула сержанта, который остановился прямо перед ней, закрывая от ее взгляда судью. – Отойди от меня, ты, грязный садист!

– Выведите эту женщину, – прозвучал ледяной голос судьи.

Миссис Криллинг стремительно повернулась к Генри и схватила его за обе руки.

– У вас доброе лицо! Вы мой друг?

Арчери ужасно смутился.

– Думаю, вы можете попросить о залоге, – пробормотал он.

К ним подошла женщина в полицейской форме, стоявшая до сих пор у скамьи подсудимых.

– Успокойтесь, миссис Криллинг… – попыталась она урезонить Джозефину.

– Залог, я требую залога! – выкрикнула та. – Этот джентльмен – мой старый друг, и он говорит, что я имею право попросить о залоге. Я не позволю нарушать права моего ребенка!

– Недопустимое поведение в суде. – Судья бросил на викария полный холодного презрения взгляд, и тот сел, выкручивая свою руку из хватки миссис Криллинг. – Правильно ли я понимаю, что вы хотите просить освобождения под залог? – И он посмотрел на Элизабет, которая непокорно тряхнула головой.

– Пойдемте со мной, миссис Криллинг, – продолжала между тем женщина-полицейский. – Я налью вам чашечку хорошего чая, вы выпьете, успокойтесь… – И она, обхватив безумную одной рукой за талию, потянула ее прочь из зала. Судья повернулся к секретарю и посовещался с ним, после чего вынес решение – отпустить Элизабет Криллинг на свободу до следующего заседания суда под залог в тысячу фунтов стерлингов, из которых пятьсот была обязана уплатить сама обвиняемая и еще пятьсот – ее мать.

– Всем встать! – сказал дежурный офицер. Заседание закончилось.

В другом конце зала шуршал бумагами, собирая свой портфель, Вексфорд.

– Смотри-ка, наш друг в нужде, – сказал он Бердену, глядя на подходящего к ним Арчери. – Помяни мое слово, он еще попыхтит, вырываясь из когтей матушки Криллинг. Помнишь, как в тот раз нам пришлось отвозить ее в сумасшедший дом в Стовертоне? Тогда ты был ее другом. Она даже пыталась тебя поцеловать, помнишь?

– Не напоминайте, – поежился Майкл.

– А вообще-то чудно все совпало вчера вечером, правда? Ну, то, что он оказался под рукой и показал тому парню дорогу в рай.

– Просто повезло.

– На моей памяти таких совпадений больше не бывало, ну, разве только одно, не считая, конечно, католиков. – Старший инспектор повернулся навстречу Арчери, когда тот втиснулся в проход между деревянными скамьями и направился к ним. – Доброе утро, сэр. Надеюсь, вы хорошо спали. Я тут как раз говорил инспектору, что когда я только начинал работать, по дороге на Форби вот так же сбили парня. Давно, лет двадцать назад. Никогда этого не забуду. Он был совсем мальчишка, и армейский грузовик сломал ему шею. Но он не сразу умер, он кричал. Что-то про девушку и ребенка. – Он умолк. – Вы что-то сказали, сэр? Извините, значит, мне показалось. Так вот, ему тоже нужен был священник.

– От души надеюсь, что он получил желаемое, – отозвался Генри.

– Нет вообще-то. Он умер… не примирившись с Господом, так, кажется, это называется. Машина викария сломалась в тот день на дороге. Странно, что я никак не могу забыть о нем. Грейс, Джон Грейс, так его звали. Ну что, идем?

Мать и дочь Криллинг уже скрылись. Когда сыщики вышли на залитую солнцем улицу, к Вексфорду подошла женщина-полицейский.

– Миссис Криллинг оставила мне записку, сэр, – сказала она. – Просила передать мистеру Арчери.

– Послушайте моего совета, – сказал Вексфорд пастору. – Порвите записку, не читая. Эта баба безумна, как шляпник.

Но священник уже вскрыл конверт.

«Дорогой сэр, – прочел он. – Мне сказали, что вы – слуга Господа. Благо тому, кому не доводилось сидеть на месте скорби. Сам Господь послал вас мне и моей детке. Сегодня днем я буду ждать вас дома, в надежде поблагодарить за все лично.

Ваш нежнейший друг,

Джозефина Криллинг».

Комната Арчери в отеле очаровательно соединяла в себе все лучшее из старого и нового миров. Деревянные стропила на потолке гармонировали с резными деревянными панелями крашенных розовым стен, но при этом в номере имелось ковровое покрытие, обилие светильников повсюду, включая изголовье кровати, и телефон. Сполоснув руки над розовой раковиной в углу – от номера с отдельной ванной он отказался как от неоправданной роскоши, – священник поднял трубку и попросил соединить его с Трингфордом в Эссексе.

– Дорогая? – заговорил он, когда на его звонок ответили.

– Генри! Слава богу, что ты позвонил! – воскликнула его супруга. – Я уже несколько раз пыталась найти тебя в этой «Оливковой ветви», или как ее там.

– Почему, что-то случилось?

– Пришло жуткое письмо от Чарльза. Похоже, бедняжка Тесс звонила вчера своим родителям, после чего сказала Чарльзу, что их помолвка расторгнута. По ее словам, это нечестно по отношению к нему и к нам.

– И?..

– И Чарльз пишет, что если Тесс откажется за него выйти, то он бросит Оксфорд и уедет воевать в Зимбабве.

– Но это же просто смешно!

– А еще он пишет, что если ты попытаешься его остановить, то он натворит что-нибудь ужасное, чтобы его выгнали из университета.

– Это все?

– О, нет! Письмо такое длинное. Дай я тебе прочту. Оно у меня здесь. «…Что толку, что отец вечно болтает…» – извини, дорогой, за это ужасное слово, – «болтает о вере и доверии, если он не готов поверить Тесс и ее матери на слово? Я сам читал это несчастное дело, и даже мне очевидно, что оно шито белыми нитками. Я уверен, что отец мог бы добиться от министра внутренних дел разрешения на пересмотр, если бы только захотел. Во-первых, после убийства встал вопрос наследства, о котором на процессе даже не было упомянуто. Трое унаследовали серьезные суммы денег, причем один из этих трех ошивался в доме в день смерти миссис Примеро…»

– Ладно, довольно, – сказал Генри устало. – Не забывай, Мэри, что у меня с собой стенограмма, за которую я раскошелился на две сотни фунтов. Ну а как там вообще дела?

– Мистер Симс ведет себя как-то странно, – вздохнула миссис Арчери, и ее муж улыбнулся. Мистер Симс был служкой при нем. – Мисс Бэйлис говорила, что он кладет хлеб для причастия себе в карман, а сегодня утром ей в рот попал длинный белый волос.

Священник снова улыбнулся. Приходские сплетни были его жене куда милее, чем поиски убийцы. Перед его глазами встал ее образ: статная, сильная женщина, вечно переживающая из-за каких-то невидимых морщинок на лице, на которые он не обращал внимания. Генри почувствовал, что соскучился по ней – и по общению, и по физической близости.

– Хорошо, дорогая, а теперь послушай меня внимательно, – вернулся он к главной теме разговора. – Напиши Чарльзу ответ – только будь тактична. Скажи ему, что Тесс ведет себя просто замечательно и что у меня состоялся интересный разговор с местной полицией. Если в деле появится хотя бы малейшая зацепка, я обращусь к министру внутренних дел с просьбой о возобновлении расследования.

– Прекрасно, Генри. Ой, в трубке опять пикает! Сейчас разъединят. Кстати, Расти поймал сегодня мышь и оставил в ванной. Они с Тони по тебе скучают.

– Поцелуй их за меня, – сказал Арчери, чтобы доставить жене удовольствие.

Спустившись в прохладную темноватую столовую, он заказал нечто загадочное под названием «Наварин», а потом, в порыве безрассудства, добавил к нему полбутылки анжуйского. Все окна в зале стояли нараспашку, правда, зеленые ставни кое-где были прикрыты – от солнца. Накрытый стол перед одним из таких окон – белая скатерть, вазочка с душистым горошком, плетеные стулья вокруг – напомнил викарию картину Дюфи, которая висела у него дома, в кабинете. На ней теплые полосы солнечного света падали сквозь ставни на скатерть и два серебряных прибора.

Сначала в столовой не было никого, кроме пастора да полудюжины пожилых завсегдатаев, но вот распахнулась дверь в бар, и старший официант ввел внутрь мужчину и женщину. Арчери подумал, что управляющий, наверное, будет против абрикосового цвета пуделя, которого дама держала на руках, но тот лишь подобострастно улыбнулся при виде собачки и даже потрепал ее по кудрявой голове.

Вошедший мужчина был невысок ростом, смугл, темноволос и мог бы считаться красивым, если бы не какие-то стеклянные глаза с красными веками. «Контактные линзы, наверное», – решил священник. Мужчина тем временем сел за столик, открыл пачку сигарет «Петер Стюйвезант» и пересыпал ее содержимое в золотой портсигар. Внешний лоск этого человека – гладко зачесанные волосы, костюм по фигуре, лицо как безупречно отшлифованная кость – являл любопытное противоречие движениям его пальцев, которые жестоко, даже свирепо терзали сигаретную упаковку. Обручальное кольцо и крупная золотая печатка сверкнули на солнце, когда он бросил на скатерть бумажный комок. Арчери позабавило, когда он увидел, что кроме колец на мужчине есть и другие украшения: галстучная булавка с сапфиром и часы.

Зато на его спутнице драгоценностей не было совсем. Простого кроя костюм из сливочно-белого шелка шел к ее волосам, и все в ней – от полупрозрачой шляпки и белокурых волос до скрещенных в лодыжках ножек – было приглушенного солнечного цвета, так что казалось, будто она вся излучает собственный свет. Много лет Генри не видел женщины прекраснее – разве только в кино да на обложках журналов, которые читала Мэри. Рядом с ней Тесс Пейнтер была просто-напросто хорошенькой девчушкой, не более. Эта женщина походила на орхидею цвета слоновой кости или чайную розу, которая, даже будучи извлеченной из целлофановой магазинной упаковки, кажется, еще хранит мелкие капельки росы.

Пастор встряхнулся и решительно принялся за «Наварин», который, кстати, оказался двумя бараньими котлетками под коричневым соусом.

Пространство между Хай-стрит и Кингзбрук-роуд в Кингзмаркхеме занимает массив уродливых домов-террас, покрытых той смесью извести и гравия, которую строители именуют каменной крошкой. В жаркий день, когда дорога пылит и дрожит в мареве, встающем над раскаленным асфальтом, эти тускло-коричневые здания походят на кривые песочные куличи. Словно гигантский ребенок-неумеха взял ведерко, насыпал им кучи песка, а потом кое-как прихлопал их лопаткой.

Арчери разыскал среди них Глиб-роуд, воспользовавшись простым испытанным средством – спросил у полицейского. В последнее время у него вошло в привычку общаться с полицейскими, а этот констебль был совсем юным: он стоял на перекрестке и регулировал движение.

Глиб-роуд производила впечатление улицы, спланированной еще во времена римлян – такая она была длинная и неумолимая в своей прямоте. В песочных домах напрочь отсутствовали деревянные элементы. Оконные рамы были из металла, а навесы над крылечками – из бугристого пластика, напоминающего наросты на стволах берез. После каждой четвертой двери в стене открывался арочный проем, ведущий во внутренние дворы, где стояли сараи, угольные ящики и ящики для мусора.

Нумерация начиналась со стороны Кингзбрук-роуд, и викарию пришлось пройти с полмили, прежде чем он нашел двадцать четвертый дом. Раскаленный асфальт, мягкий от солнца, обжигал ступни даже сквозь подошвы ботинок. Толкнув калитку, он обнаружил, что под уродливым навесом прячется не одна дверь, а две. Значит, дом разгорожен на две квартирки, наверняка крохотные. Генри постучал хромированным молоточком в дверь под номером 24а и стал ждать.

Не получив ответа, он постучал снова. Раздался какой-то рокот, и из подворотни выкатил мальчишка на роликовых коньках. Священника он даже не заметил. Может быть, миссис Криллинг спит? В такую жару впору устраивать сиесту, Арчери и сам не отказался бы вздремнуть…

Отойдя от двери, он заглянул в подворотню – и тут же услышал, как открылась и снова хлопнула дверь. Значит, дома все-таки кто-то был. Пастор обогнул песочного цвета стену и оказался лицом к лицу с Элизабет Криллинг.

И сразу понял, что она открыла не на его стук, которого, скорее всего, даже не слышала. По всей видимости, девушка просто куда-то собралась. Черное платье сменил короткий сарафан из голубого хлопка, сквозь который видны были выпирающие бедренные кости. На ногах у нее были белые шлепанцы без задников, в руках – белая с золотом сумка.

– Что вам надо? – Было ясно, что Лиз понятия не имеет, кто он такой. Она производила впечатление безнадежности, как старая сломанная игрушка. – Если вы что-нибудь продаете, – добавила она, – то здесь не тот магазин.

– Сегодня утром я видел в суде вашу мать, – ответил священник. – Она пригласила меня зайти.

Улыбка мисс Криллинг показалась ему приятной – у нее был красивый рот и ровные белые зубы, – но слишком короткой.

– Так то было утром! – был ее ответ.

– Она дома? – Генри беспомощно поглядел на дверь. – Я… э-э-э… какая дверь ее, в какой она квартире?

– Вы что, издеваетесь? Жить с ней в одном доме – и то уже наказание! Только глухой паралитик мог бы жить под ней.

– Я войду, вы не возражаете?

– Да сколько угодно! Она-то сюда точно не выйдет. – Девушка вскинула сумку на правое плечо, отчего тонкая голубая материя у нее на груди туго натянулась. Сам не зная почему, Арчери вдруг вспомнил изысканную женщину в обеденной комнате «Оливы и голубя» – ее кожу, бархатистую, как лепесток, и грациозные движения.

Кожа Элизабет Криллинг была жирной и пористой. В ярком полуденном свете она походила на лимонную корку.

– Ну, давайте, входите, – резко бросила она, отпирая дверь, а потом повернулась и пошла прочь, шлепая пятками и цокая каблуками по тротуару. – Вас она не укусит, – бросила Лиз через плечо. – Меня однажды пробовала – но то было… гм, при смягчающих вину обстоятельствах.

Пастор шагнул в коридор. Из него вели три двери, но все они были закрыты. Кашлянув, он неуверенно позвал:

– Миссис Криллинг?

Внутри было душно и тихо. Помешкав, гость толкнул ближайшую к нему дверь. За ней оказалась спальня, разделенная тонкой дощатой перегородкой. Раньше он гадал, как они тут живут, но теперь ему все стало ясно. Встречаются в той комнате, что посередине – она общая. Постучав во вторую дверь, Генри толкнул ее внутрь.

Несмотря на распахнутое настежь окно, в комнате было полно дыма: в двух пепельницах на колченогом журнальном столике горой лежали окурки. Все горизонтальные поверхности, включая пол, покрывали газеты и разная дребедень, а их, в свою очередь, покрывала пыль. Когда викарий вошел, голубой волнистый попугайчик в крохотной клетке разразился неистовым чириканьем. Клетка угрожающе качнулась.

На Джозефине Криллинг был розовый нейлоновый халат, судя по крою, предназначенный когда-то для невесты. Однако медовый месяц давно кончился, подумал Арчери, и теперь халат был весь в пятнах, местами разорван и вообще имел отталкивающий вид. Хозяйка квартиры сидела в кресле и смотрела в открытую стеклянную дверь на огороженный клочок земли позади дома. Вряд ли его стоило называть садом, поскольку в нем не росло ничего, кроме огромной, в три фута, крапивы, розово-белого кипрея и ежевики, которая повсюду протянула свои колючие щупальца, унизанные мелкими ягодами, похожими на скопища дрозофил.

– Вы не забыли о моем визите, миссис Криллинг? – спросил пастор.

Лицо, возникшее в ответ на его голос над ручкой кресла, внушило бы трепет кому угодно. Глаза женщины были вытаращены так, что темный зрачок со всех сторон окружало белое. Каждый мускул ее лица выглядел напряженным, натянутым, сведенным судорогой, свидетельствуя о какой-то упорной внутренней борьбе. Седые волосы с челкой, расчесанные на пробор, как у девочки-подростка, прикрывали выпирающие углы скул.

– Кто вы? – Она с трудом поднялась и, держась за подлокотник, медленно повернулась к вошедшему. Треугольный вырез в верхней части халата открывал бугристый ландшафт из ребер и грудных позвонков, похожий на древнее ложе давно пересохшей реки.

– Мы встречались в суде сегодня утром. Вы мне писали, – напомнил ей викарий.

Затем он умолк. Джозефина подошла к нему так близко, что ее лицо оказалось в считаных дюймах от его лица, и, похоже, стала внимательно его рассматривать. Потом, отступив на шаг, она разразилась громким щебечущим смехом, которому тут же принялся вторить попугай.

– Миссис Криллинг, вы хорошо себя чувствуете? Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросил Генри.

Хозяйка схватилась рукой за горло, и ее смех тут же потонул в нарастающем сипе.

– Таблетки… астма… – еле выдавила она. Потрясенный и озадаченный, он все же повернулся к захламленной каминной полке за своей спиной и принялся шарить на ней в поисках таблеток. – Дайте мне мои таблетки и… катитесь отсюда!

– Прошу меня простить, если я вас чем-то расстроил, – пробормотал гость.

Даже не пытаясь достать таблетку, Криллинг прижала пузырек к своей бурно дышащей груди. От движения таблетки в нем загромыхали, и птичка, распластав крылышки, забилась о прутья клетки и залилась самозабвенной песней то ли восторга, то ли боли.

– Где моя детка? – поинтересовалась Джозефина.

«О ком это она, об Элизабет? Наверное, о ней», – решил священник.

– Она только что вышла, я встретил ее на крыльце, – сказал он вслух. – Миссис Криллинг, вам дать воды? Может быть, сделать чаю?

– Чаю? На кой он мне? Она тоже все твердила мне про чай сегодня утром, та, из полиции. Пойдемте да пойдемте пить чай, миссис Криллинг… – Тут хозяйку сотряс жуткий спазм, и она рухнула в кресло, изо всех сил пытаясь вздохнуть. – Вы… моя детка… Я думала, вы мне друг… А-а-ах!

Тут Арчери стало по-настоящему страшно. Бросившись в кухню, он плеснул воды в первую попавшуюся чашку. Подоконник загромождали пустые аптечные пузырьки, среди них валялся грязный шприц для подкожных инъекций и немытая пипетка. Когда пастор вернулся в комнату, женщина в кресле все так же сипела и дергалась. Он засомневался – может, засунуть ей в рот таблетку или не стоит? На этикетке пузырька с лекарством Генри разглядел надпись: «Миссис Дж. Криллинг. Принимать по две по мере необходимости». Дрожащими руками он вытряхнул себе на ладонь две таблетки, а свободной рукой подхватил женщину и всунул их ей в рот, после чего с трудом подавил дрожь отвращения, когда она начала пить, захлебываясь и кашляя.

– Грязный… паскудный, – умудрялась бормотать она при этом. Генри не то бросил, не то уронил ее в кресло и свел распахнувшиеся полы ее халата, а потом, движимый жалостью и ужасом, опустился рядом с ней на колени.

– Я хочу быть вашим другом, если вы того пожелаете, – тихо сказал он.

Однако его слова произвели эффект, обратный ожидаемому. Джозефина открыла рот и стала изо всех сил тянуть в себя воздух. Сквозь ее распяленные губы стало видно, как трепещет и бьется о верхнее небо выгнутый в мощном усилии язык.

– Мне не друг… враг… полицейская ищейка! Забрать мою детку… Я видела тебя с ними… Я все видела, ты выходил вместе с ними, – забормотала она, и викарий отпрянул назад и поднялся на ноги. После такого жуткого приступа Криллинг казалась ему слабой, как котенок, и поэтому, когда она вдруг завизжала по-девчоночьи пронзительно и звонко, он сначала не поверил своим ушам и от испуга даже прикрыл руками лицо. – …Не позволю забрать ее у меня! Не в тюрьму! Там они все узнают. Она скажет им… девочка моя… ей придется им все сказать! – Она вдруг рванулась, точно ужаленная, подалась вперед и замолотила руками по воздуху. – Они все узнают. Я лучше сама, сама убью ее, своими руками… Слышите?

Стеклянная дверь, выходящая на задний двор, была распахнута настежь. Арчери буквально выпал из нее в залитый солнцем палисад и пошел, раздвигая руками колючую и жалящую стену растений. Бессвязные вопли миссис Криллинг давно уже перешли в поток непристойной брани. В сетчатой изгороди оказалась калитка. Священник отпер ее и, вытирая пот, струившийся по его лбу, с облегчением вступил под тенистые своды подворотни.

– Добрый день, сэр. Неважно выглядите. Жара замучила?

Арчери стоял, наклонившись через парапет моста, и тяжело переводил дух, когда в воде рядом с его отражением возникло отражение полицейского инспектора.

– Инспектор Берден, кажется? – Он встряхнулся и моргнул. Ровный взгляд полицейского и присутствие людей, которые, переходя от магазина к магазину, неспешно прогуливались по мосту, действовали на него успокоительно. – Я только что от миссис Криллинг и…

– Можете не продолжать, сэр. Я все понял.

– Я оставил ее в разгар астматического приступа. Наверное, следовало вызвать к ней врача или «Скорую помощь». Честно говоря, я просто не знал, что делать.

На парапете лежала окаменевшая крошка хлеба. Майкл Берден щелчком отправил ее в воду, и за ней тут же поплыл лебедь.

– Главная ее проблема – в голове, мистер Арчери. Мне следовало предупредить вас о том, чего от нее можно ожидать. Сцену закатила, верно? – прищурился инспектор, и викарий кивнул. – В следующий раз, когда вы ее встретите, она будет с вами тише воды ниже травы. Такая у нее болезнь – то вниз, то вверх. Маниакально-депрессивный психоз, так это называется. А я как раз шел в «Карусель» выпить чашку чая. Не хотите составить мне компанию?

Они вместе пошли по Хай-стрит. Кое-где над витринами лениво колыхались под ветерком линялые полосатые маркизы. Тени под ними были черны как ночь, и тем более ослепительным казался по контрасту с ними солнечный свет, бивший с синего, как над Средиземным морем, неба. В самой «Карусели» оказалось и душновато, и темновато, а еще пахло аэрозолем от мух.

– Два чая, пожалуйста, – сделал заказ Берден.

– Расскажите мне о Криллингах, – попросил Генри.

– Долгая история, мистер Арчери. Муж миссис Криллинг умер, оставив ее без гроша, так что ей пришлось переехать в город и искать работу. Дочка, Элизабет, с детства была капризной, а мать вконец ее избаловала. Она водила ее к психиатрам – не спрашивайте меня, откуда брались деньги, – а потом, когда ее все же заставили отправить девочку в школу, та стала менять их как перчатки. Успела даже поучиться в школе Святой Екатерины в Сьюингбери, но оттуда ее быстро выгнали. Когда ей было четырнадцать, суд по делам несовершеннолетних рассматривал ее дело как нуждающейся в опеке, и ее забрали у матери. Но после она все равно вернулась к ней. Так часто бывает.

– Думаете, все это из-за того, что в детстве она нашла тело миссис Примеро?

– Может быть. – Майкл поднял голову и улыбнулся официантке, которая принесла чай. – Большое спасибо, мисс. Сахару, мистер Арчери? Нет, мне тоже не нужно. – И он, кашлянув, продолжил: – Думаю, все бы сложилось иначе, будь у нее нормальный дом и семья, но миссис Криллинг всегда была нестабильна. Говорят, она тоже меняла работу за работой, пока наконец не оказалась в каком-то магазине. По-моему, им помогал деньгами кто-то из родственников. Миссис Криллинг то и дело брала на работе выходные под предлогом якобы астмы, хотя на самом деле она просто сошла с ума.

– Ее признали невменяемой?

– Вы даже не представляете себе, сэр, до чего трудно официально признать человека сумасшедшим. Доктор, правда, говорил, что, если увидит ее в истерике, сразу выпишет ей направление в психбольницу, но они же хитрые, эти больные. Пока врача вызовут, пока он приедет, она уже придет в себя и встречает его нормальная, как мы с вами. Правда, пару раз она все же лежала в психиатрической клинике в Стовертоне как добровольный пациент. А года четыре назад завела себе друга – мужчину. В городе только об этом и говорили. Элизабет тогда училась на физиотерапевта. Ну и, короче, вышло так, что бойфренд предпочел старухе-матери молоденькую дочку.

– Mater pulchra, filia pulchrior[9], – пробормотал Арчери.

– Вот именно, сэр. Лиз забросила учебу и ушла жить к нему. Миссис Криллинг опять слетела с катушек и полгода провела в Стовертоне. Выйдя оттуда, она не оставляла молодую чету вниманием – звонила, писала письма, являлась сама, в общем, старалась изо всех сил. Дочка не вытерпела и в конце концов вернулась снова к мамочке. Бойфренд торговал машинами, он и подарил ей «Мини».

Генри вздохнул.

– Не знаю, следует ли мне сейчас говорить об этом, но вы были так добры ко мне, вы и мистер Вексфорд… – заговорил он, и его собеседник почувствовал, как в нем зашевелилось чувство вины. Сам он отнюдь не считал, что они с шефом сделали для Арчери все возможное. – Миссис Криллинг говорила, что если Элизабет – она называет ее деткой – попадет в тюрьму… ведь она может туда попасть, верно?

– Вполне.

– То она расскажет вам что-то, вам или тюремным властям. У меня сложилось впечатление, будто она может сообщить вам некую информацию, которую миссис Криллинг, напротив, желает сохранить в тайне.

– Большое спасибо, сэр. Придется нам подождать и посмотреть, что время покажет.

Пастор допил свой чай. Почему-то он чувствовал себя предателем. Для чего он выдал сейчас миссис Криллинг: чтобы остаться в хороших отношениях с полицией?

– Я подумал, – начал он, пытаясь оправдаться в собственных глазах, – что, может быть, это имеет какое-то отношение к убийству миссис Примеро? Не вижу причин, почему тот дождевик не могла надеть миссис Криллинг. Вы ведь сами говорили, что она нестабильна. Она была там, и возможностей у нее было не меньше, чем у Пейнтера.

Берден покачал головой.

– Но какой мотив? – спросил он с сомнением.

– У сумасшедших свои мотивы, не всегда понятные нормальным людям.

– Но она действительно любит дочь, хотя и по-своему. Она не стала бы брать ее туда, если бы знала.

Арчери заговорил медленно, словно раздумывая над каждым словом:

– На процессе она говорила, что в первый раз пришла в «Приют Победителя» в двадцать пять минут седьмого. Но этому нет никаких доказательств, кроме ее слов. А что, если на самом деле она пошла туда без двадцати семь, сразу после Пейнтера? А потом взяла с собой девочку именно потому, что была уверена: никто не поверит, что мать привела бы с собой ребенка, если бы знала про труп.

– Вы явно поспешили с выбором профессии, сэр, – сказал Берден, вставая. – Вам бы детективом быть. Сейчас бы уже до суперинтенданта дослужились.

– Просто я дал волю фантазии, – сказал Генри и, чтобы избежать дальнейшего поддразнивания, поспешил сменить тему: – Вы не знаете, когда в стовертонской больнице приемные часы?

– Элис Флауэр следующий пункт в вашем списке? Я бы на вашем месте сначала позвонил справиться, можно ли к ней. А посещения у них с семи до половины восьмого.

Глава 8

Дни наши – три раза по два десять и еще десять; И будь даже человек силен и доживи до четырех раз по два десять, дни его – тяготы и печаль.

Псалом 90. Погребение мертвых

Элис Флауэр было восемьдесят шесть, немногим меньше, чем ее хозяйке в день смерти. Несколько ударов один за другим скособочили ее старое тело, как бури – старый дом, но тот хоть и был стар, а держался крепко, ибо был построен на века. Он не был изящен и никогда не знал украшательств. У него была одна цель – укрывать от ветров и непогоды.

Пожилая женщина лежала на узкой высокой койке в палате под названием «Жимолость». Там были и другие, похожие на нее старухи, в таких же, как у нее, кроватях. У всех были чистые розовые лица и редкие седые волосы, сквозь которые просвечивала розовая кожа. На каждом прикроватном столике стояли по меньшей мере две вазочки с цветами – взятка своей совести со стороны родственников, которым только и оставалось, что прийти и поболтать со старушками, вместо того чтобы носить за ними судна да обрабатывать пролежни.

– К тебе посетитель, Элис, – сказала медсестра и повернулась к вошедшему следом за ней священнику. – Не пытайтесь поздороваться с ней за руку. Руки у нее не двигаются, зато слух отличный, и болтает она столько, что у осла уши отвалятся ее слушать.

Взор Генри вспыхнул отнюдь не христианской ненавистью, но сестра, если и заметила его реакцию, не обратила на нее внимания.

– Любишь ты почесать язычком, верно, Элис? К тебе преподобный Арчери, – сказала она пациентке.

Болезненно моргнув при этих словах, посетитель подошел к кровати.

– Добрый вечер, сэр, – поздоровалась с ним старушка.

У нее было квадратное лицо с грубой, морщинистой кожей. Паралич двигательных нервов оттянул книзу один уголок рта, так что ее нижняя челюсть постоянно торчала вперед, открывая крупные искусственные зубы. Медсестра суетилась рядом, то поправляя вырез ночной рубахи старой служанки, то укладывая на покрывале ставшие бесполезными руки. Арчери было страшно на них смотреть. Работа обезобразила их, но немощь и отечность натянули и отбелили кожу, так что они стали похожи на руки уродливого младенца. Природная чувствительность и вкус к языку 1611 года, привитый Генри за годы учебы, слились теперь в потоке жалости, которая захлестнула его сердце и вынесла со дна его души такие слова: «Хорошо, добрый и верный слуга, в малом ты был верен, над многим тебя поставлю»[10].

– Вас не огорчит, если я попрошу вас рассказать мне о миссис Примеро, мисс Флауэр? – задал он вопрос негромко, опускаясь в гнутое деревянное кресло.

– Нет, конечно, – ответила за нее сестра, – она обожает говорить о ней.

Больше Арчери терпеть не мог.

– Прошу меня простить, но это частное дело, – заявил он медсестре.

– Частное! Да вся палата знает его вдоль и поперек, оно тут вроде сказки на ночь, уж поверьте! – И сестра с достоинством выплыла из комнаты, шурша накрахмаленной сине-белой формой, бесчувственная, точно автомат.

Голос Элис Флауэр оказался надтреснутым и шероховатым: удары повлияли на мышцы гортани и голосовые связки. Но произношение у нее осталось безукоризненным, усвоенным, как тут же подумал Арчери, за годы работы в кухнях и детских у образованных людей.

– О чем вы хотели меня спросить, сэр? – поинтересовалась она.

– Сначала о семье Примеро.

– О, это несложно! Я много о них знаю. – Из груди женщины вырвался клокочущий кашель, и она отвернулась, чтобы не шокировать посетителя судорожными движениями своего уродливого рта. – Я пришла к миссис Примеро сразу после рождения мальчика…

– Мальчика?

– Мистера Эдварда, ее единственного сына.

«А, – сообразил Арчери, – отца богатея Роджера и его сестер».

– Он был чудным ребенком, и мы всегда с ним так славно ладили, он и я… Его смерть разом состарила и меня, и его бедную мать, сэр. Но, слава богу, к тому времени у него уже была своя семья, и мистер Роджер был просто копией своего отца.

– Наверное, мистер Эдвард оставил сыну хорошее наследство?

– О нет, сэр, в том-то все и дело. Видите ли, старый доктор Примеро все оставил мадам, ведь у мистера Эдварда дела в то время шли в гору. А потом он прогорел на какой-то спекуляции в Сити, и, когда его не стало, миссис Эдвард с тремя ребятишками едва сводили концы с концами. – Элис снова закашлялась, и пастор болезненно моргнул. Ему даже показалось, будто он видит тщеславное усилие, с которым ее руки пытались оторваться от покрывала, чтобы прикрыть искаженный рот. – Мадам предложила помочь – хотя у нее самой лишних денег не было, – но миссис Эдвард оказалась такой гордячкой! Ни пенни не хотела брать у свекрови. До сих пор не знаю, как она выкручивалась. У нее ведь было трое детей-то… Мистер Роджер – старший, и еще две малютки, намного моложе брата, но такие дружные маленькие мышки. И почти погодки – разницы между ними было месяцев восемнадцать, не больше.

Откинувшись на подушки, Флауэр стала кусать нижнюю губу, словно надеялась так убедить ее вернуться на место.

– Анджела была старшей из них двоих. Время-то летит, так что сейчас ей, наверное, уже лет двадцать шесть, – продолжила она рассказ. – А вторую назвали Изабеллой, в честь мадам. Они были совсем крошечными, когда умер их папа, и прошло немало лет, прежде чем мы их увидели… Можете мне поверить, мадам сильно страдала оттого, что потеряла связь с мистером Роджером. И вдруг в один прекрасный день он сам, откуда ни возьмись, появился в «Приюте Победителя». Представьте, оказалось, что он жил совсем рядом, в Сьюингбери, учился на адвоката в одной очень солидной юридической фирме. Какой-то знакомый миссис Эдвард его пристроил. Он и понятия не имел о том, что его старая бабушка еще жива, и тем более не знал, что она в Кингзмаркхеме, но вот листал как-то телефонный справочник – искал там кого-то по делу, сэр, – и увидел: миссис Роуз Примеро, «Приют Победителя». В общем, после того первого раза он к нам зачастил. А мы и не возражали, сэр. Приходил почти каждое воскресенье, пару раз и сестричек привозил, аж из самого Лондона. Славные были девчушки, чистое золото. Мистер Роджер и мадам много смеялись вместе. Она, бывало, достанет старые фотографии и ну ему истории рассказывать! – Внезапно пациентка умолкла, и Арчери увидел, как ее лицо налилось кровью и побагровело. – Очень приятно было снова увидеть в доме славного молодого джентльмена, особенно после этого черта Пейнтера. – Ее голос вдруг сорвался на надсадный шипящий крик. – Грязная тварь, убийца!

Старуха на другом конце палаты, лежа в такой же кровати, как Элис, улыбнулась беззубой улыбкой, точно услышала знакомую историю. «Вся палата знает» – так, кажется, сказала о парализованной бывшей служанке сестра.

Викарий подался вперед.

– Ужасный был день, мисс Флауэр, – сказал он, – тот день, когда умерла миссис Примеро. – Полные ярости старческие глаза моргнули, водянисто-голубые в красных веках. – Вряд ли вы могли его забыть…

– До смертного часа не забуду, – ответила Элис. Возможно, при этом она думала о собственном теле – когда-то столь полезном, разумно устроенном механизме, а теперь на три четверти утратившем подвижность.

– Не могли бы вы рассказать мне, как все было? – попросил Генри.

Она начала, и он сразу понял, что эта история уже множество раз слетала с ее губ. Наверное, не все старухи в палате были прикованы к постелям, и не исключено, что кое-кто из них коротал вечера, собираясь вокруг кровати Элис Флауэр и слушая ее историю. «Историю, – подумал пастор, перефразируя известную цитату, – способную оторвать детей от забавы, а старух – от камелька»[11].

– Он был чертом, – начала она, – истинным дьяволом. Я боялась его до смерти, но виду никогда не подавала. Брать все и ничего не давать взамен – вот был его девиз. Шесть фунтов – вот все, что я получала за год, когда только пошла в услужение. А этот – все у него было: и дом, и зарплата, да еще машина прекрасная. Но нет, некоторым подавай луну с неба. Казалось бы, что за труд для молодого здорового парня принести пару совков угля в день для старой леди? А мистеру Берту Пейнтеру это было трудно. Черт Пейнтер – вот как я его всегда называла. В тот субботний вечер, когда он все не шел да не шел, мадам так и пришлось сидеть в ледяной нетопленой гостиной. Уж как я ее просила тогда: позвольте мне пойти потолковать с ним, мадам, но она и слышать не хотела. «Утром я сама с ним поговорю, Элис» – так она мне сказала. Сколько уж раз я твердила себе, что если бы он явился в тот вечер, то я была бы там с ними. И он не смог бы нагородить столько лжи.

– Но наутро он все-таки пришел, мисс Флауэр.

– Вот тогда она ему все и высказала. Я сама слышала, как она его честила.

– А вы что в это время делали?

– Я? Когда он пришел в первый раз, я чистила овощи на обед мадам, а потом открыла духовку и поставила туда мясо. Меня спрашивали об этом в лондонском суде, в Олд-Бейли. – Женщина умолкла и взглянула на священника с подозрением. – А вы, наверное, книгу об этом пишете, да, сэр?

– Что-то в этом роде, – не стал спорить тот.

– Они там хотели знать, хорошо ли я слышу. Да уж получше, чем судья, который вел это дело! То-то и оно. Будь я туга на ухо, мы бы в то утро еще сгорели.

– Как это?

– Черт Пейнтер был у мадам в гостиной, когда я пошла в кладовку за уксусом для мятного соуса. Вдруг слышу – на кухне что-то шлеп и зашипело. «Опять эта старая духовка!» – подумала я – и точно. Ну, я тут же назад, открываю духовку и вижу: одна картофелина вроде как соскочила и упала прямо на газовую горелку. Вот она и шипела, а когда я открыла духовку, огонь загудел, как в паровозной топке. Ну, я ее быстро с горелки сбросила, а потом сделала глупость: залила водой. Вот дура-то старая! Ох, какой там поднялся треск, а какой дым! Мыслей своих и тех было не услышать.

В стенограмме процесса ничего такого не было, и у пастора от возбуждения захватило дух. «Мыслей своих было не услышать…» Занятая горящей картошкой, закашлявшись от дыма, Элис могла и не услышать шагов Пейнтера, когда он поднимался по лестнице и ходил потом по спальне, ища сумку. А ведь на показаниях служанки строилось едва ли не все обвинение. Если миссис Примеро сама предложила Пейнтеру двести фунтов утром и он их тогда же получил, то зачем ему убивать ее вечером?

– В общем, пообедали мы, и тут пришел мистер Роджер, – продолжала тем временем Флауэр. – Нога у меня разболелась – я подвернула ее накануне вечером, когда ходила подобрать пару кусков угля, – мистеру-то Берту не до того было, он отдыхал. Так мистер Роджер был такой милый, все спрашивал меня, не помочь ли чем, предлагал перемыть за меня посуду. Да только не мужское это дело, и я всегда говорила, что надо шевелиться, пока силы есть. В общем, было около половины шестого, когда мистер Роджер сказал, что ему пора. Я как раз хлопотала с посудой, да и беспокоилась, явится ли Черт, как обещал, в тот вечер. «Я сам закрою дверь, Элис», – сказал мне мистер Роджер, когда зашел в кухню проститься. Мадам, упокой Господи ее душу, задремала у камина. В последний разок перед долгим сном. – Арчери ошеломленно увидел, как две больших слезы выкатились из глаз рассказчицы и беспрепятственно потекли по ее впалым морщинистым щекам. – Я сказала ему: «Доброго вам вечерочка, мистер Роджер, до следующего воскресенья» – и услышала, как хлопнула за ним дверь. Мадам спала как дитя и не ведала, что хищный волк уже крадется по ее душу.

– Пожалуйста, не волнуйтесь, мисс Флауэр. – Не зная, что предпринять, Генри, как обычно, решил, что добрый поступок – самый правильный, и, вытащив из кармана чистый носовой платок, нежно промокнул им мокрые щеки собеседницы.

– Спасибо вам, сэр. Я уже не плачу. До чего же глупо чувствуешь себя, когда не можешь утереть собственные слезы! – вздохнула женщина. Видеть ее жуткую ухмылку от уха до уха было еще больней, чем наблюдать, как она плачет. – Так о чем я? А, да. Пошла, значит, я в церковь и не успела от дома отойти, как прибежала мадам Криллинг, совать свой нос куда не просили…

– Я знаю, что было дальше, мисс Флауэр, – сказал Арчери тихим ласковым голосом. – Расскажите мне про миссис Криллинг. Она вас здесь навещает?

Элис Флауэр комично фыркнула – будь она здорова, священник посмеялся бы от души.

– Только не она! После того процесса она вообще старается не попадаться мне на глаза, сэр, – заявила старушка. – Я ведь слишком много о ней знаю, а ей это не по нраву. Лучшая подруга мадам, подумаешь! К мадам ее привязывал только один интерес – деньги. Она и дочку с собой всегда таскала, надеялась, что, если девчонка все время будет торчать у мадам под носом, та оставит ей что-нибудь перед смертью.

Генри подался вперед, молясь, чтобы звонок, объявляющий о конце времени посещений, в этот раз задержался.

– Но ведь миссис Примеро не писала завещания, – напомнил он мисс Флауэр.

– Вот именно, сэр, это-то и сводило с ума миссис Ловкачку Криллинг. Она заходила ко мне в кухню, пока мадам спала. «Элис, – говорила она, – мы должны уговорить милую мадам Примеро составить документ, выражающий ее последнюю волю, и завещание. Это наш долг. Элис, так сказано в молитвеннике».

– Вот как? – вскинул брови викарий.

Взгляд, которым ответила ему пациентка, выражал и удивление, и самодовольство.

– Конечно, сэр. Там написано: «Но людям следует чаще напоминать о том, что свои земные дела им следует приводить в порядок, пока сами они еще в силах». Я, конечно, не всегда делаю точно так, как там написано, да и в дела моих ближних нос не сую – не при вас будь сказано, сэр. «Это и в твоих интересах, Элис, – твердила она мне. – Иначе тебя просто выбросят на улицу, когда ее не станет». Но мадам и слышать ни о чем таком не хотела. «Все достанется моим естественным наследникам» – так она говорила. Мистеру Роджеру, значит, с сестренками. Все и так должно было перейти к ним, и незачем было возиться с завещаниями и юристами.

– А мистер Роджер не пытался склонить ее составить завещание?

– Он славный человек, мистер Роджер. Когда Черт Пейнтер сотворил свое черное дело, убил бедняжку мадам, мистер Роджер получил свою долю – три тысячи, даже чуть больше. «Я позабочусь о тебе, Элис», – сказал он тогда, и как обещал, так и сделал. Снял мне хорошую комнату в Кингзмаркхеме да еще доплачивал по два фунта в неделю сверх моей пенсии. Он тогда уже открыл свое дело и сказал, что лучше не будет давать мне много денег разом. На булавки – так он это называл, благослови Господь его душу, – платил мне из своих прибылей.

– Свое дело? Мне показалось, вы сказали, что он учился на юриста.

– Он всегда хотел открыть свое дело, сэр. Подробностей я не знаю, но он как-то приходил к мадам, недели за две – за три до ее смерти, и говорил, что один приятель готов взять его к себе в долю, только для этого нужно десять тысяч фунтов. «Но я знаю, надеяться мне не на что, бабушка Роуз, – сказал он тогда так славно. – Все это одни воздушные замки». «Вот и не смотри на меня так, – сказала ему мадам. – Десять тысяч – это все, что есть у нас с Элис, к тому же ты знаешь, что они вложены в акции Вулворта. Когда меня не станет, тогда и получишь все». Не стану скрывать, сэр, я тогда еще подумала, что если бы мистер Роджер захотел надуть своих сестренок, то он мог бы уговорить мадам составить завещание на него одного. Но он не стал так поступать и никогда больше не заводил этот разговор, а когда приезжал к нам в гости, то брал с собой обеих малышек. А потом Черт Пейнтер убил мадам, и все деньги достались им троим, по три тысячи на душу, как она и рассчитывала. – Мистер Роджер стал теперь богатым человеком, сэр, очень богатым, но ко мне наведывается часто. Так что, наверное, он раздобыл тогда те десять тысяч или еще кто-нибудь сделал ему другое предложение. Я-то у него не спрашивала, не мое это дело.

«Хороший человек, – подумал Арчери, – человек, который, нуждаясь в деньгах, не пошел на сделку с совестью, чтобы раздобыть их, человек, который в заботах о развивающемся бизнесе не забывал помогать старой служанке покойной бабки и до сих пор навещает ее в больнице, где, вне всякого сомнения, раз за разом терпеливо выслушивает эту же историю, которую она только что рассказала. Очень хороший человек. Если любовь, похвала и преданность могут служить такому человеку достаточной наградой, то он получил ее сполна».

– Если вам случится увидеть мистера Роджера, сэр, если вы будете встречаться с ним из-за этой книги, которую вы пишете, передайте ему от меня большой привет, хорошо, сэр? – попросила Элис.

– Непременно передам, мисс Флауэр. – Викарий положил свою ладонь на ее мертвую руку. – До свидания и спасибо вам большое. – «Благодарю тебя, добрый и верный слуга».

В «Оливу и голубя» пастор вернулся уже после восьми. Старший официант наградил его злобным взглядом, когда в четверть девятого он вошел в столовую. Генри с удивлением озирался, оглядывая пустую залу со стульями, придвинутыми к стенам.

– Здесь сегодня танцы, сэр, – объяснил ему официант. – Мы настоятельно просили всех постояльцев отобедать не позднее семи вечера, но, думаю, кое-что для вас у нас еще найдется. Сюда, пожалуйста.

Арчери прошел за ним в меньшую из двух гостиных, соседствовавших со столовой. Туда были вынесены все столы, и какие-то люди, сидя за ними, торопливо заглатывали пищу. Священник сделал заказ и через стеклянную дверь стал наблюдать за музыкантами, которые занимали места на возвышении.

Чем же ему занять этот долгий и жаркий летний вечер? Танцы, наверное, продлятся за полночь, и до половины первого, а то и до часу ночи оставаться в отеле будет просто невыносимо. Неспешная прогулка – вот лучший выход. Или можно взять машину и прокатиться до «Приюта Победителя». Официант принес заказанную им тушеную говядину, и Арчери, решив быть экономным до конца, попросил воды.

Он тихо сидел в своем уголке, ярдах в двух от ближайшего столика, и поэтому едва не подпрыгнул от неожиданности, когда что-то теплое и мягкое вдруг ткнулось ему в ногу. Откинувшись на спинку стула, он опустил руку, приподнял скатерть и встретился взглядом с парой блестящих черных глаз, смотревших на него с мохнатой мордашки абрикосового цвета.

– Здравствуй, пес, – сказал Генри.

– О, простите. Он вам мешает?

Викарий поднял глаза – и увидел ее. Очевидно, они только что вошли – она, мужчина со стеклянным взглядом и еще одна пара.

– Ничуть. – Спокойствие покинуло Арчери, и он обнаружил, что чуть ли не заикается. – Мне даже приятно. Я люблю животных.

– Вы здесь уже обедали, верно? Значит, он вас узнал. Идем, Пес, – позвала дама своего питомца. – У него нет имени. Мы зовем его просто Пес, потому что он и есть пес, и к тому же эта кличка ничуть не хуже какого-нибудь Джока или Джипа. Вот почему, когда вы сказали ему: «Здравствуй, пес», он принял вас за друга. Он большая умница.

– Ну конечно.

Взяв пуделька на руки, хозяйка прижала его к кремовому кружеву платья. Она была без шляпы, и Генри мог разглядеть классические очертания ее головы и высокий, открытый лоб. Тут как раз подоспел старший официант – сама любезность, ни тени раздражения не было заметно в его манерах.

– А вот и мы, Луис, вечно возвращаемся, как фальшивый пенни, – добродушно сказал ему человек со стеклянным взглядом. – Моей жене нравятся ваши танцульки, но сначала мы чего-нибудь перекусим.

Значит, они муж и жена, эти двое, отметил про себя пастор. Почему он раньше не догадался, и какое ему дело до них двоих, и вообще, почему это его огорчает?

– Нашим друзьям надо еще успеть на поезд, так что командуй «свистать всех наверх» и корми нас так, чтобы пятки сверкали, – распорядился муж красавицы.

И вся компания устроилась за свободным столом. Пудель принялся вертеться под ногами у обедающих, выискивая и подбирая с пола крошки. Арчери даже позабавился немного, наблюдая, с какой быстротой им носили обед. Все четверо заказали разные блюда, но никакой заминки не последовало, хотя и лишней спешки тоже. Священник неторопливо пил свой кофе с ломтиком сыра. Вряд ли он кому-нибудь помешает, если еще посидит тут, в своем уголке. Многие уже отобедали и собирались танцевать – шлейф из ароматов сигар и цветочных духов тянулся за ними, когда они проходили мимо. В столовой, превращенной теперь в бальную залу, распахнули двери в сад, и парочки стояли на террасе, наслаждаясь музыкой и тихой летней ночью.

Пудель сидел на пороге и скучал, наблюдая за танцорами.

– Иди сюда, Пес, – позвала его хозяйка. Ее муж поднялся из-за стола.

– Я отвезу вас на вокзал, Джордж, – сказал он их спутнику. – Времени осталось всего минут десять, так что давайте пошустрее, ладно? – Похоже, этот человек обладал безграничным запасом выражений на тему «поторопиться». – Тебе не обязательно ехать с нами, дорогая. Выпей пока кофе.

Столик скрылся за дымовой завесой. Компания курила не переставая, от первого блюда до последнего. Муж собирался отлучиться всего на полчаса, но тем не менее перед уходом нагнулся и поцеловал жену. Та улыбнулась ему и закурила новую сигарету. Когда ее компания скрылась, они с Арчери остались одни. Пересев на место супруга, красавица наблюдала за танцорами, со многими из которых была, очевидно, знакома, так как то и дело махала кому-то рукой и кивала, точно обещая вскоре присоединиться к ним.

Пастор вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Он-то не знал в этом городке никого, кроме двух не слишком дружелюбных полицейских. А пробыть здесь ему предстояло еще почти две недели. И почему он не взял с собой Мэри? Совместная поездка стала бы для нее чем-то вроде отпуска или, по крайней мере, внесла бы в ее жизнь хоть какое-то разнообразие, в котором она очень нуждалась – кому, как не ему, знать это? Ну, ничего, сейчас он допьет вторую чашку, поднимется к себе, позвонит ей и пригласит приехать.

Но внезапно его заставил вздрогнуть девичий голосок хозяйки пуделя:

– Вы не возражаете, если я возьму вашу пепельницу? Наши все полные.

– Нет, конечно, забирайте. – Генри поднял литую стеклянную пепельницу, подал ей и тут же почувствовал, как кончики его пальцев встретились с ее, прохладными и сухими. У нее оказались маленькие руки, словно детские, с коротко остриженными, ненакрашенными ногтями. – Я не курю, – зачем-то добавил он.

– Вы здесь надолго? – Нет, голос у нее был действительно мягкий и светлый, но вполне взрослый.

– На несколько дней.

– Я спрашиваю потому, – добавила дама, – что мы здесь часто бываем, но вас я вижу в первый раз. Здесь ведь в основном завсегдатаи. – И она тщательно затушила сигарету, придавливая ее ко дну пепельницы до тех пор, пока не погасла последняя красная искорка. – Танцы у них бывают раз в месяц, и я всегда хожу. Я люблю танцы.

Позже Арчери много размышлял над тем, что толкнуло его, немолодого сельского викария без малого пятидесяти лет от роду, сказать то, что он сказал. Возможно, ему вскружили голову ароматы сигар, духов и приближение ночи, а может, все дело было в том, что он оказался совсем один в незнакомом месте и как будто сам стал кем-то другим, иным, незнакомым человеком.

– Не хотите потанцевать? – предложил он незнакомке.

Музыканты как раз играли вальс. Он был уверен, что справится с этим танцем. На церковных благотворительных вечеринках вальсировали часто. Ничего сложного – просто переставляешь ноги на счет «раз-два-три», описывая на полу что-то вроде треугольника. Но несмотря на эту уверенность, Генри почувствовал, как заливается румянцем. Что она подумает о нем, в его-то годы? Еще решит, чего доброго, что он ее «клеит», как выразился бы Чарльз.

– С удовольствием, – просто ответила красавица.

Она была первой женщиной, с которой он танцевал за последние двадцать лет, не считая жены и свояченицы. Пастор так стеснялся и был так поражен необычностью своего поступка, что сначала даже не слышал музыки и не замечал других танцоров, которые, числом около сотни, кружили по залу вместе с ними. Как в его объятиях могла оказаться она, это невесомое существо, будто сотканное из кружев и цветочного аромата? И все же именно она, такая эфемерная, прижималась к нему у всех на виду, текучая и неуловимая, словно туманная дымка в начале ясного летнего дня. Священнику казалось, что он спит и видит сон, и, наверное, из-за полной нереальности происходящего он забыл о том, что ему надо что-то делать со своими ногами, и просто кружил с ней в такт музыке, словно она и он были единым целым.

– Я не очень хорошо все это умею, – сказал Генри, когда дар речи снова вернулся к нему. – Простите мою неловкость. – Он был настолько выше партнерши, что ей приходилось поднимать голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

Она улыбнулась.

– Трудно поддерживать разговор во время танца, вы не находите? Никогда не знаешь, что сказать, а говорить что-то надо.

– Например, «Какой здесь приличный паркет, не правда ли?» – Бородатая шутка студенческих лет вдруг сама собой всплыла у викария в памяти.

– Или: «А вы умеете танцевать наоборот?». Смешно, правда. Вот мы танцуем вместе, а я даже не знаю вашего имени. – И женщина тихонько рассмеялась, едва ли не с укоризной. – Это почти аморально.

– Меня зовут Арчери. Генри Арчери.

– Как вы поживаете, мистер Генри Арчери? – спросила его партнерша серьезным тоном и тут же, как раз когда они передвинулись в пятно закатного света, окрасившего ее щеки румянцем, подняла на него строгие глаза. – Вы меня правда не узнали? – Генри покачал головой, ломая себе голову над тем, какой еще он мог совершить промах, а дама с наигранным огорчением вздохнула. – Слава – неверная подруга! Имоджен Идд. Это имя вам знакомо?

– Нет, простите, мне ужасно жаль.

– Хотя, конечно, вы мало похожи на человека, который проводит досуг за чтением глянцевых журналов. До замужества я была, что называется, топ-моделью. Самым фотографируемым лицом Британии.

Священник не знал, что сказать в ответ. Все, что ему приходило в голову, имело то или иное отношение к красоте его новой знакомой, но говорить такое вслух было бы наглостью. Видя его замешательство, она рассмеялась, но это был дружеский, необидный смех, добрый и теплый.

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, и вдруг заметил за ее плечом знакомое лицо. Главный инспектор Вексфорд был здесь, он привел на танцы крупную миловидную женщину и молодую пару. «Жена, дочь и сын архитектора», – подумал Арчери с неожиданной завистью. Он следил за ними, пока те усаживались вдоль стены на стулья, и только хотел отвести взгляд, как повстречался глазами с Вексфордом. Они обменялись натянутыми улыбками, и викарий залился краской неловкости. Полицейский смотрел насмешливо, словно намекая, что такое фривольное времяпровождение, как танцы, несовместимо с его, Арчери, занятиями детектива-любителя. Он резко отвел от сыщика взгляд и снова переключился на свою партнершу.

– Увы, я читаю только «Таймс», – признался Генри и тут же пожалел, что сказал это – от его замечания веяло снобизмом.

– Однажды и я была в «Таймс», – сказала красавица. – Не на фото, конечно. Меня вызывали в суд. Кто-то упомянул мое имя во время одного процесса, и судья спросил: «Кто такая Имоджен Идд?»

– Вот это настоящая слава.

– Я до сих пор храню вырезку.

Музыка, прежде такая нежная, ласковая, вдруг вскинулась на дыбы и понеслась во весь опор, подстегиваемая бешеным ритмом басов и ударных.

– За этим мне не угнаться, нечего и надеяться, – беспомощно сказал Арчери и тут же, прямо на середине зала, отпустил свою партнершу.

– Ничего страшного. Большое спасибо за танец. Мне было очень приятно, – заверила его Имоджен.

– И мне также, очень, очень приятно.

Они начали пробираться между парами, которые тряслись и скакали вокруг них, как дикари. Идд держала руку пастора в своей, и он не мог высвободиться, не показавшись грубым.

– А вот и мой муж вернулся, – сказала она. – Может быть, вы не откажетесь провести с нами вечер, если, конечно, вы не заняты?

Мужчина по фамилии Идд шел к ним, улыбаясь на ходу. Его покрытое ровным оливковым загаром лицо, тусклые черные волосы и общий лоск, подходящий скорее женщине, нежели мужчине, придавали ему сходство с восковой фигурой. Генри вдруг подумал, что в Музее мадам Тюссо он мог бы стать героем старой шутки на новый лад: наивные посетители, прежде принимавшие воскового служителя за настоящего, легко могли бы принять этого человека из плоти и крови за восковую куклу и, проходя мимо, таращить на него глаза, восхищаясь тонкостью работы.

– Познакомься, дорогой, это мистер Арчери, – представила его супругу Имоджен. – Я уговариваю его остаться. Ночь такая чудная!

– Хорошая мысль. Выпьете с нами, мистер Арчери? – предложил мужчина.

– Нет, спасибо, – сказал пастор, с изумлением обнаруживая, что уже жмет руку этому человеку и что ладонь у того оказывается неожиданно теплой и крепкой, вопреки всем его фантазиям. – Мне уже пора. Я должен позвонить жене.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – сказала Имоджен Идд. – Вы хороший танцор. – Она взяла за руку мужа, и они двинулись на середину площадки, встречаясь телами и выплетая ногами сложный узор в такт музыке. Генри пошел наверх, к себе в номер. Раньше он подозревал, что музыка будет раздражать его, но в наступивших фиолетовых сумерках она завораживала, тревожила и будила давно забытые, полуосознанные мечты. Стоя у окна, он смотрел в небо, по которому разбросалось длинное пушистое боа из облаков, розовых, как лепестки цикламенов, только тоньше, невесомее. Старые толстые стены смягчали резкие аккорды, делая их под стать этому безмятежному небу, так что они казались начальными тактами увертюры к какой-нибудь пасторальной опере.

Наконец викарий подошел к кровати, сел и опустил ладонь на трубку телефона. Там она и оставалась в полной неподвижности несколько минут. Зачем звонить Мэри, когда ему нечего ей сказать, ведь он даже не знает наверняка, что будет делать утром? Внезапно его охватило отвращение к Трингфорду с его мелкими провинциальными заботами. Сколько лет прожил он там, поглощенный узкими интересами этого городка, а вокруг все это время бушевал огромный мир, о котором ему почти ничего не известно…

Со своего места священник видел в окно лишь небо да причудливые острова и континенты из облаков, плывущих в его синеве. «Мы сядем тут с тобою, и пусть в наш слух летит издалека звук музыки…»[12] Он снял ладонь с телефона и лег на спину, не думая ни о чем.

Глава 9

Слова из его уст были мягче масла, но в сердце его была война: слова его были нежнее елея, и все же остры, как самые острые мечи.

Псалом 55, предназначенный для десятого дня

– Скорее всего, в этом ничего нет.

– В чем, Майк? В том, что Лиз Криллинг знает страшную тайну, а ее мать не хочет, чтобы она ее открыла, даже если ей будет грозить обвинение в убийстве третьей степени?

Берден опустил жалюзи, пряча комнату от раскаленного утреннего неба.

– Мне всегда было как-то не по себе от этих Криллингов, – сказал он.

– Да брось, все наши клиенты – психопаты, – весело отозвался Вексфорд. – Дело Лиз будут слушать на выездной сессии суда, это как пить дать. Хотя бы потому, что миссис Криллинг вряд ли удастся раздобыть еще одну тысячу фунтов у своего деверя, или зятя, или кого она там доит. А значит, если ей есть что нам сказать, то она скажет.

Однако лицо Майкла выражало упорство, хотя и напополам со смущением.

– У меня все же такое чувство, что это может иметь какое-то отношение к делу Пейнтера, – сказал он.

Его шеф как раз пролистывал большой оранжевый справочник магазинов и услуг. Услышав слова помощника, он громко стукнул книгой о стол.

– Богом клянусь, с меня хватит! Вы что, сговорились доказать, что я не умею делать свою работу?

– Простите, сэр, вы же знаете, что я совсем не это имел в виду.

– Нет, Майк, ничего я, черт побери, не знаю! Вернее, я знаю одно: дело Пейнтера было простым, как дважды два, и в то время, когда оно было открыто и почти тут же закрыто, никому и в голову не приходило доказывать, что это не он убил. – Понемногу успокаиваясь, старший инспектор положил на оранжевую обложку справочника обе ладони, широкие, как лопасти вентилятора. – Пойди расспроси Лиз, если хочешь. Или науськай на нее Арчери. Этот парень быстро работает.

– Правда? А вы откуда знаете?

– Не твоего ума дело. У меня в отличие от тебя есть работа, и вообще… – заявил Вексфорд, виртуозно соединяя две метафоры, – я уже сыт по горло этим Пейнтером, которым меня пичкают каждый день с утра до ночи.

Генри спал крепко и без снов. Проснувшись, он даже подумал, что это, наверное, потому, что его мозг израсходовал весь свой сновидческий потенциал еще днем, наяву, ничего не оставив на ночь. Его разбудил телефон. Звонила жена.

– Прости, если разбудила, дорогой, но я получила еще одно письмо от Чарльза.

Чашка чая стыла на столике у кровати. Арчери подумал: «Интересно, давно она тут стоит?» Он нашел часы и взглянул на них – было девять.

– Ничего, все в порядке. Как у тебя дела? – спросил он Мэри.

– Неплохо. А ты, кажется, еще в постели?

Священник пробормотал в ответ что-то неразборчивое.

– А теперь послушай. Чарльз приезжает завтра и намерен сразу направиться в Кингзмаркхем, – заявила его супруга.

– Как это приезжает?

– Ничего страшного, Генри. Пропустит последние три дня семестра. Вряд ли это так уж важно.

– Главное, чтобы не вошло в привычку. И что, он намерен остановиться в «Оливе»?

– Ну разумеется! Надо же ему где-то жить. Я знаю, что это дорого, милый, но он нашел себе работу на август и сентябрь – что-то связанное с пивоварней. Звучит, конечно, ужасно, но зато ему будут платить шестнадцать фунтов в неделю, и он говорит, что все тебе вернет.

– Вот не знал, что мой родной сын считает меня скрягой!

– Никогда он тебя таким не считал, не преувеличивай. И вообще, ты с утра какой-то ворчливый…

Мэри уже повесила трубку, а он все еще продолжал держать свою, недоумевая, почему не позвал жену приехать. Ведь он хотел пригласить ее еще вчера вечером, а потом… Хотя, конечно, она же его разбудила, и он едва соображал, что говорит. Раздался голос оператора:

– Вы закончили разговаривать или желаете сделать еще один звонок?

– Нет, спасибо. Закончил, – отозвался викарий.

Невысокие песчаного цвета дома на Глиб-роуд казались выбеленными и высушенными солнцем. В то утро они больше, чем когда-либо, напоминали жилища бедуинов, каждое в окружении своего чахлого оазиса.

Берден направился сначала к сто второму. Там жил один его старый знакомец, человек с бесчисленным количеством приводов в полицию и странным чувством юмора, известный многим по прозвищу Мартышка Мэтьюз. Майкл считал весьма вероятным, что именно он ответственен за необычную посылку, которую просунули сегодня на рассвете в почтовый ящик одной светловолосой дамы нестрогого поведения: бутылку из-под виски с самодельной бомбой внутри – смесью сахара с гербицидом. К счастью, бомба не наделала особого вреда, в квартире пострадал только холл, поскольку прелестница и ее нынешний возлюбленный были еще в постели, однако инспектор полагал, что дело все равно тянет на попытку убийства.

Он сначала постучал, а потом и позвонил, хотя был уверен, что звонок отключен. Не получив никакого ответа, полицейский обошел дом сзади и оказался по щиколотку в мусоре: колеса от детских колясок мешались там с какими-то тряпками, старыми газетами и пустыми бутылками. Майкл заглянул в окно кухни. Прямо на подоконнике стоял пакет гербицида – кристаллический хлорат натрия – с оторванным верхом. Ну и наглость! Или просто глупость? Вернувшись на улицу, инспектор подошел к телефонной будке и вызвал Брайанта и Гейтса арестовать жильца дома номер сто два по Глиб-роуд.

Номер сто двадцать четвертый стоял на той же стороне улицы. Что ж, раз он все равно оказался рядом, не грех зайти и потолковать с Лиз Криллинг. Входная дверь была закрыта, но не заперта, и Берден, кашлянув, вошел.

В задней комнате играл поп-музыку пластиковый транзистор. За столом сидела Элизабет – она просматривала колонку «Требуется» в местной газете за прошлую неделю. На ней не было ничего, кроме сорочки, да и та с одной порванной бретелькой, схваченной посередине булавкой.

– Не помню, чтобы я вас приглашала, – поприветствовала девушка полицейского.

Тот смотрел на нее с неприязнью.

– Может, оденетесь? – предложил он ей, но она, не двинувшись с места, продолжала глядеть в газетную страницу. Майкл, окинув взглядом унылую, неприбранную комнату, вытянул из кучи тряпья нечто похожее на халат – розовую бесформенную штуковину с оборками вроде увядших лепестков. – Держите, – сказал он и тут же подумал, уж не больна ли она – девушка заметно вздрогнула, заворачиваясь в халат. Он оказался ей велик – явно с чужого плеча.

– Где ваша мать? – спросил инспектор.

– Понятия не имею. Ушла куда-то. Я ей не сторож. – Лиз ухмыльнулась, показывая красивые зубы. – Сторож ли я матери моей? Хорошо сказано, верно? Кстати… – Улыбка исчезла, и девушка воскликнула: – Что тут делал этот поп?

Но Берден предпочитал не отвечать на вопросы, а задавать их.

– А вы никак работу ищете? – поинтересовался он у девушки.

Та посмотрела на него угрюмо.

– Вчера я позвонила в фирму, где работала до этого чертова суда, – но там мне уже дали от ворот поворот. Спасибо вам большое, – проворчала Криллинг, и Берден машинально склонил голову в вежливом поклоне. – Не могу же я нигде не работать, есть-то мне надо или нет? На фабрике дождевиков нужны девушки: говорят, они там заколачивают до двадцати фунтов в неделю со сверхурочными.

Майкл вспомнил, какое она получила образование – все эти дорогущие школы, которые оплачивали родственники ее отца. Элизабет глядела на него с вызовом.

– Так что пойду гляну, как оно там, – сказала она. – Хуже уже не будет. Жизнь все равно гадская штука. – С этими словами девушка громко расхохоталась, подошла к каминной полке и, упершись в нее спиной, стала смотреть на гостя сверху вниз. Ее распахнувшийся халат и затасканное белье соблазняли в самом прямом и примитивном смысле, имевшем нечто общее с неряшливой комнатой и жарой. – Чему обязана честью видеть вас у себя, инспектор? Должно быть, вам одиноко? Я слышала, ваша жена в отъезде? – Лиз вынула из пачки сигарету и сунула ее в рот. Кожа на ее указательном пальце порыжела от никотина, ноготь был желтым, а кутикула обкусанной. – Куда, черт возьми, подевались спички?

Бросив через плечо короткий настороженный взгляд, Криллинг пошла в кухню, а полицейский за ней – его очень заинтересовал этот взгляд. Там она схватила со стола коробок спичек и, стремительно обернувшись, протянула ему, словно загораживая проход. Профессиональное чутье Майкла тут же подало сигнал тревоги. Лиз сунула ему в руку коробок.

– Помогите мне закурить, а?

Он уверенно чиркнул спичкой о коробок. Девушка подошла совсем близко к нему и, когда пламя обуглило табак, обхватила ладонью его руку. На долю секунды мужчину охватило ощущение, которое его брезгливая натура тут же охарактеризовала как омерзительное и с которым она при содействии чувства долга и профессиональной подозрительности быстро справилась. Лиз Криллинг часто дышала, но отнюдь не из-за близости к нему – в этом инспектор был уверен. Натренированным движением он шагнул в сторону, аккуратно обойдя длинную голую ногу, которая норовила затесаться между его ног, и оказался лицом к лицу с тем, что девушка так старательно от него скрывала.

Раковина была полна немытой посуды, картофельных очистков, старой заварки и мокрой бумаги, но Криллинги давно оставили позади всякие мелкобуржуазные предрассудки и не стыдились того убожества и грязи, в которых жили.

– Кажется, пара-тройка выходных вам бы не повредили, – громко сказал полицейский. – По крайней мере, порядок бы здесь навели.

Элизабет захохотала.

– А знаете, если вас прислонить к стенке да зажечь перед вами дымовую шашку, то вы еще совсем неплохо смотритесь, – сообщила она гостю.

– А вы, как я вижу, приболели? – Он смотрел на батарею пустых аптечных пузырьков, рядом с которыми стоял один наполовину полный и лежал шприц. – Нервишки, наверное, пошаливают…

Смех прекратился.

– Это ее, – буркнула девушка.

Берден прочитал ярлычки и ничего не ответил.

– Она принимала их от астмы. Они все одинаковые, – сказала Лиз, но стоило инспектору потянуться за шприцем, как она обеими руками вцепилась в его запястье. – Нечего тут чужие вещи трогать! Трогаете чужие вещи – значит, обыскиваете, а на обыск ордер нужен.

– Верно, – миролюбиво согласился Берден и пошел за Криллинг в гостиную. На полдороге она вдруг резко развернулась и буквально выкрикнула ему в лицо вопрос, так что он даже отскочил немного назад: – Вы так и не сказали мне, что тут делал священник!

– Он приехал сюда потому, что знаком с дочерью Пейнтера, – осторожно сказал Майкл.

Элизабет побелела, отчего сразу стала похожа на мать.

– Того Пейнтера, что убил старуху?

Берден кивнул.

– Забавно, – сказала девушка. – Мне бы хотелось увидеть ее снова.

У полицейского возникло ощущение, что она нарочно меняет тему, хотя назвать ее замечание непоследовательным было нельзя. Лиз смотрела в сад, но она вряд ли видела там крапиву с ежевикой да жалкую проволочную изгородь, которая одна ограничивала их буйный рост.

– В детстве я ходила к каретному сараю, и мы с ней играли, – сказала она. – Мать не знала. Она говорила, что Тесс не из нашего класса. Мне это было непонятно. Я думала: как она может быть из какого-то класса, когда она в школу не ходит? – Вдруг девушка подняла руку и резко толкнула клетку с птицей. – Мать вечно сидела в доме со старухой – бла-бла-бла, никогда этого не забуду! – а меня посылала играть в сад. Там не с чем было играть, но один раз я увидела Тесси – она возилась в куче песка… Чего вы на меня так смотрите?

– Как – так?

– Она знает о своем отце? – спросила Криллинг, и Берден кивнул. – Бедняжка. Чем она занимается?

– Учится. Она студентка.

– Студентка? О, боже, я тоже была когда-то студенткой! – И внезапно девушку стала бить дрожь. Длинный червяк пепла отвалился от ее сигареты и рассыпался по розовым рюшам. Она взглянула на халат и бесполезно похлопала ладонью по застарелым пятнам и ожогам от сигарет. Ее движение напоминало скорее неконтролируемый спазм. Лиз обернулась и набросилась на Майкла так, что ее ненависть, смешанная с отчаянием, обожгла его, как огонь. – Что вы хотите со мной сделать?! – закричала она. – Вон! Вон отсюда!

Когда он ушел, она выхватила из кучи неглаженого белья дырявую простыню и набросила на клетку с птицей. От резкого движения и колебания воздуха зашевелилась та штука, которую мать называла неглиже, но ее Элизабет не боялась – пока та не касалась ее кожи, конечно. И за каким чертом ему понадобилось приходить сюда и ворошить все снова? Выпить, что ли, может, полегчает? Хотя на днях нисколько не полегчало, тоже верно… Да и выпивки у них в доме отродясь не водилось.

Газеты, старые письма и неоплаченные счета, пустые сигаретные пачки и пара старых чулок с затяжками выпали ей навстречу, стоило ей открыть дверцы буфета. Девушка стала шарить в его темной глубине, среди пыльных ваз, оберток от рождественских подарков и игральных карт с загнутыми углами. Форма одной из ваз показалась ей обнадеживающей. Потянув ее на себя, она обнаружила, что это бутылка шерри-бренди, подаренного матери на день рождения дядей. Бе-е, гадость, липкий сладкий шерри-бренди… Присев на корточки прямо тут же, среди мусора, Криллинг налила бренди в заросший пылью стакан. Минуту спустя ей полегчало – настолько, что можно было бы встать, одеться и заняться этой проклятой работой. Но не бросать же открытую бутылку – просто удивительно, как мало, оказывается, надо, если начать на пустой желудок!

Горлышко бутылки снова задребезжало о стакан. Сосредоточившись на том, чтобы рука не дрожала, Лиз забыла следить за уровнем жидкости в стакане, и та все поднималась и поднималась, пока не перелилась, наконец, через край и не хлынула на розовые оборки.

Все кругом стало красным. «Хорошо, что мы не чистюли какие-нибудь», – подумала девушка и, взглянув на себя, увидела красное на розовом… Ее пальцы вцепились в нейлон и рвали, рвали его, пока тоже не стали липкими и красными. О боже!

Сорвав с себя халат, она топтала его ногами, вздрагивая при каждом соприкосновении с тканью, словно это была живая, осклизлая тварь, а потом бросилась на диван.

…Теперь у тебя нет никакой красивой одежды, тебе нечего показать Тесси. Она всегда так боялась, как бы ты не запачкалась, и вот как-то раз, когда мама сидела в доме с тетей Роуз и тем человеком, которого они называли Роджер, Тесси привела тебя наверх, к тете Рини и дяде Берту, и тетя Рини дала тебе передник, чтобы ты надела его поверх платьица.

Дядя Берт и Роджер. Единственные мужчины, которых ты знала, не считая папы, который вечно болел – «недомогал», как говорила мама. Дядя Берт был большим и грубым, и один раз, когда ты тихонько поднялась к ним наверх по лестнице, ты слышала, как он кричал на тетю Рини, и видела, как он ее ударил. Но с тобой он был всегда добр, называл тебя Лиззи. А вот Роджер тебя никак не называл. Да и с чего бы ему называть тебя как-нибудь, если он и не говорил с тобой никогда, а только глядел на тебя так, словно ненавидел?

Была осень, когда мама решила, что тебе нужно сшить праздничное платьице. Непонятно зачем – ведь ты никогда не ходила ни на какие праздники, – но она сказала, что ты сможешь надеть его на Рождество. Оно было розовым, три слоя розового тюля поверх розовой нижней юбки – самое красивое платьице в твоей жизни…

Элизабет Криллинг знала – раз это началось, то так просто не отступится. И только одно может ей помочь. Стараясь не смотреть на розовую тряпку в красных брызгах, она потащилась в кухню, где ее ждало временное спасение.

Голос Ирен Кершо звучал по телефону холодно и отстраненно:

– Между вашим Чарли и моей Тесс, похоже, вышла небольшая размолвка, мистер Арчери. Не знаю, в чем там было дело, но уверена – это не ее вина. Она готова целовать землю, по которой он ступает.

– Они взрослые, сами разберутся, – неискренне ответил священник.

– Завтра она возвращается домой – значит, она очень расстроена, раз пропускает последние дни семестра. Все соседи спрашивают меня, когда свадьба, а я не знаю, что сказать. Это ставит меня в крайне неловкое положение.

Респектабельность, респектабельность и еще раз респектабельность.

– Вы позвонили мне, чтобы задать какой-то вопрос, мистер Арчери, или просто так, поговорить? – спросила Ирен.

– Я хотел бы попросить у вас номер рабочего телефона вашего мужа, если вы не возражаете.

– Ну, если вы двое сойдетесь, обмозгуете все и придумаете, как сделать так, чтобы между ними все снова пошло на лад, то отчего бы не дать, – сказала женщина потеплевшим голосом. – Мысль о том, что мою Тесс… ну, бросили, покоя мне не дает. – Арчери не ответил. – Номер Аплендз шесть-два-два-три-четыре, – добавила она.

У Кершо оказался добавочный номер и сообразительная секретарша-кокни.

– Я хочу написать офицеру, под чьим началом Пейнтер служил в Бирме, – сказал Генри, когда приличествующий случаю обмен любезностями был завершен.

Кершо слегка помешкал, а потом ответил обычным, полным энергии и жизнелюбия голосом:

– Понятия не имею, как звали того парня, но знаю, что Пейнтер служил в легкой пехоте под командованием герцога Бабрахама. В третьем батальоне. В военном министерстве вам скажут точнее.

– Защита не вызывала его на процесс, но мне было бы кстати, если бы он дал Пейнтеру хорошую характеристику.

– Если бы. Просто удивительно, почему защита не обратилась к нему в свое время, верно, мистер Арчери?

В министерстве вооруженных сил пастору помогли с большой охотой. Третьим батальоном командовал полковник Козмо Плашет. Теперь он уже старик, в отставке, живет где-то в Уэстморленде. Написать полковнику Плашету Арчери удалось не сразу. Наконец с третьей попытки из-под его пера вышло письмо, которым он остался не то чтобы доволен, но которое тем не менее можно было отправить старому военному. После ланча Генри вышел на почту, чтобы его отправить.

Он не спеша подходил к почте. Свободное время тяжким грузом давило ему на плечи: пастор не представлял, что делать дальше. Завтра приедет сын – полный идей и экстравагантных планов, как обычно, но все-таки помощник, и это утешало. Хотя, зная Чарльза, точнее было бы сказать, распорядитель. Но Арчери сейчас как раз нуждался в том, чтобы кто-то распорядился им самим и его временем. «Полицейская работа – для полицейских, – думал он, – для профессионалов, которые знают, как ее делать, и имеют для этого все средства».

И тут он увидел ее. Она выходила из дверей цветочного магазина рядом с почтой, держа в руках целую охапку белых роз. Розы сочетались по цвету и очертаниям с рисунком на ее черном платье, так что издалека нельзя было сказать, какие цветы настоящие, а какие – только узор на шелковой ткани.

– Доброе утро, мистер Арчери, – сказала Имоджен Идд.

До сих пор Генри почти не замечал всей красоты летнего дня, сияния голубых небес и роскошной, по-настоящему отпускной погоды. Его новая знакомая улыбнулась.

– Будьте так добры, откройте мне, пожалуйста, дверцу.

Викарий резво, как мальчик, бросился исполнять ее просьбу. Пудель по имени Пес сидел впереди, на месте пассажира, и стоило Арчери притронуться к дверце, как он оскалил зубки и зарычал.

– Не глупи, – сказала хозяйка собаке, после чего взяла ее за ошейник и перенесла на заднее сиденье. – Я везу цветы на кладбище в Форби. Там похоронены предки моего мужа – у них там свой склеп. Прямо как у феодалов. Он сейчас занят в городе, и я пообещала сделать это за него. Там прелестная старая церковь. Вы уже видели здешние окрестности?

– Нет, к сожалению, почти ничего, – ответил священник.

– Наверное, вы просто не интересуетесь клересториями, купелями и прочими вещами в таком духе?

– Уверяю вас, как раз напротив! Я возьму машину и поеду в Форби сегодня же вечером, если вы считаете, что оно того стоит.

– А почему бы не сейчас?

Генри намеренно построил свою фразу именно так, в надежде получить приглашение. Он не мог скрыть это от себя самого, и ему стало стыдно. Хотя чего тут стыдиться? Он все-таки в отпуске, а отпускные знакомства заводятся быстро. К тому же он встречался и с мистером Иддом, который сейчас только по случайности не с женой. Будь он здесь, Арчери без малейших колебаний принял бы приглашение. Да в наши дни никто уже не видит ничего зазорного в том, чтобы мужчина и женщина отправлялись вдвоем на небольшую прогулку! А разве он не возил мисс Бейлис из Трингфорда в Колчестер за покупками? Притом что между ним и Имоджен Идд разница в возрасте куда больше, чем между ним и мисс Бейлис. Навряд ли бывшей модели больше тридцати. Так что он ей в отцы годится. Но об этой мысли викарий сразу же пожалел – она придала всему какой-то неприятный оттенок.

– Вы очень добры, – сказал он. – Я с удовольствием.

Имоджен хорошо водила машину. Пастор уже давно не испытывал такого удовольствия, сидя на месте пассажира, и нисколько не жалел, что не сам находится за рулем. Ее красивая машина – серебристая «Ланчия Флавия» – уютно мурчала, огибая поворот за поворотом. Дорога была свободна: по пути им попались всего два автомобиля. Луга, мимо которых они проезжали, пышно зеленели там, где трава еще стояла, и золотились там, где ее уже скосили, а от темной полосы зубчатого леса их отделял коричневатый, сверкающий на солнце поток.

– Это Кингзбрук, – сказала Идд, – тот самый, что протекает под Хай-стрит в городе. Странно, правда? Человек научился делать почти все – двигать горы, создавать искусственные моря, орошать пустыни, но он не может остановить течение воды. Воду можно запрудить, вырыть для нее искусственные русла, загнать в трубы, перекрыть мостами… – Священник наблюдал за ней, с удивлением напоминая себе, что это говорит бывшая фотомодель. Губы у нее были полуоткрыты, и ветер развевал ее волосы. – Но она все равно продолжает изливаться из-под земли и упорно прокладывать себе путь к морю.

Генри ничего не сказал в ответ и только понадеялся, что она если не увидит, то хотя бы почувствует его кивок. Они въезжали в деревню. Чуть больше десятка коттеджей и пара больших домов расположились по краям необычайно просторной зеленой лужайки. Им попалась небольшая таверна, а сквозь массу темно-зеленой листвы Арчери наметанным взглядом проследил очертания церкви.

На церковный двор они попали через калитку без замка. Пастор шел следом за Имоджен Идд и нес розы. Кладбище оказалось прохладным и тенистым, но неухоженным – старые могильные плиты завалились навзничь и лежали в зарослях крапивы и шиповника.

– Сюда, – сказала дама и повернула на тропинку, ведущую налево. – Церковь обходи посолонь. Иначе быть беде.

Дорожку окаймляли тисы и падубы. Песок под ногами чередовался с проплешинами мха и нежными кустиками аренарии. Церковь была очень старой, построенной из грубо обработанных дубовых бревен. Древность и была главным ее достоинством.

– Это одна из самых старых церквей в здешних местах, – рассказала Имоджен.

– Там, где я живу, тоже есть подобная, – заметил Арчери. – В Гринстеде. Девятый век, кажется.

Бок о бок они опустились на колени, и, подавшись вперед, викарий заглянул в маленькое треугольное окошко, прорубленное у самого основания бревенчатой стены. И хотя он не впервые видел подобное, ему вдруг стало больно при мысли обо всех тех нечистых и отверженных, которые приходили сюда и через это окошко слушали мессу, а потом получали на язык крохотную облатку, которую некоторые считают телом Господним. Он вспомнил о Тесс, отверженной, обреченной на одиночество тем незаслуженным клеймом, которое пристало к ней, как в старые времена к людям приставала проказа. Внутри Генри видел узкий, вымощенный каменными плитами проход, деревянные скамьи и кафедру проповедника, покрытую резьбой с лицами святых. Невольно он содрогнулся и почувствовал, как вздрогнула рядом его спутница.

Они стояли совсем близко друг к другу под склоненными ветками тиса. На миг священнику даже показалось, будто они остались в мире одни и их привела сюда сама судьба, специально для свершения чего-то важного. Он поднял глаза и, повернув голову, встретил взгляд красавицы. Пастор ждал, что она улыбнется, но ее лицо оставалось серьезным, хотя исполненным удивления и даже какой-то робости. Он ощущал, что его лицо и взгляд выражают сейчас те самые чувства, природу которых ему вовсе не хотелось анализировать. Одуряюще пахли розы – запах был свежим и в то же время невыносимо сладким.

Генри поспешил встать, замешкавшись лишь по причине затекших коленей. На миг он почувствовал себя мальчишкой, но собственное тело предало его и вернуло к реальности, как это свойственно всем телам.

Голос Имоджен прозвучал на удивление жизнерадостно:

– Зайдите пока внутрь, осмотритесь, а я схожу положу на могилу эти цветы. Это недолго.

Медленно пройдя по проходу, викарий остановился у алтаря. Всякий, кто увидал бы его сейчас со стороны, наверняка принял бы его за атеиста, таким холодным и оценивающим был у него взгляд. Развернувшись, он пошел назад, взглянул на непритязательную маленькую купель у входа и прошел вдоль стен, читая надписи на табличках. Опустив две полукроны в коробку для пожертвований, Генри написал свое имя в книге для посетителей. Рука у него дрожала так сильно, что подпись вышла похожей на стариковскую.

Когда он снова вышел из церкви, его спутницы нигде не было видно. Дожди и время стерли надписи на старых камнях. Священник пошел в новую часть кладбища, читая по дороге последние послания родственников умершим.

Придя к концу тропы – туда, где она упиралась в живую изгородь, за которой начинался луг, – он вдруг увидел на одном камне имя, почему-то показавшееся ему знакомым. Грейс, Джон Грейс. Пастор задумался, напряженно роясь в памяти. Имя было редким и до недавнего времени ассоциировалось у него лишь с великим игроком в крикет. Но нет, вот оно, конечно: юноша умирал на дороге, и его последняя, предсмертная просьба напомнила Вексфорду похожую трагедию, произошедшую много лет назад. Вексфорд еще рассказывал ему о ней в суде. «Лет двадцать уже прошло».

Арчери взглянул на высеченные в камне слова, точно ища подтверждения своей догадке.

«Памяти Джона Грейса, покинувшего этот мир 16 февраля 1945 года в возрасте двадцати одного года

Покойся с миром, Пастушок,

Пропета песнь твоя.

Господень Агнец на лужок

Зовет играть тебя».

«Прелестный образ, – подумал Генри, – пусть и не блестящий». Это была явно цитата, но он ее не узнавал. Обернувшись, он увидел приближающуюся к нему Имоджен Идд. Тени от листвы играли на ее лице и волосах, создавая впечатление, будто она покрыла их кружевами.

– Предаетесь размышлениям о бренности бытия? – спросила она серьезно.

– Наверное. Любопытное здесь место, – отозвался священник.

– Я рада, что мне представилась возможность показать его вам. Я, если так можно выразиться, патриотка своего графства, хотя оно стало моим совсем недавно.

Викарий был уверен, что Идд собирается предложить ему себя в качестве гида для будущих поездок, и потому поторопился сказать:

– Мой сын приезжает завтра. – Женщина вежливо улыбнулась. – Ему двадцать один год, – добавил он неизвестно зачем.

Оба одновременно устремили взгляд к надписи на камне.

– Я могу ехать, если вы готовы, – сказала бывшая модель.

У «Оливы и голубя» она высадила Генри. Они коротко попрощались, и он отметил, что Имоджен не сказала «до встречи». Чаю ему не хотелось, и он сразу поднялся к себе. Сам не зная зачем, пастор вдруг вынул фотографию дочери Пейнтера, которая была у него с собой. Он глядел на снимок и не понимал, как мог когда-то считать ее красивой. Просто миловидная девушка, прелестная, как все молоденькие. И все же именно теперь он впервые по-настоящему осознал, что заставляло Чарльза желать ее так страстно. Это неуправляемое чувство вызывала к жизни не сама Тесс, и уж тем более не ее внешность и даже не Чарльз. Оно было всепроникающим, как сострадание всем живым существам, присущее человеку от природы, и в то же время глубоко эгоистичным и шло не от ума, а скорее от сердца.

Глава 10

Если кто ранее не распорядился своим имуществом, то пусть сделает это сейчас… для своего и будущих душеприказчиков спокойствия.

Посещение больных

– Ты, кажется, не слишком продвинулся, – сказал Чарльз.

Сидя в кресле, он оглядывал прелестную гостиную отеля. Горничная, возившаяся поблизости с полотером, кажется, находила очень привлекательными и его длинноватые, по моде, светлые волосы, и пренебрежительную мину. В связи с чем решила прибрать гостиную до полного блеска.

– Главное – это деловой подход. У нас не так много времени. В следующий понедельник я выхожу на работу в пивоварню, – рассказывал Арчери-младший, и его отец чувствовал себя уязвленным. Его обязанности пастыря сын, похоже, не брал во внимание. – Этот тип по имени Примеро, Роджер Примеро, сразу показался мне подозрительным. Я позвонил ему вчера вечером, прежде чем отправиться сюда, и договорился о встрече сегодня, в одиннадцать тридцать.

Генри взглянул на часы. Было почти десять.

– Тогда тебе лучше поспешить, – заметил он. – Где он живет?

– Вот видишь! На твоем месте я бы первым делом это выяснил. Он живет в Форби-холле. Корчит из себя землевладельца, надо думать. – Бросив взгляд на отца, молодой человек торопливо добавил: – Ничего, если я возьму твою машину?

– Бери, пожалуйста. Но что ты ему скажешь, Чарльз? Ведь он может просто выставить тебя за дверь.

– Вряд ли, – задумчиво ответил молодой человек. – Я тут кое-что о нем разузнал. Оказывается, он просто помешан на публичности. Вечно носится со своим имиджем. – Помешкав немного, он прямо выложил отцу все остальное: – Я сказал ему, что работаю в «Сандей плэнет» и что мы сейчас делаем серию о магнатах. Неплохой ход, как по-твоему?

– Только, к сожалению, это неправда, – сказал старший Арчери.

– Цель оправдывает средства, – немедленно отпарировал Чарльз. – Я решил начать с самого начала: напою ему о том, как его долго преследовали несчастья – смерть отца, убийство бабушки, полное отсутствие перспектив и все такое. А теперь – вы только посмотрите! В общем, что-нибудь да выйдет. Говорят, он любит откровенничать с прессой.

– Что ж, пойдем возьмем со стоянки машину.

К ставшей уже привычной жаре в последнее время прибавилась еще и духота. Легкая дымка закрыла солнце. На Чарльзе была белая рубашка с распахнутым воротником и зауженные книзу брюки. В этом наряде он напоминал отцу дуэлянта эпохи Регентства.

– Тебе еще рано ехать, – сказал Генри сыну. – До Форби всего четыре мили. Может, пройдемся пока?

И они пошли по Хай-стрит, через Кингзбрукский мост. Священник был горд тем, что идет бок о бок с сыном. Он знал, что они похожи, но ни на минуту не обольщался мыслью о том, что их могут принять за братьев. Душная влажность разбудила его радикулит, и сегодня утром он чувствовал себя далеко не на двадцать один год.

– Послушай, – сказал он Чарльзу, – ты ведь изучаешь английский язык и литературу. Подскажи мне, откуда эта цитата.

Память в отличие от суставов его пока не подводила, и он слово в слово повторил стишок, виденный вчера на могильной плите.

Покойся с миром, Пастушок,

Пропета песнь твоя.

Господень Агнец на лужок

Зовет играть тебя.

Чарльз пожал плечами.

– Что-то знакомое, но откуда это – сказать не могу. А ты где это видел?

– На могиле на кладбище в Форби.

– Ну, ты, папа, вообще! Я думал, ты правда хочешь помочь нам с Тесс, а ты тут по кладбищам шатаешься…

Арчери-старший с трудом сдержался. Если Чарльз хочет все взять в свои руки, то пожалуйста, а он прямо сейчас вернется домой, в Трингфорд. В Кингзмаркхеме его ничего больше не держит. Однако он даже удивился, какой непередаваемо тоскливой показалась ему перспектива возвращения домой.

Внезапно викарий остановился и потянул сына за руку.

– В чем дело? – удивился тот.

– Видишь женщину в плаще у витрины мясника? Это та самая миссис Криллинг, я тебе писал о ней. Мне бы не хотелось с ней встречаться.

Но было поздно. Джозефина уже увидела их и сама двинулась им навстречу – полы ее плаща развевались на ходу, так что она напоминала галеон, идущий под всеми парусами.

– Мистер Арчери! Мой дорогой друг! – Схватив пастора за обе руки, она принялась трясти и раскачивать их так, словно собиралась увлечь его в горячую плясовую. – Какая приятная неожиданность! Представьте, я только сегодня утром говорила моей дочери: надеюсь, я еще увижу этого замечательного человека и смогу отблагодарить его за доброту и помощь в приступе моей несчастной болезни.

Настроение ее переменилось. Перед отцом и сыном предстала вдовствующая герцогиня на великосветской вечеринке в саду. На ней был уже знакомый Генри плащ, накинутый поверх совсем простого ситцевого платья, без претензий на элегантность, зато с пятнами от соуса по всему переду, и она улыбалась уверенной, широкой улыбкой.

– Это мой сын, Чарльз, – буркнул священник. – Чарльз, это миссис Криллинг.

К его удивлению, молодой человек принял протянутую ему не слишком чистую руку и застыл над ней в полупоклоне.

– Как вы поживаете? – Он послал своему отцу разгневанный взгляд через ее голову. – Я столько о вас слышал…

– Ничего ужасного, я надеюсь. – Если женщине и пришло в голову, что старший Арчери пока знает ее исключительно с неприятной стороны, то она не подала виду. Она вообще вела себя как всякий нормальный человек, разговаривала весело и даже легкомысленно. – А теперь не откажите мне в маленькой любезности. Позвольте мне пригласить вас в «Карусель» на чашечку кофе. За мой счет, разумеется, – не без высокомерия добавила Джозефина.

– Наше время, – с высокопарной торжественностью отвечал Чарльз, – в вашем полном распоряжении. До одиннадцати пятнадцати. И давайте не будем говорить о таких пошлостях, как счет, в компании леди.

Видимо, с ней так и надо было общаться.

– Ах, как он мил! – прокурлыкала она, и все трое пошли в кафе. – Дети – вот истинное Господне благословение, не так ли? Пышная крона, венчающая древо нашей жизни. Как вы, должно быть, им гордитесь, хотя он и затмевает вас!

Они вошли в кафе, и Чарльз пододвинул даме стул. Других посетителей в зале не было, и к ним долго никто не выходил. Миссис Криллинг доверительно склонилась к плечу Генри.

– Моя детка нашла себе место, начинает работать завтра. Оператор в заведении по пошиву дамской одежды. Насколько я поняла, перспективы там прекрасные. С ее умом она может очень далеко пойти. Беда в том, что у нее никогда не было шанса. – Она произнесла это негромко, тоном светской дамы. И тут же, повернувшись к пастору спиной, грохнула сахарницей по столику и заорала в направлении кухни: – Эй, обслуга!

Чарльз подпрыгнул. Отец ответил ему взглядом победителя.

– Ее надеждам никогда не суждено было воплотиться в реальность, – как ни в чем не бывало продолжала Криллинг. – Так же было и с ее отцом – туберкулез сразил его во цвете лет, сгорел за шесть месяцев. – Старший Арчери болезненно поморщился, когда она опять показала ему спину. – Да где этих чертовых девок носит, гром их разрази? – рявкнула его собеседница.

Из кухни показалась женщина в зеленом форменном платье с вышитым на груди значком управляющей. Подойдя, она наградила скандальную посетительницу взглядом одновременно усталым и испепеляющим.

– Я просила вас не приходить больше сюда, миссис Криллинг, раз вы не умеете себя вести, – отчеканила она и холодно улыбнулась Арчери. – Чем могу служить, сэр?

– Три кофе, пожалуйста, – заказал священник.

– Мне черный, – добавил Чарльз.

– Так о чем бишь я говорила? – снова подала голос Джозефина.

– О вашей дочери, – подсказал Генри, надеясь, что это ее успокоит.

– Ах да, о моей детке! Странная ей все-таки выпала судьба – столько несчастий на ее долю, а ведь вначале, когда она была еще совсем крохой, ничто и не предвещало. У меня была подруга, милейшая старая дама, так вот, она просто обожала мою детку. Богата была как Крез – огромный дом, прислуга, все такое…

Принесли кофе – что-то наподобие эспрессо, с пенкой.

– А мне принесите белого сахара, – сказала миссис Криллинг, надувшись. – А то от этой коричневой дряни меня тошнит. – Официантка отошла, крутя задом, и вскоре вернулась с другой сахарницей, которую брякнула на стол перед ними. Как только девушка оказалась за пределами слышимости, Джозефина выкрикнула ей вслед: – Халдейка!

После чего она спокойно вернулась к основной теме:

– Да, моя подруга была очень стара, она практически не отвечала за свои действия. Старческий маразм, вот как это называется. Сколько раз она мне говорила, что хочет что-нибудь сделать для моей девочки. Я, конечно, пропускала эти ее слова мимо ушей, у меня не было никакой охоты мешаться в наследственные дела чужого семейства. – Тут она умолкла и одну за другой целеустремленно высыпала в свой кофе четыре ложечки сахара с горкой.

– Разумеется, – сказал Чарльз. – Никому и в голову не придет упрекать вас в корыстолюбии, миссис Криллинг.

Женщина самодовольно улыбнулась и, к несказанному веселью викария, протянула через стол руку и потрепала его сына по щеке.

– Вы душка, – сказала она. – Милый, чуткий душка. – Тут она испустила глубокий вздох, после чего вдруг настроилась на практический лад. – Однако надо и о себе подумать, да и не упускать же, что само в руки плывет. Я ни на чем не настаивала, пока доктор не сказал мне, что мистеру Криллингу осталось жить не больше полугода. Ни страховки, думала я в отчаянии, ни пенсии. Моему воображению рисовались ужасные картины того, как я оставляю мою детку на ступенях сиротского приюта.

Надо сказать, что Генри ничего такого вообразить не мог, как ни старался. Ведь Элизабет Криллинг была в ту пору отнюдь не младенцем, а крепкой девчушкой пяти лет с хвостиком.

– Продолжайте же, – сказал Чарльз. – Вы так интересно рассказываете!

– Вам надо составить завещание – так я сказала моей подруге. Я сейчас сбегаю к себе и принесу вам форму. Моей детке много не нужно – тысчонки-другой хватит. Вы и сами знаете, как сильно она скрасила ваши последние годы – родные внуки и те так не старались. К черту все, думала тогда я.

– Но она так и не написала завещание? – подсказал Арчери-старший.

– Откуда вам знать? Дайте мне рассказать, что я знаю! Это случилось за неделю до ее смерти. Несколько недель я носила с собой бланк завещания, а бедный мистер Криллинг все таял да таял, одна тень от него осталась. И что вы думаете, она его заполнила? Только не она, старая корова! Мне пришлось пустить в ход всю дарованную мне силу убеждения. И каждый раз, стоило мне только заикнуться о завещании, влезала эта старая ведьма, ее служанка. Но случилось так, что ведьма – Флауэр была ее фамилия – простудилась и слегла в постель. «Вы еще не думали о том, как распорядитесь своим земным имуществом?» – сказала я тогда подруге самым беззаботным тоном. «Может, я и сделаю что-нибудь для Лиззи», – сказала она, и я поняла, что мой час настал. Как на крыльях летела я через дорогу. Видите ли, мне не хотелось самой выступать свидетелем, ведь деньги по завещанию получала моя дочь. Пришла миссис Уайт, моя соседка, и еще одна леди, которая помогала ей по дому. Обе были рады оказать мне услугу. Можно сказать, моя просьба стала тем лучом света, который озарил их тусклую обыденную жизнь.

Викарий хотел было возразить: «Но ведь миссис Примеро умерла без завещания!» – но не осмелился. Он чувствовал – один намек на то, что он знает, о ком речь, и рассказ прервется.

– В общем, мы все с ней написали. Я много читаю, мистер Арчери, и потому смогла выразить все надлежащим случаю языком, – рассказывала Джозефина. – «Кровь гуще воды», – сказала моя подруга – это она заговаривалась, – а сама завещала своим внукам по пять сотен каждому. Восемь тысяч получала моя дочь, я назначалась ее опекуном до совершеннолетия, и еще кое-что оставалось этой Флауэр. Моя подруга горько плакала. Наверное, она поняла, как плохо поступала, что не сделала этого раньше. На этом все и закончилось. Я пошла проводить миссис Уайт и другую леди со двора – не надо было этого делать, как потом оказалось. Ей я сказала, что сберегу завещание, и сдержала слово. А ее просила никому ни о чем не говорить. И – поверите ли? – всего через неделю она повстречала свою смерть.

Чарльз с невинным видом заметил:

– Хорошее начало для вашей дочери, миссис Криллинг, какие бы несчастья ни обрушились на нее потом.

Он вздрогнул, когда женщина вдруг встала. Кровь отхлынула от ее лица, и оно стало мертвенно-бледным, как тогда, в суде, а глаза ее вспыхнули безумием.

– Все благодеяния, которые она видела в жизни, – заговорила она срывающимся голосом, – оказали ей родственники покойного отца. Да и то были скорее подачки, чем настоящее добро. «Присылай мне ее школьные счета, Джози, – говорил мне ее дядя, – а тетя пойдет с ней в магазин и купит ей форму. А если ты считаешь, что ей надо подлечить нервы, тетя сводит ее на Харли-стрит, к доктору».

– А как же завещание? – удивился Арчери-младший.

– Чертово завещание! – крикнула миссис Криллинг. – Оно оказалось недействительным. А я узнала об этом только после ее смерти. Как только она умерла, я пошла с ним к Квадрантам, в адвокатскую фирму на Хай-стрит. Сам старый мистер Квадрант был тогда еще жив. «А что это за поправки?» – сказал он мне. Я поглядела и так и ахнула – старая корова сделала там уйму всяких приписок, пока я разговаривала у ворот с миссис Уайт. Одно вписала, другое, наоборот, вычеркнула. «Из-за этих приписок завещание теряет свою силу, – сказал мистер Квадрант. – Вам надо найти тех, кто сможет их засвидетельствовать, или составить дополнительное распоряжение к духовной. Конечно, вы можете подать в суд, – добавил он и посмотрел на меня этак презрительно – знал, старый черт, что у меня нет ни гроша за душой! – Но я сомневаюсь, что вы это дело выиграете».

И тут, к ужасу священника, она разразилась потоком отборнейших ругательств, многие из которых он услышал впервые в жизни. Прибежала управляющая и стала хватать ее за руки.

– Вон, вон отсюда! – кричала она возмущенно. – В нашем заведении такое не допускается!

– Бог ты мой! – сказал Чарльз, когда разбушевавшуюся женщину благополучно вытолкали на улицу. – Теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда писал о ней.

– Должен признаться, ее последние выражения стали для меня истинным откровением, – вздохнул Генри.

Его сын усмехнулся.

– Да уж, такое не для твоих ушей.

– С другой стороны, век живи – век учись, как говорится. Ну так что, ты еще не раздумал ехать к Примеро?

– Съезжу, вреда не будет.

Арчери-старшему пришлось долго ждать в коридоре у кабинета Вексфорда. Он уже начал думать, что придется, наверное, прийти как-нибудь в другой раз, когда двери в участок распахнулись и в сопровождении двух полицейских в здание вошел низкорослый человек в рабочей одежде, с яркими блестящими глазами. Судя по всему, он натворил что-то нехорошее, однако все вокруг, глядя на него, почему-то весело и насмешливо улыбались.

– Как меня раздражают все эти новомодные штуки в вашем участке, – нахально заявил задержанный в лицо дежурному сержанту. Тут из кабинета вышел Вексфорд и, не обращая внимания на пастора, направился к ним. – Отвели бы меня в старый добрый «обезьянник» – и делу конец. Отсталый я человек, вот в чем моя беда.

– Свои предпочтения в области дизайна можешь оставить при себе, Мартышка, – сказал старший инспектор.

Низенький человек обернулся к нему и ухмыльнулся.

– Ну и злой же у вас язык, шеф! Да и чувство юмора стало совсем никуда с тех пор, как вы пошли в гору. А жаль.

– Заткнись!

Арчери слушал, замирая от восторга. Он то жалел, что у него самого нет ни сил, ни власти, чтобы поговорить вот так с миссис Криллинг, то вдруг желал, чтобы они снизошли на Чарльза и дали ему возможность говорить с Примеро, не прибегая к разного рода уловкам. Тем временем Вексфорд, вкрадчиво бормоча что-то о самодельных бомбах и покушении на убийство, втолкнул коротышку к себе в кабинет, и дверь за ними захлопнулась. «Значит, такие вещи все же бывают», – подумал Генри. Тогда, возможно, и новая теория, едва начавшая складываться у него в уме, тоже окажется не безосновательной.

– Я бы хотел поговорить с инспектором Берденом. Недолго, всего на пару слов, – с большей уверенностью обратился он к дежурному сержанту.

– Сейчас посмотрю, свободен ли он, сэр, – кивнул тот.

Некоторое время спустя к нему вышел сам инспектор.

– Доброе утро, сэр, – поздоровался он. – Жара и не думает спадать, верно?

– Мне нужно сказать вам кое-что важное. Вы не могли бы уделить мне пять минут? – попросил священник.

– Разумеется.

Однако детектив даже не попытался найти тихий уголок для приватного разговора. Дежурный сержант погрузился в чтение огромной книги. Сидя у дверей кабинета Вексфорда на смешном стуле в форме ложки, Арчери чувствовал себя провинившимся школьником, который, долго прождав и так и не дождавшись директора, вынужден все же каяться перед его подчиненным и, возможно, от него же принимать наказание. Пристыженный, он вкратце пересказал Майклу историю миссис Криллинг.

– Очень любопытно. Вы хотите сказать, что в день смерти миссис Примеро эта женщина еще считала завещание имеющим силу? – удивился полицейский.

– По-видимому, так. Про убийство она не говорила.

– Но тут мы ничего не можем сделать. Вы это понимаете?

– Я хочу, чтобы вы сказали мне, достаточно ли у меня оснований писать министру внутренних дел и просить пересмотра дела.

Откуда ни возьмись выскочил констебль – он подошел к двери кабинета Вексфорда, постучал, и его впустили.

– У вас нет никаких улик, даже косвенных, – сказал Берден. – Вряд ли старший инспектор это одобрит.

Взрыв сардонического хохота сотряс тонкую перегородку между коридором и кабинетом. Генри, неизвестно почему, вдруг почувствовал себя уязвленным.

– Думаю, я все же напишу, – сказал он тихо.

– Ваше право, сэр. – Майкл поднялся. – Как со здешними достопримечательностями, посмотреть что-нибудь успели?

Пастор подавил нараставший гнев. Что ж, если Берден намерен свести их разговор к банальной болтовне, болтовню он и получит. В конце концов, он же обещал своему старому приятелю Гризволду, а значит, косвенно и старшему инспектору, не поднимать шума?

– Да, ездил вчера в Форби, – сказал Генри. – Был на кладбище и случайно набрел на могилу того юноши, о котором мистер Вексфорд на днях говорил в суде. По фамилии Грейс. Помните?

Лицо его собеседника не выражало ничего, кроме вежливого недоумения, зато сержант при этих словах тут же поднял голову от книги.

– Я родом из Форби, сэр, – сказал он. – У нас там каждая собака Джона Грейса знает. Неважно, что двадцать лет прошло, в Форби вам любой о нем расскажет.

– Что расскажет? – повернулся к нему викарий.

– Он считал себя поэтом, бедняга, и еще пьесы писал. Религиозный был человек. При жизни даже пробовал продавать свои стихи, ходил с ними от дома к дому.

– Прямо как У. Х. Дэйвис[13], – заметил Арчери.

– Что-то вроде.

– Он был пастухом? – поинтересовался священник.

– Да нет, вряд ли. У булочника вроде служил разносчиком или еще кем-то.

Дверь в кабинет Вексфорда распахнулась, оттуда вышел констебль.

– Старший инспектор хочет вас видеть, сэр, – сказал он Бердену.

Вслед ему полетел громкий рев самого Вексфорда:

– И ты возвращайся сюда, Гейтс, будешь брать у этого Гая Фокса показания! Да сигарету ему дай, сам-то он не взорвется.

– Кажется, я должен идти, сэр, прошу прощения, – вздохнул Майкл.

Берден проводил Арчери до выхода.

– Вы вовремя поговорили с Элис Флауэр, – сказал он. – Если, конечно, успели.

– Да, я говорил с ней. А что? – насторожился викарий.

– Она умерла вчера, – сказал инспектор. – В местной газете объявление.

Генри направился к газетному киоску. Новый номер «Кингзмаркхем кроникл» вышел утром, и пачки свежих газет лежали на прилавке. Он купил одну и разыскал некролог внизу последней страницы.

«Кончина мисс Э. Флауэр».

Пробежав заметку глазами, пастор взял газету с собой в отель, чтобы там почитать ее внимательно.

«Смерть произошла сегодня… Значит, вчера», – понял Арчери, взглянув на дату выхода газеты, и продолжил читать. «В больнице Стовертона скончалась мисс Элис Флауэр. Покойной было восемьдесят семь лет. Мисс Флауэр, двадцать пять лет прожившая в нашем городе, особенно запомнилась его обитателям своим выступлением в суде по делу о нашумевшем убийстве в «Приюте Победителя». Много лет являясь преданной служанкой и доверенным лицом миссис Примеро…»

Затем следовал краткий отчет об убийстве и о процессе.

«Похороны состоятся в понедельник в приходской церкви Форби. Мистер Примеро выразил желание, чтобы последний долг покойной был отдан в узком кругу домашних, посторонним просьба не беспокоиться».

«Роджер Примеро, верный до конца», – подумал Генри и поймал себя на том, что боится, как бы Чарльз не доставил неприятностей этому доброму и преданному человеку. Значит, Элис Флауэр наконец не стало… Смерть точно ждала его, Арчери, чтобы дать ей напоследок поведать ему все, что она знает. И снова пастор ощутил прикосновение длани судьбы. «Благодарю тебя, добрый и верный слуга. Войди в радость господина своего!»

И он пошел обедать, чувствуя себя измученным и угнетенным. Где же Чарльз? Уже два часа, как он уехал. Примеро уже наверняка раскусил его нехитрый обман и…

Воображение услужливо рисовало Генри зверские картины допроса его сына старшим инспектором Вексфордом, пребывающим в самом дурном расположении духа, так что он вяло ковырял фруктовый салат и подтаявшее мороженое, когда в столовую влетел сам Чарльз, вертя на пальце ключи от машины.

– Я уже стал волноваться, куда ты запропастился, – упрекнул его отец.

– Чрезвычайно поучительное было утро, – отозвался молодой человек. – Что-нибудь стряслось?

– Ничего особенного. Элис Флауэр умерла.

– Это для меня не новость. Примеро мне все уши прожужжал ее смертью. Кажется, вчера он несколько часов провел у ее постели. – С этими словами студент плюхнулся на стул рядом с отцом. – Господи, до чего же жарко было в машине! Да, она умерла кстати. Он совсем размяк, и говорить с ним было легче легкого.

– Не думал, что ты можешь быть таким черствым, – произнес Арчери-старший с неодобрением.

– Да ладно тебе, отец! Она прожила все, что ей было положено, да еще семнадцать лет сверху отхватила. Ей самой уже, поди, надоело. Может, лучше послушаешь, что я из него вытащил?

– Разумеется.

– Слушай, ты ведь все равно не пьешь кофе. Пошли лучше в сад!

Терраса была пуста. Желтые вьющиеся розы роняли свои лепестки на пол и на сиденья потертых плетеных кресел. На каждом кто-нибудь из обитателей отеля оставил какую-нибудь свою вещь – журнал, книгу из библиотеки, моток синей шерсти со спицами или очки, – словно желая закрепить за собой постоянное место. Но Чарльз, не колеблясь, освободил для них два кресла и смахнул с сидений лепестки. Только тут священник заметил, какой у его сына довольный вид.

– Так, – сказал Арчери-младший, когда они сели, – начну с дома. Ничего так себе местечко, раз в десять побольше, чем Трингсфорд Мэнор, целиком из серого камня, да еще с такой штукой вроде фронтона над входом. Миссис Примеро жила там в детстве, и Роджер Примеро купил этот дом, едва его выставили весной на продажу. Вокруг парк с оленями, сквозь него от ворот с колоннами едешь по широкой подъездной аллее. С дороги самого дома не видно, его загораживают кедры в парке. Дворецкий у них итальянец – не по высшему классу, как думаешь? По высшему был бы англичанин. Хотя английские дворецкие – натура уходящая. Короче, впустил он меня в дом и оставил минут на десять болтаться в холле размером с весь первый этаж нашего дома в Трингфорде. Я немного нервничал – а вдруг он уже позвонил в «Санди плэнет» с расспросами и ему сказали, что никогда там обо мне не слышали? Но он никуда не звонил, и все прошло гладко. Он ждал меня в библиотеке. У него превосходная коллекция книг, кстати, и некоторые даже довольно потертые, так что кто-то их читает, хотя не могу себе представить, чтобы это был он. А еще у него там все в коже – в черной, лаковой. Ну, знаешь, как это сейчас модно, стиль секси. Он пригласил меня сесть, предложил выпить…

– Рановато, тебе не кажется? – заметил викарий.

– Люди его сорта киряют с утра до ночи. Будь он работягой, его давно назвали бы алкоголиком, но раз у него дворецкий и полста тыщ годового дохода, то ему и не такое с рук сойдет. Потом появилась его жена. Довольно красивая женщина – старовата, конечно, но платье великолепное. Конечно, я бы не хотел, чтобы Тесс так одевалась… – Тут лицо рассказчика сразу стало несчастным, и Генри испытал острый приступ жалости к сыну. – Если, конечно, у меня будет когда-нибудь возможность высказывать свое мнение по поводу того, что ей носить, – горестно добавил он.

– Продолжай.

– Мы выпили. Миссис Примеро оказалась не слишком разговорчивой, зато ее муж разливался соловьем. Мне даже спрашивать почти ни о чем не пришлось, так что пусть твоя совесть тебя не беспокоит: он сам завел разговор об убийстве, в порядке вещей. Все твердил, как ему жаль, что он рано ушел из «Приюта Победителя» в тот вечер. Мог бы, мол, и остаться. «Мне надо было поговорить с двумя парнями в баре в Сьюингбери в тот вечер, – сказал он. – Зря торопился – они так и не пришли. Точнее, они пришли, это я забрел не в тот паб. Прождал их там час с лишним и пошел к себе. Сам не знаю, – это его доподлинные слова, – сколько раз с тех пор я проклинал себя за то, что не остался тогда в «Приюте». Как это тебе? По-моему, странно.

– Не понимаю, зачем он тебе все это выложил, – сказал старший Арчери. – Его ведь наверняка допрашивала полиция.

– Может, да, а может, и нет. Он не сказал. – Чарльз откинулся на спинку кресла и, взмахнув в воздухе ногами, положил их в отверстия в трельяже. – Потом мы заговорили о деньгах, – продолжил он. – Которые, насколько я могу судить, являются главной пружиной его существования.

Необъяснимо для себя самого Генри вдруг почувствовал, что должен защитить честь Роджера Примеро. Элис Флауэр рисовала его портрет в самых радужных красках.

– Мне показалось, что человек он хороший, – сказал викарий.

– Нормальный, – безразлично бросил его сын. – Успехом не гордится, деньгами своими всякому встречному и поперечному в нос не тычет. – Он ухмыльнулся. – Из тех, кто всю дорогу до банка льет слезы. Но слушай, вот теперь мы дошли до главного. Прямо перед смертью миссис Примеро кто-то из его друзей предложил ему войти с ним в долю. Что-то связанное не то с экспортом, не то с импортом. Я так и не понял, что именно, но неважно. Тот друг вносил в дело десять тысяч, и такой же пай должен был внести Роджер. Но у Роджера не было тогда таких денег, и взять их было негде. То есть для него все было безнадежно. И вдруг умирает миссис Примеро…

– Это мы знаем, – возразил пастор. – Элис Флауэр мне рассказывала…

– Ладно, ладно, подожди! Элис Флауэр не знала вот чего. «С этого и началась моя карьера, – чирикнул он беззаботно. И тут же, словно спохватившись, добавил: – Не то чтобы мне не было жаль бабушку». Все это время его жена сидела рядом с безразличным выражением на лице. А он то и дело на нее поглядывал, как будто боялся. «Я вложил деньги, и все завертелось, – сказал он торопливо. – И больше я уже не оглядывался». Я не знал, что делать. До тех пор все шло так хорошо, не хотелось даже вмешиваться, чтобы не напортить. Но тут мне показалось, что вид у него стал вызывающий, хотя я не мог понять почему. И вдруг меня осенило. Он не знал, что я знаю о деньгах миссис Примеро. Она ведь умерла без завещания, шестнадцать лет назад, а я газетный репортер, значит, меня должен интересовать он сам, а не его бабушка и ее деньги.

– Ты много прочел в одном вызывающем взгляде, – заметил Генри.

– Отчасти мне помогло знание прошлого. Но подожди еще минуту! Я задал ему вопрос. Наугад, конечно, но выстрел попал в цель. «Значит, вы получили ваши первые десять тысяч именно тогда, когда они были вам всего нужнее?» – этак небрежно говорю ему я. Примеро промолчал, а его жена вдруг говорит: «Да, именно такая сумма осталась после выплаты всех долгов и расходов. Вообще-то вам следовало поговорить об этом со мной. Роджер так часто рассказывал мне об этом, что я все знаю лучше, чем он сам». Ну, не бросать же мне было на этом разговор! Я продолжал: «Как я понимаю, у вас есть сестры, мистер Примеро. Полагаю, они тоже унаследовали аналогичные суммы денег?» Вид у него стал ужасно подозрительный. В конце концов, какое отношение это имело к его истории и к тому, что я собирался о нем написать? «Они тоже занимаются бизнесом?» – спросил я, стараясь как-то оправдать в его глазах свой предыдущий вопрос. И этот ход оказался гениальным. Не хочу хвастаться, но это действительно было так. Он сразу расслабился. «Вообще-то мы с ними нечасто видимся», – начал он, но тут вмешалась его жена. «О, Роджер, – говорит она, – зачем обманывать – мы с ними вообще не видимся!» Тут Примеро посмотрел на нее довольно косо. «Одна моя сестра замужем, – сказал он, – а вторая работает где-то в Лондоне. Обе намного моложе меня». «Как это, наверное, удачно – унаследовать десять тысяч фунтов в детстве», – вставил тут я. «Да это всегда удачно, – ответил Роджер, – хотя я имел удовольствие стать наследником всего раз в жизни. Может быть, оставим этот предмет и поговорим о моей жизни дальше?»

Чарльз торжествующе посмотрел на отца и продолжил:

– Я притворялся, что записываю. На самом деле это были простые каракули, но он принимал их за стенографию. Когда мы закончили, он встал, пожал мне руку и сказал, что будет ждать выхода следующего номера «Санди плэнет». Тут мне стало слегка неловко, я даже замялся в поисках ответа, но его жена меня выручила, пригласив с ними отобедать. Я согласился, и мы славно закусили копченой лососиной, огромными бифштексами – целые бычачьи бока, а не бифштексы! – и мороженым в ликере фрамбуаз.

– И тебе еще хватило нахальства остаться обедать, – завистливо восхитился священник, но тут же поправился: – Ты поступил очень плохо. Совершенно неэтично.

– Все ради доброго дела. Ты ведь понимаешь, о чем я?

И почему это взрослые дети, считая своих родителей инфантильными стариками, неспособными мыслить логично, в то же время на каждом шагу обвиняют их в том, что они погрязли в унылом практицизме, ждут от них помощи, а сами уверены в том, что их неразумие граничит с кретинизмом?

– Разумеется, понимаю, – ответил старший Арчери раздраженно. – Элис Флауэр и миссис Криллинг в один голос твердили, что у миссис Примеро не было ничего, кроме тех десяти тысяч, а значит, Роджер Примеро заграбастал себе все бабкины деньги, а не одну треть.

Сын рывком повернулся к нему, вызвав своим движением настоящую метель из желтых лепестков.

– А вот интересно: почему? Никакого завещания не было. Я проверял. Наследников было всего трое – Роджер, Анджела и Изабелла. Больше у миссис Примеро во всем свете не было ни одной родной души, а значит, по закону ее деньги должны были разделиться между тремя внуками поровну. Но все досталось почему-то только Роджеру.

– Не понимаю…

– И я тоже – пока. Может быть, разберусь, когда повидаюсь с сестрами. Мне не с руки было спрашивать у самого Примеро, где они живут, но фамилия у них редкая, и в лондонском телефонном справочнике таких вряд ли окажется слишком много. Я пока не решил, под каким именно предлогом к ним нагряну, но думаю, что было бы неплохо представиться служащим налогового ведомства…

– Facilis descensus Averni[14].

– В делах такого рода, – ответил младший Арчери сухо, – приходится быть наглым, решительным и беспощадным. Можно мне взять завтра автомобиль?

– Конечно, если он тебе нужен.

– Я тут подумал, а не наведаться ли тебе в «Приют Победителя» – просто так, чтобы оглядеться, – заискивающим тоном начал Чарльз. – Посмотреть на месте, не мог ли Примеро спрятаться там где-нибудь в тот вечер, прокрасться, к примеру, наверх, вместо того чтобы просто выйти на улицу?

– А у тебя воображение не слишком разгулялось?

– Это у меня семейное. – Вдруг глаза студента затуманились, и он, к немалому беспокойству отца, уткнулся лицом в ладони.

Пастор растерялся, совершенно не зная, что делать.

– Тесс уже два дня со мной не разговаривает, – сказал юноша. – Я не могу потерять ее, не могу!

Будь сын лет на десять моложе, отец не задумываясь заключил бы его в объятия. Но десять лет назад ничего такого и не случилось бы.

– Мне плевать, – продолжал Чарльз, взяв себя в руки, – кем был ее отец и что он натворил. Мне плевать, даже если все ее родичи до единого кончили свои дни на виселице. Но тебе не плевать, и ей тоже… А, да что толку? – Он встал. – Извини, что устроил тебе сцену. – Не поднимая глаз, Чарльз ребром ботинка сдвигал опавшие лепестки в кучку. – Знаю, ты делаешь что можешь, – с непереносимой чопорной серьезностью заключил он, – но я не жду, что ты поймешь меня – не в твоем возрасте.

Не глядя на отца, он повернулся и вошел в отель.

Глава 11

От прелюбодеяния и иных смертных грехов; от всех соблазнов мира, плоти и дьявола, Господи, избави нас.

Литания

Анджела Примеро занимала квартирку в Освестри-Меншенз, Баронз-Корт. Ей было двадцать шесть лет, и она была старшей из внучек миссис Примеро. Вот и все, что знал о ней Чарльз Арчери, – это да еще номер телефона, который он без труда нашел в справочнике. Позвонив ей, он попросил разрешения посетить ее на следующее утро. Отбросив свой изначальный план, он представился ей корреспондентом «Санди плэнет», сказав, что смерть мисс Элис Флауэр всколыхнула забытое было убийство ее хозяйки, миссис Примеро, и газета решила сделать серию очерков о том, как сложились судьбы всех тех, кто был как-то связан с этим делом. Молодой человек был доволен своей выдумкой – она походила на правду.

У мисс Примеро оказался угрюмый для столь молодой женщины голос. Шероховатый, резкий, он сильно напоминал мужской. Конечно, она рада будет принять у себя журналиста, однако он должен отдавать себе отчет в том, что ее воспоминания о бабушке весьма туманны. Чарльзу только этого и надо было. Конечно-конечно, мисс Примеро, да ему и не нужно ничего особенного, так, пара-тройка детских воспоминаний, чтобы добавить красок истории.

Дверь Анджела открыла так быстро, что он даже подивился: уж не стояла ли она рядом, поджидая его звонка? Однако еще больше студента изумила ее внешность: он хорошо помнил лицо и общий облик ее старшего брата и потому ожидал увидеть женщину невысокую, темноволосую и с правильными чертами лица. К тому же ему довелось видеть фотографии ее бабушки: они были сделаны в пожилом возрасте, когда время уже смазало и исказило многие черты, однако лицо Роуз Примеро еще сохраняло следы былой горделивой красоты и сильное сходство с Роджером.

Но у девушки, которая отворила ему дверь, было некрасивое лицо с резкими чертами, плохой кожей и крупной, выдающейся вперед челюстью и гладкие коричневые волосы. Скромное темно-синее платье, купленное в сетевом магазине, не скрывало хотя и крупную, но хорошую фигуру.

– Мистер Боумен? – уточнила Анджела.

Чарльзу нравилось имя, которое он себе придумал[15]. Он с удовольствием улыбнулся.

– Как поживаете, мисс Примеро?

Она провела его в маленькую, очень скромно обставленную гостиную. Разительный контраст между этой комнаткой и роскошью библиотеки в Форби-холле невольно бросался в глаза. Здесь не было ни книг, ни цветов, а украшениями служили лишь взятые в рамки фотографии светловолосой молодой женщины с младенцем, числом около дюжины.

Хозяйка проследила за его взглядом, пока он не остановился на большом студийном портрете той же самой женщины, висевшем над камином.

– Моя сестра, – сказала она. Угловатое лицо девушки смягчилось, и на губах у нее заиграла улыбка. Пока она говорила, из соседней комнаты донесся приглушенный плач младенца и воркующий женский голос. – Она сейчас в спальне, меняет ребенку пеленки. Они всегда приходят ко мне по субботам.

Интересно, подумал Чарльз, чем Анджела Примеро зарабатывает себе на жизнь? Печатает на машинке или служит в офисе? Скудость и бедность сквозили в каждой детали обстановки. Мебель была яркой, но дешевой и на вид какой-то хлипкой. У камина лежал ковер, связанный вручную из остатков шерсти. Тоска смотреть, как мается бедняк[16]…

– Прошу, присаживайтесь, – сказала Анджела.

Миниатюрное оранжевое креслице скрипнуло под весом фальшивого корреспондента. «Да, совсем не похоже на роскошные диваны ее братца!» – подумал он. Этажом выше громко играла музыка и кто-то пылесосил пол.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросила хозяйка.

На камине лежала пачка сигарет «Уайтс». Она взяла одну и протянула гостю остальные. Он покачал головой.

– Во-первых, что вы помните о вашей бабушке?

– Не много. Я же вам говорила. – Голос Анджелы звучал отрывисто и резко. – Мы несколько раз ездили к ней на чай. Дом был большой, темный, и я помню, как боялась одна ходить в туалет. Меня водила горничная. – Она засмеялась – дробно и совсем не весело, так что ее собеседнику пришлось напомнить себе, что ей всего двадцать шесть лет. – А Пейнтера я никогда даже не видела, если вас это интересует. Через дорогу жила девочка, мы с ней иногда играли, и у Пейнтера, кажется, тоже была дочка. Раз я спросила о ней у бабушки, но та ответила, что она простая девчонка и что нам нельзя с ней играть.

Руки Чарльза невольно сжались в кулаки. Ему вдруг страшно захотелось, чтобы Тесс была здесь, не просто рядом с ним, а для сравнения с этой девушкой, которую учили презирать ее в детстве.

Дверь отворилась, и в комнату вошла блондинка с фотографии. Анджела Примеро тут же вскочила и взяла у нее малыша. Чарльз мало знал о детях. Ему показалось, что этому ребенку должно быть месяцев шесть. Он был маленьким и совсем не интересным.

– Это мистер Боумен, дорогая. Моя сестра, Изабелла Фэйрест, – представила их друг другу хозяйка.

Миссис Фэйрест была всего на год моложе сестры, но казалась восемнадцатилетней. Маленькая, хрупкая, с кукольным розово-белым личиком и огромными светло-голубыми глазами, она напоминала Чарльзу хорошенького кролика. Волосы у нее были светлые, золотисто-рыжие.

Роджер – темноглазый брюнет, Анджела – темно-русая и кареглазая… Все трое совсем не походили один на другого. «Надо же, какая, оказывается, сложная штука генетика!» – подумал молодой человек.

Изабелла опустилась в кресло. Она не стала класть ногу на ногу – села, скромно положив ладони на колени, как маленькая. Трудно было даже вообразить ее замужем, и уж совсем невозможно было подумать, что она уже родила ребенка.

Сестра прямо-таки не сводила с нее глаз, а если и отвлекалась, то только для того, чтобы поворковать над младенцем. У миссис Фэйрест оказался тоненький тихий голосок с чуть заметным лондонским выговором.

– Смотри, как бы он не утомил тебя, дорогая, – сказала она Анджеле. – Положи его лучше в кроватку.

– Ты же знаешь, как я люблю держать его на руках, милая, – отозвалась та. – Ну разве он не прелесть? Ну-ка, улыбнись тете! Ты ведь не забыл тетечку, хоть и не был у нее всю неделю!

Изабелла поднялась и встала у сестры за креслом. Обе заворковали над малышом, лаская его пухлые щечки и протягивая ему свои пальцы, за которые он тут же цеплялся. Было видно, что сестры преданы друг другу, но если отношение Анджелы к младшей сестре и ее ребенку было почти материнским, то Изабелла выказывала все признаки зависимости от старшей. Чарльз понял, что они совсем забыли о его присутствии, и подивился, как в эту идиллическую картинку вписывается мистер Фэйрест. Он кашлянул.

– Э-э-э, пару слов о вашем детстве, мисс Примеро?..

– А, да! – подняла на него глаза хозяйка, но затем снова посмотрела на племянника, а потом на сестру. – Не плачь, сладенький. У него газы, дорогая. О бабушке я правда ничего больше не помню. Когда мне было шестнадцать, мама вышла замуж во второй раз. Вас ведь это интересует, верно?

– О да.

– Ну, в общем, мама вышла замуж вторично, и они с отчимом очень хотели, чтобы мы поехали с ними в Австралию. Сейчас срыгнет! Ну вот, так лучше! – вновь сосредоточилась она на ребенке. – Но я не хотела ехать. Мы с Изабеллой тогда еще ходили в школу. Мама тянула с отъездом сколько могла, но через пару лет они все же уехали. Что ж, это ведь их жизнь, правда? Я хотела поступить в колледж на учительницу, но передумала. В конце концов, у нас с Изабеллой был дом, правда, милая? И мы обе пошли работать. Слушай, может, он хочет поспать?

В общем, обычная история, рассказанная к тому же отрывисто и немногословно. Но Чарльз чувствовал, что девушка многого недоговаривает. Например, умалчивает о трудностях и лишениях. Наследство могло изменить их жизнь, но Анджела ни разу даже не упомянула о деньгах бабки. И все время обходила молчанием брата.

– Два года назад Изабелла вышла замуж. Ее муж служит в почтовом ведомстве. А я работаю секретарем в газете. – Старшая из сестер без улыбки приподняла брови и добавила: – Надо будет поинтересоваться у своих, что они о вас слышали.

– Поинтересуйтесь, конечно, – сказал Арчери с уверенностью, которой на самом деле не ощущал. Пора было переходить к вопросу о деньгах, но он не знал, как это лучше сделать. Миссис Фэйрест принесла из спальни переносную люльку, и они с сестрой уложили туда малыша, после чего, по-прежнему воркуя, склонились над ним. Хотя был уже почти полдень, ни одна из них ни словом не обмолвилась о выпивке или кофе. Чарльз принадлежал к поколению, которое приучило себя к почти ежечасным перекусам – чашечка того, стаканчик сего, кусочек-другой из холодильника… Но ведь к этому же поколению принадлежали и его собеседницы! Молодой человек с грустью припомнил гостеприимство Роджера.

Изабелла вдруг подняла на него глаза и сказала:

– Я люблю приходить сюда. Здесь тихо. – Над их головами по-прежнему урчал пылесос. – У нас с мужем одна комната в большой квартире. Комната хорошая, просторная и светлая, но по выходным в квартире такой шум…

Чарльз знал, что это прозвучит нахально, но упускать шанс было нельзя.

– Странно, что бабушка ничего вам не оставила, – произнес он небрежно.

Анджела Примеро пожала плечами. Подоткнув вокруг ребенка одеяльце, она выпрямилась.

– Такова жизнь, – сказала она жестко.

– Может, расскажем ему, милая? – Изабелла Фэйрест коснулась ее руки и робко заглянула в глаза сестре, точно ожидая руководства к действию.

– Зачем? Ему-то какое дело? – Взглянув на гостя, хозяйка проницательно заметила: – Такое нельзя писать в газете. Это называется «клевета».

Черт, черт, черт! И почему он не представился налоговым инспектором? Тогда разговор сразу зашел бы о деньгах.

– Но, мне кажется, люди должны знать об этом, – возразила миссис Фэйрест, проявив большее присутствие духа, чем студент ожидал от нее. – Я правда так считаю. И всегда считала, с тех самых пор, когда начала что-то понимать. Думаю, люди должны узнать о том, как он с нами обошелся.

Чарльз демонстративно отложил блокнот в сторону.

– Это не для печати, миссис Фэйрест, – пообещал он с готовностью.

– Вот видишь, милая? Он никому не скажет, – продолжила младшая сестра уговаривать старшую. – Да если и скажет, ничего страшного. Люди должны знать о Роджере.

Имя было названо. Все трое тяжело дышали. Первым справился с волнением Чарльз – он даже сумел улыбнуться.

– Я все вам расскажу, – заявила Изабелла. – Хотите, печатайте мои слова в газете, пусть меня сажают в тюрьму, какая разница! Бабушка Роуз оставила десять тысяч фунтов, по три тысячи мне, Анджеле и Роджеру, но мы с Анджелой ничего не получили. Роджер забрал все себе. Не знаю точно как – Анджела в этом понимает. У мамы был друг, он служил адвокатом в конторе, где работал Роджер, так вот, он говорил, что мы можем попытаться оспорить это дело в суде, но мама и слышать об этом не хотела: это ведь ужасно – судиться с родным сыном! Мы были тогда совсем девчонками и ничего в таких делах не понимали. Только знали, что мама и Роджер не оставят нас – в конце концов, это его моральный долг, если не юридический, – но он все тянул и тянул. В конце концов мама с ним поссорилась. В последний раз мы видели его, когда мне было десять, а Анджеле – одиннадцать лет. Так что сегодня, встреть я его на улице, я бы его вряд ли узнала.

Эта история озадачивала. Все трое были внуками миссис Примеро, и все трое имели равные права на наследство в случае, если она не оставит завещания. А завещания не было.

– Только не вздумайте напечатать об этом в вашей газете, слышите! – сказала вдруг Анджела. «Жаль, что она не пошла в педагогический, – подумал Арчери, – из нее вышла бы хорошая учительница – нежная с детьми и строгая, когда нужно».

– Не буду, – искренне пообещал он.

– Да, лучше не надо, – кивнула мисс Примеро. – Дело в том, что мы не могли подать на него в суд. У нас не было против него ни шанса. По закону Роджер имел полное право на все наследство. Хотя, умри бабушка на месяц позже, все было бы совсем иначе.

– Простите, я вас не вполне понимаю, – пробормотал до крайности взволнованный Чарльз.

– Вы видели нашего брата? – спросила Анджела.

Молодой человек хотел кивнуть, но вовремя опомнился и отрицательно помотал головой. Хозяйка поглядела на него с подозрением, а потом вдруг сделала театральный жест. Она притянула к себе за плечи сестру, а затем подтолкнула ее к гостю, словно хотела, чтобы он разглядел ее получше.

– Роджер невысокий и темноволосый, – сказала она. – И посмотрите на Изабеллу, на меня. Мы ведь совсем разные, правда? Мы не похожи друг на друга потому, что мы не сестры, а Роджер – не наш брат. Зато Роджер – сын наших родителей и внук миссис Примеро. После его рождения мама не могла иметь больше детей. Они с отцом ждали одиннадцать лет, потом поняли, что бесполезно, и удочерили меня. А годом позже взяли из приюта Изабеллу.

– Но… я… – Чарльз запнулся. – Они удочерили вас легально или нет?

Спокойствие снова вернулось к Анджеле Примеро. Одной рукой она обнимала за плечи сестру, которая начала плакать.

– Да, нас удочерили по закону. Но это не имеет значения. Приемные дети не могут становиться наследниками без завещания, – объяснила она. – Точнее, еще не могли в сентябре пятидесятого. Теперь могут. Когда умерла бабушка Роуз, законопроект на эту тему как раз обсуждался в парламенте, а первого октября того же года был принят закон. Такое вот наше везение.

На фото в витрине агентства по продаже недвижимости «Приют Победителя» выглядел обманчиво приятно. Похоже, агент давно уже потерял всякую надежду сбыть его по цене, превышающей стоимость участка, потому что робкие расспросы Генри Арчери внезапно вызвали настоящую лавину восторженной благожелательности. Викарий вышел на улицу с ордером на осмотр, связкой ключей и устным напутствием заходить, «когда вам будет угодно».

Ни одного автобуса в поле зрения не было. Священник вернулся к остановке рядом с «Оливой и голубем» и стал ждать в тени. Чтобы скоротать время, он вытащил из кармана ордер и начал внимательно его изучать. «Прекрасное характерное здание, – прочитал он, – ждущее лишь хозяина с пылким воображением, который вернет ему надежды на обновление жизни…» И ни слова о разыгравшейся здесь некогда трагедии, ни намека на то, что в этом доме однажды хозяйничала смерть.

Подошли два автобуса из Сьюингбери – один с надписью «Автовокзал. Кингзмаркхем». Генри не отрывался от выданного ему на руки документа, невольно сравнивая эвфемизмы агентства с теми описаниями дома, которые были ему знакомы по стенограмме процесса, когда рядом с ним притормозила красивая серебристая машина.

– Мистер Арчери!

Он обернулся на голос, и в глаза ему ударил сноп солнечных лучей, отраженных изогнутыми крыльями и сияющим капотом. Но даже на фоне жидкого серебра машины платиново-золотистые волосы Имоджен Идд ослепляли, точно фотовспышка.

– Я еду в Стовертон. Вас подвезти? – предложила она.

На него вдруг накатила волна смехотворного, ликующего счастья. В ней утонуло все – и сочувствие Чарльзу, и жалость к Элис Флауэр, и ощущение собственной беспомощности перед сокрушающей все колесницей закона. Даже не пытаясь понять природу той необъяснимой, опасной радости, которая вдруг толкнула его вперед, пастор шагнул к машине. Ее металлическое тело, казалось, дышало огнем, под руками словно полыхало текучее серебристое пламя.

– Сын взял мою машину, – сказал Генри. – Правда, я еду не в Стовертон, а в одно место по дороге туда – в дом под названием «Приют Победителя».

Идд едва заметно приподняла брови, точно от удивления, и он решил, что ей, как и всем вокруг, известна его история, потому что она посмотрела на него немного странно. С сильно бьющимся сердцем он сел в пассажирское кресло рядом с ней. Непрекращающееся ритмичное биение в левом боку стало слишком энергичным, почти болезненным, и мужчина даже испугался, что, если оно не успокоится, ему придется прижать руку к левой стороне груди.

– Пес сегодня не с вами, – сказал он.

Ее машина к тому времени уже влилась в поток машин на дороге.

– Для него сейчас слишком жарко, – сказала Имоджен. – Но вы, конечно, не думаете купить «Приют Победителя»?

Его сердце притихло.

– А что, вам знаком этот дом? – поинтересовался ее пассажир.

– Раньше он принадлежал родственникам моего мужа.

«Идд, – мелькнуло у викария в голове, – Идд». Он понял, что ничего не слышал о судьбе дома после смерти миссис Примеро. Возможно, он и принадлежал какому-нибудь Идду до того, как в нем открыли приют для старух.

– У меня есть ордер на осмотр и ключи, но покупать я, разумеется, не собираюсь. Дело в том, что… э-э-э…

– Любопытство? – Имоджен вела автомобиль и не отрывала глаз от дороги, но священник ощущал ее устремленные к нему мысли так же ясно, как направленный на него взгляд. – Вы любитель преступлений? – Здесь было бы уместно назвать его имя, закончив им свой вопрос. Но она этого не сделала. Как показалось пастору, не сделала потому, что обращение «мистер Арчери» прозвучало бы слишком официально, а имя собственное, наоборот, чересчур интимно. – Знаете что, а поеду-ка я с вами, – вдруг решила женщина. – Все равно в Стовертоне меня ждут не раньше половины первого. Я хочу быть вашим гидом, вы позволите?

«Имоджен Идд будет мой гид…» Всю дорогу эта фраза неотвязным минором звенела у Генри в ушах, точно строка из старинного мадригала. Он ничего не ответил, но дама, должно быть, приняла его молчание за согласие, потому что не высадила его у калитки, а решительно свернула на подъездную аллею – туда, где за кронами деревьев маячили многочисленные темные фронтоны.

Дом даже ясным летним утром казался угрюмым и мрачным. Деревянные стропила, перекрывающие здесь и там желто-коричневую кирпичную кладку, были изрядно изъедены временем, а два окна оказались разбиты. Между настоящим домом и его снимками в витрине агентства общего было не больше, чем между рекламными фото курорта и реальностью, которая обычно встречает отдыхающих. Фотограф-профессионал то ли нарочно не снимал, то ли затем каким-то образом удалил из кадра и сорняки, и заросли ежевики, и гнилые оконные рамы, держащиеся на честном слове, и пятна сырости на стенах, избежав таким образом ощущения унылой заброшенности, свойственного этому месту. А еще он как-то ухитрился сгладить впечатление громадности, которое производил дом, – на снимке он имел вполне соразмерный человеку вид. Калитка перед домом была снята с петель, так что серебристая машина Имоджен скользнула вдоль подъездной аллеи прямо к подъезду и замерла у крыльца.

Вообще-то Арчери должен был ощутить это мгновение как особенно важное: в конце концов, ему предстояло впервые войти в дом, где совершил – или не совершил – свое преступление отец Тесс. Ему полагалось напрячь все свои чувства в готовности воспринимать атмосферу внутри жилища и отмечать подробности и детали его устройства, на которые не обратили внимания в свое время полицейские, полагаясь на свое знание людей и мест. Но священник совсем забыл об отведенной ему роли наблюдателя и автора подробных заметок: в тот миг он ощущал себя лишь человеком, который живет настоящим, упивается отведенным ему кратким мигом, напрочь отринув от себя прошлое. Уже много лет он не чувствовал себя таким живым, как сейчас, и потому даже не думал об окружающих предметах. Ни факты, ни события, ни иные атрибуты реальной жизни не имели для него сейчас значения. Главными были эмоции, и дом стал для него лишь уединенным местом, укрытием, в которое он сейчас войдет с этой женщиной и где они останутся вдвоем.

Едва успев об этом подумать, пастор сразу понял, что внутрь входить нельзя. Можно ведь сказать, что он хотел осмотреть только участок…

А Идд уже выходила из машины и, подняв голову, осматривала фасад, щурясь от солнца.

– Ну что, идем? – спросила она.

Генри вставил ключ в замок, а Имоджен встала с ним рядом. Раньше он готовил себя к тому, что из холла на них, вероятно, повеет затхлой сыростью, но теперь даже не обратил внимания на запах. Темную глубину дома пронзали столбы света, падающие из окон разных комнат, и в них густо танцевали пылинки. В плиточном полу была выщербина, и женщина, зацепившись за нее каблуком, едва не упала. Викарий машинально протянул руку, чтобы поддержать ее, и тут же почувствовал, что касается ее правой груди.

– Осторожно, – сказал он, отводя взгляд. Из-под туфли бывшей фотомодели в воздух поднялось облачко пыли, и она нервно хихикнула. Хотя, возможно, это был ее обычный смех. Генри не мог этого понять: его рука продолжала ощущать волшебную упругую тяжесть ее груди, точно она и не шагнула сразу в сторону.

– Ужасно пыльно здесь, – сказала Имоджен. – Сейчас закашляюсь. А вон там комната, где было совершено преступление, – вот. – Она распахнула дверь, и ее спутник увидел деревянный дощатый пол, мраморный камин и крупные белесые квадраты и прямоугольники от картин на стенах. – Лестница наверх у нас за спиной, а за ней кухня, где в тот день бедняжка Элис готовила воскресный обед.

– Давайте не пойдем туда, – сказал священник. – В доме слишком душно и жарко. И вы замараете платье. – Сделав глубокий вдох, он отошел от Идд и встал возле камина. Здесь, на этом самом месте, миссис Примеро ощутила первый удар топором. Тут стояло ведерко с углем, а вот тут, вокруг, повсюду, растеклась ее кровь…

– Место преступления, – неизвестно зачем сказал Арчери вслух.

Имоджен прищурилась и отошла к окну. Наступило невыносимое молчание, которое викарию хотелось заполнить болтовней. Ведь столько всего можно сказать друг другу в таком месте, столько можно сделать замечаний, пригодных даже для самого короткого знакомства! Полуденное солнце обрисовало на полу тень женщины во всех изысканных пропорциях, не слишком вытягивая ее, но и не укорачивая до смешного. Тень лежала на полу, густая, словно вырезанная из черной материи, и Генри хотелось подползти к ней на коленях и коснуться ее руками, зная, что на большее ему рассчитывать нельзя.

Первой заговорила она. Пастор не знал, каких слов он ожидал от нее в таком месте в такую минуту, но уж наверняка не этих – только не этих.

– Вы очень похожи на своего сына – точнее, это сын похож на вас.

Напряжение сразу спало. Генри почувствовал себя обманутым и рассердился.

– Не знал, что вы с ним встречались, – сказал он.

Его спутница ответила не сразу. В ее глазах плясали искорки веселья.

– Вы не говорили, что он работает в газете, – улыбнулась она.

В желудке у Арчери стало холодно. Значит, она тоже была там, у Примеро. Что же ему теперь делать, подыгрывать лжи Чарльза?

– Он ужасно похож на вас, – сказала Идд снова. – Но я, представьте, поняла это, только когда он уже ушел. Сложила вместе внешность и имя – Боумен – это ведь псевдоним для газеты, не так ли? – и догадалась. А Роджер так и не понял.

– Простите, я тоже не совсем понимаю, – начал Арчери. Придется все-таки объясниться. – Миссис Идд…

Женщина начала смеяться, но тут же остановилась, увидев его потрясенное лицо.

– Кажется, мы с вами оба обвели друг друга вокруг пальца, – сказала она просто. – Идд – моя девичья фамилия, так меня звали, пока я была моделью.

Священник отвернулся и прижал к мрамору горячую ладонь. Имоджен сделала к нему шаг, и он ощутил ее запах.

– Миссис Примеро и есть та родственница, что жила в этом доме, и она похоронена на кладбище в Форби? – уточнил Генри, хотя ответ и так был ясен. Он почувствовал кивок стоящей рядом женщины.

– Как же я мог быть таким глупцом! – вырвалось у него. Хуже, чем глупцом. Что она подумает о нем завтра, когда выйдет газета? Генри коротко и незамысловато помолился о том, чтобы Чарльзу ничего не удалось выведать у женщины, которая приходилась ей золовкой. – Вы меня простите?

– Разве мне есть что прощать? – Идд удивилась искренне, что было вполне понятно. Он ведь просил прощения за еще неведомое ей прегрешение. – Я так же виновата, как и вы. Даже не знаю, почему я не сказала вам, что меня зовут Имоджен Примеро. – Женщина немного помолчала. – Я не хотела вас обманывать, – сказала она. – Просто так вышло. Мы с вами танцевали – и что-то произошло… Я не знаю.

Викарий поднял голову, встряхнулся. И вышел в холл, подальше от нее.

– Вы, кажется, говорили, что вам нужно в Стовертон, – напомнил он ей. – Спасибо, что подвезли меня.

Имоджен снова оказалась у него за спиной, и ее рука легла ему на плечо.

– Не смотрите так, – попросила она. – Что вы такого сделали? Ничего, ровным счетом ничего. Это была простая… ошибка.

Ручка у нее была маленькой и хрупкой, но настойчивой. Не зная почему – может быть, потому, что она тоже нуждалась в утешении, как ему показалось, – священник накрыл эту ручку своей ладонью. Женщина не отняла руку, и, когда она вздохнула, Генри почувствовал трепет ее ладони. Он повернулся посмотреть на нее, чувствуя, как стыд охватывает его, словно болезнь. Ее лицо было в футе от его лица, потом фут сократился до нескольких дюймов, а потом не стало и их, а лицо превратилось в рот с мягкими нежными губами.

Стыд утонул в волне желания, тем более пугающего своим неистовством и утонченностью, что он не чувствовал ничего такого последние лет двадцать, а может, и вообще никогда. С тех пор как Оксфорд остался за плечами, Арчери не целовал ни одной женщины, кроме Мэри, и не был наедине ни с кем из женщин, кроме больных, старых и умирающих. Он не знал, как закончить поцелуй, и не знал, что стоит за этим – простая неопытность или жажда продлить нечто несбыточное и бесплотное, как касание тени, и в то же время куда более ощутимое.

Имоджен вдруг вышла из его объятий, но сделала это легко, без борьбы. Хотя он ее и не удерживал.

– О боже, – сказала она без улыбки. Ее лицо было очень бледным.

Есть слова, которыми принято объяснять подобные поступки. «Не знаю, что на меня нашло» или «Я увлекся, влияние импульса»… Генри тошно было даже думать о подобной лжи. Правда казалась ему убедительнее и важнее, чем его желание, и он решил, что выскажет ее прямо сейчас, во что бы то ни стало, даже если позже она будет думать о ней как о лжи.

– Я люблю вас. Наверное, я полюбил вас сразу, как только увидел. Да, думаю, так оно и случилось. – Он приложил ко лбу ладони, и кончики его пальцев, холодные как лед, обожгли ему кожу, как может обжигать снег. – Я женат, – добавил пастор. – Вы это знаете – в смысле, что моя жена жива – и я священник. Я не имею никакого права любить вас и обещаю, что никогда больше не останусь наедине с вами.

Примеро так удивилась, что даже глаза у нее стали больше, чем обычно, но какое именно из его признаний так поразило ее, Арчери не знал. Он даже подумал, что, может быть, она удивлена тем, что он вообще умеет говорить, ведь до сих пор ему удавалось связать в ее присутствии не больше пары слов.

– Разумеется, я не считаю, – добавил он, не желая, чтобы его последняя фраза прозвучала самонадеянно, – что мое присутствие могло представлять для вас соблазн. – Женщина хотела возразить, но он поспешно продолжил: – Пожалуйста, не надо ничего отвечать, просто уезжайте.

Она кивнула. Несмотря на свой же запрет, ему страстно хотелось, чтобы она приблизилась к нему опять, коснулась его снова. Он так жаждал ее прикосновения, что едва мог дышать. Имоджен едва заметно беспомощно развела руками, как будто тоже находилась в плену сильнейших эмоций. Затем она повернулась и, стараясь не смотреть на него, пробежала через холл к двери и выскочила наружу.

Только когда она ушла, викарию пришло в голову, что она так и не спросила его, зачем он пришел в этот дом. Она вообще говорила очень мало, все главное сказал он. Ему казалось, что он сходит с ума, ибо он никак не мог поверить, что двадцать лет дисциплины могут испариться мгновенно, не оставив по себе никакого следа, как не оставляет следа в голове ленивого ребенка наспех зазубренный урок.

Дом оказался именно таким, каким его описывала стенограмма процесса. Без всяких эмоций и уж тем более без симпатии Генри отмечал особенности планировки здания: длинный коридор, соединявший входную дверь с черным ходом, у которого Пейнтер когда-то вешал свой дождевик, кухню и тесную, зажатую между двух стен лестницу. Ощутив вдруг нечто вроде паралича, священник, с трудом переставляя ноги, подошел к черному ходу и онемевшими пальцами отодвинул засов.

Тихий, заросший сорной травой сад нежился под жарким солнцем. От света и от жары у викария закружилась голова. Сначала он не мог понять, куда подевался каретный сарай, а потом вдруг сообразил, что глядит на него с тех самых пор, как распахнул дверь: то, что он принимал за огромный, трепещущий ветвями куст, на самом деле и есть не что иное, как кирпичи и известка под густым покровом виргинского горошка. Мужчина шагнул вперед, но без интереса, не испытывая ни малейшего любопытства. Он пошел к сараю потому, что надо же было что-то делать, а этот дом миллиона крошечных трепещущих листков был целью не хуже всякой другой.

Дверь была заперта на висячий замок. Арчери вздохнул с облегчением: значит, ему ничего не придется делать. Он уперся лбом в стену, и сырые прохладные листья начали щекотать его лицо. Постояв так какое-то время, Генри вернулся на подъездную аллею и вышел через лишенный калитки вход. Он не ожидал увидеть там серебристую машину. Ее и не было. Зато сразу подошел автобус.

Пастор совсем забыл, что так и не запер черный ход «Приюта Победителя».

Вернув ключи агенту, священник замешкался у витрины со снимком того дома, откуда только что вернулся. Впечатление было такое, будто он глядел на девичью фотографию женщины, которую знал старухой, и Арчери невольно подивился: уж не сделана ли она лет за тридцать до того, как дом купила сама миссис Примеро? Потом, повернувшись к витрине спиной, он медленно зашагал назад, к отелю.

В половине пятого отель «Олива и голубь» обычно будто вымирал. Но в тот день была суббота, и какая суббота! Столовая была полна однодневных туристов, а в гостиной старые постояльцы пили чай в компании вновь прибывших, церемонно беря чашки с серебряных подносов. Сердце Генри забилось чаще, стоило ему увидеть своего сына, который был занят разговором с мужчиной и женщиной. Они сидели к нему спиной, и он видел лишь ее длинные светлые волосы и его темный затылок.

Пастор шел к ним, огибая кресла и обливаясь потом от волнения, которое заставляло учащенно биться его сердце. Ему пришлось прокладывать себе путь между дамами с чашками чая в окольцованных пальцах, их одышливых собачонок, горшочков с кресс-салатом и пирамид сандвичей. Когда женщина с длинными волосами обернулась, он должен был испытать облегчение, но вместо этого горькое разочарование пронзило его подобно длинному тонкому ножу. Арчери протянул руку и ощутил пожатие теплых пальцев Терезы Кершо.

Он сразу понял, до чего диким было его первое предположение, а ему уже жал руку сам Кершо, чья живая, покрытая морщинами эмоций физиономия так не походила на восковую гладкость лица мистера Примеро. И волосы у него оказались вовсе не темными, а довольно редкими, с сильной проседью.

– Чарльз заехал к нам по дороге из города, – сказала Тесс. В своей белой хлопковой блузке и темно-синей саржевой юбке она была, вероятно, самой дурно одетой женщиной в комнате. Словно оправдываясь, она добавила: – Когда мы услышали его новость, то побросали все и, в чем были, поехали за ним. – Она встала и, так же петляя между креслами, подошла к окну и выглянула на яркое солнце, а затем, вернувшись, произнесла: – Как странно, в детстве я, должно быть, сотни раз ходила мимо этого места, но я совсем его не помню…

Да, ходила, наверное, держа Пейнтера за руку. И пока они, убийца и его дочь, шли рука об руку, разглядывал ли он поток транспорта на дороге, мечтал ли о том, чтобы влиться в него наравне со всеми? Генри старался не искать в обращенном к нему прелестном личике с тонкими чертами других, грубых и мужиковатых черт человека, которого Элис Флауэр звала Чертом. Хотя разве не для того они собрались здесь, чтобы доказать, что старая служанка ошибалась?

– Новость? – переспросил Арчери, отмечая недовольную нотку в своем голосе.

Чарльз поспешил все объяснить.

– И тогда мы все вместе поехали в «Приют Победителя», – закончил он свой рассказ о визите к неродным сестрам Роджера. – Мы не думали, что попадем внутрь, но кто-то оставил черный ход незапертым. Пройдя по дому, мы поняли, что Примеро легко мог спрятаться где угодно.

Викарий слегка отвернул от сына лицо. Само имя Примеро было теперь окутано для него сотней ассоциаций, большей частью мучительных.

– Он мог попрощаться с Элис, открыть и закрыть парадную дверь, не выходя наружу, а потом скользнуть, например, в столовую – никто не пользовался этой комнатой, огня там не зажигали. А потом Элис ушла в церковь, и… – Молодой человек замешкался, ища подходящее слово, чтобы не ранить Тесс. – И когда уголь был принесен, он вышел, надел плащ, который висел на крючке у черного хода, и… сделал то, что сделал.

– Это всего лишь теория, Чарльз, – сказал Кершо, – но она не противоречит фактам.

– Не знаю… – начал Арчери-старший.

– Послушай, отец, ты что, не хочешь, чтобы отца Тесс оправдали?

«Нет, – подумал пастор, – если обвинение падет на мужа Имоджен, то не хочу. Ни за что. Возможно, я уже и так причинил ей боль, на большее я не согласен».

– Ты, кажется, что-то говорил о мотиве, – сказал он тусклым голосом.

И тут в разговор вмешалась сама Тереза.

– О, мотив великолепный, самый настоящий! – воскликнула девушка.

Генри понимал, о чем она. Десять тысяч фунтов – весомый, зрелый мотив, истинное искушение, тогда как двести фунтов… Ее глаза вспыхнули, но тут же погасли. Отчего – от мысли о том, что зря повесить человека ничем не лучше, чем убить старуху из-за сумки с банкнотами? И теперь эта мысль будет преследовать ее всю жизнь? Выходит, как бы ни обернулось дело, она все равно окажется пострадавшей?

– Примеро работал в конторе адвоката, – взволнованно объяснял между тем Чарльз. – Кому, как не ему, было знать о готовящихся изменениях в законе, ведь он имел доступ к такого рода информации! Миссис Примеро могла ничего не знать, особенно если не читала газет. И вообще, кому они интересны, все эти бесконечные акты, которые то и дело обсуждаются в парламенте? А вот босс Роджера мог узнать о нем от какого-нибудь клиента, дать самому Роджеру задание перепроверить – и пожалуйста! Примеро наверняка сообразил бы, что умри его бабушка без завещания до первого октября пятидесятого года – и все денежки отойдут к нему. А после придется делиться с сестрами, которые оттяпают две трети наследства. Я все проверил. Такой акт действительно существует, он называется «Большой усыновительный акт» и практически уравнивает приемных детей в правах с родными. Конечно, Примеро все о нем знал.

– И что вы собираетесь делать? – спросил священник.

– Я ходил в полицию, но Вексфорд будет на месте не раньше двух часов в понедельник. Уехал на выходные. Готов биться об заклад, полиция тогда даже не проверяла алиби Примеро. Больше того, зная их, я просто уверен, что они и думать забыли искать других возможных преступников, как только наложили лапы на Пейнтера. – Арчери-младший посмотрел на Тесс и взял ее за руку. – Можете сколько угодно утверждать, что мы живем в якобы «свободной стране», – продолжил он с жаром, – но и вы, и я прекрасно знаем, что на уровне подсознательного понятия «рабочий класс» и «преступный элемент» у нас до сих пор воспринимаются как синонимы. В самом деле, зачем бегать, проверять алиби клерка адвокатской конторы, молодого человека из хорошей семьи, со связями, когда подозрение уже пало на шофера?

Генри пожал плечами. Он по опыту знал, что если сын оседлал своего любимого конька – тему социальной справедливости, – то спорить с ним бесполезно.

– Спасибо за теплый прием, – съязвил между тем Чарльз. – По какому поводу похоронный вид, позволь поинтересоваться?

Пастор не знал, как ответить на его вопрос. Облако печали окутало его со всех сторон, и чтобы хоть как-то объяснить свое состояние, он выбрал из сонма раздирающих его болей наиболее простую и понятную.

– Я думаю о детях, – сказал Генри, – о четырех маленьких девочках, ставших жертвами этого преступления. – Он улыбнулся Терезе. – В первую очередь о Тесс, – продолжал он, – затем о двух сестрах, которых ты видел, – и об Элизабет Криллинг.

Он не упомянул имени взрослой женщины, которая пострадает сильнее всех, если окажется, что Чарльз не ошибся в своих подозрениях.

Глава 12

Разве не вправе я поступать по воле своей со своим добром?

Евангелие семидесятницы

Человек, вошедший в кабинет Вексфорда в девять часов в понедельник утром, был невысок ростом и тонок в кости. Особенной изысканностью отличались его руки – тонкие, длиннопалые, с хрупкими, почти женскими пальцами. Темно-серый костюм, дороговизна и элегантность которого бросались в глаза, стройнил его еще сильнее. Несмотря на ранний час и солидное расстояние, отделявшее его от привычной обстановки, он был прямо-таки окружен роскошью. Старший инспектор, хорошо знавший посетителя, забавлялся, разглядывая его галстучную булавку с сапфировой головкой, два кольца, цепочку с крупным брелоком в виде капли – янтарь, кажется? – и чемоданчик из кожи какой-то рептилии. «Сколько же лет должно пройти, – думал он, – чтобы Роджер Примеро привык к своему богатству?»

– Прелестное утро, – сказал Вексфорд. – Я пару дней провел в Вортинге, так там море было тихое, что мельничная запруда. Что я могу для вас сделать?

– Поймать мошенника, – сказал Примеро, – вшивого заморыша, который имеет наглость выдавать себя за журналиста. – С этими словами он расстегнул свой чемоданчик, вынул из него газету и подтолкнул ее к полицейскому. Газета скользнула по полировке стола и упала на пол.

Вексфорд, приподняв брови, оставил ее там лежать.

– Черт, – сказал Роджер. – Хотя смотреть там все равно не на что.

Его блестящие, точно стеклянные, глаза болезненно глядели с невыразительного холеного лица. «Ага, его тщеславие взбунтовалось наконец и против очков», – подумал хозяин кабинета, помаргивая на собеседника из-за тяжелой черепаховой оправы.

– Слушайте, старший инспектор, я вам честно скажу, я просто с ума схожу от злости. Вот как было дело. Ничего, если я закурю? – спросил Примеро.

– Курите, конечно.

Из кармана посетителя возник сначала золотой портсигар, а затем мундштук с зажигалкой в приметную, черную с золотом, шашечку. Вексфорд наблюдал за этим парадом реквизита, гадая, когда же он закончится. «Этот тип обставлен причиндалами, как комната мебелью», – подумал он.

– Дело было так, – продолжал Роджер. – Тот субчик позвонил мне в четверг, назвался журналистом из «Плэнет» и сказал, что хочет написать обо мне статью. О моей ранней жизни. Вникаете? Я сказал, чтобы он приходил в пятницу, и он явился. Я дал ему длиннющее интервью, а потом жена пригласила его на ланч. – Он сморщил нос и скривил губы, точно человек, учуявший неприятный запах. – Черт бы его побрал, – сказал он, – да он за всю свою жизнь такого ланча не видел!..

– Но никакой статьи в газете так и не появилось, а когда сегодня утром вы позвонили в редакцию, то выяснилось, что там никогда о нем даже не слышали, – закончил за него полицейский.

– А вы как узнали?

– Такое случается, – сухо ответил Вексфорд. – Но я удивляюсь вам, сэр, ведь вы человек опытный. Звонить в «Плэнет» следовало утром в пятницу.

– И не говорите, чувствую себя ужасным ослом.

Старший инспектор остался беззаботным.

– Надеюсь, денег вы ему не давали? – поинтересовался он.

– Черт, нет!

– Значит, отделались ланчем да еще порассказали ему кучу всякой всячины, которую лучше лишний раз не ворошить.

– В том-то и дело. – До сих пор лицо Роджера было угрюмым, но тут он вдруг улыбнулся, и улыбка вышла очень симпатичной. Вексфорд всегда испытывал симпатию к этому человеку. – Как будто меня за язык тянули, инспектор…

– Вот именно, никто вас за язык не тянул, как вы сами заметили. Однако вы все же сообразили прийти к нам, хотя мы ничего не можем предпринять, пока он сам не сделает первый шаг.

– Шаг? Какой еще шаг?

– Позвольте я приведу пример. Только не принимайте на свой счет, пожалуйста. Просто предположим на секунду, что некий состоятельный человек, уважаемый к тому же в обществе, случайно рассказал о себе что-то не совсем приятное журналисту с вполне порядочной репутацией. Десять к одному за то, что последний не опубликует эту информацию, так как это значило бы подвергнуть газету риску судебного преследования за клевету. – Вексфорд помолчал, проницательно глядя на собеседника. – Однако те же слова, сказанные человеку, который только притворяется газетчиком и втирается таким образом в доверие… – Примеро заметно побледнел. – Что может помешать тому намотать полученную информацию на ус и отправиться на охоту за еще более скандальными сведениями, порочащими нашего уважаемого человека? У большинства людей, мистер Примеро, даже у самых законопослушных, обязательно найдется в прошлом пара-тройка таких фактов, о которых они предпочитают не знать. Вот и спросите себя: если ваш посетитель не из таких молодчиков, то кто он тогда такой? И что ему от вас нужно? Вывод простой: либо он псих, либо хочет вытрясти из вас деньги. – И уже более добродушно полицейский прибавил: – Я по опыту знаю, девять из десяти подобных типов оказываются именно психами. Но, если вам станет от этого легче, расскажите мне все, что вы о нем знаете, а я запишу. Полагаю, он как-то назвался?

– Наверняка это имя выдуманное.

– Да уж, наверное…

Примеро доверительно наклонился к нему. За свою долгую карьеру Вексфорду пришлось научиться разбираться в парфюмерии, и теперь он по привычке отметил, что от посетителя пахло «Ониксом» Лентери.

– Он показался мне очень славным, – начал Роджер. – А моя жена и вовсе к нему прониклась. – У него заслезились глаза, и он осторожно поднес к ним руку. Этот жест напомнил полицейскому плачущую женщину, которая боится промокнуть глаза, чтобы не размазать тушь. – Кстати, я ей ни о чем пока не рассказывал. Да и не собираюсь. Не хочу ее расстраивать. Тот парень хорошо говорил – оксфордский акцент и все такое. Высокий такой, светловолосый, представился как Боумен, Чарльз Боумен.

– А-ха! – сказал Вексфорд негромко.

– И знаете что еще, старший инспектор?

– Что, мистер Примеро?

– Я только сейчас вспомнил. Он интересовался – как-то слишком настойчиво интересовался – моей бабушкой.

Полицейский с трудом удержался от смеха.

– Взвесив все то, что вы мне рассказали, могу вас заверить – никаких серьезных последствий ваша ошибка иметь для вас не будет, – сказал он уверенно.

– Думаете, он чокнутый?

– Конечно, и вполне безобидный к тому же.

– Вы прямо груз у меня с души сняли. – Примеро встал, открыл чемодан и поднял газету. Все его движения были такими неловкими, словно он совсем отвык проделывать даже самые простые вещи сам. – В дальнейшем я буду осторожнее.

– Вот именно, профилактика – лучшее лечение, как вам известно.

– Что ж, не стану больше отнимать у вас время. – Лицо Роджера вытянулось – вполне возможно, под влиянием вполне искренней грусти. Слезящиеся глаза добавляли ему меланхолии. – Вообще-то я прямо от вас на похороны. Бедняжка Элис!

Вексфорд уже обратил внимание на синий глаз сапфира, горевший темным огнем с траурного галстука. Проводил Примеро к выходу и закрыв за ним дверь, старший инспектор, во время всего разговора сохранявший серьезное выражение лица, позволил себе роскошь разразиться хохотом, который, хотя и приглушенный, не посрамил бы и Гаргантюа.

Делать до двух часов было решительно нечего, кроме как смотреть достопримечательности. С утра Чарльз вышел в город и купил большой туристический справочник, и они с Терезой, Генри и мистером Кершо изучали его, сидя в гостиной.

– Здесь сказано, – начала Тесс, – что Форби – пятая по красоте английская деревня.

– Бедняжка Форби! – отозвался ее жених. – Убита похвалой.

Кершо тут же принялся все организовывать.

– А что, если нам всем, сесть в мою машину… – он ткнул в карту пальцем, – …и поехать по Кингзбрук-роуд к Форби – не заезжая в Форби-холл, разумеется, а, Чарли? Там быстренько глянуть церковь и поехать дальше, в Помфрет. Помфретская Мыза летом открыта каждый будний день – поглядим ее и вернемся по главной дороге в Кингзмаркхем.

– Чудесно, – сказала девушка.

Кершо вел автомобиль, а Арчери-старший сидел рядом с ним. Дорога была та же, по которой они с Имоджен Идд ехали в тот день, когда она отвозила цветы на могилу старой миссис Примеро. Когда впереди показался Кингзбрук, ему на память вдруг пришли ее слова о неукротимости воды и о том, как она, невзирая на все усилия человека, продолжает пробиваться из-под земли, упорно прокладывая себе путь к морю.

Отчим Терезы припарковался у общественного выгона с утиным прудом в середине. Вокруг раскинулась тихая, безмятежная деревня. Лето еще не вступило в ту пору, когда начинает блекнуть яркая зелень буков, и клематис еще не курчавился морозно-серой бородой. Деревенские коттеджи группками окружали выгон, а вдоль той стороны, которая находилась ближе к церкви, протянулся ряд георгианских домов с окнами-фонарями, темные рамы и блестящие стекла которых не скрывали ситец и серебро гостиных. В деревне было всего три магазина, почта, мясная лавка с навесом и белой колоннадой у входа и еще одно местечко, где продавали сувениры для туристов. Вокруг коттеджей сохло на веревках выстиранное в понедельник белье, едва различимо покачиваясь в жарком безветренном воздухе.

Компания уселась на скамейку на выгоне, и Тесс стала кормить уток печеньем из пакета, обнаруженного ею в бардачке машины. Кершо достал откуда-то фотоаппарат и принялся делать снимки, а Генри вдруг понял, что больше никуда не хочет идти с ними. Дрожь отвращения охватывала его при мысли о том, что вскоре ему предстоит таскаться по коридорам Мызы Помфрет, ахать над фигурками из фарфора и притворно восхищаться семейными портретами.

– Вы не возражаете, если я останусь здесь? – спросил он своих спутников. – Мне хочется снова взглянуть на церковь.

Чарльз бросил на него сердитый взгляд.

– Мы все пойдем смотреть церковь, – заметил он со вздохом.

– Нет, дорогой, без меня, – сказала Тесс. – Не могу же я войти туда в джинсах!

– Да и я тоже, в таких-то штанах, – поддержал приемную дочь Кершо, уже убравший фотоаппарат. – Нам надо ехать, если мы хотим попасть в усадьбу.

– Я вернусь отсюда сам, на автобусе, – сказал Арчери-старший.

– Ладно, только ради бога, отец, не опаздывай! – все еще недовольно попросил его молодой человек.

Однако для чего-то большего, чем просто сентиментальное путешествие, пастору нужен был справочник. Поэтому, едва машина мистера Кершо отъехала, Генри развернулся и направился к сувенирному магазину. Колокольчик нежно звякнул у него над головой, когда он открыл дверь, и из соседней комнаты в магазин вошла женщина.

– У нас нет путеводителей по Сент-Мэри, – сказала она, – но вы обязательно найдете их в самой церкви, на прилавке за дверью.

Однако раз уж он вошел, уходить с пустыми руками было неловко. Что же купить? Открытку? Или брошку для Мэри? «Нет, – подумал священник, – что может быть хуже, чем адюльтер, мысленно совершаемый всякий раз при взгляде на сувенир?» Он с содроганием оглядел ассортимент лавчонки: латунные бляшки для конской сбруи, расписные кувшины, лотки с костюмной бижутерией…

Отдельный прилавок был посвящен исключительно календарям, выжиганию по дереву и стихам в рамках. Одна такая рамка – пастушок с нимбом вокруг головы и ягненок с ним рядом – привлекла его внимание знакомой надписью.

Покойся с миром, Пастушок,

Пропета песнь твоя.

Господень Агнец на лужок

Зовет играть тебя.

Женщина из лавки встала у викария за спиной.

– Вижу, вы обратили внимание на стихи нашего местного барда, – радостно сказала она. – Он был еще совсем мальчиком, когда его настигла смерть, и похоронен здесь же.

– Я видел его могилу, – отозвался Арчери.

– Знаете, многие из тех, кто приезжает сюда, считают, что он и в самом деле пас овец. Вечно приходится всем объяснять, что были времена, когда поэт и пастух значили почти одно и то же.

– Лисидас, – отозвался священник.

Продавщица не обратила на его слова внимания.

– А вообще он был очень образованным юношей, – продолжила она рассказывать. – Учился в местной школе, и все считали, что ему надо идти дальше, в колледж. Но он погиб, его сбила машина. Хотите взглянуть на его фотографию?

Она достала из ящика под прилавком целую стопку дешевых фото в рамках. Снимки были одинаковыми, и на каждом виднелась одна и та же надпись: «Джон Грейс, бард Форби. Тот, кого любит Бог, умирает молодым».

Со снимка глядело худое аскетическое лицо с резкими чертами – такие лица бывают у очень чувствительных людей. Или у больных злокачественной анемией. Глядя на него, Арчери испытал странное чувство – как будто он его уже когда-то видел.

– Что-нибудь из его работ опубликовали? – поинтересовался пастор.

– Так, пару стихов в журналах, – ответила его собеседница. – Подробностей я не знаю, я сама здесь всего лет десять, но, говорят, сюда приезжал на лето один издатель – так он как будто собирался издать его стихи отдельной книжкой. Да не успел – мальчик умер. Миссис Грейс – его мать – тоже очень хотела, чтобы его стихи напечатали, – да вот беда, все они куда-то подевались. Осталось только вот это, то, что вы видите. Его мать говорила, что он писал целые пьесы – нерифмованные, правда, вроде шекспировских. Но ничего так и не нашли. Может, он сам их сжег или отдал кому-нибудь. Жалко, правда?

Священник бросил взгляд в окно, на небольшую деревянную церковку.

– «Здесь Мильтон нем, без славы скрытый прах…»[17] – пробормотал он.

– Вот именно, – сказала женщина. – Хотя как знать, может быть, его стихи еще и объявятся, как свитки Мертвого моря.

Заплатив пять с половиной шиллингов за пастуха с ягненком, Генри пошел к церкви. Он отворил калитку и, двигаясь по часовой стрелке, подошел к входу в старое здание. Как там Имоджен говорила? «Церковь обходи посолонь. Не то жди беды». Удача была нужна ему для себя и для Чарльза. Но, по иронии судьбы, все складывалось так, что, чем бы ни кончилось дело, один из них непременно проиграет.

В церкви не было слышно музыки, но, едва отворив дверь, пастор сразу понял, что идет какая-то служба. Мгновение он стоял, глядя на людей внутри и прислушиваясь к словам.

– По рассуждению человеческому, когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мертвые не воскресают? – донеслась до него знакомая фраза.

Это оказалась погребальная служба. Она была уже почти на середине.

– «Станем есть и пить, ибо завтра умрем…»[18]

Дверь слегка скрипнула, когда Генри затворял ее. Обернувшись, он заметил стоящие у ворот траурные машины. Викарий еще раз сходил к могиле Грейса, миновав по пути свежую яму, в которую предстояло вскоре опустить новый гроб, и наконец присел на деревянную скамью в тенистом уголке кладбища. Было без четверти двенадцать. «Посижу здесь еще полчасика, – подумал Генри, – и пойду на автобус». Вскоре он задремал.

Его разбудили негромкие шаги. Открыв глаза, он увидел, что из церкви выносят гроб. Четверо мужчин, как положено, поддерживали его с углов, но гроб был совсем небольшим – видимо, принадлежал ребенку или невысокой женщине. На крышке лежали букеты цветов и венок из крупных белых лилий.

За гробом двигалась скромная процессия: человек десять, с мужчиной и женщиной во главе. Арчери видел только их спины, и к тому же на женщине было черное пальто и большая черная шляпа, поля которой прикрывали ее лицо. Но он узнал бы ее где угодно. Он узнал бы ее, даже если бы вдруг ослеп и оглох, он учуял бы ее по запаху, словно старый, больной пес. Они не видели его и даже не подозревали, что за ними наблюдают, эти люди, пришедшие отдать последний долг Элис Флауэр.

Кроме той первой пары, все остальные были стариками – видимо, друзьями Элис, – а одна женщина, судя по ее виду, могла быть заведующей больницей. Они окружили могилу, и викарий начал произносить последние слова, с которыми тело старой служанки было предано земле. Роджер Примеро наклонился, поднял довольно брезгливо комок черной, жирной земли и бросил ее на гроб. Его плечи задрожали, и тут же маленькая ручка в черной перчатке скользнула ему под локоть. Генри почувствовал укол такой неистовой ревности, что едва не задохнулся.

Викарий, прочитав молитву, благословил собравшихся, а потом Примеро отвел его в сторону, и они немного поговорили, после чего пожали друг другу руки. Взяв жену под локоть, Роджер медленно пошел с ней к воротам, где ждали автомобили. Все было кончено.

Когда они скрылись, Арчери встал и подошел к постепенно заполнявшейся могиле. Запах лилий ощущался за несколько ярдов. К венку была прикреплена карточка, на которой кто-то скромно и просто написал: «От мистера и миссис Примеро, с любовью».

– Добрый день, – сказал священник могильщику.

– Добрый, сэр, добрый. Отличный сегодня денек, – отозвался тот.

Было уже почти половина первого. Генри заспешил к калитке, гадая на ходу, как часто здесь могут ходить автобусы. Выйдя из тени деревьев, он вдруг остановился. К нему по песчаной дорожке широкими шагами приближался Чарльз.

– Ты правильно сделал, что не поехал, – сказал он отцу. – Мыза закрыта на ремонт, представляешь? Мы решили поехать куда-нибудь выпить, а заодно прихватить по дороге тебя.

– А где машина? – спросил пастор.

– С той стороны, за церковью.

Похоронная процессия наверняка уже уехала, но старший Арчери все равно пожалел про себя, что не сидит сейчас в «Оливе и голубе» за холодной говядиной с салатом. Черный автомобиль пролетел мимо, когда они с сыном огибали живую изгородь из тиса. Священник с трудом заставил себя смотреть прямо на ворота. Супруги Примеро были еще там – разговаривали с директрисой больницы, и у Генри тут же пересохло в горле.

– Пошли через лужайку, напрямую, – сказал он напряженно.

– Но мистер Кершо ждет нас по эту сторону! – удивился Арчери-младший.

От Имоджен и ее мужа их отделяло теперь всего несколько футов. Директриса попрощалась с обоими и села в наемный лимузин. Примеро обернулся и встретился глазами с Чарльзом.

Сначала он побелел, а потом вдруг налился ярким свекольным цветом. Сын Генри как ни в чем не бывало продолжал идти вперед, и Роджер тоже двинулся ему навстречу. Они сходились грозно и смешно, как два стрелка в фильме про ковбоев.

– Мистер Боумен из «Санди плэнет», если не ошибаюсь? – спросил Примеро.

Чарльз остановился и спокойно ответил:

– Ошибаетесь, любезный.

Имоджен в это время разговаривала с женщинами в машине, наклонившись к окну. Вот она выпрямилась, и автомобиль отъехал. И они остались вчетвером, лицом к лицу посреди пятой по красоте английской деревни. Взгляд бывшей фотомодели, устремленный на священника, был сначала смущенным, но постепенно теплота в нем победила неловкость.

– О, здравствуйте, я… – заговорила она, но супруг схватил ее за руку.

– Узнаешь его? Ты будешь моим свидетелем, Имоджен! – заявил он гневно.

Студент вытаращил на него глаза.

– Вашим чем? – изумился он.

– Чарльз! – резко одернул сына пастор.

– Или вы станете отрицать, что пробрались в мой дом под ложным предлогом? – наступал на него Примеро.

– Роджер, Роджер… – Имоджен еще улыбалась, но ее улыбка как-то застыла. – Разве ты не помнишь мистера Арчери, мы встречались с ним на танцах? Это его сын. Он журналист, но работает под псевдонимом – вот и все. Они здесь в отпуске.

На что Чарльз строго возразил:

– Боюсь, что это не совсем так, миссис Примеро. – Она моргнула, и ее ресницы дрогнули, словно крылья бабочки, а мягко-укоризненный взгляд обратился к старшему Арчери. – Мы с отцом приехали сюда для того, чтобы собрать кое-какую информацию. И мы ее получили. Именно с этой целью мне пришлось втереться в доверие к вашему мужу. Допускаю, что мы поступили не вполне порядочно, но мы сочли, что цель оправдывает средства.

– Боюсь, я ничего не понимаю. – Имоджен все еще смотрела прямо на священника, а он не в силах был отвести от нее взгляд. Он знал, что на его лице была в этот момент крупными буквами написана мольба о прощении и полное неприятие всего, что говорил его сын, а еще любовь, глубокая любовь к ней. Однако она вполне могла прочитать в нем лишь чувство вины. – Я совсем ничего не понимаю. Какую информацию?

– Я вам расскажу… – начал Чарльз, но его перебил Примеро:

– Раз уж вы столь честны, то, может быть, не откажетесь проехать сейчас со мной в участок к старшему инспектору Вексфорду и объяснить свои резоны в его присутствии?

– Мы бы не отказались, – протянул младший Арчери, – но только сейчас у меня обед, а встреча с инспектором Вексфордом уже назначена. На два часа дня. И я намерен рассказать ему о том, мистер Примеро, как удивительно вовремя скончалась ваша бабушка, как ловко – и притом совершенно законно – вы лишили наследства двух младших сестер и как вы прятались в «Приюте Победителя» одним сентябрьским вечером шестнадцать лет назад.

– Да вы с ума сошли! – закричал Роджер.

К Генри наконец вернулся дар речи.

– Хватит, Чарльз, – сказал он сыну, и тут заговорила миссис Примеро – тонким, каким-то бестелесным голосом.

– Это неправда! – воскликнула она и тут же со страхом добавила: – Ведь это же неправда?

– Будь я проклят, если буду рассуждать о том, что законно, а что нет, стоя посреди улицы с этим мошенником! – крикнул ее супруг.

– Разумеется, это правда, – заявил молодой человек.

– Все было по-честному. – Примеро, похоже, сломался. Они стояли на самом солнцепеке, и всем было жарко, но лишь с Роджера пот тек, как вода, каплями выступая на желтовато-бледном, гладком, как у манекена, лице. – Черт, в конце концов, закон есть закон! – рявкнул он. – И кто вы вообще такие? Вам-то какое дело?!

По-прежнему не сводя глаз с Генри, Имоджен взяла своего мужа под руку. Всякая веселость покинула ее лицо, и она выглядела почти состарившейся, выцветшей от времени блондинкой, совершенно безликой в черном платье. Теперь, когда эта женщина столь внезапно подурнела, расстояние между ней и викарием как будто сократилось. И все же никогда еще она не была так далека от него, как в этот момент.

– Поедем домой, Роджер. – Ее губы дрогнули, и в уголках рта залегли паутинки складок. – Я надеюсь, мистер Арчери, – добавила она, – что в ходе вашего расследования вам удалось соединить приятное с полезным.

И они ушли. Чарльз радостно выдохнул.

– Должен сказать, мне даже понравилось, – усмехнулся он. – Полагаю, под приятным она имела в виду ланч, которым они меня угостили. Эти жены богатеев каждую икринку на бутерброде пересчитывают, уж поверь мне! Но ей все равно досталось. И нечего тут стоять с таким потрясенным видом, отец. Боязнь публичных сцен – это так буржуазно!

Глава 13

Люблю то, что правильно и законно… а все, что не таково, презираю.

Псалом 119, предназначенный для двадцать шестого дня

– «Публичные акты общего предназначения и меры, тысяча девятьсот пятидесятый год». – Вексфорд взял книгу и прочел название вслух. Как она называлась, кажется, «Белая»? Арчери-старшему было стыдно признаться, что он этого не знает.

– Вы что-то хотите мне в ней показать? – спросил старший инспектор.

Чарльз быстро нашел нужную страницу.

– Вот, – сказал он, и Вексфорд начал читать.

В кабинете повисла напряженная, почти болезненная тишина. Викарий исподтишка наблюдал за остальными – за сыном, раскрасневшимся от волнения, за Кершо – тот пытался сохранять спокойную и даже расслабленную позу, но его выдавали напряженно бегавшие глаза, – за Тесс, которая, единственная из всех, выглядела уверенно и невозмутимо… Неужели она настолько полагается на слова матери? Или все дело в Чарльзе? А тот, надо сказать, порастерял боевитость, когда пришло время войти в кабинет Вексфорда и представить ему Терезу.

– Мисс Кершо, – сказал тогда молодой человек, – моя… девушка, на которой я намерен жениться. Я…

– А, да. – Хозяин кабинета сделался очень любезен. – Добрый день, мисс Кершо, рад приветствовать вас, мистер Кершо. Присаживайтесь. Говорят, жара скоро спадет, к сожалению.

И действительно, в не по-английски ярких голубых небесах явно наметился переворот. Все началось сразу после ланча с появления на горизонте облачка размером с ладонь, за которым вскоре последовали другие, гонимые невесть откуда взявшимся ветром. И пока Вексфорд, чуть нахмурив брови, сосредоточенно вчитывался в текст, Генри стал смотреть в окно, желтые жалюзи на котором были подняты по случаю перемены погоды, в небо, покрытое комковатой кашей толстых кучевых облаков в рытвинах и оспинах темно-серого цвета.

– Любопытно, – сказал старший инспектор, – я об этом не знал. Не знал, что сестры Примеро – удочеренные. Повезло ему.

– Повезло? – переспросил Чарльз, и его отец вздохнул про себя. Он всегда заранее чувствовал, когда сын сорвется на грубость, или, как предпочитал выражаться он сам, будет «резать правду в глаза». – И это все, что вы можете сказать?

– Нет, – отозвался Вексфорд. Немногим людям хватает уверенности и выдержки говорить просто «да» или «нет», без всяких прибавлений. Старший инспектор был рослым, тяжелым и некрасивым человеком, и его плохой костюм повидал немало дождливых дней, а еще больше – сухих и пыльных, но при этом он излучал силу. – Прежде чем продолжать этот разговор, мистер Арчери, – сказал он, обращаясь к Чарльзу, – хочу поставить вас в известность о том, что на вас поступила жалоба от мистера Примеро.

– Ах вот как, – пожал студент плечами.

– Да, так. Я еще несколько дней назад обратил внимание на то, что ваш отец свел знакомство с четой Примеро, – рассказал полицейский. – Неплохая мысль и уж наверняка не самое неприятное времяпровождение – подбираться к нему через миссис Примеро. – Священник почувствовал, что бледнеет, и его даже затошнило. – Да, должен признаться, – продолжал Вексфорд, – я сам сказал ему, что ничего не имею против того, чтобы он навел контакты с теми, кто проходил тогда по делу Примеро. – Он бросил взгляд на Тесс, но та не двинулась с места. – Навел с ними контакты, но не создавал им неприятности. А ваша пятничная выходка как раз и есть попытка создать людям неприятности, и я этого не потерплю!

Чарльз угрюмо забурчал:

– Ладно, прошу прощения. – Отец видел, что ему надо как-то оправдаться в глазах Тесс. – Только не говорите мне, что ваши люди никогда не сочиняют подобных историй и не действуют под прикрытием в интересах дела.

– Закон, – перебил его Вексфорд, – на стороне моих людей, прошу заметить. – Затем он высокопарно прибавил: – Они сами – закон. – И тут же смягчился: – Ну вот, а теперь, когда с лекциями покончено, расскажите, что вы с отцом там накопали.

Молодой человек выложил все. Старший инспектор внимательно слушал, но по мере того, как подозрительные обстоятельства не в пользу Примеро множились, его лицо странным образом утрачивало всякое выражение. Его черты, и без того тяжелые, еще больше погрубели, придав ему сходство со старым быком.

– Конечно, вы скажете, что у него есть алиби, – закончил Чарльз. – И наверняка ваши люди его проверяли, а перепроверить, и тем более доказать, что оно ложное, после стольких лет…

– Его алиби не проверяли, – сказал Вексфорд.

– Что вы сказали? – прищурился студент.

– Его алиби никто не проверял.

– Не понимаю.

– Мистер Арчери… – Полицейский встал и оперся могучими руками на стол, из-за которого так и не вышел. – Я буду рад обсудить с вами это обстоятельство и ответить на все вопросы, которые могут у вас возникнуть. – Он сделал паузу. – Но не при мисс Кершо. С позволения сказать, вы поступили немудро, приведя ее сюда.

Теперь уже Чарльз вскочил на ноги.

– Мисс Кершо будет моей женой! – начал он запальчиво. – Все, что вы имеете сказать мне, можете говорить и ей. Я не собираюсь ничего от нее скрывать.

Вексфорд снова сел. Выдвинув ящик стола, он вынул из него какие-то бумаги и стал их небрежно проглядывать, а потом медленно поднял глаза и сказал:

– Мне жаль, что вы напрасно потратили время, придя сюда. Будь вы немного сговорчивее, я мог бы сэкономить ваши усилия. А теперь прошу меня извинить, я человек занятой, и доброго вам дня.

– Нет, – раздался вдруг голос Терезы. – Я выйду. Подожду возле машины.

– Тесс! – запротестовал Арчери-младший.

– Разумеется, я выйду, милый. Разве ты не понимаешь? Инспектору неловко говорить о моем отце в моем присутствии. Ну, будь же современным человеком, милый!

«А он и так современный», – беспомощно подумал Генри. Вексфорд явно что-то знает – что-то ужасное. Так зачем было с самого начала затевать всю эту игру в кошки-мышки со всеми и с ним, Арчери-старшим, в частности? Уверенности и силы этому полицейскому не занимать – но не прикрывают ли они своего рода извращенный снобизм, боязнь, как бы они, отец и сын Арчери, не поколебали его авторитет и не взбаламутили тихие воды его участка? Хотя, с другой стороны, держится он превосходно, да и вообще производит впечатление человека доброго и справедливого. Из тех, кто не то что не солжет, но даже не приукрасит уродливую правду ради того, чтобы скрыть свою ошибку.

– Его алиби никто не проверял… – повторил Чарльз.

Господи, ну когда же они перестанут пикироваться!

И Вексфорд перестал немедленно.

– Нет нужды выходить на улицу, мисс Кершо, – сказал он. – Если… если ваш отец соблаговолит отвести вас наверх – прямо по коридору и за двойными дверями налево, – то вы обнаружите, что у нас есть вполне приличная столовая, куда не стыдно зайти и леди. Там можно выпить чашку чаю с эклерами.

– Спасибо. – Девушка повернулась и слегка тронула за плечо своего отчима, который тут же встал. Хозяин кабинета запер за ними дверь.

Чарльз, набрав полную грудь воздуха, сделал мужественную попытку небрежно развалиться в кресле и произнес:

– Ну ладно, что там за таинственное алиби такое и по каким таким таинственным причинам его не подвергали проверке?

– Причина, – сказал Вексфорд, – самая простая. Миссис Примеро была убита между шестью двадцатью пятью и семью часами вечера в воскресенье, двадцать четвертого сентября пятидесятого года. – Он спокойно переждал нетерпеливое «да, да» молодого человека и невозмутимо продолжил: – Ее убили в Кингзмаркхеме, а в половине шестого Роджера Примеро видели в Сьюингбери, в нескольких милях от города.

– Видели, значит? – презрительно фыркнул Чарльз, забрасывая ногу на ногу. – Как тебе это, отец? А вам не кажется возможным, что он сам заранее подговорил кого-то описать эту «встречу»? Всегда ведь найдется какой-нибудь жадный до денег малый, который за двадцать монет «увидит» вам кого угодно и в любое время.

– Жадный до денег, говорите? – Старший инспектор уже не скрывал того, что разговор его забавляет.

– Кто-то его видел. Ладно, – кивнул младший Арчери. – И кто же этот кто-то?

Вексфорд вздохнул, и улыбка сбежала с его лица.

– Я, – коротко ответил он.

Это была пощечина. Задремавшая было любовь Генри к сыну проснулась и жаркой волной затопила его грудь. Чарльз молчал, а его отец изо всех сил старался не возненавидеть Вексфорда – упражнение, вошедшее у него в последние дни в привычку. Это надо же было так бессовестно долго молчать, чтобы теперь уже точно, со стопроцентной вероятностью, взять реванш!

Тяжелые локти старшего инспектора легли на стол, пальцы его рук встретились и надавили друг на друга, сложившись в невозмутимую мясистую пирамидку. Воплощение закона. Если в тот сентябрьский вечер Примеро видел лично Вексфорд, то тут уж ничего не попишешь – перед ними сама неподкупность. С тем же успехом можно было спорить с Господом Богом, если бы тот вдруг спустился со своих высот и засвидетельствовал, что видел Роджера. Пастор в ужасе подобрался на своем стуле и болезненно кашлянул.

– Вы? – переспросил наконец Чарльз.

– Я, – сказал Вексфорд, – вот этими вот крохотными глазками.

– Почему же вы нам сразу не сказали?

– Сказал бы, – негромко ответил тот, и, как ни странно, ему хотелось верить, – непременно сказал бы, если бы только догадался, что вы подозреваете именно его. Согласитесь: вытянуть из Примеро парочку фактов о его покойной бабусе – это одно, а вот вешать на него убийство – совсем другое.

Исключительно вежливо, сухим и подчеркнуто официальным тоном Чарльз спросил:

– Не могли бы вы посвятить нас в детали?

Ответ Вексфорда изысканностью едва ли не превзошел вопрос:

– Вне всякого сомнения. В мои намерения как раз входило это сделать. Однако позвольте заметить, что я впервые увидел Примеро отнюдь не в день убийства. Мы знали друг друга и раньше. Я не раз видел его в суде, куда он приходил по разным делам со своим шефом. Тот постоянно брал его с собой, чтобы учить делу.

Младший Арчери кивнул. Его лицо оставалось неподвижным, и Генри подумал, что понимает, какая буря бушует сейчас в груди у юноши. Да и о том, что значит любить и потерять, он теперь знал не понаслышке.

– Я был в Сьюингбери по работе, – продолжал полицейский, – в тамошнем пабе у меня была назначена встреча с одним типом, который время от времени снабжал нас информацией. Вот он-то как раз любил деньги, правда, я не помню случая, когда бы его информация стоила тех двадцати фунтов, которые он регулярно от нас получал. Мы с ним встречались в шесть в пабе «Черный лебедь». В общем, перекинулись мы парой слов с моим знакомцем, и я уже собирался назад, в Кингзмаркхем, куда мне надо было попасть не позже семи. Я выходил из паба минут так двадцать пять – двадцать семь седьмого и прямо в дверях столкнулся с Примеро. «Добрый вечер, инспектор», – сказал он мне тогда, и я еще подумал, что вид у него какой-то потерянный. И видимо, так оно и было. Позже я узнал, что у него тоже была назначена встреча с друзьями в одном из пабов, а он перепутал заведения. Его ждали в «Черном быке». «Вы на дежурстве? – продолжал он. – А то, может, купить вам чего-нибудь погреть душу?»

Священник едва удержался от улыбки, так точно Вексфорд воспроизводил колоритную манеру выражаться, с которой Роджер не расстался и после пятнадцати лет влиятельности и богатства.

– «Да нет, спасибо, – сказал я ему тогда, – я и так опаздываю», – рассказывал дальше старший инспектор. – «Ну, тогда доброй вам ночи», – ответил он и вошел в бар. Я вернулся в Кингзмаркхем, но не прошло и десяти минут, как меня уже вызвали в «Приют Победителя».

Чарльз медленно встал и протянул полицейскому деревянную, как у куклы, руку.

– Большое спасибо, старший инспектор. Думаю, теперь эта тема исчерпана полностью.

Рассказчик перегнулся через стол и пожал ему руку. Короткая вспышка сострадания осветила его лицо, на миг придав его чертам несвойственную им мягкость, и тут же исчезла.

– Я прошу прощения, если нагрубил вам сейчас, – добавил студент.

– Ничего страшного, – ответил Вексфорд. – У нас тут полицейский участок, а не чаепитие в доме викария. – Он помешкал и добавил: – Простите и вы меня тоже.

И пастор понял, что он имеет в виду вовсе не дурные манеры.

Тесс и Чарльз начали ссориться еще до того, как все сели в машину. Арчери-старший, уверенный, что все это или нечто подобное они уже не раз говорили друг другу, слушал их перебранку вполуха. Сам он уже почти час не открывал рта, и сказать ему по-прежнему было нечего.

– Надо быть реалистами, – твердил между тем его сын. – Если я не возражаю и мои отец и мать не возражают, то почему мы с тобой не можем пожениться и забыть о том, что у тебя вообще был отец?

– Кто тебе сказал, что они не возражают? Вот как раз ты и отказываешься быть реалистом. А я смотрю на вещи реально. Мне и так сильно повезло в жизни… – Тереза метнула на Кершо слезный взгляд и улыбнулась. – Я получила куда больше, чем могла бы в подобных обстоятельствах, так что нечего мне зариться еще и на этот кусок.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да то, что с самого начала смешно было даже думать, будто ты и я можем когда-нибудь пожениться!

– Ты и я? А как насчет всех остальных, кто будет звать тебя замуж? Ты и перед ними будешь такую же мелодраму разыгрывать или все-таки смиришься, когда впереди тридцатник замаячит?

Девушка болезненно моргнула, а священник подумал, что Чарльзу следовало бы помнить – они тут не одни. Запихнув мисс Кершо на заднее сиденье машины, молодой человек с грохотом захлопнул за ней дверцу.

– Нет, мне просто любопытно, – продолжал он горьким саркастическим тоном. – Может быть, ты тайком дала обет вечной девственности? Господи, ну чем тебе не заголовок для «Санди плэнет» – «Приговорена к одиночеству за отцовское преступление»! Просто для информации, раз уж я считаюсь столь неизмеримо выше тебя морально, прошу, назови мне характеристики, которых ты потребуешь от своего будущего мужа. Ну, вот просто чтобы мне знать, пожалуйста!

Мать внушила ей веру в невиновность отца, а семья Арчери поколебала ее своими сомнениями. Но вера еще жила, пока ей не нанес последний удар Вексфорд. Девушка не сводила глаз с Кершо: отчим был для нее воплощением реальности. И пастор нисколько не удивился, когда она с истерической ноткой в голосе произнесла:

– Думаю, что его отец должен быть убийцей. – Она судорожно выдохнула, видимо впервые в жизни произнося вслух страшную правду. – Как мой!

Чарльз хлопнул Генри по плечу.

– Слушай, па, может, выскочишь на минутку, пришьешь кого-нибудь, а?! – выкрикнул он в ярости.

– Все, хватит, – сказал Кершо. – Сделай милость, помолчи, ладно, Чарли?

Викарий тронул его за руку.

– Если вы не возражаете, я выйду, – попросил он. – Мне надо подышать свежим воздухом.

– И мне, – сказала Тесс. – Не могу больше сидеть в этой коробке, голова болит. Пойду куплю аспирина.

– Здесь нельзя парковаться, – возразил Кершо.

– Мы вернемся в отель пешком, папа. Если я сейчас не выйду, то упаду в обморок, – предупредила Тереза.

Так на тротуаре оказались все трое – Генри, Тесс и Чарльз, который был мрачнее тучи. Мисс Кершо качнулась, и пастор подхватил ее за руку, чтобы не дать ей упасть. Прохожие начали бросать на них любопытные взгляды.

– Ты, кажется, собиралась купить аспирину, – сказал младший Арчери.

До ближайшей аптеки было всего несколько ярдов, но Тесс в ее легкой блузке трясло. Воздух стал тяжелым и влажным. Священник заметил, что тенты над витринами всех магазинов свернуты.

Чарльз, похоже, хотел снова начать спорить, но подруга остановила его умоляющим взглядом:

– Пожалуйста, давай больше не будем об этом. Все равно сказать нам больше нечего. До октября мы не увидимся, если будем осторожны, конечно…

Молодой человек молча нахмурился и чуть заметно тряхнул головой. Генри открыл и придержал дверь, давая Тесс пройти.

В аптеке не было никого, кроме девушки-продавца и Элизабет Криллинг.

Похоже, та ничего не покупала, а просто ждала чего-то и болтала с девушкой за стойкой. Разгар рабочего дня, а она тут, в аптеке. Что же стало с работой оператора в заведении по пошиву дамской одежды? Викарий забеспокоился, как бы девушка его не узнала – ему совсем не хотелось знакомить ее с мисс Кершо. Больше того, он даже испытал внутренний трепет, осознав, что в крошечной аптеке происходит встреча двух маленьких девочек через шестнадцать лет после того, как отец одной из них совершил убийство, а вторая обнаружила следы его преступления.

Пока священник топтался у дверей, Тереза подошла к прилавку. Теперь девушки стояли так близко, что едва не касались друг друга локтями. Но вот Тесс протянула руку к бутылочке аспирина и нечаянно задела Элизабет за рукав.

– Прошу прощения, – вздрогнула она.

– Ничего страшного, – отозвалась Лиз.

Генри видел, что в кошельке Тесс нет ничего мельче десяти шиллингов. Его волнение – нет, его страх – перед тем, какое впечатление именно сейчас может произвести на мисс Кершо открытие правды, был так велик, что он чуть не закричал в голос: «Оставь ее! Брось эту бутылку! Бежим отсюда скорее, нам надо где-нибудь спрятаться!»

– У вас нет ничего помельче? – спросила продавщица.

– Нет, к сожалению, – вздохнула Тереза.

– Пойду посмотрю, не найдется ли у меня сдачи.

Она куда-то ушла, и две молодые девушки остались молча стоять бок о бок. Тесс смотрела прямо перед собой, а Лиз Криллинг двигала по стеклянному прилавку две бутылочки с ароматическими маслами – так, словно те были шахматными фигурами.

И тут откуда-то из задней части аптеки вышел фармацевт в длинном белом халате.

– Здесь есть мисс Криллинг, которая ждет лекарство по рецепту? – спросил он, оглядывая помещение.

Кершо обернулась, и ее лицо залилось румянцем.

– У вас повторный рецепт, и, к сожалению, он больше не действителен… – начал объяснять фармацевт.

– Как это недействителен? – удивилась Элизабет.

– По нему можно получать лекарство не больше шести раз. В седьмой раз по тому же самому рецепту я выдать таблетки не могу. Если ваша мать…

– Старая корова! – медленно произнесла Лиз.

Оживившееся было лицо Тесс застыло, как от пощечины. Не открывая кошелька, она ссыпала сдачу прямо себе в сумочку и торопливо покинула аптеку.

Старая корова. Это она во всем виновата, во всем плохом, что случалось с тобой в жизни – начиная с того розового платьица.

Она шила его сама и все то холодное дождливое воскресенье просидела за швейной машинкой. Когда платьице было готово, ты надела его, а мамочка причесала тебе волосики и повязала бантик.

– Я сейчас выскочу на минуточку, а потом поведу тебя к тете Роуз, похвастаться, – сказала она тогда и выскочила, но скоро вернулась, сердитая: тетя Роуз заснула и не ответила на ее стук.

– Подожди полчасика, – сказал тогда папа, – может, она проснется. – Он и сам почти все время дремал, лежа в постели, и его исхудавшее лицо казалось бледным даже на фоне светлой подушки. Поэтому мамочке приходилось сидеть с ним наверху, давать ему лекарство и читать книгу: он был слишком слаб, чтобы держать ее самому.

– А ты посиди пока в гостиной, детка, и смотри не замарай платьице!

И ты сделала, как она велела, но все равно заплакала. Конечно, ты плакала не потому, что тебе так уж хотелось видеть бабушку Роуз, но ты знала, что, пока они будут болтать с мамочкой, ты сможешь улизнуть в коридор, а оттуда в сад, где опрометью побежишь к Тесси, похвастать перед ней своим платьицем, пока оно еще новое.

Хотя почему бы и нет? Почему не накинуть пальтишко и не пойти самой, сейчас? Мамочка еще полчаса не спустится. Только надо поторопиться, потому что Тесси всегда ложится спать в половине седьмого. Тетя Рини строго за этим следит. «Респектабельное рабочее семейство», – говорила о них мамочка, но ты не понимала, что это значит. Зато ты понимала одно – если Тесси ляжет, то тетя Рини, может, и пустит тебя в спальню, но будить ее ни за что не даст.

Ну зачем, зачем, зачем ты пошла туда?!

Элизабет Криллинг вышла из аптеки и, повесив голову, побрела к повороту на Глиб-роуд, то и дело натыкаясь на прохожих, точно слепая. До чего же долго надо идти, и все мимо этих бесконечных песчаных домов, призрачных в предгрозовом свете и таких длинных, бесконечно длинных… А когда ты придешь, наконец, домой, тебе останется лишь одно.

Глава 14

Законно для христиан… брать в руки оружие и сражаться в войнах.

Тридцать девять статей

Когда они вернулись в «Оливу и голубя», на столике в холле Генри поджидало письмо с почтовой маркой Кендала. Он сначала посмотрел на него с недоумением, но потом вспомнил. Полковник Космо Плашет, офицер Пейнтера.

– Что теперь? – спросил священник у Чарльза, когда Тесс поднялась наверх, чтобы прилечь.

– Не знаю. Они возвращаются в Пурли сегодня вечером, – ответил молодой человек.

– А мы – в Трингфорд?

– Я не знаю, отец. Говорю тебе, я не знаю. – И Арчери-младший умолк, раздраженный, разрумянившийся от злости – потерянный ребенок. – Хотя мне придется съездить к Примеро и извиниться, – заговорил он потом снова – малыш вспомнил о хороших манерах. – Я чертовски плохо с ним поступил.

Генри, повинуясь какому-то инстинкту, предложил:

– Давай я извинюсь за тебя. Позвоню им, если хочешь.

– Спасибо. Если он будет настаивать, чтобы я явился к нему и принес извинения лично, я поеду. А ты, оказывается, говорил раньше с его женой? Я так понял со слов Вексфорда.

– Да, говорил, но я не знал тогда, кто она.

– Это, – сказал Чарльз, снова посуровев, – как раз в твоем духе.

Его отец промолчал. Неужели он и правда позвонит Имоджен и будет просить прощения? И с какой стати он решил, что она вообще подойдет к телефону? «Надеюсь, мистер Арчери, что в ходе вашего расследования вам удалось соединить приятное с полезным». И наверняка она рассказала мужу, что имела в виду. Выложила ему все о том, как немолодой священник ударился в сантименты, увидев ее лицо. Он так и слышал голос Примеро, его интонацию – «И что, он приставал к тебе, этот старый осел, нет?» – и ее легкий серебристый смех в ответ. Внутри у Генри все съежилось. Он вошел в пустую гостиную и вскрыл конверт с письмом полковника Плашета.

Оно было написано от руки на плотной шероховатой бумаге, белой, но почти такой же толстой, как та, из которых делают пыжи для патронов. Судя по тому, что чернила на странице то и дело меняли свой цвет от черного до почти серого и обратно, полковник не пользовался шариковой ручкой. «Почерк старика, – подумал викарий, – и адрес военного: Шринагар, Черч-стрит, Кендал»…

«Дорогой мистер Арчери, – прочитал он. – Я с интересом прочел ваше письмо и охотно предоставлю вам всю информацию о рядовом Герберте Артуре Пейнтере, которой располагаю. Вам, вероятно, известно, что во время суда над ним ко мне не обращались с просьбой засвидетельствовать его характер, хотя я к этому готовился и, к счастью, сохранил кое-какие заметки, которые сделал тогда. Я говорю «к счастью», ведь рядовой Пейнтер, как вы понимаете, служил под моим началом двадцать два – двадцать три года назад, а память у меня уже не та, что прежде. Однако если вы пребываете под впечатлением, что я обладаю некоей информацией, которая может оказаться полезной для родственников Пейнтера, вынужден сразу вас разочаровать. Возможно, адвокат Пейнтера принял мудрое решение не вызывать меня, справедливо полагая, что всякое мое слово о нем облегчит задачу отнюдь не стороне защиты, но, напротив, стороне обвинения».

Так вот, значит, как. И в этом письме его не ждет ничего, кроме уже опостылевшего перечисления дурных наклонностей Пейнтера. Старосветская манера полковника Плашета писать и выражать свои мысли, как луч мощного прожектора, выхватывала из сумерек стенограммы процесса самую суть характера того человека, с которым был готов породниться его сын. Арчери продолжал читать, но больше из любопытства, уже не надеясь найти в письме что-то полезное для себя.

«Пейнтер служил в войсках Его Величества уже год, когда его перевели в мое подразделение. Это случилось сразу перед тем, как нас отправили в Бирму в составе Четырнадцатой армии. Служил он крайне неудовлетворительно. По прибытии в Бирму он три месяца не участвовал ни в каких боевых операциях, зато успел трижды получить взыскание за пьянство и дебоширство, а также отсидеть неделю на гауптвахте за оскорбление офицера.

Однако во время боевых действий его манеры и поведение заметно улучшились. Он был от природы драчлив, смел и агрессивен. Вскоре после того, как наш полк вступил в боевые действия, в деревне, где мы стояли, была убита молодая женщина-бирманка. Состоялся военный трибунал, на котором Пейнтера обвинили в ее убийстве. Тем не менее его вина не была доказана. Об остальном я умолчу.

В феврале 1945-го, за шесть месяцев до прекращения военных действий на Дальнем Востоке, Пейнтер подхватил распространенную в тропиках болезнь, проявляющуюся в сильном изъязвлении кожи нижних конечностей, которая в его случае усугубилась его полным, как мне говорили, пренебрежением элементарными нормами гигиены и отказом соблюдать диету. Он сделался сильно болен, лечение не помогало. В это время в калькуттском порту как раз стоял большой военный транспорт, и, как только состояние Пейнтера позволило, его и еще нескольких больных переправили на судно по воздуху. Транспорт достиг какого-то из портов в Великобритании в марте 1945 года.

Не располагая информацией о дальнейшей судьбе Пейнтера, могу лишь предположить, что он был комиссован из армии по состоянию здоровья.

Если у вас остались еще вопросы касательно службы Пейнтера в армии, пишите мне, не стесняясь, и я с радостью отвечу на них так подробно, как только позволят моя память и осмотрительность. Данное письмо вы без малейших сомнений можете предать гласности. Прошу вас, однако, не отказать и мне в просьбе прислать мне копию вашей книги, когда та выйдет из печати.

Искренне ваш,

Космо Плашет».

Все почему-то уверены, что он пишет книгу. Торжественный стиль письма полковника позабавил Генри, но вот в рассказе об убийстве молодой бирманки ничего забавного не было. Да и оговорка полковника – «об остальном я умолчу» – показалась ему более внятной, чем целые страницы объяснений.

Ничего нового, и ничего жизненно важного. Откуда же тогда это неприятное ощущение, будто он что-то упустил? Да тут и упускать нечего… Пастор стал снова просматривать письмо, сам не зная, что ищет. И тут, пока он сидел, вглядываясь в тонкие петли и завитки почерка полковника, его вдруг охватила волна трепетного ожидания. Он боялся говорить с ней и в то же время страстно желал снова услышать ее голос.

Подняв голову от письма, викарий даже удивился тому, как сильно потемнело в комнате. Свинцовые тучи закрыли небо, поглотив яркий свет летнего дня. Над крышами домов к востоку от гостиницы свинец сменялся грозным пурпуром, а когда Арчери начал складывать письмо, яркая вспышка молнии на миг озарила комнату холодным светом, в котором слова на бумаге показались ему особенно отчетливыми, а собственные руки – мертвенно-бледными. Раскат грома настиг его, когда он уже подходил к лестнице, а его отголоски еще продолжали с ворчанием кружить по старому дому, когда он входил к себе в номер.

В худшем случае она просто откажется говорить с ним, вот и все. Да и то не сама, а через своего итальянского дворецкого. Ни о каких личных упреках не может идти и речи – эффект слов, переданных через третье лицо, будет даже сильнее.

– Форби-холл. Резиденция мистера Примеро, – послышался в трубке ровный мужской голос.

Трубку действительно снял дворецкий. Итальянский акцент искажал каждое произносимое им слово, и только фамилии владельца он придавал истинно латинскую звучность.

– Я хотел бы поговорить с миссис Примеро, – сказал священник.

– Какое имя мне следует назвать, сэр?

– Генри Арчери.

Кто знает, возможно, ее мужа не будет рядом, когда ей сообщат о его звонке. Люди, живущие в огромных домах с множеством комнат, как эта пара, имеют обыкновение проводить время порознь: он в библиотеке, она в гостиной… Она пошлет к телефону дворецкого с ответом. Тот, как иностранец, наверняка лишен чутья английского языка, и это даст ей определенную свободу. Она попросит его передать звонящему что-то внешне вежливое, но утонченно-жестокое, а дворецкий, не ощутив жала глубоко скрытой насмешки, скажет все как есть.

Тут священник услышал приближающиеся шаги – они эхом раздавались в огромном холле, который описывал ему Чарльз. В трубке затрещало, наверное, из-за грозы.

– Алло? – услышал он голос, который принадлежал не дворецкому.

Генри тщетно пытался выдавить хоть звук из горла, ставшего вдруг сухим, как кость. Почему он не прорепетировал заранее? Потому ли, что был абсолютно уверен – она не подойдет?

– Алло, вы еще здесь? – спросила Имоджен.

– Миссис Примеро…

– Я уж подумала, вам надоело ждать. Марио не торопился.

– Конечно, я вас жду. – Дождь ударил в окно тяжелой струей и зарыдал в полотнище стекла. – Я хочу принести вам свои извинения за сегодняшнее утро. Это было непростительно.

– Вовсе нет, – сказала женщина. – Я вас уже простила – за это утро. К тому же вы ведь ничего не сделали, просто были рядом, и все. Зато другие наши встречи – вот они кажутся мне не то чтобы непростительными – скорее непонятными.

Викарий живо представил себе ее трогательный беспомощный жест – маленькие белые руки разлетаются в стороны.

– Любому человеку неприятно ощущать, что его использовали, – продолжала она. – Вот и мне – не больно, нет. Я вообще куда более толстокожая, чем, например, Роджер. Зато я избалована и люблю покрасоваться, а теперь у меня такое чувство, как будто меня пинком сбросили с пьедестала. Впрочем, мне это на пользу.

Арчери медленно произнес:

– Мне так много нужно вам объяснить. Я думал, что смогу сделать это по телефону, а вот оказалось, что нет. – Он лукавил: ярость грозы облегчала ему задачу, благодаря ей он едва слышал свои слова. – Мне надо увидеться с вами, – добавил он, забывая свое прежнее обещание.

Очевидно, его собеседница тоже не вспомнила об этом обещании.

– Сюда вам нельзя, – сказала она деловито, – Роджер где-то в доме, а он может принять ваши извинения совсем не так благосклонно, как я. Прийти к вам у меня тоже не получится: «Олива и голубь» – респектабельное заведение, где гостям не позволяют подниматься в номера постояльцев.

Генри пробормотал что-то нечленораздельное.

– Вот и вторая вульгарность, которую я сказала вам за сегодня, – добавила дама. – Ну, не говорить же нам в холле, среди старых ретроградов, правда? Послушайте, а как насчет «Приюта Победителя»?

– Там же закрыто, – сказал пастор и бестолково добавил: – И дождь идет.

– У меня есть ключ. Роджер сохранил. Скажем, часов в восемь? В «Оливе» будут счастливы, если вы отужинаете раньше.

Тут в дверях показалась голова его сына, и священник с виноватой поспешностью положил трубку. А ведь он звонил отнюдь не тайком, а по просьбе самого Чарльза.

– Кажется, я договорился с Примеро, – сказал викарий, и ему в голову пришла давно забытая цитата неизвестно откуда: «Бог дал людям языки, чтобы они могли скрывать свои мысли».

Но младший Арчери с непоследовательностью юноши уже забыл об этом.

– Тесс с отцом уезжают, – сказал он.

– Я спущусь.

Они стояли в холле и ждали. «Чего? – удивился Генри. – Когда утихнет гроза? Или случится чудо? Или им просто хотелось проститься?»

– Я так жалею, что столкнулась с Элизабет Криллинг, – сказала Тереза. – И в то же время мне жаль, что я не поговорила с ней.

– Это как раз хорошо, что вы не поговорили, – возразил священник. – У вас с ней нет ничего общего. Единственное, что вас объединяет, – это возраст. Вам обеим двадцать один год.

– Не торопите мою жизнь, – странным голосом сказала Тесс, и он заметил, что в ее глазах блестят слезы. – Двадцать один мне будет только в октябре. – Она подхватила матерчатую сумку, которая служила ей вместо выходного чемоданчика, и протянула пастору руку.

– Мы любим вас и покидаем с любовью, – сказал Кершо. – Что тут еще добавишь, правда, мистер Арчери? Я знаю, вы надеялись, что все сложится по-другому, но чему быть, того не миновать.

Чарльз смотрел на свою любимую не отрывая глаз, но она упорно не глядела в его сторону.

– Бога ради, разреши мне хотя бы написать тебе, – попросил молодой человек.

– Зачем?

– Мне будет приятно, – натянуто сказал Арчери-младший.

– Меня не будет дома. Послезавтра я уезжаю в Торки, в гости к тете.

– Но ты ведь не на пляже будешь там жить, правда? У этой тети наверняка есть адрес?

– У меня нет бумаги, не на чем записать, – сказала Тесс, и Генри увидел, что она вот-вот расплачется. Он пошарил в кармане, нашел письмо полковника Плашета – нет, это нельзя ей показывать! – и вынул открытку со стихом и изображением пастушка. С затуманенными глазами девушка кое-как нацарапала адрес и молча протянула открытку Чарльзу.

– Пойдем, милая, – сказал ее отчим. – Домой, не щадя лошадей. – Он вынул из кармана ключи от машины. – Загоним все пятнадцать, – добавил Кершо, но никто даже не улыбнулся.

Глава 15

У тех, кого он оскорбил… надлежит просить прощения; а тем, кому причинил убыток или вред… надлежит возместить его по мере сил.

Посещение больных

Дождь хлестал так, что ему пришлось, выйдя из машины, опрометью бежать к ветхому крыльцу, но и там не было спасения от ледяных струй – порывы ветра забрасывали их под навес, срывали с вечнозеленых ветвей пригоршни колючих капель и швыряли их священнику в лицо. Он привалился спиной к входной двери и едва не упал – под его весом она подалась и распахнулась.

Значит, она уже приехала. Но ее «Флавии» нигде не было видно, и мужчина ощутил ужаснувший его самого холодок возбуждения, когда понял, что она старается остаться незамеченной. Ее ведь хорошо знают в этих местах, она замужем за богатым человеком – и вдруг встречается с женатым мужчиной. Неудивительно, что она спрятала свою заметную машину. Но боже, боже, как это все дешево и отвратительно, как в бульварных романах, и подумать только, что он, служитель Господа, сам все это устроил!

«Приют Победителя», в жару пахший сухой гнилью, теперь смердел сыростью и прелью. Вонь плесени и какой-то тухлятины пропитала весь дом. Под облупившимися половицами с глазками от выпавших сучков, наверное, водились крысы. Генри закрыл дверь и прошел чуть дальше по коридору, раздумывая, где может быть Имоджен и почему она не вышла, когда услышала звук открывающейся двери. И тут он остановился, прямо напротив черного хода, рядом с которым некогда вешал свой плащ Пейнтер – там висел дождевик.

А ведь в прошлый его приход ничего такого здесь не было – в этом он был уверен. Викарий подошел к плащу, глядя на него завороженно и слегка испуганно.

Ну конечно, как он сразу не догадался! Кто-нибудь наконец купил этот дом, приходили рабочие – один из них и оставил тут дождевик. Ничего страшного. Нервы сдают, должно быть.

– Миссис Примеро! – позвал священник и тут же поправился – ведь к женщинам, которым назначают тайные свидания, не обращаются по фамилии. – Имоджен! Имоджен!

Ответа не было. И все же он был уверен, что он не один в доме. «А как насчет узнать ее где угодно? – измывался над ним внутренний голос. – Или учуять ее по запаху, потеряв зрение и слух?» Генри распахнул дверь сначала в столовую, а потом в гостиную. Затхлая сырость ударила ему в нос. В гостиной текло из-под подоконника, и на полу расползалась все шире темная лужа, нестерпимая в своей выразительности. Она да еще прожилки на мраморе камина живо напомнили пастору о пролитой здесь крови. Кто станет покупать этот дом? Кто это вынесет? И все же смельчак, видимо, нашелся, не зря ведь у черного хода висит дождевик…

Вот тут сидела она, старуха, отправляя Элис в церковь. Потом ее глаза закрылись, и она, погрузившись в дремоту, не услышала, как приходила и стучала в окно миссис Криллинг. Возможно, не слышала она и того, как к ней подкрался убийца с топором – кем бы он ни был – и нанес роковой удар. Быть может, она проспала вообще все – и уговоры, и угрозы, и обрушившиеся на ее голову удары, и так, не открывая глаз, перешла в вечный сон. Вечный сон? Mors janua vitae[19]. Ах, если бы тропинка, соединяющая жизнь и смерть, не лежала в области неизведанной боли! И викарий поймал себя на том, что молится о несбыточном: просит у Бога, чтобы тот изменил прошлое.

И тут миссис Криллинг снова постучала в окно.

Арчери судорожно вздрогнул, как лягушка, пронзенная электрическим током, и ему даже показалось, будто он ощутил прикосновение ледяной ладони к своему сердцу. Он вскрикнул и заставил себя посмотреть в окно.

– Извините, я задержалась, – сказала Имоджен. – Ужасный вечер.

«Она же должна быть внутри», – подумал Генри, собираясь с мыслями. Но нет, она оказалась снаружи и все стучала и стучала в стекло, видя, что он стоит как громом пораженный. С переменой ее местоположения для него изменилось и все прочее, потому что тогда она не прятала свою машину. Напротив, ее автомобиль стоял теперь бок о бок с его собственным – мокрый, серебристый, блестящий, словно живое прекрасное существо, поднявшееся из глубин моря.

– Как вы вошли? – спросила женщина уже в холле.

– Дверь была открыта.

– Наверное, рабочие забыли запереть.

– Я тоже так подумал.

Твидовый костюм и светлые волосы миссис Примеро потемнели от дождя. Раньше викарий по глупости – или, точнее, по своей испорченности – представлял сцену их свидания так: она подбежит к нему и заключит его в объятия. Вместо этого она глядела на него строго, почти сурово, отчего между ее бровями залегли две морщинки.

– Наверное, нам лучше пойти в утреннюю гостиную, – сказала она. – Там есть мебель и нет… ассоциаций.

Мебель этой комнаты состояла из двух кухонных табуретов и одного стула с плетеной спинкой. В окно, густо покрытое копотью и грязью, была видна оранжерея, к потрескавшимся стеклянным стенам которой льнула мертвая лоза. Арчери подвинул даме стул, а сам сел на один из табуретов. Им владело странное, но не лишенное определенного очарования ощущение, будто они – он и она – пришли посмотреть этот дом, прежде чем купить его, но пришли рано и теперь вынуждены ждать агента, который вот-вот должен подъехать, чтобы все им тут показать и рассказать.

– Здесь можно устроить кабинет, – сказал бы тогда Генри. – В солнечный день эта комната наверняка очень приятна.

– Или мы могли бы тут есть. Комната славная, и кухня рядом, – возразила бы ему Имоджен.

– Как ты справишься с тем, что придется вставать по утрам, готовить мне завтрак? – спросил бы Арчери, думая про себя: «Любовь моя, любовь моя…»

– Вы хотели мне что-то объяснить, – сказала Примеро, и общая постель с совместными завтраками исчезла из их перспективы, как исчезла и сама перспектива. Точнее, от нее осталось лишь одно: этот разговор в сырой утренней комнате с видом на мертвую лозу.

Пастор начал рассказывать ей о Тесс и Чарльзе и об уверенности миссис Кершо в невиновности ее мужа. Лицо бывшей модели стало особенно жестким и холодным, когда он дошел в своем рассказе до наследства, и, не дав ему закончить, она спросила:

– Вы в самом деле хотели доказать, что убийца – Роджер?

– Что мне было делать? Я разрывался между Чарльзом и вами, – сказал священник, и его собеседница торопливо затрясла головой. Кровь бросилась ей в лицо. – Я умоляю вас верить одному: если я искал знакомства с вами, то не по той причине, что вы – его жена.

– Я верю.

– Те деньги… его сестры… вы о них не знали?

– Я ничего о них не знаю. Кроме того, что они существуют и что Роджер никогда с ними не встречается. О господи! – Лицо Имоджен скривилось, она приложила к щекам ладони, после чего с силой провела ими вверх, к глазам, а потом к вискам. – Мы целый день об этом говорили. Он не считает, что у него есть перед ними какие-то моральные обязательства. Его тревожит одно: как бы Вексфорд не усмотрел в этом серьезный мотив для убийства.

– Вексфорд сам видел его в тот вечер в Сьюингбери, практически в самый момент убийства.

– Он этого не знает или забыл. Так и будет сидеть, трястись, пока не соберется с силами позвонить Вексфорду. Некоторые люди сказали бы, поделом ему. – Женщина вздохнула. – Его сестры – они очень нуждаются?

– Одна да. Она с мужем и крошечным ребенком живет в одной комнате.

– Надо уговорить Роджера отдать им то, что им причиталось с самого начала: по три тысячи триста фунтов с хвостиком. Хотя лучше я все-таки сама к ним съезжу. Он не заметит. Знаете, это даже забавно: я, конечно, знала, что он не особо щепетилен – с щепетильностью столько денег не сделаешь, – но я никогда не думала, что он опустится до такого.

– Это не помешает вам?.. – Генри заколебался, не зная, разрушил он что-то в отношениях супругов Примеро или нет.

– Думать о нем не хуже, чем прежде? Ах, милый мой, до чего же вы забавны! Послушайте, что я вам скажу. Это было семь лет тому назад, в июне. Шесть разных журналов независимо друг от друга поместили мое лицо на обложках своих номеров. Я была самой фотографируемой девушкой Британии.

Викарий кивнул, озадаченный, не зная, к чему она клонит.

– А когда достигаешь вершины, то остается только один путь – вниз. В июне следующего года мое лицо было лишь на одной обложке. Тогда-то я и вышла за Роджера, – объяснила красавица.

– Вы его не любили?

– Знаете, он мне нравился. Он спас меня в некотором роде, а я с тех пор спасаю его. – Арчери понял, о чем она говорит, припомнив ее мягкую безмятежность в обеденном зале «Оливы» и ее руку, уверенно лежащую на рукаве траурного костюма Роджера на кладбище. Он и сам не ожидал от нее ничего, кроме неколебимого спокойствия, и потому был потрясен, когда она вдруг закричала: – Откуда мне было знать, что впереди меня ждет немолодой священник – женатый, со взрослым сыном и комплексом вины величиной с гору?!

– Имоджен!

– Нет, не трогайте меня! Глупо было приезжать сюда, зря я согласилась. Господи, как я ненавижу сентиментальные сцены!

Пастор встал и отошел от нее так далеко, как только позволяли размеры небольшой комнаты. Дождь перестал, но небо по-прежнему оставалось грязно-бурым, а лоза в оранжерее – мертвой, как дверной гвоздь.

– Что они теперь будут делать, – спросила женщина, – ваш сын и эта девушка?

– Сами пока не знают, я думаю.

– А вы, что будете делать вы?

– «Возвращусь к супруге сердца моего, – процитировал Генри, – как мне и надлежит».

– Киплинг! – Имоджен истерически хохотнула, и священнику стало больно от запоздалого открытия. – Киплинг! Этого мне только не хватало.

– До свидания, – сказал викарий.

– До свидания, милый Генри Арчери. Никогда не знала, как к вам обращаться. Вы это поняли? – Миссис Примеро подняла руку пастора и поцеловала его в ладонь.

– Не самое подходящее имя для флирта, – сокрушенно отозвался тот.

– Зато с «преподобным» звучит прекрасно.

И женщина вышла, беззвучно прикрыв за собой дверь.

– Дженни меня поцеловала, – сказал Генри, обращаясь к лозе. Имя Дженни как раз могло быть сокращением от Имоджен. – Ну и что?

Наконец он вышел в холл и удивился, до чего пустым и безжизненным показался ему теперь дом. Наверное, все дело было в ощущении свежей потери. И тут мужчина повернулся к задней двери и увидел, в чем дело. Оказывается, в пространстве дома действительно кое-чего не хватало. Исчез плащ.

Да полно, был ли он с самого начала или его породило взбудораженное, настроенное на мрачные иллюзии воображение Арчери? В конце концов, человеку, настолько погруженному в историю Пейнтера, как он, на месте преступления еще и не такое может померещиться. С другой стороны, если плаща не было, то откуда тогда взялись эти крохотные лужицы размером с пенни? Разве не натекли они с плаща?

Он никогда не верил в сверхъестественное. Но тут, глядя на пустой крючок у задней двери, пастор вспомнил, как подскочил недавно от стука в окно, когда, стоя в мрачной гостиной, видел потеки крови в прожилках на мраморе. Что ж, вполне возможно, атмосфера зла надолго задерживается в местах, подобных этому, и, влияя на воображение человека, оказавшегося внутри, заставляет его сознание воспроизводить картины давней трагедии.

Верхняя часть двери состояла из небольших стеклянных квадратиков. Заросшие грязью, они хотя и тускло, но все же поблескивали в мутных вечерних сумерках – все, кроме одного. Приглядевшись к нему, Арчери вскоре усмехнулся над своими страхами. Этот квадрат был ближайшим к замку, и из него вынули стекло. Кто угодно мог просунуть в образовавшееся отверстие руку, открыть замок и отодвинуть засов.

Он и был отодвинут. Священник толкнул дверь и вышел на мощенный плитами двор. Впереди лежал окутанный влажной мглой сад. Деревья, кусты, густая поросль сорняков – все склонилось и затихло под тяжестью дождя. Прежде Арчери, как и положено законопослушному гражданину, озаботился бы местопребыванием того, кто тайно открыл эту дверь, и даже, возможно, обратился бы в полицию. Но теперь ему было все равно.

Имоджен владела всеми его мыслями, но даже о ней он теперь думал без стыда и страсти. Надо дать ей пять минут: пусть она уедет – и тогда можно будет возвращаться в «Оливу». Викарий машинально нагнулся и от нечего делать стал собирать осколки стекла, валявшиеся у порога, и аккуратно составлять их к стене, где на них не наступит никто, даже грабитель.

Нервы у него, конечно, расшатались, и он знал это, но на этот раз он точно не ошибся: сзади раздались шаги, и кто-то ойкнул.

Она вернулась! Но зачем, зачем она пришла – еще раз он этого не вынесет! Конечно, видеть ее опять было бы счастьем, но что бы она ни хотела ему сказать, новая встреча будет означать и новую разлуку. Генри стиснул зубы, напрягся, и не успел он оглянуться, как его пальцы сомкнулись на осколке стекла.

Кровь выступила раньше, чем он почувствовал боль. Пастор встал, глупо озираясь по сторонам в пустом доме, и тут же повернулся навстречу звуку приближающихся каблучков.

Ее визг был как пощечина:

– Дядя Берт! Дядя Берт! О боже!!!

Вся его ладонь была залита кровью, но он все же протянул обе руки, и окровавленную, и другую, навстречу Элизабет Криллинг, чтобы не дать ей упасть.

– Вам надо наложить швы, – сказала она. – А то столбняк будет. Шрам все равно останется.

Он туже затянул платок вокруг раны и мрачно сел на ступеньки, глядя на девушку. Она пришла в себя в считаные секунды, но все еще была бледна. Легкий ветерок качнул мокрую зеленую стену вокруг, обдав их холодными брызгами. Арчери вздрогнул.

– Что вы здесь делаете? – спросил он.

Лиз откинулась на спинку стула, принесенного им для нее из утренней комнаты, и вяло вытянула вперед ноги. Священник невольно обратил внимание на их худобу: из-за нее они казались кривыми, как у японок, а чулки на лодыжках обвисли, собравшись в гармошку.

– Я поругалась с матерью, – сказала девушка.

Генри молча ждал продолжения. С минуту мисс Криллинг оставалась неподвижной, а потом ее тело выстрелило вперед, словно стальная пружина, приводящая в движение капкан. Викарий инстинктивно отшатнулся, так близко к нему оказались вдруг ее лицо и руки, зажатые между коленями и грудью. Ее губы задвигались, но он не сразу разобрал слова.

– О господи! – бормотала девушка. Арчери не двигался, старательно подавляя в себе вполне естественную реакцию на божбу. – Я увидела вас в крови, – сказала она, – а потом вы сказали то же, что он говорил тогда. «Я порезался». – Тут Элизабет задрожала такой крупной дрожью, что казалось, будто кто-то невидимый схватил ее за плечи и трясет. Священник с удивлением наблюдал, как ее тело, только что напряженное, вновь расслабилось и обмякло, и она совсем другим голосом попросила: – Достаньте мне сигарету. – С этими словами она бросила ему свою сумочку и еще резче потребовала: – Зажгите!

Огонек заплясал в сыром воздухе, кренясь на сквозняке. Лиз прикрыла его исхудавшими ладонями с выпирающими костяшками пальцев.

– А вы, значит, все вынюхиваете? – продолжала она, прикурив. – Не знаю, что вы тут искали, но нашли вы вот что.

Мужчина озадаченно уставился на сырой сад, нависшие над ним фронтоны и мокрую плитку под ногами.

– Я имею в виду меня, – сказала Криллинг с каким-то свирепым нетерпением. – Рассказываете про меня полиции всякие сказочки, а сами даже не знаете, в чем дело. – Тут она опять качнулась вперед и совершенно бесстыдно – Генри внутренне ужаснулся – задрала юбку – так, что обнажилось бедро над чулочной резинкой. Белая кожа на нем была сплошь покрыта мелкими крапинками – следами уколов. – В астме, вот в чем. В таблетках от астмы. Их надо сначала растворить в воде – та еще работенка! – а потом набрать в шприц.

Арчери считал, что его не так легко шокировать. Но теперь он был потрясен. Он чувствовал, как к его лицу приливает кровь. Дар речи покинул его – сначала от смущения, потом от жалости к этой девушке, смешанной со смутным раздражением против человеческой природы вообще.

– И что, помогает? – спросил он как мог спокойно.

– Возвышает на некоторое время, если вы понимаете, о чем я. Ну, вроде как вас, когда вы псалмы поете, – ухмыльнулась Лиз. – Я жила с одним типом, он меня на иглу и посадил. Я тогда работала в таком месте, где можно было достать все, что надо. А потом вы прислали этого ублюдка Бердена, и он припугнул мою мамашу. Теперь, как у нее таблетки кончатся, она должна ходить за ними сама, да еще и рецепт получать каждый раз снова.

– Понятно, – сказал пастор, чувствуя, как ускользает надежда. Так вот, значит, что имела в виду миссис Криллинг. В тюрьме не будет ни таблеток, ни шприца, а значит, Элизабет будет вынуждена раскрыть свою зависимость или…

– Вряд ли вам стоит бояться полиции, – сказал он, сам не зная, могут ли стражи порядка что-нибудь сделать ей или нет.

– Да вы-то откуда знаете? У меня еще осталось двадцать штук, вот я и пришла сюда. Постелила себе наверху, и…

Генри перебил ее:

– Так это ваш плащ?

Вопрос удивил девушку, но ненадолго, и выражение презрения снова вернулось на ее лицо, состарив его вдвое.

– Ясное дело, – сказала она язвительно. – А вы думали чей, Пейнтера? Я вышла забрать кое-что из машины, защелку на двери оставила открытой, а когда вернулась, вы со своей дамочкой были уже здесь. – Священник не сводил с нее глаз, старательно сдерживая себя. Впервые в жизни он испытал сильное желание ударить другого человека по лицу. – Сначала я не хотела входить, – продолжала Криллинг, переключившись на вторую из доступных ей тональностей – детскую жалость к себе. – Но мне нужен был плащ – в кармане лежали таблетки.

Она глубоко затянулась, а потом швырнула окурок в мокрые кусты.

– Зачем вы сюда приперлись – сцену убийства восстановить захотелось? – поинтересовалась она. – Или примерить его шкуру на себя?

– Чью шкуру? – прошептал он пересохшими вдруг губами.

– Пейнтера, разумеется. Берта Пейнтера. Моего дяди Берта. – Голос Лиз снова звучал дерзко, но руки у нее уже тряслись, и глаза остекленели. Развязка приближалась, и викарий ждал ее, как подсудимый ждет своего приговора, зная, что он неминуемо будет, зная даже, каким он будет, но все же в глубине души надеясь на нечаянную милость. – В тот вечер, – продолжала она, – он тоже стоял там, как сегодня вы. Только в руках у него было полено, и оно было все в крови, и сам он тоже. «Я порезался, – сказал он. – Не смотри, Лиззи, я порезался».

Глава 16

Когда нечистый дух исходит из человека, бродит он по пустыне, ищет отдыха и не находит. Тогда говорит он: вернусь в дом, из которого вышел.

Псалом четвертого дня Поста

Она обращалась к себе, словно к другому: «Ты сделала то», «Ты сделала это». Арчери понял, что присутствует при исповеди, какой не удостаивалась ни ее мать, ни кто-либо из психиатров, и был восхищен. Необычное использование слова «ты» помогало ему ставить себя на место маленькой девочки, видеть ее глазами, чувствовать ее чувствами, вместе с ней переживать ее нарастающий ужас.

Она сидела в сыром полумраке на том самом месте, где все это когда-то для нее началось, сидела и не двигалась. На ее лице жили, казалось, только веки. Иногда, в самые страшные моменты повествования, они опускались, а затем под медленный выдох поднимались снова. Генри никогда не бывал на спиритических сеансах – он не пошел бы на подобное мероприятие, даже будучи приглашенным, так как считал их несостоятельными с теологической точки зрения, – однако ему приходилось читать о них. И теперь, слушая Элизабет Криллинг, которая бесстрастно и монотонно излагала события своего давнего прошлого, он думал о медиуме, впавшем в транс. Ее рассказ близился к концу, и облегчение на ее лице мешалось с усталостью, как у человека, сбросившего с плеч тяжкий груз.

– …Ты надела пальто – свое лучшее пальто, ведь на тебе было самое нарядное платьице – и побежала через дорогу в соседний сад, мимо оранжереи. Никто тебя не заметил, потому что вокруг никого не было, – говорила она. – Или все же был? Вот, кажется, затворилась потихоньку задняя дверь…

Ты тихонько обошла дом и увидела, что это дядя Берт вышел в сад.

– Дядя Берт, дядя Берт! У меня новое платьице! Можно я пойду покажу его Тесси? – обратилась ты к нему.

И вдруг ты испугалась так, как не пугалась еще никогда в жизни, потому что дядя Берт так странно дышал, часто-часто, и кашлял, как папа во время своих приступов. Потом он обернулся, и ты увидела, что он весь в чем-то красном – красное было на его руках и на плаще.

– Я порезался, – сказал он. – Не смотри, Лиззи! Я просто порезался.

– Я хочу к Тесси! К Тесси!

– Не ходи туда!

– Не трогайте меня! Я в новом платье. Я маме расскажу!

Он стоял перед тобой, весь выпачканный красным, с головой, похожей на голову льва – большой толстогубый рот, широкий нос, курчавые рыжеватые волосы… Да он и был как лев на картинке в той книжке, которую мама не велела тебе трогать…

Красное забрызгало ему лицо и даже стекало из уголка его рта. И тогда он приблизил это страшное лицо к твоему лицу и закричал на тебя:

– Только попробуй скажи ей, Лиззи Криллинг, ты, маленькая задавака, я с тобой такое сделаю! Где бы ты ни была – и где бы я ни был, – я найду тебя – слышишь, найду! – и прибью тебя, как только что прибил старуху!

На этом все кончилось. Пастор сразу понял это по тому, что рассказ девушки прервался и она выпрямилась со звуком, похожим на стон.

– Но потом вы все-таки вернулись? – спросил Арчери. – Вы же пришли сюда еще раз, с матерью?

– С матерью! – воскликнула Элизабет. Викарий не удивился бы, если бы она заплакала. Но этот горький, отчаянный смех его поразил. Он прервался на самой высокой ноте, когда она пустилась в бурные объяснения: – Мне было пять лет, всего пять, понимаете? Я даже не сообразила, что он имел тогда в виду. Мне было страшнее признаться ей в том, что я уже была там. – Генри обратил внимание на это «ей» и интуитивно понял, что больше не услышит от нее слова «мать». – Поймите, я даже не знала тогда, что это кровь, думала, наверное, что это краска. – А потом мы вернулись. Мне не было страшно заходить в дом, я ведь не знала, кого он назвал старухой. Наверное, когда он пригрозил прибить меня, как только что прибил старуху, я решила, что он говорит о миссис Пейнтер. Он знал, что я видела, как он однажды ударил ее. И я нашла тело. Вы ведь это знаете? Господи, какой это был ужас! Я и тогда ничего не поняла сразу. Знаете, что я подумала? Что она вроде как лопнула.

– Не надо, – сказал Арчери.

– Вот видите, вы даже сейчас не хотите об этом слышать. А мне тогда каково было? Девчонке, в пять лет? В пять, господи боже мой! Меня уложили в постель, и я не вставала больше недели. Пейнтера, конечно, арестовали, но я-то этого не знала! Детям такие вещи обычно не говорят. Я вообще не понимала, что случилось, знала только, что тетя Роуз вроде как лопнула, и что это сделал он, и если я расскажу кому-то, что видела его, то он сделает это со мной.

– Ну а потом? Вы и потом никому не рассказывали?

Когда Криллинг описывала священнику, как нашла тело и какое это произвело на нее впечатление, ее голос звучал наигранно. «Еще бы, маленькая девочка нашла труп, – пронеслось у него в голове. – Да, от такого многие шарахнулись бы, как от чумы». Но для нее самое страшное было, видимо, не в этом. Его вопрос о том, что было после, снова словно погрузил Лиз в транс, и перед ее затуманившимся взором встал, очевидно, призрак Пейнтера – того, кого она видела в последний раз на этом самом месте.

– Он найдет тебя, – забормотала она. – Он найдет тебя, где бы ты ни была и где бы он ни был. Ты хотела рассказать ей, но она не стала слушать. «Не думай об этом, детка, просто выброси все из головы». Но как выбросишь… – Лицо девушки задвигалось, пустые глаза моргнули.

– Мисс Криллинг, позвольте мне отвезти вас домой, – попросил священник.

Элизабет уже стояла, повернувшись к дому лицом, – робот со сбоем в программе. Коснувшись рукой кирпичной кладки, она снова заговорила, по-прежнему обращаясь к Генри, но глядя в дом:

– Я не могла забыть. Оно все вспоминалось и вспоминалось, словно маленькое черное колесико крутилось внутри меня, проигрывая один и тот же фильм снова и снова.

Понимала ли она сама, что в ее последней фразе крылась метафора? Сначала пастор сравнил ее с медиумом, но теперь ему пришло на ум, что ее мозг – это скорее испорченная пластинка, которая без устали воспроизводит одну и ту же ужасную мелодию, стоит только иголке ассоциаций скользнуть в нужную бороздку. Он тронул ее за руку и сам удивился той послушности, с которой она опустилась в кресло.

Несколько минут они сидели молча. Криллинг заговорила первой и, как показалось ее собеседнику, совсем пришла в себя.

– Вы ведь знаете Тесси, правда? Она собирается замуж за вашего сына? – Викарий пожал плечами. – Мне кажется, она единственная настоящая подруга, которая была у меня в жизни, – спокойно продолжала девушка. – На следующей неделе у нее был день рождения. Ей исполнялось пять, и я собиралась подарить ей свое старое платье. Прокрасться к ней, пока она будет болтать со старухой. Щедрая маленькая сучка, да? Но я ее так больше и не увидела.

Арчери негромко возразил:

– Вы видели ее сегодня днем, в аптеке.

Спокойствие Лиз балансировало на очень узкой грани, и священник тут же испугался, не злоупотребил ли он им.

– В белой блузке? – спросила мисс Криллинг ровным мертвым голосом и так тихо, что ему пришлось податься вперед, чтобы расслышать. Он кивнул. – Та девушка, у которой не было мелочи?

– Да.

– Она была так близко, а я даже не знала, что это она…

Настала долгая пауза. Чуть слышно шептались мокрые кусты в саду и дрожали поникшие от влаги листья вьюнков на стенах каретного сарая. И тут Элизабет вскинула голову.

– Это, наверное, потому, что я вообще редко смотрю на женщин, – продолжила она. – Вас я видела, и парня, который с вами был, тоже. Помню, еще подумала, что это еще за классный чувак в нашей навозной куче.

– Этот классный чувак, – сказал Арчери, – мой сын.

– Ее парень? Господи, зачем же я вам все это рассказала! – Девушка даже вскрикнула в отчаянии. – И ей бы я уж точно ни за что не сказала – если бы вы не застали меня тут врасплох.

– Это была случайность, совпадение. Может быть, оно и к лучшему, что я знаю.

– Вы! – крикнула Криллинг. – Вы только и думаете что о себе да о своем драгоценном сыночке. А я, обо мне кто подумает?! – Она встала, посмотрела на Генри и снова повернулась к двери с разбитым стеклом.

«А ведь она права», – подумал священник со стыдом. Он и вправду готов был принести всех этих людей – Криллингов, Примеро и даже Имоджен – в жертву счастью Чарльза, только его затея была обречена с самого начала, ведь прошлое не изменишь.

– Что они мне сделают? – спросила Лиз. Пастор не видел ее лица, и говорила она очень тихо. Но столько напряжения и страха было в этих четырех коротких словах, что впечатление было таким, словно она закричала.

– Сделают? – Арчери поднялся на ноги и теперь беспомощно стоял у нее за спиной. – Почему вам что-то должны сделать? – Он вспомнил мертвеца на пешеходном переходе, вспомнил многочисленные следы от уколов на ее бедре и добавил: – Ты не так грешна перед другими, как другие – перед тобой.

– Опять Библия! – крикнула девушка. – Не суйте мне в нос вашу Библию! – Генри смолчал, потому что это была не Библия. – Я пойду наверх, – сказала вдруг Элизабет. – Когда увидите Тесс, передайте ей от меня привет, ладно? Жалко, – добавила она, – что я ей так ничего и не подарила.

Когда он наконец добрался до дома врача, то не чувствовал уже ничего, кроме руки: она свербила, ныла и пульсировала, словно второе сердце, так что ему казалось, будто все его тело стало одной сплошной рукой. Доктора Крокера священник узнал сразу и понял, что тот его тоже вспомнил.

– Удачный у вас получился отпуск, ничего не скажешь, – заметил Крокер. Он уже кончил зашивать палец и теперь наполнял шприц противостолбнячной сывороткой. – Сначала тот парень, который умер на дороге, теперь еще это. Извините, но сейчас вам будет больно. У вас кожа очень толстая.

– Вот как? – Арчери не удержался от улыбки, обнажая руку выше локтя. – Позвольте вас кое о чем спросить. – И он, не теряя времени на пояснения, сразу задал вопрос, который волновал его с тех самых пор, как он вышел из «Приюта Победителя»: – Насколько это возможно?

– Начиная с октября? – Медик смотрел на него с заинтересованным сочувствием. – Скажите, вас это близко касается?

Пастор без труда прочитал мысли доктора и усмехнулся.

– Ну, не настолько близко, – ответил он. – Просто у меня, как это в таких случаях говорится, есть один друг, вот он-то как раз кровно заинтересован.

– Ну, тогда скажу вам, что это практически невозможно. – Крокер тоже усмехнулся в ответ. – Нет, исключения, конечно, бывали, но очень редко. И медицинскую статистику определяют отнюдь не они.

Кивнув, Арчери поднялся, чтобы идти.

– Я должен буду еще раз повидать ваш палец, – сказал врач. – Или пусть это сделает ваш местный доктор. Да и еще пара инъекций вам не помешает. Не забудьте об этом, когда вернетесь домой, хорошо?

Домой… да, он ведь будет дома уже завтра. Его пребывание в Кингзмаркхеме было отнюдь не праздным, и все же теперь, когда дело было сделано, он чувствовал себя отпускником, которому настало время покидать курорт, ставший за время отдыха более знакомым, чем дом.

Генри каждый день прогуливался по местной Хай-стрит – куда чаще, чем в обычной жизни ходил по главной улице своего городка. Он не хуже любой кингзмаркхемской домохозяйки изучил порядок, в котором чередовались на ней магазины, аптека, бакалея и лавка торговца мануфактурой. К тому же городок был действительно очень мил. Ему вдруг стало жаль, что он так мало внимания обращал на окружающую его здесь красоту – и не только внешнюю, ничего общего не имеющую с достоинством и добротой, – в то время как в его памяти отныне и навсегда этот город запечатлеется как место обретенной и тут же утраченной любви и безуспешного поиска.

Уличные фонари, в основном старинные, в фигурных оправах кованого чугуна, освещали улочки, петляющие меж каменных стен, дворы с каретными сараями, цветы в палисадниках перед некоторыми домами… В их жидком свете цветы обретали сверкающую бледность. Всего полчаса назад на улице еще можно было читать, но теперь стало совсем темно, и в окошках высоких фронтонов зажглись огни – они словно противостояли мгле, заполнявшей расщелины меж ними. За тучами не было видно луны.

У «Оливы и голубя» было светло, а автостоянка оказалась заполнена машинами. За стеклянной дверью, отделявшей столовую от коктейль-бара, толпились люди. Молодые люди и девушки группами и парочками сидели на высоких табуретах у стойки или за низкими столиками черного дуба. Арчери тут же подумал, что многое отдал бы за то, чтобы увидеть среди них Чарльза: смеющегося, белозубого, обнимающего за плечи хорошенькую девушку. Не красивую интеллектуалку с пятном на репутации – нет, хорошенькую простушку, пусть даже и туповатую. Но Чарльза там не было. Он сидел в гостиной, один, и писал письма. Всего несколько часов прошло с тех пор, как они расстались с Тесс, а он уже пишет…

– Что, черт побери, с твоей рукой и где ты пропадал так долго?! – встретил священника взволнованный сын.

– Продирался сквозь прошлое.

– Хватит говорить загадками, отец! Тебе это не идет. – Голос Арчери-младшего звучал горько и угрюмо. Викарий удивился: кто это придумал, что страдание облагораживает человека и даже улучшает его характер, и как мог он сам бездумно говорить такое своей пастве? Послушать хотя бы его сына, как он придирается к мелочам, сердится, критикует. – Я уже два часа не могу надписать этот конверт, ведь я же не знаю, где живет тетушка Тесс. – Чарльз посмотрел на него с негодованием. – Адрес записывал ты. Надеюсь, ты его хотя бы не потерял!

– Вот он. – Викарий вынул из кармана открытку и бросил ее на стол. – Пойду позвоню матери, скажу ей, что утром мы будем дома.

– Я пойду с тобой. Вечером тут стало как в склепе.

В склепе? И это при полном-то баре его ровесников, среди которых встречались парни не менее взыскательные, чем он сам? Будь здесь Тесс, он наверняка и слова бы не сказал о склепе! И внезапно Арчери-старший ясно понял, что Чарльза необходимо сделать счастливым, и если счастье для него означает Тесс, то что ж, значит, он ее получит. А для этого теория, которая крутилась у него в голове в последние несколько часов, должна стать реальностью и сработать.

Пастор замер на пороге спальни, положив руку на выключатель, который так и не нажал. В темноте, слыша за спиной дыхание Чарльза, он вдруг ясно вспомнил свой самый первый визит в участок, к Вексфорду. Как он был тогда тверд. «Я категорически против этого брака», – сказал он тогда старшему инспектору. И до чего же все переменилось! Но ведь в то время он еще не испытал, что это значит: жить ради одной улыбки, ради звука любимого голоса. Понять все – значит не только простить, понять – значит стать духом и плотью другого.

Из-за его плеча раздался голос его сына:

– Ты что, не можешь найти выключатель? – Его рука поднялась и столкнулась с отцовской на холодной шершавой стене. Комнату затопило светом. – Что с тобой? У тебя такой измученный вид!

Возможно, все дело было в непривычной нежности в голосе сына. Старший Арчери знал, как легко быть добрым, когда ты счастлив, и насколько невозможно проявлять заботу о другом, переживая собственные страдания. Он вдруг ощутил, как любовь хлынула ему в душу – любовь всепобеждающая и не разбирающая, любовь, направленная не на один объект, но включающая в себя его сына – и жену. Вопреки всему надеясь, что ее голос прозвучит кротко и нежно, он шагнул к телефону.

– Ты совсем меня забыл, – услышал он слова Мэри, полные обиды. – Я уже стала беспокоиться, не случилось ли с тобой чего-нибудь. Или не бросил ли ты меня.

– Никогда в жизни, дорогая, – сказал Генри, чувствуя, как все сжимается у него внутри. И тут же с его уст отголоском недавно слышанного сорвалось: – Кингзмаркхем классными чувихами не блещет. Я по тебе соскучился. – Это была неправда, но он твердо вознамерился лгать и дальше, раз уж решил вернуться на стезю верности и добродетели. – Жаль, что я сейчас не с тобой, дома.

Эту ложь ему предстояло в самом скором времени претворить в правду. Викарий так стиснул кулак, что недавно зашитый палец обожгло болью, и тут же подумал, что со временем и при самой активной помощи времени он все же добьется того, чтобы эта ложь стала правдой…

– Ну ты и выражаешься, – заметил Чарльз, когда он повесил трубку. – Чувихами, да еще классными! Какая вульгарность! – Он по-прежнему не выпускал из рук открытку, сосредоточенно глядя в нее. Всего неделю назад его отец отказался бы верить в то, что созерцание адреса и почерка женщины может привести мужчину в состояние транса.

– В субботу ты меня спрашивал, знаю ли я эти строчки. Точнее, слышал ли я их, – напомнил ему сын. – Теперь я их увидел и вспомнил. Это строфа из длинной пьесы на религиозную тему. Вообще-то она написана прозой, но в ней встречаются стихи – точнее, песни, или даже гимны, – и это часть одного из них.

– Где ты ее видел? В библиотеке? В Оксфорде?

Но молодой человек уже не слушал пастора. Он спросил его – так серьезно, словно только об этом и думал в последние полчаса:

– Где ты был сегодня вечером? Это имеет какое-то отношение ко мне… и к Тесс?

Сказать? Бросить ему спасательный круг несбыточной надежды еще до того, как он сам все докажет и поймет?

– Ездил взглянуть на «Приют Победителя», напоследок, – ответил священник, и Чарльз кивнул. Такое желание отца казалось ему вполне естественным. – И наткнулся там на Элизабет Криллинг. Она пряталась. – Он рассказал сыну о наркотиках и о ее попытках раздобыть еще таблетки, но все остальное утаил.

Арчери-младший отреагировал неожиданно.

– От кого она там пряталась? – заинтересовался он.

– От полиции, наверное, или от матери.

– И что, ты ее бросил там одну? – раздраженно переспросил студент. – Эту полоумную? Бог знает, что она там натворит! И сколько таблеток нужно, чтобы отправить ее на тот свет? А вдруг она специально там заперлась, чтобы покончить с собой? Об этом ты не подумал?

Она тоже упрекала его в том, что он о ней не думает, но даже этот намек не смог его остановить. Генри и в голову не пришло, что, оставляя молодую девушку одну в пустом доме, он поступает безответственно.

– Думаю, нам надо поехать в «Приют Победителя», забрать ее оттуда и отвезти домой, – продолжал Чарльз. Наблюдая внезапно оживившееся лицо сына, Арчери-старший гадал, насколько тот искренен в своей заинтересованности и не является ли этот выплеск энергии результатом желания делать что-нибудь, что угодно, лишь бы не ложиться в постель, где его ждет бессонная ночь. Молодой человек положил открытку в карман. – Тебе это не понравится, – сказал он, – но, по-моему, нам следует захватить ее мать.

– Они поссорились. Девушка ведет себя так, словно ненавидит ее.

– Ерунда. Ты что, никогда не видел их вместе?

Только раз, когда они обменялись взглядом через залу суда, и взгляд этот был напоен непонятной страстью. Больше викарий никогда не видел их вместе. Но он сразу понял, что если бы это Чарльз был где-то один, в беде, в отчаянии, может быть, даже на краю самоубийства, то он, Генри, не хотел бы, чтобы на помощь ему спешили чужие.

– Ты поведешь, – сказал он и бросил сыну ключи от машины.

Церковные часы били одиннадцать. Пастор подумал, не застанут ли они миссис Криллинг уже в постели, и тут ему впервые за весь вечер пришло в голову, что она, возможно, тревожится за свою дочь. Криллинги вообще как-то не вязались у него с обычными человеческими чувствами. Они сильно отличались от большинства людей: мать – безумием, дочь – непокорством. Может быть, поэтому он, вместо того чтобы проявить к двум женщинам милосердие, использовал обеих в своих целях? Машина уже сворачивала на Глиб-роуд, когда он почувствовал, как в груди у него затеплился новый огонек надежды. Еще не поздно – особенно теперь, после ее нечаянной исповеди – вернуть Элизабет к жизни, залечить старую рану, навести порядок в том хаосе, который царил в ее душе.

Снаружи тянуло холодом. Священник был без пальто, а ночь выдалась промозглой. «Странно, прямо как зимой», – подумал он. Было что-то неправильное и гнетущее в этой холодной ночи посреди лета. Ноябрь в цвету, ледяной ноябрьский ветер ерошит пышную листву лета. Нет, незачем искать предзнаменований в природе.

– Как это называется, – обратился Генри к Чарльзу, – когда человек приписывает природе свои чувства? Есть ведь какое-то специальное выражение?

– Патетическая ошибка[20], – отозвался сын.

Пастор вздрогнул.

– Вот их дом, – сказал он, и они вышли из машины. В номере двадцать четвертом было темно и внизу, и наверху.

– Наверное, она уже легла, – предположил викарий.

– Значит, встанет, – сказал Чарльз и позвонил в звонок. Никто не отозвался, и студент еще несколько раз надавил на кнопку. – Без толку, – сказал он. – Может, обойдем сзади?

Арчери-старший кивнул:

– Вон туда, – и повел сына через подворотню. «Как в пещере», – подумал он, касаясь пальцами стен. Он почему-то ожидал, что они будут липкими, но стены оказались сухими и колючими на ощупь. Вынырнув из подворотни наружу, они очутились в густой тьме с яркими заплатками света: на заднем фасаде длинного дома-террасы горели многочисленные прямоугольники французских окон. Желтые столбы света, разделенные полосами непроницаемой черноты, падали в каждый чахлый палисадник. И только один – у Криллингов – освещен не был.

– Наверное, она куда-то ушла, – сказал пастор, когда они, распахнув легкую калитку из сетки-рабицы, шагнули в палисад. – Мы так мало о них знаем… Я, например, даже не представляю, куда она ходит и есть ли у нее друзья.

Заглянув в первое окно, отец и сын увидели кухню и пустой холл. Чтобы добраться до застекленной двери в гостиную, им пришлось продраться через мокрые заросли крапивы, которая жалила руки.

– Жаль, что мы фонарик не взяли, – проворчал младший Арчери.

– У нас и нет никакого фонарика, – возразил старший. Прищурившись, он посмотрел внутрь. – У меня есть спички.

Первая спичка чиркнула и на миг озарила гостиную – там все было так же, как и несколько дней назад, когда он заходил к миссис Криллинг: мебель завалена тряпками, пол – старыми газетами. Спичка потухла, и викарий бросил ее на сырой бетон под ногами. При свете второй он успел заметить на столе остатки чьего-то ужина: нарезанный хлеб в обертке, чашка, блюдце, баночка с джемом, одинокая тарелка, на которой застыло что-то желтое…

– Можно ехать, – сказал Генри. – Ее здесь нет.

– Дверь не заперта, – заметил Чарльз. Он повернул ручку и тихо толкнул дверь внутрь. В нос им сразу ударил резкий и непонятный запах фруктов и алкоголя.

– Нам нельзя входить. Мы не имеем права вламываться в чужое жилище, – предостерег его священник.

– Никуда я не вламываюсь. – Молодой человек уже занес ногу над порогом, но вдруг замер и повернулся к отцу. – Тебе не кажется, что все это как-то странно? Нет такого ощущения?

Старший Арчери пожал плечами. Оба вошли в гостиную. Запах внутри разил наповал, и вокруг стояла почти полная темнота: ничего, кроме очертаний мебели, видно не было.

– Выключатель у двери слева, – сказал Генри. – Стой здесь, я сейчас найду.

Он забыл, что его сын – уже мужчина и что это его взрослое чувство ответственности привело их сюда. В густой пахучей тьме они снова стали родителем и ребенком. Нельзя поступать, как поступила миссис Криллинг когда-то, нельзя пускать ребенка вперед.

– Жди здесь, – повторил викарий. Ощупью он прошел мимо стола, оттолкнул с дороги низкое кресло, протиснулся за диван и стал шарить по стене в поисках выключателя. – Подожди! – снова крикнул он, куда громче, чем в первый раз, и с неподдельным испугом в голосе. Пробираясь сюда через комнату, пастор зацепился за что-то ногой: какой-нибудь мусор, решил он, сброшенная туфля или раскрытая книга, лежащая на полу обложкой вверх. Но затем препятствие показалось ему куда крупнее и существеннее. По спине у него поползли мурашки. Да, это одежда, а внутри ее что-то большое и тяжелое. Упав на колени, мужчина протянул руки вперед и начал дрожащими пальцами исследовать то, что преграждало ему путь. – О господи!..

– Что такое? В чем дело? – заволновался его сын. – Ты что, не можешь найти выключатель?

Генри онемел. Он отдернул руки – и они оказались мокрыми и липкими. К нему подошел Чарльз. Свет, который пролился сверху, отменив тьму, причинял физическую боль. Арчери-старший зажмурился. Над его головой его сын издавал какие-то нечленораздельные звуки.

Первым, что он увидел, разлепив веки, были его собственные красные руки.

– Не смотри! – велел ему Чарльз, и он тут же понял, что эти же слова пытаются выговорить и его дрожащие губы. Они ведь не служили в полиции и не привыкли к подобным картинам, а потому инстинктивно пытались уберечь друг друга от шока.

Но посмотреть все-таки пришлось. Миссис Криллинг лежала ничком на полу между стеной и диваном, мертвая. Пастор ладонями чувствовал холод ее тела, от шеи до пяток закрытого какими-то розовыми оборками. При взгляде на ее шею он тут же отвернулся: вокруг нее обмотался петлей чулок.

– Но она же вся в крови, – сказал Чарльз. – Ее как будто… О господи! – как будто окропили.

Глава 17

Я сдержал язык свой и не говорил; я соблюдал молчание, воздерживаясь даже от слов добрых; и было то мне больно и тяжело.

Псалом 39. Погребение мертвых

– Это не кровь, – сказал Вексфорд. – Вы что, не поняли? Запаха не чувствуете? – Он взял бутылку, найденную кем-то под буфетом, и поднял ее в воздух. Старший Арчери сидел на диване в гостиной миссис Криллинг – он был подавлен, измотан и бесконечно устал. Хлопали двери, раздавались тяжелые шаги: полицейские обыскивали соседнюю комнату. В полночь вернулись домой соседи сверху, шумливые, как и полагается в субботу. Мужчина был слегка навеселе, а женщина все время, пока Вексфорд задавал им вопросы, билась в истерике.

Тело унесли, и Чарльз развернул свой стул так, чтобы не видеть малиновых пятен от шерри-бренди.

– Но почему? Почему это случилось? – шептал он.

– Ваш отец знает причину. – Старший инспектор устремил на священника пронзительный взгляд своих глаз-буравчиков, ставших теперь глубокими и непрозрачными, и опустился напротив него в низкое кресло с деревянными подлокотниками. – Что до меня, то я не знаю наверняка, но догадываюсь. Не могу отделаться от чувства, что уже видел похожую сцену давным-давно. Точнее, шестнадцать лет назад. Розовое платье в кружавчиках, непригодное для того, чтобы его надевала маленькая девочка, так оно было запачкано кровью.

Снаружи снова начался дождь: его струи так хлестали по оконным карнизам, что те загудели. В «Приюте Победителя» сейчас наверняка холодно, холодно и страшно, как в пустом замке посреди мокрого леса. Надо же, как остро старший инспектор чувствует ситуацию, прямо телепат какой-то! Пастору даже захотелось придать своим мыслям иное направление, а то как бы Вексфорд не прочитал их, но вопрос все равно застал его врасплох.

– Ну, давайте, Арчери, выкладывайте, где она? – потребовал полицейский.

– Где кто? – переспросил Генри.

– Дочь.

– Почему вы думаете, будто я знаю?

– Послушайте, – сказал Вексфорд. – Последний человек, который ее видел, – одна аптекарша из Кингзмаркхема. Да-да, не сомневайтесь, мы первым делом обошли все аптеки. И вот она припомнила, что, когда Лиз была в аптеке, туда зашли еще трое – девушка и двое мужчин, один молодой, другой постарше. Оба высокие, светловолосые, видимо, отец и сын.

– Но я не говорил с ней тогда, – с облегчением не солгал Арчери. Его мутило от стоящего в комнате запаха. Сильно хотелось спать, а главное, выбраться, наконец, из этой комнаты, где Вексфорд держал их с тех самых пор, как они ему позвонили.

– Миссис Криллинг мертва уже шесть или семь часов. Сейчас без десяти три, а вы ушли из «Оливы» без четверти восемь. Бармен видел, как вы вернулись в десять. Где вы были, мистер Арчери? – продолжал расспрашивать его старший инспектор.

Викарий молчал. Давным-давно – кажется, лет сто назад, не меньше! – нечто подобное уже было с ним в школе. Надо было или признаться и предать кого-то одного, или позволить страдать всем. Забавно, ему и раньше приходило в голову, что Вексфорд похож на директора школы.

– Вам известно, где она, – продолжал полицейский, и его громкий голос звучал угрожающе, зловеще. – Вы хотите, чтобы вас обвинили в соучастии? Вы этого добиваетесь?

Генри прикрыл глаза. Вдруг ему стало ясно, почему он до сих пор уклонялся от прямого ответа. Ведь он хотел того, о чем однажды уже предупреждал его сын, он всей душой стремился к тому, что запрещала религия.

Чарльз попытался вмешаться в разговор:

– Отец… – начал он, но, не получив ответа, обратил к Вексфорду потухший взгляд потрясенных глаз. – А, да какая теперь разница? Она в «Приюте Победителя».

Арчери-старший понял, что до сих пор сидел затаив дыхание. Теперь он смог выдохнуть.

– Она в спальне, – добавил он, – смотрит на каретный сарай и мечтает о куче песка. Она спросила меня, что ей теперь будет, а я не понял. И что же ей теперь будет?

Вексфорд встал.

– Что ж, сэр… – Викарий сразу отметил возвращение в речь неумолимого следователя этого вежливого обращения – железная рука вновь облачилась в бархатную перчатку. – Вы не хуже меня знаете, что сейчас больше не принято наказывать смертью за определенные… – его взгляд метнулся к тому месту, где еще недавно лежала мертвая миссис Криллинг, – …тяжкие и отвратительные преступления.

– Вы нас отпускаете? – спросил Чарльз.

– До завтра, – сказал старший инспектор.

Дождь встретил их в дверях, точно волна или стена из мелких брызг. Его струи уже полчаса барабанили по крыше их машины и затекали в салон через незакрытое окошко-треугольник. Когда Генри забрался внутрь, его ноги оказались в луже, но он так устал, что даже не обратил на это внимания.

В гостинице Чарльз вошел за ним в его спальню.

– Я бы не стал спрашивать тебя об этом сейчас, – начал он. – Уже почти утро, и один бог знает, что нам еще предстоит сегодня днем, но мне надо знать. Я хочу знать. Что рассказала тебе та девушка в «Приюте Победителя»?

Викарию не раз приходилось слышать о том, как люди меряют шагами комнаты в часы душевного волнения, мечась от стены к стене, словно дикие звери в клетке. Но он и представить себе не мог, что однажды сам будет находиться в таком состоянии, когда, несмотря на усталость и крайнее изнеможение, найдет успокоение лишь в ритмичном вышагивании по пространству гостиничного номера, где будет брать трясущимися руками разные предметы для того только, чтобы тут же поставить их на место. Чарльз ждал – он был так несчастен, что у него не осталось сил даже выражать нетерпение. На туалетном столике под зеркалом лежало его письмо к Тесс, а рядом – открытка из магазина подарков. Священник взял ее и начал бездумно сгибать и разгибать кусочек картона с необработанным краем. Потом он подошел к сыну, нежно положил руки ему на плечи и заглянул в его глаза – точнее, как будто в свои, только молодые.

– То, что она мне рассказала, – начал он, – не должно тебя тревожить. Для тебя это будет как… чужой кошмар. – Чарльз не пошевелился. – Только вспомни, где ты видел стих, напечатанный на этой открытке.

Утро было серым и прохладным – из трехсот шестидесяти пяти утр в году таких выдается примерно триста, – не дождливым, но и не солнечным, не морозным, но и не туманным. Одним словом, неопределенным. Полисмен на уличном переходе набросил форменную куртку поверх рубашки, полосатые рольставни поднялись с витрин, по улице засновали пешеходы…

Инспектор Майкл Берден вел Генри по подсыхающим тротуарам к участку. Арчери стало стыдно, когда полицейский вежливо осведомился о том, как он спал эту ночь. Спал он крепко, не просыпаясь. Возможно, он бы и снов не видел, если бы заранее знал то, что только что сообщил ему его сопровождающий: Элизабет Криллинг жива.

– Она пошла с нами сама, по своей воле, – сказал Берден и тут же с непривычной для полицейского откровенностью добавил: – Честно говоря, сэр, я даже не припомню, когда я в последний раз видел ее такой спокойной и нормальной – она как будто примирилась с собой.

– Вы, наверное, хотите поехать домой, – сказал священнику Вексфорд, когда Майкл оставил их наедине в желто-голубом кабинете. – Поезжайте, но вам придется вернуться на дознание и на слушание дела в магистратском суде. Это ведь вы нашли тело.

Викарий вздохнул.

– Элизабет Криллинг тоже нашла тело шестнадцать лет назад. Если бы не эгоистическое тщеславие ее матери, не ее жадное стремление завладеть тем, на что она не имела права, этого никогда не случилось бы, – вздохнул он. – Воистину, можно сказать, что жадность протянула свои щупальца сквозь время и нанесла смертельный удар, даже потерпев поражение в своей начальной цели. А еще можно сказать, что Элизабет затаила против своей матери обиду за то, что та никогда не позволяла ей говорить о Пейнтере и тем самым избавиться от затаенных страхов.

– Вы правы, – согласился Вексфорд. – Правы и в том и в другом. Но правда также и то, что когда Лиз вернулась на Глиб-роуд после неудачного визита в аптеку, она в припадке ярости придушила свою мать за то, что та побоялась заказать новый рецепт на лекарство.

– Можно мне ее повидать?

– Нет, к сожалению. Я начинаю догадываться, что именно она видела шестнадцать лет назад и о чем рассказала вам вчера вечером.

– После разговора с ней я был у доктора Крокера. Взгляните, пожалуйста, вот на это. – И Арчери протянул Вексфорду письмо полковника Плашета, молча ткнув в нужный абзац забинтованным пальцем. – Бедняжка Элизабет, – прошептал он. – Она хотела подарить Тесс платье на ее пятый день рождения. Если бы Тесс не переменилась так сильно, она бы об этом не вспомнила.

Старший инспектор прочел, прикрыл на мгновение глаза и еле заметно улыбнулся.

– Все понятно, – медленно произнес он, вкладывая письмо в конверт.

– Я ведь прав, как вы считаете? Или, по-вашему, я опять все нафантазировал? Понимаете, себе я уже не верю. Мне нужно знать мнение профессионала дедуктивной логики. Я был в Форби, я видел фото, я получил письмо, и я говорил с врачом. Будь у вас в руках такие же факты, вы пришли бы к тем же выводам, что и я?

– Вы слишком добры, мистер Арчери. – Вексфорд иронически ухмыльнулся. – Мне чаще приходится слышать жалобы на недостаточность моих дедуктивных способностей, чем комплименты последним. Но если вас интересует мое мнение, то да, я, несомненно, пришел бы к тем же выводам, что и вы, только гораздо раньше. Видите ли, все зависит от того, что именно вы ищете, а вы, сэр, уж сознайтесь, с самого начала этого не знали. Вы все время пытались доказать неправоту того, кого сами только что признали профессионалом. Вывод, к которому вы пришли сейчас, позволяет вам достичь желанной цели иным путем. Вам и вашему сыну. Причем без попытки изменить статус того, что для правосудия уже давно является доказанным фактом. Нам надо было сразу определиться с главным – что именно мы ищем. В конце концов, какая для вас разница, кто именно совершил преступление. Но вы упорно смотрели не в те очки, вот и не видели ничего хорошего.

– Как бы сквозь тусклое стекло[21], – подтвердил Арчери.

– Не могу сказать, что вам предстоит простой разговор.

– Странно, – задумчиво сказал пастор, вставая, – что мы с вами, исходя из прямо противоположных посылок, в конце концов оба оказались правы.

Вексфорд предупреждал, что ему еще придется вернуться сюда. Он приедет, но ненадолго, и по возможности с закрытыми глазами, которые откроет только в суде, чтобы произнести свои показания. Генри читал истории о людях, которых перевозили из одной местности в другую, завязав им глаза и посадив в машину с затемненными окнами, чтобы они не могли запомнить дорогу. Вот и он тоже будет избегать новых образов и ассоциаций, которые эти образы могут породить, призвав на свою защиту людей, любить которых он имеет полное право. С ним поедет Мэри, а еще Чарльз и Тесс – они будут шорами для его глаз, защитным колпаком для его мыслей. Но в кабинет старшего инспектора он больше не вернется.

У дверей священник обернулся, чтобы окинуть его прощальным взглядом, и был разочарован: последнее слово осталось не за ним.

– Да, мы оба правы, – сказал Вексфорд, подходя к Арчери и крепко пожимая ему руку. – Меня привел к правоте разум, а вас – вера. Что, в общем-то, – добавил он, – вполне естественно.

Она открыла дверь осторожно и как-то нехотя, словно боясь увидеть на пороге цыган или коммивояжера малопочтенной фирмы с какими-нибудь щетками в руках.

– Надеюсь, вы нас простите, миссис Кершо, – с напускным добросердечием заговорил Генри. – Чарльзу так хотелось повидать Тесс, а мы все равно ехали в вашу сторону…

Трудно здороваться с гостями, пусть даже и не самыми желанными, без тени улыбки на лице. Но Ирен Кершо не улыбнулась, а забормотала, и в ее бормотании викарий различил кое-какие знакомые слова:

– Конечно, добро пожаловать… так неожиданно… я не совсем готова…

Они вошли в холл, для чего им пришлось сделать неловкий маневр – хозяйка стояла прямо у них на дороге, так что они едва не впихнули ее внутрь, пока заходили. Она сильно покраснела и обратилась к Чарльзу, на этот раз вполне связно:

– Тесс пошла по магазинам, что-то забыла купить для отпуска. – Арчери-старший видел, что она сердится и не знает, как ей прилично излить свой гнев на людей взрослых и к тому же занимающих более высокое общественное положение, чем она сама. – Вы ведь, кажется, поссорились? – сказала она. – Так чего же ты еще добиваешься, хочешь разбить ей сердце? – По всей видимости, сильные чувства были знакомы ей не понаслышке, но контролировать их она не умела. Вот и теперь ее глаза наполнились слезами. – О боже… я не хотела.

Чарльз все узнал от отца в машине. Теперь его задача заключалась в том, чтобы найти девушку, остаться с ней наедине и все ей объяснить. Так что викарию пришлось вмешаться:

– Выйди на улицу, Чарльз, пройдись: может быть, встретишь Тесс. Она наверняка будет рада, если ты поможешь ей нести покупки.

Молодой человек не сразу нашелся с ответом: наверное, не знал, как реагировать на обвинения миссис Кершо, а высокопарное предположение, будто он хочет «разбить ей сердце», вообще повергло его в шок. Помолчав, он заявил:

– Я женюсь на Тесс. Я всегда этого хотел.

Краски сбежали с лица Ирен, и напрасные слезы потекли по ее щекам. При иных обстоятельствах пастор немедленно смутился бы. Но теперь он ясно понимал, что эти слезы ему только на руку: размягченное состояние духа сделает ее восприимчивей к тому, что он должен был ей сказать. За ее внешностью обычной домохозяйки из заурядного респектабельного пригорода скрывалась усталая тигрица, у которой есть лишь одна страсть – ее дети – и которую ничто, кроме прямой и явной угрозы последним, уже не могло подтолкнуть к действию.

Чарльз вышел, закрыв за собой дверь, а Генри, оставшись один на один с хозяйкой дома, спросил себя, где, интересно, другие дети и когда появится мистер Кершо. И снова он обнаружил, что в отсутствие иных собеседников, кроме этой молчаливой женщины, ему не хватает слов. А Ирен даже не пыталась помочь ему: стоя прямо перед ним как вкопанная, она кончиками пальцев промокала дорожки от слез на своих щеках.

– Может быть, присядем? – Викарий сделал неопределенный жест в сторону стеклянной двери. – Мне бы хотелось поговорить, нам есть что обсудить с вами, и…

Самообладание возвращалось к миссис Кершо стремительно: она прямо на глазах снова уходила в защитный панцирь своей респектабельности, из которого гостю ненадолго удалось ее вытряхнуть.

– Хотите чаю? – предложила она уже почти спокойным тоном.

Нельзя было позволить, чтобы ее нынешнее настроение выродилось в пустую болтовню за чайными чашками.

– Нет, – твердо сказал Генри, – не надо.

Он прошел за ней в гостиную. Книги там стояли все те же: «Ридерз дайджест», словари, труды по глубоководной рыбалке. Портрет Джилл на мольберте был закончен, но Кершо допустил обычную ошибку всех любителей: не сумел вовремя остановиться, и сходство оказалось погребено под напластованиями последних штрихов и доработок. Раскинувшийся за окном сад пестрел, как вышитая подушка, ослепительные кусты герани сорта «пол крэмпел» ранили глаз насыщенностью цвета.

Миссис Кершо чинно присела в кресло и пригладила юбку на коленях. Сегодня, когда на улице опять похолодало, она щеголяла хлопковым летним платьем. Ирен явно была из тех женщин, которые упорно ходят в зимнем до тех пор, пока не убедятся, что жара пришла всерьез и надолго. И лишь когда воздух отяжелеет и в нем почувствуется приближение грозы, которая переломит погоду, они достают тщательно отглаженные легкие платья.

Жемчужины, разбежавшиеся по комнате в прошлый раз, были снова заботливо собраны на нитку. Рука женщины скользнула было к ним, но тут же отпрянула и легла на колени – от греха подальше. Их с Генри взгляды встретились, и она нервно хихикнула, вероятно поняв, что он уже заметил ее маленький грешок. Мысленно Арчери глубоко вздохнул, так как видел, что нужное ему настроение пропало и женщина перед ним ведет себя как любая хозяйка, которая не знает цели визита нежданного гостя и не решается спросить о ней.

Значит, придется снова разбудить нечто, таящееся за этим гладким белым лбом. Все его заранее заготовленные фразы оказались бесполезны. Еще минута, и она заведет речь о перемене погоды или о том, как было бы хорошо устроить белую свадьбу. Но он не угадал. Упустил из виду еще одну расхожую фразу из тех, которыми принято открывать разговор в таких случаях.

– Как вы провели отпуск? – спросила Ирен Кершо.

Вот и славно. На худой конец и это сгодится.

– Вы ведь, кажется, родом из Форби, – сказал пастор. – Я навестил одну могилу на местном кладбище, пока был там.

Женщина снова коснулась жемчужин тыльной стороной ладони.

– Могилу? – Ее голос прозвучал сипло, как в тот миг, когда она говорила о разбитом сердце, но тут же опять вернулся к бесстрастной гладкости буржуазного Пурли. – Ах, да, там же похоронена миссис Примеро, верно?

– Нет, я про другую могилу. – И Генри тихо процитировал: – «Покойся с миром, пастушок…» Скажите, почему вы храните все его труды?

В том, что она отреагирует на этот вопрос, он не сомневался и был готов ко всему, в том числе и гневу. Ни холодная надменность, ни удручающий, притупляющий чувства ответ, столь милый сердцам всех миссис Кершо этого мира – «Нет никакой необходимости говорить об этом сейчас», – не застали бы его врасплох. Но вот чего он совсем не ожидал, так это страха вперемешку с благоговением. Ирен съежилась в своем кресле – если так можно сказать о человеке, сохраняющем полную неподвижность, – а ее широко открытые, блестящие глаза застыли, как у мертвой.

Ее страх напугал и священника. Он оказался заразительным, как зевота. А вдруг у нее сейчас случится истерика? Очень мягко Арчери продолжал:

– Почему вы храните их под спудом? Их ведь можно опубликовать, поставить в театре… Он мог бы обрести посмертную славу.

Хозяйка по-прежнему ничего не отвечала, но это уже не смущало гостя: он понял, что ему надо делать, ответ снизошел на него, словно озарение от самого Господа. Надо просто продолжать говорить: тихо, размеренно, словно гипнотизируя. Слова текли, банальности и клише опережали друг друга, похвалы стихам, которых он никогда не читал, а значит, не имел причин восхищаться ими, заверения и безосновательные обещания, выполнить которые, возможно, будет не в его силах, сыпались с его уст. И все это время священник, точно опытный гипнотизер, следил за реакцией женщины, кивал, когда кивала она, и стоило лишь первой робкой улыбке затрепетать на ее губах, как он расплылся в такой широченной ответной улыбке, что куда там любому слабоумному…

– Вы мне их покажете? – осмелился Генри наконец. – Вы позволите мне взглянуть на произведения Джона Грейса?

Он сидел затаив дыхание, пока Ирен мучительно медленно придвигала к шкафу табурет, становилась на него и тянулась к верхней полке. Они лежали в коробке, простой картонной коробке из бакалеи, в которую, судя по надписям на шероховатых боках, были когда-то упакованы консервированные персики. Мать Тесс взялась за нее с таким непередаваемым благоговением, забыв обо всем на свете, что не заметила стопку журналов, лежавших поверх, и те соскользнули на пол.

Журналов было не меньше дюжины, но лишь одна обложка обожгла пастору глаза так, словно в них плеснули кислотой. Часто моргая, он отвел взгляд от фото прекрасного лица под шляпой из июньских роз и спадающих из-под них льняных прядей. Теперь он ждал, когда заговорит миссис Кершо, и ее слова помогли ему выбраться из внезапно разверзшейся пучины боли и одиночества.

– Наверное, это Тесс вам сказала, – прошептала она. – Хотя это наш с ней секрет. – Она подняла крышку коробки, давая ему прочесть надпись на верхней рукописи. «Стадо. Молитва в драматической форме. Автор Джон Грейс». – Если бы вы раньше сказали мне, что вам интересно, я бы вам сама их показала. Тесс говорила, что их надо показать кому-то неравнодушному и… понимающему.

И снова их глаза встретились, и робкий, полный трепета взгляд Ирен Кершо словно напитался силой взгляда Генри, уверенного и твердого. Он знал эту способность своего лица точно отражать его чувства. И, наверное, его собеседница тоже прочла их, потому что протянула ему коробку со словами:

– Вот, возьмите. Забирайте.

Но он отпрянул, отдернул руки. Он понял самую суть ее жеста: она откупалась от него, отдавала ему самое дорогое, что у нее было, в обмен на его молчание.

– Только ни о чем меня не спрашивайте, – добавила женщина и слабо вскрикнула. – Не спрашивайте меня о нем!

Не в силах выдержать ее взгляд, викарий импульсивно прикрыл глаза руками.

– Я не имею права причинять вам такие мучения, – возразил он.

– Ничего, ничего… все в порядке. – Пальцы Ирен с неожиданной твердостью легли на его руку. – Только не надо спрашивать меня о нем. Мистер Кершо говорил, что вы хотели узнать что-то о Пейнтере – Берте Пейнтере, моем муже. Я расскажу вам все, что помню, все, что вы захотите узнать.

Палач и инквизитор в одном лице… Лучше уж стремительный удар кинжалом в сердце, чем это бесконечное вытягивание жил. Генри стиснул кулаки так, что боль от разрезанного недавно стеклом пальца пронзила его до самых пят, и он заговорил, обращаясь к миссис Кершо поверх желтых, исписанных стихами страниц:

– Я ничего больше не хочу знать о Пейнтере. Меня интересует не он. Меня интересует отец Тесс… – Ни тихий стон Ирен, ни пальцы, цепляющиеся за его рукав, уже не могли его остановить. – Вчера вечером я узнал, – тут священник перешел на шепот, – что Берт Пейнтер просто не мог быть отцом вашей старшей дочери.

Глава 18

…как вы будете отвечать в день Страшного суда, когда все тайные помыслы станут явными…

Церемония бракосочетания

Она лежала на полу и рыдала. Для Арчери, беспомощно стоявшего рядом, такой отход от общепринятых норм поведения, которые миссис Кершо столь истово блюла в обычной жизни, был зна́ком ее полной капитуляции. Самому ему никогда в жизни не доводилось испытать отчаяния столь полного и глубокого, чтобы оно заставило его упасть на пол и громко всхлипывать, распростершись лицом вниз. Он жалел и почти панически боялся за эту женщину, которая рыдала перед ним так, словно простой плач давно уже стал для нее привычным и бесполезным упражнением и она решила испробовать нечто абсолютно новое и сокрушительное в своей действенности.

Викарий не знал, как долго может и будет продолжаться такое самозабвенное погружение в горе. В этой комнате, наполненной всеми атрибутами того, что иные именуют «полной жизнью», не было настенных часов, а свои наручные Генри снял, чтобы они не мешали повязке на руке. Он уже начинал думать, что это никогда не прекратится, когда Ирен вдруг странно изогнула верхнюю часть туловища, отчего стала похожа на животное, рухнувшее под тяжестью поклажи и ударов возчика.

– Миссис Кершо… – сказал священник. – Миссис Кершо, простите.

Она медленно встала. Ее грудь бурно поднималась и опускалась, а хлопковое платье измялось и стало похоже на тряпку. Ее губы задвигались, но пастор не услышал ни звука и сразу понял почему. Рыдая, она надорвала себе связки.

– Позвольте, я принесу вам стакан воды или, может быть, лучше бренди? – предложил он ей.

Женщина затрясла головой, которая болталась так, словно была не частью ее тела, но каким-то отдельным предметом, насаженным на петли, и каркнула:

– Я не пью!

Тогда Генри понял, что ничто и никогда не сможет по-настоящему пробить напластования респектабельности, ставшей для этой женщины второй натурой. Она упала в кресло, из которого ее вырвали его расспросы, и уронила руки вдоль тела. Когда ее гость вернулся из кухни со стаканом воды, она уже достаточно пришла в себя, чтобы выпить и даже со старомодным изяществом чуть-чуть промокнуть уголки губ. Священнику было страшно заговаривать с ней снова.

– Ей обязательно знать? – выдавила из себя хозяйка. Слова прозвучали глухо, но голос ее перестал быть шероховатым, как раньше. – Моя Тесси, она должна об этом знать?

Пастор не осмелился сообщить, что Чарльз наверняка уже все рассказал ее дочери.

– В наши дни это ничего не значит, – произнес он, в нескольких словах отрекаясь от учения своей двухтысячелетней веры. – Теперь этим никого не удивишь.

– Расскажите мне, что вы знаете, – попросила Кершо.

Генри опустился у ее ног на колени и, молясь, чтобы его догадки оказались точны и ей не пришлось самой заполнять пропуски, заговорил. Господи, лишь бы справиться с этой задачей и избавить ее от стыда признания!

– Вы и Джон Грейс, – начал викарий, – были соседями в Форби. Вы любили друг друга, но он погиб…

По какому-то наитию он взял со стола рукопись и положил ее женщине на колени. Она приняла ее, как глубоко верующий человек принимает реликвию, и тихо сказала:

– Он был таким умным… Я не понимала всего, что он писал, но это было так красиво! Его учитель говорил, что ему надо в колледж, но его мать не позволяла. Дело в том, что у его отца была своя пекарня и Джону предстояло освоить это ремесло.

«Господи, только бы она продолжала!» – про себя помолился Генри и бесшумно присел на край своего кресла.

– Но он все равно писал стихи и пьесы, – сказала Ирен, – а по вечерам готовился к экзаменам. В армию его не взяли, он был не совсем здоров – анемия или что-то вроде. – Ее пальцы судорожно сжимали край рукописи, но измученные глаза оставались сухими. Перед мысленным взором Арчери тут же всплыло узкое бледное лицо с фотографии в сувенирном магазине, только теперь черты юноши на снимке словно подтаивали и перетекали в черты Тесс.

На миг его глаза с искренним состраданием задержались на Ирен Кершо. Сейчас, если он не протянет ей руку помощи, ей придется сознаться в главной причине своего стыда и унижения.

– Вы собирались пожениться, – сказал пастор.

Возможно, сидящая перед ним женщина боялась услышать это из его уст.

– Мы никогда не делали ничего плохого, только раз, всего один раз! – вскрикнула она. – И потом – он был не такой, как все парни, ему тоже было стыдно, как и мне. – И словно в оправдание себе, она, отвернув от него голову, шепотом добавила: – У меня было два мужа и еще Джон, но я никогда особенно не увлекалась этим. – Ее голова откинулась назад, а лицо горело. – Мы были помолвлены, собирались пожениться…

Арчери понял, что пора поспешить со своими предположениями.

– А когда он погиб, вы поняли, что ждете ребенка? – сказал он, и женщина молча кивнула, снова онемев от сжигавшего ее стыда. – Вам некуда было идти, вы боялись и потому вышли за Пейнтера. Позвольте, я подсчитаю: Джон Грейс погиб в феврале сорок пятого года, а Пейнтер вернулся домой из Бирмы в конце марта. Вы наверняка знали его еще до этого, – добавил Генри экспромтом. – Возможно, его полк стоял в Форби перед отправкой на Восток? – Едва заметный кивок был ему наградой, и он уже готовился продолжать, готовился воссоздать историю чужой жизни по одному письму из Кендала, по лицу на фото и синякам на руке женщины, которых он не видел своими глазами, но о которых слышал от других, но тут его взгляд упал на дверь за креслом, где сидела Ирен. Упал всего на миг, но этого было достаточно: священник весь подобрался и сжал кулаки, сдерживая рвущийся наружу вскрик, а точнее, даже вздох. Одного вздоха было бы достаточно. В распахнутых дверях в сад, на фоне яростно пламенеющих лепестков, стоял и напряженно слушал безмолвный, неподвижный Кершо. Давно ли он там? И что успел услышать? Пораженный ужасом Арчери искал в его лице следы страдания или гнева, но увидел лишь нежность, и это придало ему мужества.

Да, сейчас он выдаст эту женщину с головой, и, возможно, совершит непростительное. Все равно, слишком поздно.

– Позвольте, я попытаюсь закончить за вас, – сказал он, не зная, не выдал ли его волнения голос. – Вы поженились и позволили ему думать, что он – отец Тесс. Но он что-то заподозрил и потому никогда не любил ее так, как отцу подобает любить свою дочь, верно? Но почему вы ничего не сказали мистеру Кершо?

Ирен подалась вперед, и пастор понял, что она не слышит почти беззвучных шагов мужа у себя за спиной.

– Он никогда не спрашивал меня о моей жизни с Бертом, – сказала она. – А мне было так стыдно, стыдно, что я жила с таким человеком, как Берт. Мистер Кершо такой добрый – вы его не знаете, – он никогда меня ни о чем не спрашивал, но кое-что мне все же пришлось ему рассказать, как же иначе? – Ее вдруг посетило красноречие. – Только подумайте, что я могла ему сказать, что я могла принести в его жизнь, – ничего! Люди на улице показывали на меня пальцем, как на прокаженную. И все это пришлось взвалить на свои плечи мистеру Кершо – человеку, который никогда в жизни не запятнал себя ничем подозрительным. Он сказал, что мы уедем туда, где меня никто не знает, и что это не моя вина. Что я невинна. Как после всего этого я могла взять и сказать ему, что Тесс – незаконнорожденная?

Арчери громко вздохнул и, пошатываясь, поднялся со своего кресла. Взглядом, всем своим существом он умолял человека за ее спиной вернуться туда, откуда тот пришел. Но Кершо остался стоять, неподвижный и, судя по его виду, почти бездыханный. Его жена, завороженная своим рассказом, заново переживая собственную историю, забыла обо всем окружающем мире, но теперь вдруг ощутила изменившуюся атмосферу комнаты, ощутила сдерживаемую страсть двоих мужчин, чьим общим желанием было помочь ей. Повернувшись в кресле, она вскинула руки в коротком умоляющем жесте и поднялась навстречу мужу.

Вскрика, которого ожидал Генри, не последовало. Женщина немного покачнулась, но все, что она хотела или пыталась сказать в свое оправдание, заглушили крепкие объятия Кершо. Священник слышал только, как она повторяла:

– О Том! О Том!

Мозг пастора был так истощен решением недавней непосильной задачи, что теперь им владела лишь одна глупая мысль. Оказывается, он никогда раньше не слышал, чтобы Кершо кто-то называл по имени.

В тот день миссис Кершо больше не спускалась к ним в гостиную. Арчери решил, что теперь они увидятся лишь на свадьбе, в окружении цветов и подружек невесты, рядом со свадебным тортом. Тесс сидела бледная, почти смущенная, Чарльз обеими руками держал ее ладонь, а на коленях у нее лежал манускрипт.

– Как странно, – сказала девушка. – У меня такое чувство, как будто я стала другим человеком. Как будто у меня было три отца и вдруг выяснилось, что самый далекий и незнакомый из них и есть настоящий…

Арчери-младший тут же ляпнул:

– Ну, и разве не лучше выбрать его, раз он мог сочинять такое? – В ответ Тереза подняла глаза на того, кого ее жениху еще предстояло научиться называть Томом, и он сразу понял – ее выбор сделан.

Потом, кивнув на увесистую стопку бумаг на своих коленях, она спросила:

– Что с ними можно сделать?

– Можно показать их моему знакомому издателю. Я и сам раз написал главу для одной книги… – Генри улыбнулся. – Про абиссинских кошек. И я знаю, кто может заинтересоваться подобными вещами. Я мог бы помочь, в качестве компенсации морального ущерба, так сказать.

– Ущерба? Вам не в чем себя упрекнуть. – Кершо встал между ним и молодыми. «Разве только в том, что я испортил один брак, способствуя другому», – подумал священник. – Послушайте, – продолжал его будущий сват, и его лицо пошло морщинами напряжения, так он старался, чтобы его поняли. – Вы сделали то, что я сам должен был сделать еще много лет назад. Вы с ней поговорили. Я не сумел. Тогда мне казалось важным начать все с чистого листа. Теперь-то я понимаю, что иногда тактичность до добра не доводит. А ведь все было так ясно, все эти мелочи – и то, как она сначала терпеть не могла Пейнтера, который к ней приставал. А потом, когда он вернулся из Бирмы, она вдруг за него вышла. Господи, помоги мне, я считал, что это не мое дело! Она не хотела, чтобы я рассказывал Тесс о Пейнтере, а я ужасно мучился, не зная, как правильно объяснить все двенадцатилетней девочке. – Тут он, нисколько не боясь показаться сентиментальным, схватил свободную руку падчерицы и крепко ее сжал. – Помню, я даже сердился на бедную Рини за то, что она противоречила буквально каждому моему слову.

Тереза тихо повторила когда-то давно услышанные от матери слова:

– Не обращай внимания на слова папы. Твой отец не был убийцей.

– И ведь она была права, а я ее не слушал, – сокрушался ее отчим. – Зато сегодня она говорила со мной так откровенно, как никогда за все годы нашего с ней брака. Она и с тобой поговорит, Тесс, если ты к ней поднимешься.

Мисс Кершо робела, как маленькая девочка, и даже губы ее сложились в слабую, нерешительную улыбку. Однако послушание, радостное подчинение разумным требованиям было в этой семье естественной вещью. Арчери-старшему уже случалось видеть тому примеры.

– Я не знаю, как мне заговорить с ней, с чего начать, – сказала Тереза. – Я так ужасно боюсь ее обидеть!

– Тогда начни со свадьбы, – бодро напутствовал ее Кершо и склонился над рассыпанными по полу журналами. Генри стал напряженно наблюдать за его действиями.

– На вот, покажи ей, пусть-ка представит тебя в чем-нибудь этаком! – посоветовал хозяин дома падчерице, протягивая ей один из журналов.

Тесс была в джинсах и белой футболке – современная Оливия или Розалинда, едва успевшая обрести наследные права, а с ними и новую женственность. Взяв журнал из рук Кершо, она взглянула на его обложку: на ней пирамида из роз венчала голову самой фотографируемой девушки Британии.

– Ну, это не для меня, – сказала Тереза, но журнал взяла, и старший Арчери проводил глазами обеих: возлюбленную Чарльза – реальную, из плоти и крови – и свою, бумажную, мечту. Не для меня, не для меня…

– Мы скоро поедем, – сказал он, обращаясь к сыну. – Пора уже нам рассказать все твоей матери.

Примечания

1

Краткое название нескольких взаимосвязанных теологических документов Англиканской церкви. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Вероучительный документ Англиканской церкви.

3

Сильно искаженная цитата из пьесы Шекспира «Генрих V».

4

Англо-ашантийские войны – серия войн, происходивших в 1805–1900 годах между Англией и Федерацией Ашанти (на территории современной Ганы), окончившихся превращением Ашанти в английскую колонию.

5

Собрание артефактов древнегреческого искусства, привезенное в Англию в начале XIX века лордом Томасом Брюсом Элгином и хранящееся в Британском музее.

6

В Великобритании оценкой отелей занимается Автомобильная ассоциация.

7

Дом священника в Борли – особняк в Эссексе, после ряда сообщений о паранормальных явлениях прославившийся как «самый проклятый дом с привидениями» во всей Англии.

8

«Король Генрих Четвертый», часть первая (пер. Б. Пастернака).

9

Мать красива, дочь красивее (лат.).

10

Матфей, 25:21.

11

«История, которая оторвет мальчишек от забав, а стариков – от камелька». Филипп Сидней.

12

Шекспир, «Венецианский купец».

13

У. Х. Дэйвис (настоящее имя Уильям Хенри Дэвис; 1871–1940) – знаменитый уэльский поэт и писатель, значительную часть жизни проживший бездомным бродягой.

14

Легок спуск через Аверн (лат.), т. е. в подземное царство.

15

«Арчери» по-английски означает «стрельба из лука», «Боумен» – «лучник».

16

Шекспир, сонет 66 (пер. Б. Пастернака).

17

Томас Грей, «Элегия на сельском кладбище».

18

1-е послание к коринфянам, гл. 15.

19

Смерть – врата жизни (лат.).

20

Термин предложен британским критиком Джоном Рёскином (1819–1900).

21

Кор. 13:12.

Content

Рут Ренделл
Наследие греха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания