Дима Зицер

Свобода от воспитания

© ООО Издательство «Питер», 2016

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Введение

Однажды я представил, как могло бы выглядеть письмо родителей к детям. Ну вот если бы действительно мы по-честному написали то, что думаем. Представил и написал такое письмо.

И вот что получилось:

Дорогие наши!

Пришло время признаться: мы очень вас любим. Почти всегда. Любим, как умеем, ведь никто не учил нас любить. Но мы, правда, очень-очень стараемся. Когда есть на это силы.

Мы ужасно боимся. Боимся всего на свете: ваших новых друзей, болезней, осуждения соседей, проблем в школе, прошлого и будущего. Мы цепенеем от этого страха и поэтому совершаем многие ошибки. Знайте: в большинстве случаев, когда мы выглядим такими агрессивными и несправедливыми, мы просто находимся в состоянии шока и не можем, не умеем из него выйти. Потому так часто мы кажемся вам несдержанными, раздраженными, злыми. Пугаясь самих себя и своего поведения, мы раз за разом повторяем одно и то же, надеясь, что именно это и запомнится вам, надеясь на ваше прощение в будущем: «Мы делаем все это любя, потом будете нас благодарить». Какое там благодарить… Честно говоря, мы и сами в это не верим, но нужно же что-то говорить, как-то держаться на плаву. И мы уныло повторяем, что благодарны своему прошлому. Каждый раз мы даем себе слово измениться, но снова и снова проваливаемся в эту пропасть жуткого страха, выходом из которой становится новая агрессия. Так вели себя по отношению к нам, поэтому еще до того, как мы успеваем подумать, сама собой выскакивает привычная подсказка: «Отругай его, лиши его воли, отними у него право на ответ». И мы делаем это, оставляя вас незащищенными и растерянными, выдавая собственный кошмар за воспитание, прикрываясь изощренными формулировками. Что нам делать? Мы и сами не знаем, как вырваться из этого порочного круга…

Мы мешаем вам идти своим путем. Поверьте, мы делаем это не специально: мы просто очень сильно запутались. Со всех сторон нам твердят, что и как НУЖНО делать, и никто – НИКТО – не спрашивает, чего нам хочется. В определенном смысле мы и забыли, как это – хотеть. Потому мы и вас лишаем права на хотение: так мы стремимся оправдать себя. Так мы делаем вас себе подобными, ведь тогда мы сможем сказать: «Все люди такие». И получить иллюзию спокойствия хотя бы на время. Чтобы потом снова усомниться и сорваться.

Мы прерываем вас в тот самый момент, когда делать этого нельзя ни в коем случае. Когда вы останавливаетесь посмотреть на яркий цветок, мы немедленно вспоминаем, что пора домой; когда вы задаете нам неудобный вопрос, мы вместо того, чтобы вместе найти ответ, начинаем что-то врать о срочных делах; мы не даем вам сделать ни одного шага, поскольку боимся, что он окажется ошибочным. Мы уже попросту привыкли в любом поступке искать опасность и подвох. В глубине души мы знаем: это просто наша родительская галлюцинация, но нас так часто учили, что мир опасен, что мы и сами в это поверили.

Мы отчаянно убеждаем вас в том, что знаем правильные ответы на любые вопросы, и при этом впадаем в ступор при первых же отклонениях от заданного когда-то курса. И потому не позволяем вам отступать ни на йоту от правил, которые для нас самих давным-давно уже ничего не значат.

Мы хотим быть успешными родителями. Нам кажется, что общество требует этого от нас. Но общество огромно и аморфно и, конечно, ничего не может от нас требовать. Но так страшно всерьез задуматься о том, какой вывод из этого следует. И мы вновь и вновь выдаем собственную дурную привычку за норму общепринятой морали.

Пожалуйста, помогите нам, дайте второй шанс! Научите нас пробовать мир на ощупь, научите не бояться, удивляться, хотеть. К сожалению, сила находится на нашей стороне: научите нас правильно ею пользоваться, а лучше – не пользоваться вовсе. Будьте терпеливы с нами – мы так часто сами не ведаем, что творим.

У нас есть лишь одно смягчающее обстоятельство. Мы вас любим. Почти всегда.

Примите это, если получится, и простите нас.

И, прощая, поступайте по-своему.

Почему и зачем я написал это? Дело в том, что я уверен: начинать наш разговор нужно с правды. С той правды, которая касается лично нас, а вовсе не детей, учителей, общества. Если мы не осознаем, что именно с нами происходит, что движет нами, заставляет совершать такие разные, порой странные поступки, делать резкие заявления, часто понимая, что они способны испортить не только отношения с близкими людьми, но и всю нашу жизнь, нам никогда не удастся ни изменить эти отношения так, как нам мечтается, ни тем более измениться самим.

Поэтому давайте постараемся построить максимально честный диалог. Будем сомневаться, спорить, останавливаться и возвращаться назад, повторяться и перепрыгивать с одной темы на другую, но договоримся все это делать действительно честно. Да и стоит ли иначе? Ведь говорить мы будем о самых важных людях на земле – о себе. Ну и, конечно, о тех, кто призван сделать нашу жизнь по-настоящему счастливой и гармоничной, – о тех, кого мы любим…

* * *

Ох уж эта детско-родительская тема! Ну сколько же можно? Писано-переписано, сказано-пересказано… И все-таки… Все-таки я сажусь за книгу именно об этом, более того, делаю это с огромным удовольствием, поскольку совершенно уверен: отношения между любимыми людьми, в частности между родителями и детьми, должны привносить в нашу жизнь радость поиска и удовлетворение познания, быть легкими и приятными, полезными и наполненными смыслом.

Отчего же они не всегда (мягко говоря) таковы?

Дело в том, что есть здесь один любопытный парадокс, о котором было бы интересно поразмышлять.

А именно: большинство книг и статей о детско-родительских отношениях написаны с точки зрения наших взрослых обязательств: как поступать в тех или иных ситуациях, как нужно реагировать на то либо другое поведение чада, как дóлжно вести себя в его присутствии, в чем состоит родительская ответственность и т. п. Одним словом, одно сплошное наше родительское долженствование. Которое неминуемо тянет за собой и тотальное долженствование детское.

А собственно говоря – почему? Ведь отношения любви непременно включают в себя свободу, право на самих себя: не теряем ли мы в погоне за тем, «как должно», суть счастливых отношений, то есть то, «как хочется»?

Если дети и родители личностно равны (это утверждение может вызывать вопросы или несогласие – ответы обещаю дать чуть позже), значит мы имеем полное право обсуждать и нашу взрослую свободу, и наши взрослые права наравне с детскими.

Вот я и предлагаю взглянуть на детско-родительские отношения именно с этой точки зрения – с позиции наших прав и нашей свободы.

Мы, родители, слишком часто сами загоняем себя в расставленные нами же капканы. Начинается этот процесс еще задолго до рождения ребенка. Нередко появление нового человека воспринимается родителями как возникновение ограничений и окончание счастливого периода беззаботной свободной жизни…

А ведь отношения между детьми и родителями нужно рассматривать в первую очередь (а возможно, и только) как отношения между любимыми. Разве не так? Мы любим наших детей (во всяком случае, большинство из нас часто об этом говорят), и они нас тоже любят (во всяком случае, большинство из нас на это сильно надеются). Конечно, читателям понятно, что природа родительской любви – штука особенная, иррациональная и субъективная. Поэтому мы поговорим о проявлениях этой любви. Попробуем рассуждать не столько о том, что и кому мы должны, сколько о том, чего хотим мы сами.

Вероятно, на такой вопрос мы ответили бы примерно так: хотим дружить с любимым, разговаривать на разные интересные темы, ходить в театр, кино, заниматься вместе всякой всячиной, спорить иногда, возможно, иногда ссориться, снова радостно мириться. Одним словом, хорошо проводить время.

Что же мы делаем в реальности?

«В девять ты должен быть в постели», «Пока не скажешь “пожалуйста”, ничего не получишь», «Пока не доешь – никуда не пойдешь» и т. д. Список родительских указаний бесконечен.

Откуда же он берется, этот список? Почему необходимо соблюсти именно эти правила? Нет-нет, погодите говорить, что так надо. Я спрашиваю: почему, зачем? Разве от выполнения подобных установок наша жизнь становится счастливее, радостнее? Разве не наоборот?! И уже много лет мои оппоненты в ответ на это не находят ничего лучше, как полушутя-полусерьезно цитировать фразу из известного фильма: «Живут не для радости, а для совести…»

Очевидно, что в большинстве случаев мы сами становимся разрушителями собственного спокойствия, придумывая неприятные нам правила. Разве не так? Предоставляю читателям возможность честно проверить рациональный смысл большинства вводимых родителями законов.

Попробуем определить моторы, которые заставляют нас действовать подобным образом.

Вообразим чудную картину: выходной весенний день, поют птицы, играют дети, народ прогуливается по парку. Вы идете со своим пятилетним сыном (или дочерью) на обед к бабушке. Прекрасное настроение у вас обоих. Вы держитесь за руки и чувствуете, что живете в той самой минуте, о которой говорят: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» И тут полный того же светлого чувства ваш ребенок говорит: «Купи мороженое»…

Остановимся на секунду. И скажем правду: как же много родителей в подобной ситуации готовы разрушить эту замечательную атмосферу одним словом! Наш ответ всегда готов, например: «Нет, тогда ты не будешь обедать», или «Ты же знаешь, мороженое можно только после еды!», или «Ты что, забыл, у тебя больное горло». Ну и так далее, вы в курсе.

Это тот самый случай, когда модель срабатывает за нас. Тот самый случай, когда нам стоит сделать паузу, кое-что вспомнить, немного подумать – и мы непременно поступим единственно верным способом. Догадываетесь каким? Правильно, поднимем отличное настроение еще на пару градусов и вместе съедим по мороженому. Неужели вам не нравится такой путь?

«А как же все-таки обед у бабушки?» – спросит кто-то. «Не знаю», – отвечу честно. Знаю только, что одно практически никак не связано с другим. Вам важны отношения с любимым человеком? Тогда придумайте что-нибудь. Неужели съеденный борщ важнее вашего общего счастья?!

Напомню, мы говорим о любви. Давайте в качестве дополнительного эксперимента изменим формулировку на чуть более абстрактную: мы идем с любимым человеком весенним днем, и он захотел мороженого. Как мы поступим? Большинство из нас ни за что не будут воспитывать своего возлюбленного на тему больного горла, бабушкиного борща и прочего. Во всяком случае, если мы не планируем в ближайшее время прекратить отношения с этим человеком.

Что изменилось в описании ситуации? Да практически ничего. И любимый на месте, и мороженое, и бабушка. Что же с нами происходит в этот момент? Ну в самом деле – не жалко же нам нескольких рублей! Похоже, действительно просто срабатывает знакомая модель. В приведенном примере – в ситуации, когда нам хорошо, мы разрушаем это состояние, включая мотор ложной ответственности. Мы успели подумать о бабушке, о принятых нормах, обо всем, кроме самих себя. Не жалко ли? Есть, однако, еще один мотор.

Нам, родителям, страшно, все время страшно. Мы живем в постоянном страхе за ребенка. Одним из путей выхода из этого состояния зачастую становится резкое повышение родительского контроля; мы стараемся проконтролировать каждую минуту его жизни, влезть внутрь, во все детали. Именно поэтому так часто нашим первым ответом является «нет». Даже когда мы так сильно хотим сказать «да».

«А вдруг я что-то делаю не так? А вдруг наврежу?..» В моей практике я видел очень мало родителей, которые специально портили жизнь собственным детям. Подавляющее же большинство действительно хотело «как лучше».

Кстати, давайте скажем пару слов о принципе «хочу как лучше». А заодно и о фразе-близнеце «Вырастешь – благодарить меня будешь». Нужно ли доказывать, что использование этих клише представляет собой создание капкана – и для себя и для ребенка? Совсем не всегда мы хотим «как лучше». В случае с мороженым, например, как раз наоборот: мы все делаем, чтобы было хуже.

Еще раз подчеркну: большинство родителей вообще не останавливаются для того, чтобы задать себе вопрос «Чего я хочу?» Какое там «лучше-хуже»! Опять-таки это вовсе не оттого, что мы хотим зла. Напротив, изо всех сил мы стремимся быть успешными родителями. Но ведь «хорошо» и «плохо» – понятия относительные. Поэтому слова наподобие «Я желаю тебе добра» – очень уж виртуальное оправдание. А зачастую (как в ситуации с мороженым) и не вполне честное…

Та же история и с обещанием «благодарить будешь». В большинстве случаев никто никого не благодарит. Да и за что?! За то, что в то время, когда ребенок мог веселиться во дворе, его заставляли пиликать на скрипке? Нет-нет, я вовсе не против занятий музыкой и, поверьте, понимаю необходимость образовательных рамок. Но объективно: игра в прятки с друзьями для большинства из нас гораздо интереснее, чем занятия математикой. Разве нет?

А вырастая, мы многое забываем и снисходительно говорим нашим родителям: «Да, наверное, и правда меня стоило заставлять…» И так из поколения в поколение…

Из этого же корня произрастают постоянные проверки, звонки, допросы и прочее. Давайте-ка честно ответим на вопрос: можем ли мы реально контролировать ребенка? Очевидно, что ответ сегодня один: конечно нет. Тогда что же мы делаем, превращая собственную и чужую жизнь в кошмар? Зачем? Это ведь всего лишь НАШИ страхи, с которыми НАМ нужно как-то взаимодействовать и, возможно, бороться, но уж точно не за счет близкого нам человека.

Следующий мотор нашего поведения запускает оценочная система координат, в которой так или иначе все мы существуем. Мы должны быть успешны, в том числе и как родители. Кто из нас не помнит чувства стыда за своего ребенка? И поводы для этого могут быть самые разные (чаще всего, однако, надуманные). Почему другие что-то умеют, а он – нет? Почему на нее жалуются учителя? Почему он ходит в мятой футболке? Что скажут соседи?! (О, эти соседи, которые так часто диктуют нам нормы жизни!) Заметим, мы вновь действуем в интересах некой виртуальной модели, а вовсе не в собственных и тем более не в интересах любимого человека. Опять реализовываем некую программу.

На деле получается, что мы воюем с химерами: окружающих много, у каждого своя жизнь и свои представления. В любом случае нереально соответствовать всем моделям сразу. Так не обидно ли портить нашу собственную жизнь ломкой дорогих нам людей?

Еще один сильнейший фактор влияния на нас, родителей, – это модели, в которых росли мы сами. Так уж устроена наша жизнь, что неминуемо побеждает тот способ взаимодействия, который знаком нам с детства. Причем что интересно: многие, очень многие молодые люди заявляют в 16–17 лет: «Ни за что не буду воспитывать своих детей так, как воспитывали меня». Но проходит всего несколько лет, и – оп! – знакомая модель побеждает. А что поделаешь? Привычка…

В результате в ответ на вопрос, почему вы воспитываете детей именно так, часто приходится слышать: «Хочу, чтобы он был похож на меня» А если честно? Хотите? Во всем? Или опять стереотип?

Вот и получается, что главное лекарство от наших родительских болезней – осознание. Иными словами, произвольная остановка и ответ на вопрос: «Что и зачем я сейчас делаю?» Или чуть сложнее: «Я это сейчас делаю действительно любя?» Или еще лучше: «Чего я на самом деле сейчас хочу?»

Честные ответы на эти вопросы поразят вас. И они – эти ответы – способны изменить ситуацию на прямо противоположную. За осознанием следует правда. Представим себе обычную для семьи картину: вечер, мама и папа хотят провести время вдвоем – посмотреть фильм, поговорить и т. д. Разве мы не имеем права на это? Так вот, если вместо придумывания дурацких правил о том, что ровно в девять… и так далее, честно сказать: «Мы хотим отдохнуть, побыть вдвоем. Дай нам время на себя», обещаю: пусть не с первого раза, но вы непременно будете поняты. Еще пример: вместо ультиматума по поводу наведения порядка в комнате («Пока не уберешь – гулять не пойдем») соберите разбросанные вещи вместе – будет быстрее, проще, веселее. В первую очередь ВАМ – проще и веселее. Перестаньте постоянно долженствовать: я должен научить его порядку, правильному питанию, режиму и прочему. Просто живите в любви! Результат не замедлит явиться.

У честной родительской свободы есть еще несколько положительных сторон.

Во-первых, это право на себя. Право быть именно такими, каковыми мы являемся. Это сильнейший педагогический фактор, который воспитывает уже сам по себе.

Во-вторых, привычка формулировать собственные желания и мотивации дает нам возможность намного легче взаимодействовать с другими: у нас исчезает необходимость все время заниматься воспитанием, можно позволить себе просто жить, хотя бы время от времени.

И еще одно: когда человек находится в обществе свободных людей, он и сам вырастает свободным; знает, чего хочет, а чего нет; умеет выбирать, выражать свои мысли и желания. Не этого ли мы добиваемся?

Отступление № 1 (серьезное)

Зачем вообще все это надо?

Да, вот именно: зачем нужно вести бесконечные разговоры о педагогике, об отношениях? Зачем раз за разом спорить, отстаивать свое мнение, выспрашивать советы других? Мне кажется, ответ очевиден: мы просто хотим быть счастливыми. Общо? Банально? Да, вероятно, это так. Но сути дела это не меняет. Чего мы, строго говоря, хотим? Конкретно.

Хотим покоя, хотим любить и быть любимыми, хотим, чтобы наши отношения не омрачал бесконечный воспитательный процесс.

«Да помилуйте, возможно ли это?» – воскликнет возмущенный родитель. Во все времена дети были шалунами и нуждались в строгости. Во все времена родительство было не удовольствием, а обязанностью. Нет, даже не обязанностью – бременем…

Отвечаю: это не просто возможно, это НОРМАЛЬНО. Нормой являются как раз отношения любви, а не отношения между воспитателем и воспитуемым. Норма – это когда близкий человек по-настоящему близок, причем не по принципу «Я делаю ему сейчас больно ради него, вырастет – спасибо скажет». Ибо не скажет. Может, и процедит сквозь зубы что-то типа: «Хорошо, что меня заставляли», на самом деле не веря в это. Норма – это когда мы не думаем постоянно о том, что можно и чего нельзя любимому, а просто живем вместе, ежеминутно наслаждаясь общением, да и самой возможностью быть рядом.

Утопия? Нет, нет и нет. Как этого достичь? Вот об этом я и предлагаю поговорить.

Существуют лишь два фактора, которые мешают нам прийти к этому «царствию божьему на земле»: страх и привычки.

Действительно, страх – едва ли не главная движущая сила родительского поведения. В сумасшедшем разрыве между страхом и любовью и лежит большинство наших поступков.

В состоянии страха практически любой человек может совершить множество ошибок. Что же мы делаем? Мне кажется, часто мы и сами этого не знаем. Значит, опять получается: нужно заниматься собой. Не ими, а собой. Чтобы хотя бы начать понимать.

Что касается привычек, тут дело одновременно проще и сложнее. Большую часть поступков мы совершаем почти автоматически, именно по привычке. Стоит ребенку произнести фразу: «Мам, а можно…», как наши уста сами собой готовятся артикулировать твердое «нет». Еще и подумать мы не успели, как уже родилось, неведомо откуда, это самое рычащее «нет».

Привычка возникает из многократно повторенного действия – и того, которое мы просто наблюдали, и того, в котором сами участвовали. Приведу простой пример: если в детстве вне зависимости от того, жарко нам или холодно, нас заставляли надевать шапку, то в 90 % случаев мы станем поступать так же по отношению к собственному ребенку в будущем. И вовсе не из-за того, что мы повзрослели и наши взгляды изменились. «Немедленно надень шапку», – мы говорим машинально.

Если раз за разом в детстве нам отказывали в покупке мороженого под разными предлогами, если мы неоднократно становились свидетелями твердого «нет» в отношении других, есть высочайшая вероятность, что и сами мы автоматически будем запрещать (конечно, если на секунду не остановимся и не задумаемся).

Если реакцией на какие-либо наши действия зачастую является агрессия, она непременно впитается и в нас и станет первой непроизвольной реакцией. Модель поведения фиксируется очень просто.

Именно поэтому, несмотря на клятву, данную себе в возрасте 15–16 лет: «Я никогда не буду воспитывать детей так, как воспитывали меня», большинство из нас с появлением ребенка скатывается в родительскую модель. А что поделать? Мы так привыкли и иначе не умеем. Руки машинально сжимаются, в горле рождается крик, неведомо откуда возникает дичайшее раздражение, основной формой диалога становится запрет. Нам трудно и страшно находиться в таком состоянии, но из этой ловушки как будто нет выхода.

Однако, друзья, выход есть! Чтобы выбраться, нам нужно лишь осознать, что мы находимся в плену всех этих страхов и привычек. И тогда, словно по мановению волшебной палочки, все начнет меняться. Стоит только заметить, что происходит с нами в этот конкретный момент, что творится с руками, дыханием и мыслями. Стоит только осознать, чего мы сейчас хотим, зачем настаиваем на своем…

У меня такой характер…

Что и говорить, с рождением ребенка родители оказываются в сложнейшей ситуации. Посудите сами: жена выбирает мужа, муж – жену. Мы выбираем друзей, приятелей по работе, иногда даже соседей. Ребенок же приходит сам. Таким, каким он появляется на свет. Что же тут поделать? Нужно научиться как-то с этим жить. А бывает непросто, ох как непросто… Впрочем, вы и сами знаете. «Родителей не выбирают» – гласит поговорка. Позвольте, но ведь детей не выбирают тоже! Вот только эту истину мы частенько забываем.

В семье появляется новый человек: каков он? Из всего бесконечного многообразия характеров какой достался ему? Будет он порывист или рассудителен, решителен или опаслив? Из тех ли он, кто с удовольствием засыпает при первой возможности, или из тех, кто может часами куролесить, будучи уверенным, что стоит только заснуть, как начнется самое интересное. Будет ли он верить каждому слову старших или ему обязательно нужно все проверить, потрогать, во всем убедиться самому?

Все люди разные, и в большинстве случаев они просто не могут стать другими. Педагогическая фантазия о том, что любое качество возможно воспитать, – не более чем шарлатанский домысел… Ах, как хотелось бы, чтобы именно так и было. По-нашему. Скажем, по маминым представлениям, ребенку жизненно необходимо есть вареную морковь, и вот пожалуйста – дочь очень любит этот овощ. Считает папа, что мальчик обязательно должен увлекаться игрой в конструктор, прошептал заклинание – и каждый вечер получает собранный сыном самолет.

На деле, конечно, все иначе. Губительное для развития человека противостояние характеров может происходить практически с рождения. И начинается оно с отрицания самого факта наличия характера у ребенка. «Неважно, что ты любишь, будешь есть морковь, и все тут!» Или того хуже: «Нет у детей никакого вкуса! Все формируется!» Думаете, я это придумал? Если бы…

Такая позиция, чаще всего подкрепленная неким дремучим мифом о пользе и вреде, делает несчастными в первую очередь самих родителей. И они снова получают борьбу вместо любви.

А ведь, казалось бы, как просто: если мой друг не любит эту самую морковь, мне, естественно, не придет в голову насильно кормить его этим продуктом. Еще бы, о вкусах ведь не спорят! Но нас как будто подменяют, когда мы имеем дело с детьми.

Мы часто слышим: «Это же ненормально, что она не спит днем!» или «Он совершенно не готов ходить со мной на лыжах, но часами может собирать конструктор». И как поразительно меняется жизнь родителей, воспользовавшихся советом: так не укладывайте ее днем, пусть пораньше ляжет вечером. Да что вы?! А разве так можно?! Ну а почему же нет? Ведь это и есть проявление личности вашего ребенка. И, заметим, свободу удивительным образом обретают оба.

Тревожная мама заявляет: «Мой сын слишком присматривается к людям, он долго устанавливает контакт, очень долго… Он будет оставаться один, пока не удостоверится, что это именно тот человек, который ему нужен. У него мало друзей. Он будет одинок».

Другая, наоборот, сетует на то, что пятилетняя дочь уже через несколько минут оказывается лучшей подругой любого ребенка на детской площадке: «Как она будет жить, ведь нужно сначала изучить человека, а потом уже дружить с ним».

Два таких разных характера. Вернее, четыре характера. (Иногда я думаю: хорошо бы этим мамам поменяться детьми – всем на радость.) А ведь по сути ситуация проста. Да и ситуации-то никакой нет: такой ребенок вам достался. И все тут. А вот из этой точки уже существуют разные пути. Можно принять этот характер и дальше взаимодействовать, обсуждать, предлагать попробовать новое, вместе изобретать модели поведения. А можно пойти в прямо противоположном направлении: потратить неимоверное количество сил на то, чтобы поменять человека. Шансы невелики, но они есть. Однако в погоне за очередной химерой – собственным представлением о том, каким должен быть другой человек, – мы снова теряем так много: отношения, непосредственность, собственный покой, наконец.

Человек уже не знает, чего хочет, не может разделить себя и других и в итоге начисто лишается субъективного понимания «что такое хорошо, а что такое плохо».

Можно только пожалеть самих себя, если мы действуем таким образом. Где радость общения? Где познание другой личности? Где непосредственное взаимодействие?

Как же скучно жить, когда твердо знаешь, как правильно и как неправильно поступать другому человеку! Не говоря уже о том, что такой подход неминуемо приводит к страшнейшим разочарованиям: никогда другие не будут вести себя так, как хочется нам.

Мне кажется, необходимо снова и снова повторять эту истину, как бы банально она ни звучала: все люди разные! Разумеется, этот принцип действует и внутри семьи. Любой.

Я, конечно, не веду речь о привычках, общественных нормах и т. п. Естественно, человек приобретает навыки, учится взаимодействовать с миром, обучается, социализируется. Но всегда – в полном соответствии со своей индивидуальностью, с собственным характером.

Главное педагогическое действие, которое должны совершать родители, – это наблюдение.

Следует наблюдать, изучать, познавать, каков он, ваш ребенок. Ведь без этого знания так трудно помочь и посоветовать.

Вас ждет множество неожиданных и, поверьте, удивительных открытий. Только главное – не сотворить себе кумира из собственного детства, привычек, уверенности в своей безоговорочной правоте.

Никогда не помешает проверить, не забыли ли вы познакомиться. Я знал людей, которые и после 20 лет совместной жизни так и не были знакомы со своими детьми, так и считали, что имеют дело с прихотями, неумением жить по правилам, а не с человеческим характером.

Не будем забывать, однако, и о разнице между характером и моделями поведения. Скажем, человек никак не научится чистить зубы: характер тут совершенно ни при чем. Это определенная модель, которая принята (или, увы, не принята) в семье. Мама чистит, папа чистит, я чищу… Ну, или скоро начну чистить. Или другой пример: ребенок в возрасте трех лет вдруг начинает капризничать по любому поводу. Вероятно, он принимает чью-то модель поведения. Проверьте, чью именно. Может ли такое поведение стать частью характера? Конечно. Как мы помним: посеешь поступок – пожнешь привычку, посеешь привычку – пожнешь характер. А бывает и обратное. «Он с рождения плачет по любому поводу». Что ж, вероятно, мы имеем дело с определенным характером. Ребенок пессимист, и пока он не умеет выражать свои чувства иначе. Давайте вместе учиться, давайте пробовать другие модели, но ни в коем случае не ломать маленького человека. Для этого достаточно просто помнить, что мы имеем дело с другой личностью.

И еще одно. Как всегда в педагогике, все действия взаимны. Педагогическое действие ребенка подобно нашему. Он тоже наблюдает. С самого начала. Так и происходит взаимодействие характеров, взаимознакомство, если хотите – взаимная притирка. Взаимная! Это очень важно!

Такое отношение способно подарить удивительные и очень дорогие моменты, когда родители могут позволить себе сказать: «Вот он какой! А я и не знал!»

«У меня ведь совсем нет такого качества – надо бы перенять его от сына», «Какая же чувствительная у меня дочь. Буду учиться этому у нее». И конечно, противоположная ситуация: когда дети могут воспринимать подобным образом собственных родителей.

А дальше – практика.

Еще одно коротенькое объяснение

Должен признаться: я очень не люблю читать лекции. Мне все время кажется, что я говорю совсем не о том, что важно слушателю. Прежде всего это касается лекций по педагогике: ну откуда мне знать, на чем именно стоит сделать акцент, какой вопрос не дает покоя тому или иному родителю, что для него является наиболее актуальным. Поэтому вместо лекций я предпочитаю диалог или дискуссию и свято верю, что именно эта форма общения помогает нам вместе сомневаться и исследовать, искать и находить ответы на вопросы, связанные с воспитанием детей.

Вот так и появилась идея добавить к некоторым главам этой книги живые диалоги. Родились они из настоящих вопросов настоящих родителей. А моя знакомая журналистка Елена Пасынкова обобщила их, добавила свои и записала мои ответы, которые были даны на разных площадках в течение года.

Вероятно, кто-то сочтет их лишними, а кто-то, напротив, почерпнет из них то, что ему необходимо. Все интервью в книге выделены, поэтому, с одной стороны, их легко найти, а с другой – можно намеренно их пропустить.

ИТАК, НАЧИНАЕМ РАЗГОВОР…

Как понять, где находится грань между врожденным характером человека, который невозможно изменить, и моделью поведения, сформированной окружением? Нужны ли разные подходы к общению с ребенком в случаях, когда, скажем, крик по любому поводу – проявление характера или выработанная модель поведения?

Характер действительно в значительной мере определяется врожденными предрасположенностями, но накладывающиеся на него модели поведения сливаются с ним настолько, что отличить одно от другого часто невозможно. Определить в данный конкретный момент, капризничает ребенок из-за того, что у него такой темперамент, или потому, что его папа все время повышает голос на маму, крайне сложно, если вообще реально. Но это и не нужно: обе ситуации не слишком приятные. Попробую привести конкретный пример. Когда-то к нам в школу пришел мальчик семи лет, который воспитывался в неблагополучной среде и по любому поводу проявлял сильнейшую агрессию. Мы, разумеется, не стали выяснять, насколько эта стратегия поведения у него врожденная или приобретенная, а просто общались с ним. В основном мы работали с рамками его поведения, то есть старались сделать так, чтобы он сам видел и осознавал, когда и почему у него рождаются те или иные реакции, а главное – какие они. Сейчас ему 11, и у него остались спонтанность и эмоциональность, он может завестись с пол-оборота, но теперь в большинстве случаев сам знает, как с этим справляться.

Так что я бы сказал, что проще и продуктивнее просто принимать характер человека как данность, чем ломать голову над тем, от какой бабушки ему досталось определенное качество.

В каком возрасте начинается воспитание? С детского сада? С первого слова? С рождения? До рождения?

Мне представляется, что педагогика – это наука о человеческом взаимодействии, наука не только о других, но и о себе, поэтому в определенном смысле в педагогических рамках мы находимся всегда. Помните, как это слово переводится? «Пайдос, гогос» – с древнегреческого «вести ребенка», или «детоведение». Мы ведь движемся и тогда, когда совсем не думаем об этом. И ведем. Речь идет о том, чтобы хотя бы минимально понимать, что и зачем мы делаем в этом процессе дето-, а по сути – взаимоведения.

Можно ли говорить о свободном подходе к воспитанию ребенка в возрасте до года?

Конечно да. Ведь когда человек рождается – он уже личность, у него уже есть свои желания, поступки и очень скоро появятся привычки. Поэтому чем раньше мы начнем принимать человека таким, какой он есть, тем проще в дальнейшем будет и нам, и ему.

Разве можно относиться как к личности к тому, кто нуждается только в еде, сне и чистом подгузнике? В чем, собственно, состоит общение с новорожденным и где здесь место свободному общению?

С самого момента рождения человек выражает чувства, эмоции, желания. В определенном смысле эти проявления у маленького ребенка даже интереснее, потому что они не опираются на набор кодов, представлений и норм, которым научились следовать взрослые. Сообщения малыша нам нужно постоянно разгадывать – это сложно, но невероятно увлекательно. Причем не успеваем мы привыкнуть к чему-то одному, как появляются новые навыки и желания, потому что период первого года жизни самый динамичный: изменения происходят каждый день, если не сказать каждый час.

Хотя у ребенка в этом возрасте еще совсем мало навыков, на многое он намекает, многое нам диктует. Пусть большая часть взаимодействия сводится к заботе, помощи, наблюдению за тем, как быстро он обучается, как сообщает нам то, что для него важно, знакомству с ним, но это тоже является частью общения.

Этот самый набор кодов у взрослого человека складывается в то, что вы называете рамками. Какие рамки в общении с родителями нужны ребенку в первые месяцы жизни?

Важнейшей рамкой для любого возраста является любовь. И это вещь не банальная. Любовь – это понимание и демонстрация понимания того, что человеку в этом мире рады, с ним готовы и хотят общаться. Данная рамка непростая, поскольку ее нужно создавать произвольно, помня об этом созидании каждую минуту, но она и самая важная, потому что именно благодаря ей закладываются характер, привычки, мировоззрение.

Более прикладные вещи, такие как еда, организация пространства, одежда, удобные и родителям, и ребенку, только на первый взгляд кажутся мелочами. На самом деле это тоже важные составляющие взаимодействия. Ведь на наше общение часто влияют именно мелочи: свет, звук, вкус, случайное слово, интонация и т. п.

Надо ли приучать новорожденного к режиму сна/бодрствования и еды или лучше подстраиваться под его потребности и желания?

Новорожденный достаточно быстро входит в рамки, которые ему предлагает семья. Однако при этом он их формирует и сам. Напомню: мы говорим о взаимодействии, то есть о совместном построении рамок. Конечно, бывает огромное количество неудобств и трудностей, режимы дня порой могут не совпадать, но все опасения, например, по поводу того, что ребенок непременно перепутает день и ночь, если его вовремя не отправить в кровать, не стоит воспринимать всерьез. Напротив, человеку нужно помочь осознать, когда он хочет спать, а когда этого не хочет. А сделать это получится, только если дать ему возможность самостоятельно «исследовать предмет».

То же касается и еды. В младенческом возрасте это очень сильная рамка, причем одна из основных, потому что сама жизнь человека в определенном смысле структурирована именно приемами пищи. Есть два крайних метода: кормление по требованию и кормление по режиму, созданному родителями. Нетрудно догадаться, что я скорее тяготею к первому, чем ко второму. Однако постоянно сидеть наготове рядом с ребенком мало кто сможет и захочет. Поэтому я советую создавать такой режим, который будет удобен и для ребенка, и для родителей. Как? Путем наблюдений, переговоров и компромиссов.

Обязательно ли родителям изучать специальную литературу по уходу за маленьким ребенком и общению с ним или родительский инстинкт всегда подскажет верное решение?

Знаете, ничего конкретного я советовать не буду. Сегодня наша жизнь устроена так, что, даже если человек не будет что-то специально читать, нужное знание его все равно настигнет. Может быть, подруга расскажет, или родственники, или врач.

Специальная литература ведь очень разная, часто противоречивая, и легко запутаться в том, кому верить, а кому нет, поэтому давать рекомендации с моей стороны было бы самонадеянно. Единственное – я бы не советовал опираться только на один-два источника. Следует критически относиться к любой, даже самой авторитетной информации.

В раннем возрасте моей первой дочери мы старались прислушиваться ко всем советам врачей, но лет через пять пришли к подходу, который был практически противоположен главенствующему в то время в СССР: процесс взаимодействия с ребенком должен основываться на самостоятельном поиске и ставить во главу угла индивидуальные особенности каждой ситуации. Только значительно позже мы узнали, что есть огромное количество исследований, базирующихся на этих принципах, и оказалось, что мир намного шире, чем мы предполагали. Слушать себя, задавать вопросы и сомневаться – вот что я посоветую. У меня, как вы понимаете, есть много знакомых семей, за которыми я наблюдаю, и этот подход так или иначе всегда себя оправдывает.

Методу поощрений и наказаний вы противопоставляете две стратегии: ребенок либо сам делает то, что нужно, потому что он так устроен, и тогда ему нужно просто не мешать; либо он руководствуется родительским примером. Мне кажется это не совсем понятным во многих вопросах, касающихся взаимодействия с маленькими детьми. В частности, вопрос приучения к горшку. Это не заложено в природе человека, а пример показывать проблематично.

Хорошо, давайте рассмотрим ситуацию с приучением к горшку. Ответственно заявляю, что ребенок пойдет на горшок, потому что родители ходят в туалет, а не писают в штаны, ребенок это видит и понимает, особенно если с ним об этом говорить.

Между стратегиями заставлять и пустить на самотек есть еще множество разных ступеней, и одна из них – предлагать. Другое дело, что предлагать нужно в тот момент, когда ребенок способен вас понять.

В чем, собственно говоря, состоит в данном случае наш родительский страх? В том, что сын или дочь всю жизнь будут щеголять в подгузниках? Ну, полно, возможно ли это? Это как раз пример ситуации, когда можно было бы остановиться и подумать: чего я вообще добиваюсь. Зачем мне нужно, чтобы мой ребенок уже в год непременно ходил на горшок?

Есть такая постсоветская игра – мериться, чей ребенок раньше научится пользоваться горшком. Так, может, признаемся, что ребенок тут ни при чем, а это я, родитель, сам того не заметив, принял участие в каком-то навязанном мне соревновании?

Или я испытываю леденящий ужас из-за того, что моего ребенка сочтут недостаточно развитым, а меня – нерадивым родителем? Опять получается, что дело в нас самих…

Не мешают ли подгузники, в которых ребенок всегда остается сухим, приучению к горшку?

Не мешают – знаю это совершенно точно. Я не уверен в том, что в подгузниках ребенку очень комфортно двигаться, тем не менее это удобная вещь и для ребенка, и для родителей, позволяющая экономить очень много времени и сил. Здесь получается, что действует логика наоборот: чтобы сделать ему хорошо (приучить к горшку), сначала надо, чтобы ему стало некомфортно (мокро, сыро и т. п.). Не странно ли?

Ребенок стремится выглядеть и вести себя как родители и другие окружающие его люди, поэтому он не будет вечно находиться в подгузниках. К тому же у него есть жажда знаний, так что он непременно рано или поздно попробует сходить в туалет по-другому.

Нужно ли пеленать ребенка?

К сожалению, главенствующая традиция общения с ребенком – это усилия, направленные на создание удобства для взрослого мира, что проявляется во многом. И пеленать ребенка – это ведь тоже очень удобно.

На своих лекциях я не раз проводил такое исследование: спрашивал у родителей, почему ребенка пеленают. Вначале никто не говорит правду. Придумывают оправдания вроде «ребенку холодно», и мы очень быстро разбираемся, что, когда человеку холодно, его можно просто укрыть. Или другое опасение: он себя поцарапает. Но здесь сразу же выясняется удивительное: чтобы человек себя не поцарапал, нужно постричь ему ногти. Некоторые делают и вовсе потрясающее предположение: ребенок может напугать себя рукой. Это повторяют так часто, что у меня даже появился любимый прием: я провожу рукой перед лицом и страшно кричу. Естественно, все слушатели дружно смеются, понимая абсурд данной ситуации. Еще говорят, что пеленание необходимо, чтобы ноги не были кривые…

Кстати, у моей старшей дочери, когда она была маленькой, были сильно искривленные ноги. Мы, молодые советские родители, отправились к врачу, где нам, разумеется, посоветовали пеленать – и как можно жестче, потому что «как же она замуж выйдет» и все такое. Переехав после серого Питера в Израиль, мы пришли к русскоязычному врачу и обеспокоенно стали рассказывать ему о неровных ножках нашего несчастного ребенка. Он посмотрел на нашу дочь долгим внимательным взглядом и с характерным грузинским акцентом сказал: «На солнышкэ надо болшэ гулат, да?» В первый момент у нас, конечно, сработали все советские рефлексы, и этого врача нам хотелось по меньшей мере казнить. Но мы начали больше гулять в солнечную погоду и пеленать ребенка все же перестали. Ровно через два месяца у нашей дочери были абсолютно прямые ноги. Я не знаю, была ли тут какая-то связь с ультрафиолетовыми лучами, но тогда я впервые очень хорошо понял, что все эти легенды, как и во многих других областях, рождаются для оправдания кошмарного насилия, которое под благим прикрытием практикуется исключительно для иллюзорного удобства родителей.

Однако справедливости ради надо сказать, что растить ребенка сегодня стало намного легче. Появляется все больше разных приспособлений на все вкусы, дорогих и дешевых, которые позволяют ухаживать за детьми более демократичным образом без ущерба для времени и спокойствия родителей.

И все-таки, несмотря на все вышесказанное, я никогда не брошу камень в родителей, потому что хорошо понимаю: ими движет страх. Я знаю, насколько это страшно: что-то сделать не так. Но важно осознавать, что чаще всего это страх выглядеть неуспешным родителем, а не страх за жизнь и здоровье ребенка.

А ведь подобный подход распространяется на все сферы жизни: родитель хочет оградить своего ребенка от всего, где тот может встретить хоть какую-то опасность, и стремится спеленать его (уже в переносном смысле) как можно туже.

Надо ли специально закаливать ребенка?

Вовсе не обязательно обливать детей холодной водой. Конечно, если у вас такая семейная культура и все обливаются, то почему нет. Хотя я бы в очередной раз посоветовал быть осторожными и наблюдать за тем, как к этому относится сам ребенок.

Настоящее закаливание связано прежде всего с наблюдением за тем, как человек себя ощущает. Наиболее простой способ лишить человека умения чувствовать, тепло ему или холодно, – это одевать его по нашему усмотрению. Мы считаем, что зимой нужно носить шапку, и надеваем ее на ребенка, не принимая во внимание то, что ему, возможно, будет жарко. Особенно в России, стране с постоянным перепадом температур, очень часто можно наблюдать сцену, когда мама или папа силой укутывают кричащих сына или дочь. Это ужасная глупость. У ребенка теплообмен ничуть не хуже, чем у нас с вами. И если, допустим, ребенку до года еще трудно выразить, что он чувствует, то начиная с 12 месяцев можно полностью полагаться на то, что он сам нам об этом расскажет.

Позволю себе еще один пример из личной жизни: когда мы жили в Иерусалиме (а там довольно сильные перепады температуры), у нас был дворик с каменным полом, по которому моя дочь постоянно бегала босиком. Когда ей становилось холодно, она просто заходила в дом. Мы ни разу не сделали ей замечание, нам было интересно понаблюдать за этим, пусть даже ценой простуды. И представьте себе, три года она вообще ничем не болела.

Вот так и выясняется, что зачастую не только социальные нормы, но даже советы врачей основываются на чистой мифологии.

Хотите защитить ребенка от холода? Носите теплую одежду с собой. Если малыш замерзнет, он сам попросит, чтобы его одели. И вас заодно научит понимать, чего вы хотите. Многие из нас потратили огромное количество сил на то, чтобы разучиться чувствовать самих себя и начать соотносить собственные потребности и желания с чистой символикой: «Сейчас зима – значит мне холодно».

Надо ли спать вместе с маленьким ребенком? Если да, то до какого возраста?

Я думаю, что у каждого человека должно быть свое место для сна. Я плохо понимаю, зачем спать с ребенком. Удовольствие это сомнительное, потому что и ему, и родителям отдыхать таким образом неудобно.

Это ведь отличный навык – умение отделять себя от среды и окружающих людей, находиться наедине с собой, развлекаться самостоятельно, засыпать в одиночестве. И этот навык человек приобретает очень-очень быстро: маленькие дети могут даже сами себя укачивать. Покачался в разные стороны, помурлыкал что-то и уснул.

В противном случае человек в какой-то момент просто не сможет существовать без телевизора или гаджетов, начнет терять себя как личность.

С другой стороны, нам всем приятно иногда побаловать себя и поваляться вместе на диване.

Говорят, ребенку и даже беременной женщине необходимо слушать классическую музыку. Насколько это правда? И вообще, воспринимает ли грудной ребенок музыку? Какие музыкальные произведения для него предпочтительны?

Музыку ребенок начинает воспринимать уже в период внутриутробного развития, причем в самом широком смысле: слушает мамин голос, собственно музыку, шумы окружающего мира. И он, как ни удивительно, на данном этапе привыкает к определенным звукам, связанным для него с комфортом, и помнит об этом после рождения.

Что касается прослушивания классической музыки – не хочу сказать, что это неправда, потому что классическую музыку слушать, конечно, хорошо. Но когда мама, которая никогда в жизни не увлекалась классикой, постоянно включает ее ради ребенка, подавляя рвотный рефлекс, это абсолютно бессмысленная жертва.

Иными словами, я бы, например, не поставил засыпающему младенцу Rammstein, потому что сам под такую музыку не засыпаю. Но вообще все индивидуально, так что не стоит придавать слишком большого значения этому вопросу – слушайте то, что вам нравится, вот и все. А если вкус или настроение ребенка с вашими не совпадают – он, как и взрослый, непременно даст вам об этом знать.

Давайте поговорим о том, как вообще у ребенка формируется вкус.

Знаете, однажды я почувствовал, что мне порядком надоело отвечать на бесконечно похожие вопросы и давать бесконечно похожие советы родителям и педагогам. И вот я взял да и позволил себе некоторое хулиганство: написал несколько статей «наоборот», которые как бы учат родителей не хорошему, а плохому. Получилась своеобразная методичка от обратного. С частью таких советов вы еще встретитесь на страницах этой книги. А пока в качестве ответа на последний вопрос хочу предложить вашему вниманию первое несерьезное отступление.

Отступление № 2 (несерьезное)

Как правильно портить вкус

Порча детского вкуса, уважаемые читатели, – дело непростое. Решение поставленной задачи требует системного подхода.

Вкус – понятие многозначное. И говорить мы будем о вкусе вообще, ведь несмотря на то, что еда, одежда, искусство – суть вещи разные, с точки зрения науки о порче вкуса они находятся в одном поле.

Для начала в голове ребенка все должно смешаться, напоминая положение дел в доме Облонских. И вопрос здесь даже не столько в том, чтобы заставлять его есть или носить то, что вам нравится, а ему нет. На первом этапе важно попросту сбить его с толку. Отсутствие вкуса (любого!) – это в первую очередь дезориентация, состояние, в котором человек говорит: «Я сам не знаю, что я люблю». Следовательно, именно его – это состояние – и необходимо всячески поддерживать. Проиллюстрируем данное утверждение примером. Предположим, вы настаиваете на том, чтобы ребенок съел то или иное блюдо. Организм подсказывает ему, что делать этого не следует, однако маму надо слушаться – она ведь лучше знает! А мы, застигнув его в этой точке сомнений, еще и надавим – самую малость. Вот он, первый шаг. Тут-то мы и наблюдаем первичный разрыв логики, который приведет нас к полной победе.

Продолжая разговор о еде, необходимо упомянуть несколько важнейших правил. Нужно есть первое, второе и третье. Установите норму употребляемых продуктов. Меньше – малоежка, больше – обжора. Заставьте себя не думать о сочетаемости ухи с киселем – прочь сомнения! В юном возрасте ребенок действительно ощущает эти тонкости, наша же задача – как можно скорее с этими чувствами расправиться.

Понимаю, что у вас может не подняться рука положить второе в суп и залить все это компотом, как поступали решительные воспитательницы в моем детском саду, но вам, безусловно, необходимо совершенствоваться в этом направлении.

Дело в том, что изначально каждый из нас не только различает вкусы, но и интуитивно знает, что именно и когда ему следует съесть. Поэтому вместо того, чтобы осторожно предлагать человеку новые блюда, следует просто пихать в него все то, что вы сами считаете нужным. Почаще успокаивайте себя утверждениями типа: «Традиции – наше все!», «Наши бабушки и родители питались именно так – и ничего, выжили!» (Как выжили и за счет чего – неважно. Качество и продолжительность жизни ребенка – это все потом…)

Обойдем общие места: вы, наверное, и сами знаете, что заставлять есть то, что вы считаете нужным, добавляя к этому неизменную приправу, «полезно, важно и правильно». Но этого мало. Необходимо вводить жесткие законы и понятия. Нет, еда – слово не вполне точное. Не еда, а питание! Именно этот термин должен занять достойное место в нашем сознании и лексиконе. Именно он наряду с глаголом «кушать» явится чудесной рамкой, обрамляющей процесс поглощения пищи и способной вызвать отвращение даже у самого бездушного существа.

Одним из безошибочных признаков успеха является начало охоты ребенка за сладким. Происходит это, когда ваш миф о том, что «сколько ему сладкого ни предложи – он все слопает», постепенно на ваших глазах становится правдой. Ну, знаете, когда ребенок уже настолько дезориентирован вами, что пытается съесть все конфеты, до которых может дотянуться. Понятное дело, организм подсказывает ему, что пора остановиться. Но вы продвинулись к цели настолько, что он просто пересиливает себя и ест, ест, ест – ведь через минуту он может быть этого лишен! Ест, уже практически не чувствуя вкуса, понимаете? У нас получилось! Ура! Главное – не останавливаться на достигнутом. Теперь нам предстоит еще и создать у него комплекс вины. Что-то вроде такого: не мы привели его к такому состоянию, это он сам настолько слабоволен и распущен, что трескает все подряд.

Сходную тактику следует использовать и в вопросах одежды. Ведь что такое детская одежда? Она должна быть удобной (на наш, конечно, взгляд) и немаркой. Между этими Сциллой и Харибдой вам и предстоит пройти.

Не допускайте никакого проявления творчества! Именно оно является матерью вкуса. Никаких игр с цветами и размерами. Зимой – зимнее, летом – летнее. В остальное время – демисезонное. Четко определите для себя, что это значит, и не отступайте ни на шаг.

К счастью, именно в ваших руках находится монополия на определение того, что красиво, а что нет, годится или не подходит, вкусно или невкусно… Вот и используйте ее по максимуму.

Просто не соглашаться с их предпочтениями – мало! Высмеивайте их! «Одет, как чучело», «Ешь, как свинья» и т. п.

Чрезвычайно полезной прикладной областью в вопросах порчи вкуса является музыка. Смело навязывайте ребенку свои предпочтения. Помните: мы имеем дело с очень музыкальным поколением. Они постоянно взаимодействуют с ритмом и звуком. Это пугает, но одновременно дает и множество поводов для качественных реакций наподобие: «Как ты можешь это слушать?!» Не позволяйте, чтобы в вашем доме звучала «не ваша» музыка. Если музыка станет частью жизни ребенка, это может быть «началом конца», ведь это чрезвычайно личностный вид искусства. Важно не допустить этот порочный контакт.

Не забывайте: вкус во многом иррационален, поэтому побольше рацио. Скажем, может многократно использоваться требование: «Объясни, что вообще нормальному человеку в этом может нравиться». Это сбивает с толку и создает ощущение, что в вопросах вкуса нужно и можно быть логичным. А заодно исподволь и ставит ребенка на место: ведь нормальному человеку ЭТО нравиться не может.

Вообще – требуйте последовательности: «Если ты решил, что носишь (слушаешь, ешь) именно это, так нужно и продолжать». Ребенок должен забыть об экспериментах – рано или поздно они обернутся самовыражением, а оттуда и до тонкого вкуса недалеко. Сделайте это своим девизом: любой поиск себя – наш враг!

Наконец, последний достойный упоминания способ работы со вкусом – манипуляция, когда вы умышленно позволяете ребенку выбрать нечто заведомо неприятное. Ага, он недоволен? Немедленно подкрепляйте результат нравоучением: «Вот видишь, я же говорил, что тебе не понравится/будет холодно/скучно/больно/горько…»

Одним словом, сбивайте его с толку везде, где только представляется возможным.

Будьте уверены: следуя проложенным нами путем, совсем скоро он не сможет отличить вкус яблока от вкуса котлеты, произведение Моцарта от песни Rammstein, картину Ренуара от наскальной живописи. Ему станет просто все равно.

Не беда, что в переходном возрасте ваш воспитанник начнет лихорадочно наверстывать упущенное. Его шансы к этому моменту будут ничтожно малы.

Все в порядке. У нас снова получилось.

Ненормальная норма

Один из самых ярких и частых страхов, с которыми мне довелось встречаться, – это, пожалуй, страх несоответствия. Когда родители пугаются уже самого факта, что их детей (или их самих?) могут счесть недостаточно развитыми (умными/читающими/аккуратными/бойкими/скромными/…). Иными словами, родители боятся, что их ребенок не соответствует некой норме, якобы существующей, всем без исключения известной и всеми безоговорочно принимаемой. Уверен, вы не раз становились свидетелями проявления этого страха: то родитель зашипит прилюдно: «Что надо сказать?»; то вдруг испуганно прикрикнет на ребенка, когда тот ведет себе чуть более шумно, чем кажется допустимым; то зальется краской, если ребенок не смог дать «правильный» ответ на вопрос чужого человека.

Давайте попробуем вместе порассуждать об этом странном явлении.

Да, нелегко приходится человечеству с подрастающими поколениями! И ведь что характерно: всякий раз одно и то же – ну никак не хотят дети понимать «что такое хорошо, а что такое плохо». Так и норовят восстать против всего понятного, привычного, нормального. Мы же, в свою очередь, придумываем критерии, по которым могли бы судить, насколько человек адекватен (с нашей точки зрения, конечно), предлагаем системы координат для «личностной классификации» – одним словом, изо всех сил стараемся ухватиться хоть за что-то реальное и осязаемое.

А в результате зачастую главной темой отношений становятся многочисленные упреки типа: «Ну как же так можно! Это же ненормально! Я помню себя в твои годы…», «Посмотри-ка на соседского мальчика – уж какой молодец!» и т. п.

Как быть? На что ориентироваться? Должны же мы, в конце концов, понимать, нормален ли наш ребенок, в верном ли направлении он развивается.

Вот и получается, что вопрос о норме – уже не просто интересная тема для досужей беседы, а серьезный разговор о нашем будущем, будущем наших детей и внуков.

Итак, давайте поразмышляем. Начнем с определения. Вот несколько из академического словаря русского языка: «Норма – 1. Узаконенное установление, обычный, общепринятый обязательный порядок, образец, правило. 2. Установленная мера, размер чего-л. 3. Средняя величина, характеризующая какую-либо массовую совокупность случайных событий, явлений».

Общепринятый порядок… средняя величина… массовая совокупность случайных явлений… Интересно, не правда ли? Неужели мы действительно хотим проверять успехи и саму жизнь наших детей «средней величиной, характеризующей какую-либо массовую совокупность случайных событий»?

Чтобы разобраться в происходящем, необходимо для начала просто посмотреть вокруг. Нынешний мир не похож на прежний. Он оказывает, если можно так выразиться, многоканальное влияние на личность. Именно поэтому представляется совершенно логичным тот факт, что у человека может быть лучше развит один канал и отстает другой. За всем сразу успеть невозможно. Человек может запросто оказаться более отзывчивым к языку образов, чем к языку цифр. Вот и все. И математика ему, понятное дело, будет даваться хуже, чем рисование. Кто-то может быть добрым, чутким, обладать удивительным чувством юмора, однако не начать читать вовремя. А его взаимодействие с миром при этом вовсе не отстает – он лишь использует для этого другие инструменты. Ведь нынче действительно востребован принципиально иной тип личности (в первую очередь в сравнении с недалеким прошлым). Нам приходится иначе реагировать, иначе действовать, иначе самовыражаться. Вот вам и индиго!

Взрослому миру очень хотелось бы, чтобы ребенок умел все, и желательно лучше других. На это настроены большинство родителей и педагогов. А что, собственно, это «все»? Читать, считать и писать? Нет-нет, хорошо бы, конечно, и рисовать, и кувыркаться, и разбираться в архитектуре, и помогать бабушке, однако это как бы менее существенно. А уровень личности в пять-шесть лет определяется как раз по счету и чтению. Такова норма. Люди могут различаться тем, как они мыслят, играют, видят мир. Но счет и чтение – вынь да положь! При этом мы не перестаем вспоминать известные всем и каждому истории о выдающихся личностях, демонстрировавших в разное время серьезное отставание от так называемой нормы. Троечник Эйнштейн, молчаливый Андерсен, которого долго считали умственно отсталым, да сколько их было!..

А вот со своими детьми все происходит по-другому: нам ведь зачастую действительно проще, если они оказываются «средними», похожими друг на друга, понятными… Они же, представьте, не желают! А напротив, идут в русле современного мира и развиваются, демонстрируя в первую очередь разность. То есть получается вот какая штука: мир изменился, а норма, извините, нет.

Вследствие трансформации самой сути мироздания растет новое поколение, которое многим отличается от предыдущих. Они демонстрируют поразительную способность к многозадачности (а нормой считается последовательное выполнение задач), их восприятие многоканально (а им говорят: «Достань наушники из ушей, иначе ты не сможешь как следует сосредоточиться»), они чуть ли не с рождения готовы взаимодействовать с любой техникой (а мы твердим: «Сначала выучи теорию, потом перейдем к практике»).

Вот так мы и продолжаем играть в термины, пытаясь облегчить себе жизнь: индиго, кристальные дети и т. п. А на деле – очередная попытка классификации людей. Между тем в начале каждой эпохи были свои индиго. И сегодня вновь как будто найдено определение для ненормальных. Однако это как раз самые что ни на есть нормальные. То есть те, которые наиболее точно отражают в своем развитии современную норму. Не желают они, скажем, читать в четыре года – так им это и не нужно! Мир они познают не менее активно, чем их образованные мамы и папы. Что их предкам когда-то оставалось для познания мира, кроме чтения? Ни тебе путешествий, ни видео, ни представлений… А ведь все это инструменты, которые требуют от человека не меньшего осмысления, чем грамота. Чем же они хуже? Человек пяти лет, отправляющийся в путешествие, тратит огромное количество интеллектуальной и чувственной энергии. И узнает о мире, возможно, больше, нежели его коллега того же возраста, оставшийся дома читать. И выразить свои впечатления первый ребенок иногда может намного интереснее, чем второй (и рисунком, и рассказом, а иногда и просто без слов).

Утверждение, что все дети гениальны, настолько избито, что его каждое повторение уже само по себе вызывает тоску. Поголовная детская гениальность – пример наиболее распространенного клише. Об этом говорят на каждом углу, каждый второй педагог под этим подпишется. Неужели и правда все в это верят? В чем же тогда смысл подгона под определенные критерии? Ведь гениальность как раз и есть несоответствие норме.

Человечество, придающее все большее значение тому, что люди все-таки разные, обратило некоторое внимание и на детей. В самом деле: мы различаемся по цвету кожи, национальности, вере, полу, возрасту, наконец… А о детях мы как бы все понимаем? Мы устремляемся в дальние страны исследовать другие культуры, загоняя при этом собственных детей в «нормальное» прокрустово ложе. Зачем? Опять взрослый эгоизм? Опять пытаемся облегчить себе жизнь? То, что сегодня происходит с официальным понятием нормы, – просто дикость! Трудно найти иное слово для определения творящегося беспредела. По самым что ни на есть косвенным признакам определяется развитие сегодня и судьба навсегда.

Вспоминается так много печальных историй на эту тему. Помню, как к нам обратились родители мальчика, который к семи годам еще не научился читать. Его, конечно, объявили умственно отсталым и рекомендовали вспомогательную школу. Рекомендовали!.. Это не совсем верное слово, поскольку с подобным «диагнозом» в обычную школу его просто не готовы были принять. Так вот: этот мальчик начал читать уже через пару месяцев. Почему? Причин несколько, включая, конечно, и личностный подход. Но главная из них такая: просто не время было. Ну как бы это сказать… Действительно было не до того. Конечно, хотелось бы, чтобы человек начинал читать пораньше. Но что поделаешь – не у всех получается.

Эта история закончилась неплохо. А сколько их с печальным финалом? Всех не перечесть!

Не стану утомлять читателей и углубляться в эту тему. Суть состоит в том, что различия в развитии личностей и есть норма!

У нас ведь не вызывает удивления, что один человек умеет танцевать, а другой и шагу ступить не может под музыку. А ведь это так просто: знай себе переставляй ноги. То же и про пение: казалось бы, что сложного в том, чтобы издавать звуки разного тона, однако получается не у всех. Мне возразят: но ведь это же врожденные способности. А вот и нет, вполне себе приобретаемые, как, впрочем, и умение читать и писать. И кстати, не менее важные, чем последние.

По моим (думаю, и по вашим) многолетним наблюдениям, человеческие особенности воистину непредсказуемы. Скажем, никак не хочет человек трех лет начинать говорить. Ну ни в какую! Однако гениально рисует. И что же? А то, что с точки зрения так называемой нормы этот человек отстает. Это именуют задержкой речевого развития. Когда же человек и в два раза старше не может изобразить ничего подобного – это так, бывает. Заметим, что второй, тот самый, который и кисть держать в руке не умеет, считается безусловно нормальным. Кажется, для обозначения именно этого явления взрослые стыдливо изобрели специальное понятие «индиго».

Вот так мы беремся определять, что нормально, а что нет, не давая себе труда понять саму природу личности.

Сделаем паузу: мне бы хотелось на всякий случай перестраховаться. Думаю, читатели понимают: автор вовсе не утверждает, что нет никакой нужды в изучении, описании, исследовании развития человека. Напротив, наблюдение за развитием, личностное сотрудничество приобретают сегодня особую роль. Однако сегодня у человека формируется и крепнет его основное право – право на самого себя, причем в любом возрасте. И право быть понятым, надеюсь.

И еще одно: то, что человек в три года не говорит, в пять не знает букв, в шесть не считает, может значить многое. Это, бесспорно, причина для пристального внимания. Но может быть и так: ребенку просто сильно не повезло с родителями, которых, как известно, не выбирают, – достались ленивые и равнодушные. И не его вина в том, что он отстает в навыках (не в развитии!) от сверстников. Пишу эти строки, ибо не хотелось бы, чтобы люди находили оправдания безразличию, лени и черствости.

Из всего вышесказанного вытекает вопрос: что же со всем этим делать?

Давайте представим себе класс, в котором собрались действительно разные люди. Один – гениальный певец, другая – художница, третий – танцор, остальные – писательница, спортсмен, конструктор и т. д. Неужели не нравится? Уверен: нравится! Невозможно – скажете вы? Еще как возможно! Для реализации данного подхода нужен как раз пересмотр норм. Только не детских, а наших с вами. Конечно, для работы с таким необычным коллективом требуются особые профессиональные навыки. В первую очередь необходимо умение строить образовательные рамки, в которых человек может, с одной стороны, реализовывать свои способности, а с другой – обучаться новому, причем в темпе, являющемся для него нормальным. Еще раз повторюсь: не для нас с вами – для него.

И давайте, наконец, договоримся: если мы не способны разглядеть в человеке искру божью – ненормальны МЫ. Точка.

«Хорошо, – скажете вы, – мы поняли, что нам снова необходимо заняться собой и отделить наши представления и фантазии на тему того, как выглядит наш ребенок в глазах других, от его реальной жизни. Ну а что же делать родителям, если они все-таки видят явные и более или менее объективные признаки отставания от сверстников?»

Ответ прост: помогать. Но для этого нужно понять, что с человеком происходит, нуждается ли он в нашей помощи. Очевидно, что иногда стоит обратиться за советом и консультацией. Но мы ни в коем случае не должны путать необходимость помощи и собственный страх несоответствия чужим представлениям.

Этот самый страх несоответствия часто приводит к гораздо более тяжелым последствиям, например боязни и отрицанию детства как такового. Не верите, что подобное случается? Тогда предлагаю поговорить об этом явлении.

О детобоязни

«Я сама была такою триста лет тому назад», – пела черепаха Тортила. И мы подпевали.

А вот интересно: какой – такою? Что мы имеем в виду, когда упоминаем детскость? На вопросы о том, что такое женственность, мужественность, старость, ответить легко. И даже на более сложные вопросы о французскости, русскости. А детскость? В той же песне говорится о некоторых ее проявлениях: «Будь веселым, дерзким, шумным! Драться надо – так дерись! Никогда не знай покоя, плачь и смейся невпопад…»

И рядом наше взрослое: «Смех без причины – признак дурачины», «Что льешь крокодиловы слезы?», «Не дерзи!», «Успокойся наконец», ну и т. д. Как это ловко у нас получается! С одной стороны, петь с такой веселой ностальгической многозначительностью, с другой же – старательно выключать эти самые детские черты при первом их проявлении. Почему? Что пугает нас? Отчего мы ведем себя так, как будто, в отличие от черепахи Тортилы, такими не были? Забыли? Вытеснили?

Что видится нам в этом зеркале, которое мы так часто пытаемся занавесить черной тряпкой, – несбывшиеся надежды? Свобода, которую мы утратили? Способность к спонтанному юмору? Вообще – к спонтанности?

Скорее избавиться от этого, скорее сделать детей похожими на нас: рассудительными, пунктуальными, благоразумными. Скорее представить детскость как что-то, от чего следует бежать и чего следует стыдиться.

Происходящее можно назвать синдромом голого короля. Помните Андерсена? Сказка о ребенке, который говорил правду? Не в этом ли все дело?

Если мы позволим детям излишнюю детскость, они могут нечаянно, а точнее, походя, даже и не заметив, рассказать нам тяжелую правду. Про нас, про нашу жизнь, про их жизнь с нами… Что для них наш статус? Что наши выученные позы? Наши пафос, эпос и логос? Кто еще столь безжалостно правдиво смеет говорить с нами? Кто может так смутить нас собственной непосредственностью? Чей вопрос способен загнать нас в такие пещеры, из которых – мы уверены – выхода просто нет? Не из-за этого ли учителя так часто виснут на рычаге выключения детскости, стремясь внедрить вместо нее «всем молчать, глаза на доску»?

История детобоязни, понятное дело, начинается не с нас. Многие века, поколения за поколениями ее ткали из страхов, неудобств, взрослой беспомощности. Соткали. Ткань для нового платья короля. Вернее, королей-взрослых. В этих-то платьях мы и щеголяем, еще и хвалясь время от времени друг перед другом фасоном и ценой. И, воровато озираясь, при первой же возможности выключаем детскость, а то, не приведи господь, услышим слова, которых мы так боимся.

Ну, те самые: «А король-то – того…»

Вот и получается, что боязнь детскости сродни шовинистическим или расистским проявлениям: во всех подобных случаях люди отрицают или не позволяют другим быть самими собой, не принимают самость других людей (женскую, расовую, национальную). Только в ситуации с детскостью, боюсь, все намного тяжелее: ребенок ведь до определенного момента не может постоять за себя, более того, он привычно считает, что взрослые правы – как же иначе! Получается, что он становится двойным заложником: как собственной веры в нас, так и наших родительских страхов и комплексов. И он может вырасти, так никогда и не узнав о своем праве на себя, о праве «быть веселым, дерзким, шумным».

И помочь ребенку мы можем только одним способом: остановившись на мгновение и подумав. Перед тем как сделать замечание, перед тем как прервать песню, остановить танец, омрачить беспричинное веселье. Нужно остановиться, глубоко вдохнуть и заняться собой. Простите, что я опять о том же…

Вдруг подумалось, что тут читатель может попробовать меня осадить, приведя жесткий пример, скажем, такой: «А если мы идем по улице, а мой ребенок вырывается и бежит на красный свет?» Что ж, разберемся с этой «сложной» ситуацией. Если человеку угрожает опасность (любому – белому или черному, мужчине или женщине, молодому или пожилому), мы, безусловно, постараемся его защитить и, если нужно, спасти. Поэтому останавливать ли ребенка, бегущего на красный свет, вопрос праздный – вы ведь знаете ответ?

Конечно, останавливать. И предупреждать об опасности, объяснять, каковы правила перехода через дорогу. Однако при этом следует помнить, что это ребенок. И преуменьшение существующей опасности – одно из проявлений детскости. Поэтому мы, бесспорно, должны, оставляя место для его самости, помогать ему и защищать его. Ведь у нас не вызывает сомнений необходимость помощи старикам: мы безоговорочно принимаем их слабость в качестве возрастной принадлежности. И не стремимся изменить человека, а лишь стараемся сделать его жизнь более комфортной. В чем же разница? Давайте и детям дадим возможность спокойно взрослеть, познавая мир в их собственном ритме и темпе.

А уж о ситуациях, когда человек поет на улице, прыгает и бегает, и говорить нечего. Вам стыдно за ребенка? А может быть, просто что-то вспомнилось независимо от вас самих? Например, как вас когда-то ругали именно за это? Или краем глаза вы заметили неодобрительный взгляд прохожего? Или – что тоже бывает – просто представили себе такой взгляд?..

Вот и снова получается, что ответственность лежит непосредственно на нас. Это наши ощущения, наши воспоминания, наши фантазии. Значит, в нас и дело.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Часто бывает так: ребенок сломает что-нибудь, испортит, нахулиганит, а потом не может сам объяснить причину своего поступка. Стоит ли с ним об этом говорить?

Знаете, мне иногда кажется, что требование дать ответ на вопрос: «Почему ты это делаешь?» – самое глупое взрослое требование.

Давайте вместе подумаем, чего именно мы добиваемся, спрашивая ребенка об этом.

Полагаю, здесь есть два важных момента: во-первых, таким странным образом мы заявляем, что нам что-то не нравится. Причин, по которым мы формулируем это именно так, много, но к ним мы вернемся чуть позже. А во-вторых, мы в определенном смысле с помощью этой манипулятивной формулировки хотим обезопасить себя на будущее: дескать, сам поймет, почему ведет себя так, и перестанет. И первое и второе вызывает один и тот же вопрос: «Почему бы нам не сказать прямо о том, что нас волнует, не поделиться своими мыслями?» Впрочем, и ответ ясен: чтобы сообщить об этом, нужно по меньшей мере осознать, чего мы хотим, что нас раздражает, какую цель мы преследуем.

Вот так и получается раз за разом: говорим одно, имеем в виду другое, думаем третье. В самом деле, что можно ответить на вопрос: «Почему ты это сделал(а)?» Попробуйте-ка сами, только честно. Не очень-то получается, не так ли? Да и важно ли – почему? «Почему ты кричишь?» – «Потому что ты меня раздражаешь…» «Почему ты не поставил чашку на место?» – «Потому что забыл…» Разве такой диалог мы имеем в виду? Не проще ли просто сказать, что нам неприятно слышать крик, что чашка на своем месте для нас – основа порядка (ой ли?) и т. д.?

«Почему ты это сделал?» – вопрос, возникающий из недр нашего сознания почти всегда независимо от нас. Иллюзия тянет за собой другую иллюзию и запутывает нас все больше.

И еще одно. Когда-то Нина Михоэлс научила меня важнейшему педагогическому принципу: природа тренируется.

Это о многом: когда ребенок примеряет разные выражения лица, кривляясь перед зеркалом, когда пробует произносить новые слова и выражения, когда хочет есть не одно, а другое. Или когда отвечает не то, что хотели бы услышать взрослые, или когда нам кажется, что холодно, а он утверждает, что ему жарко, или когда он вообще ведет себя не так, как мы считаем правильным…

На исступленно повторяемый вопрос взрослого: «Почему ты так поступаешь?» – ответа часто просто нет. Не существует. Нужно понять: единственное, что скрывается за этим бездумным вопросом, – это желание управлять. Точнее, обретение иллюзии управления. Без которой иногда так трудно справиться с самим собой.

Теперь-то я точно знаю: бывают самые неожиданные и странные для нас «тренировки». Я не должен все понимать. Да и не способен. Почему? Так природа захотела. Его и моя.

И ведь как иногда хочется занять почетное тренерское место… Ничего не поделаешь: оно уже занято.

Вот так-то.

Часто приходится слышать, что с ребенком нужно вести себя на равных. Вы с этим согласны?

Честно говоря, я не до конца понимаю, о чем идет речь. Что такое «на равных»? Как со взрослым? А как мы говорим со взрослым? И почему, интересно, с ребенком нужно так говорить? Почему мы не пытаемся говорить с мужчиной как с женщиной (если, конечно, вы действительно способны определить разницу), с собакой как с козой, с пешеходом как с водителем?..

Думаю, я не открою секрет, если заявлю во всеуслышание: ребенок – не взрослый!

Попробуйте представить, что он с вами говорит как с ребенком. В этом случае вы ни за что бы его не поняли. Еще, пожалуй, и разозлились бы! Ребенок ведь тоже вынужден вертеться ужом на сковородке, использовать самые неожиданные ходы и формулировки, чтобы достучаться до нас и быть понятым.

Мы разные. У нас разный опыт, разные взгляды на жизнь, разные характеры – в этом и заключается один из главных принципов гуманистического подхода. В принятии и признании этой разности. Поэтому мне кажется, что с любым человеком нужно стараться говорить не как с равным, а как с другим. И конечно, стремиться понять, что для него важно, что ему интересно, в чем мы похожи, а чем отличаемся друг от друга.

И да, мы не равны. Не станем прекраснодушничать. На нашей стороне сила, поддержка общества, права.

Как с этим неравенством жить? Как не ущемлять, не унижать, не ломать, беречь, оставлять достойное место себе и ему? Как всегда помнить об этом?

Вот они, главные вопросы родительства, разве нет?

Многие считают, что поведение ребенка в раннем детстве неосознанно, нелогично. Так ли это?

Давайте-ка вместо ответа я расскажу одну историю, которая мне кажется уместной и вполне поучительной.

Дело в том, что я собираю рассказы тех, кто хранит воспоминания о раннем детстве. Я сам к таковым не отношусь, но встречал многих, которые утверждали, что помнят себя еще до того, как начали говорить.

Одна знакомая как-то рассказала мне следующее.

Лежит она в кроватке днем и вдруг замечает, как прямо над ней в паутине качается огромный паук. От ужаса она, конечно, начинает самозабвенно рыдать. Подходит мама и берет ее на руки. Девочка сразу перестает плакать. Почему? Ну, понятно: паука больше нет. Что думает мама? Вероятно, что девочка успокоилась в ее объятиях. Через некоторое время она укладывает ребенка обратно в кровать. Что происходит? Паук появляется, дочка опять начинает плакать. Что думает мама? Что девочка капризничает и снова просится на руки… Берет… Все повторяется сначала. И так несколько раз. А паук не исчезает…

Ну и как вам кажется, дорогие любители сравнивать, кто более несовершенен? Девочка, которая осознает происходящее, или мама, которая раз за разом делает ложные выводы?

А если обойтись без притч, то получается, что часто поведение других людей кажется нам нелогичным или непонятным. Думаю, это вполне естественно: мы ведь не можем залезть в голову к другому человеку. Но почему-то, только имея дело с детьми, мы позволяем себе делать такие далеко идущие выводы: они нелогичны. Не потому ли, что, как и в других ситуациях, то, что нам трудно объяснить, проще объявить нелогичным и не имеющим права на существование?..

Ответить проще? Пожалуйста: поведение ребенка совершенно логично, да только нам не всегда удается (хочется, можется) постичь эту логику. Совсем как при общении других людей с нами самими.

А насчет объявления детей нелогичными неплохо когда-то высказался Эзоп: «Лиса, увидев виноград, что висел высоко, сказала, что он зелен…»

Принято считать, что дети очень быстро забывают обиды. Так ли это?

Знаете, у детей, в отличие от нас, совсем нет времени ждать изменений в отношениях. Пока мы учимся, как с ними взаимодействовать, и осознаем правильность выбранного пути, у них, представьте, безвозвратно проходит детство. Что поделаешь, они ведь растут прямо сейчас. Для нас три года могут показаться мгновением, а для них это бóльшая часть сознательной жизни (если, к примеру, им шесть или семь). И никакие разговоры о том, что у них «вся жизнь впереди», совершенно не помогают, да и кто знает, что там – впереди… Мы не можем сказать им: «Подожди пару лет – я научусь, как не обижать тебя». У них этой пары лет нет – они за это время превратятся из младенцев во вполне самостоятельных людей, из детей в подростков, а то и вовсе окончательно вырастут.

Ведь совсем не одно и то же: «Меня в детстве несколько лет унижали» и «Меня больше половины жизни унижали». А если второе и сейчас является правдой? Может быть, когда-то этот период и станет для них коротким мигом (хотя вероятность в любом случае невысока). Но пока это ведь и есть суть их жизни.

Мы снова катастрофически не совпадаем. А они все равно готовы ждать, пока мы научимся, готовы помогать, готовы прощать.

Так что мне думается, что обиды дети не забывают. Они учатся жить с ними. И, к сожалению, эти обиды влияют на их будущую жизнь намного сильнее, чем наши, так как удельный вес каждой из них относительно общей продолжительности жизни получается значительно больше. Поэтому и нам, взрослым, важно не уговаривать самих себя, что все забудется и простится, не ругать себя за каждую оплошность, а учиться жить и с собственными обидами, и с обидами, которые мы походя наносим другим. Учиться признавать, просить прощения, предлагать помощь, исправлять положение. Учиться говорить об этом.

И единственный путь к этому – опять-таки понимание того, что, зачем и почему я делаю (сделал), признание самого себя.

Отступление № 3 (серьезное)

Опасение синдрома сороконожки

Я уже так много раз в этой книге успел призвать к осознанности, что, вероятно, невольно вызвал некоторое раздражение части читателей. Поэтому, думаю, пришло время озвучить один вопрос, который мог у вас возникнуть и с которым мне нередко приходится иметь дело. Он примерно таков: вы постоянно призываете к осознанию, к анализу того, что происходит в отношениях. Не опасно ли это? Не станет ли наше взаимодействие с людьми механическим, не приведет ли такой подход к отсутствию спонтанности, искренности? Ведь иногда кажется, что если мы будем задумываться о каждом шаге, то превратимся в сороконожку из известной сказки. (Напомню: сороконожка, задумавшись, в каком порядке и какой ногой следует двигать, окаменела навсегда.)

Рискуя прослыть занудой, все-таки решусь предложить еще один вопрос: а что, собственно говоря, мы называем спонтанностью? Неужели то самое состояние бездумной безнаказанности, когда мы совершаем поступки, не отдавая себе отчета ни в наших целях, ни в вероятных результатах? Разве не является спонтанность правом на самого себя, возможностью сознательно выбрать способ поведения, который хочется?

В случае с нашими обычными реакциями дело обстоит с точностью до наоборот. Мы чаще всего понятия не имеем, почему ведем себя именно так и именно сейчас. Почему мы кричим, почему сжимаем кулаки, почему говорим «да» или «нет», а иногда даже почему едим то или иное блюдо и почему настаиваем на том, чтобы его ели другие.

Спонтанность – это в первую очередь возможность и свобода выбора. Именно об этом я и говорю, именно к этому и призываю. Мы позволяем себе быть спонтанными, быть самими собой, только когда хоть чуточку понимаем, что это означает. Лишь тогда мы можем из нескольких вариантов реакции выбрать ту, которая кажется нам наиболее комфортной или, если хотите, наиболее «своей».

В большинстве же случаев мы вообще ничего не выбираем и стыдливо называем спонтанным единственный способ поведения, давно известный, изученный, да и, если честно, чаще всего не нами придуманный. А подсказан этот способ давным-давно нашими родителями, знакомыми, которые на наших глазах раз за разом вели себя так же – и по отношению к нам, и по отношению к другим, фильмами, в которых этот стиль поведения неоднократно демонстрировался. А затем мы хорошенько его выучили, сроднились с ним и пользуемся бездумно – за неимением другого.

А до спонтанности-то всего один шаг. Нужно лишь остановиться на мгновение и выбрать: так я хочу вести себя или иначе. Ну а если, сделав паузу, вы все-таки решите продолжить нескончаемую войну, называемую воспитательным процессом, если сознательно предпочтете истерически биться с собственными детскими обидами, нервно дышать, срываться на крик, шипеть с лицом, перекошенным от неведомо откуда взявшегося гнева, судорожно сжимать кулаки, спорить с любимыми людьми из-за каждой мелочи, стремясь лишить их уверенности в себе, доказывать раз за разом собственную значимость, пользуясь всяким поводом, – тогда, конечно, все в порядке. Это поведение можно назвать спонтанным.

Только почему-то я не уверен, что, подумав, вы выберете именно такой путь сосуществования.

Поэтому я бы сказал, что окаменевшей сороконожкой мы являемся, как раз пока действуем инстинктивно, не останавливаясь, не задумываясь. А дальше сороконожка наша может только ожить. И стать по-настоящему спонтанной. По собственному выбору.

Чего я вам всей душой и желаю.

«Легковозбудимый субъект» или тонкая организация нервной системы?

А теперь предлагаю снова вернуться к практике.

В поиске примера детского поведения, гарантированно приводящего большинство взрослых в состояние исступления, раз за разом возвращаюсь к так называемым детским истерикам. Ни одной встречи, ни одной консультации не обходится без того, чтобы взрослые всерьез не пожаловались на те или иные истеричные проявления их детей (а вслед – и на собственные). Похоже, большинству родителей они действительно представляются неизбежным злом, созданным природой, чтобы держать нас в тонусе.

Истерики (или то, что ими принято называть) – отличный пример взаимодействия с детьми в стрессовой ситуации, поэтому данная тема заслуживает отдельного разговора.

Истерики – штука практичная, поэтому и я постараюсь быть практичным.

Вообще, истериками часто называют все подряд – самые разные человеческие проявления: нытье, настойчивые просьбы, долгие слезы, крик (неумение выразить желание спокойно) и т. п.

Разделим наш разговор на две части и обсудим, откуда такие проявления берутся и что со всем этим делать.

Главное, что хотелось бы сказать: мы, взрослые, истерик чаще всего просто боимся. А собственно – почему? Что в них такого страшного? Не в том ли дело, что мы в очередной раз оказываемся в неудобной и неприятной для нас ситуации и, соответственно, стараемся как можно скорее из нее выбраться, не особо обращая внимание на суть происходящего? С другой стороны, нас можно понять: ну как оставаться безучастными, когда любимому человеку явно плохо? Вот и начинаем мы сами ужасно нервничать, теряя возможность понять, что с ним и нами происходит.

А между тем причины, равно как и процесс, в данном случае очень важны.

Начнем, как обычно, с вопроса: почему, собственно, детские истерики выделяются в некий особый подвид истерик? Разве есть в данном случае принципиальная разница между детьми и взрослыми? Это, позвольте, какая же?

В состоянии истерики человек вне зависимости от возраста не может совладать с собой, ему по-настоящему плохо, он не в силах поменять реальность привычным способом, не справляется с осознанием происходящего.

Вот из этого, мне кажется, и нужно исходить.

Не потому ли мы выделяем детские истерики в отдельную группу, что слабых проще обвинить в несдержанности и невоспитанности, что легче подвести теоретическую базу под этот неприятный для нас процесс?

Конечно, в разном возрасте, а тем более у разных людей реакции на действительность несколько отличаются.

И в случае с детьми нам проще объявить причины расстройств несущественными. Подумаешь, игрушку не купили! Или не дали доиграть. А ведь причина обиды – штука суперсубъективная: как о ней спорить, как оценить ее значимость?

Я бы предложил вместо того, чтобы привычно искать манипулятивные способы прекращения неприятных нам проявлений близких, отнестись к ним по-человечески.

Думаю, что в первую очередь человека в истерике жаль. Это нормально – жалеть того, кому плохо, не так ли? Вот и давайте сообщим ему об этом. Ведь так важно услышать, что тебя жалеют. Понимаю, что я сейчас отторгаю группу читателей, находящихся внутри подростково-военного комплекса – уверенности, что жалость унижает (впрочем, про это, боюсь, невозможно говорить всерьез без клинического психотерапевта, поэтому предлагаю эту тему отложить до лучших времен). Однако очень важно просто сообщить человеку, что мы его ВИДИМ, что заметили его огорчение. Да-да – просто сообщить, желательно спокойно, обняв, так, чтобы он нас услышал.

Далее. Предлагайте помощь. Спрашивайте в первую очередь о том, что нужно человеку, чтобы справиться с этим тяжелым состоянием. Принесите стакан воды, отведите умыться. Не уставайте помогать. Если помощь отвергнута, просто отойдите – пусть он побудет наедине с собой. Предоставьте ему возможность проверить собственные механизмы перехода в другое состояние.

Третье. Стоит объяснить нашу позицию. В частности, что мы не умеем, не готовы общаться сейчас и таким образом (что чаще всего является правдой). Это может звучать примерно так: «Честное слово, мне очень тебя жаль, я с радостью помогу тебе, чем могу, но разговаривать в такой форме не стану, поскольку не умею (мне это неприятно, мы ничего не достигнем, я нервничаю и т. п.)».

Разговор по существу сейчас невозможен, не злитесь – злиться просто не на что! Ведь истерика в 90 % случаев не имеет отношения к ее изначальному предмету. И поверьте: ребенок способен это понять. Важно разделить – и для самих себя тоже – состояние и предмет разговора. И позиция наша должна быть твердой.

Если же мы чувствуем, как сами впадаем в пограничное состояние, пришло время заняться собой: тот же стакан воды, глубокий вздох, наблюдение за собственным физическим состоянием нам наверняка помогут (см. об этом подробнее в главе «Тело как педагогический инструмент»). Если и мы окажемся «там же», ничего хорошего не выйдет, мы попросту не сможем помочь человеку и защитить его. Поэтому, если мы действительно хотим быть опорой для ребенка в этой непростой для него ситуации, нам следует заниматься собой. Здесь и сейчас.

О предмете истерики можно и нужно говорить только через некоторое (достаточно значительное) время после того, как человек успокоится. Ведь внутри процесса он ничего не услышит, так как будет переполнен горечью и жалостью к себе (справедливой жалостью).

Чтобы добиться когнитивной фиксации, то есть осознания человеком какого-то факта (на улице холодно; мы торопимся; я не согласен с тем, что ты льешь воду на пол; не хочу и не могу слышать, как ты кричишь; у меня нет денег на игрушку), необходимо вести беседу, когда все ее участники спокойны и когда им комфортно. В противном случае мы только распаляем и обижаем и собеседника, и себя.

Я беру на себя смелость гарантировать, что при соблюдении этих простых человеческих правил постепенно от истерик не останется и следа. Проверено и исследовано. Неоднократно.

Тот факт, что у ребенка не хватает опыта для изменения своего состояния, делает его не плохо воспитанным, распущенным, избалованным, а лишь более уязвимым. А это значит, что пора привычно вспомнить о нашей родительской роли. И предложить защиту и помощь.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Истерики – это вообще нормально? Могут ли они появляться у человека, живущего в комфортных условиях, или они всегда указывают на противоречия в отношениях с близкими?

Нет, истерика необязательно указывает на глубокие проблемы, она, как правило, свидетельствует о том, что человек – сколько бы лет ему ни было – не может справиться с ситуацией, что у него нет для этого нужного инструмента. Например, привычки самонаблюдения. Мы все знаем это по себе и по своим знакомым.

Но у истерики могут быть и другие причины. Например, ребенок где-то увидел, что этот метод общения приносит какое-то облегчение или позволяет добиться своей цели через манипуляцию.

Что в поведении ребенка при истерике указывает на то, что поддержки близких недостаточно и нужна помощь специалиста?

Я бы подождал с обращением к специалисту. Наверное, имеет смысл прибегать к его помощи разве что в случае уже глубокого невроза, на который указывает невозможность взаимодействовать с миром даже при нахождении в комфортном состоянии.

Но если человек иногда впадает в такое состояние (а это бывает с большинством из нас) и при этом учится правильно действовать в нем, а мы предлагаем ему для этого разные инструменты, которыми он постепенно начинает пользоваться, – все в порядке, со временем это пройдет.

Следует ли использовать один и тот же подход к истерикам вне зависимости от причины их возникновения (например, недостаток внимания, усталость, непривычная ситуация)?

Боюсь, градация истерик по причинам как бы освобождает нас от ответственности: «он избалован», «он жадина», «он ненавидит бабушку», «он устал» – и этим все сказано.

Я бы говорил о том, что во время истерики человек оказывается в состоянии, в котором ему плохо. Он как будто попадает в закрытую коробку, которую без посторонней помощи не открыть и тем более из которой самостоятельно не выбраться.

Поэтому в любом случае наше дело – помогать.

Вы часто говорите, что причина родительского раздражения не так уж важна и победить его можно, акцентируя внимание на телесных симптомах. Справедливо ли это в отношении детских истерик?

Безусловно да. Я не раз становился как свидетелем, так и участником ситуаций, когда вне зависимости от того, что являлось причиной истерики или даже невроза, все проходило или, во всяком случае, значительно изменялось, если ребенок учился обращать внимание на тело.

Например, у нас в школе учится молодой человек, который пришел к нам в шесть лет. Тогда он часто оказывался в состоянии, близком к истерической агрессии. Общаясь, мы вместе с ним заметили, что перед этим у него всегда сжимаются кулаки, и первым делом научились обращать внимание на них во время «приступа». «И если после того, как ты разожмешь кулаки, тебе захочется упасть на пол и закричать, – говорил я ему, – пожалуйста». Как вы понимаете, в тот момент, когда он разжимал кулаки, это состояние проходило. Как будто по мановению волшебной палочки. Само собой. Это наиболее простая телесная практика, и дети обучаются ей очень быстро, потому что еще не успели накопить арсенал уловок, который есть у взрослых.

Так ведь можем поступать и мы сами? Или я не прав?

Истерика всегда обращена ко взрослым или может возникнуть и без зрителей?

Истерика обращена ко взрослым часто, но не всегда.

Истерика наедине с собой – это такое состояние исступления, которое многим из нас в той или иной мере знакомо. Думаю, что оно, с одной стороны, более тяжелое, настоящее, но с другой – намного более осознанное. При этом имеется высокая вероятность успешного самостоятельного выхода из него. Ведь в отсутствие зрителя человеку приходится наблюдать за самим собой и действительно пытаться справиться с ситуацией.

Иногда можно услышать, что если уделять ребенку достаточно внимания, то истерик для привлечения внимания не будет. Но разве малыш не хочет, чтобы родитель всегда был рядом и полностью посвящал себя ему (что по определению невозможно)?

Я уверен, что каждая личность в том или ином возрасте интуитивно чувствует, что такое зоны внимания, что такое свое и чужое личное пространство. Желание взаимодействовать с другим человеком вовсе не обязательно означает, что этого нужно добиваться любой ценой. Мы достаточно рано учимся принимать отказ, оказываясь в ситуации, когда мама говорит, что она занята. Это отсылает ребенка к собственному опыту, когда и он бывает занят и не может общаться с кем-то. Тяжело переживать такой отказ ребенок не будет, потому что даже грудной младенец способен занимать себя (если не приучать его к тому, что в его личном пространстве постоянно кто-то находится). Поэтому я бы сказал, что одно дело – уделять человеку внимание, а другое – не давать ему возможности оставаться наедине с собой.

Что касается самой формулировки «истерики для привлечения внимания», еще раз оговорюсь: я не думаю, что стоит выделять их в отдельную группу.

Человек в истерике не только не способен справиться со своими чувствами – нередко он даже не может сказать, чего он хочет. Например, ребенок отталкивает близкого человека, желая, чтобы тот обнял его сильнее, или громко плачет, чтобы кто-то помог ему успокоиться. Поэтому спрашивать у ребенка, чем ему помочь, может оказаться проблематичным.

Я согласен, что зачастую в этом состоянии мы не можем ничего толком сказать. Поэтому важен скорее сигнал, свидетельствующий о том, что близкий человек рядом: «Я не знаю, чем тебе помочь, возможно, и ты не знаешь, но я могу, я готов, мое внимание сейчас обращено на тебя». Это не значит, что человек тут же вытрет слезы и спокойно объяснит, чего он хочет, но он непременно услышит и поймет, что вы вместе с ним и что помощь может прийти. Именно это мне кажется наиболее важным.

Как быть, если ребенок хочет чего-то трудновыполнимого, например, чтобы ему купили что-то слишком дорогое, и на отказ реагирует истерикой? Стоит ли родителю выполнять такую просьбу или это верный путь к воспитанию истерика?

Это верный путь даже не столько к воспитанию истерика, сколько к жизни во лжи. Я не считаю, что если родитель действительно не может выполнить просьбу ребенка, он должен сделать это любой ценой, лишь бы выйти из ситуации. Это тупик. Более того, если это возникло в первый раз – нам и карты в руки. Мы должны быть тверды – не жестоки, здесь тонкая грань, – но тверды. У нас есть шанс зафиксировать какую-то положительную модель, сделать так, чтобы малыш нас услышал. При этом, если мы находимся в начале ситуации, часто бывает достаточно однозначно дать понять: я не согласен, я сказал правду, что у меня нет денег, услышь меня. И он услышит. Потому что родитель сказал это решительно и честно.

Есть очень важный момент, который нельзя упускать: существуют права второй стороны, которые не менее важны, чем права первой. Перекос куда бы то ни было ни к чему хорошему не приведет. Вечно страдающий родитель из-за того, что он не может выполнить все желания своего чада, – это не отношения.

Но повторюсь: твердость не означает жесткость и жестокость. Если речь идет о какой-то очень нужной для ребенка вещи, будет более правильным обсудить, можно ли ее купить и когда это можно сделать. Впрочем, это уже не об истериках.

Надо ли обсуждать с ребенком причину истерики? Если да, то в какой момент?

Причину истерики обсуждать можно, особенно если она значимая. Бывает, что причина одна, а истерика как бы на другую тему. Такое случается и со взрослыми, но они хитрее и умеют это скрывать. С ребенком может произойти, например, такая ситуация. Его заставили надеть шапку, когда он этого не хотел. Ребенок затаил обиду и через некоторое время закатил истерику якобы из-за того, что мама его не слушает.

В любом случае порядок действий будет такой же: сначала нужно помочь человеку выйти из этого состояния, а уже потом поговорить с ним. Это очень полезно для всех сторон: спокойная беседа позволит ребенку осознать и высказать истинную причину его расстройства, а нам – понять, что, возможно, стоит изменить в будущем.

Все знают, что в состоянии истерики сознание человека меняется, как и его желания (или их трактовка). И когда истерика ребенка вызывает ответную истерику у взрослого, позиция «я хочу мира и взаимопонимания» становится просто холодной, отчужденной установкой, которую человек помнит, но не переживает в данный момент. Где взять энергию для того, чтобы отвернуться от разрушительного, но очень сильного желания, существующего в эту минуту, ради объективного и верного, но сильно ослабевшего?

Забыть вторую часть вопроса, не принимать во внимание все эти «ради чего-то». Конечно, у взрослого в силу его привычек и моделей, с которыми он вырос, часто возникает желание закричать и затопать ногами в ответ. Родитель может не понимать, что этот путь ведет в тупик, однако, как я уже говорил, если он обратит внимание на себя, на собственное тело, свои поведенческие проявления и реакции, конфликта удастся избежать. Это займет несколько секунд – проверить, насколько ты вообще хочешь войти в это состояние и так ли сложно это сделать.

Бывает ли, что человек действительно не может сдержаться? Что ж, разожмите кулаки – а потом проверьте. Но только задумайтесь об этом на входе, когда не войти – проще, чем после жалеть и снова злиться на ребенка и себя.

Отступление № 4 (несерьезное)

Как организовать качественный невроз

Для начала нужно запастись терпением: дети обычно чертовски выносливы, и первые признаки невроза вы получите только со временем. Ребенок верит, что вы на его стороне, что вы принимаете его любым; и чтобы основательно разрушить эту веру или хотя бы существенно ее поколебать, вам придется как следует потрудиться.

Нужно постоянно подчеркивать, что ребенок для вас недостаточно хорош, что вы ожидаете от него большего, что его нельзя считать достаточно послушным/усердным/успешным и т. п. Желательно при этом как можно чаще приводить в пример других детей и самих себя в детстве. Сравнение должно быть не в пользу ребенка, а его недовольство собой – основа хорошего невроза. Постепенно у него расшатается вера в себя, и он начнет проявлять долгожданные первые невротические признаки.

Теперь главное – не останавливаться на достигнутом. Предположим, у ребенка появилось навязчивое обкусывание ногтей. Начинайте почаще вспоминать об этом, а еще лучше – категорически запрещайте подносить руки к лицу. Если чувствуете в себе силы бить по рукам – просто идеально. Это вгонит его в еще большее напряжение, появится несколько взаимоисключающих очагов внимания, и дело будет продвигаться намного быстрее.

То же самое касается кусания губ, отведения взгляда в сторону, верчения чего-либо в руках и т. д. Употребляйте в момент «серьезного разговора» побольше фраз и оборотов типа: «Смотри мне в глаза, у тебя что, совесть нечиста?», «Опусти руки, перестань все время что-то теребить!», «Прекрати кусать сам себя, лучше бы зубы почистил» и т. п. Все это закрепляет неуверенность в себе и приводит к желаемым результатам.

Также очень хорошо посильнее напугать сына или дочь, например: «Будешь кусать ногти – с тобой никто не захочет общаться», «Такие плаксы никогда ничего не достигнут» или «Если продолжишь так себя вести, я с тобой больше не буду разговаривать».

Подчеркивайте все время, что вас интересует не ребенок, а его достижения: учеба, умение играть в правильные игры, способность вызывать похвалу других и прочее. Прекрасно, если у вас есть союзники: школа, в которой часто публично демонстрируется совершенная никчемность учеников, родственники и знакомые, выражающие неприятное удивление теми или иными качествами ребенка. Не забывайте напоминать, что для вас исключительно важно мнение окружающих людей о нем.

Старайтесь в любой ситуации находить причину для недовольства. Ребенка нужно довести до состояния, когда он станет думать, что не может быть в безопасности. В любой, даже очень комфортной ситуации мама и папа способны найти признаки его плохого поведения. Обращайте внимание на мелочи: «Не беги», «Не кричи», «Сиди ровно», «Правильно держи ложку», «Надень другую одежду», «Переделай задание» – все годится в дело.

Не оставляйте ему времени на самого себя: он должен быть постоянно занят чем-то важным (важным, естественно, с вашей точки зрения). Ему следует хорошо уяснить: только вы решаете, что в жизни действительно имеет смысл.

Как можно чаще организовывайте для него ситуацию унижения: задавайте неприятные вопросы при других; если он чего-то не сделал – требуйте переделать, если есть возможность – в максимально извращенной форме. Например, один мой знакомый родитель спросил сына при гостях, что ему понравилось в просмотренном спектакле, ответ оказался неудовлетворительным – и он потребовал написать рецензию на постановку, а потом прочесть ее всем. Мальчик плакал, отказывался, но в результате все сделал, как велел отец. Такие прекрасные ходы многократно увеличивают шансы на успех. В описываемом случае одного верного поступка взрослого хватило для качественного нервного срыва, который со временем превратился в хронический невроз.

На каком-то этапе нужно обелить себя и обратиться к специалисту. Ребенок должен понимать, что с ним объективно что-то не так: вы о нем заботитесь, а он действительно плох. Помните: родитель не может ошибаться! Вам нечего менять в своем поведении. Долой рефлексию и сомнения, воистину: у всех дети как дети, а у вас черт знает что!

Действуя подобным образом, вы сможете задать верное направление на всю его жизнь. Он никогда не будет счастлив, есть огромная вероятность, что он навсегда останется инфантильным ребенком и непременно издергает всех, кто окажется рядом в будущем. А главное, если повезет, ваша энергия достигнет и следующих поколений. Он перенесет все происходящее с ним и на ваших внуков. А дальше – да здравствует невротичная непобедимая вечность!

Читательская обсессия

Одна из причудливых форм проявлений наших страхов – так называемые родительские навязчивые идеи в отношении своего ребенка. Наверняка с этой формой вы неплохо знакомы: происходит это, когда взрослая боязнь приводит к поистине фундаменталистскому догматизму. В частности, нельзя смотреть мультфильмы более получаса в сутки. До шести лет ребенок обязан спать днем. Или необходимо непременно есть суп. Или вот еще: нужно гулять не менее двух часов в день. Поговорим об этом замечательном явлении на одном примере, на мой взгляд, наиболее характерном.

Из всех родительских навязчивых идей эта, кажется, является самой сильной и распространенной, во всяком случае в России. «О, если они не будут читать, их жизнь будет пуста и никчемна…»

А ведь действительно: читают нынче наши дети немного. По крайней мере намного меньше, чем их сверстники лет 30 назад.

Отчего же? Этот вопрос я слышу со всех сторон от учителей, родителей и просто случайных собеседников.

А давайте-ка проверим, насколько справедлив этот тезис. Ах, какая буря поднимается, стоит только мне усомниться в правильности данного высказывания: «Да я его (ее) с книжкой уже сто лет не видел!», «Вот у нас все было иначе».

И то и другое – чистая правда. И то, что с книгой в руках многих из них мы давно не видели, и то, что у нас все было по-другому. Однако это не меняет положения вещей, а заодно и моей уверенности: нынешнее поколение читает не меньше, а больше нас!

Сколько времени современный молодой человек проводит в социальных сетях? Не правда ли, мы считаем, что слишком много… И все это время, заметим, он только и делает, что читает, а также еще и пишет. Скажете, это совсем другое дело? Разве? Почему же?

Во-первых, по объему воспринимаемой информации современные дети совершенно точно опережают и наше, и предыдущие поколения, то есть читают они много, регулярно, осмысляя прочитанное и живо реагируя на него. Во-вторых, приличная френд-лента включает не только фотографии трусов и котят, но и статьи, музыку, фильмы, книги, картины и т. п. Таким образом, текст в современном понимании этого слова окружает нынешнее поколение со всех сторон – молодежь попросту вовлечена в него, от него никуда не деться. Вследствие этого шансы современного человека на личностное взаимодействие с классической литературой намного выше, чем когда-то. Разве это можно сравнить с тем, что было, скажем, 20 лет назад, когда единственная дорожка к литературе прокладывалась семьей и иногда школой? Современное чтение стало намного более массовым.

Нет-нет, пожалуйста, не думайте, что я против «классического» чтения. Я – за! Вопрос состоит в том, что с этим «за» можно и нужно делать. Я, конечно, счастлив, когда дети читают хотя бы некоторые из тех книг, что читал я (по крайней мере, это дает нам больше тем для общения, сходные ассоциации и прочее). И обещаю: я буду продолжать делать все, чтобы волшебный мир литературы стал для человека «своим». Но мне кажется, что достигать эту цель следует с учетом того, что мы имеем дело с совершенно новым явлением, которое называется «читающее поколение». Именно читающее, а не наоборот! (Помню, помню: «читающее, но не то, что нам хотелось бы». Однако это сути дела не меняет.) А то, что у кого-то из нас есть претензии к качеству текстов, так тут ничего не поделаешь: такова судьба всех предыдущих поколений по отношению к последующим…

Еще раз: взаимодействие, которое складывается у молодого человека с текстом, сегодня просто невозможно судить по законам, существовавшим всего несколько лет назад. Ну вы же видите – не получается! Так может, не стоит отмечать галочкой всякую книгу, прочтенную нашими детьми, а вместо этого попробовать осознать и принять нынешнюю культуру чтения? Или хотя бы поближе познакомиться с ней… Тогда дальше можно идти с ними рука об руку. И – обещаю – все будет иначе.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Как вы оцениваете роль книги в современном мире, переполненном планшетами, интерактивными играми и Интернетом? Насколько важно читать?

Это непростой вопрос.

С одной стороны, очень хочется сказать, что человек без книги не может жить, но я считаю, что жить без книги можно. Вопрос только в том, что это будет за жизнь. Книга и чтение не делают человека счастливым, зачастую наоборот. Как говорил царь Соломон: «Многие знания – многие печали». И должен признаться: я с ним согласен. Не нужно заставлять детей читать с самого раннего возраста, как и вообще не нужно заставлять другого человека что-либо делать. Подобная позиция родителей приводит к плохим последствиям. В тот момент, когда начинается насилие, у ребенка, естественно, появляется желание противодействия, и ни о каком чтении не может быть и речи. Именно поэтому я придержал бы коней. Да, книга – это прикольно, книга – это здорово, книга – это правильно. С технической точки зрения роль книги огромна. Из книг мы получаем знания, знакомимся со взглядами других людей, обогащаем себя, самосовершенствуемся. Но еще раз со всей ответственностью заявляю: без книг жить можно.

С другой стороны, в современном мире, где мы не проводим и часа без того, чтобы не посмотреть новости в Facebook, «ВКонтакте» или «ЖЖ», роль чтения огромна, равно как и роль письма. И с учетом этого сегодня читают и пишут намного больше, чем в недалеком прошлом. Если 20 лет назад непишущие и нечитающие люди действительно не писали и не читали, то сегодня человек, о котором мы говорим, что он не пишет и не читает, в реальности делает это практически постоянно. Он может писать неграмотно, может писать глупости или читать не то, что нам хочется, однако фактически он пишет и читает.

При этом я, конечно же, думаю, что книги – это целый мир. И чем раньше и шире мы открываем в него окно и приглашаем туда детей, тем лучше. Благодаря чтению я получаю такие инструменты, которые не способен приобрести иным образом. Я имею в виду воображение – то, что я могу сделать с собой и миром. Роль чтения огромна.

Как вы думаете, с какого возраста нужно приобщать ребенка к чтению, показывать ему книги, рассматривать картинки, листать страницы?

С рождения. Если дома читают, ребенка не придется приобщать к чтению. Если папа читает, мама читает, то и ребенок заинтересуется чтением. Это должно быть естественно. Мы же не приобщаем детей к дыханию. Книги – это часть мира. Если в семье она является источником радости, то чем раньше человек познакомится с ней, тем лучше. Но при этом не забывайте об одном очень важном моменте: книга и насилие несовместимы! Если на каком-то этапе ребенок не хочет читать, значит ему это не нужно. Значит пока рано. Вот и все.

А с какого возраста лучше начинать обучать чтению?

В педагогике есть направление (хотя я и не вполне являюсь его сторонником), суть которого состоит в том, что с ребенком нужно двигаться в том темпе, который он задает сам. Условно говоря, пока ребенок не спрашивает о чтении, мы и не настаиваем. Но мы внимательно за ним следим и улавливаем его интересы. Чтение – это инструмент, а не самоцель. Неправильно бегать за человеком в год-полтора с азбукой. Должно произойти осознание букв, понимание процесса сложения букв в слова и слов в предложения. Нужно дать время на рождение интереса. У каждого ребенка это происходит по-разному. Да, хорошо, если в шесть лет человек читает. Но является ли достижением, когда он читает уже в четыре года? Если ему это действительно интересно, то да. Но нет ничего страшного, если четырехлетнему малышу больше нравится рисовать, играть или вырезать. Это не менее важно, чем читать. Конечно, по так называемым педагогическим нормам ребенок должен уметь читать в шесть-семь лет. Но мы ведь уже говорили об условности самого понятия «норма».

И еще раз: простейший способ научить человека читать – это читать. И не создавать очередную фобию ни у себя, ни у него.

Должны ли родители смотреть все мультфильмы и читать все книжки своих детей, чтобы можно было обсудить их вместе? Стоит ли проверять их, перед тем как показать детям? И вообще, как надо смотреть мультфильмы?

Конечно, здорово, если есть традиция совместного просмотра, чтения или любой другой совместной практики, когда рядом с ребенком находится кто-то, кто может ответить на вопрос, с кем можно обменяться мнением. Это дает переживание близости. Но совсем не обязательно, чтобы это был взрослый, важно общение с кем-то интересным.

Нужно ли заранее просматривать материал? Мне кажется, что нет. На начальном этапе все равно иначе не бывает – мы выбираем по собственному усмотрению, какие книжки будет читать ребенок, какой мультфильм он будет смотреть. Одна из наших дальнейших целей – научить человека фильтровать, что он хочет смотреть или читать, а что не хочет. В идеале ребенок, придя в книжный магазин, должен уметь определить, какая книга ему нужна. Чтобы выйти на этот уровень, нужно опять-таки развивать самостоятельность, независимость суждений. А это не может произойти само по себе, человек должен учиться выбирать. И это действительно работает. Я, например, почти про все мультфильмы сегодня узнаю от детей, и большинство из них мне нравится.

А выстраивать жесткие рамки, в которых ребенок будет смотреть только то, что выбрал родитель, – это совсем не полезно и даже, напротив, очень вредно. Если у вас есть фобия, что ребенок сядет за компьютер и наткнется на порнографию, поставьте «родительский контроль» и не мучайтесь.

Есть распространенное мнение, что детские книжки, сказки, фильмы должны быть добрыми. При этом создается впечатление, что в данное понятие вкладывается совсем не очевидное для него значение. Есть ли у вас какие-то критерии удачного искусства для маленьких детей с точки зрения заложенных в нем идей?

Говоря о чем-то добром (хотя я согласен, что это слово-клише, с которым надо быть очень аккуратным), я имею в виду что-то, что, с одной стороны, позволяет человеку сопереживать, а с другой – дает ему возможность эмоционального выхода. Если рассказать маленькому ребенку сказку о том, как девочку и бабушку съел волк, эмоционального выхода у него не будет, да и сопереживание окажется довольно слабым: все, героиню съели, некому больше сопереживать. Добрый для меня – это в первую очередь дающий способность человеку проявить себя через сочувствие. (Помните ведь определение катарсиса Аристотеля? Страх и сострадание, которое облагораживает душу, делая ее чище, человечнее.)

К этой проблеме относится и такое понятие, как глубина. Есть глубина, которую человек не готов постигать, которая может его ранить. Это вопрос не возраста, а инструментов. Далеко не все взрослые воспринимают, скажем, фильмы Алексея Германа вовсе не потому, что они молоды, а потому, что у них по какой-то причине нет средств, чтобы работать с этими кинокартинами, они боятся в них погружаться, а если и погрузятся, им будет ужасно плохо. В детстве может произойти то же самое. Видимо, отсюда и идет это стремление защитить ребенка. Однако не стоит забывать, что все люди разные, и есть дети, которые больше других любят ощущение разрыва привычного мира, а есть более ранимые. Здесь нужно смотреть по ситуации.

Конечно, если я решил посмотреть какой-то очень серьезный фильм и не смог сделать это незаметно для ребенка, а он заинтересовался и захотел посмотреть со мной – ничего не поделаешь. Сразу же выключать телевизор или выгонять маленького человека из комнаты просто невозможно.

А нет ли в том, что взрослые придают такое значение добру, желания защитить себя от детства, от его непредсказуемости, открытости и непринужденности?

Да, мне нечего сказать, кроме того, чтобы выразить согласие. Вот я, например, недавно посмотрел мультфильм «Буревестник». Отличный по всем параметрам. Но те взрослые, о которых вы говорите, его не одобрили бы, потому что в нем неприкрыто высмеивается школа. Однако именно такие мультфильмы и нужны: остроумные, построенные на сопереживании, работающие с практикой узнавания, развивающие воображение.

Отступление № 5 (несерьезное)

Как с гарантией и навсегда отучить ребенка читать

Вы, наверное, думаете, что сейчас я призову вас почаще приставать к ребенку с угрюмым нытьем: «Ну почитай уже что-нибудь, наконец»? Ничуть не бывало!

То есть, конечно, приставание такого толка постепенно может сделать свое дело, однако с другими формами отучения от чтения оно не идет ни в какое сравнение.

Возьмем, к примеру, так называемый метод лозунгов. Ну, вы знаете: «Книга – источник знаний!», «Книга в счастье украшает, а в несчастье утешает», «Книга – друг человека» (на последнее, кстати, когда-то один мальчик, запутавшийся во взрослых мудростях, удивленно возразил: «А разве не собака – друг человека?»). Ничто так не дискредитирует любой предмет, как бессодержательные лозунги, смысл которых ускользает раз за разом, поэтому именно их, безусловно, стоит повторять как можно чаще, причем на полном серьезе.

К этому методу примыкает его подвид, основанный на безумной идее, что малочитающий человек не способен прожить достойную жизнь. Или еще проще: без книги не прожить. Ни за что! Больше, больше клише на тему чтения: разочарование в этих так называемых истинах со временем сослужит неоценимую службу. Необходимо довести ребенка до исступления разговорами о пользе чтения и о связи ума и количества прочитанных страниц. (Сравните: «Не будешь читать – не сможешь рассуждать как умный человек, тебя не будут уважать, ты не сможешь сам принимать верные решения» и т. п.) Важно прочно связать будущее человека, его счастье с привычкой читать. Это ничего, что мы не видим никакой корреляции между начитанностью и человеческим счастьем (а иногда видим как раз обратное относительно желаемого), – отбросим сомнения! Напоминаю: наша задача – не исследование феномена чтения, а формирование отвращения к этому занятию.

Следующий важнейший шаг – сделать из чтения невыносимо тяжкий труд. Ребенок ни в коем случае не должен заподозрить, что чтение, пусть отдаленно, может напоминать удовольствие. Чтобы вступить на этот путь, поначалу нужно просто произносить что-то наподобие: «Займись чем-нибудь, наконец – иди почитай!» Этого обычно достаточно, чтобы чтение начало ассоциироваться с самыми неприятными занятиями.

Дальше – больше. Необходимо ввести чтение в ряд ежедневных обязанностей, например уборка-уроки-чтение. Еще раз о главном: нельзя допускать чтение в свое удовольствие. Впрочем, спешу успокоить: ни о каком удовольствии и речи быть не может, если отвести книге место среди обязанностей между уроками и уборкой.

Давайте побольше заданий по принципу «от сих до сих». Подбадривайте ребенка неминуемым наказанием за невыполнение читательского задания по принципу «не прочтешь – не получишь…».

Важно: непременно спрашивайте о прочитанном. Максимально жестко выясняйте все подробности сюжета. Скрупулезный допрос с пристрастием о деталях (типа цвета волос героя, его настроения, точности сказанного им, описаний природы) окончательно закрепляет уже возникшую и усиливающуюся вследствие ваших стараний ненависть к написанному слову. По полезности с такими вопросами может сравниться только требование галлюцинирования на тему «Что хотел сказать автор?». Если чувствуете в себе силы, действуйте непременно и на этом поле. Излишне доказывать, что такие упражнения неминуемо приводят к распаду смысла, формы и личной связи с текстом. Чего мы, напомню, и добиваемся.

Следующий метод большинство практиков отлучения от чтения нередко нащупывают самостоятельно. Вот он: старайтесь сами не читать при ребенке! Более того, чем чаще вы заявляете об удовольствии от чтения, тем меньше следует читать самим! Впрочем, как правило, так и происходит. «Я читаю, – запальчиво заявляет мама, – каждый день перед сном!» Вот и правильно! Главное, чтобы ребенок не видел вас с книгой. Если вы и грешите время от времени публичным чтением, делайте это только с электронным устройством в руках – пусть дети думают, что вы играете, а чтение – очередная взрослая манипуляция.

Помните: как только вы начнете читать вечерами бумажные книги при ребенке, вся ваша работа грозит пойти насмарку! Он ведь может заподозрить, что книга действительно доставляет удовольствие, которое вы себе позволяете. Так что крепитесь. Вместо этого лучше лишний раз отправьте малыша почитать, а сами займитесь просмотром телепередач. Естественно, не забывая при этом повторять главную мантру, что чтение – истинное удовольствие для интеллигентного человека (или ту же мысль в любой другой формулировке).

Постепенно даже самый глупый ребенок уяснит: главное в чтении – пустые декларации. Ведь такого быть не может, что мама и папа не делают вовсе или делают тайно то, что, по их мнению, является таким важным и к тому же приятным занятием!

Появлению того же желаемого эффекта способствует жесткая тренировка с самого раннего возраста техники (именно техники!) чтения.

Так, большинство моих знакомых с гордостью рассказывают, что начали читать с четырех лет. Четыре года вообще предстают каким-то мистическим возрастом, не замечали? Я с четырех лет то, я с четырех лет это…

Впрочем, не будем отвлекаться. Одним словом, непременно подгоняйте ребенка и немедленно начинайте комплексовать, если в четыре он не читает. Ваши комплексы на тему его чтения – залог успеха всей операции. Убедите себя в том, что чтение является единственным достойным вашего внимания навыком. Неважно, что интересует ребенка, неважно, к чему он тянется и что умеет. Наиболее общественно значимыми являются умение читать и объемы прочитанного.

Одним из решающих штрихов, так сказать вишенкой на торте, как обычно, становится сравнение. Заставляйте ребенка слушать, как читают другие, сопровождая это пассивное действие фразами: «Ах, как девочка читает», «Послушай других хотя бы», «Видишь, это не так уж трудно» и т. п. С последним, к счастью, вполне справляется школа, устраивая из уроков чтения настоящую ярмарку тщеславия вкупе с жестоким соревнованием и унижением слабых.

Помните еще один принцип: наиболее полезные книги – те, которые читали вы. Носов, Барто и Бианки – наше все! Неважно, что дети по этому поводу думают, считают ли они эту литературу современной и чувствуют ли ее. Не имеет значения, насколько это «их» язык, – они обязаны прочесть именно ваш контрольный список. Решительно отнимите у ребенка право на самостоятельный выбор книги. Строгий неослабевающий контроль за читаемым материалом – залог успеха.

С годами, в моменты, когда ребенок становится своевольным и может заподозрить неладное, не забывайте повторять и такое: «То, что ты читаешь в социальных сетях, – не чтение!» Пусть как следует и окончательно запутается: что чтение, а что нет. И пусть, дабы выбраться из этих дебрей, отбросит, наконец, книгу навсегда.

Решайте за него и ограничивайте любой выбор. Помните: даже намек на самостоятельность мышления может рано или поздно привести человека к книге.

Все получится: мир за окном решительно за нас!

Естественным образом разговор о чтении не может не перейти в обсуждение темы мультфильмов, гаджетов и компьютеров. Вот где взрослые навязчивые идеи по-настоящему дают о себе знать! Это ведь поле, в котором наш собственный детский опыт ничем не может помочь, поскольку его попросту нет: мы-то в детстве обходились без цифровых устройств (напомню, их в то время еще не изобрели). Поэтому наши страхи расцветают буйным цветом, подтверждая теории известных психотерапевтов о том, что сильнейший из страхов – страх неизведанного…

«А поговорить?..»

Одним из результатов нашего панического состояния становится так называемое родительское неделание. Нет-нет, я имею в виду вовсе не восточный принцип великого бездействия, который основан на понимании, что человек сам способен к познанию мира, а нам остается лишь жить честно и правильно. Я говорю о своеобразном родительском ступоре, в котором мы не только не можем помочь человеку развиваться, а напротив – тормозим его становление. Словно инстинктивно выбираем в рамках «воспитательного процесса» не вести себя никак – избегаем искреннего слова, поступка, вопроса, сомнения.

Как-то раз я случайно оказался у выхода из детского сада в конце рабочего дня. Мимо меня прошли подряд четыре мамы с детьми. Удивительно, но я услышал четыре совершенно одинаковых разговора (если это можно назвать разговорами):

Мама: Ну, что ты сегодня делал(а)?

Ребенок: М-м-м…

Мама (как бы помогая): Было в садике что-нибудь интересное?

Ребенок: Ну-у-у…

Вот и все. Что называется, вот и поговорили. Продолжения я не знаю, но с легкостью могу его представить. Мама задаст еще пару вопросов, ребенок, возможно, выдавит из себя в лучшем случае одно воспоминание, и мама успокоится. Как вариант: не успокоится, а придет к воспитателю и спросит его, делают ли они вообще что-то или почему ребенок такой скрытный.

Должен признаться, что среди вопросов, которые часто задают мне родители, в том числе и в нашей школе, есть такой: «Почему он(а) не рассказывает о том, что происходит?»

И правда, почему так? Они что, не хотят с нами делиться?

Дорогие родители, не волнуйтесь, еще как хотят! Только не умеют. Совсем как… мы с вами.

Спрашиваю маму, когда она в последний раз говорила с сыном о своей работе? Она удивленно отвечает: «Кажется, никогда…» Интересно, как же человеку научиться рассказывать о себе, если он не знает такой модели диалога? Разговор в одну сторону, даже с самой доброй и неравнодушной мамой в мире, неминуемо будет похож на допрос. А кому приятно участвовать в допросе, тем более в качестве подозреваемого?

Пора начинать общаться. Рассказывая человеку о наших переживаниях, интересных встречах, удивлении, радости, мы протягиваем ему руку и даем право на собственный рассказ. И заодно обнаруживаем, что интереснее собеседника не найти. Только не надо торопиться. И ему и нам нужно время, чтобы научиться. Постепенно, день за днем мы вместе будем открывать, как это здорово – общаться. В две стороны.

Вот и весь секрет. Хотите слышать об их жизни – говорите о своей.

Как и о чем говорить? Обо всем, что интересует и вас и ребенка. Вспоминаю любопытнейшую историю, рассказанную моим знакомым. Это произошло, когда ему было около восьми лет. Они с мамой и папой отправились на прогулку. По дороге болтали о разных мелочах. О чем была беседа он, конечно, уже не помнит. Навстречу им попался странный человек. Он был каким-то «очень бедным» (по воспоминаниям приятеля). Шел без обуви, в одних носках, был небрит, неряшливо одет. Мальчику запомнился его взгляд: усталый, внимательный и строгий. Такого взгляда у других людей он никогда не видел, поэтому остановился, чтобы внимательно рассмотреть прохожего. Но мама вдруг сказала: «Не смотри на него» и ускорила шаг, грубо потянув сына за собой. Дальше всю дорогу он был занят только тем, что вспоминал этого человека. Прошло много лет. В памяти моего приятеля не сохранилось никаких подробностей той прогулки. Кроме глаз человека, которого они встретили, и неожиданной маминой реакции.

Этой историей я хотел бы проиллюстрировать ответ на вопрос о том, нужно ли ограждать детей от неприятных личностей (неприятных, конечно, на наш взгляд), ограничивать их в общении с теми, с кем общаться, по нашему мнению, не следует.

Дело в том, что простой и очень важный (лично для меня) принцип «все люди разные» невозможно лишь декларировать. Чтобы человек пришел к пониманию, что мир многополярен, многозначен, необходимо позволить ему видеть его именно таким, позволить ему встречаться с ним, показать, что существует бесконечное множество разных людей, оценок, событий.

Никаких проблем при столкновении с новым и странным у ребенка нет. Для него практически всё – новое и непохожее на другое. Человеку в пять лет в определенном смысле совершенно все равно, видит он жука, самолет неизвестной конструкции или странного человека. У взрослого, напротив, чаще всего существует огромная проблема. Как быть? Объяснить, что «дяде холодно», но он сам предпочел так одеться? Сказать, что это плохой человек, поэтому он и дошел до такой жизни? Ускорить шаг и сделать вид, что ничего не видел?

Как об этом поговорить и при этом «выжить»?

То есть не испытать неприятного чувства неудобства (перед собой и ребенком), страха, отвращения, стыда. Ведь и популярные в последнее время разговоры о всяческой пропаганде среди детей вызваны только одним: глубочайшим чувством собственной неполноценности и нежеланием взаимодействовать с действительностью. Когда взрослый, с одной стороны, живет с пониманием того, что ребенок – недоразвитое существо, которое постоянно необходимо образовывать, воспитывать, контролировать, а с другой – не понимает или боится того или иного явления, он неминуемо приходит к единственно возможному выводу: явление (людей, события) нужно запретить. И запрещает. Вместо того чтобы проанализировать, понаблюдать, поговорить.

Когда родители заявляют, что ребенок является полноценной личностью, однако при этом скрывают от него события, к которым тот проявляет любопытство, ограждают от общения с определенными людьми, которые ему интересны, они не только противоречат себе – они затевают ужасную, огромную ложь, и с ней человеку придется долго-долго жить. Полнейшей глупостью, произрастающей из того же корня, является мнение о том, что ребенок, увидевший гей-парад, с большой вероятностью может стать гомосексуалистом (Заметьте: не захочет повеселиться, попрыгать с шариками, радостно спеть в веселой компании и осознать, что все люди разные.) Таким же нелепым представляется утверждение: «Он не должен видеть этого мальчика – тот может на него плохо повлиять».

Сильнее, чем папа, лежащий на диване с бутылкой пива из вечера в вечер, на ребенка не влияет никто. Так же как трудно «перебить» опыт мамы, кричащей: «Немедленно убери свои игрушки!»

Что касается нехорошего мальчика, лучшее, что с ребенком может произойти, – это такая встреча, в результате которой он укрепит свою самоидентификацию: «Человек может быть таким, может мне нравиться или не нравиться, следовательно, и я могу выбирать, каким быть, то есть могу быть собой». Самое страшное, что можно совершить по отношению к любимому человеку, – это отказать ему в самости, испытывая уверенность, что тот настолько не понимает, кем является, что немедленно примкнет к плохому мальчику, девочке-хулиганке, начнет пить, увидев алкоголика, и т. п.

Признаюсь, я абсолютно убежден: чем больше встреч с людьми, которые не похожи на тебя, – тем лучше. Человек должен как можно чаще видеть новое. В этом смысле у меня нет выхода: я должен восстать против принципа единства педагогических требований. Ведь он предполагает, что самые разные взрослые повторяют одно и то же, смотрят на мир одинаково, всячески доносят до ребенка, что «тут не о чем спорить – любой умный человек тебе это скажет». Круг сжимается, выбирать ребенку не из чего – все взрослые одинаковы, ибо у них «единство».

Замечательный случай произошел несколько лет назад у нас в школе, когда пришедшая на праздник бабушка обратилась к незнакомой девочке пяти лет с требованием причесаться. Девочка задала единственный вопрос: «Зачем?» Этого пожилая женщина явно не ожидала. Она огляделась в поисках поддержки и, не найдя ее, заявила: «Девочка должна быть причесана – это тебе любой доктор скажет!» Девочка несколько секунд подумала и с явной жалостью к собеседнице спросила: «Ну а доктор-то тут при чем?»

На самом деле все люди разные. Это и есть основной педагогический принцип.

Исходя из этого принципа и нужно действовать.

Люди разные. Некоторые из них могут обидеть, некоторые ведут себя скверно. И родители, конечно же, должны защищать детей от опасностей. Как правило, мы знаем, в каких ситуациях требуются наше вмешательство и наша защита. А в остальных?

Ведь защищать – не значит «лишать впечатлений, ограничивать взаимодействие с другими людьми, отнимать выбор, подменять своим страхом детскую свободу».

Мы должны позволить нашим детям научиться понимать, когда опасность существует и в чем она заключается. Научиться видеть мир, обращенный к ним лицом (каким он, если честно, и является до того момента, пока мы не развернем его в своем сознании). А может, предоставив им такую возможность, мы и сами сможем этому научиться?..

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Вы говорите, что ребенок вовсе не обязательно станет вести себя так же, как его новый знакомый, но при этом признаете, что «родители, конечно же, должны защищать детей от опасностей». Опасность/безопасность – довольно скользкая тема. Можете ли вы дать совет, как отличить истинную опасность от надуманных или внушенных тревог?

Разумеется, ситуацию опасности проще всего распознать, когда речь идет о жизни или здоровье человека. Большинство других опасений относятся к надуманным и вызываются прежде всего желанием родителя выглядеть успешным с точки зрения существующего общественного консенсуса. Следование им редко приводит к желаемому результату.

Самый распространенный пример надуманной опасности, о котором мы уже говорили, – так называемая плохая компания. Ломать человеку жизнь, указывая ему, с кем дружить, а с кем не дружить, бессмысленно. В первую очередь потому, что это очень часто вызывает обратную реакцию. Целесообразнее переключить свое внимание на то, что в этот момент человек познает жизнь, устанавливает новые связи, получает массу впечатлений.

Для распознания ложной угрозы я посоветовал бы учиться замечать и объяснять собственные страхи. Второй важный момент: классифицировать каждую жизненную ситуацию как ситуацию опасности/безопасности бесперспективно. Никто не может достоверно знать, где он или его близкие встретят опасность, кроме очевидных вещей (когда человек ухватился за оголенный провод или находится на поле боя). Гораздо важнее придавать значение интересам и личностному развитию.

Если родители не давят на ребенка, они помогают ему обрабатывать впечатления и, конечно, влияют на него, впрочем, как и он на них. При этом взрослые не лишают маленького человека самостоятельной жизни, не «выключают его из розетки», не пугают его тем, что в любую секунду его жизнь может превратиться в кошмар.

Если бы ваш знакомый захотел пообщаться с тем нищим, он мог бы заразиться какой-то болезнью, как боятся многие родители. Разве это не стоит рассматривать как реальную опасность?

Это не опасность, а пример того самого внушенного страха, потому что мы ведь понимаем, что нищий не равно болезнь. Это такой же расистский миф, как «все цыгане воруют».

К тому же мы не знаем, как будут развиваться события. Нищий для ребенка – другой, поэтому, вероятнее всего, ребенок не полезет к нему общаться, но он ему ужасно интересен. И мама, отреагировавшая так резко, испугалась чего-то, не имеющего непосредственной связи с реальностью, – себя, рассказов своей бабушки, общественного порицания. Вместо этого она могла бы помочь ребенку обработать впечатление: может быть, обсудить с ним причины нищеты, а может, и рассказать о собственных страхах – есть очень-очень много вариантов.

В книге «Мэри Поппинс» английской писательницы Памелы Трэверс (равно как и в одноименном американском фильме) есть замечательная сцена, которая не вошла в советский фильм: мальчик постоянно видит нищенку, просящую милостыню, чтобы кормить голубей. У ребенка есть монетка, которую, как настаивают папа и люди из банка, он должен вложить под проценты, и тогда у него будут новые деньги, а потом опять новые деньги. Но у мальчика появляется собственный ориентир, он дает эту монетку на корм голубям, и у него меняются настроение, самоощущение, появляется понимание своих желаний и убеждений.

Я уверен, что, если спросить вас, как бы вы хотели, чтобы ваши дети относились к нищим, вы станете говорить о принятии, справедливости и добре. Остановившись и задумавшись, мама моего приятеля произнесла бы то же самое, но она поддалась иррациональному страху. Тому самому, о котором мы говорим все время.

Родители не всегда могут пересилить себя. Можно ли, сохраняя свое отношение к миру, не мешать ребенку получать впечатления?

Если мировоззрение родителей действительно совпадает с тем, что они делают в такие моменты, если они на самом деле полны осознанного презрения к тем, кто не похож на них, и считают свой страх оправданным, то любые мои советы, к сожалению, будут бессмысленны. Но я не верю в такое мировоззрение, когда человек презирает других. Это не осмысленное мироощущение, это страх и комплексы. И если человек не хочет работать с собой сейчас, то при появлении проблем в семье ему следует посетить несколько семинаров по неформальному образованию. Другого способа я не знаю.

Но мне кажется, что ситуация и сложнее, и проще одновременно. Большинство родителей – такие же, как мы с вами. Откуда я это знаю? Открою страшную тайну: мои реакции такие же, как и у мамы моего товарища. Проходя мимо бездомного, я часто ловлю себя на мысли, что хочу отвести свою восьмилетнюю дочь в сторону.

Мне сложно представить взрослого человека, который много лет придерживался шовинистских взглядов, а потом в один момент переубедился. У вас есть такие знакомые?

Да, и много. Но они не сами такими стали. Изменения – это ведь непростой личностный процесс. Я приведу пример. Когда-то почти во все семинары по педагогике для взрослых профессионалов я встроил блок-разговор о толерантности, отношении к группам, которых принято называть меньшинствами, в частности о людях нетрадиционной сексуальной ориентации. Я нашел этот прием интуитивно, ведь в процессе обсуждения подобных тем скрытые страхи, неуверенность, ненависть проявляются максимально ярко – и тогда с ними (с этими проявлениями) можно взаимодействовать, как бы поймать их за хвост, понять, как они устроены, откуда берутся, пересмотреть их, наконец.

И – представьте – люди меняются, причем быстро. Пройдя через этап отрицания, участники очень скоро готовы начать конструктивный диалог, в процессе которого могут не только обсуждать подобные темы, как и любые другие, но и менять свое мнение.

По сути это очень похоже на работу с любым догматическим утверждением (или отрицанием), а потому имеет прямое отношение к педагогике.

Может быть, родительское волнение связано с уверенностью, что дурной пример заразителен?

Если честно, я вообще считаю, что поговорки – страшное зло, потому что это всегда отчужденные высказывания-штампы, скорее принуждающие нас строить жизнь по определенным лекалам, чем отражающие ее суть. Причем они еще и провоцируют невроз, поскольку к каждой пословице и поговорке можно подобрать пословицу с обратным смыслом. (Скажем, «Работа не волк – в лес не убежит» и «Без труда не выловишь и рыбку из пруда». И первое, и второе – полная чепуха! Все зависит от настроения, обстоятельств, желания и т. п.) А популярны они потому, что люди, полные страха и неуверенности, легче принимают навязанное сверху мировоззрение. Как бы готовый путь, по поводу которого не нужно думать, сомневаться, рефлексировать.

Относительно же того, что пример заразителен, это, конечно, правда. Но вера в то, что человек захочет подражать именно хулигану или наркоману, основана, на мой взгляд, на двух вещах. Во-первых, старшее поколение научили, что людей нужно делить на своих и врагов, – вот они и делят. Во-вторых, это страх собственного несовершенства, убежденность в том, что хулиган более привлекателен. Надо сказать, в одном случае так, как правило, и происходит: человек действительно выбирает дружбу с хулиганом, когда его тошнит уже от того, что происходит у него дома.

«Дурной пример заразителен, – говорит папа, лежа на диване с бутылкой пива и глядя в телевизор, – не ходи, дочка, к Васе в подворотню». Но Вася-то классный, Вася яркий, Вася на доске даст покататься. Там – жизнь. Фактически папа предлагает дочке выбор между Васей, про которого он мало что знает, и собой на диване с бутылкой пива. Так что родители просто врут, когда ищут дурные примеры где угодно, только не в собственной семье.

Если ребенок задает вопрос о представителе другой национальности, ориентации или какой-то субкультуры, понятно, что ответ в той или иной степени будет вариацией формулы «он такой, какой есть». А как объяснить ребенку, почему существует нищета (как в той ситуации, которую вы описали выше)?

Я не вижу принципиальной разницы между объяснением любого явления ребенку и взрослому. Нищета – это в значительной мере явление социальное, результат взаимодействия социума с человеком. Я думаю, дети это очень хорошо понимают, потому что, как и взрослые, видят примеры того, как общество не принимает кого-то. Почти у каждого ребенка в классе есть такой пример – это тоже важный повод задуматься о разных возможностях и о том, как и почему человек вытесняется на обочину в любой сфере – в экономической, социальной или культурной.

Процитирую вас: «Как об этом поговорить и при этом “выжить”. То есть не испытать неприятного чувства неудобства (перед собой и ребенком), страха, отвращения, стыда…» За что родитель может испытывать чувство стыда?

Как раз сегодня утром я услышал песню, в которой от лица представителя поколения 1970-х поется о том, что родители обещали новый прекрасный мир, в котором не будет места лжи и подлости, но обманули. Вот за это и стыдно. За то, что предлагаешь ребенку мир, полный несправедливости, который отчасти создал сам и за который несешь ответственность. Поэтому-то человек, видя нищего, старается представить, что его нет, – как маленький ребенок, закрывающий глаза ладошками в случае опасности. И вдруг ребенок обращает внимание на этого человека, в несуществовании которого родители пытаются убедить и себя, и сына. Представляете, что чувствует родитель в этот момент? Но опять-таки работать над этим предстоит именно взрослому. Он не может, подобно страусу, засунуть голову поглубже в песок и заявить, что явления нет. Часть – огромная часть – родительской ответственности заключается в том, чтобы ребенок знакомился с миром, который его окружает. Причем не избирательно, а целиком.

Отступление № 6 (серьезное)

Как грамотно отбить у ребенка желание рассказывать о себе

Это отступление, думаю, будет наиболее коротким. Дело-то простое – раз плюнуть!

Первое и главное: ни в коем случае не рассказывайте ничего о себе! Максимум, который вы можете позволить, – это сюсюкающие рассказы о собственном детстве. Только прошлое – никакого настоящего! Не говорить же с ним, в самом деле, о неприятностях на работе, встрече с подругой, последнем сериале, который вы смотрели, – что он в этом понимает!

Помните: как только вы начнете вести диалог, делиться своими сомнениями, радостями, горестями, это может открыть ящик Пандоры. Он неминуемо станет и сам говорить о себе. Пример заразителен: ребенок быстро осознает, что если он ничего не слышит о вас, вашей работе, времяпрепровождении, интересах, значит он имеет дело с очередной родительской манипуляцией. Люди так не живут, и это просто такая странная игра: расскажи мне о себе, а я о себе – ни слова!

Второе. Если ребенок стремится поделиться с вами чем-то, делайте все, чтобы у него выработалось стойкое убеждение, что он вам мешает. Никаких поблажек, помните: вы заняты важным делом, а он вас отвлекает! Всегда! А кроме того, что может быть интересного в рассказе этой малявки?! Ну кто-то у кого-то отнял игрушку, у подружки новая прическа, сегодня товарищ принес какую-то новую игру… Это же действительно очень-очень скучно.

Далее. Почаще задавайте два типа вопросов.

Первый – общий: «Как дела в школе?» Этот вопрос прекрасен тем, что подразумевает только два варианта ответа: «Хорошо» или «Плохо». Дайте понять, что именно этого вы и ждете. Отличный признак вашего продвижения к цели, если ребенок проявляет изобретательность и все-таки дает третий ответ: «Никак». Это свидетельствует о том, что он наконец начинает понимать: ему ни за что не удастся вас заинтересовать. Сделайте максимум для того, чтобы он запомнил раз и навсегда: этот вопрос относится только к учебе! Хорошо – получил пять, плохо – получил два. Это все. Ни шага в сторону! Понятия «хорошо» и «плохо», отнесенные к школе, имеют только одну коннотацию – учебную!

Второй вопрос – конкретный: «Что вы сегодня учили?» Он окончательно закрепляет убеждение ребенка в том, что его жизнь неважна, в отличие от материала, который ему преподавали. Это сочетание гарантированно отвратит его от рассказов о себе.

И последнее. Если все-таки вы за чем-то не уследили и какой-то рассказ о его жизни настиг вас, отнеситесь к нему критически и судите его построже. Никакого диалога – только допрос! «Почему ты повел себя так, а не иначе?», «Зачем ты вообще полез к нему (к ней) с этим разговором (делом)?», «Я же тебе много раз говорил, что этого делать нельзя!», «Ты что, хочешь, чтобы я запретил тебе туда ходить?» и т. п. Подобная реакция постепенно научит его ограждать вас от лишней информации, а после и вовсе замолчать (о дополнительных вариантах поведения ребенка в этом случае читайте в отступлении № 10 «Как вырастить вруна»).

Действуйте! Наградой для вас со временем станет чудесное чувственное одиночество, прерываемое время от времени лишь приказами и восклицаниями типа «Дай денег», «Не учи меня жить» и т. п. С чем, разумеется, и можно будет вас поздравить.

Крекс… Пекс… Секс…

Среди множества тем, которые традиционно считаются взрослым миром страшными и опасными, одна выделяется безусловно и однозначно. Это тема «про это», как стыдливо и лицемерно принято ее называть. То есть все, что касается секса и вообще человеческих интимных отношений. Поэтому с моей стороны было бы просто нечестно не посвятить ей хотя бы одну главу.

Как-то мне позвонил старый приятель. И, стараясь справиться со сбивающимся дыханием, сообщил, что произошло нечто ужасное и ему немедленно нужна моя квалифицированная помощь. «Представляешь, – зловещим шепотом поведал он мне, – после того как мой восьмилетний сын играл с айпадом, я обнаружил в Google запрос “большие сиси”!!!»

Не стану скрывать: напряженность момента была смазана моим хохотом. А когда я отсмеялся, мы с приятелем поговорили обо всем, и он, успокоенный, отправился болтать с сыном о «больших сисях» и не только о них. Я же всерьез задумался.

Чего же так испугался взрослый достойный человек? Ведь ситуация эта забавная, легкая. И конечно, она является чудесным поводом для интереснейшего разговора с сыном. Почему он, как и большинство родителей, впал в ступор, как только появился малейший намек на возможный разговор о сексе? И это при том, заметим, что у представителей взрослого мира в основном нет ни малейших проблем с обсуждением действительно сложных, тяжелых и опасных тем.

Скажем, нам ничего не стоит мимоходом поговорить о насилии. Ну, например: «Ударили – дай сдачи», или наоборот: «Объясни словами, что ты чувствуешь». Или о войне, которая, кажется, принудительно обсуждается уже не только в школах и даже детских садах, а чуть ли не в яслях. Про это можно, значит? О смерти, о предательстве, о разрухе, о ненависти – пожалуйста, а о любви и самой жизни – нельзя? Немного странно, не так ли?

Когда меня спрашивают, как с детьми говорить о сексе, я обычно задаю один и тот же вопрос: «А вы-то, взрослые, между собой как об этом разговариваете?» И знаете, очень редко мне удается добиться внятного ответа. Раз за разом я слышу некое глубокомысленное или смущенное мычание. Так, может, тема эта сложна и опасна вовсе не для детей, а для их родителей? Может быть, это не детям рано или вредно, а родителям страшно и непонятно? Как и в других подобных случаях, множество «специалистов» изобретают способы, как сделать жизнь комплексующих взрослых комфортнее, как поговорить о сексе максимально безопасно, а лучше – не поговорить вовсе в надежде, что в свое время они сами все узнают. Узнают… Сами…

Я прекрасно понимаю: в определенном смысле и наш язык против нас. Какими словами говорить об этом? Как и что объяснять? Право, не использовать же мерзкое слово «пися», от которого нам самим моментально становится противно и которое по своему значению категорически не подходит для обсуждения данной темы. А с другой стороны, и к словам «вагина» и «пенис» нас как-то не приучили… Как назвать сам сексуальный процесс? Половой, так сказать, акт. Может, и правда не надо? Может, действительно они как-нибудь без нас? К возможной войне подготовим, а с любовью… пусть сами разбираются.

Но ведь страхи, комплексы и табу рождаются как раз в многократно повторенных ситуациях наподобие этой. Когда одних слов не хватает, а другие мы не решаемся произнести (например, потому что их не произносили наши родители или потому что они определяли что-то, о чем и думать-то было запрещено). Трудно? Уверен, что непросто. Но ведь речь идет снова о той самой родительской функции, о которой так любит рассуждать взрослый мир. Вы на самом деле хотите обеспечить детям поддержку и помощь? Тогда научите их говорить о любви человеческими словами, а не пошлыми двусмысленными междометиями или скабрезными жестами.

Для ребенка отношения между людьми – часть мира, который он познает. Вот и все. И опасностей тут уж точно не больше, чем в любом другом вопросе. Помните: «В Лотлориэне существует лишь то зло, которое мы приносим с собой»? Вот и в разговоре о сексе то же самое: неоткуда взяться пошлости и ощущению разврата у ребенка, разве что вы сами привнесете их в разговор.

Тема секса, понятное дело, очень плотно связана с темой появления человека на свет. Однако они вовсе не идентичны, не правда ли? Отчего же в статьях типа «Детям – о сексе» эти вопросы так часто смешиваются и материал в лучшем случае превращается в «Детям об оплодотворении и зачатии»? Не оттого ли, что если уж и говорить «о чем-то таком», то не об удовольствии, а о необходимости… Мы как будто стыдимся своей человечности, как будто опасаемся разговора о том, что есть действия, которые мы делаем не по долгу, а по желанию, ради наслаждения, из любви.

Несколько строк придется, видимо, посвятить и невинному вопросу: «Откуда я взялся?» Мне хорошо знакомы рекомендации вроде: «Скажите, что папина клетка встретилась с маминой клеткой». Увы, боюсь, после такого откровения человек может почувствовать себя разве что недоумком. Ведь понять из этого объяснения нельзя ровным счетом ничего. А спрашивать дальше уже боязно: еще не понимая, ребенок уже чувствует, что становится свидетелем действия некоего табу – не случайно мама (папа) все на свете может объяснить просто и понятно, а тут – прямо наваждение какое-то. А непонятных моментов между тем при такой постановке вопроса множество. Где встречаются клетки? Как они знакомятся? Что им для этого нужно? Постоянно ли они встречаются? Чем занимаются при встрече? И так далее. Родным братом этой рекомендации предстает и совет: «Отвечайте только на поставленный вопрос». Ведь это не более чем очередная попытка защитить самих родителей от неудобных разговоров. Такова же и идея «просто дождаться вопросов». Их, как мы понимаем, может и не последовать. И совсем не потому, что эта тема неинтересна.

Заметим, что, когда ребенок спрашивает, например, о причинах дождя, мы не останавливаемся на фразе: «Происходит конденсация влаги в облаках при низких температурах». Мы стараемся максимально подробно, широко и понятно раскрыть тему, стремимся к диалогу, провоцируем вопросы и радуемся им, делимся ассоциациями, показываем картинки. Так же как не ждем мы вопросов и в тысяче других ситуаций, а напротив – смело и уверенно предлагаем темы для обсуждения. В случае же «клетка встречается с клеткой» мы даем совершенно закрытый и непонятный ответ, радуясь, если нет уточняющих вопросов. Неужели вы думаете, что наш внимательный, тонкий, умный ребенок не чувствует этого? Еще как чувствует! И ловит наше невербальное сообщение: говорить об этом не следует. А если и следует, то не с мамой – ей, похоже, не слишком-то удобно рассуждать на эту тему… И если вдруг в глубине души мы лелеем надежду, что, когда придет время, это табу не повлияет на его (ее) отношения, помыслы, действия, – это уж, извините, совсем утопия.

Что же творится с нами? Разве нам не интересно говорить об этом? Что заставляет нас превращаться из ярких, чутких людей в молчаливых истуканов, не способных вымолвить честного слова? Боюсь, что, как и всегда, всему виной – наши собственные привычки, модели, воспоминания. Мы пытаемся оправдать перманентный кошмар интимностью темы, а на деле снова путаемся в собственных страхах. Страхах, подаренных нашим прошлым, которое так пугающе похоже на организуемое нами настоящее детей. И будущее.

И мы совершаем очередное предательство, бросая близкого человека наедине с собой просто потому, что нам тяжело (мы не хотим, не умеем, нам страшно) говорить о том, что для него важно.

Пугая себя, мы смешиваем все неудобные темы в кучу: секс с менструацией, мастурбацию с родами, зачатие с порнографией. А в результате – сколько детей узнали о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной в таких словах и выражениях, что и повторить-то их не представляется возможным? Скольким заботливые старшие друзья рассказали о том, что сексуальные отношения – это грязь, в которой вымазаны все взрослые и в которой непременно вымажутся и сами дети?

Память хранит страшное воспоминание моего позднего детства: мальчик лет девяти пытается противостоять грязным и гадким подросткам, которые, захлебываясь собственным гоготом, повторяют: «Твой папа … твою маму». А он, несчастный, почти плача, лепечет: «Это неправда, не …». Ужас охватывает меня до сих пор. И я признаюсь: я не вмешался. Лет тогда мне было что-то около 13. И я совсем не знал, как поступать. И просто стоял в стороне. Социальное во мне убеждало: ты должен гоготать вместе с ними, а сердце сжималось. И сжимается до сих пор. У вас что же – есть сомнения в том, кто виноват в этой мерзкой ситуации? Думаете, не те, кто не смог выполнить своей базисной родительской функции и объяснить человеку суть простых (и прекрасных) аспектов человеческих отношений? Не смог объяснить не одному только несчастному мальчику, а всем участникам этой жуткой истории. Увы, виноваты мы. И в пошлости, и в гадости, и в бессилии, и в страхе.

Итак, могут ли родители вообще говорить с детьми о сексе? Ответ однозначен: должны! Да, именно так: не могут, когда их спрашивают (ибо есть вероятность и не дождаться вопроса), а ДОЛЖНЫ! Как и что говорить? Да правду говорить. О том, что люди любят друг друга. О том, что часто им хочется прижаться друг к другу тесно-тесно – так тесно, что они практически проникают друг в друга. О том, почему такие отношения называются интимными. О том, что бывают такие отношения между любящими людьми и что это настоящее счастье – испытывать такую любовь. О том, что это часть волшебных любовных приключений, до которых еще предстоит дорасти (да-да, у человека не возникает желания попробовать все, о чем он узнает, прямо здесь и сейчас – он хорошо понимает, что до многого нужно дорасти). О том, что речь идет о настоящем удовольствии – таком, что словами объяснить трудно. О том, что вы завидуете им, потому что когда-то у них будет их первый раз, которого у вас уже не будет. О том, что у женщин есть вагина, а у мужчин – пенис и что эти органы играют важнейшую роль в нашей жизни вообще и в любви в частности. О том, что друг к другу нужно относиться бережно. О том, что дети появляются в результате настоящей любви… И еще много о чем…

Смущаетесь? Объясните – почему. Только говорите! Разговор о сексе не имеет ничего общего с развратом, напротив, в определенном смысле сам факт такой беседы уже является прививкой от распутства и пошлости. Ответьте себе честно на вопрос о том, что вас пугает, это станет чудесным первым шагом.

Вы, конечно, знаете фразу, приписываемую Ж.-Ж. Руссо: «Если вы не уверены, что в состоянии сохранить тайну о взаимоотношениях полов до его 16-летия, постарайтесь, чтобы он узнал о них до восьми». Кажется, неплохо сказано, правда?

Помните: завтра может быть поздно. Если человек не узнает о любви от вас, если не услышит от самых близких людей (что любовные отношения бывают разными, что есть и прекрасное продолжение их влюбленности в первом классе – продолжение, связанное с возрастом, с ответственностью, с чувствами), он узнает об этом от ваших врагов. И они-то уж точно позаботятся о том, чтобы в сознание ребенка вошли грязь, пошлость, стыд и ложь. Враги, поверьте, в данном случае не слишком сильное слово. И они расскажут, что не существует никакой любви, а есть только похоть, что все женщины шлюхи, что под одеждой все люди голые, что настоящий мужик должен держать бабу в узде…

А что будет дальше – вы и сами знаете…

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Практически в любом обществе мужчины играют доминирующую роль, и это не может не отражаться на сексуальных отношениях. Значит ли это, что с мальчиками и девочками надо говорить о сексе по-разному: девочек учить распознавать опасность, а мальчиков – защищать девочек от себя? На каком этапе стоит рассказывать ребенку о проблеме сексуальной эксплуатации, объективации и сексуального подавления?

Я начну с последнего вопроса: обсуждать с ребенком эту проблему нужно в тот момент, когда он ей заинтересуется. А если мы открыто разговариваем с ним на разные темы, он непременно заинтересуется и рано или поздно спросит, например, почему многие мальчики выражаются так, а не иначе. Так что родителям совершенно не обязательно записывать в календаре день, когда мы поговорим о сексуальной эксплуатации.

Что касается первого вопроса, я бы сказал, что это не самый верный подход. Многие из нас усваивают гендерные стереотипы уже в самом раннем возрасте, поэтому было бы полезно поговорить о том, что такое мужское и что такое женское, в частности, чтобы разрушить некоторые предрассудки, но я не думаю, что доносить эту информацию надо изначально по-разному для представителей двух полов.

Наоборот, очень продуктивным может быть обсуждение этой темы в большом смешанном коллективе, когда есть возможность поговорить с каждым участником как бы с чистого листа. Вполне вероятно, что девочки и мальчики при этом станут задавать разные вопросы, но им будет весьма полезно послушать друг друга.

Часто родители внушают детям, что любовь – это то единственное, что может оправдать секс, причем представляют они ее как что-то заведомо невозможное. Вы также связываете секс с любовью. Нет ли здесь подобной попытки оправдания?

Я согласен, что эти две темы следует разделять, и я ни в коем случае не хотел сказать, что, говоря о сексе, мы непременно обязаны иметь в виду серьезные любовные отношения. Беседуя с человеком семи или восьми лет, мы чаще всего обсуждаем то, что он видит у себя дома, потому что так ему понятнее. А говоря об отношениях мамы и папы, довольно трудно (да и вряд ли необходимо) разделять сексуальные и любовные, дружеские отношения.

Далее эта тема, как и любая другая, должна расширяться, и в определенный момент, конечно, выяснится, что секс бывает разный, как и любовь.

Другая причина, по которой я не против того, чтобы на начальном этапе смешивать два данных вопроса, – родителям нужно с чего-то начинать. Говорить на некоторые темы им порой очень сложно, социальные модели давят на всех нас, поэтому ничего страшного, если взрослые прибегнут к маленькому (само) оправданию и какому-то культурно близкому формату, который поможет им завести разговор.

Ну а кроме этого, я – последовательный сторонник принципа, сформулированного Борисом Гребенщиковым вслед за многими мудрецами: «Любовь – это все, что мы есть». Говорим мы о сексе или о любых других отношениях – основой этого все равно является любовь.

Дети как игрушки

Моя младшая дочь (тогда ей было шесть с половиной) заявила: «Все-таки для многих взрослых дети – игрушки».

Выяснилось, что к такому выводу она пришла, когда совершенно незнакомая женщина позволила себе потрепать ее по щеке, потрогать волосы, спросить, настоящие ли они. То есть отнеслась к ней как к объекту, к которому можно прикоснуться, погладить его, поиграть с ним, наконец. Согласием объекта, понятно, в этом случае обычно не интересуются (действительно, кто же спрашивает игрушку, хочется ли ей играть!). Априори считается, что у взрослых есть право вторгаться в мир ребенка по собственному желанию, даже без предупреждения – просто так. И все это только по одной причине: потому что он младше (сравните: другого цвета кожи, другой веры, другого роста, другой национальности и т. п.).

Как на самом деле для вас выглядит эта ситуация – легко проверить. Представьте, что проходящий мимо человек таким образом повел себя с вами: «Ах, какие мы красавицы!» И – по попке… Не правда ли, пощечины ему не избежать? Ну или как минимум жесткого ответа. Да что там по попке! Часто обычный вопрос слышится многим как недопустимая фамильярность.

В чем же разница? Не в том ли, что младший не может дать отпор старшему и наше умиление кажется достаточной причиной для таких проявлений? «Ну что вы, я же с благими намерениями!» – отвечают в таких случаях. «У меня и в мыслях не было обидеть ребенка!» (Уверен, это можно отнести и к женщине, которую встретила моя дочь.) В том-то и дело, что такое поведение часто считается нормой. Если именно сейчас взрослому захотелось поговорить («Сколько тебе лет?», «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», «Сколько будет пятью пять?», «Почему мы не улыбаемся?») – вынь да положь ему взаимодействие. Ребенок должен отвечать, не имеет права на стеснение, на молчание, на элементарный отпор. Ему следует безропотно терпеть чужие прикосновения, глупые комплименты, неискренние вопросы. Мало того – он обязан вести себя в соответствии с представлениями окружающих, иначе его еще и оценка взрослого настигнет: «Хорошие детки так себя не ведут!», «Я же тебе столько раз говорила!», «А почему мы не отвечаем, мы что, стесняемся?». О, это «мы»!..

«Не отвечаю, потому что не хочу!», «Уберите свои руки!», «Мне не до вас сейчас!» – эти ответы кажутся вполне логичными, но у детей нет такого права. Мы сильнее, мы заставим, мы вытащим из них нужное нам поведение. В подобном положении оказывались в разных странах и в разные эпохи многие группы людей: рабы, женщины, чернокожие. Что перечислять – много кто еще.

Да, речь снова идет о самом банальном насилии. И часто – возьмем, к примеру, женщин – такое поведение прикрывается чудовищной ложью: они недостаточно развиты, они не способны понять, они требуют опеки и прочее. Ну а рядом, конечно, и обожествление: «О, прекрасный женский образ!..» («О, дети – это просто ангелы»).

Так что и объяснения типа: «Им самим это нравится», «Только так с ними и можно», «Мы хотим как лучше», как говорят нынешние дети, «не катят». Им не нравится – я знаю точно. Откуда? Просто многие из них мне об этом говорили. Хотите – спросите сами!

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Зачем взрослым «дети-игрушки»?

Игрушка – это метафора восприятия взрослыми детей как существ, к которым по определению нужно проявлять особое отношение: дети слабые, детям требуется повышенное внимание, дети любят, когда с ними сюсюкают, дети не могут без нашего авторитарного руководства ни строить отношения, ни развиваться, ни даже поесть. Я думаю, что те взрослые, которые придерживаются подобного взгляда на человеческие отношения, неосознанно стремятся определить себя как сильных по отношению к кому-то другому, то есть к слабому. И взаимодействие с ребенком предоставляет прекрасную возможность для подобного способа самоутверждения.

Изучали ли вы историю этого вопроса? Когда к женщинам, детям, беднякам стали относиться как к бесправным объектам?

«Изучал», наверное, слишком громко сказано, но, разумеется, я много об этом читал. Надо сказать, что отношение к детям меняется все время, однако тенденция к дегуманизации периодически возвращается, хотя и в измененном виде. Проявление все того же отношения к ребенку как к недочеловеку, но противоположное тому, что я описал в предыдущей главе, – это Средние века, по крайней мере в том, что мы о них знаем: пока ребенка нельзя использовать, например как рабочую силу или полноценного участника экономических отношений, он неинтересен взрослым. Следовательно, единственная задача родителей – как можно скорее вырастить его для того, чтобы он стал структурной единицей, что, как известно, происходило очень рано.

В моей любимой книге Франсуазы Дольто «На стороне ребенка» в главе «Замаскированное тело» рассматривается история телесности ребенка через призму общественного устройства и приводится замечательное наблюдение: на позднесредневековых картинах дети всегда изображались в виде маленьких взрослых. Ребенок не просто не принимался в качестве личности, сам факт детства как периода жизни полноценного человека практически отрицался.

Во время Ренессанса на фоне общего увлечения гуманизмом произошел виток в противоположном направлении, но сегодня во многих странах отношение к ребенку снова становится менее человечным. Поэтому, на мой взгляд, здесь трудно говорить о какой-то тенденции общественного развития. Да, я считаю, что человечество в целом так или иначе идет в сторону признания ребенка человеком, но идет все-таки по спирали. В нынешней России, по моему мнению, наблюдается регресс даже по сравнению с тем, что было десять лет назад.

Если ребенку нравится, когда на него обращают внимание незнакомые люди, когда ему делают комплименты, это происходит потому, что его уже приучили зависеть от признания взрослых?

Здесь напрашивается ответ «да», и в большинстве случаев, вероятнее всего, происходит именно это. Но люди, как мы знаем, разные, и, не разобравшись в конкретной ситуации, делать такие однозначные выводы было бы неправильно. Например, у ребенка может быть некая врожденная особенность – эдакая театральная натура. А может быть, любопытный ребенок подсмотрел этот поведенческий оттенок и теперь его использует.

Я абсолютно уверен, что число вариантов характеров бесконечно, а раз это так, мы можем говорить лишь о тенденциях и специфических чертах, но нельзя дать исчерпывающую характеристику, основываясь на нескольких чертах или симптомах. И это – обратная сторона психологии и педагогики, которой не лишено и их гуманистическое направление: «Ах, он борется за внимание – все понятно, на него давили в детстве и теперь он так самовыражается». Вовсе не обязательно. Я видел тысячи других примеров.

Родители могут объяснить своим знакомым, что к ребенку надо относиться с уважением, но «за всеми не уследишь». Как сделать так, чтобы ребенка не травмировало отношение окружающего мира?

На определенном этапе отношение к человеку как к объекту действительно может его травмировать. До этого каждый из нас верит, что мир обращен к нам лицом, а потом мы убеждаемся, что все, мягко говоря, не совсем так. И опыт этого неожиданного разочарования, испуга, растерянности для многих становится травматичным.

Однако если человек с самого начала понимает, что все люди разные, значит он осознает, что среди них могут найтись и такие, которые будут ему неприятны и которые, возможно, захотят его обидеть. То, чему надо бы научиться, – это осмыслению того, чего ты в данный момент хочешь, в частности желаешь ли ты объяснить свои чувства, дать отпор, убежать или не обратить на происходящее внимания. Вот что важнее всего. Если человек представляет себе, как взаимодействовать с ситуацией и что он хочет получить в результате, я не рискну сказать, что травмы не будет, но во всяком случае ему есть что с этим делать, следовательно, вероятность остаться травмированным будет намного меньше.

Первое сентября как похороны

Я довольно долго думал, нужны ли в этой книге главы о школе. И раз за разом приходил к выводу, что этой темы просто невозможно избежать. Ведь жизнь современного ребенка, за редчайшими исключениями, без школы не мыслится вообще. А родительские страхи и привычки, которым на этих страницах мы уделяем так много внимания, расцветают буйным цветом более всего именно под влиянием и в отношении образовательных рамок. Относительное родительское волнение становится абсолютным, ведь если в каждодневном взаимодействии родитель ориентируется скорее на собственную интуицию, в школьную пору у него появляется иллюзия объективной обратной связи, необходимость соответствия чему-то осязаемому, как будто более понятному и сформулированному: «Учитель знает, как надо», «Программа составлена не случайно», «Школьная система стала такой, опираясь на опыт многих поколений».

Результатом такого положения дел становится естественное обострение наших страхов: тут и сравнение с другими, и боязнь несоответствия, и собственные воспоминания.

А с другой стороны, любая мелочь провоцирует проявление наших давних привычек: ведь все мы через это проходили и насобирали огромное количество практического материала – помним и себя на месте ребенка, и собственного родителя, место которого мы теперь прочно заняли. Поэтому и всплывают модели, таящиеся глубоко внутри, за семью печатями, поэтому и совершаем мы поступки, о которых после сожалеем и причины которых часто не до конца понимаем.

Итак, давайте вспомним, как проходит 1 сентября. То самое, когда «первый раз в первый класс». Построенные рядами дети, цветы, речи, строгое одеяние, которое вернулось в большинство школ с нашего молчаливого согласия. Воля ваша, а я никак не могу избавиться от ассоциации с похоронами… К кому обращена речь директора школы? Уж конечно, не к тем, кто в первый класс пришел. Речь виновнику торжества обычно совсем непонятна. Он, бедный, занят тем, чтобы выжить в этой жесткой ситуации. Цветы, призванные скрасить отрицательные ощущения, не слишком помогают. Они, конечно, добавляют пафоса, но при этом окончательно запутывают как детей, так и учителей. Традиция приносить цветы 1 сентября начинает формировать лживую установку, обязывающую относиться к школе со странной благодарностью. Не как к институту, созданному для человека и призванному быть комфортным, гуманным, мягким, помогающим наиболее удобным способом познавать мир и самого себя, а как к неизбежному злу, которое уж лучше воспринимать с известной долей ностальгической симпатии. Себе дороже. «Когда уйдем со школьного двора-а-а…» Счастье – настоящее счастье – будет, когда уйдем. Но пока обманем собственных детей. «О, школа – это прекрасная пора…» Нет, никакая не прекрасная. Возможно, неизбежная. Но совершенно точно – тяжелая, часто унизительная, требующая понимания и поддержки. Подумайте, готовы ли вы дать эту поддержку, заменив ею тупой восторг и умиление?

Вообще, это особый день: дальше – больше. Школьнику предстоит узнать многое: чтобы разговаривать, нужно поднимать руки; чтобы поздороваться, нужно не «здравствуйте» говорить, как до этого учили, а молча встать. Это все зачем? Врем про то, что «так вести себя интеллигентно и правильно», а на самом деле большинство учителей просто не умеют организовать учебный процесс, не «вырубая» детей. Вот и поднимают они руки уже в шесть лет, и встают вместо того, чтобы доставлять удовольствие себе и близким разговором, объятиями. Дети строем входят в систему, которая и доведет их до полного личностного нивелирования. Во всяком случае, очень постарается.

Вспоминаю историю, рассказанную мне человеком, которому сегодня далеко за 70. Его, как и всех нас, задолго начали готовить к 1 сентября. Он радостно устремился в школу: поднимал руку, был внимателен на уроках, слушал учительницу. Вернулся домой счастливым – все прошло наилучшим образом… И вот настало 2 сентября. Рано утром мама разбудила его: «Коленька, вставай». – «Зачем же?» – недоумевал первоклассник. «Как же, в школу пора…» А Коленька – в слезы. «Я ведь уже вчера сходил!..» Только теперь он понял, что вся эта затея – всерьез и надолго. И праздник обернулся детским огорчением. На 10 лет. До сих пор вспоминает он ту горечь, которую испытал тогда.

В школе ведь все так. Всерьез и надолго. Ну, например, разве это удобно – учиться группой в 30–40 человек, которые смотрят в затылок друг другу? В самом деле, почему в классе обычно такая странная мизансцена? Я имею в виду фронтальное (относительно учеников) местонахождение учителя, посадку «лицо к спине», лишающую учеников возможности встретиться взглядом, ровные ряды парт и прочее. С точки зрения дидактики в этом нет практически никакого смысла. Что же это? Ответ для меня очевиден: это наиболее простой способ управлять личностью. Причем в основном путем подавления. Помните первый класс? Слова учителя: «Ну-ка подравнялись, правый ряд – закрыли рты, левый – на меня смотреть, полная тишина… А теперь – тихонечко сели…» Это как поворот выключателя. Зачем? А затем, что иначе учитель не умеет. Вернее, вести себя именно так от него требует система. Он может только выключить энергию, лишить ученика его права на собственное поведение, даже на саму концепцию собственного поведения. Глядя в затылок впередисидящего, отвлекаться труднее. А на самом деле – труднее думать. Учитель превращается в единственный объект для ученика. Есть только он. «Всем сидеть! Молчать! Закрыть рты! Слушать меня!» Вспомнили? Не страшно?..

С точки зрения адаптации существует несколько вариантов реакции на подобное обращение.

Реакция первая: «Я хороший». Этот способ взаимодействия с реальностью предполагает хорошее поведение, то есть выполнение всех требований того, кто сильнее (в нашем случае – учителя или воспитателя). Человек независимо от своих склонностей, желаний ведет себя подобающим образом: молчит, когда хочет говорить; встает, когда хочет сидеть; говорит, когда хочет молчать, и т. д. Он, конечно, привыкает делать не то, что хочется, только вот зачем? Многие скажут: легче жить будет. Ой ли?..

Реакция вторая: «Я плохой, но делаю вид, что хороший». Это значит, что я веду себя как хочу, но стоит учителю на меня взглянуть – вытягиваюсь в струну, замолкаю, пишу в тетради и т. п. В этом случае мы учимся такому необходимому навыку, как вранье. Причем поскольку большинству учеников все-таки невдомек, почему нужно вести себя именно таким, а не иным образом, главное тут – подчинение, основанное на страхе. Я делаю вид, что хороший, иначе мне попадет.

Реакция третья: «Я плохой». Она, прямо скажем, является наиболее редкой. По понятным причинам: трудно противостоять тем, кто по определению не просто сильнее тебя, но и с легкостью может испортить твою жизнь. Однако встречаются учащиеся школ и других образовательных учреждений, которые бескомпромиссно остаются самими собой. Поскольку чаще всего это поведение принимается за хулиганство (которым оно, впрочем, как правило, впоследствии и становится), жизнь их, мягко говоря, нелегка.

Наконец, еще один способ взаимодействия с описываемой действительностью, который я очень люблю, хотя встречается он нечасто: «Я хороший, но делаю вид, что плохой». Этот метод, на мой взгляд, наиболее творческий. Его логика примерно такова: «Мне и самому приятнее существовать в тишине и покое в классе, но принуждение меня унижает. Поэтому я буду ему противостоять!» Да здравствуют герои!

Заметим, все четыре упомянутых способа – примеры извращенного поведения. Все они так или иначе предполагают насилие над личностью. Среди них нет простого и понятного: «Я веду себя так, как считаю нужным. Я – такой и имею право таким быть». Сами знаете, каков результат подобного подхода, не правда ли?

В то же время очевидно, что главной целью педагогического процесса является развитие личности, самости человека. Точнее, формирование его умения взаимодействовать с самим собой и со всеми факторами окружающего мира. Именно так у человека проявляются и впоследствии развиваются способности строить личные отношения с другими людьми и действительностью вообще, получать знания, навыки и опыт. Эти инструменты основаны не на комплексе неполноценности, а на личностной целостности и интересе. Знание и принятие себя позволяют нам находить такие способы образования и самообразования, которые наиболее приемлемы для нашей личности и соответствуют нашим склонностям. Школа же, основанная на насилии (пусть и во имя самых благих целей), уничтожает саму возможность подобных открытий.

Возьмем, к примеру, одну школьную тему. Признаком чего является шум в классе? Классический ответ: признаком того, что ученикам неинтересно… А на деле все наоборот. Когда нам интересно, мы шумим, обсуждаем, высказываем свое мнение. (Вспомните любую вечеринку, встречу с друзьями.) Чтобы принять материал, нам необходимо его обсудить – «присвоить». Кроме того, на мой взгляд, шум является признаком того, что дети живы… Во всех смыслах. Дети – люди в основном шумные.

Еще пример, который многие с ужасом вспоминают и одновременно пытаются вытеснить из памяти, – организация процесса еды в детских садах и школах. Вам предлагают некое блюдо (зачастую не самое аппетитное) и всеми силами заставляют его съесть вне зависимости от ваших желаний и личного вкуса (опущу подробности известных мне и многим читателям извращенных способов насилия с целью добиться поедания обеда). А при этом еще и врут, объясняя, что хорошие (!) дети съедают все до конца. Отдельные экземпляры доходят до такого цинизма, что приплетают к этому тему голода во время Великой Отечественной войны. Зачем? Неужели снова чтобы убить все личностные проявления, включая вкус? Как человек будет выбирать в XXI веке – в эпоху выбора, если он лишен этого права с детства?

Сама система современных образовательных учреждений, к несчастью, устроена антиличностно. Предположим, человек хотел бы посидеть и подумать. Но в этот момент объявлен перерыв – все встают и выходят. Как быть? Или наоборот: скажем, чтобы сосредоточиться, кому-то необходимо походить назад и вперед, однако он обязан сидеть сиднем. Или еще: кто-то в пять лет может заниматься математикой на протяжении 30 минут, а кому-то достаточно 15, а если дольше – ступор… Мне могут возразить: «Но ведь нельзя же построить систему, которая будет учитывать склонности каждого». Еще как можно! И разговаривать в классе, и вставать, и идти к предмету разными путями, и работать в разных ритмах. Нужно только осознать, что именно это и является одной из главных образовательных целей – формирование умения взаимодействовать с современным миром и способности выбирать собственный путь, знакомство с самим собой, со своими способами учения. Если практическая педагогика не будет срочно адаптирована к нынешним условиям (то есть не начнет реагировать тем или иным способом на рамки постмодернизма), системы образования рухнут, как карточные домики. Давление на человека в детском саду и школе в настоящее время достигло наивысшей точки. Пора думать и меняться…

Система провозглашает адаптацию едва ли не главной целью. Именно поэтому она и демонстрирует такое активное давление. Считается, что чем быстрее человек научится выполнять определенные правила, тем скорее он приспособится. Наоборот! Соблюдение правил – скорее признак глубокого ухода в себя, подчинения системе, нивелирования собственного «я», низведения его до некоего усредненного безличного уровня.

Человеку, приходящему в принципиально новую систему, каковыми являются школа и детский сад, практически всегда страшновато и неуютно. Причем даже в том случае, если атмосфера этого места дружелюбна. Поэтому главное – дать человеку ощущение комфорта и укрепить веру в свои возможности. Дать ему возможность почувствовать себя сильным. (Сравните с сидением в затылок друг другу.) То есть нужно не расшатывать уверенность в себе, а усиливать. Именно из нее рождается сначала право на самого себя, затем ощущение своего места, а после – желание использовать это место в полной мере, то есть учиться, узнавать новое, знакомиться с миром.

Разве не этого хотят мама и папа, отправляя ребенка в школу? Разве не в этом заключается наша взрослая цель помещения ребенка в образовательные рамки? Как и когда происходит подмена? В какой момент люди (и дети, и родители, и учителя) оказываются внутри очередного витка воспитательного процесса, вместо того чтобы сообща радоваться познанию мира?

Почему мы не знаем о его несчастьях?

«Я только через десять лет узнала о тех ужасах, которые ему пришлось пережить в начальной школе», – с горечью сказала мне мама одного молодого человека.

«Я совершенно случайно услышала, как учительница кричит на мою дочь», – поделилась другая.

«Она в последнее время очень грустная, но говорит, что в школе все нормально», – волнуется третья.

Правильно волнуется. Зачастую у нас действительно нет никакой возможности узнать, как им там живется в их первом классе.

Положение усугубляется тем, что ситуацию, когда человек не может рассказать правду, попросить о помощи, создаем мы сами.

Происходит это примерно так.

Ребенок, идя в школу, чаще всего оказывается в принципиально новой для него системе координат. Все устроено иначе: еда, общение, мизансцена, собственный статус и статус других – одним словом, все.

Как отличить в этом «иначе» правильное от неправильного? Как понять, когда я встречаюсь с проявлением обычной школы, которая должна стать мне домом, в которую отправили меня родители, а чего не должно происходить?

Когда учитель кричит – это правильно или неправильно? Когда меня унижают – все в порядке или что-то идет не так? Когда отнимают право на собственное понимание – это является школьной нормой или исключением из правил? Если меня обижает взрослый – я должен терпеть или просить о помощи? Как человеку разобраться в этой запутанной системе?

Ведь взрослый наверняка прав. Правда-правда. Знаете, как тяжело в семь лет осознать, а тем более принять, что взрослый может быть злым, гадким, мерзким человеком? Что он может вредить тебе? Что твое право на защиту действительно существует? Что плох не ты, а он, что нет ни единой причины терпеть эту муку и что в школе должно быть хорошо и приятно?

К несчастью, намного более понятна позиция: «Это я плох, я что-то делаю не так, учитель лучше знает, я должен стараться соответствовать его требованиям…» Именно эта позиция услужливо предлагается взрослым миром.

Все подогревается системой романтизации школы: там хорошо, это очень интересно, каждый человек должен учиться, ты уже взрослый и поэтому идешь в школу и т. д.

Как в таком положении человек может поделиться своим несчастьем? Он оказывается один на один с тяжелейшей ситуацией, практически как в древнегреческой трагедии: выбор между плохим и худшим. Нет-нет, это не преувеличение – проверьте сами. Какой высочайший уровень доверия к себе и близким должен быть у человека, чтобы сначала сказать: «Я не ошибаюсь: мне плохо и так не должно быть, даже притом что все делают вид, что все хорошо», а затем прийти с этим к родителям. И быть уверенным, что тебе не устроят третейский суд, а встанут на твою сторону? Ребенок, пересилив себя, обращается за помощью, открывает конкретные подробности ситуации и… слышит в ответ: «Не придумывай, этого не может быть!» или «Ну что же делать, нужно стараться! Потерпи! Ты в очень хорошей школе, привыкнешь». И тому подобное.

Вот так и попадает человек в безвыходную ситуацию: с одной стороны, ему по всем признакам очень плохо, с другой – окружающие транслируют, что все хорошо. Нужно только стараться, терпеть, подчиняться.

Получается, что его каждый день спрашивают, как дела в школе, а он не может, не умеет, не имеет права рассказать о своих тяготах тем, кто ожидает ответ: «Все нормально». Он очень старается быть хорошим, то есть соответствовать той картине мира, в которую помещен. Значит, придется справляться самому.

Эта ноша часто оказывается для человека непомерно тяжелой, непосильной. И он ломается. Мы же не всегда замечаем эту ломку. Ведь необязательно (к счастью) ребенку «дарят» заикание или депрессию. Как правило, он просто учится делать вид, что он «как все». Тем способом, который ему понятен. И зажатый в эти страшные тиски между собственной натурой и внешней системой координат, он впитывает в себя по капле раба. Того, у которого нет права на чувства, эмоции, свое поведение и интересы.

С этой точки зрения подготовка к школе просто необходима. Ребенок должен твердо знать, что такое личность. Знать на практике. Ему нужно быть готовым защитить себя – и самому, и с помощью близких. Ему необходимо ощущать, что такое собственное достоинство, личная свобода. И если на его пути встретится человек, посягающий на это, он должен уметь отличить такое посягательство от нормы. И быть способным дать отпор. И нам, родителям, тоже хорошо бы вспомнить, как это делается.

Так что готовьтесь к школе. И не слишком надейтесь, что все тайное становится явным.

Отступление № 7 (серьезное)

На чьей стороне сила

Год за годом сразу после 1 сентября в социальных сетях, письмах и при личных встречах знакомые и не очень родители делятся отчетами об отправке детей в школу. Которые напоминают документальные кадры проводов на фронт. Под несмолкающий «плач Ярославны». Иногда с добавлением черного юмора, проклятий или обетов – в соответствии с личным вкусом автора.

Удивительно, что чаще всего о школе говорится как о некоем неизбежном зле, которое, склонив голову (или, напротив, высоко подняв ее), нужно принять. Удивительно, потому что в других областях пассионарность тех же людей не вызывает ни малейшего сомнения. А здесь как будто находит коса на камень, словно специально устраивается соревнование: у чьих детей более жуткие впечатления от школы и у кого больше (глубже, шире) чаша терпения. «Держите меня трое, двое не удержат!.. Еще немного, и я перейду на домашнее обучение! Еще немного, и я поговорю с директором! Еще немного, и я напишу министру! Еще немного, и я не знаю, что сделаю с этой школой!»

А вот интересно: еще немного – это сколько? Действительно, что должно произойти, чтобы родители начали серьезно относиться к своей функции (уж извините за такую формулировку) и влиять на образовательный процесс собственных детей? Не принимать все как есть, а именно формировать процесс и оказывать на него воздействие. Я говорю о тех людях, которые, между прочим, являются главными заказчиками этой услуги. Вряд ли я открою Америку, если скажу, что родители (когда они и вправду всерьез озабочены проблемами школы) вовсе не обязаны терпеть. Ни учительского хамства, о котором написал один из моих друзей, ни причесывания всех под одну гребенку, о котором упомянул другой, ни политических инсинуаций, которые описывает третий, – ни-че-го. Если вы всерьез.

Так и хочется сказать: «И не стыдно вам? Не обидно вам? Вы – зубастые, вы – клыкастые…»

Или никакие не клыкастые вовсе? Или только вид делаете? Да еще и отговорки замечательные придумываете: «Как же он(а) жить-то будет, если не пройдет через “встал – замолчал – глаза на доску”?» Ну помилуйте, разве вы задаете этот вопрос серьезно? Разве действительно нужно на него отвечать? Ах, снова нужно – что ж, пожалуйста: для человека будет только хорошо, если он не пройдет унижений и насилия в детстве. Чудесно будет, если с раннего возраста он станет понимать, что и зачем он учит, что ему интересно и т. д. Уж сколько страниц на эту тему написано, и вашим покорным слугой в том числе. Но как будто все мимо. И потому я осторожно задаю себе вопрос: а не являются ли все эти разговоры играми лукавых взрослых, среди которых немало моих добрых знакомых? Не желание ли это быть в тренде? Да и совесть вроде почище: мы же страдаем за них и вместе с ними?.. Не знаю. И судить не берусь. Но ощущение от всего этого так себе.

Мне кажется, большинство родителей при всем понимании происходящего никак не могут до конца поверить в то, что сила – реальная сила – на их стороне.

Ведь единственное, чего требует государство, – чтобы человек обязательно получал образование. Ну и конечно, организовывает форму и содержание обучения так, как нужно ему, а не вам. Ну и что? Реагируйте, формируйте свой учебный процесс! Возможности влияния родителей на образовательную систему воистину огромны.

Вариантов действительно много. Но если о каждом из них говорить «Мне это не по плечу, это слишком сложно/долго/дорого», то ничего и не получится.

Мои знакомые в далекой провинции поняли, что государственная школа их не устраивает, объединились несколькими семьями, да и организовали свою школу-общину. И отлично справляются. Естественно, им пришлось подумать, посоветоваться, кто-то из них полностью сменил жизненный уклад, но ведь и дети-то не чужие! Кстати, от процесса они теперь в полном восторге. На этом же пути находятся еще несколько известных мне семейных групп в разных концах России.

Перейти на домашнее обучение сегодня ничего не стоит: решили и перешли. Форм может быть сколько угодно – от индивидуального обучения до группового. От очного до дистанционного. И совсем не обязательно это потребует значительных финансовых затрат. Чаще всего не потребует.

Считаете, что нет достойной альтернативы государственной школе, – дело ваше. Влияйте напрямую на происходящее. Ребенку должно быть понятно, что вы на его стороне. Всегда. Что если и есть причины, по которым нужно в школе быть, это является предметом договора между ним, учителем и вами. Что учителя – тоже люди, которые бывают разными, что мы не должны принимать беспрекословно все, что нам предлагают. Что учителя можно поменять. Равно как и школу. И сами тоже поверьте в это. Если, конечно, вы озабочены всерьез…

Я прекрасно понимаю, что просто так взять и уйти к другому учителю, тем более – на домашнее обучение, тем более – создать маленькую учебную группу, тем более – частную школу – непросто. Непросто, но ведь возможно! Если вы всерьез…

Нет, ну правда: нет причин, будучи недовольными или, более того, считая происходящее страшным злом, оставаться в системе и этим поддерживать ее.

Еще раз: зло не является неизбежным. Все зависит от нашего отношения. И действия.

Вы спросите, как именно может быть устроено наше действие? Проверим на примере выбора школы. Совершенно конкретно.

Главное, совершая этот выбор, помнить то, что мы уже обсудили выше: школа и все происходящее в ней не является неизбежным злом. И второе: родители должны поддерживать и защищать своего ребенка. Всего два пункта. Если вы принимаете вышесказанное, остальное, видимо, покажется вам само собой разумеющимся. Звучит слишком просто, понятно и общо? Что ж, давайте переведем это на уровень практики.

Создадим простую схему для выбора школы.

Пойдем от обратного, то есть ответим в первую очередь на вопрос, что для нас является неприемлемым, каковы они, наши красные линии, которые мы не хотели бы переступать.

Скажем, готовы ли мы позволить кому-то кричать на нашего ребенка? Да? Нет? Иногда?

Пойдем дальше.

Я (не) готов, чтобы у него не было времени на самого себя.

Я (не) готов, чтобы ему делали замечания все кому не лень.

Я (не) готов, чтобы ему приходилось постоянно выполнять чужую волю.

Я (не) готов, чтобы он с детства привыкал заниматься не тем, что интересно, а тем, что кто-то считает правильным.

Я (не) готов, чтобы его все время сравнивали с другими.

Я (не) готов, чтобы его настроение зависело от настроения учителя.

Я (не) готов, чтобы его оценивал человек, которого я практически не знаю.

Я (не) готов, чтобы его эмоциональное состояние постоянно регулировалось другими людьми.

И так далее.

Сколько их еще – этих готовностей и неготовностей? Думаю, у каждого из нас и количество, и качество свои. Сколько вспомните – столько и записывайте.

Таким образом мы формулируем пункты, в которых возможен тот или иной компромисс, и пункты, в которых он совершенно недопустим.

Получилось?

В таком случае начальная схема выбора школы готова. Еще раз: я умышленно предлагаю идти от обратного (с прямыми запросами справиться легко) – в первую очередь чтобы установить рамки поиска. С удивлением вы обнаружите: ответ прост и понятен.

Главное – нет ни единой причины соглашаться на уступки в пунктах, которые отмечены красным. Более того, делать этого нельзя категорически. Ведь, согласившись с одним, мы неминуемо пойдем и на другое. А там «коготок увяз – всей птичке пропасть».

И еще одно важное сообщение: хорошие школы есть. И хорошие учителя. Совершенно точно. И это проверено многократно. Просто нужно искать. Не заявлять, что ничего нет и быть не может, отправляя своих самых близких людей туда, где им будет заведомо плохо, а стараться искать. И находить. И ни в коем случае не предавать своих любимых – самых незащищенных любимых – детей.

Ничего не находится? Ищите учителя, которому вы верите. И его нет? Ну что ж, тогда самое время задуматься об открытии собственной учебной группы. Я повторяю это раз за разом и не устану повторять: это не просто решаемо, это решаемо легко! Возможно, это и есть тот самый момент, когда ваша помощь важнее всего. Кто знает, быть может, важнее ничего в жизни и не будет…

Изнасилование на пятерку

Должен сказать, до сегодняшнего дня я практически ничего не писал об оценках, несмотря на многочисленные просьбы и даже настоятельные рекомендации, просто потому, что всегда считал эту тему очень понятной. Но поскольку данный вопрос возникает вновь и вновь – с коллегами, друзьями, родителями – говорить об этом, видимо, все-таки надо. Ну что ж, давайте.

Дело вовсе не в том, что я категорически против оценок, я просто действительно совсем-совсем не понимаю, как оценка в школе может явиться хоть каким-то образовательным (педагогическим) инструментом. Весь мой опыт доказывает обратное. Да и опыт коллег, по моим наблюдениям, приводит к единственному выводу: оценка не просто вредна – она развращает личность, убивает любопытство, провоцирует конфликты и способствует возникновению комплексов.

Хотите доказательств? Пожалуйста! Желание получить положительную оценку (и избежать отрицательной) постепенно становится сильнейшей мотивацией. Настолько сильной, что часто она перекрывает все остальные мотивации. Потому и вводится в манипулятивных системах дрессировка с самого раннего детства.

Начнем с простейшего примера: человек хочет выпить компота. При этом он знает, что положительную оценку («ты хороший мальчик») он получит в случае, если съест суп. Как ему поступить? В рамках приобретенного условного рефлекса – реакция на положительную оценку – он принимается за суп. Получает подкрепление в виде похвалы (оценка). Как вам кажется, сколько раз ему нужно побывать в подобной модели, чтобы она закрепилась? Нескольких будет достаточно, не правда ли? Что станет результатом? Его неумение определить, чего он на самом деле хочет? Познание принципа зависимости отношений с мамой от ее субъективной оценки? Что взрослые лучше знают, как жить? Организм подсказывает ребенку, что он хочет компота, а мир диктует, что нужно есть суп. Эта дилемма не является вечной. Оценка – наркотик, ежедневное применение которого снимает все эти вопросы. И постепенно вытесняет истинные мотивации. Слишком примитивно? Но механизм работает точно таким же образом и в более сложных примерах.

Давайте поговорим о школе. Взгляните на пятибалльную оценочную систему: ничего не замечаете? Из пяти возможных вариантов три – отрицательные (причем один из них – единица – практически никогда не используется), остается хилая дифференциация между четырьмя и пятью… Что мы хотим сказать с помощью этих сомнительных инструментов? Даже приблизительной объективности не получается. Представьте, что у человека в диктанте было 20 ошибок, он долго работал и в следующем сделал только 8. И что же? Опять двойка! Между тем его успех намного больше, чем у отличника, который, исправив одну-единственную ошибку, перешел от четверки к пятерке. Равно как и за сданный чистый лист он получит не ноль, что было бы логично, а все ту же двойку. Неужели вас это не смущает? Как объяснить это детям? Разве такая система может стать хоть сколько-нибудь серьезной и честной обратной связью – поддерживающей, обучающей… Девочка Света выучила письмо Татьяны и получила пятерку. Мальчик Ваня не выучил письмо Евгения и объяснил, почему он этого не сделал (его раздражают лживость и манипулятивность письма). Два. И это в полном соответствии со стандартом. Итоговая контрольная в нашей школе. Второй класс. На картинке – гнездо и домик. Вопрос: объясните, что общего и в чем разница. Ученик отвечает: «Разница в том, что в гнезде живет птица, а в доме – человек, а общее то, что в гнезде живет птица, а в доме – человек». Ответ, на мой взгляд, близок к гениальному. Прикажете поставить двойку в соответствии со стандартом? Сказать что-нибудь наподобие: «Ты молодец, но мир этого не оценит»? Нет здесь подходящих вариантов. Но есть вопрос: зачем оценка? Разве без нее мы не сможем понять, что человек знает, а чего не знает?

Могу предложить опасную проверку: введите на недельку жесткую оценочную систему в собственные супружеские отношения – и вы увидите, с какой скоростью все рухнет. «Дорогой, сегодня за наш секс ставлю тебе четыре с минусом…» «Дорогая, тебе троечка за сегодняшний вечер». Смешно, не правда ли? Вот и в отношениях с детьми – смешно.

Оценка приводит к тому, что человек учится соответствовать не самому себе, своим желаниям, мыслям, интересам, а учебнику, взглядам учителя, вообще – взрослого. Он постепенно теряет умение взаимодействовать с миром, выбирать.

Это неправда, что без оценок они не учатся! Неправда! Подобная формула возникает только в одном случае: происходящее вне уроков намного важнее происходящего внутри. И еще один обязательный элемент: сам оценивающий часто страдает сильнейшим комплексом неполноценности. Стоит только построить вместе с учениками яркий, интересный процесс, необходимость в оценках отпадает сама собой. Как-то меня пригласили в одну из школ провести с учениками 9-х, 10-х и 11-х классов День чтения (есть, оказывается, и такой день). Мы с участниками нашли малоизвестную сказку Андерсена и организовали большую открытую конференцию, в процессе которой школьники в малых группах читали, свободно ходили по классу, обменивались мнениями, трактовали, задавали друг другу вопросы, спорили. Не вовлеченных в процесс практически не было (и таковых не могло быть, ведь речь шла о собственной трактовке, об отношении текста к нашей жизни). И тут ко мне обратились две учительницы этих школьников: «Как здорово! Мы никогда их такими не видели! Можно мы поставим оценки?» Я, конечно, оторопел: «Зачем?» – «Просто мы никогда прежде не слышали даже голоса некоторых из них, а сейчас они так активны. Это поможет нам поставить им в четверти хотя бы тройку…» Ну и что вы об этом скажете? Все еще недостаточно доказательств? Талантливые, яркие, активные получат «хотя бы тройку». Легко, конечно, во всем обвинить учителей, сказав, что они просто не умеют организовать интересный урок. Я уверен, что это не так. Просто сами педагоги оказываются заложниками оценочной системы и постепенно теряют собственную ориентацию и способность к творчеству.

В процессе учения, познания человеку, безусловно, необходима обратная связь. Вот и предоставьте ее! Начиная с раннего детства. Расскажите о том, что вы думаете, что чувствуете, что вам мешает, что помогает, каков ваш опыт, предложите поддержку – все это намного действеннее, чем оценочное: «Молодец, хороший мальчик, вот теперь ты мне нравишься» («Мне!» Вот в чем истинная цель – понравиться высшему существу!).

В школе же все еще проще: человек учится – это так интересно! Зачем подменять его желание познавать мир желанием понравиться учителю, соответствовать некоему стандарту? Сколько потерянных поколений еще необходимо, чтобы понять, насколько это опасно? Сначала «подсадим» на оценку в качестве главной движущей силы, а потом бегаем в поисках утраченной самости ребенка. «Он ничем не интересуется…»

Знаете, когда к нам приходят дети из других школ, тогда то, о чем говорилось выше, проявляется как картинка на негативе. Поначалу они в принципе не в состоянии поверить, что будут приняты такими, какие они есть. В этом смысле они проходят довольно непростой период адаптации. Это такой же непростой период и для нас: ведь одно дело, когда человек выполняет что-то, ибо в противном случае его осудят, и совсем другое – когда он сам выбирает, как поступать. Одна история, когда ребенок постоянно получает месседж окружающего мира вроде: «Мы-то знаем, как правильно, знаем все верные ответы, и тебя скоро научим», и другая – когда он учится принимать решения, открывает собственный интерес, пытается следовать ему, находит неожиданные пути (о которых учитель может и не догадываться). Школьнику нужно понять, что урок может быть интересен вне зависимости от того, как тебя оценивают. А это, верите ли, непросто. Особенно если до этого главным мотором была оценка. Противоположные системы координат…

Однажды меня спросили: «Вы, наверное, говорите не об оценках, а об отметках?» А что, действительно есть разница? Разве отметка не является простым выражением оценивания? Разве не на нее реагирует ребенок – радостно или с горечью? Разве это не пустое словоблудие в конце концов?

Манипулятивная система требует манипулятивной же поддержки. Не поэтому ли так часто предлагается и такое оправдание: «Сейчас он учится важному принципу: как поработаешь, то и получишь. Поработаешь хорошо – получишь пять, будешь лениться – получишь два. Вот вырастет – будет так же: поработаешь (поучишься) хорошо – получишь большую зарплату (должность, положение), будешь лениться – станешь прозябать под забором». И первое, и второе – ложь! Уверен, за примерами читателям далеко ходить не придется.

Я снова и снова возвращаюсь к своему излюбленному вопросу: зачем? Если ответ – обратная связь, то намного проще дать ее на словах, объяснить, вместе найти ошибки, предложить путь к их пониманию и исправлению.

Оценка – один из главных якорей учителей и родителей, не умеющих или не желающих сделать жизнь интересной как для себя, так и для ребенка.

Вот и даем мы в ответ на простой вопрос: «Зачем учиться?» взаимоисключающие ответы: «Учиться нужно для себя, но на оценку других». Как это? Сами подумайте!

Волшебное «взаимо»

Если уж мы говорим об образовании – давайте «по гамбургскому счету».

Вспомним мир лет 20 назад. Какие знания были востребованы? Каков был путь к этим знаниям? Зачем и чему мы учились? А сейчас? Не слишком похоже, правда? Интернет, мобильные телефоны, социальные сети, исследование генома, электронные деньги… Обо всем этом и понятия не имели наши учителя. Ну а теперь следующие 20 лет. Какими будут технологии вообще и технологии получения знаний в частности? К какому завтра мы готовим наших детей? Не знаете? Вот и я не знаю. И 20 лет назад не знали, хотя многие уверяли в обратном. Тогда вопрос: какое же право у нас есть навязывать те или иные знания людям будущего? По какому принципу вообще мы их выбираем? Что мы сами понимаем? Чем руководствуемся? Чего хотим?

«Учиться – всегда пригодится!» Так? А если не пригодится? По-честному: всё пригодилось? Может быть, большая часть? Или меньшая? А может быть, вопреки?..

Часто мы поступаем как глупые путешественники из сказок, которые набивают мешок первыми попавшимися под руку предметами: авось пригодится. И иногда, кстати, пригождается. Именно эти случаи апологеты «знательного» образования приводят в пример: «Если бы меня не заставляли учить математику, я бы не стал…» Как продолжить – не знаю. Ибо трудно представить, что такую фразу произносят Эйнштейн, Ковалевская, Кюри. Скорее: «Я бы не стал настоящим бухгалтером…» Впрочем, такого я, признаться, тоже не слышал. В большинстве же случаев просто без продолжения: «Если бы меня не заставляли, я бы не знаю, что я…»

Количество случайных знаний в школьной программе зашкаливает. Случайных, то есть таких, в отношении которых даже сам учитель не может пояснить, зачем это учить.

Мой любимый пример – таблица умножения. Итак, зачем?.. Ой-ой, опять: «Ты не сможешь посчитать сдачу в магазине!» (именно так обычно отвечают люди, верящие, что сдачу считают с помощью таблицы умножения, и не знающие, что в каждом телефоне нынче есть калькулятор). И если можно, обойдемся без «это развивает мозг». Не выдумывайте, пожалуйста: это науке неизвестно. Мы не можем сравнивать собственный мозг «до» и «после». (Любителей сравнивать свой мозг с чужим просьба не беспокоиться.) Да и по каким, интересно, критериям сравнивать?.. И если цель – развить мозг, то почему именно на этом материале? Есть целая масса более забавных бесполезных знаний…

Оставьте, я не предлагаю отменить изучение таблицы умножения, я всего лишь заявляю, что учить ее можно, только предварительно дав вразумительный ответ на вопрос, зачем она нужна. Так, чтобы было понятно вам, мне и детям во втором классе. (Кстати, мне не так давно такой ответ предложили. Желающим предлагаю поискать его самостоятельно.)

Чему же нам учить? И чему сегодня следует учиться? Что действительно будет востребовано? Что поможет нашим детям развиваться, познавать мир, искать себя в нем и его в себе? Быть может, не стоит приучать детей тыкать в знания наугад, исходя лишь из амбиций учителей, невежества чиновников, страхов родителей?

Между тем ответ существует. Этот ответ – взаимодействие. Именно ему мы должны учиться.

Взаимодействию с самими собой, с другими людьми, со знаниями, с технологиями. Если сегодня человек умеет самостоятельно ставить вопросы и искать ответы, выбирать в океане бесконечного знания то, что ему необходимо, обращаться к неожиданному источнику, понимать собственный интерес, взаимодействовать с интересом другого, вписывать открытия в жизнь, не пугаться новых технологий, определять потребности человечества, верить своей интуиции – ему будет чем заняться и завтра. Причем заняться с огромной страстью, с осознанием, для чего ему и другим это занятие нужно. Личностное взаимодействие сегодня – главный образовательный код. И для родителя, и для учителя, и для ученика. Давайте взаимодействовать с таблицей умножения! С компьютерными программами! С Пушкиным А.С.! И не потому, что «это должен знать каждый». Нет сегодня того, что должен знать каждый. Поскольку Google готов осчастливить любого за пару минут. Ввел запрос в поисковик – и я уже «каждый». А вот творческий интерес сегодня стоит очень дорого. И цена его только повышается. Да и в школу, кстати, в таком случае есть зачем ходить каждый день.

Инструментов для изучения волшебного «взаимо» много, и все они по-своему прекрасны. Да-да, если таблица умножения объясняет нам, как устроен мир, как развивать с ним отношения, помогает понять себя, дает возможность творить – она прекрасна. Но она становится страшным оружием саморазрушения, если «надо, Федя, надо!».

Нам не дано заглянуть в завтра. Но мы точно знаем, что те, кому сегодня шесть лет, вскоре предложат нам собственный мир. Не знаю, каким он будет, но мне хотелось бы, чтобы у меня там было свое место. Чтобы у меня осталось право на себя. Чтобы мне было интересно в этом будущем. Поэтому я буду учить и учиться взаимодействию. Чего и вам желаю.

Пути интереса неисповедимы…

Любопытство – главное человеческое качество, двигающее нас вперед. Желание постоянно «совать свой нос в чужой вопрос» и обеспечивает тот интерес, на отсутствие которого у ребенка так часто сетуют взрослые. А между тем мы сами раз за разом убиваем эту страсть, либо заменяя ее собственной, либо и вовсе призывая не быть слишком любопытным, иными словами, перестать интересоваться… Чем бы то ни было.

Им ничего неинтересно. Только айпад, только телевизор, только… не то, что хотелось бы нам… Как же нам удается сделать так, чтобы человек уже к семи-восьми годам перестал быть любопытным, превратился в скучного исполнителя чужой воли?

Мариинский театр. Балет «Сильфида». Слышу громкий шепот: «Смотри, смотри, какие деревья! Ой, как балерина танцует! Видишь, дядя пошел к колдунье! Ой, а она – смотри, какая злая! Ах, какое красивое платье – ты заметила?» Это диалог (с позволения сказать) мамы с девочкой лет семи. Указания, на что именно смотреть и как реагировать, не прекращаются ни на минуту. Антракт. Ничего не меняется: «Ты обратила внимание на люстру? А вот на эту роспись на потолке – представляешь, как тяжело было ее сделать? Смотри, какие все нарядные – это потому что в театр принято так ходить…» Но и это еще не все. Каждые 15 минут организовывается экспресс-экзамен: «Ты запомнила, как ее зовут? А кто музыку написал? Зачем они ушли в лес? Увертюра – это…» И так далее по кругу.

У бедной девочки практически нет шансов приобрести собственное впечатление. Ее интерес полностью парализован. Она бы, может, и получила удовольствие от балета, но где там! Пребывающая в ужасе из-за того, что что-то останется незамеченным, ее мама не дает ей ни малейшей возможности насладиться прекрасным. Знакомо?..

Неисповедимы пути нашего интереса. Бывает, что, зацепившись за какую-то незначительную деталь, он разрастается все больше и вот уже включает в себя и музыку, и танец, и людей вокруг, и вообще целый мир.

Интерес важно не спугнуть. А для этого просто нет другого выхода – нужно полностью положиться на человека. Девочка чудесно разберется сама, что именно ее увлекает, а что пока можно не замечать. Только в этом случае у нас останется чудесное впечатление от вечера, события, встречи. Ничего не поделаешь: интерес – штука спонтанная.

Возможно, приятно думать, что мы и есть самое главное в жизни детей, что без нас они не в состоянии и шагу ступить. Что красоту они способны воспринимать только в рамках наших инструкций. Должен окончательно разочаровать читателя: это не так. Совсем не так. Наша роль значима, но она заканчивается в тот момент, когда мы купили билеты в театр. Вернее, наша роль как раз и состоит в том, чтобы дать человеку возможность и право на собственные впечатления. Иначе попросту невозможно этому научиться – тому самому непосредственному восприятию. Эффект, который достигается, прямо противоположен ожидаемому: человек в рамках указаний теряет способность видеть, слышать, воспринимать. У него отбирается право обращать внимание на прекрасные мелочи, его интерес подменяется интересом взрослого. И потом – совсем скоро – этот взрослый обращается к ребенку с претензией: «Тебе ничего не интересно». Конечно, неинтересно, ведь столько сил потрачено на убийство этого самого любопытства!

Кстати, как обычно в подобных случаях, процесс является двусторонним: интерес взрослого погибает вместе с детским. Взвинченная мнимой ответственностью за чужое внимание, мама и сама, бедная, не видит, не слышит, не замечает, являя собой яркий и недвусмысленный пример для дочери.

Как иначе? Да просто: получать самим удовольствие от происходящего, наслаждаться. После спектакля – если будет желание – обсудить, обменяться впечатлениями (которые, как известно, у каждого свои). Вот и все.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Что же такое интерес к знаниям?

Это, возможно, самый главный вопрос, касающийся образования. Интерес к знаниям ничем не отличается от любого другого интереса: смотреть в окно или играть в снежки. Любопытство – базисное качество, и оно есть у каждого. Поэтому сделать так, чтобы у человека возник интерес к учебе, очень просто: нужно не убивать этот интерес. Как его уничтожают, к сожалению, коллеги и родители знают очень хорошо: «Вырастешь – узнаешь», «Ты мешаешь мне разговаривать», «Ты сейчас этого не поймешь», «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали» и тому подобными фразами.

Бывает ли так, что интерес у ребенка есть, но родители его неправильно понимают?

Для начала родители должны честно ответить себе на вопрос, что для них важнее – интерес ребенка или их собственные ожидания. Например, у человека в шесть лет блестящее чувство юмора: начнет рассказывать – ну просто Довлатов. Но при этом читает он плоховато. Что важнее? Конечно, это вопрос риторический… С другой стороны, именно так сегодня устроена система образования: второе считается критически важным, а первое неважно вовсе. И хорошо бы понимать, что огромное количество норм просто навязывается нам по самым разным причинам. Остается только самим не терять пропорции между навязанным и настоящим. И больше верить себе.

Многим родителям очень хотелось бы, чтобы ребенок уже за несколько лет до школы интересовался буквами. Ведь некоторые мамы и папы в свое время начинали читать уже в четыре года.

О, это известная история: все взрослые когда-то начали читать в четыре года. Это просто уму непостижимо! Так им рассказывали их родители… Здесь дело в наших родительских ожиданиях и страхах. Отчего-то маме ужасно важно, чтобы ее ребенок в четыре года начал читать. Очевидно, что это мамина задача или проблема, ребенок здесь ни при чем. Как же так получилось, что мама видит собственную реализацию, успешность в ощущениях, навыках, умениях другого человека? Представим, что мама понимает это и готова над собой работать. Но как быть с теми требованиями, которым ребенок должен соответствовать при поступлении в школу? Мама должна решить, что важнее: удовлетворять чьи-то чужие требования или жить в гармонии с любимым человеком, то есть с ребенком. Если мама пребывает в парадигме «что обо мне подумает соседка/подруга/государство/РОНО», то, понятное дело, ребенок в этом списке окажется в конце. Разумеется, мама не может признаться себе в том, что РОНО для нее имеет большее значение, чем ребенок, и возникает оправдание: «Я делаю ему плохо, чтобы ему потом было легче».

Получается, что мама сейчас портит жизнь себе и ребенку, рушит их любовь ради возможной, призрачной пользы от этого в будущем. Но лично я – а у меня небедный педагогический опыт – не встречал ни одного человека, которому в итоге становилось бы хорошо от такого обращения. Для родителей гораздо важнее долг, который они ощущают не перед внешним миром, а перед ребенком. Мы боимся упустить то время, когда он способен развиваться и получать знания. А вдруг уже подросший ребенок спросит родителей: «Почему вы не отдали меня в другую школу? Почему не заставляли меня учиться?» Родители нередко считают, что они что-то должны своему ребенку. Вероятно, в этом есть некоторая правда, но я предлагаю проверить другую позицию – попробовать обойтись без долженствования вообще.

Мы говорим о человеческих взаимоотношениях, об отношениях любви. Понятие любви представляется мне самым важным. Любимому человеку стараются делать приятно и не делать неприятно. Поставьте на место ребенка мужа/жену/любимого/любимую и попробуйте: «Я сейчас тебе сделаю больно, чтобы потом тебе было хорошо» – странная, практически невозможная ситуация.

Если мы говорим об отношениях любви и взаимодействия с ребенком, то родители не пропустят его интереса к чему бы то ни было, просто потому что им интересен сам ребенок. Их волнует, как он растет, как разговаривает, как ходит, как ест, и это называется любовью. И ребенку ужасно интересно, как родители ходят, разговаривают, что они делают или не делают. В этих отношениях взаимодействия и устанавливается главная модель: если хотите чем-то заинтересовать ребенка, интересуйтесь этим сами. Хотите, чтобы он читал, – читайте сами. Если ребенок будет регулярно видеть вас с томиком Бунина, я гарантирую, что, глядя на вас, он тоже начнет читать.

Если мы находимся в отношениях любви и взаимодействия с ребенком, возможно ли, что выросший он спросит: «А почему вы не водили меня в музыкальную школу?» Может, он и задаст такой вопрос, а потом вспомнит: «Ах, я же в это время играл в футбол!» Когда во главу угла поставлено не долженствование, а любовь и интерес – это другая система координат… Я не думаю, что жизнь устроена как выживание. Жизнь устроена как жизнь. Неизвестно, кто кому и что скажет через 20 лет, на это ориентироваться нельзя.

Трудно ли перестроиться на эту модель?

Надо научиться заниматься в первую очередь собой. Я повторяю это раз за разом, поскольку это действительно, на мой взгляд, главный (а возможно, и единственный) путь к получению кода доступа к взаимоотношениям. К сознательному влиянию на них, к способности произвести желаемые изменения. Представьте ситуацию: ребенок, сидя за столом, роняет еду на пол. Мама начинает возмущаться и кричать, а могла бы заняться собой: сделать один глубокий вдох. Всего один. Это трудно, нужен определенный навык, но он приобретается всего за каких-то несколько дней тренировок. Большинство людей, сделав глубокий вдох, успевают сообразить, что дело в них самих, а вовсе не в ребенке. Происходит быстрая перезагрузка – совсем как в компьютере. Это ведь нормально, что у человека что-то падает. Со всяким может случиться. Или что человек трех, семи, десяти лет запачкал и порвал одежду. Нормально, если ребенок бегает и шумит. Если нас это раздражает – давайте заниматься собой.

Вы часто говорите о праве ребенка на свободный выбор. Как понять, что ребенок уже готов воспользоваться этим правом?

Лучший способ научить ребенка решать за себя – быть для него примером. Пусть родитель сам принимает осознанные решения. А лучший способ лишить ребенка способности выбирать – решать все за него. В некотором смысле человек готов самоопределяться с рождения. Я понимаю, что это звучит несколько революционно, но здесь нет никакой революции. Ведь уже давно не новость, что людей неправомерно разделять ни по цвету кожи, ни по разрезу глаз, ни по возрасту, ни по размеру. Нужно сделать еще один шаг вперед и осознать, что это значит. Права ребенка и права человека – это одно и то же, ребенок ведь и есть человек. С собственным набором навыков, возможностей, способностей.

Допустим, мама готова разрешить пятилетнему ребенку выбрать между красными и зелеными штанами или даже между порванной и целой одеждой. Но до каких пределов простирается область его решений – можно ли доверить ему, например, выбор школы?

На мой взгляд, в школах, безусловно, лучше разбирается ребенок! Хотя бы потому, что он подходит по возрасту и ему там учиться. Понимаю, что звучит это несколько парадоксально, но вдумайтесь: мама в школе была последний раз много лет назад. Она может знать что-то только из рейтинга школ и разговоров с другими родителями. Иное дело, что в этом выборе ребенку необходима помощь. Но ребенок чутко уловит в атмосфере школы, как ему там будет учиться.

А как тогда маме подвести ребенка к этому выбору? Ходить вместе с ним по школам?

Прежде всего быть честной. Вы обеспокоены выбором школы – расскажите об этом ребенку. У вас сомнения – поделитесь с ним. Удивительно, но он сможет вас понять, поможет принять правильное решение. Конечно, нужно посетить школы вместе.

А если ребенок выбрал самую плохую, с точки зрения мамы, школу?

Вряд ли это произойдет. Но если произошло – надо разговаривать. Другого варианта нет. Представьте, скажем, что вы хотите поехать с мужем в отпуск во Францию. А супруг говорит: «Я хочу, чтобы мы с тобой провели эти две недели на некоем заводе, потому что меня интересуют детали и процесс их изготовления». Как вы поступите? Будете разговаривать и договариваться, не так ли? Здесь так же – разницы я не вижу.

Как помочь ребенку выбрать кружки и секции? Ведь родители не способны описать, скажем, все возможные виды спорта. Но если взрослый человек может поискать информацию о том, что ему интересно, в Интернете, то маленький ребенок получает информацию от родителей, а не ищет ее сам.

Я абсолютно точно знаю, что дети постоянно подсказывают взрослым, чего они хотят. И чем ребенок свободнее, тем более открыты для него рамки и тем проще увидеть, что его интересует. Если родители решают за ребенка, что он должен делать в данный момент, лишая его права выбора, то ему будет сложно проявить индивидуальность. Если у него есть возможность заняться, например, пятью делами (слишком большое количество, к слову, тоже нежелательно), он обязательно подскажет. Конечно, когда мы чем-то интересуемся, общаясь с ребенком, мы так или иначе вовлекаем его в те занятия, которые интересны нам. Установка на свободный выбор не означает, что нам следует лишать себя права предлагать что-то или приглашать другого человека заняться чем-либо.

Если конкретизировать, то давайте начнем с самых простых вещей. Мы приблизительно понимаем, как определить музыкальность: если человек поет или как-то еще экспериментирует со звуком – это намек на то, что ему, скорее всего, будет интересно заниматься музыкой часто и серьезно. Если человек использует каждый клочок бумаги, чтобы рисовать, – также понятно. С более сложными вещами практически то же самое. Например, я много раз наблюдал, как дети, в том числе и мои собственные, начинают танцевать. Танец – язык тела, которое само по себе интересно, и с помощью танцевальных движений можно что-то выразить. Поэтому очевидно: когда человек начинает танцевать, было бы здорово заняться этим с ним. Сейчас есть множество самых разных программ, где дети могут попробовать себя и в звуке, и в телесных практиках, и в рисовании. Задача родителей предельно проста – самим пробовать себя в различных областях. Если они считают это естественным, то, соответственно, смогут передать это и другому человеку.

А если не считают?

Если родителю скучно и больше всего на свете он хочет лежать с бутылкой пива на диване и смотреть КВН, это очень сложная ситуация. Потому что если такой родитель все-таки оторвется от своих «неотложных» дел, чтобы отвести ребенка на занятия в кружок, он всеми силами будет ему мстить за это. Да, есть много книг, в которых чуть ли не по пунктам написано, чтó родители должны сделать, чтобы ребенок оказался в том кружке, который вы считаете наиболее подходящим для него. Не то чтобы эти книги вредны, но отношения должны строиться на любви и взаимном интересе, а не на механическом наборе определенных действий. Такой подход изначально способствует созданию ситуации потенциального взрыва, и мне он кажется очень опасным.

Есть родители, которых в детстве убедили, что они ничего не могут. Однако если они обнаруживают достаточную способность к рефлексии, чтобы понимать свою ограниченность, они будут стараться снова заинтересоваться миром.

Вы могли бы посоветовать какие-то конкретные способы?

У израильского поэта Эхуда Манора есть песня «Мое второе детство» о человеке, который заново открывает для себя мир, как бы взрослея вместе со своей дочерью… Если родители понимают, что хотят наконец начать жить по-настоящему, то ребенок дает им этот шанс. Наблюдая за детьми, человек может обнаружить, что тело, голос, зрение, слух, речь способны выполнять непривычные функции, позволяющие выразить себя и понять что-то новое, – это и есть второе детство.

Чтобы это получилось, нужно все время находить в себе подобные желания и мотивы. Я знаю немало случаев, когда родитель начинал заниматься чем-то, проходя через интерес своего ребенка, и его это так захватывало, что человек удивлялся, почему же он не увлекался этим раньше. Есть и другой прекрасный вариант: когда зараженные детской непосредственностью и любопытством родители вдруг открывают что-то свое.

Если ты видишь интерес ребенка, но не можешь сделать так, чтобы он посещал соответствующую секцию, скажем, нет материальных возможностей, какие могут быть способы поддержать и развить его увлечение?

В России, к сожалению, не так уж много бесплатных или условно платных секций, но кое-что, безусловно, существует. И лучше, мне кажется, начинать именно с них, чтобы не пришлось оплачивать целый год, когда вдруг окажется, что ребенку это неинтересно. Часто родители, не имеющие денег на дорогие секции, не хотят, чтобы ребенок ходил в простой дом культуры, потому что там якобы ниже уровень преподавания. По-моему, этими установками они лишь оправдывают свою лень.

Если близкого к дому и недорогого кружка нет, то организовать его самому не так уж и сложно – было бы желание. Можно поискать единомышленников среди знакомых, дать объявление в газете или Интернете. А можно объединиться с другими родителями и возить детей в удаленную территориально секцию по очереди. У меня немало таких примеров, в том числе из собственной жизни.

Профориентация: cui prodest?

Манипуляции нашими интересами продолжают преследовать нас и наших детей всю жизнь (конечно, если не сбросить с себя оковы своего и чужого манипулирования). Навязываемая иллюзия, представляющая жизнь чем-то, что вот-вот начнется (но что почему-то никак не начинается), приводит не только к серьезным конфликтам, но и к настоящим разочарованиям и даже несчастьям. Вот ведь как получается: детский сад – подготовка к школе, школа – подготовка к университету, университет – подготовка к работе… Ну и там совсем скоро – подготовка к смерти.

В такой парадигме мы не живем – мы только и делаем, что готовимся. Вернее, нас готовят. А нам остается лишь принимать это с горячей благодарностью. И передавать нашим детям понятную модель. Особенно ярко этот принцип («подготовка вместо жизни») проявляется в диктуемом человеку выборе профессии. Вот об этом давайте и поговорим.

Все начинается с невинного на первый взгляд, а по сути наипошлейшего вопроса, обращенного к человеку лет пяти-шести: «Кем же ты хочешь быть, когда вырастешь?» Сама его постановка, если вдуматься, подразумевает полную никчемность объекта: «Сейчас-то ты, понятно, никто и ничто, а вот когда вырастешь – другое дело!.. Это ведь так важно, кем ты будешь, намного важнее, чем то, кем ты являешься сейчас!»{ Кстати, никогда не понимал, как можно на этот вопрос ответить, если хочешь быть одновременно продавцом мороженого, космонавтом, профессором в университете, певцом, учителем, артистом, археологом и т. д. А ведь в большинстве случаев именно так и бывает: человек владеет целым миром, верит до поры до времени, что все будет так, как захочет он. Все это так, пока нас не вгоняют в прокрустово ложе единственного ответа.}

Именно этим антиличностным подходом и определяется вся сфера так называемой профориентации. Между тем, на мой взгляд, человек способен определиться со своим настоящим и будущим, только если для него имеет значение как раз то, кто и каков он сейчас, чем интересуется, о чем мечтает…

Хорошо ли, если человек в 14 лет знает, кем хочет быть? В голове всплывает однозначное «да» – еще бы! Ведь, кажется, именно это понимание делает его самостоятельным, умным, ответственным, наконец, ценным в глазах взрослого мира.

А вот мне, знаете ли, кажется, что это скорее плохо – знать в 14 лет, кем ты будешь. Когда уже в 14 для человека проложена колея на всю, с позволения сказать, жизнь, упирающаяся в могилу… Четырнадцать (15, 16) – чудесный возраст, когда так здорово проверять самые разные возможности, пробовать их на вкус, трогать руками, сомневаться, решать заново, думать и передумывать… Что же хорошего в том, что человек отрезает все эти чудеса и принимает «единственно правильное решение»?

Конечно, у ребенка может быть выраженная склонность к какому-то занятию, но ведь склонностей этих, как правило, намного больше одной, разве нет? Да и часто ли соответствует этой склонности профессиональный выбор?

Молодому человеку диктуется необходимость как можно скорее определяться с будущей профессией, а иначе… Впрочем, что именно произойдет иначе, отдается на откуп фантазии говорящего взрослого. Тут и занятия общественной уборкой, и нищенское существование, и презрение родственников и друзей, и прочее, и прочее.

Наша цель должна быть прямо противоположной: создание уверенности человека в собственной – личностной – ценности. Ведь только понимая, кто он, чего хочет, чем интересуется (при всей условности этих вопросов), он сможет ответить и на вопрос, какая сфера принесет ему максимальную самореализацию. У него попросту нет иных инструментов для поиска этой сферы.

Настоящая профориентация именно в том и состоит, чтобы создать условия, при которых человек поверит, что он может быть тем, кем захочет. Поймет, какие средства ему для этого интересны и необходимы. Осознает свои желания, свое предназначение, наконец. Выяснит, где, в какой области самопознание и взаимодействие с миром будут наиболее яркими и развивающими.

Можно и нужно менять направления, можно и нужно пробовать новое, можно и нужно брать тайм-аут. Бывает страшно? Конечно, еще как! Именно поэтому целые поколения придумывали миф о том, что одно место работы на всю жизнь – это и есть настоящая романтика, что, приняв однажды решение о будущей профессии, ни в коем случае нельзя его менять, даже если очень хочется, даже если мир изменился, даже если работа не приносит никакого удовольствия.

Однако кроме личных страхов есть и другие причины, по которым сфера профессионального самоопределения оказалась вывернутой наизнанку.

Давайте зададимся простыми старыми вопросами: Сui prodest? Cui bono? Кому выгодно, чтобы человек как можно раньше связывал себя некими (в данном случае профессиональными) обязательствами? Чтобы как можно раньше его дорога была ясна или хотя бы предсказуема?

Боюсь, раз за разом мы приходим к одному и тому же ответу: такая постановка вопроса выгодна только тем, кто хотел бы управлять нами и нашими детьми. Управлять так, как удобно им. Если хотите, мы можем использовать слова «система» или «государство» – как вам привычнее. Ни в одной сфере не существует такой (умышленной!) путаницы между тем, что нужно государству, и тем, что ищет личность. Государство, наверное, можно понять…

Ведь это и правда невероятно удобно, когда впереди одна колея – прямая, как стрела, когда нормой становится отсутствие фантазий о собственном будущем, настоящем и прошлом. Как будто специально (думаю, что так оно и есть) создается иллюзия: знание того, кем ты хочешь стать, и является самоцелью. Выбить из человека это признание, а затем связать его собственным словом – желательно на всю жизнь.

Мы ведь так удобны, когда уже в 14 лет понятно, чего от нас ждать, когда мы сами начинаем верить в то, что меняться, придумывать, расширять рамки, пробовать новые пути, отказываться от прежних решений – это плохо, а истинной ценностью является одна дорога, одна профессия, одно место работы… Одна – та самая колея.

Государство понять, наверное, можно. А нас?..

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Когда я училась в школе, я проходила профориентацию несколько раз, и ни у меня, ни у одноклассников не сложилось впечатления, что она вообще как-то влияет на выбор будущей профессии. Нам скорее показалось, что там дают советы общего плана, причем не представляющие для человека ничего нового.

Знаете, в школы приходят разные люди, в том числе и не слишком профессиональные. Помню, когда я учился последний год, в наш хулиганистый класс пришел человек – видимо, это был сексолог, но тогда еще не было такого слова – и произнес следующий текст: в вашем возрасте, мальчики, ни в коем случае нельзя говорить о каких бы то ни было телесных отношениях. Максимум, о чем можно говорить (дальше я цитирую), «о первом робком поцелуе». Он подумал и добавил: «В щечку». Наш класс, естественно, встретил это восторженным хохотом. Встреча была сорвана.

Вот что бывает, когда пытаются «ориентировать» самостоятельных пятнадцатилетних людей. Тогда я в очередной раз понял, что взрослый мир только и делает, что хочет загнать меня в какую-то колею, которая мне не нужна. С профориентацией происходит ровно то же самое. Если человек точно знает, что после окончания школы собирается отправиться в Индию, или объездить полмира с гитарой наперевес, или пойти работать, или поступить в университет на конкретный факультет, тогда все в порядке. Но если к ребенку, не имеющему собственного опыта осознанного выбора, приходит человек – взрослый, умный, образованный – и рассказывает, как тот погибнет, если немедленно не решит, прислушавшись к мудрым советам старших, что он будет делать всю оставшуюся жизнь, есть реальная опасность, что подросток к нему прислушается или по крайней мере смирится.

Правда, в мои годы профориентация выглядела намного жестче, чем сегодня, но я думаю, что сейчас, как и во многом остальном, набирает обороты тенденция возвращения к тому, что застал я: «Стране не хватает слесарей!», дальше – тест, и по его результатам: «Ты будешь замечательным слесарем!»

Грубо говоря, не может быть никакой профориентации. Есть внутренняя склонность человека к тому, чтобы искать себя и пробовать самое разное. Это стремление очень жестко, порой до войны, сталкивается с базисным интересом любого государства – необходимостью упрощения личности в целях ее удобного использования.

Неужели профориентация вообще никогда не помогает? Человек ведь имеет какой-то круг интересов, какой-то характер, и помощь в выборе профессии лишь позволяет сузить этот круг.

Если есть такая потребность, молодой человек может поговорить с родителями, обратиться к психологу, в специальные центры – есть много вариантов, которые действительно могут помочь. Но я категорически против обязательной для всех профориентации, которая проводится в школе. Потому что это самое настоящее насилие над личностью, этот процесс прямо противоположен базисным целям человека, особенно подростка. Мне становится страшно, когда я вижу 15-летних детей, которых убеждают, что они должны точно знать, кем будут.

Если бы профориентация действительно помогала людям выработать инструменты поиска себя, я был бы только за. Но мне кажется, что такой подход противоречил бы задачам государства. Поэтому не приходится ожидать, что он появится в школах. Ну разве что, может быть, на очень продвинутом уровне: скажем, я изучал общественную и образовательную систему Голландии и могу утверждать, что там проявляется нечто, связанное с теорией общественного интереса.

Что представляют собой базисные цели личности, которым противоречит профориентация?

Личность ищет пути саморазвития, самосовершенствования и взаимодействия с миром. Личность развивается, когда ей интересно. А интерес существует, когда есть напряжение, когда есть что-то непонятное, не до конца определенное. И человек рождается именно таким. Наблюдая за маленькими детьми, мы постоянно видим желание исследовать мир.

Но вскоре в большинстве семей начинается «профориентация»: битье по рукам, «любопытному Андропу прищемили в двери попу» и т. п. А потом родители удивляются, почему семилетний ребенок не интересуется ничем, кроме планшета. Так вы же сами его и научили, профориентировали и довели до этой точки. Впрочем, об этом мы уже говорили выше.

Годам к семи первый этап «профориентации» заканчивается. Заканчивается тем, что родители вдруг отмечают, что ребенок «ничем не увлекается». На следующем этапе человека нужно заставить чем-то заниматься, желательно, чтобы это было занятие на всю жизнь, это и является целью профориентации в школе.

Есть такое мнение, что любой человек может заинтересоваться практически чем угодно. Это, конечно, отрицает сам смысл профориентации, но, с другой стороны, можно сказать, что дело не в виде деятельности, а в способе организации труда. Например, отправили человека учиться на слесаря, потому что таковы потребности государства, получил он эту профессию, а потом нашел хороший коллектив – и счастлив.

Да, но, во-первых, странно искать хороший коллектив через учебу на слесаря. Работа, как и все остальное, нужна человеку в качестве инструмента для познания себя и окружающего мира. Все остальное, что противоречит этому стремлению, на мой взгляд, не имеет смысла.

Не являются ли конспирологией слова о том, что такое положение вещей «выгодно тем, кто хотел бы нами управлять».

Да, но с известными оговорками: я не считаю, что есть люди, которые специально думают о том, как некоей Маше, ученице девятого класса, вложить в голову то, что им выгодно. Я полагаю, что эти люди подобны маме, которая реагирует на любые вызовы в полном соответствии с моделью, в которой она живет, и, не отдавая себе в этом отчета, они просто делают что-то, поскольку считают это общественно принятым. Не проверяя и не размышляя над этим.

Есть такая позиция: станешь юристом, сделаешь папе приятно, заработаешь денег, а потом делай, что хочешь.

В этот момент человек в очередной раз понимает, что нужно заниматься не тем, чем он хочет, а тем, что нужно папе. Отец не может обещать ребенку, что тот станет счастливым, если получит профессию юриста. Даже богатой жизни не может обещать. Он вообще ничего не может обещать. А значит, он всего лишь реализовывает собственный страх, надеясь на то, что, исполняя все его приказания, человек устанет и уже не будет стремиться к самостоятельному поиску.

А как вообще выбирать профессию?

Никак. Зачем ее выбирать? Если у человека широкие взгляды, если он видел в жизни разное, имеет возможность попробовать многое и не боится этого контакта, профессия обязательно найдется. Выбор профессии, на мой взгляд, весьма преувеличенная проблема. Единственное, чем надо заниматься, – созданием рамок для возникновения и поддержания интереса. Сегодня вообще мировой тенденцией становится фриланс, когда человек может сам определять расписание и содержание своей жизни. Однако пока это доступно не везде и не для всех. Что ж, будем надеяться. И работать.

Отступление № 8 (серьезное)

Вторая натура

Помните, как когда-то ваши кулаки сжались в первый раз? Не знаю, что явилось причиной. Предположим, на вас накричал отец. Неважно – справедливо или нет. Но кулаки сжались, а может быть, я ошибаюсь – и вспотели ладони или подкосились ноги. Вы сгорбились и постарались стать очень-очень маленьким, чтобы вас никто не увидел и не нашел. Было страшно и больно. Помните?

А потом это случалось вновь и вновь. С учительницей, соседкой, хулиганом. Раз за разом рождалась и закреплялась одна и та же реакция. Пока она не стала совершенно автоматической. Пока она не начала возникать сама без всякой связи с происходящим – как рефлекторная защита, как часть нашей натуры. И вот нам уже кажется, что эта реакция и есть мы, неотъемлемая часть нашей самости. И считаем, что сжатые кулаки или потеющие ладони – вовсе не приобретенная, а врожденная черта, что такими нас и сделала природа… Вот так и рождается привычка. Та самая, работающая без нашего контроля, без включения сознания. Сама по себе. А привычка, как нас учил Аристотель, и есть вторая натура…

И вот, представьте, мы повзрослели. У нас свои дети. А на похожую ситуацию мы реагируем точно так же, как в детстве, – стараемся стать маленькими, а кулаки сами собой всё так же сжимаются. На любую ситуацию, которая хоть ничтожно похожа (а на деле может быть совершенно иной), тело реагирует уже без нас – само по себе, на всякий случай. И с каждым разом закрепляет знакомый рефлекс. Еще только возникает намек на малейшее противостояние, как пожалуйста – тело уже отозвалось. Думаете, нашему сознанию это известно? Увы, нет. В лучшем случае мы внезапно обнаруживаем себя сгорбленными и сжатыми. А обычно и этого не замечаем, считая, что причина не в нас, а во внешних обстоятельствах. Тело ведь уже не предупреждает нас заранее ни о чем. А лишь, считывая информацию, выдает реакцию.

Происходит это примерно так: вот сейчас-сейчас Вася расстроится… Раз – и готово. Тело готово. И подсказка, кстати, тоже готова. Та самая – от папы, учительницы, соседки и хулигана. Это ведь повторялось в жизни Васи столько раз, что не может считаться неправильным. А причина и следствие между тем давным-давно поменялись местами. Причина стала следствием, а следствие – причиной. И Вася, уже не думая, как, впрочем, он не думал и раньше, привычно сжимает кулаки, горбится и кричит. Да-да, теперь он еще и кричит, потому что стал взрослым и может себе это позволить. Потому что так долго молчал раньше, будучи не в силах осознать собственный страх и боль. Кричит, только чтобы отогнать от себя этот неосознаваемый кошмар из далекого прошлого, превратившийся в его жуткое настоящее. Отогнать хотя бы на короткое время. И если не обратить на тело внимания, оно продолжит подбрасывать нам свои реакции, которые будут трактоваться нами как следствие, а вовсе не как причина.

Нет другого объяснения тому, что мы по-настоящему злимся (телесно!), даже минимально не соглашаясь с самыми любимыми людьми. Корчим страшные гримасы, словно стараясь отпугнуть врага, напрягаем руки, как будто готовимся к удару, сучим ногами, словно немедленно ринемся вперед или, наоборот, убежим с места битвы. Никак не объяснить, почему мы раз за разом устраиваем скандал на пустом месте, а потом долго и мучительно пытаемся анализировать происшедшее, так, впрочем, и не находя удовлетворительных ответов. И почему с годами наши собственные реакции начинают нам все больше напоминать подзабытые ужимки давних знакомых и родных. Мы ищем рациональное и придумываем все новые причины собственного поведения: не нужно было меня раздражать, я всегда так реагирую на несогласие, ему (ей) не следовало бы просить новую игрушку… Нет конца этим ситуациям, а тело все реагирует и реагирует. И делает это, заметим, совершенно рационально. Правда, почти без нашего участия.

Однако есть и отличие от той детской ситуации. И заключается оно в том, что теперь мы сами оказались на месте взрослого. И ответственность представляется огромной, почти непосильной. Ответственность перед тем маленьким мальчиком, безмолвно стоящим перед кричащим папой. И нашу реакцию эта ответственность удесятеряет. Вот и кричит человек от этого тяжелейшего груза. Вот и пересыхает в горле (подкашиваются ноги, стучит в висках, немеют руки) все больше и больше.

Знаю, знаю, что говорю о вещах далеко не очевидных. Что нас постоянно учили искать причину и лишь потом рассматривать реакцию (как ее следствие). Вот так мы и перепутали окончательно причину и следствие. Так и возникла ситуация-перевертыш, когда, накричав на ребенка, вместо того чтобы понять, что произошло со МНОЙ, я вынужден кропотливо выискивать, что именно в ЕГО поведении эту реакцию спровоцировало. А кто ищет – тот, как известно, всегда найдет… А дальше – привычное чувство вины… И все по новой.

Строго говоря, лучшее, что мы могли бы сделать, – это перестать винить себя и начать жить с тем, что происходит с нами здесь и сейчас. Ведь мы выдаем те или иные реакции именно здесь и сейчас, давно уже вне всякой связи с изначальной причиной, породившей привычку. С этой точки зрения не так уж и важно, как именно это с нами произошло впервые. Мы, ей-богу, ни в чем не виноваты, мы живые, и наши реакции – часть нашей человечности. Поэтому вместо погружения в дебри причинно-следственных связей в погоне за химерами и в поисках для себя странных оправданий в духе короля из «Обыкновенного чуда» («Это не я, это во мне бабушка по материнской линии проснулась») стоит работать с тем, что есть. Как это сделать? Не так уж сложно: нужно просто стараться замечать, когда тело так предательски обманывает нас. Осознавать это. А поскольку это тело НАШЕ – нам и карты в руки. Если постараться не впадать в тяжелую галлюцинацию, помогающую объяснить наше нелепое поведение и во что бы то ни стало найти, кто на этот раз несет за него ответственность, можно просто заметить, как ведем себя мы сами, ведем физически: руки, ноги, горло, поясница… Физически. Увидев это, мы получим ключ доступа к собственным реакциям.

Новая привычка начинать с себя может изменить все – от отношений до судьбы.

Сравнение – мать насилия

Одним из наиболее ярких и осязаемых проявлений действия наших страхов и привычек выступает сравнение. Еще бы! Ведь в боязни обнаружить собственную неуспешность мы постоянно ищем инструменты, чтобы это опровергнуть. И полем боя снова становится наш ребенок – а кто же еще? Все просто: общество услужливо предлагает нам самый примитивный из всех возможных путей: нужно просто доказать другим и себе, что мое чадо лучше (или хотя бы не хуже) остальных. Неважно, в чем лучше; главное – получить эту соломинку, помогающую нам как-то держаться на плаву…

Как вы понимаете, дело не только в том, что подобное мерило суперсубъективно. Мы снова делаем другого человека ответственным за наши собственные страхи, фантазии, ощущения. И опять подкармливаем собственные галлюцинации: стоит только ему (ей) начать учиться лучше (слушаться, правильно себя вести и т. д.), как у меня все пройдет. Я не буду больше мучиться этими ужасными сомнениями. Все зависит только от него…

Происходит это примерно вот так: «Посмотри, какая красивая девочка! Это потому что она в платьице».

Шаг за шагом мы вгоняем детей в комплекс неполноценности. Последовательно и планомерно. Он будет проявляться в учебе, в дружбе, в любви. Потому что мы такие. Не умеем иначе и учиться не хотим. Незачем, мы-то живем как-то! Как-то…

Позицией человека, который вырос, постоянно подвергаясь сравнению и оценке, никогда не будет «Я живу здесь и сейчас», «Мне хорошо», «Я чувствую это так». Возможно лишь «Я хуже (лучше)», «На меня сейчас не так посмотрели», «Я выгляжу полным идиотом», «Наконец-то мама назвала меня молодцом», «Я должен хотеть есть» и т. п.

Хитрость ловушки заключается в том, что мы запутываемся в собственных манипуляциях. Так, в одной ситуации мы с легкостью говорим: «Посмотри, как Н. хорошо учится», а в другой не позволяем ребенку сказать: «Все за контрольную получили тройки, и Н. тоже». Во втором случае мы немедленно парируем: «Меня другие не интересуют – у меня свой сын!» Как же! Не интересуют! Наоборот, только это нас сейчас и интересует. И в последнюю очередь – чувства сына. «Я хуже других!», «Я плохой родитель!», «Что будет, если все узнают…», «Я как отец не способен справиться с собственными чувствами». А инструмент сравнения и оценки всегда под рукой. А как же! Сколько лет учили!

Сравнение разъедает душу покруче, чем насилие. Оно в определенном смысле и является матерью насилия. С той разницей, что в ситуации принуждения давят на меня, а когда нас постоянно учат сравнивать, мы начинаем давить на себя сами. Всегда. Причем в отличие от рефлексии, когда человек пытается разобраться в собственных желаниях и мотивациях, здесь мы только и делаем, что страдаем. И нет из этого никакого выхода: мука никуда не ведет. Ведь даже если я научусь летать, чтобы утереть нос другу, мое удовольствие будет коротким, сомнительным и агрессивным. Поскольку это не я научился летать – это мой друг меня научил.

Мы часто наблюдаем один из результатов такого подхода. «У меня новая машинка», – радостно сообщает мальчик. «А у меня еще лучше!», «Мне купят две!», «Плохая у тебя машинка» – варианты ответа его товарища. При этом, безусловно, нормальной реакцией свободного человека являются: «Классная машинка!», «Рад за тебя!», «Дай поиграть!», «Здорово!». Неужели мы не хотим вести себя так? Или собственный комплекс неполноценности уже не дает нам даже хотеть?

Приучать человека быть лучше всех – значит навсегда помещать его в тяжелейшую ситуацию.

Строго говоря, с этого момента он начинает существовать только при условии, что существуют другие. Нет больше его радостей, страданий, успехов. Есть лишь сравнения, одни сплошные сравнения. «Вот мальчик же не плачет!» А я вот плачу! Представляете? Плачу! Потому что мне больно! Мне нужны помощь и сострадание, а не сравнение! «Вот какая девочка красивая в юбке». А мне, правда, нравятся брюки. Хотите говорить по сути? Говорите! Давайте спорить! И девочка тут совершенно ни при чем.

Знаю-знаю примеры, которые мне приведут: Моцарт и ему подобные. Мол, если бы их не заставляли быть лучше других, ничего бы из них и не вышло… Неправда! Во-первых, мы не знаем, что вышло бы, а что нет. А во-вторых, более несчастных людей, чем иные «лучше других», я не знаю.

Неумение принять себя, свои мысли и чувства убивает на наших глазах целое поколение. Из какого сумасшедшего комплекса сравнения появляется утверждение: «Все америкосы – дерьмо»? Из какого самоуничижения вырастает формула «Мы всех порвем»? Не «Я смогу, потому что мне это важно», а «порву кого-то», потому что это единственный шанс БЫТЬ для меня. А вот из какого: сравнение неминуемо приводит человека к унижению других, к ненависти, к окончательной потере самого себя, если нет никого, с кем можно сравниться. Сравниться, естественно, в свою пользу. И любой ценой.

«В работе мы как в проруби, в постели мы как на войне». Чудесный результат.

Необходимость постоянно доказывать – папе, учителям, друзьям – разрушает наших детей. Человек окончательно теряет право на самость. На независимую самость.

«А я могу всех победить, а она не может», – говорит мне маленький мальчик, указывая на сестренку и ища моего одобрения. Думаете, это природа его такая? Будете успокаивать себя тем, что не вы его этому научили? Еще как вы! И все мы.

Сегодня критерием успеха становится гармония, умение верно выбирать то, что человеку по душе, способность соответствовать самому себе.

Воплощать собственные стремления не проще, чем побеждать мифического врага (предварительно его выдумав, конечно). Зачастую услышать себя и достичь своей цели намного сложнее, чем просто с кем-то соревноваться. Этот серьезный труд требует в первую очередь внутренней свободы, которая появляется только при условии существования права человека на себя. Без условий и контрибуций. Без соседского мальчика и папы-медалиста. Просто так. Потому что это право есть от природы. Не отнимайте его, пожалуйста.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Человек – это социальное существо, и маленький ребенок прежде всего стремится выжить в окружающей среде, стараясь вписаться в нее и принимая ее проявления как норму, чтобы стать «полноценным членом общества». Как при таких условиях можно оставаться собой и не сопоставлять себя постоянно с другими?

Да, действительно никто из нас не был бы тем, кем он является, без того влияния, которое на него оказал окружающий мир. Тем не менее нужна некая точка отсчета, чтобы понимать, на каких принципах мы должны строить свое мировоззрение. И я вслед за экзистенциалистами считаю, что единственной такой точкой является личность. Я бы сказал, что человек – это совокупность разных систем координат, ни к одной из которых он не сводится.

В каждом из нас заложено огромное количество штампов и стереотипов, однако они уже наши, и осознавать себя возможно, только исходя из собственной личности, а не из источников этих шаблонов, к тому же постоянно друг другу противоречащих.

Вы описываете ситуацию, в которой человек, услышав фразу: «У меня новая машинка», сразу же начинает защищаться, сравнивая положение собеседника со своим. Что делать, когда ты заметил такую установку у своего ребенка и не хочешь, чтобы разговор с ним превратился исключительно в воспитание?

Есть такой замечательный инструмент – вопрос. Например, вопрос: «Что ты хотел сказать?» или «Важно ли это?» Разговор тут же переходит в другое русло. И оказывается, что ребенку, как и взрослому, на эту тему очень интересно разговаривать. Задать вопрос означает сделать так, чтобы человек осознал, что происходит, увидел тот механизм, который заставляет его действовать определенным образом. В большинстве случаев ребенок не только задумается о своем мировоззрении, но и будет готов поговорить с вами на эту тему. И чем человек младше, тем проще.

Ну и разумеется, ни в коем случае нельзя ругать ребенка.

Как, общаясь с ребенком на эту тему, не превратить его существование в социуме в непрерывное противостояние, ведь в обычной школе и в семье, практикующей равенство и свободную педагогику, ориентиры, ценности и способы коммуникации, как правило, прямо противоположны?

Различие этих установок состоит прежде всего в следующем. В семье, практикующей свободную педагогику, в отличие от большинства публичных пространств, считается, что чем больше у человека самых разных каналов информации, субъектов и объектов взаимодействия, тем лучше. Другими словами, худшее, что я могу сделать как родитель и как друг, это сказать, что каждый, кто думает не так, как я, – враг или дурак. Да, есть люди с иным мышлением и иными взглядами на действительность. Есть люди, которые считают, что мир черно-белый. Но есть и другие, и это, разумеется, невозможно показать с помощью прямого противопоставления.

Но я могу успокоить читателей: до определенного момента (просто в силу психофизиологических особенностей взросления личности) то, что происходит дома, играет для ребенка намного более важную роль, чем то, что происходит во всем остальном окружающем пространстве.

Осмысление того, что ты имеешь дело с системой, приходит к подростковому возрасту. Но к этому времени человек, если он не был задавлен штампами, уже настолько осознан, что вполне может разобраться в том, какие вещи он принимает, а какие нет, и умеет делать самостоятельный выбор. А если добавить к этому еще и обычное подростковое противостояние, весьма велик шанс, что подросток не примет общественно диктуемое по собственной воле.

А вот если родители решат «беречь» ребенка, поддерживая все те взгляды, которые ему навязывают в школе, чтобы у него не случилось когнитивного диссонанса, в таком случае у человека наверняка будет травма. Представляете? Мир только одного цвета. Кошмар!

К тому же мы нередко сгущаем краски. Дети не смотрят телевизор с утра до вечера, не стоят часами в очередях, и педагоги в школе бывают очень разные.

Разве что учитель начальных классов, как правило, становится первым авторитетом помимо родителей; и если с ним не повезло, есть вероятность возникновения проблем. Ну что ж, в данном случае ребенку придется довольно рано понять, что и любимые люди могут видеть мир совершенно по-разному.

Ребенок, приходя из школы, рассказывает, что сделал задание первым, написал контрольную лучше всех. Как реагировать на подобные сообщения?

Мне кажется, для начала важно понять, что именно он хочет сказать. Ведь «сделал задание первым» может означать многое: от «задание было для меня очень легким» и до «мама, заметь меня, наконец». Хорошо бы спросить человека, почему это имеет для него такое значение. Ведь это весьма интересная тема – как каждый из нас определяет успех, что и почему предпочитает рассказывать близким и зачем это делает. Вот и обменяйтесь своими «мерилами успеха». Ведите обычный разговор, как и на любую другую тему.

Что делать, если дети (братья или сестры) все время соревнуются, сравнивают себя друг с другом: «Я быстрее тебя», «Я нарисовала красивее, чем ты», «Я доел первым»?

Мне придется повториться. Если такое происходит, значит гарантировано где-то есть подпитка: им зачем-то нужно соревноваться, кто-то активно поддерживает (если не провоцирует) этот способ существования. Например, устраивает игру с одеванием на скорость, чтобы быстрее выйти из дома, догонялки в еде, чтобы не огорчать бабушку, и т. д. Могу с уверенностью сказать одно: если близким неважно, кто доел первым, если состязание не становится инструментом общения, то и дети в семье конкурировать не станут. Даже если в школе в той или иной мере существует соревновательное поле, определяющей, безусловно, является семейная среда. Во всяком случае до переходного возраста у нас точно есть время.

Фокус-покус

В последнее время меня просто преследуют статьи, которые можно объединить общим названием «Как облапошить собственного ребенка». Более емкого глагола, уж простите, никак не найти. В смысле как его бесстыдно обмануть. Или цинично использовать. Ну, в общем, вы поняли.

Или, может, это очередной педагогический тренд, который я опять пропустил?

Я имею в виду все эти «Как сделать так, чтобы он ложился спать вовремя?», «Как заставить его рассказывать о школе?», «Как убедить его, что нужно есть кашу?», «Как добиться от него правильных выводов» – ну и в конце концов окончательно превратить его в закомплексованное и безвольное существо.

Способы обмана обсуждаются усердно и на полном серьезе. Причем обмана самого низкопробного, когда нам предлагается попросту (см. глагол в начале главы) менее опытного и более слабого, воспользовавшись в качестве инструмента его практически неограниченным доверием к нам.

Воистину предательство – страшнейший из грехов…

«Мы научим вас манипулировать!» – прочел я в анонсе тренинга. И дальше: «Манипуляция помогает добиться своего, часто сокращает путь к цели, делает нас сильными, ловкими, убедительными». Чудесно, не правда ли? Жаль, однако, что в этом распрекрасном описании совсем не упомянуто, что творится с человеком, которым манипулируют… Как происходят подавление его воли, подмена собственных желаний на желания манипулятора, постепенное разрушение личности. Оказывается, вопрос, чем плоха манипуляция, вовсе не праздный. Да я и сам слышал его множество раз на встречах с родителями и учителями.

Со стороны того, кем манипулируют, все выглядит как элементарный, но очень странный фокус: вроде бы я знаю, как устроен мир, уверен в том, что нахожусь в здравом уме и твердой памяти, понимаю, чего хочу, и вдруг – оп-ля! Все переворачивается, и я делаю неожиданный для себя выбор (а часто просто чувствую себя дураком). Как это произошло? В какой момент я согласился? Что со мной сделали? Почему я это позволил?

В словаре одно из определений манипуляции звучит так: ловкая проделка, махинация. И оно как нельзя лучше подходит для объяснения того, что делает манипулятор-взрослый по отношению к объекту манипуляции – ребенку.

В детско-родительских отношениях манипуляция, увы, встречается очень (слишком!) часто. Причина понятна: соблазн велик. Если со взрослым нужно как следует повозиться: у него есть собственное сформировавшееся мнение, он часто настороже, то с ребенком все намного проще. Он открыт, верит нам, готов воспринимать и разделять наше мнение. Ну как не воспользоваться таким прямодушием и не использовать его как слабость собеседника?! Ведь чтобы объяснить свою точку зрения, убедить другого человека, придется потрудиться, а с помощью манипуляции часто действительно можно добиться чего угодно.

Простейший пример: «Все хорошие дети едят кашу». Видите, как это устроено? Мы предлагаем человеку некое утверждение, представляя его в качестве непреложной истины. Как вы понимаете, это утверждение, мягко говоря, не совсем верно: не все дети едят кашу, люди едят ее вне зависимости от характера и т. д. Важным элементом успешной манипуляции является отнятие у второй стороны права на возражения, практически лишение ее воли. Что может сказать человек трех лет в ответ на такую фразу? Он не в состоянии ее оспорить. Остается только есть кашу, давясь ею и собственной обидой.

При этом важно помнить: в основе манипуляции всегда лежит ложь! Одна сторона бесцеремонно обманывает другую, навязывая ей определенный взгляд на вещи. В этом суть, остальное – техника.

Вот, скажем, пример чуть более сложной обманной конструкции. Любая фраза, начинающаяся «ты же сам понимаешь», манипулятивна по определению. «Ты же сама понимаешь, что нужно учить немецкий язык», – сказала при мне мама девочке десяти лет. Множество вопросов, которые неминуемо должны возникнуть у человека, попросту не задаются… Почему нужно учить? Почему немецкий? Почему сейчас? Этих вопросов как будто нет. «Ты же сама понимаешь» убивает их, делает невозможными. Что выигрывает мама в этой ситуации? Девочка будет учить немецкий (во всяком случае сделает вид), разговор получился коротким, дочь не перечит, создается иллюзия согласия.

С другой стороны, проигрыш огромен. Участие девочки в принятии решения, да и в самом диалоге стремится к нулю. Не правда ли, ей бы просто могла быть навязана чужая воля (сравните с ситуацией, когда мама говорит: «Я настаиваю на том, чтобы ты учила немецкий»). Однако это, безусловно, крайне неприятно, и мама это чувствует. Она не хочет применять прямое насилие, именно поэтому и используется более изощренный прием – манипуляцию. Заметим, что насилия в отношениях при этом намного больше: если в первом случае у дочери оставался хотя бы шанс возразить, осознать тот факт, что имеет право на существование и ее мнение (раз есть мамино), то во втором – она лишена и этой возможности. «Ты же сама понимаешь» отняло у нее право на себя. Хотите выбрать такую модель подавления? Воля ваша. Только перестаньте, пожалуйста, твердить: «Она сама этого хотела».

В рейтинге манипулятивных действий по отношению к детям, на мой взгляд, лидирует так называемый договор.

Уверен, вы хорошо знаете, о чем речь. Обычно вначале следует вступление: «Давай договоримся, что ты…» – и далее жестко: «…будешь делать то, что тебе говорят». Другой вариант: требование определенного действия или поведения. И в заключение с намеком на вопрос: «Ты будешь поступать так-то, договорились?»

Это одна из наиболее подлых формул взрослого мира, поскольку выглядит она так, как будто мы вели реальный диалог. Однако заметьте: никто ни с кем ни о чем не договаривался. Это было наше завуалированное требование, почти приказ. У ребенка нет ни единого шанса не только быть услышанным, но и хоть как-то повлиять на ситуацию. Человек может лишь остолбенеть и в ответ на «договорились?» безвольно кивнуть «да». Это «да» ничего не означает и ничего не стоит. Оно лишь свидетельствует о новой ситуации насилия, в которой оказался ребенок. С ним ведь и не начинали договариваться. Его опять обманули. И в данном случае речь идет об обмане высшего разряда.

Но и это еще не все. После неминуемого нарушения этого навязанного и манипулятивного «договора» следует апелляция: «Как же так, мы же договаривались!» Кто? С кем? О чем? Единственное, что человек способен понять из такого «диалога», это то, что он вновь оказался повержен, что его мнение ровным счетом ничего не значит, что сильные в очередной раз победили.

Именно так мы и обучаем детей обману, манипуляции, праву сильного измываться над слабым. Обучаем осознанно – со знанием дела и апломбом. И вскоре (общее место: дети талантливы – все ловят на лету) они начинают возвращать нам долги, отвечая манипуляцией на манипуляцию, противопоставляя насилию насилие.

Да, соблазн манипулирования велик. Очень велик. Тем более что манипулятивные модели предлагаются нам постоянно – родственниками, политиками, коллегами. И вот нам уже кажется, что манипуляция и есть кратчайший путь к успеху. Чуть изменим правду, выдадим желаемое за действительное, поднажмем на чувства – и готово. Увы… Результатом такого поведения гарантированно станет подмена человеческих отношений той самой манипуляцией. То есть, говоря простым языком, моделью «кто кого переврет».

Зачем же мы идем таким странным путем? Неужели желание, чтобы все было по-нашему, настолько перевешивает удовольствие от честного человеческого общения с любимыми? Быть этого не может! Наверное, мы просто подзабыли, как это делается. Вот и давайте вспоминать.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Многие психологи и педагоги, давая советы родителям, говорят о том, что нужно не приказывать ребенку, не требовать исполнения родительской воли, а договариваться. Легко сказать, а как это сделать в реальной жизни?

Договор в своей основе предполагает обмен мнениями. Значит, нам необходимо создать такие условия (задать такие рамки), когда ребенок может, не опасаясь, поделиться с нами тем, что он думает и чувствует, чего он хочет. Только после этого можно начинать договариваться, приходить к компромиссу. Что это означает на практике? В первую очередь то, что нужно запастись терпением и не спешить. Договор не может состояться по принципу «будет так-то и так-то: правда ведь, все согласны?». Необходимо понимать, что вашему партнеру может понадобиться время и на осознание ситуации, и на формулирование своей позиции. Мы же очень часто торопимся, словно участвуем в каком-то забеге на время. В таких условиях договор попросту невозможен, и мы раз за разом будем пользоваться соблазном применить силу и подавить волю слабого. Изредка приправляя горькую пилюлю чем-то вроде «мы же договаривались». В данном случае такая приправа – не более чем поблажка собственной совести…

Часто приходится наблюдать такие ситуации: мама зовет ребенка домой с детской площадки, а он ни в какую не хочет уходить. «Нам пора идти», «Мы уже опаздываем», «Дома нас ждет папа» – ничего не помогает. И тут звучит коронное: «Все, тогда я ухожу одна, а ты оставайся!» Ребенок удрученно плетется за мамой. Это манипуляция, мы уже поняли. А что делать, если он не идет?

В качестве ответа предлагаю вашему вниманию замечательную смешную историю, которую мне рассказали друзья о своем сыне двух с небольшим лет от роду.

Играли они как-то с бабушкой (она, поверьте, милейшая и достойнейшая женщина – мы знакомы лично). Играли, получая огромное удовольствие.

И вот в процессе игры ей понадобилась какая-то из игрушек. А он – хвать и ни в какую, не дам, и все тут. Она и так и эдак, и «Давай вместе», и «Жадничать нехорошо», и «Увидишь, тебе понравится». Ничего не помогает. И тогда с ее уст срывается такое известное нам с детства: «Ну что ж, раз ты со мной не играешь, я ухожу». Мальчик останавливается, явно взвешивая все за и против. После этого откладывает за спину игрушку, берет бабушку за руку, с сожалением подводит ее к входной двери, подает ей шапку… Бабушка теряет дар речи. А он никак не может понять, почему она не соблюдает ею же самой предложенный договор и не уходит.

Что тут прикажете делать? Да ничего. Ведь очевидно, что мальчик поступает честно – намного честнее, чем бабушка по отношению к нему. Остается только посмеяться, объяснить ему, что ее (бабушкино) поведение было ошибкой, и отказаться от манипуляций раз и навсегда. Происшедшее – отличный повод!

А ведь дети сами отлично умеют манипулировать, не так ли?

О, это взрослое заявление о детях-манипуляторах, как же я его люблю!..

Дети могут начать манипулировать только при одном условии: если кто-то их этому научил. Равно как и в любых других поведенческих проявлениях, в манипулировании нужен пример – и пример внятный. Поэтому когда мы видим так называемого ребенка-манипулятора, напрашивается очевидный вывод…

Итак, мой ответ: нет, дети не умеют манипулировать, пока вы их этому не обучите. Хотите, чтобы они разучились? Разучитесь сами.

Часто дети обращаются с просьбой к тому из родителей, кто с большей вероятностью ответит на нее положительно. Значит ли это, что родители должны заранее договориться о том, что можно и чего нельзя?

Недавно один мой приятель искренне удивился протесту с моей стороны в ответ на его фразу: «Мы с женой должны быть едины в наших требованиях к ребенку».

Оставим в стороне формулировку и взглянем на заявление по сути.

О, это единство педагогических требований! Сколько бессмыслицы может породить один ложный принцип!

Это на войне партнеры по коалиции должны быть едины, а отношения-то человеческие тут при чем? Ну откуда, скажите на милость, возьмется это самое единство, если мама и папа – совсем разные люди? И думают они по-разному, и живут по-разному. Вместе, одной семьей, но по-разному! Это ведь и есть отношения, разве нет? Совокупность индивидуальностей…

Природа родительских опасений понятна, ведь кажется, что если мама и папа говорят разное, это может спровоцировать манипуляцию как раз со стороны ребенка. Просит мама собрать игрушки, а папе все равно – вот он и пойдет к «доброму» папе. И конец так называемому маминому авторитету. Да, такое, конечно, может быть. Но только при условии, что люди живут в системе «разрешать – запрещать», в парадигме противостояния, которая провоцирует постоянный поиск «доброго следователя». В остальных случаях, должен вас заверить, это совсем не так. Ведь отношения с мамой не менее значимы, чем с папой (и наоборот). Любят ее как раз такой, какая она есть. Иногда немного вздорная, иногда ласковая, тихая и громкая. Да мало ли этих «иногда»! И если речь не идет о борьбе за статус и власть в семье, мы можем позволить себе быть восхитительно разными. И думать наконец-то не об авторитете, а о любви.

А можно ли использовать формулировки вроде «сделай это ради меня»? Или это тоже манипуляция?

Мне кажется, в данном случае ответ очевиден: конечно, манипуляция. Что значит «ради меня»? Давайте вдумаемся: почему вдруг одному человеку важно, чтобы другой носил определенную одежду, делал уроки, ел определенную еду и т. п. Представление ситуации таким образом («Если ты этого не сделаешь, мне будет плохо») – это попытка насильственного вторжения в чужую жизнь. Насильственного! Даже не стану применять эту жуткую формулу к другим ситуациям – читатели сами справятся.

Напоминаю: чтобы распознать собственную манипуляцию, часто достаточно представить ситуацию-перевертыш, когда именно ребенок говорит вам: «Сделай это ради меня».

«Купи», «Дай», «Прекрати меня ругать»… Представляете? А мне известны такие случаи – дети оказываются очень хорошими учениками…

Отступление № 9 (серьезное)

О чем говорит родитель, произнося фразу: «Мы пописали»

Рассказать, как проще всего организовать человеку проблемы с общением во взрослой жизни? С этой задачей (вероятно, все-таки не формулируя ее) с легкостью справляются многие родители. Достаточно всего лишь регулярно отвечать, когда кто-то задает вопрос не вам, а ребенку. Например, вопрос: «Сколько тебе лет?» Ответ (ваш): «Нам уже четыре», или «Ну скажи дяде, сколько тебе лет», или «Почему же ты молчишь, тебя же спрашивают?» К этому же методу нужно отнести и многочисленные публичные «Что нужно сказать?», «До-сви-да-а-а…» и т. п. Еще один яркий пример того же явления – встревание взрослого в чужой разговор со вставками типа: «Помнишь, мы были…», «Я тебе рассказывал(а)…», «Мы это учили…» и прочие.

Таким образом, мы раз за разом мешаем ребенку строить свои отношения с другим человеком, постоянно прерывая, развивая в направлении, которое кажется правильным нам, навязывая банальные общественные модели, делая заложником наших собственных комплексов.

Отчего это происходит? Все очень просто: мы испытываем самый настоящий ужас от одной идеи о своей родительской неуспешности. В условиях оценочной системы координат это чувство в разы обостряется, когда рядом появляется кто-то, кто «обязательно станет нас судить и оценивать». Вот тут-то и включается вышеописанный механизм. Нам непременно нужно продемонстрировать собственную значимость и успешность. И объект под рукой…

Между тем все становится понятно, если мы хотя бы на секунду сделаем паузу в момент нашего «загона».

Отдадим себе отчет в своих чувствах и переживаниях, зафиксируем наши ощущения. Для этого, как и в большинстве ситуаций, достаточно сделать наш любимый глубокий вдох. Обычно за этим простым действием следует удивительное открытие: наше поведение не имеет никакого отношения к ребенку. Оказывается, в этот момент мы его не обучаем, не воспитываем, не направляем, мы просто не даем ему спокойно жить.

Может, дадим? А в качестве побочного эффекта получим интереснейший личностный процесс (для себя) и гарантированное умение строить отношения (для него)…

Если вы действительно волнуетесь, что человек не научится говорить «спасибо» и «до свидания», не забывайте делать это сами. Равно как и демонстрировать модель взаимоотношений, которую вы считаете наиболее правильной. Это и есть самый простой и быстрый метод поведенческого обучения. Давно доказано и многократно проверено.

Дистанционное воспитание

Работая в детском лагере, год за годом с ужасом наблюдаю, как многие родители продолжают мучить своих детей даже на расстоянии.

Мальчик Н. играет с друзьями. Звонок. «Извини, мам, я сейчас не могу говорить – перезвоню», – продолжая смеяться над шуткой друга, говорит он. Видимо, на другом конце произносят длинный монолог. Мальчик меняется в лице. Радости как не бывало. «Мам, ну извини». Похоже, не помогает. Он пулей вылетает из зала. Возвращается через 10 минут заплаканный. Подсаживаюсь к нему, потихоньку начинаем разговаривать. «Мама обиделась на то, что я не хотел с ней разговаривать». Ни намека на недовольство мамой, на ее оценку – только глубокое огорчение: я обидел любимого человека. Вечер испорчен. Педагогика в действии. (Скоро, скоро он поймет, что его радость и его дела неважны. Что главное – слепое подчинение. Скоро он научится у родителей манипуляциям. Скоро переходный возраст. Скоро он начнет возвращать долги.)

Другой случай. Под моим окном девочка объясняет маме: «Я обязательно все прочту, когда вернусь, здесь не до того – у меня много дел». Пытается рассказать о новых друзьях, о проектах, в которых участвует, о вчерашней игре, о своих радостях и успехах. Шансов быть услышанной, а тем более понятой – нет. «Мамочка, я тебе обещаю, я все прочту». Нет, не слышит. Девочка продолжает разговор, всхлипывая, и заканчивает рыданиями. «Хорошо (это, видимо, о чтении), я все сделаю». Готово. Изнасилована. Теперь будет знать, как с родителями спорить! (Ну а побочный эффект – обучение вранью – не заставит себя долго ждать. Вскоре она научится обманывать; говорить, что читала, когда этого не делала; скрывать свои мысли, чувства и поступки.)

Таких случаев десятки. А скольких мы не слышим и не замечаем! Иногда, не выдержав, я тайно от детей перезваниваю родителям. Мы говорим с ними, и они соглашаются с тем, что нужно признаваться детям в любви; что наиболее понятная причина звонка ребенку – просто потому, что они соскучились по нему; что если есть повод порадоваться за человека, нужно делать это непременно и сразу. Я не встречал непонимания. Ну так что же вы делаете, родители?! Остановитесь за минуту до. Сообразите, зачем вы звоните, вспомните, что будете говорить с любимым человеком. Это просто. И это главное. Неужели этого недостаточно? Неужели главная форма общения для вас – это нравоучения? Неужели вы не понимаете, чем все закончится (и для вас в том числе)? Неужели эго так и дожрет вас до конца? «Я важнее любых друзей!» «Я лучше знаю, от чего тебе будет хорошо!» «Я расскажу тебе, как правильно отдыхать!» «Я знаю, что у тебя на уме!» «Я научу тебя, что нужно делать вместо всей той ерунды, которой ты занимаешься!» «Я буду контролировать тебя всегда – только попробуй улизнуть, маленькая дрянь!..» и т. п.

Пожалуйста, перестаньте приносить несчастье. Это не сильные слова, поверьте. Они переживают испорченные отношения с вами именно так – как настоящее горе. И они никогда не предают вас. Во всяком случае до определенного момента – пока не научатся. А вы?..

Отступление № 10 (несерьезное)

Как вырастить вруна

Думаю, теория нам в данном случае не помощник. Обратимся же к экспертному мнению практиков.

Одна мама сильно волновалась за успеваемость сына. В частности, выражалось это в том, что она регулярно без спроса совала нос в его портфель и проверяла, как у него с этой самой успеваемостью обстоят дела. Через некоторое время выяснилось, что мальчик и сам не прочь залезть в чужие сумки и позаимствовать оттуда разные занятные вещицы. Естественно, он ни в коем случае не признавался в этом, пока не был пойман с поличным. Но и тогда он сообщил, что просто искал свою ручку, которая, похоже, случайно упала в рюкзак другого мальчика. Мама, однако, так и не смогла обнаружить связь между собственным поведением и действиями сына. И ее можно и нужно понять: она-то была полна благородных побуждений, следовательно, ее поступки, в отличие от поступков сына, не могут быть объявлены бесчестными.

Другая моя знакомая тоже очень интересовалась уровнем образования своего ребенка. Однажды ее восьмилетний сын что-то писал и между делом задал ей вопрос: «Мама, как правильно пишется буква “ж”?» По словам этой достойной женщины, у нее от ужаса потемнело в глазах, и она, с трудом справившись с собой, прорычала: «Ты что, в возрасте восьми лет не знаешь, как писать букву “жжжжж”?» Заметим, что на вопрос сына она так и не ответила. Зато скандал получился что надо.

Думаю, эта история была не единственной, поскольку через некоторое время мама обнаружила (по поводу чего она ко мне и обратилась), что мальчик совершенно перестал делать домашние задания по русскому языку, а ей между тем рассказывал, каких головокружительных успехов он достиг на поприще лингвистики. Неисправимый лжец!

Третья мама раскрыла передо мной собственную педагогическую теорию, состоящую в том, что необходимо проверять каждый шаг ребенка, поскольку он от природы склонен к обману (вспомним гоголевское: «Оно нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать»). Что она и делала, применяя время от времени изощренные пытки в виде лишения сладкого и укладывания спать на три часа раньше установленного срока. Таким образом мама реагировала на мелкие противоречия, которые ей удавалось заметить в рассказе дочери. Несчастная искренне удивлялась, что день ото дня ее любимая девочка становилась все более лживой и хитрой (авторская лексика сохранена).

Четвертый родитель, обнаружив в ящике чужую игрушку (которая, впрочем, после короткого расследования оказалась игрушкой сына), устроил страшный скандал, а когда все прояснилось, не нашел ничего лучшего, чем сказать: «Это будет тебе наукой!» Какой наукой и что именно является ее предметом – осталось тайной. Но мальчик, судя по всему, оказался-таки восприимчив к «науке», ибо начал приносить домой горы чужих вещей, которые ему, по его словам, «подарили». «Он становится не только вруном, но и вором… Наверное, это врожденное, ведь я никогда не брал чужого», – сетовал бедный отец.

Пятая мама поделилась тем, что каждый вечер учиняет дочери допрос о том, что и как та ела в школе, и, сопоставляя показания с «данными разведки», с удивлением раз за разом обнаруживает, что девочка постоянно ее обманывает: когда сыта, говорит, что ничего не ела; и наоборот – ничего не ела, а говорит, что сыта. Вопрос, зачем вообще она это делает, ведь если человек голоден, он непременно воспользуется возможностью перекусить, а для личного успокоения достаточно и тех самых «данных разведки», заставил маму глубоко задуматься…

Шестая поведала мне, как она рассказала трехлетнему ребенку о том, что, если он будет плохо себя вести, в любую секунду в его жизни может появиться некий бабайка. (Должен признаться: судьба хранила меня от бабайки довольно долго. Только недавно я узнал, что этот персонаж довольно прочно встроен в воспитательные процессы, касающиеся многих российских детей.) Несмотря на юный возраст, ребенок быстро сообразил, что к чему, и принялся самозабвенно врать про все подряд – про свои интересы, занятия, друзей и игрушки. Это и понятно: раз уж мама находится в сговоре с таким неприятным существом вместо того, чтобы разбираться, бывают ли эти опасные бабайки на самом деле или являются плодом маминого воображения, лучше просто «запутать врага» – авось пронесет!

Седьмая раскрыла мне собственную стройную теорию: у того, кто не учится (в соответствии с ее пониманием процесса обучения), в жизни все складывается плохо. Сама она прекрасно училась (во всяком случае по ее словам), но не смогла преодолеть порога прожиточного минимума, проживая при этом с мамой и сыном в однокомнатной квартире. Не замечая некоторого противоречия между своими фантазиями и действительностью, она продолжала нести эту околесицу, пока и сама не перестала отличать ложь сына от правды. Успех превзошел любые ожидания: уже став взрослым, сын рассказывал маме, что посещает университет, в то время как сам работал официантом в ресторане.

Восьмую маму возмущали рассказы дочери о том, что она, дескать, лучшая ученица, что с ней все хотят дружить, что учителя ее все время хвалят и т. п. «Все это наглая ложь! – кричала она, вернувшись с родительского собрания. – Почему она мне врет? Я ведь ей всегда говорила: мне нужна только правда, вранье – единственное, чего я не могу простить!» Всю предшествующую жизнь она, однако, день за днем и месяц за месяцем в ответ на любой рассказ дочери спрашивала только: «Ты сделала это лучше других?», «А что сказала учительница?», «А кто выполнил задание первым?» Девочка оказалась понятливой: почему же не сделать маме приятно и не подарить ей именно те истории, которые она так хочет слышать? Любовь, знаете ли, не картошка…

Девятая, как будто продолжая практику восьмой, тоже требовала правды, а когда слышала ее, делала жизнь ребенка поистине невыносимой, наказывая его за те поступки и школьные отметки, рассказов о которых сама так упорно добивалась. Пропажа классного журнала, который был выброшен на ближайшую помойку, стала наименее драматичным из событий, которые могли произойти.

Число примеров с легкостью могло бы быть доведено до 100, 200, 300. Приемы выращивания вруна одновременно неисчерпаемы и бесконечно однообразны, поэтому здесь можно остановиться и позволить пытливому читателю продолжить данное исследование самостоятельно.

Несмотря на то что общие принципы воспитания в рамках поставленной задачи, несомненно, ясны, несколько простых и обобщающих рекомендаций под финал, вероятно, не повредят.

Итак, не верьте ребенку, ставьте под сомнение все сказанное им. При первой возможности уличайте его во лжи. Пусть даже речь идет о простых неточностях: из малого вырастает большое!

Не позволяйте ему фантазировать: разница между фантазией и ложью настолько тонка, что лучше даже и не начинать размышлять на эту тему.

Помните: наше поведение и поведение, которого мы требуем от ребенка, как говорят в Одессе, «две большие разницы». Этот принцип должен стать идеалом, возведенным в абсолют, – в быту, в учении, на отдыхе.

Контролируйте каждый шаг. Пусть у ребенка возникнет стойкое ощущение, что, если он хочет хоть какой-то личной жизни, ее необходимо украсть у собственных родителей.

Пугайте неминуемым возмездием. Станьте в его воображении кем-то вроде Саурона, обладающего всевидящим черным оком.

Вот, собственно, и все. Дело сделано.

Бьет – значит любит

Огромное количество вопросов задается о так называемом методе поощрений и наказаний. Нас так долго приучали к тому, что только кнут и пряник могут достойно регулировать человеческое поведение, нам так часто говорили, что процесс воспитания человека напоминает дрессировку животного, что мы на полном серьезе стали представлять поощрение и наказание научным педагогическим методом, а вовсе не королями манипуляций, которыми они являются на деле…

Для начала я хотел бы предложить некое околонаучное определение.

Итак, поощрение и наказание – устаревший педагогический метод, основанный на дрессуре, манипуляции и превосходстве сильного над слабым.

Собственно, в этом определении самое главное, что я думаю об этом методе, уже сказано.

Но, несмотря на мое однозначное отношение к поощрениям и наказаниям, я понимаю, что просто не могу обойтись без краткого анализа данного метода – прямого и жесткого оппонента подхода, о котором идет речь в этой книге.

Сторонники поощрений и наказаний в качестве главного аргумента в защиту этого метода приводят следующий: «Но ведь он работает, с его помощью взрослый действительно может добиться от ребенка желаемого!» Увы, с этим трудно спорить. Но в очередной раз зададимся вопросом: а действительно ли в этом наша цель? В том, чтобы «добиться от ребенка желаемого»?

Давайте поймем, в чем именно заключается противоречие между человеческим подходом и методом поощрений и наказаний.

Во-первых, поощрение и наказание принципиально исходят из превосходства одной личности над другой. Это очевидно: ведь кто-то должен решать, что достойно поощрения, а что – наказания. Один может лишить другого чего-то или по собственному решению подарить ему что-то. Воистину «казнить и миловать волен». В подобных обстоятельствах если и возможен диалог между личностями, то только исходя из правоты одного и постоянного «экзамена» для другого. Согласитесь, на таком базисе говорить об исследовании, взаимообогащении сложно.

Во-вторых, в рамках этого метода происходит очень быстрая (а часто и изначальная) подмена мотивации. Несмотря на то что именно при данном подходе часто можно слышать фразы типа: «Ты это делаешь не для меня! Это важно для тебя – потом благодарить будешь», ребенок, конечно, делает это (учится, ест, выполняет задания учителя, демонстрирует определенную модель поведения) не для того, чтобы учиться, есть и т. д., а потому, что таковы правила игры в поощрение и наказание. И игру эту человек осваивает быстро, нередко навсегда подменяя ею настоящие человеческие отношения.

В-третьих, в рассматриваемом методе человек практически лишается права выбора (если не брать в расчет манипуляции типа: «Ты сам предпочел не слушаться, поэтому конфету получит другой мальчик»).

Что касается наказания, то здесь все очень просто: в рамках гуманистического (человеческого) подхода такого понятия не существует. Да и не может существовать. Ведь это тот самый случай, когда более сильный диктует волю более слабому, пользуясь средствами подавления в качестве основного инструмента. И оставим бесчисленные истории, якобы подтверждающие, что наказанием можно многого достичь. Не слишком многого. Давайте проверим возможные «педагогические» эффекты от использования наказаний. Таковые, на мой взгляд, могут проявиться в двух вариантах.

Первый – внешний. Действительно, велика вероятность того, что после наказания воспитуемый поступит так, как велел старший. Наказание сработало – никто не хочет быть ущемленным в чем-либо. «Педагог» получил искомое подчинение.

Самое время задать наш любимый вопрос: зачем нам это подчинение? Какое отношение оно имеет к педагогическому процессу и человеческим отношениям? Ведь мы добились всего лишь проявления внешней поведенческой модели, основанной на подавлении слабого сильным.

Второй вариант: наказуемый действительно поверил, что так вести себя нельзя. То есть по той или иной причине принял навязываемую модель поведения. Ну, и чего же мы добились? Подменили личностный процесс ребенка нашим собственным («Теперь он наконец-то будет знать…»). А заодно в очередной раз наделили себя правом решать, что такое хорошо, а что такое плохо.

Неужели это и есть то, за что мы так боролись? Неужели именно о таких отношениях мы мечтали?

Зададимся вопросом: с какой стати вообще кто-то имеет право кого-то наказывать? Что это за история о сверхчеловеке, который во всех случаях «знает как надо»? Максимальный эффект, которого можно добиться, манипулируя человеком, – жалкое подобие воображаемого воспитательного процесса, разыгранное талантливыми детьми.

Похожим образом дело обстоит и с поощрениями: почему нам дано решать, что достойно поощрения, а что нет? Не лучше ли попытаться избежать оценочной шкалы и вступить в диалог о самой сути проблемы, минуя скользкую тему «нравится – не нравится»?

И последнее. Хотелось бы дать заочный ответ на всевозможные возражения типа: «Но ведь действует!»

Есть разные технологии влияния на человека, которые могут оказаться результативными, в том числе, например, методы физического воздействия, психологическое насилие. Неужели это означает, что они должны быть использованы? Неужели нам недостаточно примеров из истории, литературы, собственного прошлого и настоящего, чтобы раз и навсегда понять: насилие может привести только к беде? Сейчас или с некоторой отсрочкой. Но точно и неотвратимо.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Я бы хотела поговорить о поощрении и наказании не как о нервной реакции, а как о методе, который родители и учителя выбирают осознанно. Является ли наказание и в этом случае «актом ненависти»? Какие цели преследуют люди, которые практикуют этот метод, и каких результатов они достигают?

Легитимность метода поощрений и наказаний поддерживается целым комплексом разных убеждений. В частности, есть мнение, что наказание – это своего рода прививка, оно моделирует под контролем родителей последствия поведения. Ребенок учится понимать, что если он ведет себя безответственно, то ему потом будет плохо, и, повзрослев, он получит хороший навык – задумываться о последствиях своих действий.

Я ожидаемо спрошу: кто и на каких основаниях решает, какое поведение является ответственным, а какое – безответственным? Где мера безответственности? Мне кажется, что наделение себя правом ее устанавливать – это снятие с себя какой-либо ответственности, это толкание мира в абстрактную и очень опасную субъективную парадигму, в которой тому, кто сильнее, позволяется определять правильность поступков других. Такая бесконтрольная власть – это, возможно, функция Всевышнего, но уж точно не родителя или педагога.

Есть мнение, что хотя родителям и приходится играть неприятную роль судьи, но наказание может быть гуманным, потому что смывает вину в тех случаях, когда ребенок не способен исправить результат своего поведения.

Господи, где вы это нашли?

Читала об этом на многочисленных сайтах популярных психологов и преподавателей, родительских форумах, слышала от своих знакомых.

Это утверждение еще смешнее, чем первое. Постановка вопроса предполагает, что родитель, как судья, знает меру греха, а ребенок может тем или иным способом (предположим, стоянием в углу) свой грешок искупить. Если я хочу, скажем, купить право обидеть бабушку, то его стоимость – получасовое стояние на горохе, если я хочу приобрести право набросать в кастрюлю с борщом гвоздей, то оно стоит 25 написаний на доске фразы: «Я не должен так поступать». Прекрасно.

Есть «педагогически оправданные» наказания: замечание (обращение внимания на недопустимое поведение), выговор (моральное осуждение поступка) и лишение чего-то приятного. Чем они «оправданы»?

Замечание – это эвфемизм для угрозы, за которой последует наказание, это вид психологического давления, ничем качественно не отличающийся от других способов манипуляции. Данным словом еще могут называть запись в дневнике, адресованную родителям. Это опять же манипуляция, умышленное причинение боли, к тому же учитель в этом случае обращается не к ученику, он апеллирует к другим людям в надежде, что те выполнят некие функции, которые он сам по какой-либо причине осуществить не может. Иными словами, он как будто заявляет: «Вы более сильные люди, чем этот ученик, и более уполномоченные, чем я, накажите его как следует». Это похоже на сговор почти в уголовном смысле слова, сговор между двумя преступными группировками «школа» и «семья», в котором одна группировка обращается к другой с предложением разделить власть над объектом. Ну куда же это годится?!

Под выговором я понимаю опять же угрозу и унижение человека в грубой форме. Выговорить что-то, выплеснуть собственное неудовольствие, продемонстрировать неумение сдержаться, обидеть, смешать с грязью – да, это может стать наказанием, причем для обеих сторон.

А что касается третьего, то это прямой силовой метод. Использование собственной силы, чтобы вмешаться в жизнь человека и лишить его чего-то, что он имеет по определению, – права гулять, есть определенную пищу, вести себя так, как он хочет. Это именно то, что принято называть наказанием, – манипулятивное, жесткое силовое действие, которое ведет к унижению более слабого более сильным. Так еще собак дрессируют.

Мы имеем дело с крайне отсталой формулировкой вопроса, в базисе которой лежит представление о другом – независимо от того, отличается ли он цветом кожи, размером, полом или возрастом, – как о более низком. Идея о том, что все люди разные и самое интересное человеческое взаимодействие – это отношения этих самых разностей на равных, уже не нова, но немало людей, к сожалению, по-прежнему ищут счастья в тех моделях, которые его уничтожают.

Позиция сторонников этого метода при всех известных отличиях напоминает мне антисемитские карикатуры в Германии 1930-х, целью которых было расчеловечивание еврея. Образ ребенка как существа по определению ленивого, вредного, не имеющего собственного представления о жизни, не способного без использования методов дрессуры хоть чему-то научиться, – это его расчеловечивание. Если преподаватель стоит на позиции «педагогически оправданных» наказаний, значит он даже предположить не может, что люди устроены иначе. Это не просто негуманно, это свидетельство того, что человек ничего не знает о собственной работе и к тому же не стремится ничего узнать. Здесь возможен только один выход – гнать из профессии. Кстати, родители, в отличие от так называемых педагогов, хотя бы интуитивно чувствуют, что близких обижать нехорошо.

Метод игнорирования тоже можно отнести к наказаниям?

Да-да, это опять-таки расчеловечивание. Даже еще жестче: я демонстрирую тебе, что тебя нет, я выключаю тебя из своей жизни. Что-то произошло – и тебя больше не существует. Представляете? При этом связь между поступком и его результатом совершенно неочевидна. И главное – зачем? Чего таким способом хочет добиться взрослый? Некоего условного рефлекса: вошел учитель – нужно подскочить со своего места, вошел родитель – следует опустить руки по швам, прекратить делать что-то, чего он не любит. Если взрослый человек выбирает такую модель взаимоотношений, то о надеждах на живое общение и развитие у ребенка критического мышления придется забыть, потому что всему этому при подобном подходе попросту нет места.

Психологи и преподаватели часто советуют метод естественных последствий как альтернативу наказаниям. Отличия этого метода состоят в том, что наказание непосредственно связано с проступком, озвучивается заранее и производится неотложно: «Если ты не хочешь надевать шапку, то останешься дома», «Если ты не хочешь возвращаться домой с прогулки, то я уйду без тебя», «Если ты не выключишь телевизор, когда закончится мультфильм, то я выключу его сам и ты не будешь его смотреть до послезавтра». Стоит ли считать этот метод действительно альтернативным?

Это происходит от удивительной закомплексованности взрослых. Родитель (или преподаватель) в этот момент хочет быть в глазах более слабого человека богом – не меньше. И люди еще смеют называть эти последствия естественными. То есть чья-то диктаторская воля выдается за естественность, за саму природу. Взрослые имеют монополию на законы миропорядка. Боги.

Можно привести другой пример: «Если ты не наденешь шапку, то ты простудишься». Мне и тут есть что возразить, но в этом случае хотя бы не стыдно называть последствия в той или иной мере естественными. Это честное предупреждение.

А речь, оказывается, идет о том, что высшее существо вмешается в твою жизнь и сделает ее очень плохой… Какие же это естественные последствия? Это еще хуже, чем то, что мы обсуждали ранее, потому что здесь манипуляция поднимается на недосягаемую высоту. Я не просто говорю, что я сильнее и что я тебя накажу. Я говорю: я бог, и это естественно. Тебя не просто нет, тебя нет и быть не может. Так устроена жизнь – утверждаю я как высшее божественное существо. Я изменил законы природы: ты не простудишься, если не наденешь шапку, ты вообще никуда не пойдешь, просто потому что я так решил.

Однажды мне пришлось применить этот метод, когда я работала в школе с детьми из цыганского табора – униженными и запуганными. Один ребенок мешал мне вести урок, а просьбы успокоиться воспринимал как вызов и проказничал все сильнее. Единственный выход, который я нашла, – физически вытолкать его за дверь. Впоследствии мы нашли общий язык, но наше взаимодействие происходило уже в другом формате – я отказалась от преподавания в школе и вела открытые уроки в одном из домов в таборе, на которые все приходили только добровольно. Могла ли я поступить по-другому, не применяя физического насилия к ребенку?

В случае с шапкой мы имеем дело с прямым вторжением в чужую жизнь, когда, говоря упрощенно, действия ребенка не имеют к взрослому никакого отношения. В приведенном примере обстоятельства изначально другие: вы что-то делаете, и человек в той или иной степени умышленно вам мешает. Могли ли вы обойтись без физического насилия? Я думаю, что да. С другой стороны, при определенных условиях выставить за дверь человека возможно.

Конечно, сложность ситуации заключается в том, что человек пришел в школу недобровольно и получил наказание за нарушение правил, в создании которых он не участвовал. Однако ваша солидарность с ним в неприятии такой системы педагогически ему ничем не могла помочь. Эта модель требует прямых отношений: не между учителем и учеником, а между людьми. Надо говорить о том, что процесс обучения может быть устроен по-разному. Ребенку невдомек, что вы не возражаете против того, чтобы он вышел из класса, что вы его не накажете за это. И то, что вы сказали ему об этом несколько раз, не означает, что он успел это понять.

У меня есть теория, основанная на практике: если человек долго находился в рамках тяжелой насильственной модели, он выйдет из нее за время существования в ней, разделенное на два. Иными словами, если человека два года обижали, то в среднем примерно год ему потребуется на то, чтобы воспринять другую модель. Хотя мой опыт показывает, что, если действовать максимально честно и открыто, это произойдет быстрее. Как бы то ни было, человеку нужно время, чтобы понять, что рука, протянутая к нему, необязательно его ударит. Так что я должен вас успокоить: какого-то иного выхода, дающего быстрый результат, у вас не было.

Вы правильно поняли, что единственный вариант – это изменение формата. Например, когда к нам в школу приходят дети из обычной системы, вначале они не верят, что можно в любой момент выйти из класса и не получить замечания. Они убеждены, что это манипуляция, что за этим последует наказание, но проходит время – и человек становится гораздо свободнее. И спокойнее. У него просто появляется возможность заняться собой вместо того, чтобы постоянно спасаться от новых и новых взрослых выдумок.

Оценки в школе – тоже вид поощрений и наказаний?

Конечно, это прямой вид поощрений и наказаний, замешенный на сопоставлении людей. Оценивание внушает человеку, что его нет самого по себе, что он существует только по сравнению с кем-то. На следующей стадии это выводится на уровень, когда сравнение оказывается тем, чего он желает. Получается двойная манипуляция, подлейшая ловушка. См. главу «Изнасилование на пятерку» – там речь идет именно об этом.

Почти все популярные детские игры основаны на соревновании в силе, уме или хитрости, при этом проигравший чувствует себя униженным, а выигравший часто необоснованно гордится. Эти игры отражают неправильные установки в обществе или неправильные установки влияют на восприятие игры?

Вы просто знаете мало игр. Большая их часть основана не на соревновании, а на прямом взаимодействии. Самые интересные игры предполагают, что их участники раскрываются и смотрят на себя с разных сторон, пробуют новые модели. Одна из самых распространенных и типичных ролевых игр – это дочки-матери, в которой мама не хуже ребенка или папы. Это игра постоянного моделирования, с настоящей интригой. В нее очень хочется играть, потому что через секунду ты можешь оказаться не тем, кем являлся ранее.

Соревнование, наоборот, лишает интриги, толкает в закрытость, в то, чтобы участник ни в коем случае не испытывал новые модели, боясь оказаться неуспешным. Что касается, скажем, конкурсов, то это не детская игра, а навязанная и привнесенная из разных других практик – прежде всего спорта – взрослая модель. Детям никогда не придет в голову идея организовывать конкурсы, если только их этому не научили взрослые.

А если ребенок серьезно занимается теми видами спорта, где соревновательность особенно важна, не перейдут ли эти установки на другие виды его деятельности?

Ответ зависит от другого вопроса: зачем ребенок занимается спортом? Если для того, чтобы соревноваться и всех побеждать, ну что ж, тогда это стремление распространится и на другие сферы его деятельности. Но для меня как педагога интересно, откуда это возникло, что сделали его близкие, чтобы ребенок мог существовать только в случае, если он первый. И скорее всего он пошел в спорт именно потому, что он уже так живет.

При этом я знаю огромное количество детей, которые занимаются спортом, потому что им интересно плавать, прыгать, бегать. Понятно, что участники баскетбольной команды хотят победить соперников, но они начинают играть не ради этого, а потому что получают удовольствие в процессе игры. Невозможно два часа делать что-то исключительно во имя победы и в целях унижения проигравших противников. Это не игра, а война какая-то. А для чего она?

Поэтому в большинстве по-настоящему детских, не испорченных взрослыми игр соревнование – вещь очень условная. Разве вы не видели детей, которые играют в баскетбол или футбол даже не на счет?

И еще: мне кажется, здесь просто какая-то путаница. Большой спорт – это профессия. И относиться к нему нужно именно так – как к профессии. Детские же занятия спортом, часто имеющие целью общее укрепление организма или получение удовольствия от игры, профессией не являются. Есть разница, не так ли? Хорошо бы помнить о ней, не смешивая одно с другим.

Давайте разберем несколько ситуаций, в которых оказываются почти все родители и в которых обойтись без наказания на первый взгляд сложно. Например, маленький ребенок проказничает для привлечения внимания. Родительское внимание должно проявляться в виде наказания или нежности?

Маленький ребенок обычно не хулиганит для привлечения внимания. Это первое. Второе: если это все-таки происходит, задайте себе вопрос, почему вы не можете просто подарить человеку внимание, без того чтобы он залезал на шкаф или бросался кастрюлей в кошку.

При нормально выстроенной системе координат внимание – это не награда, которую нужно заслужить или завоевать, а основа отношений.

Когда маленький ребенок устраивает истерику из-за усталости, может быть, стоит дать ему по попе, чтобы он привыкал контролировать свое поведение?

Истерика – это нормальная реакция организма на какую-то ситуацию, с которой человеку не удается справиться. И эту реакцию человек должен исследовать сам. Если мы хотим – намеренно использую здесь это слово – научить человека владеть собой, ему нужно дать возможность побывать в разных ситуациях, включая и истерику. Если это состояние кто-то каждый раз прерывает извне, прекращается исследование, а если прекращается исследование, как же ребенок научится выходить из истерики без мамы или папы, которые вовремя шлепнут его по попе? И опять же: ударить означает принять на себя роль высшего судьи и отнять у маленького человека ответственность за его собственное тело и настроение.

Да и метод уж больно нелепый: «Ах, тебе плохо, так я сделаю тебе еще хуже, чтобы ты привыкал ценить то плохо, которое у тебя было до этого». Когда близкому человеку плохо, естественно, следует ему помочь. Тем более что это довольно просто: дать понять, что ты его любишь и слышишь, что ты рядом. Поэтому я всегда советую спрашивать у человека, чем ему можно помочь. Он точно скажет, ему ведь тяжело находиться в таком состоянии.

В случае истерик в публичном пространстве родители испытывают чувство неудобства перед окружающими, но недружелюбное отношение общества мы зачастую придумываем себе сами. А потом, чтобы оправдать насилие над близким человеком, еще и переносим ответственность на социум, который якобы нас спровоцировал. Это напоминает обвинение самой женщины, надевшей короткую юбку, в том, что ее изнасиловали. Даже если люди действительно проявляют раздражение – это не повод подстраивать свое поведение под них.

Ребенок играет в мяч или кидает камни, понимая, что есть большая опасность разбить окно соседа. В конце концов он его таки разбивает. Почему это происходит? Если родители не накажут ребенка и просто возместят стоимость стекла, не привыкнет ли он к тому, что взрослые решают все проблемы за него?

Большинство детей, играющих около окна, не имеют опыта и плохо понимают, что стекло может разбиться. Им кажется, что они достаточно меткие; и они точно не делают это нам назло. Поэтому можно попробовать предотвратить ситуацию, предостеречь ребенка. А если поговорить не получилось, то человек получит нужное знание в тот момент, когда разобьет окно. Мы считаем, что после этого нужно начинать учить ребенка, а на самом деле обучение окончено, ведь он уже испугался. Кстати, я не знаю почему, но почти все дети ужасно пугаются, когда разбивается стекло – будь то окно или чашка. И в следующий раз мальчик не начнет играть около окна соседа не потому, что вы его наказали, а потому, что он когда-то его разбил, – эта прямая связь мне кажется очень важной.

Единственное, что здесь нужно сделать, – заплатить соседу за стекло. Не следует намеренно показывать ребенку, что старший всегда решит его проблемы. Надо просто вместе уладить ситуацию: можно сходить и извиниться, можно возместить часть стоимости окна из карманных денег сына – сам факт возмещения вреда станет для ребенка хорошим примером.

Если ребенок ведет себя жестоко, понятно, что в этом, скорее всего, есть вина близких. Но когда мы имеем дело с конкретным гадким поступком, что могут сделать родители немедленно, пока идет долгий процесс исправления отношений?

Защитить того, по отношению к кому ребенок ведет себя плохо. Защитить не означает избить того, кто нападает, но иногда нужно поставить достаточно жесткую, в том числе физическую грань. Если ребенок тянет кошку за хвост, для меня совершенно допустимо взять его руку и отвести от кошки, в этот момент я защищаю животное, а не наказываю ребенка. И конечно, я демонстрирую ему модель поведения: «Я не позволю тебе обижать слабого».

Поощрение – что это такое и почему вы против?

Поощрение – это инструмент выработки определенного условного рефлекса. Иными словами, каждый раз, когда животное совершает нужное дрессировщику действие, оно вводится в привычку некой положительной эмоцией, которая вызывается едой, поглаживанием, похвалой. А почему я против – понятно из определения. В этом подходе не признается самость ребенка, допускается только самость взрослого, высшего существа, которое манипулирует низшим существом.

Из этого состояния нет пути к взаимодействию. Ну, научу я человека сидеть сложа руки одну на другую, чего я достиг-то? Я построил ситуацию, в которой мне, взрослому, удобно. Ну и что? Это не имеет отношения к характеру, развитию, самоисследованию, это имеет отношение лишь к дрессуре. Вот почему я против.

Еще одна цитата: «В рамках этого метода [поощрений и наказаний] происходит очень быстрая, а часто и изначальная подмена мотивации участника». Разве интерес к знаниям не может существовать параллельно желанию отличиться и понравиться родителям и учителям? Тем более что оценки дают как раз за знания.

Нет, не может. Потому что одно неминуемо начинает мешать другому, происходит соревнование мотиваций. В одной ситуации я могу исследовать химию, а в другой – стараться понравиться девушке или маме. Заниматься этими двумя делами одновременно невозможно. Мама будет довольна, если я получу пятерку, а я как исследователь понимаю, что постановка вопроса в задаче скучная, что намного интереснее поставить вопрос иначе. Мой научный руководитель рассказала мне об уроке математики, на котором учитель задал классическую задачу: «Из пункта А в пункт Б едут две машины с разной скоростью, какая из них приедет раньше». Кто-то поднимает руку и выдает ожидаемый ответ. А кто-то говорит: «Послушайте, но ведь они могли в это время где-то остановиться, у них могла лопнуть шина» и т. д. И из этого возникает целая игра. Так вот верный ответ на задачу – это ответ первый и самый скучный, а исследование математики – это ответ второй, третий, четвертый.

Похвала – это всегда поощрение?

Если похвала – это оценка другого, то, конечно, да. Поэтому надо быть очень осторожным, чтобы твое мнение не воспринималось как оценка. Во избежание этого можно, например, изменить формулировку – говорить не о собеседнике, а о себе: «Меня поразила твоя картина», а не «Ты молодец, и твоя картина хорошая». Тем самым я в некоторой степени снимаю с себя ответственность за восприятие другим человеком его самого.

Если ребенок делает что-то приятное для родителей, как продемонстрировать благодарность, не переводя отношения в товарно-денежный формат?

Например, сказать: «Мне приятно». Сказать спасибо. Правду сказать. Можно еще раз привести пример из чувственной области человеческих отношений. Если один человек делает другому приятно, неужели за это нужно немедленно заплатить? Им ведь обоим хорошо, одному приятно потому, что он делает приятно другому. А похвала может разрушить все раз и навсегда.

Не влияет ли негативно на характер ребенка восхищение со стороны взрослых его внешностью?

Я не могу точно сказать, влияет или нет, но хорошего в этом, конечно, мало. Потому что это опять же оценка, причем оценка того, что от человека не зависит, это действие на грани расизма. «Ах, мне так нравится, что ты светленькая/темненькая/худенькая/русская!..» Можно аккуратно говорить о собственных чувствах, не давая непосредственной оценки, хотя я и не понимаю зачем. «Я тебя люблю, мне хорошо с тобой» – отличная, вполне достаточная формулировка.

Если все-таки очень хочется поощрить маленького ребенка, который сделал что-то сложное и важное, стоит ли дарить ему деньги?

Нет, на мой взгляд, следует воздержаться. Если нам приятно что-то подарить другому человеку – пожалуйста, надо обязательно это сделать. Но в описываемой ситуации лучше остановиться, потому что это похоже не на подарок, а на расплату, некий взаимозачет. Нужно подумать, какая есть связь между поступком человека и моим подарком, и увидеть то плохое, что всплыло во мне в этот момент. Очень интересно узнать, почему и как это со мной происходит, но ребенок здесь совершенно ни при чем.

Что посеешь, то и пожнешь

Итак, как мы уже неоднократно говорили, если что-то и воспитывает, то это только рамки (модели, правила игры), в которых человек растет и развивается.

Расхожее выражение «Вместо воспитания ребенка воспитывайте себя – все равно он будет похож на вас» не просто имеет смысл, в нем заключена суть так называемого воспитательного процесса. Вот, собственно, и все.

«Что посеешь, то и пожнешь» – страшный и опасный педагогический принцип.

Потому что он работает. Удивительно, но в педагогике паттерны перенимаются с такой скоростью, что часто и не уследишь…

Скажем, для мамы очень-очень важно, чтобы обувь ребенка всегда находилась на своем месте. За это она готова биться день и ночь любыми доступными ей способами. Бьется она, бьется – и добивается на первый взгляд неожиданного эффекта: сын перенимает ее нетерпимость, усваивает материал, как и положено хорошему ученику, и начинает пользоваться новым навыком. Ботинки он на место, может, и не ставит, но грубит маме виртуозно. Причем с каждым днем все лучше и лучше, в особенности если опыт подкрепляется новыми «уроками». Разве это не типичный образовательный процесс? «Он постоянно устраивает истерики!» Интересно, как он этому научился?..

Или вот еще: «Он с детства хотел быть самым сильным, наверное, поэтому он и не делает того, о чем я прошу, считает это слабостью». Начинаем разговаривать, и быстро выясняется, что установка «мужчина должен быть грубым, властным, самостоятельным» возведена у мужской части семьи в основной принцип жизни: лишь бы не показать слабину, лишь бы не проиграть. «Ага, значит, люди живут именно так», – рассуждает ребенок и учится этому, перенимая модель легко, как и положено в его возрасте.

Кстати, парадигма войны, столь свойственная нынешним детям, не просто идет от взрослого мира, она жестко навязывается им, демонстрируется как единственно возможный способ существования. Мир глубоко враждебен, поэтому нужно быть сильным и стойким, чтобы непременно всех победить, выиграть соревнование (которого, вероятнее всего, нет и не было), одолеть противника. Подтверждений тому сколько угодно. Скажем, ведет учитель урок на самую что ни на есть гуманную тему: «Образ Мышкина из “Идиота”». Предположим, говорит он о смирении и принятии другого. Кто-то из учеников ведет себя плохо – разговаривает, вертится, запускает самолетики. Учитель закипает: «Вон из класса!» Что, на ваш взгляд, воспримет ученик? Неужели теоретическая информация о любви к ближнему окажется сильнее практики? Ни-за-что! Урок был блистательным. Ученик усвоил материал. Правда, не совсем тот, который собирался преподать учитель, но что поделаешь: издержки профессии. Хотел научить принятию, а научил насилию…

Как вы думаете, сколько раз человеку нужно увидеть собственную маму в состоянии агрессии, обиды, унижения, чтобы перенять соответствующую модель? Правильно, нескольких раз достаточно. Что будет потом? Вариантов много, уж точно больше одного. Возможно, человек уяснит для себя, что мир враждебен и следует затаиться; возможно, подумает, что необходимо всегда быть готовым дать отпор; может быть, испугается и решит не связываться – бывает по-разному (в частности, зависит от характера). В одном можно быть уверенным: урок состоится и будет успешным.

Самые интересные и сложные ситуации бывают у нас в школе, когда человек приходит к нам из другой системы. То есть когда он уже «обучен». Чаще всего (хотя и не всегда) ребенок абсолютно убежден в том, что мир враждебен. Силы, которые человек тратит на то, чтобы доказать, что ОН ЕСТЬ, воистину огромны. Поначалу он не может поверить, что его воспринимают вне зависимости от побед и поражений и что они зачастую существуют лишь в его голове. Как это происходит? Какую школу он прошел? Почему первое, что приходит ему на ум при общении с другими, – это то, что его хотят победить? Что он существует только в сравнении с другими, только если он сильнее/важнее/страшнее/богаче… Удивительно, что одновременно у такого человека существуют две тенденции поведения: либо побеждать (драться, ссориться, грубить, отнимать что-то у других), то есть сражаться за себя любым способом, либо просто не принимать участия в том, что, на его взгляд, не принесет так называемой победы, – от урока до игры.

Обычно нужно немало времени, чтобы человек заново поверил: он интересен и важен сам по себе. А как без этой веры двигаться дальше? Как учиться математике, например, если в голове – лишь победа или поражение? А если параллельная система все работает и работает: «Давай-давай, важно не научиться математике, а оказаться лучше других, выдержать экзамен, поступить в университет…» Скажете, одно другому не противоречит? Не согласен! Противоречит почти на 100 %. Это ведь совсем разные цели – победить и научиться… А учиться, исходя из вынужденности, чтобы стать «главным», – совсем другой подход, другое отношение к учению. Да и к самому себе.

Главный вопрос: какова на самом деле наша цель? Чему мы хотим научить? Любви? Свободе? Подчинению? Насилию? Будьте уверены: в большинстве случаев чему хотите, тому и научите. Только нужно помнить один маленький секрет. Микроскопический… Нужно хорошо осознавать, чего вы действительно хотите и что, соответственно, вы делаете. Это как в «Сталкере»: будет выполнено самое заветное желание, и горе нам, если мы не отдавали себе в нем отчета. Сюрприз может обернуться настоящим несчастьем. И ничего не поделаешь: сами научили. Одна мама обратилась к нам в отчаянии: «Он все время меня обманывает. Рассказывает о каких-то бесконечных конкурсах, в которых он побеждает, что его обижают, а он стойко это переносит, что у него одни пятерки, а на деле все наоборот». Разговариваем. Выясняется, что мальчик просто очень (!) хороший ученик. Ему долго всеми способами давали понять, что его принимают только в том случае, если он первый. Во всем. Что же тут не так? Просто урок оказался усвоенным. Правда обнаружились побочные эффекты: школу ненавидит, слабых обижает, родителей обманывает.

Есть, однако, свет в конце этого тоннеля. Не стоит рассматривать отношения с человеком (и дома, и в школе) как нескончаемый педагогический процесс. «Научить» – понятие зыбкое и абстрактное, «научиться» – конкретное. Поэтому давайте будем осторожными, ставя перед собой цели и выбирая пути их достижения. Давайте помнить о том, что мы часто не властны над тем, что человек выучивает. Когда мы имеем право на себя, наша способность услышать, заметить, принять намного выше.

Будем агрессивны, жестоки, доминантны – именно этому и научим. Будем принимать, любить, слышать – дадим себе шанс быть принятыми, любимыми, услышанными. И в мелочах, и по-крупному.

О том, что можно и чего нельзя, или Свобода от воспитания

«О какой свободе родительства вы все время говорите? – возмущенно спросил меня один из слушателей. – Мы находимся в настоящей тюрьме: страдаем и пытаемся решить, что можно и чего нельзя, мучаемся вопросами, кто прав – соседка, бабушка или умная книжка, которые советуют тот или иной метод. Мы ругаем себя время от времени за излишнюю строгость или, напротив, за временную слабость… И воспитываем, воспитываем, воспитываем…»

В самом деле, нет ли здесь противоречия? Давайте попробуем порассуждать на простых примерах.

Скажем, чем мы руководствуемся, отвечая на простой вопрос: «А можно мне мороженое?» Понятно, что готовый ответ на поверхности: если речь о мороженом до обеда – это одно, а если после – дело другое. Ох, не уверен я… Много раз мне приходилось наблюдать, как родители, отвечая на подобные вопросы, из приятных, милых, открытых людей превращаются в машины по воспитанию. Мне кажется, процесс протекает примерно так: вот жил я не тужил, все было спокойно, и вдруг возникает ситуация, которая требует от меня, родителя, дикой мобилизации. Моя родительская ответственность подскакивает подобно адреналину в крови (или вместе с ним), я резко обретаю функцию – я должен решить! В этот момент множество простых человеческих желаний, понятий, слабостей отходят на второй план. Напряжение нарастает, за секунду в моей голове проносятся все за и против, я оказываюсь в сильнейшем стрессе. И вот в этом непростом состоянии мне и приходится давать ответ. Шансы на то, что он будет верным, как вы понимаете, 50 на 50. Да и какой из них, интересно, является верным?..

Родительский стресс возникает незаметно для нас и так же незаметно управляет ситуацией. Понаблюдайте сами, как это происходит, – не знаю родителей, которым это неведомо. Получается, что мы постепенно загоняем в угол самих себя и в этом углу начинается процесс разрушения отношений.

Чего, собственно говоря, нельзя детям? Засовывать пальцы в розетку? Промочить ноги? Получать двойки? Ругаться матом? Есть сладкое?.. Потому что… Что? Что именно произойдет, если человек промочит ноги? А ничего не произойдет. Промочить ноги можно! Особенно если знаешь, как сушить носки. А можно ходить зимой без шапки? Конечно, особенно если сам понимаешь, когда тебе холодно (не мама говорит, а сам!). Можно ли кричать в общественном транспорте? Еще как! А зачем, кстати? (Ведь можно задать такой вопрос, он очень интересный.) Можно поздно ложиться спать? А почему бы и нет, если я способен понять, когда действительно – пора. Как поймать нам, родителям, этот момент, когда привычки, модели, собственное детство, общество толкают нас в вечную зависимость, которая похуже алкогольной и никотиновой? Ведь очередная родительская ловушка заключается в том, что, вводя систему «можно – нельзя», мы лишаем свободы – нет, не детей – самих себя! Ведь уже и мороженое спокойно не съесть, не подурачиться всласть, не поваляться бездумно на диване.

Ну а теперь об альтернативах. Мне кажется, проще всего в принципе не создавать систему координат «можно – нельзя». Мы ведь все живые, человечные, разносторонние, у нас возникают те или иные желания, мы оказываемся в различных ситуациях, для каждой из которых «можно – нельзя» просто не предусмотришь. Не лучше ли обойтись без этого.

Предлагаю провести незамысловатый эксперимент. Перед тем как в очередной раз запретить что-либо, спросите себя: «Почему этого нельзя?» Не удовлетворяйтесь простым ответом наподобие: «Нельзя и все». Будьте честными. Постарайтесь не впадать в абсурд: «Нельзя прыгать из окна» – никто и не собирается этого делать. «Нельзя совать пальцы в розетку» – поверьте, это невозможно: пальцы пришлось бы заточить, как карандаши… Кстати, такой же эксперимент было бы здорово осуществить и по отношению к самим себе.

И вдруг волшебным образом выяснится, что на самом деле все можно. Только нужно знать, как с этим «всем» обращаться. Понимать, каково наше собственное отношение к этому.

«Так что же, если ребенок стучит у меня над ухом молотком, мне и сказать ничего нельзя»? – возмутится оскорбленный родитель. Почему же нельзя? Конечно, можно. Причем вместо закрытого «нельзя» лучше предложить десяток других вариантов. Можно попросить вести себя потише, можно уйти в другую комнату, можно объяснить, почему вам это мешает, можно постучать вместе с ним. МОЖНО, понимаете?

Когда вместо «нельзя» появляется «можно», мир меняется принципиально. Он обращается к нам лицом.

Если «можно», мне незачем осуждать другого человека, незачем бороться с ним – можно просто с ним поговорить, выразить свои сомнения, поделиться собственными страхами, рассказать о своем опыте.

Человек, растущий в парадигме «можно», способен видеть, слышать, внимать. Он в состоянии сказать: «Могу, но не хочу» или «Хочу, но сейчас не стоит». Когда мне все нельзя, за свое «можно» я буду бороться, как лев! С самого раннего возраста. Отсюда и проблемы типа: «Он не хочет ложиться спать», «Она не ест», «Он все время дерется» и т. д. Удивительно, но с родителями происходит абсолютно то же самое: чем больше запретов мы ставим самим себе – тем больше и детям. (И конечно, тем больше неврозов.) Ведь и так называемые родительские проблемы похожи: «У меня больше нет сил, я совершенно измучена, не знаю, что с ним дальше делать…» Вот и получается, что «позволять детям» удивительным образом превращается в «позволять себе». И наоборот.

Опять у меня не получилось занять чью-то сторону. Одна сторона. Одна…

Кстати, вы никогда не обращали внимания на то, что словосочетание «воспитываю ребенка» существует только в русском языке? Например, фраза «Я воспитываю ребенка одна» на всех языках (во всяком случае известных мне и тех, которые удалось проверить) будет звучать как «Я ращу ребенка одна».

Какая пропасть между этими понятиями! В первом варианте я формирую, меняю, вдалбливаю – одним словом, стремлюсь привести человека к какой-то определенной модели. Во втором – просто ращу. Помогаю, развиваю, создаю условия для роста, наблюдая за процессом.

На первый взгляд постановка вопроса абсурдна: как же так? Не может же человек просто расти, как сорняк! Тут и дают о себе знать все наши застарелые (и не очень) страхи. «Он так и останется неучем! Вырастет дворником (или проституткой – в зависимости от пола)», «Он не научится есть вилкой!», «Она так и будет писать в штаны!», «Он никогда не прочтет Достоевского (Бальзака, Тургенева, Сэлинджера)!» Ну и так далее – каждому знакомо. Так ли это? Удивительным образом практически любой человек со временем начинает пользоваться туалетом просто потому, что это удобно и так делают мама и папа. Можно замучить человека и отдрессировать его так, чтобы уже в год гордиться писаньем в горшок, однако в два он гарантированно начнет делать это сам. По вышеуказанным причинам. Можно каждый раз за едой портить настроение ребенку и самому себе, донимая его: «Ешь, как тебя учили». Но если мы сами едим, «как учили», он обязательно будет поступать так же, ведь так принято! Почему-то в случае влияния «плохих друзей» наша вера в пример огромна. Когда же дело касается нашего собственного примера, мы считаем, что человека обязательно нужно изводить придирками.

Когда мы даем указания, в первую очередь страдаем от этого сами – от того, что они не выполняются, от жалости к любимому, от неумения точно сформулировать мысль, от неспособности справиться с ситуацией, от тщетности усилий. Оправдывается весь этот перманентный кошмар тем, что иначе наш родительский долг не будет выполнен (с известными уточнениями вроде: «Не станет достойным членом общества», «Бабушка будет огорчена», «Учительница меня отругает»).

Измученные необходимостью воспитывать, мы часто не замечаем, что процессом воспитания полностью заменен процесс общения, что радость от нахождения в отношениях любви с дорогим человеком куда-то улетучилась вследствие того, что мы должны держать руку на пульсе. На помощь приходит принцип, многократно использованный целыми поколениями родителей: «Вырастет – поймет и будет благодарен». Да, так и правда бывает. Иногда в зрелости нам может пригодиться то, что в нас вдолбили в детстве. Процентов пять. А остальное? Да, прекрасно, когда вы можете в компании друзей сыграть на рояле. Сколько вас, играющих, – отзовитесь! А скольких учили? Ценой отношений, вопреки желанию и интересу, вместо стольких действительно важных и интересных дел. Да, есть и такие, кто научился и играет до сих пор. Сам грешен. Однако вопрос цены у большинства по-прежнему не закрыт. Проверено. И если бы только это…

Очень многие события в жизни человека происходят не благодаря, а вопреки так называемому воспитанию. Наши дети открывают мир, меняют мнение, влюбляются, интересуются самыми разными явлениями под воздействием целого ряда факторов. А главное – потому что они ТАКИЕ! Как жалко пропустить самое интересное в жизни нашего ребенка вследствие выученного нами правила о том, что взрослые должны постоянно управлять. Так многое проходит мимо из-за того, что мы вынуждены играть роль воспитателя вместо того, чтобы просто любить.

Понятно желание родителей научить, оградить, помочь. Но шансы быть услышанными и передать нашу модель поведения ребенку повышаются в десятки, если не в сотни раз, когда у него нет сомнений, что рядом друг. Не постоянно оценивающий поведение надсмотрщик, а именно друг, близкий и открытый.

Растить – значит не отказывать себе в огромном удовольствии наблюдать за процессом. Видеть то, что подарено судьбой только родителям: когда что-то, что совершенно точно создано тобой, пребывает в любви и счастье, меняется, развивается, познает мир. Воспитывающему приходится постоянно оценивать, и он может не заметить склонности человека, его новые черты, оттенки отношений с ним, его самого, наконец. Как легко мы можем испортить прекрасный день, сделав замечание, от которого ничто не поменяется, – только наше общее настроение. Как легко унизить человека, даже не желая, сказав ему сквозь зубы: «Я столько раз тебе говорил!» О «воспитании» на людях и упоминать не стоит.

Из этого капкана вырваться очень трудно. Нам кажется, что он все делает специально, что он просто глупый, что он нас позорит (снова эго!). Мы становимся заложниками созданной нами же необходимости постоянно воспитывать. О какой уж радости тут может идти речь! Ребенок навсегда превращается в объект наших опытов. Мы продолжаем воспроизводить себе подобных и угрюмо повторяем: «Вот они, неблагодарные дети». Именно так возникает упрек: «Я жизнь тебе отдал, а ты…», с непременным ответом: «А я тебя не просил». Именно так мы все больше загоняем себя в прокрустово ложе отношений «субъект – объект» вместо радости общения с любимым человеком. Живой радости, когда случаются и подъемы, и падения, и конфликты, и совместные успехи. Когда бывает, что нужно отдохнуть друг от друга, а бывает, что не расстаться ни за что.

Я уверен: растить – родительская свобода и радость, воспитывать – родительская тюрьма. Может, пойдем на волю?!

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Вы говорите, что можно все. Главное – знать, как эту возможность использовать в конкретном случае. Давайте рассмотрим эти конкретные случаи и связанные с ними способы сказать «можно». Я думаю, что первое, о чем задумывается большинство родителей в связи с этой темой, – это угроза жизни и здоровью ребенка. Если даже после объяснения взрослых, что это опасно, ребенку можно бегать по крыше, соответственно, можно с этой крыши и упасть?

На мой взгляд, для начала нужно разделить ситуации реальной опасности и ситуации, которые касаются только нашего страха. Мы можем поговорить и об особенных и острых случаях вроде беганья по крыше, облизывания оголенного провода или выбрасывания из окна, но экстренная ситуация ничем не отличается от такой же ситуации среди взрослых. Если я вижу, что человек поскользнулся и вот-вот упадет в обрыв, вероятнее всего, я схвачу его за руку и спасу. Если вас пугает, что ребенок заинтересуется розеткой, заклейте ее, вот и все дела. С экстренными случаями разобраться как раз проще всего, но начинать нужно с ситуаций бытовых, ежедневных. Потому что проявляющийся в них наш надуманный страх и неоправданно жесткий контроль прежде всего портят жизнь нашим близким.

И приведенный пример якобы смертельной опасности – не исключение. Представьте себе, у большинства детей совсем нет желания выйти на крышу и начать по ней бегать. Но если уж такая мысль появилась, то все очень просто: когда мы запрещаем ребенку бегать по крыше, он будет делать это без нашего ведома. А когда не запрещаем, вполне возможно, он пригласит нас посмотреть на город с высоты вместе с ним. И это замечательный вариант, в том числе и с точки зрения безопасности.

Что касается тяги к экстриму, то обычно она свойственна довольно взрослым детям, которые уже умеют управлять своими эмоциями и телом, то есть мало чем отличаются от взрослых, которым вам не придет в голову что-то запрещать. И если ребенок вместе с друзьями собирается посетить какой-то объект и вы считаете, что это сопряжено с риском, ну что ж, расскажите ему о технике безопасности, сделайте что можете, а потом вам остается только сидеть и беспокоиться. Других вариантов нет.

Как вы много раз говорили, дети учатся на примере родителей. Скажем, отец чинит электроприборы с помощью отвертки и объясняет ребенку трех лет, что это опасно. Но если папа копается в розетке железной штукой – значит и маленькому можно?

Я могу гарантировать, что большинство детей не понесутся немедленно развинчивать розетку только потому, что это делал папа. Это очень редкая ситуация, практически фантастическая. К тому же отец, занимаясь ремонтом, следует технике безопасности: обесточивает, разводит провода, использует изоленту, и ребенок это видит. Поэтому я снова предлагаю перестать себя пугать и заняться намного более простыми бытовыми ситуациями. Если дети будут нам верить в них, высока вероятность, что они поверят нам и в ситуации опасности. Остается ли шанс, что они при этом упадут с крыши? Конечно, остается, ведь это жизнь. Но это один шанс на десять тысяч. Самолеты падают, поезда сходят с рельсов, но это не значит, что мы должны постоянно готовиться к катастрофам.

Когда родители прячут от маленького ребенка опасные вещи, скажем лекарства, или ставят заглушки для розеток, это не является разновидностью запрета?

Нет, это разновидность безопасности. Если в кафе вымыли пол, то ставят табличку, чтобы посетители знали, что он скользкий. И там, как правило, из стен не торчат оголенные провода, а в обстановке отсутствуют острые углы. Это не означает, что в кафе не доверяют посетителям, просто за них несут некоторую ответственность, заботятся об их безопасности. Мне известно, что таблетки лучше не принимать в темноте, и, вероятно, я положу их таким образом, чтобы можно было включить свет и посмотреть, что я собираюсь выпить – анальгин или цианистый калий.

То же самое можно сказать и о ребенке. В два года он много чего пробует на вкус. Зная об этой особенности, для родителей будет естественно попытаться его обезопасить.

В одном из предыдущих интервью вы сказали, что выступаете против функции «родительский контроль» на гаджетах. Но случайный клик по видео, где есть, скажем, насилие над живыми существами, может привести к глубокому потрясению. По-вашему, блокировать такие сайты все равно не стоит?

Нет, не стоит. Нужно предупредить, помочь ребенку сформировать механизм «я не хочу это смотреть». Следует ему показывать, что мир огромный и очень-очень разный, а не создавать иллюзию, что окружающая действительность проста и вся находится в папиной или маминой руке. Когда ребенок сделал клик и увидел подобное видео, это очень печальная ситуация, но… Подождите. Все не так. За один клик ты не перейдешь с сайта мультфильмов на сайт жесткого порно. Это невозможно. Для этого придется набрать в поисковике какую-то определенную фразу, что ребенку вряд ли придет в голову.

Когда ребенок пробует делать то, что не принято, проверяя реакцию родителей, не потянет ли одно «можно» за собой еще более опасные «проверки»?

Давайте для начала возьмем самую простую ситуацию. Например, нецензурная брань. Мы разговариваем на том языке, на котором общаются с нами и вокруг нас. Предположим, ребенок услышал непристойное слово и произносит его дома. Зачем запрещать, если об этом можно поговорить? В частности, сообщить, что вам это неприятно, попросить подобным образом не выражаться. Не нужно впадать в панику и наказывать ребенка.

Или, скажем, ребенок рисует на обоях – опять же надо взаимодействовать с конкретной ситуацией. Допустим, у вас есть определенное отношение к подобным художествам, оно может быть негативным, но это не означает автоматического запрета. Так же, как другой человек может сообщить мне, что он не хочет, чтобы я вторгался в его пространство, я могу попросить его не вторгаться в мое пространство, могу выделить ему кусок обоев, рисунки на котором не будут меня раздражать, или предложить еще какую-либо опцию.

Теперь представим неприятную и редкую ситуацию, когда я несколько раз просил человека не рисовать на обоях, а он все равно это делает. Как мне поступить? У меня все равно нет другого выхода, кроме взаимодействия. Если для человека по какой-то причине невероятно важно рисовать на обоях и он при этом клинически здоров, придумайте какое-то совместное занятие, чтобы и ему, и вам было хорошо.

Должна ли зависеть реакция родителей на поступок ребенка от того, делает ли он что-то неприятное для них по незнанию или назло?

Нет. Более того, ребенок проверяет реакцию родителей, как правило, когда он уже научился манипуляциям и когда он не может рассчитывать на внимание отца или матери просто так, без совершения каких-то провокативных действий. И чем сильнее наши реакции связаны с закрытой моделью, тем бессмысленнее они становятся и тем меньше у нас шансов построить отношения, которые будут нас радовать.

Родители часто запрещают маленьким детям подходить к незнакомым людям, рассказывая им о маньяках. Можно ли оградить ребенка от этой опасности, не запугивая и не запрещая?

Здесь придется прибегнуть к сказке о Красной Шапочке. Маньяки есть, и это правда. Человека до определенного возраста легко обмануть, потому что у него мало опыта. Сегодня я, к огромному сожалению, вообще не могу рекомендовать отпускать маленьких детей гулять одних. Это не обман ребенка и не жизнь в теплице. Это безопасность. Вы ведь не предложите малышу пройти по минному полю.

Что делать, если ребенок привык употреблять вредную пищу и родители опасаются проблем со здоровьем? Как без запретов помочь сформировать другую привычку?

Лучше, конечно, в этой ситуации не оказываться, и это достаточно просто: если у человека есть большой выбор еды, он не захочет сделать фастфуд своей основной пищей. Некоторые родители вводят жесткие правила: скажем, посещать кафе быстрого питания только по воскресеньям. В результате как только у человека появится возможность ходить в него постоянно, он тут же ею воспользуется.

Если человек стал питаться исключительно вредными продуктами нам назло или потому, что мы создали такую модель, в которой они являются наградой, тем более если у ребенка переходный возраст, – справиться с проблемой крайне тяжело. Единственный, на мой взгляд, способ – очень жесткий, и он не всем понравится: разрешите ребенку делать то, что он хочет, чтобы он сам понял, что существует и другая еда.

А если речь идет о ребенке младшего возраста, то надо взаимодействовать с этой ситуацией, как и с любой другой: предлагать ему разную пищу, попробовать вместе готовить полезные и вкусные блюда. Эта проблема напоминает мне вопрос: «Что делать, если ребенок не желает слушать классическую музыку?» Если он ее не слушает, скорее всего, это значит, что либо мы сами ею не увлекаемся, либо насильно приобщаем его к классике, не обращая внимания на его настроение и вкусы. То же и с едой. Человек будет есть то, что ему полезно, если на него не давить.

Если подросток общается с человеком, который обижает его, и не желает замечать негативные черты, как говорить с ребенком, чтобы не вызвать протеста против родителей и не поспособствовать возникновению еще более фанатичной привязанности?

Если у ребенка широкий круг знакомых, он будет самостоятельно выбирать, с кем ему общаться, и такого, скорее всего, не случится. Но если человек уже помещен в ситуацию, когда все вокруг – враги, кроме одного-единственного нехорошего человека, именно вам нужно меняться, обратиться к практикам самонаблюдения, возможно, посетить психотерапевта. Необходимо снова стать ребенку другом. И я не имею в виду альтернативным другом, чтобы перетянуть сына или дочь на свою сторону. Они должны выбирать сами. Мы ведь хотим, чтобы человек знал, что мир разный, а значит, его пространство должно стать более свободным и разнообразным. Шансы на то, что тогда он заметит иные способы общения, очень велики.

Создавая противопоставление, запрещая и навязывая свое мнение, вы сразу же толкаете ребенка в сторону плохой компании, вредной еды, насилия и всего остального. Я понимаю, что, возможно, ситуация покажется вам тупиковой, но если она уже сложилась, у родителей есть только один выход – срочно заниматься собой.

Конечно, если это случай с падением с крыши, например, когда речь идет о наркотиках или очень серьезном уровне насилия, нужно хватать за руку, но таких ситуаций одна на миллион. И даже здесь, я думаю, кроме помещения человека в специализированное психиатрическое учреждение есть другие, гораздо более действенные способы.

А если ребенок не хочет рассказывать родителям о проблемах во взаимоотношениях с друзьями?

Довольно часто нежелание ребенка говорить с нами о своих переживаниях означает только то, что он уверен, что, если он что-то расскажет, родитель тут же влезет с грязными ботинками в его жизнь и сломает даже то, что еще осталось.

Возможно, вы вернете былую искренность в отношениях, если будете помнить, что к праву на свободу относится и право не делиться с нами собственными проблемами. Я не могу сказать: «Ты не выйдешь из комнаты, пока не расскажешь мне, что случилось», хотя бы потому, что не знаю, с чем имею дело, и могу своими действиями только усугубить ситуацию. И конечно, потому что этим просто нельзя помочь. Так что ребенок имеет полное право не говорить, из-за чего у него синяк, почему он плачет или заперся в комнате, а мое родительское дело – переживать. Такая уж у нас, родителей, судьба – волноваться и расстраиваться. Но ни в коем случае не давить на ребенка.

А те родители, которые считают, что ребенок должен приобретать жизненный опыт, в такие моменты как раз и могут за этим наблюдать. А что еще здесь можно сделать? Я люблю своего ребенка и хочу, чтобы его никто никогда не обижал. Это возможно? Нет, невозможно. Значит, остается только этот путь: принимать свободу другого и строить максимально открытые отношения.

Часто взрослые прибегают к практике запретов не из-за того, что какое-то конкретное действие им кажется опасным, а, так сказать, для профилактики, чтобы дети не были избалованными и изнеженными. Что означает «избалованные дети» и насколько это плохо?

Я не понимаю, что такое «избалованные дети». Есть неприятные люди разного возраста и роста, есть люди, которые не видят границ личного пространства другого человека. Но разве это зависит от внешних признаков?

Что имеют в виду взрослые, которые заявляют, что боятся избалованности? Что ребенок «привыкнет получать все, что хочет»? Вообще-то, если я люблю человека, совершенно естественно для меня стремиться дать ему то, что он хочет. Это нормально, если я для любимого человека готов сделать все. Противоестественно, если я делаю для него что-то за счет других, в том числе себя. И если я не могу купить человеку игрушку или не в настроении с ним общаться, надо так и сказать, а не придумывать какие-то запреты ради «правильного воспитания».

Или родители боятся, что ребенок «привыкнет, что ему все достается легко» и «сдастся при первой же трудности»? Ну, хорошо, давайте представим, что будет делать человек, привыкший все получать легко, в ситуации, когда ему не удастся просто так обрести желаемое. В этот момент он станет прилагать больше усилий, это ведь естественно. Вновь речь идет о закрытой модели, в которой человек умышленно останавливается на тропинке «что будет, если…». А действительно, что будет? Да ничего не будет.

Или, может быть, родители думают, что человек «привыкнет не считаться с чужим мнением»? Интересно, по какой причине это может произойти, если он вырос в ситуации, когда его мнение уважали? Он ведь не знает другой модели. А вот если его постоянно унижали, если он каждый раз сталкивался с какими-то глупыми запретами – ну как же он научится считаться с мнением других?

Так называемый подростковый максимализм – это реакция на запреты, особенность возраста или нормальное состояние ума для любого человека вне зависимости от возраста?

В первую очередь в подростковом возрасте начинают проявляться те модели, которые были заложены взрослыми. Если ребенок постоянно испытывает по отношению к себе принуждение, есть огромная вероятность того, что в переходный период он начнет возвращать это насилие. Переходный возраст – это один из кризисов. Есть, например, кризис трехлетнего возраста, связанный с тем, что человек вдруг обнаруживает, что с огромным количеством ситуаций он может справиться сам: может решить, что надевать, может самостоятельно поесть и т. д. Кризис семилетнего возраста обусловлен тем, что человек выясняет, что мир большой и не ограничен только его семьей.

В подростковом возрасте человек обретает уверенность в том, что он отдельная, самостоятельная личность. В этот период ребенок может отказаться от любой помощи взрослых и справиться сам. Но при этом он использует модели, полученные от взрослых. И если человек в 14 лет понимает, что ему есть за что мстить тем, с кем он общался до сих пор, то, конечно, жизнь окружающих будет похожа на кошмар.

В понятие «подростковый максимализм», кроме стремления к отрицанию, включают еще стремление к радикальности. Это социальные или психофизиологические возрастные особенности?

Эти вещи взаимосвязаны. Представьте: вы не умели плавать и вдруг поплыли. Ты ходил в школу с мамой и однажды понимаешь, что можешь ходить один. Тебе рассказывали, как выглядит жизнь вокруг, и внезапно ты открываешь, что сам можешь взаимодействовать с миром, судить о нем и даже влиять на него. Естественно, человека в этот момент заносит (в самом хорошем смысле этого слова). Это желание проверять себя и изучать окружающую действительность.

Есть пугающая русская пословица о том, что воспитывать ребенка нужно, только пока он помещается поперек лавки. Жуткая, потому что в ней заложена манипулятивная, насильственная модель, но выражение правдиво в том смысле, что если мы используем этот способ, то когда человека положить поперек лавки уже нельзя – с ним можно не справиться.

Таким образом, психофизиологическая особенность этого возраста заключается в том, что человек становится самостоятельной единицей, может напрямую строить отношения любого уровня с разными людьми, а социальная – в том, что общество провоцирует человека на то, чтобы он обращался к нему именно тем способом, которым общество обращалось к нему самому. К сожалению, часто способом слепого противопоставления.

Отказываясь от прямых запретов, родитель может выбрать более хитрый путь: использовать свой авторитет или самым демократичным тоном объяснять, почему ребенок должен выбрать именно это. Так взрослый навязывает то, что выгодно и приятно ему. Если это делается неосознанно, как понять, что под маской предоставления свободы ты продолжаешь все решать за ребенка?

Нужно отвечать на вопрос: «Зачем мне это надо?» Вообще, вопрос «зачем?» – это, напомню, отличный педагогический инструмент. Если использовать его почаще по отношению к самому себе, можно открыть много удивительного, в частности, что твои мотивы нечисты, что ты используешь скрытое насилие и подспудно добиваешься чего-то, чего ты в здравом уме и твердой памяти добиваться бы не стал. Так что нужно снова и снова задавать вопросы, работая с собой.

Как взрослые должны восприниматься детьми? Как быть равным, оставаясь более опытным и авторитетным? Как быть равным тому, чье физическое существование и благополучие зависит от тебя?

Ответ может показаться банальным: любить. Но это означает как можно чаще отвечать на вопрос, что такое любовь. Мы все в той или иной мере зависим друг от друга, и кичиться тем, что другой человек зависит от тебя, гадко и пошло. Нужно осознавать эту зависимость, защищать ребенка от себя, допускать, что мы являемся хищниками. Даже если это не так – подозревать себя в этом. Проверять, работает ли в данный момент моя хищническая натура или моя любящая натура. Пытаться не путать одно с другим. Тем более что родитель зависит от ребенка не меньше.

Эта формула – «защищать от себя других» – мне представляется очень честной и действенной, особенно если читатели будут готовы перевести это на язык практики. В человеке много инстинктов, в том числе плохих. Когда ребенок берет тарелку горячего супа, у меня внутри все переворачивается, как в сказке про глупую Эльзу, боявшуюся топора, который когда-нибудь упадет. Если поддаться этому инстинктивному, часто иррациональному позыву защитить ребенка от опасности, то можно развить привычку все решать за него и контролировать его каждый шаг. Остановиться можно только сознательно. А дальше рефлексия войдет в обыкновение.

Тело как педагогический инструмент

(Для тех, кто хочет получить конкретный и однозначный ответ на вопрос: «Что делать?»)

А сейчас, когда наш разговор неуклонно близится к концу, вниманию тех, кто рассуждениям, воспоминаниям и сомнениям предпочитает четкие и понятные ответы, я предлагаю специальную главу.

Для начала – очередное небольшое наблюдение. Однажды я стоял на автобусной остановке. Рядом находились девочка лет четырех и ее папа. Дочь вполголоса что-то напевала, подпрыгивала и хлопала в ладоши. После того как подошел автобус, девочка, продолжая напевать, попыталась подняться на ступеньку и случайно задела женщину, которая тоже желала войти. Женщина недовольно на нее посмотрела, а папа резко и грубо выдернул дочь из автобуса и зашипел: «Ты что, не умеешь себя вести?» Вот, собственно, и все. Конец сцены. Девочка, естественно, перестала петь, встала около отца настоящим истуканом, и ее глаза наполнились слезами.

В этой ситуации девочку очень жаль, многое можно было бы написать и о ней, и о вероятном воздействии происшедшего на ее характер (не исключено – даже на ее будущее), но давайте сейчас поговорим не о ней, а о папе. Ведь и ему по-настоящему плохо. В этом, поверьте, нет никакого сомнения. Он скрежещет зубами, его тело напрягается, настроение портится (рискну предположить, что еще и пересыхает во рту, учащается пульс, стучит в висках). Что же происходит? Неужели его состояние объясняется тем, что дочь сделала что-то не так, по его мнению? Или тем, что он решил защитить от своей девочки какую-то незнакомую женщину (предварительно, видимо, пережив галлюцинацию на тему «женщина в опасности»). Этого же просто не может быть! Ведь даже если на минуту согласиться с тем, что девочка совершила какой-то неприличный поступок, подобная реакция является просто неадекватной. Тем более если мы вспомним, что речь идет о человеке четырех лет.

Заявляю с полной ответственностью: воспитывать папу совершенно бесполезно. Дело в том, что эту реакцию выдает его тело, причем почти вне всякой связи с интеллектом. Как будто просыпается какое-то воспоминание, как будто его организм защищается от чего-то, как будто злой дух действует вместо него. Я берусь утверждать, что папа, скорее всего, и не знает, что и почему с ним произошло. Если попытаться убедить его, что так поступать неправильно, он, вероятно, удрученно согласится. Только какой в этом толк? Ведь в следующий раз все повторится… Знакомо? Думаю, знакомо многим. Почему так происходит? Почему мы, даже понимая, что все делаем неправильно, раз за разом воспроизводим те же ошибки? Повторяем, осознаем, сокрушаемся и… повторяем снова.

Чтобы понять, в какую ловушку мы неизбежно попадаем, воспользуемся простейшим примером: если вы нечаянно прикоснетесь к раскаленному утюгу, то, несомненно, сначала отдернете руку и лишь потом осознаете, что с вами произошло. Вы, возможно, удивитесь, но примерно по такой же схеме устроено множество родительских реакций на поведение детей, как, впрочем, и вообще взрослого мира на детский. Сначала возникает реакция и только потом приходит понимание. Не согласны? Звучит парадоксально? А вы попробуйте вспомнить! Как часто бывает, что ребенок только начинает задавать вопрос: «Мам, а можно…», а наши уста уже выдают категоричное «нет», и лишь несколько мгновений спустя мы удивленно спрашиваем себя: «А почему нет-то?» Как часто – как в случае с девочкой – мы воздействуем на человека физически и только потом останавливаемся и размышляем?

Или другая знакомая многим ситуация: ребенок «плохо» ест. Размазывает кашу по тарелке, подолгу сидит над каждой ложкой, роняет – о ужас! – еду на пол. Забудьте о вопросе: «Почему нам не все равно?», как и об ответе: «Как почему, это же мой ребенок», и вспомните, пожалуйста, что в это время мы испытываем в первую очередь сильнейшие физические ощущения, которые провоцируют наше последующее поведение. Чаще всего мы не обращаем на ребенка никакого внимания (в точности как в ситуации с утюгом: сначала реакция, потом – осознание), а просто действуем – каждый своим способом. И действия эти, к сожалению, нередко имеют насильственный характер. И даже если не насильственный – было ли необходимо в данном случае что-то предпринимать?

Почти всегда, советуясь со мной, как избежать подобных ситуаций, родители сокрушаются: «Я и сам не знаю, почему так поступаю». А вот когда мы начинаем разбираться, в ответ на просьбу вспомнить и описать свои ощущения – не мысли, не эмоции, а именно физические ощущения – отец или мать с удивлением говорят, например, о тянущей боли в руках и ногах, бабочках в животе, тяжести в груди, влажных ладонях. Да-да! Наша реакция, как правило (если не всегда), не интеллектуальная, а физическая! Вспоминаете? Не правда ли, любопытно?

Приведу для верности еще один пример. Мама жалуется мне на себя. Рассказывает о том, как «уничтожила семейное счастье» (это цитата). А дело было так: они с десятилетним сыном гуляли по прекрасному осеннему Петербургу, смеялись, ели мороженое, у обоих было чудесное настроение, пока черт не дернул ее за язык (ее слова) и она не спросила, кто был архитектором Эрмитажа (господи, ну как же это происходит в голове у нас, взрослых!). Уже через пару секунд несчастная обнаружила себя в состоянии дичайшего раздражения, орущей на мальчика, давшего неверный ответ, а его – стоящим перед ней со слезами на глазах. Всё, праздника, естественно, как не бывало. И вы что же, хотите убедить меня в том, что подобное поведение умной взрослой женщины явилось результатом ее интеллектуального выбора? Иными словами, что она сознательно разрушила ту волшебную атмосферу выходного дня? Этого просто не может быть! А с другой стороны, разве у большинства из нас бывает по-другому?

Не буду вас томить и опишу счастливый конец этой истории. Мы довольно долго работали с этой мамой. И она вспомнила, что ее тело реагирует на подобные ситуации всегда одинаково: потеют руки и дико ломит спину. Ей ФИЗИЧЕСКИ плохо, организм будто нарочно играет с ней злую шутку. Раз за разом все это происходит по следующей схеме: она гуляет – возникает резкая боль в спине – женщина задает сыну «образовательные» вопросы и демонстрирует неадекватную реакцию на его незнание или ошибку. Замечаете странность? Сына в этой схеме нет! «Как же нет, – возразите вы, – ведь он действительно не знал, кто архитектор Эрмитажа».

В том-то и дело, что это совершенно неважно. Если бы мама осознавала, что с ней происходит, разве она стала бы портить прекрасный день? Она просто поняла бы, что нужно присесть и отдохнуть, например. И возможно, если для нее это действительно имеет такое значение, лишний раз рассказала бы сыну о великом Растрелли. Вот и все. В тот момент, когда мама начала осмысливать происходящее с ней, с ее телом, 90 % конфликтов с сыном исчезли из ее жизни. Надеюсь, навсегда.

Вы можете спросить, почему у женщины вообще возникли такие реакции? Отвечу: строго говоря, это не играет большой роли. Реакции, их совокупность составляли ее сущность, самость, если хотите. Даже если бы сын выучил наизусть имена всех архитекторов мира, это никого не спасло бы. Равно как и если бы психотерапевт определил, в чем состоит причина ее реакции. Будут новые и новые поводы. Пока человек не осознает эту ситуацию как личную, касающуюся только его. И не начнет собой заниматься{ Специально для интересующихся могу рассказать следующее. В процессе нашей работы женщина неожиданно вспомнила: когда она была совсем маленькой (в возрасте шести-семи лет), дедушка водил ее по музеям. Каждые выходные. «И вот идем мы уже несколько часов, сесть негде, спина болит, а дедушка все говорит и говорит…» При этом замечу еще раз: почти не имеет значения, откуда возникла эта связка. Важно другое: к сыну она совершенно точно никак не относится.}.

Удивительно, но так устроены почти все «сложные» детско-родительские ситуации.

Хотите правдивый ответ на вопрос: «Что делать?» и честную рекомендацию? Пожалуйста: просто занимайтесь собой! ФИЗИЧЕСКИ. Когда ребенок размазывает по тарелке еду, в этом нет ничего плохого (как, впрочем, и хорошего). Все, что с вами в этот момент происходит (а происходит многое), не имеет к нему никакого отношения. Это реакции вашего тела на старые воспоминания, обиды, страхи и прочее. Если в те отведенные нам судьбой доли секунды перед совершением действия по отношению к ребенку мы проверим самих себя (проверим физически: как мы дышим, не сжались ли у нас кулаки, удобно ли нам стоять, не нужно ли сделать глоток воды), 90 % сложных ситуаций исчезнут из нашей жизни без следа. Они ведь, по сути дела, никогда и не возникали. Подумайте, как прекрасно, когда четырехлетняя дочь прыгает, поет и смеется; как восхитительно проводить время с сыном, просто гуляя, ни о чем не думая и не занимаясь при этом воспитательно-образовательным процессом; как чудесно ужинать с любимым человеком (да, и трех лет тоже) и помогать ему, если еда упала на пол (или, напротив, как положено в «приличном обществе», тактично не замечать этого). Ведь это так здорово: понимать, что с тобой происходит, и уметь защитить от себя дорогих и любимых людей.

Друзья, у меня отличные новости: с физическими упражнениями справиться намного проще, чем с интеллектуальными. Следует лишь наблюдать за собственным телом и вмешиваться в процессы по мере необходимости. Чувствуете, как что-то подкатывает к горлу и становится тяжело дышать? Сделайте произвольно несколько глубоких вдохов. У вас вспотели ладони? Просто вытрите их. Пересохло в горле? Попейте воды. Стали ватными ноги? Присядьте. И так далее. Возможно, это звучит для некоторых слишком просто. Что ж, проверьте меня и попробуйте. Только честно. В следующий раз (а он, увы, будет у большинства из нас) в ситуации раздражения обратите внимание на собственное тело. Сверху донизу и наоборот. Шаг за шагом выясняйте, что с ВАМИ происходит.

Меняйте то, что хочется поменять, – это в вашей власти. Только, пожалуйста, не говорите, что в том или ином вашем состоянии виноваты дети. В подавляющем большинстве случаев это неправда!

И осуществлять насилие по отношению к ДРУГОМУ, чтобы изменить ВАШЕ состояние, уж простите, нечестно и непорядочно.

Необходимо помнить еще одну вещь: речь идет о глубоко укоренившихся привычках. В определенной ситуации организм привык выдавать ту или иную реакцию. Еще бы! Ведь это происходило так много раз! Сначала по отношению ко мне, потом я вел себя так по отношению к другим. Это означает, что некоторое время придется потерпеть. Будут срывы, будут разочарования. Но будет и успех. Ведь можно получить целых два удовольствия: заниматься собой и делать счастливым любимого человека. Стоит того, разве нет?

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Как частое раздражение родителей может повлиять на характер детей?

Раздражение и нервное поведение, как правило, неадекватно, и оно непонятно ребенку, да и другому человеку тоже. Нарушается общее поведенческое направление: когда мы получаем не соответствующие ситуации реакции, мы теряем курс, не понимая, что должны делать.

Чаще всего подобная ненормальная реакция появляется на естественное поведение ребенка. Представьте, я прыгаю на одной ноге, как и свойственно человеку пяти лет, и в этот момент мне вдруг говорят: «Прекрати!», «Ты что, сошел с ума?», «Так себя не ведут!» В этот момент, с одной стороны, я следую собственной природе и хорошо понимаю, что никак не мешаю окружающим; с другой стороны, взрослый мир, к которому я привык прислушиваться и хочу прислушиваться, дает мне очень сильный сигнал о том, что мои действия неправильны. Возникает когнитивный диссонанс, из которого я должен искать какой-то выход. Самый простой поведенческий выбор для меня – то, что в простонародье называется обломом. Я не знаю, как себя вести: прыгать – это плохо или хорошо? Что-то не так? Я должен перестать верить себе? В то же время я не знаю, какой тип поведения должен выбрать и что от меня требуется.

Чем чаще будут складываться такие ситуации, тем быстрее появится невроз. Если бы мы сейчас говорили о том, как сделать из ребенка невротика, драчуна, агрессора, неуверенного в себе, я бы ответил: как можно больше раздражения и неадекватных реакций. (См. несерьезное отступление «Как организовать качественный невроз».) Взрослые загоняют ребенка в яму, из которой ему приходится выбираться самостоятельно, потому что помощи ждать неоткуда.

Далее возникают различные поведенческие кризисы, поскольку в тот момент, когда человеку запрещают действовать в соответствии с потребностями его личности, он пытается изобретать поведение. И это является началом самообмана, приводящего нас к взрослой жизни, в которой человек не знает, чего он хочет.

Какими могут быть детские ответы, в том числе со стороны тела, на ярость взрослого?

Самый простой и наиболее знакомый читателям ответ – то, что на театральном языке называется зажимом. Человек застывает, почти в прямом смысле превращается в одеревеневшего мальчика или девочку, тело входит в ступор. Язык прилипает к нёбу, и вовсе не фигурально выражаясь. Драгунский в рассказе «Что я люблю… и чего не люблю!» от лица мальчика Дениски пишет: «Не люблю ходить в новом костюме – я в нем как деревянный». Слишком жесткие и искусственные рамки поведения – это тот самый социальный костюм, в котором человеку безумно некомфортно.

А поскольку взрослому становится стыдно за свою неадекватную реакцию, он пытается выпутаться из этой ситуации и продолжает донимать ребенка: «Почему ты мне не отвечаешь?», «Скажи что-нибудь!» и т. д. Так первоначальное раздражение влечет за собой целую цепочку – и давление усиливается. С одной стороны, ребенок чувствует, что должен дать какой-то ответ, потому что он привык считать реакцию взрослых адекватной. А с другой – ну какой ответ можно дать на вопрос, почему ты пел за обедом? Или человек должен попросить прощения за то, что он вел себя в соответствии со своими ощущениями? На протяжении многих лет имея дело с детьми, я видел немало симптомов, которые, впрочем, могли наблюдать все: невроз – это обкусанные губы и ногти, пятна на лице, искаженные черты, нарушение мимики, скрюченные пальцы, навязчивые действия. Откуда происходят эти симптомы, легко вспомнить: когда нам неудобно, мы сжимаем кулаки, пальцы на ногах, закусываем губу. И чем больше этого – тем сильнее подобные проявления входят в привычку. И конца у этого пути нет.

Можно ли сказать, что крайняя точка этого пути – самоубийство?

Сильный и страшный вопрос. Я совсем не хочу пугать читателей. К счастью, обычно отношения, о которых идет речь, выливаются «всего лишь» в невроз, который далее дети «гордо несут» через всю жизнь, даря его следующим поколениям.

В то же время, как мы наблюдаем, количество подростковых самоубийств постоянно увеличивается. И думаю, можно понять почему. Человек оказывается в эпицентре ужасающего конфликта. Скажем, с одной стороны, девочка лет 13 живет, насколько это возможно, в атмосфере относительной внутренней свободы, к тому же в эпоху Интернета и социальных сетей, то есть в открытом мире. А с другой стороны, ей говорят, что, как и кому она должна, унижают, лишают права на саму себя. Часто это делается в форме, которую просто невозможно принять. И выдержать нереально… Старые модели противостоят современной свободе, и чем дальше – тем жестче. Чем более открытым является мир, тем он непонятнее для ретроградов, тем труднее им его принять. И тем сильнее становится их давление.

И действительно, тонкие натуры чувствуют и переживают этот конфликт очень остро. Значит ли это, что все они стремятся покинуть наш мир, в прямом смысле слова выбросившись из окна? Нет, не значит. Должно совпасть множество разных факторов, включая психические особенности личности. Но знать и помнить об этой пугающей тенденции просто необходимо.

Вы считаете, что чувство вины только мешает взрослому избавиться от ярости?

Да, потому что в современном российском обществе существует так называемый общественный диктат: взрослый всегда прав, и если он совершил гадкий поступок – а мы прекрасно знаем, когда это делаем, – ему нужно перейти в точку, в которой он окажется прав. Поэтому если я просто так кричу на ребенка: «Не бегай!» и через секунду понимаю, что сказал глупость, из-за диктата социума мне нужно произнести еще какую-нибудь глупость наподобие: «Ты сейчас упадешь!», «Сломаешь ногу, и мне придется с тобой возиться», «Что обо мне подумают?», «Что подумают о тебе?», «Ты собьешь с ног бабушку!» А дальше раздражение растет, как снежный ком: чем мне хуже (а человеку, очевидно, плохо, когда он нервничает и кричит) – тем больше я завожусь и остановиться все сложнее. В процесс вступает тело, включается огромное количество накопленных за жизнь телесных реакций: сжимаются руки, искажается выражение лица, в горле пересыхает и т. д. То есть чувство вины не помогает. Размышление о том, что произошло, станет отличным инструментом впоследствии, но когда человек находится внутри ситуации, выйти из нее таким образом очень тяжело.

Часто раздражение, возникающее в отношении ребенка, связано с чувством стыда и зависимостью от чужого мнения. Как избавиться от этого?

В рамках того, о чем мы говорим, не надо от него избавляться, необходимо понять, что это значит. Вполне возможно, что, произнося громкое слово «стыд», мы имеем в виду не одно и то же. На физическом уровне может оказаться, что вы подразумеваете, например, горящие щеки, а я – ватные ноги. Поэтому в первую очередь следует обратить внимание на собственные ощущения. Сделав это, мы с удивлением обнаружим, что никакого чувства стыда нет. Это слово-символ, о котором люди договорились и которое давит на нас само по себе. А что я в реальности испытываю в данный момент – абсолютно неочевидно. Так что я бы сказал, что нужно не избавляться – нужно проживать. Это не значит, что таким образом можно лишиться совести. Но если оказывать на себя давление с помощью слов «стыд», «подлость», «ненормальность», то соблазн впасть в фатализм и, прикрываясь этими понятиями, легитимировать несправедливое отношение к ребенку будет слишком велик.

Если человек не смог справиться с собой и накричал на ребенка, стоит ли обсуждать с ним причины, почему это произошло? Или лучше просто извиниться и продолжить работу над собой?

Я абсолютно уверен, что извиняться надо и что лучше не грузить ребенка своими проблемами, которые не имеют к нему отношения, а серьезно заняться собой, собственными реакциями, в том числе телесными, научиться их отслеживать – и в тот момент, когда у тебя, скажем, сдавило горло, пойти выпить стакан воды. Организм моментально перестраивается, и тебе уже не захочется ни на кого кричать. Еще раз отмечу этот принципиально важный момент: действия другого человека не имеют отношения к моему телу, ребенок, размазывающий кашу по тарелке, – всего лишь один из миллиона раздражителей, на которые я реагирую, соответственно, заботиться об этом должен я, а вовсе не он. Конечно, иногда бывает настолько стыдно, что хочется объяснить, почему я так себя веду, и это, естественно, лучше, чем продолжать кричать. Однако все же имеет смысл изначально воздержаться.

Можете ли вы посоветовать какие-то комплексные практики для тех, кто чувствует, что просто наблюдение за собой не помогает?

Того, что мы обсудили, вполне достаточно. Самонаблюдение – это практика, которой можно заниматься с утра до вечера. А лучший тренажер, который у нас есть, – это мы сами.

Что касается разнообразных методик, то их очень много, но я не стал бы уделять им слишком большое внимание, чтобы не смещать акцент с работы над собой, которая и лежит в основе каждой хорошей практики и которую можно осуществлять вне каких-либо школ.

По легенде, однажды к Будде пришел человек и сказал: «Я слышал все твои слова, был на твоих проповедях, но с тех пор, как я узнал твое учение, в моей жизни ничего не изменилось». Тогда Будда задал ему вопрос: «Ты мог бы мне рассказать, как из Дели добраться до Бомбея?» Человек ответил. Будда спросил: «От того, что ты рассказал мне, как пройти из Дели в Бомбей, попал ли я в Бомбей?» – «Разумеется, нет, я всего лишь рассказал» – «Так и мое учение: надо сделать первый шаг и идти, одних рассказов недостаточно». Вот и вся разница между саморазвитием и умными книгами.

Конечно, есть путь изучения скрытых причин определенных реакций на раздражители, например психоанализ. Но данный способ предполагает целый ряд сложностей, главная из них – этот путь долог. Когда ко мне приходит мама, которая рассказывает, что она не сдерживается и начинает бить ребенка или швырять кастрюлю в мужа, я, конечно, могу предложить ей десяток сеансов, но есть более простой и в каком-то смысле более человечный, личностный метод: быстро обратить внимание на себя, в первую очередь на свое тело. Это то, что мы можем ощутить и понять немедленно. Таким же образом мы стараемся работать с детьми: в определенной семейной модели малыши бывают агрессивными, но если ребенок учится прежде всего обращать внимание, скажем, на собственные кулачки, через секунду все меняется. (Попробуйте в ситуации стресса, когда кулаки сжаты, заметить это и просто разжать их. А затем честно выбрать стиль поведения – ударить «обидчика» или поступить как-то иначе.) Я уже рассказывал о ситуации, когда к нам в школу пришел мальчик, который оказался настоящим агрессором. Он вел себя неадекватно, будучи не в силах выдержать возле себя никого и ничего. Научившись за собой следить, на первом этапе он стал убегать, чтобы физически уносить свое тело из точки опасности. Данный метод он придумал сам, и сейчас ему это уже не нужно. Это отлично работает, если ты привыкаешь в случае раздражения обращать внимание на себя, и только на себя, а не на мнимого обидчика. Если человек в восемь лет способен этому обучиться, то человек в 40 лет – тем более.

Я согласна с вами, а кроме того, с психоанализом, что есть еще одна сложность. Если в начале XX века пациент в результате курса узнавал причину своего невроза и уже это могло его вылечить, то спустя 50 лет восприятие мира настолько изменилось, что, будучи по-прежнему актуальным как способ объяснения языка и структуры общественных отношений, психоанализ не имеет былого терапевтического эффекта.

Я полностью разделяю эту точку зрения. Психоанализ не помогает мне ответить на вопрос, что со мной происходит здесь и сейчас, в отличие от наблюдения за телесными реакциями. Помните, в уже упомянутой пьесе Шварца «Обыкновенное чудо» король жалуется: «Я вместе с фамильными драгоценностями унаследовал все подлые фамильные черты. Представляете удовольствие? Сделаешь гадость – все ворчат, и никто не хочет понять, что это тетя виновата»… Подобно этому персонажу, мы запросто можем продолжать идти вперед, понимая, что делаем плохое. Если бы король остановился на долю секунды и почувствовал, осознал, что с ним творится, с этим было бы легко работать, потому что состояние тела в данный конкретный момент – это самое реальное, что можно ощутить.

Многим из нас в детстве внушили, что общение может строиться только на жесткой иерархии. Обладая властью над кем-то, мы действуем по инерции, подсознательно стремясь завоевать место в мире, убедиться, что наше существование имеет смысл. Таким образом, подавление другого сливается с твоим собственным подчинением. Так ли просто выйти из этого порочного круга? Мне кажется, для этого надо иметь сильный характер и ощутимую поддержку близких.

Действительно, определенные модели приводят нас к соответствующим результатам, но утверждение, что преодолеть эту связь могут только люди с сильным характером, в корне неверно. Если ущипнуть сильного и слабого, реакция двух людей будет одинаковой – оба отдернут руку. Наблюдение за самим собой и собственными ощущениями никак не связано с моим характером, и поддержка близких мне для этого не нужна. Я не раз видел, как работа очень разных людей над собой меняет их отношения с близкими и даже стратегию поведения членов семьи.

«Нужно иметь сильный характер», «нужно собраться», «нужна поддержка», «нужно начать с понедельника» – все это самообман. Можно начать с десяти минут и в течение дня обращать внимание на свои реакции на разные раздражители. Это несложно, просто непривычно, как и любая новая практика, может казаться сложным, глупым, бессмысленным, но ничего проще и действеннее, чем этот метод, я не знаю. Если человек хотя бы немного осознает, что ему плохо, есть шанс, что он попробует, а как только он попробует – эффект появится незамедлительно. А дальше чем больше практики, тем лучше результат. Прямо сейчас читатель может проверить мои слова: пока вы читаете этот текст, обратите внимание, где находятся ваши ноги, руки, поясница, что происходит с вашей челюстью, глазами, локтями, плечами – насколько они напряжены. Расслабившись, вы будете чувствовать себя намного спокойнее.

Могут ли чрезмерные объятия, как и крик, тоже быть результатом напряжения? Как найти адекватную меру физического взаимодействия с ребенком, чтобы не надоедать ему, но и не быть с ним слишком холодным?

В ласке нет ничего плохого. Внушенные нам модели поведения часто формируют ложные установки, например, что не нужно быть слишком нежным с ребенком, его можно этим испортить. Но, идя за собственными позывами, я обнаруживаю, что мне и самому хочется телесного тепла. Я не надоем ребенку в этот момент, а лишь научу его и научусь вместе с ним понимать себя.

Я не могу начать раздражать другого человека, если моя реакция естественна, спонтанна. А если ему будет не до того, он, видя мою искренность, найдет способ сказать мне об этом так, чтобы меня не обидеть.

Но объятия, действительно, не всегда являются непринужденной реакцией. Это может быть осознанным действием, точно так же, как излишняя строгость и использование любой возможности для демонстрации своей власти. Если вы нервно сжимаете ребенка, необходимо обратить внимание на то, что происходит с вашим телом. Задумавшись, я вполне могу обнаружить, что на самом деле я хочу отойти и побыть наедине с собой. Если следовать за собственным телом, объятий будет столько, сколько нужно.

Кроме того, чтобы почувствовать свое тело, стоит ли стараться понять, что ощущает тот, на кого направлена твоя агрессия?

Это звучит здорово, но вопрос в том, как это сделать. В восточных практиках есть один ритуал – желание добра всему живому. Как почувствовать другого человека без этого – я не могу представить. Себя-то с трудом получается. Желать человеку добра тоже непросто, потому что наше поведение определяют модели, в которых мы развивались. Многие, например, недоумевают, почему все настолько озлобляются в общественном транспорте. Потому что навязанные установки не отпускают людей, потому что с самого детства им диктовали, что первой реакцией на неудобство, усталость, агрессию других должно быть нападение. Конечно, нет ничего трудного в проявлении дружелюбия, если ты рос в соответствующей модели. Но когда ты хочешь закричать еще до того, как подумал, нужно в долю секунды поймать себя и успеть, фигурально выражаясь, пожелать добра. Я, например, зачастую не успеваю, меня, бывает, заносит, как машину на скользком повороте, но надо приучать себя – это очень важно. Можно тренироваться на посторонних людях, скажем, идти по улице и всем прохожим желать добра, это проще. А там, глядишь, и собственному сыну или маме пожелаешь только самого лучшего.

Жесты, как язык тела, являются полноценной знаковой системой, но мы обращаем на них внимание меньше, чем на слова. Можете ли вы привести типологический словарь основных жестов, связанных с общением взрослых и детей?

Я, конечно, могу перечислить несколько характерных жестов, но не хотел бы этого делать, потому что телесные реакции, лежащие в основе движений, у разных людей индивидуальны и гораздо важнее научиться отслеживать их, а не симптомы. В течения дня у нас возникают тысячи телесных реакций, и мы привыкли не обращать на них внимания. Нас приучили думать, что главное в нашем организме – голова. На самом же деле наша система скорее телесная, поэтому я рекомендовал бы вам, даже если вы абсолютно спокойны, начать наблюдать за тем, что происходит с вашим телом. Если подвести к зеркалу человека, который злится, скорее всего, тот ужаснется и поймет, насколько он в этот момент безобразен и как слабо контролирует протекающие в его теле процессы. И если рядом оказывается кто-то другой, особенно слабый, вся эта агрессия и напряжение будут направлены на него.

Однажды мне написала молодая женщина из далекого провинциального города. Ее муж уезжает на две недели по работе и возвращается домой только на выходные. Все время она проводит одна с двухлетней дочерью, постоянно чувствуя напряжение. Самый простой выход, который нашло ее тело, – срываться на ребенке, и это доходит до того, что она бьет девочку. Честь и хвала этой маме за то, что она озаботилась своим поведением и работает над собой. Я знаю лично десятки таких людей, и мне точно известно, что на деле их миллионы. Женщина, о которой идет речь, смогла выбраться из страшной ситуации с помощью самонаблюдения. Она научилась сначала ловить себя на таких состояниях, произвольно дышать, делать несколько глотков воды. И дальше, обращая все больше внимания на свои физические ощущения и проявления, она постепенно получила код доступа к собственному поведению. И смогла изменить все, что ей хотелось.

Я боюсь превозносить какой-то определенный метод, однако, как ни пафосно это прозвучит, по-моему, физическая (телесная) практика – действительно панацея. Поскольку я понимаю, что ребенок, разливший суп, не имеет никакого отношения к боли в моей пояснице, сначала я разберусь с собой (в частности, с собственными телесными ощущениями), а потом просто вытру стол. Вот и все. Это финал потенциального конфликта.

Про то, как защитить детей

Признаюсь, один вопрос я решил выделить из наших бесед и оставить для финала книги. Дело в том, что его задают почти все, с кем мне приходится общаться. Звучит он примерно так: «Как же нам защитить детей от этого жестокого взрослого мира, о котором вы все время твердите?»

Вопрос философский, поэтому и ответ я рискну дать такой же: «Просто защитите их от себя».

Хотите защитить от агрессии? Это просто: не будьте агрессивны. Совсем. Оставьте все эти «Прекрати сейчасжеатоянезнаючтосделаю!» Сорвались – просите прощения. Не умеете – учитесь. Лучше на супругах и друзьях. Перестаньте оправдывать собственные гадости чьим-то плохим поведением или непослушанием. Ах, мы не справляемся с раздражением? Но чья же это проблема? Не наша ли? Вот давайте и защитим детей от наших проблем. Ну, например, сделаем несколько глубоких вдохов перед тем, как совершить очередной агрессивный выпад. Если хотя бы в 10 % случаев этой секунды хватит для того, чтобы снизить обороты, это станет отличным началом. У нас получилось: мы защитили!

Слишком просто? Слишком банально? А вы попробуйте – и увидите, как быстро ребенок начнет вслед за вами отличать собственные чувства от чужих, выбирать и осознавать, как быстро он научится жить, не опасаясь вашей агрессии.

Хотите защитить от лжи? Перестаньте врать раз и навсегда. Про что бы то ни было. Хотя бы постарайтесь. Или хотя бы начните замечать (отмечать), когда лжете. Прекратите строить из себя Кассандру и говорить детям, как они будут жить через 5 или 20 лет: вам не дано этого знать. Прекратите рассказывать истории о том, что если он(а) не выучит математику, то непременно станет несчастным. О том, что вредно, а что полезно (в следующие 20 лет представления об этом изменятся, так же как изменились и в предыдущие). Перестаньте делать вид, что знаете, когда жарко, а когда холодно: даже в отношении самих себя мы понимаем это с большим трудом. Перестаньте отводить глаза и придумывать себе занятие, если детский вопрос для вас неудобен, выдумывать причины, по которым вы проводите с ними недостаточно времени. Да мало ли еще что!.. А для начала хотя бы заметьте, как вы отводите глаза. Позвольте ребенку научиться отличать ложь от правды. Это поможет ему в будущем защищать себя самостоятельно.

Хотите уберечь от манипуляций? Прекратите манипулировать. Хотя бы на время постарайтесь снять зависимость от вашего настроения, состояния, оценок. Не шантажируйте собственной любовью (даже если предположить невозможное и поверить, что в момент шантажа вы их любите), не превращайте в проституток, готовых согласиться на формулу «если ты сделаешь что-то, я дам тебе то-то». А для начала хотя бы заметьте собственные ощущения, толкающие вас в манипуляцию, отследите их.

Хотите защитить от насилия? Дайте им расти свободными. Прекратите воспитывать раба: «Сделай то-то, скажи так-то, принеси, убери…» Не оправдывайте себя очередной ложью: «Так устроена жизнь, иначе он(а) не выживет». Пусть пробуют, творят, спорят, проверяют. Когда насилие проявляет другой взрослый (учитель, прохожий, бабушка), просто заступитесь за них, позвольте почувствовать счастье от того, что они действительно кому-то важны. Поверьте, вам будет непросто, но появится настоящий повод гордиться собой. А для начала признайте собственную привычку, которая, проявляясь раз за разом, толкает вас в этот бесконечный день сурка.

Хотите защитить от ненависти? Не забывайте говорить, что любите. И себя неплохо бы спросить, что это значит – любить. Перестаньте действовать по принципу «потерпи, сейчас я сделаю тебе больно, но это от большой любви: вырастешь – поймешь». Не поймет. И не от любви. С каждым днем все горше будут детские слезы, все страшнее будет разрыв между тем, что считают жизнью они, и тем, что навязывается им нами. И ненависть будет накапливаться, пока однажды не вырвется наружу; мы часто являемся свидетелями этого выброса. Не страшно? Если страшно, постарайтесь ощутить тяжесть в груди, боль во всем теле от собственной ненависти и детских слез. А ощутив, спросите себя, сознательно ли вы выбрали этот путь?

Знаю, насколько все это непросто на практике. И когда я пишу «вы», имею в виду «я». Знаю, что ИХ защита требует НАШЕЙ ежедневной работы. Но ведь вот же он – повод. Список пунктов, по которым их необходимо оберегать от нас, можно продолжать и продолжать. Уверен, любой справится с этим самостоятельно. Если, конечно, захочет. Такой вот личный и личностный тренинг. Попробуете? Ей-богу, одно это станет весомым вкладом в дело защиты детей.

И давайте перестанем, наконец, скрываться за вопросом: «Как это сделать?» Мы ведь знаем ответ: просто взять и сделать! Начать осознавать себя, собственные чувства и реально существующие телесные ощущения.

Заключение

Итак, друзья, еще раз на прощание: путь к нашей свободе – прежде всего в осознании. В самом прикладном смысле этого слова. Только понимая, чего хотим, что транслируем, что ощущаем, как дышим, мы можем действительно выбирать собственный способ поведения. Да, он зависит от наших привычек и страхов. Поэтому как только мы «поймаем себя за хвост», мы будем в состоянии ответить на собственные вопросы: «Что со мной происходит здесь и сейчас?», «Чего я хочу?» и «Что я делаю?»

Позволить себе быть самим собой с ребенком, не подменять отношения любви воспитательным процессом – это в первую очередь означает просто позволить себе быть. А для этого необходимо почувствовать и понять. Вот так и получается, что путь к любви лежит через понимание и принятие самого себя.

Вот и все, друзья. Мы, конечно, могли бы продолжать и продолжать – бесконечно число житейских ситуаций, которые можно анализировать и в которых мы неминуемо оказываемся вместе с нашими любимыми людьми. Но ключ к их разрешению волшебным образом оказывается единым: это понимание своего состояния здесь и сейчас и в конце концов наша личная свобода.

Эта книга начинается воображаемым письмом к детям, написанным их родителями. Было бы так симметрично красиво закончить ее ответным письмом от детей открытым и осознанным людям, которые по совместительству являются их мамами и папами. Я бы написал о любви, о свободе, о вере, о нежности… Но, увы, это невозможно. Ведь на деле каждая счастливая семья счастлива по-своему (да-да, именно так, в опровержение скучного представления, которое разделял граф Толстой).

Впрочем, пожалуй, достаточно было бы свести это письмо всего к одной строке, которую однажды – я верю – смогут написать нам наши дети:

«Мы с вами счастливы».

Content

Дима Зицер
Свобода от воспитания

Введение

У меня такой характер…

Ненормальная норма

О детобоязни

«Легковозбудимый субъект» или тонкая организация нервной системы?

Читательская обсессия

«А поговорить?..»

Крекс… Пекс… Секс…

Дети как игрушки

Первое сентября как похороны

Изнасилование на пятерку

Профориентация: cui prodest?

Сравнение – мать насилия

Фокус-покус

Дистанционное воспитание

Бьет – значит любит

Что посеешь, то и пожнешь

О том, что можно и чего нельзя, или Свобода от воспитания

Тело как педагогический инструмент

Про то, как защитить детей

Заключение