Александр Скоков

На всех была одна судьба

По разработанному в июле – декабре 1940 года плану «Барбаросса» штурм Москвы намечался только после захвата Ленинграда. Командующим группой армий «Север», нацеленной на Ленинград, был назначен «покоритель Европы» фон Лееб.

Войска вермахта управились с Данией за один день, с Голландией – за 6 дней, с Бельгией – за 2 недели. Францию оккупировали за полтора месяца…

Судьба Ленинграда была предопределена – стереть с лица земли. В документе 114 из «Главной квартиры фюрера» записано: «… капитуляция Ленинграда, а позднее Москвы не должна быть принята даже в том случае, если она была бы предложена противником…»

Продвигавшиеся к Ленинграду в среднем со скоростью 26 км в сутки немецкие войска были остановлены на Лужском рубеже на 45 дней. Красноармейцы, морские пехотинцы, курсанты, рабочие, инженеры, ученые, студенты, артисты, художники с беспримерным героизмом бились за родной город.

Взятый в огромные клещи, под бомбежками, артобстрелами, испытывая невиданные лишения, Ленинград не только выдержал осаду, но и снабжал фронт оружием, боеприпасами, снаряжением. Первым из советских городов в январе 1944 года Ленинград получил высокое право произвести на берегах Невы салют Освобождения.

В БЛОКАДНОМ ОГНЕННОМ КОЛЬЦЕ

В стратегическом плане порабощения стран Западной Европы и СССР немецкое командование захвату Ленинграда отводило особое место. Город должен был быть взят к 21 июля, и только после его падения, уничтожения Балтийского флота войска вермахта могли успешно наступать на Москву. Командовал группой армий «Север» покоритель Европы фон Лееб, оккупировавший Данию за один день, Голландию за 6 дней, Бельгию за две недели, Францию за полтора месяца…

21 июля 1941 года немецкие войска не маршировали по улицам Ленинграда, а, как известно, безуспешно пытались взломать Лужский рубеж. Моторизованные дивизии вермахта, в первые недели войны продвигавшиеся к Ленинграду со скоростью 26 километров в сутки, были остановлены в предполье Луги на 45 суток. Вместе с красноармейцами, краснофлотцами, курсантами военных училищ отпор захватчикам давали и бойцы дивизий народного ополчения – вчерашние рабочие фабрик, заводов, служащие учреждений, преподаватели, студенты, артисты, художники, писатели…

Сражения на Лужском рубеже не только развеяли миф о непобедимости немецкого оружия, но и дали возможность перебросить на восток страны многие промышленные предприятия, эвакуировать часть населения, возвести вокруг города мощную оборону.

В книге Александра Скокова дается широкая картина тех грозных лет. Под бомбежками и артобстрелами, испытывая невиданные лишения, Ленинград не только выдержал осаду, но и снабжал фронт оружием, боеприпасами, снаряжением. У стен Ленинграда в полной мере проявился полководческий талант крупных военачальников – Л.А. Говорова, И.И. Федюнинского, Н.П. Симоняка… Первым из советских городов в январе 1944 года Ленинград получил высокое право произвести на берегах Невы Салют освобождения. Эта Победа воздвиглась из частиц каждодневного подвига и офицера линкора «Марат» Вадима Германовича Бенеманского, и краснофлотца с бронепоезда № 3 °Cергея Соломина, и студента-ополченца Игоря Клинова, и медсестры госпиталя на Садовой Лиды Разумовской, и слесаря железнодорожных мастерских Таи Васильевой, и многих других ленинградцев, о блокадной судьбе которых вы прочитаете в этой книге.

В.М. КИПРСКИЙ,

генерал-майор в отставке,

председатель Совета ветеранов Адмиралтейского района Санкт-Петербурга

ГРОМИЛ БРОНЕПОЕЗД ВРАГА

ГРОМИЛ БРОНЕПОЕЗД ВРАГА

Летом 1941 года, когда в ожесточенных сражениях с полчищами немецко-фашистских захватчиков решалась судьба Ленинграда, руководство города и военное командование принимают решение о строительстве бронепоездов – подвижных «крепостей на колесах», способных в критические моменты поддержать мощным огнем героические усилия защитников Невской твердыни.

В августе – сентябре – октябре 1941 года в Ленинграде было построено 18 таких «крепостей на колесах», которые после оснащения, укомплектования сразу отправлялись на фронт, приблизившийся вплотную к стенам города. Дивизионы бронепоездов, которыми командовали опытные командиры – майоры Михайлов, Фарутин, Шпартко, – громили врага и в дни отражения вражеских атак, и в дни возмездия, когда советские войска пошли в наступление, прорвав в январе 1943 года кольцо блокады, а через год, в январе 1944-го, погнали неприятеля от стен Ленинграда.

Они мечтали о небе и море

Путь к Лемболовским высотам, где в ноябре 1942-го на бронепоезде № 30 принял первый бой молодой краснофлотец Сергей Соломин, начался для него летом 1941 года в небольшом городке Советске Кировской области. Девятнадцать ребят, только что окончивших 9 классов, направили через военкомат документы в Ейское летное училище. В глубинке Кировской области (лесной вятский край) они, как и многие их сверстники страны Советов, мечтали о море и небе. Мечтали и готовились. Легкая атлетика, футбол (Сергей выступал за сборную города), да еще занятия в музыкальной школе, которую он тоже закончил успешно по классу скрипки. Его музыкальный талант так пригодился потом на бронепоезде, в минуты отдыха. Правда, не скрипка – баян, но в его руках любой инструмент, даже валторна, мог тронуть слушателей до самой глубины души… На железнодорожную станцию Котельнич, за сотню километров, их маленький отряд отправился пешком – транспорта не было: с первых дней войны страна работала на фронт. Но с полпути их вернули. К Приазовью приближался фронт, училище могли эвакуировать. К тому же по приказу наркома обороны призывной возраст определили в 18 лет.

22 сентября 1942 года Сергею исполнилось восемнадцать, а 23-го повесткой его вызвали в военкомат. Накануне они были там всей группой. Могли послать на Волгу, в Сталинград или на защиту Невской твердыни. Ребята единогласно решили: на Балтику, в Ленинград.

И снова до Котельнича пешком. На станции формировался «пятьсот веселый» для новобранцев. Двухосные теплушки с нарами показались им уютным жильем после скитаний под дождем в скверике (вокзальчик был забит ранеными), здесь уже чувствовался фронт. «Пятьсот веселый» покатил туда, навстречу санитарным поездам, эшелонам с эвакуированными. Буй, Галич, Вологда, Тихвин…

9 октября, под ветром и дождем, в темноте (ни согреться, ни закурить), жались они друг к другу на причале в ожидании самоходной баржи. Наконец команда: всем в трюм. Впереди – штормовая Ладога. Сопровождал их «малый охотник» с краснофлотцем за ДШК. Моряк в бескозырке, окатываемый волнами, прикрепленный ремнями к пулемету, стал для них, новобранцев, символом балтийской отваги. А над головой, в небе, гремел яростный воздушный бой… На западном берегу прибывающее пополнение проходило через санпропускник и следовало до станции пешком. Когда объявили привал – повалились на холодную землю, кто где стоял.

Погрузка началась глубокой ночью, и уже утром их встречал город-воин Ленинград. На платформе № 1 Финляндского вокзала новобранцев приветствовали командиры и старшины. Несмотря на оцепление, кое-кому из гражданских удалось проскользнуть к прибывшим с Большой земли. Изнуренные голодом лица, исстрадавшиеся глаза… Осенью 1942 года ценилась каждая крошка. Рядом с Соломиным оказался высокий, интеллигентного вида мужчина, истощенный, как все ленинградцы. Сергей отдал ему остатки из своего дорожного пайка.

«Смирно! Направо!» – взвод за взводом проходили они мимо памятника Ленину, укрытого насыпью, мешками с песком от вражеских бомб и снарядов. По Литейному мосту, Невскому (тогда – проспект 25 Октября) входили они в центр города, где всё – история, память, подвиг… Не только он, вятский паренек, – каждый из них, ступивший на асфальт и брусчатку ленинградских проспектов, испытал в те минуты великое потрясение. Набережные, каналы, творения великих зодчих, жилые дома с проемами амбразур, бывшие витрины, заложенные мешками с песком, плакаты на стенах, призывающие дать отпор врагу… Лик города-солдата был суров и мужествен. Во всем чувствовалась непреклонная воля ленинградцев выстоять, победить. Пасмурный день, Нева в гребешках волн, балтийский ветер в лицо, замаскированные у набережных корабли, разрушенное левое крыло Гостиного двора, Дом книги с разбитой наверху стеклянной сферой, редкие прохожие, провожающие долгим взглядом их, будущих защитников Невской твердыни. На свежих мальчишеских лицах пока еще не было печати грозной блокадной зимы.

Брусчатка Мойки привела их в Балтийский флотский экипаж. Эти пять суток, проведенные в экипаже, были наполнены тяжелой работой, на которую способны были только они, с молодой нерастраченной силой. Разгружали торф в районе Финляндского вокзала, расчищали захламленные чердаки жилых домов; в экипаже подплава они, облаченные в легкие водолазные костюмы, забравшись в огромные чаны, трамбовали ногами для засолки «хряпу».

Даже их молодых сил хватало на такой «пляс» только часов на пять. Чаны стояли во дворе, и засолка продолжалась даже во время артобстрела.

А потом были Рузовские казармы возле Витебского вокзала. Новобранцев потрясли настоящий флотский порядок и чистота, безукоризненно заправленные койки. Здесь призывники проходили мандатную комиссию и получали назначение. Соломина направили на бронепоезд № 30 Краснознаменного Балтийского флота. В ту же ночь, получив флотское обмундирование, он влился в ряды защитников Ленинграда.

На Васкеловском направлении

22 октября молодых краснофлотцев выстроили во дворе. Прощайте, Рузовские казармы, – впереди фронтовая жизнь! А передовая была совсем рядом – и с востока, и с запада, и с юга… Из Рузовских казарм их привели строем на Московский вокзал, где у платформы № 5 стояли два пассажирских вагона, в которых и жили артиллеристы с бронепоезда. Сам «тридцатый» стоял в депо на ремонте. Тепло флотского братства новички почувствовали с первых минут. Их хорошо (по меркам блокадного времени) накормили, отвели места, уложили спать.

Это была большая удача – начинать боевой путь среди прославленных балтийских моряков. Экипажи бронепоездов были сформированы из артиллеристов спецдивизиона – того самого, который осенью 1941 года на Пулковских высотах, вместе с другими героически обороняющимися частями, стал непреодолимым заслоном на пути врага. В батареях дивизиона из 19 орудий, снятых с кораблей Балтфлота, 9 прибыли с легендарной «Авроры». Проявив беспримерную отвагу, многие балтийцы полегли на тех смертных рубежах, но враг был остановлен. Из оставшихся корабельных орудий и немногих уцелевших краснофлотцев, командиров стали формировать экипажи бронепоездов.

Твердая дисциплина, четкое выполнение команд, настоящая мужская дружба, отеческая забота о новобранцах дали с первых минут Соломину представление о вековых традициях российского морского братства. Шесть дней длился курс молодого краснофлотца. Изучение Устава, вооружения бронепоезда, обязанности в боевой обстановке и, наконец, под расписку – ознакомление с Приказом № 227: «Ни шагу назад!». Центральное звено бронепоезда – две бронеплощадки, оборудованные в пульмановских вагонах, защищенных броневыми плитами, с башенными 76-мм орудиями, пулеметами… Главный командный пункт находился на паровозе, в середине состава, также имевшем броневую защиту. В отдельном бронированном вагоне размещались КП командира артиллерийской батареи, радиостанция, камбуз, помещение для караула, несколько пулеметных расчетов. Бронепоезд представлял грозную силу – кроме артиллерийского вооружения на нем было установлено около 40 пулеметов. Боевая и повседневная служба ничем не отличалась от корабельной и соответствовала распорядку на эскадренном миноносце. Те же боевые командные посты, связь – по телефону, через переговорные трубы, звонки громкого боя, ревуны… Экипаж жил по корабельному Уставу и ревностно поддерживал морские традиции. Командовал «тридцатым» опытный боевой командир М.А. Михайлов.

3 ноября бронепоезд по сигналу «аврал» двинулся на боевые позиции в сторону Васкелово для поддержания частей 23-й армии. Начиналась фронтовая жизнь. Что ждет впереди? Вспомнилось, как накануне, возвращаясь из поликлиники Военно-морской базы, он, краснофлотец, комсомолец, вдруг увидел огромный, красивый храм, возле которого стояли ленинградцы, не имевшие возможности попасть внутрь. Среди них – армейские и флотские командиры. Это был знаменитый Никольский собор, неразрывно связанный с историей российского флота, судьбами его славных сынов, не раз жертвовавших жизнью ради Отечества.

Первый бой – первый экзамен. «Быстрее, быстрее!» – подбадривал Соломина командир артиллерийской башни старшина 1 статьи Николай Шалунов. 12 выстрелов в минуту! Пот лился градом, тельняшку хоть выжимай, грохот выстрелов, звон вылетающих из казенника на железную палубу гильз, удары осколков о броню площадки снаружи, звонки громкого боя, голоса ревунов… Расчеты задыхались в едком черно-белом дыму, пока в нарушение инструкции не раздраили крышки, козырьки, лючки – и хлынул морозный воздух…

Бронепоезд выдвигался на огневую позицию, обрушивал пушечно-пулеметный шквал на укрепления противника и сразу уходил от ответного удара. (Перед выходом на передовую на карте «нарезались» маршруты с боевыми позициями и выжидательными.) К выходу на боевую позицию тщательно готовились. Боезапас, находившийся в ведении краснофлотца Соломина, размещался вдоль бортов на стеллажах, устроенных из стоек и тросов. Снаряды перед боем следовало подготовить – снять смазку, до блеска протереть, чтобы не осталось ни соринки… Только 9 ноября, выполнив задачу, «тридцатый» отошел от передовой на 2,5 километра. На собрании экипажа командир подвел итоги недельного сражения, отметил заслуги опытных артиллеристов и новичков. В Кировскую область, в городок Советск, было направлено благодарственное письмо. Там, в родной школе Соломина, состоялся митинг, на котором взрослые и дети узнали, как достойно защищает Ленинград их земляк.

На боевые позиции бронепоезд выходил и днем, и ночью, осуществляя дерзкие огневые налеты на передний край противника и на объекты в глубине обороны, уничтожая дзоты, пулеметные гнезда, командные пункты, наблюдательные посты, живую силу неприятеля, его резервы. Точечные удары наносились в наиболее уязвимые места – в амбразуры дзотов, наблюдательных пунктов. Лучшими снайперами-артиллеристами считались старшины 2 статьи Н. Нахайчук и В. Зайцев.

Противник встревожился, почувствовав удары «морского» бронепоезда, и буквально навалился на него силами нескольких батарей, стремясь уничтожить «крепость на колесах». Каждый выход на боевую позицию превращался в жестокую артиллерийскую дуэль. Судьба бронепоезда и его экипажа зависела от грамотных, быстрых решений командира, высокого профессионализма старшего машиниста, старшины 1 статьи П. Кастрицкого, слаженных действий артиллерийских расчетов, службы движения и аварийных партий.

Обстановка требовала быть в постоянной боевой готовности № 1 – каждый на своем боевом посту, возле орудий, пулеметов. И только во время редких «окошек», когда прекращалась стрельба, объявлялась боевая готовность № 2. Моряки в дреме, полусидя, устраивались на плетеных матах, прислонившись к ледяным бронированным бортам. Тогда, зимой 1942-го, было не до бытового обустройства. Это позже флотские умельцы, сняв с подволока зенитные пулеметы и приспособив их на орудийные башни, вывели наружу трубы «буржуек». Топили их круглосуточно, вокруг печурок по очереди отогревались партиями. О полушубках, валенках не было и речи – ботинки, бушлат на «рыбьем меху»; еда больше всухомятку: хлеб, галеты, пшенный концентрат. Каждый понимал: трудно всем, в тылу и на фронте, страна в гигантском напряжении сил готовится к решающим дням. И они наступили. В конце зимы 1942-го, одновременно с битвой под Сталинградом, началась подготовка к прорыву блокады силами Ленинградского и Волховского фронтов. Намечалось разгромить гитлеровцев на Шлиссельбургско-Синявинском выступе и тем самым соединить по суше Ленинград с Большой землей.

В первых числах января 1943 года «тридцатый» перебазировался в район поселка им. Морозова. Настроение у краснофлотцев было приподнятое, чувствовалось: надвигаются большие события. 11 января артиллеристов ознакомили с Приказом командующего Ленинградским фронтом Л.А. Говорова, с постановлением Военного совета Ленфронта и Обращением ленинградских рабочих к бойцам и командирам фронта. Второй год изнемогавший в тисках блокады город готовился к решающему сражению. Накануне наступления артиллеристы бронепоезда еще раз проверили материальную часть, уточнили расчеты; готовил свое «хозяйство» и краснофлотец Соломин.

12 января, в 9.30, ясным морозным утром артиллеристы 67-й армии, артбатареи бронепоезда открыли мощный огонь по противнику в районе наступления стрелковых дивизий. Объекты в глубине обороны гитлеровцев громили орудия главного калибра Балтфлота. Бронепоезд должен был вести огонь не ближе 200 метров от уреза воды, чтобы не взломать невский лед, по которому вскоре бросятся наши части в атаку.

Только 18 января, после тяжелых упорных боев, войска двух армий соединились в районе поселков № 1 и № 5. В тот же день бойцы 86-й стрелковой дивизии овладели Шлиссельбургом и вышли к южному побережью Ладожского озера. Ленинград получил долгожданный коридор, по которому вскоре была проложена железнодорожная ветка.

Долгожданная весть о прорыве блокады передавалась по радио в ту ночь трижды. Краснофлотец Соломин, как и весь экипаж бронепоезда, знал: это только начало…

Имя – «Стойкий»

После операции «Искра» бронепоезд № 30 перешел из 101-й бригады железнодорожной артиллерии КБФ в состав бронетанковых войск Ленфронта. Учитывая заслуги артиллеристов, экипажу оставили морскую форму одежды, морские воинские звания, флотские уставы и наставления. Получил бронепоезд и имя «Стойкий», став ядром созданного 14-го отдельного дивизиона бронепоездов бронетанковых войск Ленфронта.

Особая страница в освобождении Ленинграда от блокады – штурм Синявинских высот. Кровопролитные бои в этом районе продолжались с января до сентября 1943 года. Вместе с батареями 67-й армии артиллеристы «Стойкого» вели и точечный огонь по особо важным объектам, и «по площадям». Успех артналета зависел от интенсивности огня. 72 снаряда в минуту обрушивали на противника 6 орудий «Стойкого». «Быстрее, быстрее!» Соломину помогали готовить снаряды, снимая смазку, вторые номера пулеметных расчетов, сам он иногда заменял заряжающего. На бронепоезде взаимозаменяемость членов экипажа выручала не раз.

Летом 1943 года, в связи с заменой башенных орудий, «Стойкий» поставили в ремонт на Металлический завод им. И.В. Сталина, где в октябре грозного 1941-го бронепоезд и был построен для защиты Ленинграда.

Жизнь города после прорыва блокады понемногу налаживалась, но ожесточенные артобстрелы не прекращались, унося тысячи жизней, разрушая и обычные жилые дома, и творения великих зодчих. Точечные артобстрелы велись по школам, больницам, госпиталям, все важные объекты были пронумерованы на немецких военных картах – методично, день за днем по этим «точкам» наносились удары. Металлический завод, где проходили ремонт бронепоезда, танки, бронетранспортеры и другая военная техника, привлекал особое внимание неприятеля. Во время артналета рабочие и военные укрывались за наклонными железобетонными плитами, установленными на территории Металлического завода. Из-за угрозы артобстрелов были запрещены увольнения в город. Однажды командир бронепоезда разрешил культпоход в кинотеатр. На подходе к «Гиганту» моряков накрыл вражеский артналет. К счастью, обошлось без потерь – спасли, как говорится, быстрые ноги.

В конце июля, после окончания рабочего дня, экипаж «Стойкого» облетела радостная весть: завтра – вручение медалей «За оборону Ленинграда». Вручали награды в старинном красивом здании во дворе Московского вокзала. В самый торжественный момент начался артобстрел депо и самого вокзала. Грохот, разрывы совсем рядом – но строй не шелохнулся. На длинных столах аппетитно дымилась пшенная каша, разлиты по кружкам наркомовские… Каша, слегка припорошенная пылью с подволока, хрустела после артналета на зубах, блестела новенькая медаль на груди краснофлотца Соломина, вокруг счастливые лица боевых друзей… Это ощущение гордости за великую Родину, нерушимости флотского братства осталось в памяти на всю жизнь.

Однажды заместитель командира дивизиона по политчасти капитан Мамедов, человек широкой натуры и большого душевного тепла, принес на бронепоезд новенький баян московского «строя». Вручил его Соломину. «Серёжа! Воюешь ты хорошо, молодец! Но можешь принести еще одну большую пользу».

И дал поручение: побывать в кинотеатре «Октябрь», где с огромным успехом шел фильм «Два бойца», запомнить на слух песню «Темная ночь» и разучить ее со своим экипажем. Через несколько дней душевная мелодия композитора Богословского звучала среди моряков, напоминая каждому о его малой родине, о любимых, родных, защищая которых они третий год бились на огненных рубежах.

Вперед, на запад

Возросшая мощь Красной армии, ее технического вооружения, успехи в масштабных операциях 1943-го позволили советскому командованию поставить вооруженным силам грандиозную задачу – в 1944 году полностью изгнать врага с нашей земли. Первый сокрушительный удар намечалось нанести под Ленинградом и Новгородом, где в течение двух с половиной лет гитлеровцы возводили мощный укрепрайон – знаменитый «Северный вал». Немцы были уверены в его неприступности.

Ликвидацию блокады Ленинграда намечалось осуществить усилиями Ленинградского, Волховского и 2-го Прибалтийского фронтов с привлечением Балтфлота. Началась подготовительная работа. (Целая армия – 2-я ударная генерала И.И. Федюнинского – была скрытно переброшена по Финскому заливу на Ораниенбаумский плацдарм.) В то же время готовилась к решительному броску и 42-я ударная армия генерала И.И. Масленникова, наносившая удар с Пулковских высот.

Утром 14 января более часа бушевал огненный ураган над позициями противника. 1200 пушек и минометов, более 70 установок реактивной артиллерии, орудия главного калибра кораблей и береговых батарей Балтфлота сокрушали оборону противника перед тем, как поднимутся в атаку батальоны и полки, стальной лавиной двинутся танки. Вечером этого дня, пробив брешь в обороне гитлеровцев, бои шли за сильно укрепленный пункт Гостилицы. Наконец была взломана вторая линия обороны. Немцы поспешно стягивали резервы против 2-й ударной армии, не зная, что через несколько часов, утром 15 января, после небывалой по мощи артподготовки (было задействовано 2300 орудий, около 100 «катюш», более 200 орудий Балтфлота) начнется главное наступление. На острие удара 42-й армии был поставлен 30-й гвардейский корпус генерала Н.П. Симоняка, героя прорыва блокады в январе 1943 года.

«Стойкий» поддерживал своим огнем части 42-й армии, наступавшей от Пулковских высот на Красное Село и Гатчину (Красногвардейск). А огневая сила у бронепоезда была немалая: 6 орудий, около 40 пулеметов…

Артиллеристы прокладывали путь гвардейцам, вступая в контрбатарейные сражения, подавляя узлы сопротивления противника. Несмотря на то, что гитлеровцы взорвали плотину и мост на реке Дудергофке, затопили подступы к Красному Селу, штурм города продолжался. Вместе с наступающими частями «Стойкий» продвигался вперед.

19 января поздно вечером в районе Русско-Высоцкого части 42-й армии соединились с авангардом 2-й ударной. В то же время воины Волховского фронта освободили Новгород.

27 января в 20 часов Ленинград салютовал доблестным воинам Ленинградского фронта 24 залпами из 324 орудий. Это был первый победный салют вне стен Москвы, транслировался он на всю страну. Родина отмечала высокий подвиг ленинградцев.

А «Стойкий» вместе с нашими войсками двигался на запад. Завершался первый этап операции «Нева-2», в феврале начался второй. Впереди были Кингисепп, Нарва. По реке Нарве немцы возвели мощный оборонительный рубеж. Орудия «Стойкого» громили штабы, доты, дзоты…

Враг был отброшен от Ленинграда, но впереди ждали новые сражения, и не только на западе. «Стойкий» отважно сражался летом 1944 года на Карельском перешейке, где началось наступление советских войск. Войну старший краснофлотец Соломин, принявший первый бой в 1942 году у Лемболовского озера, закончил в 1945-м в Выборге.

Флот стал его судьбой. От краснофлотца до капитана первого ранга прошел путь вятский паренек, мечтавший о небе и море.

С ВЫСОТЫ МАРИИНСКОГО ДВОРЦА

Первый блокадный год

В мае 1941-го ей исполнилось восемнадцать. Экзамены, зачеты, конспекты, учебники… И все же находилось время на кино, на прогулки с подругами по весеннему городу. Дружили студентки Технологического института с курсантами Военно-медицинской академии, день рождения одного из них почти совпал с праздником Маши – вот и отмечали в компании сразу эти две даты. Курсант посвятил Маше стихотворение, в котором были строки:

Ну, а если завтра грянет бой,

Не жалея жизни будем биться

Рука об руку за Родину с тобой!

Девушки удивились: неужели все так серьезно? Будущие военные врачи знали, конечно, больше студенток…

В воскресенье Маша с утра занималась дома – готовилась к экзамену по химии. Никуда не поехала – экзамен серьезный. И вдруг – сообщение по радио. В это трудно было поверить: летний малолюдный Ленинград, дворы и улицы без детских возгласов – все в пионерских лагерях, детских садах. А где-то уже бомбежки, пожары, льется кровь…

Ленинградцы понимали, какая угроза нависла над страной, над родным городом. Во всех районах на призывных пунктах стояли очереди добровольцев – тех, кого не вызвали повестками в военкомат. В этих очередях были и студенты, и рабочая молодежь, и люди пожилого возраста. 25 девушек из Технологического зачислили в дружинницы, выдали походную форму. Студентки младших курсов им завидовали: поедут на фронт!

Маша вместе с подругой через райком комсомола тоже пыталась получить направление, но им поручали разносить повестки, давали другие задания или отправляли с группами на рытье траншей. Началась эвакуация населения, и Машина мама вместе с ее младшим братом успела выехать в одном из эшелонов. Маша осталась в городе. Нужен был хоть какой-то заработок – вместе с подругой отправились в пригород на уборку овощей. Первая массированная бомбежка в начале сентября застала их с подругой на Московском (тогда Международном) проспекте. «Зажигалки» сыпались на крыши дождем. Оказавшиеся поблизости ребята бросились наверх, стали сбрасывать бомбы на асфальт. Группы самозащиты из населения, подразделения МПВО вели круглосуточное дежурство на крышах, чердаках, не допускали распространения огня, и все же некоторые склады, промышленные объекты, жилые дома охватил огонь, над городом стелился черный дым.

Вереницы людей с пожитками и малыми детьми тянулись с окраин в центр – к родным и знакомым.

От Технологического института Маша Абаринова получила направление на военный завод, выпускавший бомбы, снаряды, мины. С Васильевского на Ржевку путь не близкий, да еще целый день в цеху, на ногах, дыша парами взрывчатых веществ. Иногда приходилось оплавлять головки снарядов на жаровне, в крохотной палатке площадью всего с квадратный метр… Через каждые пять-семь минут работы Маша выбегала из палатки глотнуть свежего воздуха – и снова к жаровне. По инструкции полагалось работать в респираторе, но какой от них толк, если все негодны, засорены, а новых нет! От ядовитых испарений волосы, ногти и кожа окрасились в рыжеватый цвет. Станки с завода еще до блокады вывезли на восток, их заменили деревянные устройства с приспособлениями, позволяющими вращать, обрабатывать тяжелые «чушки» снарядов. Здесь же, в цехе, находились двухметровые корпуса бомб, пока без «начинки». Во время налета в такое «укрытие» можно было забраться и немного вздремнуть. В бомбоубежище не прятались: если поблизости рванет фугаска – все взлетит на воздух.

Первая блокадная зима была на редкость морозной – градусник иногда показывал 40–41°… Трамваи давно остановились, дорога на Ржевку занимала больше четырех часов в один конец. В центре города приходилось выбирать проходные дворы, так как во время артобстрела милиция направляла прохожих в бомбоубежище. Вечером нужно было попасть домой до 23 часов, иначе задержат на мостах. Иногда Маша оставалась ночевать в цехе, положив фанерку на две бомбы и укрывшись тем, что удавалось найти.

На заводе Маша работала 4 месяца. В конце декабря вышел приказ о том, что все работники закрепляются за предприятием – объектом особой важности – до конца войны. Студентов (их было на заводе несколько человек) отпустили. Все они жили в центре города, и добираться пешком на Ржевку с каждым днем становилось все труднее. В последних числах декабря, перед первым блокадным Новым годом, Маша получила расчет. В январе навалилась цинга. Болели мышцы, суставы, подняться утром стоило немалых усилий, но надо было двигаться, выполнять намеченное на день. Самое трудное – поход на Неву с саночками, уставленными бидончиками и кастрюлями. Не так просто, лежа перед прорубью, слабой рукой зачерпнуть воды… Из-за больших потерь в начале войны армии требовалось значительное пополнение – в ее ряды стали призывать девушек. Вначале – на всеобщее обучение. Некоторых медкомиссия заворачивала из-за дистрофии, цинги. Но были и те, кто прошел отбор… Маша никак не могла натянуть валенки на опухшие ноги – носила старомодные фетровые боты. При маршировке становилась в первый ряд, но вскоре из-за сильных болей в ногах отставала, с трудом одолевала последние шаги.

Во время занятий обычно сидели вокруг «буржуйки», отвечали не вставая – не хватало сил подняться. В обед призывников кормили супом, отпуская макароны отдельно, по весу. Девушки оживали, уже выходили в зал на построение и даже могли подержать в руках винтовку.

Но поднять эту тяжесть в четыре с половиной килограмма, а тем более взять наперевес было еще не под силу. Однако день ото дня движения становились уверенней, появилась твердость в руках. Наконец стали изучать приемы штыкового боя, а с наступлением тепла ползали по-пластунски в районе Смоленского кладбища.

В мае началась запись в действующую армию. Офицер, составлявший списки, спросил, не хочет ли Маша в летную часть. Она согласилась. Но в конце мая девушек отправили в запасной полк во Всеволожск.

Первая ночь в казарме с двухъярусными нарами, сбитыми из тонкого, отполированного боками новобранцев «кругляка»… А утром – баня, стрижка и получение солдатского обмундирования. На таких худеньких и истощенных нужных размеров, конечно, не оказалось. Гимнастерка была чуть-чуть короче юбки, сапоги-скороходы – как в сказке про мальчика-с-пальчик. Ремень обхватывал талию два раза, «лишнюю» часть гимнастерки пришлось убрать назад, где она поднималась «петухом». Рукава Маша подвернула несколько раз – получились толстые обшлага. Пилотку заколола сзади булавкой.

Утром в полном обмундировании, с противогазом через плечо Маша вышла на крыльцо. Проходивший мимо офицер не мог сдержать смеха: ну и солдатик! Маша решила проучить насмешника – пройти мимо него четким строевым шагом. Браво махнула ногой – и сапог улетел вперед метра на два!

На другой день подруги поздравляли Машу с днем рождения. Вспоминала свое восемнадцатилетие, стихи курсанта-военмедовца… Сколько событий произошло за один год!

В полк прибыли «купцы» подбирать кадры. Несколько человек, в том числе и Абаринову (у кого было повыше образование), оставили в запасном полку учиться на радистов.

Занятия проводились на улице: преподавателей слушали, расположившись на траве. Погреться на солнышке после зимних холодов – лучшего класса не подыскать! Знакомились с устройством радиостанций, учили правила радиосвязи. Готовили девушек только работать с микрофоном. Морзянку изучали уже в Ленинграде, в зенитном артиллерийском полку, куда после курсов получили назначение.

Штаб полка находился в здании на углу улиц Герцена и Подбельского, сама радиостанция размещалась в Мариинском дворце. Здесь же, во флигеле, и жили радиоспециалисты. В аппаратной находились радиостанция средней мощности (такие же стояли на самолетах-разведчиках), УКВ и маленькая станция РБС. Специалисты-мужчины, передав знания новичкам, подтянув их до нужного уровня, были, видимо, направлены на фронт. 12 девушек заняли их места – по четыре человека в смену.

Приходилось Маше дежурить и на командном пункте противовоздушной обороны, который находился также поблизости, возле Дома культуры связи. В отдельной комнате стоял приемник, через который поступали сведения от 12 радаров «Редут», размещенных на окраинах города. Воздушное пространство над Ленинградом было разбито на квадраты. Операторы радарных установок голосом передавали, в каком квадрате появились немецкие самолеты, какого типа, сколько их и куда направляются. Одновременно на одной частоте могли передавать сведения несколько операторов. Их нужно было различать по голосу, сведения от каждой РЛС записать на отдельный листок и моментально бросить в окошко командного пункта. Счет времени шел на секунды. Дежурный офицер на большой карте фиксировал сообщения, оповещал дивизионы и батареи ПВО, при необходимости объявлял воздушную тревогу для населения. Воздушная безопасность огромного города зависела от боевого мастерства, бесстрашия, отваги тысяч зенитчиков, летчиков, наблюдателей, технических специалистов. В этом деле была частица и их труда – двенадцати девушек-радистов.

Командир отделения

Смену радиоспециалисты несли по 8 часов, но свободного времени после дежурства не было ни минуты. Занимались радиотехникой: изучение схем радиостанций, устранение простых неполадок, пайка, сборка простых элементов вроде выпрямителей. Каждый день тренировались в приеме-передаче азбуки Морзе. Специалистам присваивался класс. Для первого, высшего класса требовалась передача в минуту 18 групп смешанного текста из цифр и букв. Стремительный поток точек и тире. Умение сосредоточиться, своя система наращивания скорости приемапередачи и хороший слух помогли Маше одной из первых получить высший класс – значок «Отличный связист». Ее назначили начальником радиостанции и командиром отделения. Рядовая Абаринова стала ефрейтором, а затем и сержантом. На помощь со стороны рассчитывать не приходилось – девушки сами устанавливали на крышах антенны, заготавливали на зиму дрова, чистили аккумуляторы, возили, а иногда и носили их на зарядку в мастерскую возле Марсова поля.

В распорядке дня были и часы общей военной подготовки. Радиоспециалисты тренировались в стрельбе, ходили строем, ползали по-пластунски.

Обмундирование девушки привели в порядок: что-то получили со склада по своему росту, что-то перешили – находились ведь при штабе, на виду… Тревоги не становились реже, и радиостанцию УКВ, поддерживающую связь с самолетами противовоздушной обороны, перевели на крышу Мариинского дворца. Построили фанерную будку, установили для обогрева «буржуйку».

С крыши Мариинского дворца ночью была видна светящаяся дуга вокруг Ленинграда. Немцы постоянно освещали передовую ракетами, да и в своих гарнизонах не соблюдали светомаскировку, жгли электричество в открытую. Ленинград был погружен в темноту. Ни один лучик не пробивался сквозь завешенные, зашторенные окна – за этим с улицы строго следили ночные патрули, специальная служба.

Однажды немцы, готовясь к налету, сбросили осветительные бомбы на парашютах. Центр города высветился – все стало видно, как днем. Зенитчики обрушили огонь на САБы, осколки градом посыпались на крышу дворца. Рядом с офицером-наблюдателем, разведчиком, в ту минуту оказался командир зенитного полка. Бывший художник, он засмотрелся на необычную панораму ночного города; Маша тоже выскочила, но успела взглянуть только мельком. «В будку!» – приказал командир, сам получивший осколком по усам.

По ночам Исаакиевский собор – величественный, прекрасный – загадочно возвышался на фоне пересекающихся прожекторов. Колонны в мороз покрывались инеем, потом оттаивали…

Хорошо налаженная противовоздушная оборона не позволяла немецким самолетам, как осенью 1941 года, низко летать над городом и вести прицельные бомбежки. И все же теперь, с высоты, наносились удары, регулярно велись артиллерийские обстрелы – утром, в обед и вечером, когда на улицах народу становилось больше. Оставалась угроза нового штурма города, уличных боев. Подвальные окна завалены мешками с песком, между ними зияют отверстия амбразур. Повсюду противотанковые «ежи», надолбы. Город имел несколько поясов обороны, один из них охватывал центр.

Бывая по служебным делам в разных районах, Маша видела, сколько зданий превращено в руины. Вот наполовину разрушенный дом: висит наверху кровать, зацепившись спинкой; одежда на вешалке – чье-то разоренное семейное гнездо… Но не покидала уверенность, что все будет со временем восстановлено и город обретет свой прежний прекрасный облик.

Снаряды рвались повсюду, один из них пробил край крыши Мариинского дворца. При взрыве радистка отделения получила ранение в голову… Заставали обстрелы и на улице – взрывной волной сбивало с ног или кидало к стене. Молодость верит в счастливый случай: девушки не прятались в бомбоубежища, шутили, что для них снаряд еще не сделан. Опасность подстерегала всех, но что значила она в сравнении с теми мгновениями воздушного боя, когда их сверстники, ребята-летчики, сходились, можно сказать, врукопашную с врагом! Их голоса, крики, долетавшие из рации, раскрывали то, что происходило в ночном небе, на грани жизни и смерти…

В январе 1944 года Ленинград праздновал полное освобождение.

Весь город был на площадях, улицах – военные, штатские, взрослые, подростки, дети обнимали друг друга, поздравляли с Победой, устремлялись к Неве, где расцвечивал небо салют. На этот салют Маша взяла и своего тряпичного друга – зайца. Забавная игрушка напоминала многим домашний уют, детство, мирную жизнь. Всем хотелось потрепать за уши, потрогать лапы этого блокадного зайца… Полтора года отделяли ночной салют от Дня Победы. И он наконец наступил. Многие дома на Невском были разбиты, и чтобы вид руин не омрачал праздник, фасады зашивали фанерными щитами с нарисованными окнами. Эти декорации стояли до той поры, пока дома не были восстановлены полностью.

Девушек-радисток и их 22-летнего командира демобилизовали в июле 1945 года. Провожали тепло, сердечно, каждой вручили письмо-напутствие. С нетерпением молодости они торопились в новую, мирную жизнь, где предстояло так много сделать. И только спустя десятилетия дорогой памяти они стали возвращаться назад, в то прошлое – тревожное, грозное, неповторимое…

Они отстояли не только Ленинград, страну – отстояли жизнь будущих поколений, их право войти свободными в наш великий мир.

Не забывайте об этом!

НАЧИНАЛАСЬ СЛУЖБА НА «МАРАТЕ»

О линкорах «Марат» и «Октябрьская революция» знала вся страна. Это была знаменитая кузница кадров, из которой шло пополнение флота СССР – быстро крепнущей морской державы. В немалой степени популярности «Марата» способствовало и то, что герой детворы – михалковский дядя Стёпа – служил именно на этом корабле.

Вадим Бенеманский, четверокурсник Уральского политехнического института, видел себя в будущей жизни инженером-конструктором и, конечно, стал бы им, но… Черные тучи войны уже виднелись на Западе, все ближе придвигались к нашим границам. Старшекурсники технических вузов, пройдя трехлетнюю военную подготовку, военные сборы, до получения диплома становились офицерами запаса. В 1937 году офицером запаса стал и Вадим Бенеманский. «Новоиспеченного» лейтенанта, только что прибывшего с летних сборов, пригласили в комитет ВЛКСМ. «Комсомол шефствует над флотом. Рекомендуем тебя в высшее военно-морское училище». О тщательности, строгости отбора говорило то, что из тысячи студентов института прошли мандатную комиссию только четверо – самых способных, талантливых, дисциплинированных. Так лейтенант запаса, четверокурсник Вадим Бенеманский стал третьекурсником Высшего военно-морского училища им. Дзержинского, которое и окончил в 1940 году, получив сразу звание инженер-капитан-лейтенанта.

Флагман Балтийского флота

Как один из лучших выпускников курса, Бенеманский был направлен для несения службы на флагман Краснознаменного Балтийского флота линкор «Марат» командиром трюмной группы. Построенный в 1913 году (первое имя – «Петропавловск»), имея водоизмещение 23 тыс. тонн, линкор обладал хорошими мореходными качествами и грозной огневой мощью.

Службу на корабле несли 1200 человек. Механическое подразделение БЧ-5 пользовалось на линкоре заслуженным уважением – без исправной работы паросиловых машин, генераторов, сотен сложнейших механизмов корабль не снимется даже с якоря, не сделает ни одного выстрела. БЧ-5 – огромное хозяйство, разделенное на три дивизиона: обеспечения живучести корабля, движения и электротехнический. Дивизионы, в свою очередь, делились на группы, и одной из них со штатом 45 человек руководил выпускник «Дзержинки» Бенеманский.

Военные моряки знают, что такое живучесть корабля в морском сражении, когда неверное решение, слабая подготовка специалистов или промедление в выполнении поставленной задачи могут обернуться катастрофой. И наоборот – грамотные, быстрые действия подразделений службы живучести способны спасти, удержать на плаву корабль и позволить ему продолжать бой. Но для этого командиру группы, дивизиона надо иметь не только высокую теоретическую подготовку, но и досконально знать свое «хозяйство», особенности корабля, уметь предвидеть, как он поведет себя в той или иной ситуации. На изучение своего заведования, аварийные тренировки, безупречную отработку действий своих подчиненных новый командир группы не жалел сил и времени. Все говорило о том, что впереди не учебные походы, не заходы в иностранные порты с визитами, как водится в мирное время, а грозные сражения надвигающейся войны. Кораблей такого класса во всех флотах мира немного, и противник бросает на уничтожение линкоров надводный флот, подлодки, авиацию…

Строгий, требовательный во всех мелочах службы, командир группы в свободное время оставался общительным, надежным товарищем, готовым всегда протянуть руку помощи.

Здесь, на «Марате», Бенеманский встретил своего двоюродного брата по материнской линии Николая Каргина, тоже капитан-лейтенанта, командира машинной группы. Бывает в жизни такое! Не виделись с детских лет – и вот встретились на палубе знаменитого корабля.

Огневой щит Ленинграда

Как известно, накануне воскресенья 22 июня нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов, на свой страх и риск, чего не сделало командование ВВС и сухопутных сил, объявил на флотах готовность № 1. Военно-морской флот СССР не был застигнут врасплох – боевые корабли дали мощный отпор немецкой авиации, пытавшейся на рассвете 22 июня нанести по флотским соединениям внезапный массированный бомбовый удар.

Моторизованные полчища захватчиков, используя преимущества внезапного нападения, через Прибалтику стремительно катились к Ленинграду.

Было очевидно, что перед штурмом Москвы враг намерен обезопасить себя с северо-запада, взяв Ленинград и уничтожив Балтийский флот. Героические усилия защитников Лужского рубежа, на котором мужественно сражались дивизии народного ополчения, позволили на 45 дней задержать немцев на подступах к Ленинграду.

В августе войска вермахта на этом направлении продвигались только по 2 километра в сутки – в июне-июле среднесуточное продвижение составляло 26 км. И все же 4 сентября немецкая дальнобойная артиллерия приступила к обстрелу города. Надвигались решающие дни битвы за Ленинград. И если на суше и в воздухе противник был, как говорится, хозяином положения, то со стороны моря Невскую твердыню надежно прикрывали корабли Балтфлота и форты Кронштадта. Важное место в огневой защите Ленинграда отводилось линкорам «Марат» и «Октябрьская революция». Часть кораблей была введена по Неве в центр города для отражения налетов немецкой авиации. Некоторые эсминцы, канонерские лодки поднялись еще выше, к Ивановским порогам, и оттуда громили врага, стремившегося прорваться, выйти на правый берег Невы.

В середине сентября битва за Ленинград входит в решающую стадию. 10 сентября по личному указанию И.В. Сталина командующим Ленфронтом и КБФ назначается генерал армии Г.К. Жуков. Талантливый полководец, имеющий опыт боев на Халхин-Голе, Жуков приводит в действие все резервы, в первую очередь огневую мощь КБФ, а это более 470 орудий кораблей, фортов, железнодорожных батарей калибром от 100 до 310 мм.

14 сентября Г.К. Жуков докладывает в Ставку: «К исходу сегодняшнего дня на путях движения противника нами организована система мощного артиллерийского огня, включая морскую, зенитную и прочую артиллерию».

Линкор «Марат» оказывается на первой линии огня. Выполняя приказ занять позицию в районе Петродворца, молодой талантливый командир линкора П.К. Иванов блестяще справляется с задачей. В мирное время для проводки по каналу корабля-великана привлекались лоцманы, вспомогательные буксиры. В этот раз командиру, офицерам и всей команде приходилось полагаться только на свои силы. Линкор занимает позицию напротив нынешнего часового завода и обрушивает огонь на врага, находившегося на подступах к Петродворцу. Это позволяет обороняющимся частям перегруппироваться, занять новые рубежи. Счет времени шел по часам – в эти дни по приказу Г.К. Жукова формируется мощный 50-тысячный «кулак», который вскоре нанесет удар во фланг наступающим немецким частям и сорвет их замысел захватить Пулковские высоты.

С выходом противника на побережье Финского залива в районе Петродворца риск прямого обстрела заставляет линкор вернуться в Кронштадт на прежнее место стоянки. (Возвращаться пришлось под бомбежкой, бешеным огнем немецких батарей, пытавшихся уничтожить флагманский корабль.) По возвращении одной из важных задач остается поддержка бойцов «Малой земли» – «пятачка» в районе Ломоносова, оставшегося в руках советских войск. (Отсюда в январе 1944 года и начнется великая битва за полное освобождение Ленинграда от вражеской блокады.) Каждый день линкор отражает массовые налеты немецкой авиации на Кронштадт. Первое «ранение» корабль получил 11 сентября, когда бомба угодила в кормовую часть. Особых повреждений корабль не получил, и благодаря быстрым решительным действиям дивизиона живучести, трюмной группы под руководством капитан-лейтенанта Бенеманского линкор остался в строю, продолжал вести сражение.

Не взяв город штурмом, немецкое командование назначило новое генеральное наступление на 23 сентября. В обращении по радио командующий группой «Север» фон Лееб призывает войска преодолеть последние километры и пройти победным маршем по улицам и проспектам северной столицы русских, как это было недавно в Европе. Понимая, что огонь могучей артиллерии КБФ может сорвать наступление, в немецких штабах приняли решение нанести по кораблям Балтфлота невиданной мощи удар с воздуха. Огромная армада 1-го воздушного флота Германии, укрепленная 8-м ударным авиакорпусом, 21 сентября осуществляет массированный «звездный» налет на Кронштадт, на базирующиеся там корабли. Черная туча вражеских самолетов накрывает город, рейд, все тонет в грохоте взрывов. Зенитные установки кораблей, береговых батарей дают отпор, нанося немалый урон противнику… «Звездные» налеты повторяются 22 и 23 сентября. Стереть с лица земли Кронштадт, уничтожить огневой щит Ленинграда немецкой авиации не удалось. Генеральное наступление немецких частей провалилось. На линии Урицк – Лигово – Старо-Паново враг был остановлен. Потери немцев на ленинградском направлении составили 60–70 % личного состава и техники. Но враг еще был силен и способен взять город в клещи блокады.

Это была первая крупная победа Красной армии, Военно-морского флота с начала войны. Досталась победа дорогой ценой – тысячи красноармейцев, моряков, морских пехотинцев, ополченцев геройски пали на этом рубеже, остановив полчища захватчиков. Понес большие потери и линкор «Марат».

23 сентября, во время «звездного» налета, одна из бомб попала в трубу носового котельного отделения и разорвалась в глубине, рядом с носовыми минными погребами. Взрыв огромной силы надломил корабль, повредил орудийные башни, механизмы и главный пост управления. Погибли командир корабля, старший помощник, старший механик, многие офицеры и матросы – 374 человека. Капитан-лейтенант Бенеманский был контужен и доставлен в госпиталь, развернутый на берегу в одном из хозяйственных строений. Через сутки, придя в себя и почувствовав, что может стоять на ногах, Вадим Германович без разрешения врачей покинул госпиталь и отправился на корабль. Там он узнал о страшных потерях. Среди погибших оказался и его двоюродный брат, капитан-лейтенант Н.А. Каргин.

«Марат» снова в строю

Несмотря на тяжелые повреждения, экипаж линкора был полон решимости восстановить плавучесть и боеспособность родного корабля. А работа предстояла огромная – все пространство до кормовых кубриков было затоплено, – и Бенеманский вместе со своей группой включился в работу дивизиона живучести корабля. Наладили откачку воды из кормовых трюмов, восстановили герметичность переборок. Но главные пробоины можно было заделать только снаружи, с помощью водолазов. Небольшая практика учебных подводных спусков у Бенеманского была; теперь предстояло работать на глубине, под обстрелом береговых немецких батарей… Плавучесть корабля была восстановлена, осушена затопленная третья башня – именно с этого борта велся обстрел противника в районе Ломоносова, где наши войска удерживали небольшой плацдарм.

К зиме артиллерия противника пристрелялась по неподвижной цели (линкор стоял у стенки на швартовых), и требовалась большая сноровка, слаженность действий наших артиллеристов, чтобы мощным ответным огнем заставить замолчать немецкие пушки. Продолжались и налеты вражеской авиации, но благодаря точным данным службы воздушного оповещения расчеты зенитного дивизиона успешно отражали атаки. Корабль жил, наносил сокрушительные огневые удары по врагу, но для того, чтобы билось «сердце» линкора, работала вся энергосистема, требовались тонны топлива. Береговые запасы давно истощились, каждая тонна ГСМ доставлялась с Большой земли с огромным трудом. Моряки с ведрами, банками, ковшами тщательно обследовали каждую баржу, катер, суденышко, брошенные с начала войны. Механическая служба делала все, чтобы расходы топлива свести к минимуму.

Вместе со всеми ленинградцами моряки Балтфлота переносили тяготы блокады. Зимой 1941–1942 годов продовольственные нормы были урезаны до предела. Кок и доктор ломали голову, как поддержать силы экипажа, не допустить цинги, дистрофии. При всей скудности обедов стол в кают-компании накрывался белоснежной скатертью, офицеры следили за своим внешним видом, подавая пример подчиненным.

Капитан-лейтенант Николай Александрович Каргин, двоюродный брат Бенеманского, в том роковом бою 23 сентября вел себя по-геройски. Благодаря его мужеству, выдержке была спасена жизнь двух подчиненных. Российские армия и флот во все времена следовали завету великого Суворова: сам погибай, а товарища выручай. Моряки «Марата», храня память о погибшем товарище, чем могли, поддерживали жену Н.А. Каргина, жившую в Кронштадте. И эти не имевшие цены дольки хлеба, отрезанные от скудного матросского и офицерского пайка, а также моральная поддержка товарищей мужа помогли молодой женщине вынести жестокие испытания.

И дольше века…

Как известно, год войны при расчете стажа приравнивался к двумтрем. Но по каким расчетам измерить дни, проведенные на Невском пятачке, многократно изрытом, перепаханном снарядами, минами, авиабомбами?..

Противник прилагал огромные усилия, чтобы сбросить в Неву защитников легендарного плацдарма. Невский пятачок оттягивал немалые силы немцев с главного направления – в этом и была цель кровопролитных боев, не стихавших ни ночью, ни днем.

В 1942 году капитан-лейтенант Бенеманский вместе с подчиненной ему группой был направлен к Невской Дубровке наводить переправу. Плавсредства, на которых ночью переправляли части пополнения, боеприпасы, продовольствие, технику, подвергались ожесточенному обстрелу. «Пятачок» простреливался насквозь, ширина плацдарма составляла всего 800 метров!

Немцам казалось: еще одно усилие, еще одна атака… Волна за волной накатывались они на окопы, траншеи защитников плацдарма и, встреченные огнем и штыками, оставались на черном снегу, смешанном с землей. Здесь, на линии смерти, Бенеманский воочию увидел грозный лик мужества, и память об этом поддерживала его всю жизнь, в самые трудные минуты.

После Невского пятачка Вадим Германович был направлен с повышением на линкор «Октябрьская революция» командиром дивизиона движения, где и отслужил 2 года. Линкор стоял в городе, у Горного института, поддерживая своим огнем части, державшие оборону на Пулковских высотах.

Многим ленинградцам запомнился небывалой силы гром утром 15 января 1944 года. Находясь за десятки километров от передовой, повернув к юго-западу орудия главного калибра, линкор взламывал оборону противника – знаменитый «Северный вал». Снаряды огромной разрушительной силы падали в расположение немцев, расчищая путь нашим танкам и пехоте. В 1944 году командование флота направляет Бенеманского, опять с повышением, на лидер эскадренных миноносцев «Ленинград» командиром БЧ-5, т. е. старшим механиком всего корабля.

На лидере он и встретил День Победы. Торжественное построение, могучее «Ура!», радость завершения великого испытания и печаль о товарищах, кто не дожил до этой минуты.

А память о линкоре осталась! Сразу после войны в некоторых ленинградских школах, профессионально-технических училищах стали создаваться экспозиции о знаменитом корабле. В Невском лицее им. А.Г. Неболсина и поныне действует музей-панорама, где собраны фотографии, документы, воспоминания «маратовцев». Музей не раз занимал первое место в смотрах, конкурсах по патриотическому воспитанию подрастающего поколения.

«Маратовцы» – самые желанные гости лицея. Одна из таких встреч состоялась осенью 2006 года, когда отмечалось 90-летие со дня рождения В.Г. Бенеманского. Встретиться с офицером легендарного корабля, услышать рассказ о великом подвиге 900-дневной обороны родного города – такое останется в сердце на всю жизнь!

Есть у державы атомный флот

Последние взрывы, последние залпы… Над городами Европы, превращенными в руины, над заросшими бурьяном полями – тишина… Но тишина тревожная, настороженная, предвестница наступающей «холодной» войны. И, восстанавливая разрушенное, возводя новое – жилье, фабрики, заводы, – страна крепила оборону, строила флот грядущего дня.

В 1946 году Вадим Бенеманский подает рапорт о намерении продолжить учебу в Военно-морской академии, начинает готовиться. Но служба есть служба: вместо разрешения на сдачу экзаменов приходит приказ выезжать в Германию на ремонт корабля, доставшегося нам по репарации. Только спустя четыре года осуществляется мечта флотского инженера продолжить образование, заняться научно-исследовательской работой. Закончив академию им. А.Н. Крылова, он получает назначение в Военно-морской НИИ эксплуатации кораблей ВМФ – начальником отдела паротурбинных установок. Все годы, проведенные на боевых кораблях, в жестких тисках повседневных забот, он верил, что однажды засядет за таблицы, расчеты, схемы, станет одним из тех, кто будет создавать технику будущего. Со студенческих лет не расставался он с мечтой стать конструктором, испытателем.

Разработки, которые вел отдел, позволили обобщить опыт эксплуатации боевых кораблей в войну, дать ценные рекомендации на будущее. Морская крепость Кронштадт в это время проходит стадию модернизации, и, учитывая хорошие организаторские способности Бенеманского, его назначают флагманским инженером-механиком крепости. Через четыре года Вадим Германович снова возвращается в науку – на этот раз в 1-й НИИ ВМФ начальником отдела атомных энергетических установок кораблей ВМФ.

Капитана 1 ранга В.Г. Бенеманского можно по праву считать одним из тех, кто внес огромный вклад в дело создания нашего могучего подводного атомного флота. Завидное творческое долголетие! До 2003 года ведущий инженер ЦКБ «Рубин» В.Г. Бенеманский, вырастив плеяду талантливых учеников, возглавлял одно из важнейших направлений научного поиска в своей области. Почти полвека отдано любимому делу. С начала 60-х годов ему довелось работать с такими видными учеными минувшего столетия, как президент Академии наук СССР академик А.П. Александров, академик И.Д. Спасский.

В.Г. Бенеманский входил в оперативную группу по созданию атомной энергетики, представляя атомный флот державы. Решение о создании оперативной группы было принято правительством СССР, возглавлял ее сам А.П. Александров. У этого выдающегося ученого-физика, блестящего организатора Вадим Германович учился целеустремленности, стратегии поиска, прорыва и невероятной, неиссякаемой работоспособности. Во время выезда оперативной группы в Дубну, Калугу, на объекты Севера с утра до вечера шли научные дискуссии, решались практические вопросы, иной раз и без обеда… «Сразу пообедаем и поужинаем», – шутил президент Академии, ценивший каждую минуту бесконечного и такого скоротечного времени. В 1972 году В.Г. Бенеманский за участие в создании атомных подводных сил ВМФ становится лауреатом Государственной премии СССР. Студент-четверокурсник Уральского политехнического, направленный в 1937-м по путевке комсомола на учебу в Ленинград, мог ли предполагать, что станет одним из создателей ядерных энергетических установок могучих подводных кораблей?

И все же характер, жизненные установки закладывались там, на уральской земле. Как и свою любовь он нашел еще в юности и сохранил на всю жизнь. В 1939 году, получив краткосрочное увольнение, курсант «Дзержинки» приезжает в Свердловск, чтобы расписаться в загсе со своей невестой, выпускницей того же Политехнического. С тех довоенных времен они вместе – Евстолия Петровна и Вадим Германович. Даже в Германии, где муж вводил в строй корабль, она была рядом с ним.

Сын Дмитрий выбрал морскую стезю отца. Закончив Высшее военно-морское училище, 20 лет служил на кораблях ВМФ и вышел в запас капитаном 2 ранга. Дочь, Галина Вадимовна, – профессор, доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник знаменитого физтеха им. А.Ф. Иоффе.

Получили высшее образование и внуки; самому младшему из рода Бенеманских, правнуку Ярославу, 12 лет. Возможно, он продолжит морские традиции семьи.

Среди почетных грамот, дипломов, авторских свидетельств есть одно, особенно дорогое Вадиму Германовичу, благодарственное письмо. Текст отпечатан на машинке, в левом углу – фиолетовый штамп: «Линкор “Марат”. Краснознаменный Балтийский флот. 4 апреля 1942 г.». Адресовано письмо матери офицера.

«Многоуважаемая Ольга Александровна Бенеманская! Командование линейного корабля “Марат” поздравляет Вас по поводу высокой Правительственной награды, которой удостоен Ваш сын Бенеманский Вадим Германович. Благодарим за воспитание мужественного и стойкого защитника нашей социалистической Родины. Честь и слава орденоносцам – героям Отечественной войны.

Командир линкора “Марат” капитан 3 ранга В. Быков».

Первый орден Красной Звезды, врученный на линкоре, – память о жестоких сражениях осени 1941-го, блокадной зиме и первой военной весне, укрепившей уверенность, что враг будет разбит, изгнан, и снова воды Балтики станут свободно бороздить корабли под флагом Родины.

НА ПЕРЕДОВОЙ, ВМЕСТЕ С БОЙЦАМИ

Рубеж обороны

«Кончается наша дорога – дорога пришедших с войны», – написал на исходе жизни наш земляк, поэт-фронтовик Михаил Александрович Дудин.

Поколение пришедших с войны стремительно редеет. Нет уже с нами и самого поэта, и тысяч его фронтовых братьев и сестер. Но в поредевшей цепочке еще хранится живая память о тех днях.

Какой была у Клавы семья? Обычная, ленинградская. Папа, Константин Фёдорович Посничёнок, машинист старой школы железнодорожников, водил пассажирские поезда на Украину. (Сквозь огонь Гражданской прошел на своем бронепоезде, устанавливая новую власть.) Мама занималась швейным делом, подгоняя, приводя в порядок обмундирование красноармейцев из частей, стоявших на станции Воздухоплавательная. Клава бегала с подругами в школу, любила проводить свободные часы в зоологическом кабинете, среди аквариумов с рыбками и ужами. Сдавала с одноклассниками нормы на значки БГТО, ГТО – они в самом деле были готовы и к труду, и к обороне.

После девяти классов, перед финской кампанией, она закончила школу технической учебы и пошла работать продавцом в Гостиный двор. В тот год семью Посничёнок постигло горе – Константин Фёдорович потерял жену, а Клава – маму. Может, поэтому, чтобы отвлечься от горьких мыслей, с особым старанием она занималась по вечерам на курсах медсестер. Не знала, что скоро эти курсы и определят ее судьбу – уведут на фронт, на самый передний край.

В Гостином дворе, с началом войны, летом 1941 года в продажу выбросили все запасы промтоваров. Видимо, была установка в короткий срок разгрузить склады, базы. И прилавки скоро опустели. Из торговых работников стали формировать отряды, направляя их на строительство оборонительных сооружений на подступах к Ленинграду. Так и оказалась Клава вместе с другими гостинодворцами возле деревни Фёдоровка на берегу реки Оредеж. С собой велено было взять самое необходимое: подушку, легкое одеяло, смену белья. Походная кухня дымила тут же, на берегу реки. Часть горожан разместили в палатках, других определили на постой по избам. Народу прибыло немало – больше тысячи человек. Выдав лопаты, поставили задачу: рыть противотанковые рвы. Рубеж обороны предполагалось возвести вдоль реки, создав таким образом для противника две преграды.

Обстановка на фронте ухудшалась по часам. Танковые, моторизованные части немцев, не ввязываясь в местные бои, стремительно приближались к Ленинграду. Огромные массы людей, занятых на оборонительных работах, могли оказаться в окружении. От руководства укрепрайона поступил приказ: без промедления двигаться в направлении Павловска, Детского Села, придерживаясь правой стороны железной дороги. С левой стороны уже отчетливо слышался зловещий гул – это катила немецкая техника. Угроза оказаться отрезанными заставляла бежать и бежать из последних сил. На ходу выбрасывали из вещевых мешков одежду, белье, посуду. С десяток шагов передышки – и снова бег…

В себя пришли, только завидев здание Витебского вокзала. Город еще не знал массированных налетов немецкой авиации, черный день 8 сентября был впереди, и все-таки за эти недели, пока девушки отсутствовали, перемены произошли. Зенитки, маскировочные сети… Витрины магазинов забиты досками, заложены мешками с песком. Еще недавно такой нарядный Международный проспект выглядел мрачным, настороженным… Дом Клавы находился на углу Международного проспекта и Заставской улицы, напротив завода имени Егорова, где теперь работал компрессорщиком Константин Фёдорович.

На вагоностроительном заводе имени Егорова и начался для Клавы отсчет блокадных дней. Взяли ее на лесопилку – сортировать, складывать, разносить по цехам доски, необходимые для разных военных нужд, в том числе и для сколачивания щитов, которые отправляли на санпропускники. Все цеха завода переходили на выпуск военной продукции, так необходимой фронту. Бомбежки чаще приходились на ночь – воздушные пираты стремились прорваться к центру под покровом темноты. Иной раз за ночь объявляли по 12–16 тревог, а завтра утром, к восьми, надо быть на работе. И Клава с отцом оставались дома, не спускались в бомбоубежища, которые тоже нередко оказывались под завалами. Дом трясло, стены ходили ходуном, но уже не было того страха, как в первые налеты.

В начале весны руководство предприятия решило открыть при заводе детские ясли. Некоторые женщины, имевшие малолетних детей, приносили их с собой на работу, опасаясь оставлять малышей в нетопленных, пустых квартирах. Помещение на улице Холмской предстояло отремонтировать, и Клаву включили в бригаду отделочников. Красила, клеила обои, осваивала новую профессию. Ясли открыли, приняли первую группу малышей, но заниматься с ними Клаве не пришлось. Ее включили в отряд МПВО – в личном деле была отметка об окончании курсов медсестер. Весной на город навалилась новая беда. Истощенный за зиму человеческий организм уже не мог сопротивляться болезням, инфекциям – началась эпидемия дизентерии. На борьбу с этим опасным массовым заболеванием и бросили подразделения МПВО. Штаб группы, к которой была прикреплена Клава, находился недалеко от ее дома – на Цветочной, 16. С медицинской сумкой, в которой и было-то из лекарств только горсти две таблеток марганцовки, шла она от подъезда к подъезду, поднималась по скользким, темным лестницам. Какими долгими казались лестничные марши в старых домах! Силы были уже не те, что осенью.

Не зимой, а именно весной, когда, казалось, самые тяжкие испытания позади, началась неостановимая гибель людей. У человеческих сил есть предел, который нельзя нарушать. В апреле 1942 года умер Константин Фёдорович, найдя последнее пристанище в братской могиле на Волковском кладбище.

В апреле ленинградцы приступили к большой, хорошо организованной уборке города. Старики, женщины, дети, работники учреждений, воинские части, отряды МПВО вышли на улицы, на свои участки. Полгода в огромном городе не работала канализация, многие разбитые дома за зиму превратились в свалки нечистот… Все это надо было расчистить, извлечь, вывезти.

С каждым теплым днем росла угроза вспышки эпидемии, которая для ослабленных людей означала верную гибель. Подвиг ленинградцев весной 1942 года можно приравнять к героической обороне в августе – сентябре 1941-го. Изможденные, больные, стар и мал каждое весеннее утро выходили на улицы, площади, во дворы и переулки родного города. Не имея сил поднять тяжелый лом, часто вдвоем, в четыре руки, кололи огромные грязные наледи. И невозможное свершилось! Убранный, похорошевший, зазеленевший первыми листочками уцелевших кленов, верб, тополей, Ленинград встречал свою первую блокадную весну.

Клава шла по чистому, подсохшему асфальту, глядела вглубь синих небес и каждой кровинкой чувствовала, знала: победим! Вернется мирная жизнь. Летом ее вызвали в военкомат, сказали: готовься. Она и сама давно хотела уйти добровольцем, но на кого оставить больного отца?.. Теперь все решилось само собой. На фронт!

Четвертая батарея

7 августа 1942 года, прибыв, как положено, с личными вещами, оформляла Клава свои документы в военкомате. И вскоре обживала нары в одной из землянок, находившихся возле насыпи Варшавской железной дороги, где осенью 1941 года располагался батальон ополченцев Кировского района. Обмундирование, кирзовые сапоги, пилотка… Должность – санинструктор, а проще говоря, санитарка. Но вначале их, блокадных девчушек, надо было поставить на ноги, подкормить.

К тому времени армейского пайка для этих целей уже хватало.

К осени молодое пополнение направили в район морского порта, где велась учеба новобранцев. Санинструктор на передовой – не только медик.

Бой есть бой: надо знать виды оружия, уметь им пользоваться, при случае заменить телефониста, радиста. С наступлением морозов будущее пополнение выводили на прибрежный лед и проводили обучение «на местности».

После такой основательной подготовки и оказалась Клава на боевых позициях у Пулковских высот. Артиллерийская батарея – 4 пушки, свое маленькое «хозяйство» с землянками, блиндажами. До немцев – рукой подать.

На некоторых участках их траншеи от наших передовых постов отделяли метров сорок. В часы затишья было слышно, как там пиликает гармошка. Но затишье случалось редко, а вот перестрелка, бои… Нередко бойцы получали ранение именно там, на вынесенных вперед постах, и ей приходилось ползти по канавам, траншеям, заполненным грязью, снежной слякотью, набирая в сапоги… Оказав раненым первую помощь на месте, Клава доставляла их с сопровождающими в землянку и уже отсюда отправляла в госпиталь.

Отозванная на переформирование в район Колпино, часть уже не вернулась на Пулковские высоты. Санинструктору 4-й батареи 4-го артиллерийского полка ефрейтору Посничёнок предстояло продолжать службу на легендарном Ораниенбаумском пятачке. Видимо, уже тогда, летом 1943 года, созревал конкретный план освобождения Ленинграда от блокады, и Ораниенбаумскому плацдарму здесь отводилось особое место. Именно отсюда в январе 1944-го и будет нанесен первый удар. Начнется великое победоносное сражение. И к этому удару соединения, находившиеся на плацдарме, стали готовиться задолго до первых залпов.

Когда в январе 1944 года 2-я ударная армия начнет наступление, четвертая батарея будет поддерживать первый батальон 98-й стрелковой дивизии. Враг яростно сопротивлялся, но ничто не могло остановить натиск советских войск. Санинструктор, по предписанию, должен был находиться вместе с наступающими подразделениями, и Клава двигалась с бойцами 1-й роты батальона, которым командовал отважный офицер Георгий Лебедев.

Среди бойцов было немало студентов института им. Лесгафта. Многим из них, вчерашним мальчишкам, так и не суждено было провести свой первый урок. Один такой паренек в белом маскхалате лежал на снегу со смертельным ранением в живот, и Клава ничем не могла ему помочь, как только в последнюю, смертную минуту погладить по-сестрински мальчишеский остывающий лоб… А роты, батальоны устремлялись вперед, не давая врагу занять оборону. В районе Волосово Клава вместе с разведчиками прочесывала окрестные леса. Снайперы, «кукушки», прятались в гуще деревьев, и чтобы их засечь, приходилось идти на хитрость. Памятью о наступлении с Ораниенбаумского плацдарма стала медаль «За боевые заслуги».

Вместе с разведчиками Клава двигалась впереди основных сил – пригодились марш-броски во время учений на Ораниенбаумском пятачке. Противник отступал, нанося ответные удары. В ночь на 22 января, через неделю после начала наступления, Клава попала под минометный обстрел. Пришел ее черед отправляться в госпиталь. И только там обнаружилось, что, кроме ранения, сильно обморожены ноги. Первую операцию по извлечению минных осколков делали в госпитале в Больших Ижорах , потом переправили в Ленинград. После гипса рука слушалась плохо; главный врач прописал ей «физкультуру» – ручной щеткой натирать паркетный пол (госпиталь располагался в бывшей школе). Клава плакала от боли, но, приученная к дисциплине, задание старательно выполняла.

Из госпиталя на поправку посылали в батальон выздоровления. Там, под Гатчиной, для летчиков в подсобном хозяйстве выращивали овощи. Работать приходилось в земле, сырости, с мокрыми ногами, и ее неокрепший организм не справился с такой нагрузкой. Снова госпиталь, долгое лечение и в 20 лет – инвалидность.

Дом, из которого Клава уходила на фронт, был разбит, ей дали 6-метровую комнатушку – только-только поставить кровать и комод. Известный в Ленинграде доктор Л.А. Пантофель помогла санитарке-фронтовичке выкарабкаться из тяжелой изнурительной болезни. Немного окрепнув, Клава устроилась лаборанткой на фабрику фотобумаги. В победном 1945-м вышла замуж за моряка-балтийца Георгия Григорьевича Алехина.

Внуки Клавдии Константиновны Андрей и Антон, как и все питерские ребята, знают, что в обороне Ленинграда принимали участие многие женщины, девушки, но оказаться в 18 лет на передовой, ходить с бойцами в атаку, прочесывать с разведчиками лес…

Поколению Клавдии Константиновны, ее сверстникам все было по плечу, потому что воспитывали их как настоящих сыновей и дочерей Родины. А разве можно оставить в беде мать?..

ОРДЕН СЛАВЫ

Так было в 1941-м

Спустя многие годы после войны поэт, фронтовик Юлия Друнина напишет:

Смотрю назад, в продымленные дали:

Нет, не заслугой в тот зловещий год,

А высшей честью школьницы считали

Возможность умереть за свой народ.

Все было именно так: поколение, воспитанное на любви к Родине, знало твердо, без сомнений: их место там, где решается судьба Отчизны. Позже выяснилось, что некоторые из них приписывали себе год, чтобы попасть в армию.

Дети и подростки предвоенных лет не были избалованы легкой жизнью, готовились к ней всерьез, не искали легких путей. В школу Валя Каужен пошла в Ленинграде, с первых классов увлеклась спортом и это увлечение привезла в Среднюю Азию, в Ургенч, где жила теперь мама. Стала чемпионкой области по бегу, а по прыжкам даже выступала на республиканских соревнованиях в Ташкенте; успевала заниматься и гимнастикой.

Десятилетку заканчивала в Ленинграде, готовилась поступать в медицинский институт. Планы изменил случай: в медицинском перед экзаменами встретила бывшего школьного физрука, заслуженного мастера спорта Ненмасова. Учитель, знавший ее спортивные успехи, рассудил так: неизвестно еще, каким будешь врачом, а вот то, что из тебя получится талантливый преподаватель физкультуры, видно уже сейчас. И не откладывая, повез Валю с Петроградской на улицу Декабристов – в институт им. Лесгафта.

С первых месяцев учебы стало ясно: жизненное призвание выбрано правильно. Появились подруги – подающая большие надежды гимнастка Люся Букасина и Валя Грицук…

Учиться пришлось только год. Летом 1941 года на спортивной базе института в Кавголово открылись курсы медсестер. Обстановка менялась стремительно – с курсов девушек срочно направили на строительство оборонительных укреплений в районе Кингисеппа. Вернувшись с земляных работ, первым делом отправились в баню. Возле флотского экипажа встретили однокурсника. «Девчата, тут идет запись на флот!» Воевать с моряками на кораблях – вот здорово!

Получив тельняшки, кители, флотские ремни, девушки почувствовали себя настоящими краснофлотцами. Даже сфотографировались на память. (Эта флотская фотография сохранилась у Валентины Ивановны до нынешних дней.) Но с падением Таллина, куда должны были следовать десантные корабли, все изменилось. Из моряков срочно формировали батальоны морской пехоты для защиты Ленинграда, а девушек направили в госпиталь в Кронштадт.

Госпитальная служба продолжалась недолго: три неразлучные подруги получили назначение в пехотную часть, отправлявшуюся под Красное Село. В машины грузились около Военно-медицинской академии; девушки, сменившие флотскую форму на солдатское обмундирование, оставили себе тельняшки и ремни. Через плечо – противогаз, санитарная сумка…

Эти сумки с перевязочными материалами, йодом, жгутами потребовались очень скоро. Едва заняв оборону, пехотинцы при поддержке танков пошли в контратаку. Вел цепи сам маршал Ворошилов. Девушки поддерживали наступательный порыв боевой песней. Немецкой авиации, уже имевшей опыт поражения пехоты с воздуха, представилась возможность показать силу бомбовых ударов. Медсестры бинтовали раненых тут же, на поле боя, среди грохота взрывов; «тяжелых» грузили в санитарные машины.

Руки, рукава гимнастерки в крови. Первая кровь войны… Ранен был и Ворошилов; Люся Букасина сделала ему перевязку – маршал подарил ей самый настоящий пистолет. Тезки-Валентины вооружились наганами, которые им отдали направляемые в госпиталь тяжелораненые. Последняя санитарная машина под минометным огнем уходила через капустное поле – все дороги были уже перекрыты. Валю в том бою не задело ни пулей, ни осколком мины, только вдребезги разлетелась бутылка с йодом и забрызгала гимнастерку, лицо.

После переформирования девушки оказались в медсанбате 72-й стрелковой дивизии. Им, побывавшим на передовой, хотелось снова туда, где их сверстники сходятся с врагом в смертельной схватке. Кроме бега, прыжков, фехтования, гимнастики Валя к тому же неплохо играла в шахматы и однажды обыграла самого командира дивизии, заглянувшего в медсанбат. Победителю, как известно, положена награда. Валя попросила: все трое хотим на передовую. Комдив не возражал, но вместе не получалось – пришлось девушкам расстаться.

Фронт

Бойцы отдельного батальона особого назначения, где служила санинструктором Каужен, выполняли специальные задания, чаще – вылазки «за языком». К переднему краю группа уходила ночью на лыжах (искусству лыжного бега разведчиков в перерывах между заданиями обучала медсестра-спортсменка). У проволочного заграждения немецкой обороны, распластавшись на снегу, в свете подвешенных на парашютах ракет терпеливо ждала она возвращения бойцов, чтобы в случае необходимости сразу оказать помощь раненому. Главное для фронтового медика – не обморозить руки: с больными руками много не наработаешь. Вот и отогревала замерзающие пальцы в карманах с химическими грелками. Стычки при выполнении задания случались часто, бойцы подтаскивали товарища, и если ранены были ноги, Валентина финкой вспарывала ватные брюки и бинтовала тут же, на снегу.

Подкосила медсестру не вражеская пуля, а болезнь – желтуха. В жилых бараках, траншеях водились стаи крыс – неизбежных спутников военного быта. Из медсанбата с запасом лекарств она в первую же ночь сбежала. Тот, кто был на войне, знает, как прикипаешь душой к своей роте, своему батальону. Вернувшись, тихо заняла свое место в холодном бараке, где в кружках замерзает вода. Во сне не слышала, как бойцы, узнав, что «сестренка» вернулась, накрыли ее снятыми с себя шинелями. Забудешь ли когда такое!

Стояли они близко от города, под Колпино, и однажды Валентина получила разрешение навестить пожилую родственницу. В большой коммунальной квартире, знакомой с довоенных лет, случайно обнаружила ящик с сигнальными ракетами. Враг засылал агентов, вел вербовку, редкая бомбежка обходилась без «зеленых цепочек».

В Большом доме, куда обратилась фронтовая медсестра, ей выдали гражданскую одежду, вооружили пистолетом. Подыскали «подругу» – жену знакомого спортсмена. Стали ждать… Явился парень – родственник проживавшей здесь до эвакуации женщины; несколько раз до войны Валя видела его мельком в этой квартире. Не церемонясь, с ходу агент стал вербовать: на той стороне фронта их ждет сытая жизнь, о которой они здесь уже забыли. Достал водку, нарезал хлеб. Водку в темноте они выплескивали на ковер, поддерживали беседу, обещали подумать… Арестованный агент на допросе, не владея собой, угрожал Валентине. Он-то не знал, что такое фронт, когда из боя может не выйти целая рота…

Пришлось послужить ей разведчицей в 9-м артиллерийском полку. В районе Колпино, где 72-я дивизия держала оборону, на нейтральной полосе оказалось пригодное к восстановлению орудие. При нехватке огневых средств было удачей заполучить пушку… Валентина получила задание засечь огневые точки противника на этом участке и, нарисовав панораму переднего края, все нанести, отметить. Вместе с бойцами медсестра-разведчица участвовала в ночной операции, под минометным, пулеметным огнем оказывала помощь раненому. Память о той успешной вылазке – медаль «За боевые заслуги».

Огонь на себя

Январь-февраль 1944 года стали переломными в долгой осаде Ленинграда. Враг был отброшен от стен города, Советская армия успешно наступала на Запад, но сопротивление оккупантов не ослабевало. Особенно жестокими были бои за крупные узлы обороны немцев. Так случилось и под Нарвой. Вырвавшиеся вперед наши части иногда попадали в окружение.

Произошло это и с подразделением, в котором служила Валентина. Четверо суток находились они без продовольствия, почти не имея боеприпасов. Немцы, не получая ответного огня, расстреливали окруженных с близкого расстояния. Из репродукторов, развешанных на деревьях, неслись призывы сдаваться и танцевальная музыка. Такое было представление о моральном духе советских бойцов, в основном молодежи: послушают красивую музыку, затоскуют по мирной жизни и поднимут вверх руки.

Погиб радист, и Валентина, к тому времени освоившая радиосвязь, приняла рацию. Командир окруженной группы полковник С.М. Шуляев решил в эту ночь пробиваться к своим, вызвав огонь на себя. Нередко наши бойцы решались на этот шаг, когда все возможности отбиться были уже исчерпаны. Валентина передала координаты, и когда рядом рванул первый наш снаряд, взвалив рацию, с наганом в руке, бросилась вместе с цепью бойцов на немецкие пулеметы. «Вставай! – тянула она за рукав упавшего в воронку солдата. – Вставай!» Не все были тут видавшими лиха фронтовиками – в пополнении 1944 года встречалось немало «зеленых» мальчишек.

Автоматные диски пусты, в ход – гранаты. Первый раз метнула она боевую гранату в цель. Еще полсотни шагов. Артналет не стихал, столбы земли вздымались там и тут. Высоченная сосна в лунном свете вдруг взлетает комлем вверх. Начинает бить немецкая артиллерия по нашим позициям, куда прорывались бойцы. Снова окопы – чьи? От взрыва скатилась в один из них, кто-то ворочается, пытается встать. Ухватилась за шинель – наша, родимая, грубошерстная, немецкая – мягче… Хромовые сапоги, которые Валя не снимала все эти дни, находясь в окружении, стаскивали в деревенской бане. Ноги обморожены до колен. От эвакуации в госпиталь наотрез отказалась, поверила лекарским способностям простых женщин той маленькой деревеньки на реке Плюсса.

Народными средствами – глиной, яйцами, уксусом, травяными примочками – деревенские целители спасли девушке ноги. Но встать, ходить еще долго не могла. Указ о награждении орденом Славы сержант Каужен слушала уже стоя на ногах. Сам орден вручали ей позже, в Смольном.

Польша, Пруссия, тяжелые переходы, бои. Война подходила к концу, страна готовилась к мирной жизни. Незадолго до Победы комдив вызвал ее в штаб. «Жива? Иди учись!» Зимой 1944 года, когда наши войска гнали врага от Ленинграда, на берегу Луги встретилась разведчица 9-го артполка с комиссаром партизанского отряда Владимиром Дмитриевичем Шапошниковым, тоже лесгафтовцем. Встреча стала их общей судьбой. Вернувшись после войны в Ленинград, отпраздновали свадьбу, продолжили учебу, прерванную войной.

Июньским днем 1940-го вместе со школьным учителем вошла она первый раз во двор института на улице Декабристов. Обратила внимание на вывеску: «Научно-исследовательский институт физической культуры».

«Хочу учиться здесь!» Учитель успокоил: «Будешь. Только сначала надо закончить обычный институт».

15 лет В.И. Шапошникова была заместителем директора НИИ по научной работе – более 130 книг, монографий, публикаций… Ветеран войны, ветеран спорта, ведущий специалист по хронобиологии, трудится Валентина Ивановна и сейчас в ГНИИ социально-экономических проблем и спортивно-оздоровительных технологий Государственного национального института физической культуры им. П.Ф. Лесгафта.

Ордена, медали должны вручаться героям. И все же не о наградах думали они – вчерашние студенты и школьники, – надевая гимнастерки и пилотки.

Высшей честью считали они «возможность умереть за свой народ». Так было на Руси испокон веков. И так будет.

КУРАНТЫ

Короткая повесть о долгом пути в партизаны

В партизанских полках, громивших врага с внешней стороны блокадного кольца, было много местных жителей, бойцов, попавших в первые месяцы войны в окружение. Для укрепления командного состава партизанских бригад перебрасывались разными путями через линию фронта кадровые военные, чекисты… Лев Каждан, будущий разведчик известной 3-й бригады А.В. Германа, пробивался в партизанский край из неволи целых два года.

На фронт – всем составом бюро

Его отец Герш Ицкович – скрипач, солист симфонического оркестра – музыке сына не учил, не намеревался выводить его на музыкальное поприще. Знал «оборотную сторону медали»: сколько требуется терпения, упорства, самопожертвования, а будет ли еще успех… Возможно, чувствовал тягу сына к точным наукам. После скоропостижной смерти отца семья переехала из Витебска в Ленинград к родственникам. Здесь Лёва закончил восьмилетку и, чтобы поддержать хворавшую мать, пошел лаборантом на кафедру физики в Технологический институт; учебу продолжал в вечерней школе.

Преподаватели отмечали хорошие знания по всем предметам, в том числе и по немецкому… Кроме учебы и работы, на его плечах лежали домашние заботы: после тяжелой травмы мама не могла ни вымыть полы, ни сходить в магазин, ни постирать. Сын помогал охотно, был рад, что может поддержать семью. С гордостью нес домой бутылку молока, которое полагалось сотрудникам лаборатории «за вредность», – разрабатывали, испытывали там новые виды пороха.

В первые же дни войны всем составом комсомольского бюро, в которое входил и Лев, решили: только на фронт! Их возвращали из военкомата дважды – сотрудники лаборатории имели бронь, – а на третий раз махнули рукой, направили в народное ополчение. Получать аттестат об окончании средней школы выпускник Каждан пришел уже в гимнастерке и пилотке.

Полк дивизии народного ополчения формировался в Холодильном институте на улице Ломоносова. Там же, в подвалах института, были и казармы. Изучали Устав, устройство винтовки, приемы штыкового боя и, конечно, как отдавать честь… Не сделав ни одного учебного выстрела, в полной выкладке – винтовка, скатка, противогаз – колонна двинулась к Лиговскому. Провожали молодого бойца мама и сестра Соня с четырехлетней дочкой Танюшкой. (Мама умрет в блокаду, ее Лёва уже не увидит никогда, а вот Танюшка вынесет все блокадные испытания; живет она и поныне в родном городе, теперь уже Петербурге.)

Зачислен был молодой ополченец вторым номером в расчет «Дегтярёва» и кроме всей положенной бойцу амуниции нес коробку с пулеметными дисками. Стояла июльская жара, долгий переход давался тяжело им – неподготовленным, освобожденным в свое время от службы «по броне» или состоянию здоровья научным работникам, учителям, служащим. Кто-то прилег на обочине, пытаясь остановить носовое кровотечение…

Ополченцам отвели участок обороны в районе реки Луги. Рыли траншеи, землянки, окопчики в отдалении – «секреты». Обычная мирная жизнь, если не считать переполоха из-за случайно подстреленного мишки. В ночном «секрете», услышав треск в кустах и не получив ответа на грозное «стой!», дали залп. Прибежал разводящий, командиры, поднялась суматоха. Необстрелянные, вчера еще гражданские люди, они не знали, как близко от них война… И на войне на каждом шагу – случай или судьба.

В один из последних мирных дней командир взвода послал его с донесением в штаб полка, находившегося в 3–4 километрах от линии траншей. С винтовкой, без шинели, налегке Лев побежал в «штабную» деревню. Там его оставили ночевать – вернешься в роту утром. А утром, на том участке, где окопался взвод, он увидел следы гусениц. Танки! Бой был короткий, смертельный. Погиб пулеметчик, были раненые. Немецкие танковые клинья стремительно охватывали Ленинград.

Из штаба полка, опять нарочным (никакой другой связи не было) поступил приказ их взводу прикрывать отступление. Взвод – а это четыре отделения – залег в низине. Ночь, темень и дождь, дождь. Началась пора осенних дождей. Мертвая, пугающая тишина, только шум капель дождевой воды. Где рота, полк, где, наконец, противник? Приказ строиться выполнили не сразу, потерялось одно отделение. Прибежали, только начали построение… Вдруг из ближних кустов, смутно проглядывающих в темноте, шквальные автоматные очереди. Стук выстрелов и проблески огня. Взвод бросился врассыпную, большая часть – к лесу. Там, в мокром молчаливом лесу, встретил Лев рассвет.

У старшего по званию, сержанта, оказался на руке компас; определились, куда идти. Но группа, к которой примкнул Лев, не торопилась выступать. Сидели на поваленной сосне, подавленно молчали. Тут только кто-то сказал ему: «Коробку зачем таскаешь? Где пулемет?». Группа, похоже, не собиралась отсюда уходить. Вдвоем с пареньком-красноармейцем, определив направление, двинулись в сторону Ленинграда.

За проволокой

Двое суток пробирались лесом, дождь лил и ночью, и днем. В кармане ни сухаря; от кислой клюквы, брусники распухли губы и десны. Несколько раз попадались тетерева – вскидывали винтовки. Сухой щелчок. Патроны, спрятанные за пазухой, не уберечь от воды – шинель, гимнастерку хоть отжимай.

Впереди забрезжил просвет. Вдали виднелось шоссе, между ним и лесом с километр вырубка. По шоссе сплошным потоком двигались танки, артиллерия, большие грузовики. Оккупанты. Организованная, вымуштрованная, нацеленная на покорение всего мира черная сила.

Слева лес близко подходил к дороге – там и решили сделать бросок. В сумерках подкрались к шоссе. Совсем близко какие-то постройки, навес. Не успели осмотреться – «хальт!». Лев бросился в кювет, и через секунду его винтовка оказалась в руках немецкого солдата. Взмах сильных рук – удар прикладом о камни, разбитая винтовка отлетела в сторону…

Утром их сдали в проходившую мимо колонну военнопленных. Не прошло и полчаса – остановка. Команда: «Евреям и политработникам выйти из строя». Здесь же, перед колонной, расстреляли немолодого военного – как оказалось позже, дивизионного врача. Первый привет от великой Германии…

В концлагере, расположенном под Сиверской, военнопленных водили обычно валить лес. Штурм Ленинграда провалился, оккупанты готовились к длительной осаде города, закладывался мощный «Северный вал». Работа с рассвета до темноты, на обед черпак баланды из нечищеной картошки, рубленой соломы и кусок хлеба. Вечером – пайка хлеба и кипяток. Спать загоняли в барак – похоже, бывший коровник. Вдоль стен нары, посреди – печь, в которую и ночью подбрасывали дрова. Начинались жестокие в тот год холода.

Лев присматривался к порядкам, к соседям по нарам. Ленинград рядом, неужели здесь зимовать?.. Однажды перед уходом в барак к нему подошел незнакомец. Широкоплеч, крепко сбит, в походке, движениях чувствуется военная выправка. Назвался: Гудков Николай Иванович, можно просто Николай. Старший лейтенант, имеет два ордена за финскую кампанию. Позже Лев узнал, что Николай закончил военное училище в Белоруссии, занимался спортом, имеет разряд по прыжкам и плаванию. Лев немного рассказал о себе.

– Член партии? – последовал вопрос.

– Комсомолец.

Гудков посмотрел на колючую проволоку, на часовых у ворот, на дальний, уже припорошенный снегом лес.

– Что думаешь делать?

Лев почувствовал доверие к этому человеку. (Он не ошибся: судьба свела их надолго; пройдя застенки лагерей, воевали потом в одной партизанской бригаде.)

– Что делать? Бежать!

Глаза лейтенанта потеплели.

– Вот и я так думаю. Будем готовиться.

Вскоре Каждан, как говорится, по воле случая стал переводчиком. (Иностранные языки в довоенных школах изучали по старым методикам, перешедшим из гимназий. Гимназисты языки знали, а не «читали со словарем».) В тот день группу пленных вывели мостить дорогу. Одному из них стало плохо – он лег на снег. Конвоир был уже тут как тут, направил ствол автомата: «Встать!». Очередь могла прогреметь каждый миг. Помимо своей воли Лев, стоявший рядом с больным, объяснил, что это не лодырь, не лентяй, он не притворяется. Конвоир повесил на плечо автомат и кивнул Льву: пошли со мной. Скучно целый день маяться взад-вперед, охранять этих доходяг, а тут возможность поговорить с русским на родном языке! Россия – страна непонятная, совсем не такая, как они представляли там, в Германии…

Вечером Лев не находил себе места. Вдруг конвоир доложит начальству, начнутся допросы: кто, что… Утром на разводке он встал во вторую шеренгу, подальше от центра. Напрасно. Начальник лагеря в сопровождении вчерашнего конвоира шел вдоль строя:

– Этот.

– Выходи!.. Откуда знаешь немецкий?

Назвался студентом из Ленинграда, Никитиным – по фамилии жены старшего брата.

– Будешь переводчиком, Никитин, – последовал приказ.

Как переводчик Лев жил теперь не в общем бараке, а отдельно, вместе с Гудковым и еще двумя пленными, имевшими технические специальности. Старший лейтенант обрадовался такому повороту дела: выбраться ночью из барака Льву было бы непросто – там все на виду.

Группа стала готовиться. Николай прихватил на работе и незаметно принес с собой кусачки. Другой пленный, работавший в строительной бригаде, обнаружил в здании бывшей школы географические карты, наклеенные на белую ткань. Под предлогом утепления обуви вынес пачку карт. Их потом намочили в воде, отделили ткань – получились белые накидки вроде маскхалатов. Каждан, получавший как переводчик две пайки хлеба, одну откладывал – копил запас. Бежать решили в новогоднюю ночь: не может быть, чтобы охрана обошлась без шнапса! К четверке Гудкова примкнули еще двое…

Побег

Наиболее подходящее место, не просматривавшееся с вышек, было у ворот. Риск большой, охрана рядом, но в то же время часовые меньше следят за этим участком. Ночь выдалась лунная, ясная, мороз – сорок. Двое охранников – похоже, «под градусом», – балагурят у ворот. В морозной тишине слышны их голоса, смех. Топчутся в деревянных «ботах», надетых поверх сапог. (План «Барбаросса» не предусматривал зимовку немецких армий в лесах, полях, на русском морозе – не запаслись даже шапками, не то что валенками.)

По-пластунски, накрывшись белой тканью, подползли по снегу к проволоке. Гудков перекусил нижнюю «нитку», вторую – один за другим выскользнули на свободу, отползли и бросились в сторону, где, по их предположению, находился Ленинград. Знали, что город не побежден, – иначе немцы раструбили бы на весь свет, устроили праздник.

Вскоре группа вышла к насыпи железной дороги. Перебежать не успели – на всех парах по рельсам катил состав. Повезло, что в насыпи оказалась дренажная труба, – в нее забились, притихли. Состав неожиданно остановился над ними. Солдаты, пользуясь минутой, выпрыгивали, боролись, топтались, согревались. Наконец гудок – состав тронулся. За эти 15–20 минут в бетонной трубе, на лютом морозе, в легких шинельках, ботинках, промерзли насквозь, с трудом двигаются закоченевшие ноги. Гудков определял направление, поглядывая на звезды, луну, – других ориентиров не было. Скорей бы выйти к лесу, укрыться в чаще, развести огонь!

Вместо леса на пути – окраина какого-то поселка: забитые, брошенные дома, ни одного огонька. Все чувствовали, что замерзают. Решили забраться в один из домов, развести костерок… И вдруг, как из-под земли – патруль. Снова пригодился немецкий: Лев объяснил, что они не партизаны, а бегут из Ленинграда, пробираются домой, на Украину. Задержал их не комендантский патруль, а «технари» из автороты, поэтому и отношение было другое. Отвели их в пустую избу, растопили печь, принесли хлеба, эрзац-кофе. Утром вывели расчищать снег – рабочих рук в автороте не хватало. Посреди двора стоял наш брошенный грузовичок – он-то, можно сказать, и определил их дальнейшую судьбу. Один из группы – Андрей, бывший автомеханик, – через Льва спросил у немца: почему машина не в гараже? Тот пренебрежительно махнул рукой:

– Русское железо…

– Можно посмотреть?

Немец пожал плечами. Андрей открыл капот, немного покопался, попросил два ведра кипятка. Когда двигатель дал выхлоп и машина покатила по скрипучему снегу, сбежались ремонтники. Похлопывали умельца по спине, улыбались: гут, гут, прима! Особенно был рад старший из них, мастер Курт. Дармовые рабочие руки, да еще один из русских – специалист!

После рабочего дня, поужинав остатками из немецкой столовой, укладывались спать в теплой избе. Но было их только пятеро. В первую ночь в суматохе немцы не обратили внимания, что их было шесть человек. А под утро, пользуясь отсутствием охраны, один из бежавших, богатырь-кузнец, незаметно скрылся – решил в одиночку пробираться в Ленинград. Укладываясь спать, думали: где он, что с ним, далеко ли уйдешь при таком морозе…

И вдруг – стук двери, конвоиры кивают: выходи! По лицам пришедших видно: что-то случилось. (Позже выяснилось, что беглец, поскитавшись на морозе несколько часов, решил вернуться в поселок, чтобы где-то согреться; был схвачен патрульной службой и после «обработки» признался, кто они и откуда.) В дежурном помещении за столом отдавал распоряжения обер-лейтенант.

Взглянув на вошедших, сказал помощнику:

– Эти русские попробовали свободы. Теперь их не удержишь. Расстрелять.

Лев не чувствовал страха – чему быть, тому быть… И вдруг мастер Курт, тоже пришедший с конвоирами, щелкнул каблуками, вытянулся:

– Герр обер-лейтенант! Они хорошие специалисты – могут принести большую пользу Германии.

Обер-лейтенант пристально изучал каждого, от лица к лицу. Наконец – решение:

– Передай своему командиру: под его и твою ответственность. Сбегут – вас обоих на фронт.

– Яволь!

Курт Швабе, в мирной жизни автогонщик, оказался совсем не плохим парнем. К пленным относился без высокомерия, не давил непосильной работой. Расспрашивал Льва о России, о русских традициях, нравах, порядках…

Лев передавал содержание разговоров своим товарищам. Несмотря на сносную еду, теплое жилье, терпимую работу, каждый из них жил одной мыслью: к своим! Идет кровопролитная война, на фронте сражаются их отцы, братья – разве могут они отсиживаться здесь? Пока обдумывали план нового побега, автороту неожиданно перебросили в Латвию. Здесь, на новом месте, ценя умение русских, им были созданы еще лучшие условия – в жилой комнате стояли даже койки с матрасами…

Налаживались отношения с механиками, слесарями. Разный это был народ: встречались среди них бывшие коммунисты, социал-демократы, как мастер Курт. Они-то и предупреждали пленных, с кем следует быть настороже. Немцы знали, что Лев – бывший студент, уважали его за обширные знания, в том числе по немецкой истории, литературе и в шутку называли Львом Толстым.

Да, в те годы не только в Советском Союзе читали немецкую классику – в Германии тоже знали имена и Толстого, и Достоевского, и Чехова, и Горького…

И все же Курт Швабе, в январе 1942 года вырвавший их из рук смерти, чувствовал настроение пленных. Как-то он подозвал Льва, выехал с ним на грузовике в сторону озера и там на гладкой прибрежной полосе выжал газ до предела. Может, тосковал по своей прежней профессии или захотел показать пареньку-студенту свой класс. Остановил машину у кромки воды, долго смотрел на озерную рябь, потом достал из кармана комбинезона бумажник, протянул спутнику фотографию. Двое ребятишек, молодая красивая женщина. «Это моя семья». Спрятал фотографию в бумажник. Посвистывал ветер, кричали на озере чайки.

– Лев! Если решите бежать – скажите мне.

Вместе с группой пленных на территории автороты работали вольнонаемные латыши – бригада плотников, человек пять. Гудков присматривался к ним, искал случая поговорить. К тому времени в группе созревал план создать свой партизанский отряд. Пробиваться к своим далеко – можно действовать и здесь, в окрестных лесах. Неплохо бы установить контакт с местным населением…

К побегу, созданию отряда готовились заблаговременно. В автомашинах, приходивших на ремонт с передовой, попадались «бесхозные» шинели, сапоги, иногда оружие. Был приготовлен запас одежды, обуви и даже удалось вывезти с металлоломом в старой трубе винтовку, которую потом спрятали в укромном месте, недалеко от озера.

Однажды в обеденный перерыв, когда в помещении не было немцев, Гудков завел осторожный разговор с плотниками. Работаете, мол, как и мы, словно рабы. Разве такой жизни достоин рабочий человек? Весь мир разбит сейчас на два лагеря… Но воевать можно не только на фронте. Почему бы не создать свой партизанский отряд? Бригада отмолчалась, только самый младший сказал: «Подумаем» (Говорили они и по-русски, и по-немецки совсем неплохо.). Гудков повеселел: десять человек, с оружием – это уже ядро отряда… Воспитанные в советской стране, они верили, что мировой пролетариат не может не бороться с фашизмом. К тому же Латвия накануне войны вошла в состав СССР.

На другой день после разговора с плотниками в автороте что-то переменилось. Слесаря, механики куда-то уходили и долго не возвращались – появилось ощущение тревоги… Лев проходил через двор, когда его окликнул немец-ремонтник, лежавший под машиной:

– Помоги…

Подполз, лег рядом. Но вместо пояснения, что поддержать, прикрутить, услышал:

– Вас выдали: вы решили создать партизанский отряд. Сегодня допрашивают наших, завтра возьмутся за вас.

Узнав о провале, Гудков принял решение: побег откладывать нельзя, надо уходить ночью. Вечером их закрыли в комнате на ключ, чего раньше не делали. Лев лег в постель, не раздеваясь; от напряжения бил озноб… Ночью вдруг щелкнул дверной замок – вошел Курт. Глянул на «спящих», подошел к койке Льва.

– Ты заболел? – Положил руку на лоб. – Да-да, у тебя жар, я знаю средство… – Взял бязевые портянки, намочил в ведре, обмотал икры. – Утром будешь здоров. Спи.

Щелкнул замок, затихли шаги. Начинался дождь, который через полчаса перешел в тяжелый, глухой ливень, напомнивший лужские леса, мокрые шинели, гимнастерки, тоску и горечь окружения…

Прыгать решили через окно, выходившее на задворки. Высота метра четыре, но выхода не было. Один, другой соскользнули в ливень с подоконника, настал черед Льва. Глянул на дверь. Прощай, Курт, ничего не поделаешь, на войне «по-хорошему» не столковаться…

Несколько дней вся их группа из шести человек пробиралась лесом на восход солнца, на восток, в партизанский край. Подготовиться по-настоящему к побегу не удалось – на всех один пистолет да несколько кусков хлеба. Как-то под утро набрели на хутор, прихватили барашка и цинковое ведро. Лев, замыкавший группу, видел, как из дома вышел хозяин, посмотрел в их сторону, но шум не поднял, не закричал. В чаще, возле ручья, устроили привал, развели костер…

Где-то поблизости в лесах, граничивших с Псковщиной, действовали партизанские отряды. Как примкнуть к ним? На проселочной дороге выведали у крестьянки, в какую сторону держать путь. Самое опасное – перейти линию железной дороги, днем и ночью усиленно охраняемую.

Днем в той стороне неожиданно поднялась пальба, разгорелся настоящий бой – и разом затих. Выжидая, залегли в овсяном поле. На проселочной дороге появился старик – решили окликнуть, расспросить. Близость цели притупила осторожность, не хотелось думать, что все может повториться, как в автороте. Старик подтвердил: был налет партизан, и даже указал, в каком направлении скрылись.

Немного переждав, когда на закате над землей стелется марево, дымка, удачно проскочили через железную дорогу и залегли передохнуть в ржаном поле. Лежали недолго – в их сторону, от станции мчалась патрульная дрезина. За месяцы плена Лев присмотрелся к порядкам в немецкой армии: быстрота, четкость, беспрекословная исполнительность. Все отлажено, отработано, ни минутной заминки… Спрыгнув с дрезины, патруль на бегу разворачивается в цепь, впереди – натасканные собаки. Стрельба – один из группы ранен…

В лагере началась «обработка». Цель – выбить признание, что они партизаны, а если не партизаны, то кто? Всех пятерых бросили в круг, в ход пошли кулаки, сапоги, доски…

Очнулся Лев в землянке, на соломе, распухшими губами не пошевелить, вся голова в запекшейся кровавой корке. Полицай, приносивший воду и кусок хлеба, сочувственно вздыхал: отсюда дорога только на расстрел. Их и расстреляли бы как партизан, но тот, что был ранен на ржаном поле, в агонии признался, кто они и откуда бежали.

На другой день всех пятерых бросили в кузов машины и отвезли в лагерь военнопленных. Здесь пути-дороги молодого красноармейца и старшего лейтенанта разошлись. Но оказалось – ненадолго.

Лагерь. Второй круг

На территории лагеря у ворот лежала бочка, на которую бросали пойманных беглецов и били резиновыми шлангами, залитыми свинцом. 50 ударов не выносил никто – казнь хуже расстрела. Старший из немцев, стоявший у бочки, взглянув на новичков – избитых, истощенных, не способных держаться на ногах, – распорядился: «В партизанскую камеру!». Видно и так, что не жильцы.

«Партизанская камера» оказалась узким застенком с окном, заколоченным досками, – не определишь: день ли, ночь. Одни стояли, прижавшись спиной к бетонной стене, другие у их ног на корточках дремали. Потом менялись местами. Уходившие по вызову не знали, что их ждет: край рва или переброска в другой лагерь.

Беглецов из автороты выпустили на территорию лагеря через две недели. Застенок превращал военнопленных в доходяг; Лев едва передвигал ноги. Его место в бараке оказалось рядом с нарами бывшего военного инженера-ленинградца.

– Ты недолго протянешь, – определил его состояние инженер. – Я насмотрелся… Сделаем так. Завтра перед разводкой я вынесу тебя наружу, положу около дверей. После разводки бараки обходит переводчик Игорь.

Он ленинградец, поговори с ним. Что ты теряешь?

Так и сделали. При упоминании Технологического института переводчик спросил, на какой кафедре он работал.

– На кафедре физики.

– Там был сотрудник – высокий, в очках…

Лев назвал фамилию, имя, отчество физика.

– Это мой друг. – И, помолчав, решил: – Полежи пока в бараке, я подумаю…

Через два дня переводчик забрал Льва к себе – в отдельную комнату, находившуюся в хозяйственной постройке. Никто из немцев и полицаев туда не заглядывал. Кормил Игорь больного со знанием дела, начав с двух ложек рисовой каши. Молодые силы набираются быстро, если рядом в досягаемости цель…

Гудков исчез из лагеря, и Каждан был уверен, что старший лейтенант уже у партизан. Поправившись, он стал выходить на работу – чаще всего его направляли с группой пленных, обслуживавшей лазарет на окраине городка.

Решение не переменил – бежать, – но как попасть к партизанам? На кухне, где пленные выполняли разные хозяйственные работы, он обратил внимание на одну из вольнонаемных девушек – Лизу. Чувствовал: ей можно доверять. Девушка тайком подкармливала: кусок хлеба, кулечек сахара…

Лев рассказал ей, как оказался в окружении, как попал в лагерь, бежал из него, как оказался в Латвии; не скрыл и свои намерения. Лиза, видимо, доложила старшим и ожидала решения. Наконец сообщила названия деревень – целую цепочку, которую он должен миновать на пути в партизанский край.

Конкретного плана побега у него не было. Это Гудков с его военной подготовкой все делал с дальним прицелом. Лев полагался больше на случай…

В тот день их группа из четырех человек рыла яму для мусора на территории лазарета, вдали от корпусов. Госпиталь был обнесен колючей проволокой, но в один ряд, «в один кол». Кусачек нет, но есть четыре лопаты, которыми можно приподнять нижние «нитки», сделать лаз. Сто метров вырубки, дальше густой лес… Охранник, считая их доходягами, не очень усердно нес службу, время от времени отлучался – территория лазарета ограждена, – а в тот день совсем вышел за ворота… Лев решил: такой случай нельзя упускать!

Лопатами приподняли проволоку – двое выбрались на волю, помогли товарищам. Полоса вырубки не кончалась, только с их силами бежать среди пеньков, по траве!.. Оттуда, из-за проволоки, им казалось, что лес рядом…

Партизанский разведчик

От деревни к деревне, по цепочке, указанной Лизой, добрались до расположения отряда, входившего в полк бригады А.В. Германа.

В отряде о молодом ленинградском ополченце уже знали. И все же каждый вступающий проходил обязательную проверку. Слишком дорогой ценой приходилось платить за ошибку здесь, в логове врага, когда со всех сторон теснят каратели и тайные службы не оставляют надежды внедрить своих агентов.

Особист Струнников, беседовавший с ним, больше расспрашивал о лагерях, через которые прошел Каждан: кто начальник, фамилии полицаев… Видимо, о нем самом все уже было известно. Лев не вытерпел: «Гудков Николай Иванович не у вас в бригаде?». Особист усмехнулся: «Поживем – увидим».

На борьбу с партизанами, державшими тыловые коммуникации противника под постоянной угрозой, не прекращавшими ни на день «рельсовую войну», немецкое командование бросало немалые силы. Моторизованные команды карателей внезапно появлялись в районе действия партизан, стремились окружить их и уничтожить. Партизанские группы, выходя на задание, всегда были начеку, никогда не останавливались на ночевку в деревне, разбивали лагерь в лесу, выставляли охранение. Женщины, дети, подростки из ближних деревень приносили бойцам молоко, хлеб. Партизанская конная разведка неутомимо прочесывала окрестности, чтобы вовремя предупредить об опасности.

В конную разведку попал и Каждан. Одно из первых заданий – вдвоем с напарником доставить донесение в штаб полка. Никогда раньше на лошадь он не садился, да еще без седла. Хребет у старой лошаденки был, как пила… Добрались до штаба. Напарник с пакетом пошел в избу, а начинающий службу конник стоял на крыльце, чувствуя, как под брюками по ногам бегут капли крови. А надо еще возвращаться в отряд… Слышно было, как по улице летит конный; лихо промчался мимо крыльца и вдруг осадил лошадь, развернулся, поднял коня на дыбы, «свечой».

– Лёвка?!

Да, это был он – верный товарищ по лагерным испытаниям.

– Никуда не поедешь, – распорядился Гудков. – Останешься у меня в бригадной разведке.

Так и остался Каждан под началом своего старшего товарища. Прошел выучку у бывалых кавалеристов, научился шорничать, мог даже сделать из подручного материала отличное седло. Обычно это была прочная парашютная ткань, парашютные стропы; боеприпасы, продовольствие нередко поступали к партизанам по воздуху.

Освоил езду, кавалерийскую науку – то, от чего зависит и успешное выполнение задания, а порой – и жизнь. Однажды тройка конных бойцов неожиданно наскочила на немецкий пулемет, установленный посреди деревенской улицы. Вихрем налетели на вояку, перемахнули через пулемет, и вот уже околица. Разведчикам категорически запрещалось вступать в бой, только выполнять задание. Партизанские законы были суровы. В первую неделю лесной жизни Каждан стал свидетелем тяжелой картины. У вырытой ямы стоял тот, кто накануне под хмельком позволил себе нарушить одно из правил партизанского Устава. Разгильдяйство, самоуправство карались высшей мерой. Под угрозу ставилась жизнь товарищей; кроме того, все они были на виду у населения, «сарафанное радио» разносило вести в самые глухие углы…

Кроме службы в конной разведке, была за ним еще и обязанность переводчика; нет-нет, да и вызывали его в штаб допросить «языка». Если на фронте за доставленный «трофей» нередко давали награды, то здесь это было обычным явлением. Партизаны шутили: куда ни плюнь – попадешь в немца, хватай да вяжи. Но не всегда пойманная «рыба» располагала нужными сведениями. Мог ли солдат, унтер-офицер знать, где располагается штаб генерала? А такое задание разведчики однажды получили. Выяснить, куда перебазировался важный армейский чин. Пришлось «отловить» не один десяток солдат и офицеров, пока не узнали точно, где располагается штаб.

Вместе с немцем, присланным с Большой земли, Каждан работал над переводом листовок-сводок о действительном положении на Восточном фронте. Немец размножал текст на трофейной пишущей машинке, и партизаны распространяли сводки вблизи крупных гарнизонов. Германская пропаганда трубила только о победах, скрывая от солдат и офицеров горькую правду. Советское командование придавало контрпропаганде очень большое значение.

Немецкие штабы требовали от карателей обезопасить тылы, расправиться с партизанами. Бригада А.В. Германа была окружена тройным кольцом, с каждым днем оно сжималось. Перед бригадной разведкой была поставлена ответственная задача – обеспечить наиболее безопасный путь выхода из «мешка». Определили маршрут, выставили маяки-посты. Стояли они через каждый километр; только получив от «маяка» подтверждение, двигались дальше. Колонна – более тысячи человек – с обозами, ранеными держала путь на Струги Красные. Кроме специально обученных команд карателей противник снимал из ближних гарнизонов дополнительные силы. Партизаны избегали, по возможности, столкновений; все меньше оставалось боеприпасов, на счету была каждая обойма, граната.

Кровопролитный бой вспыхнул в деревне Житницы. Захватив мост через реку, выбив немцев из деревни, партизаны могли двигаться дальше. Но победа досталась дорого. Деревня полыхала, у моста, на улице груды убитых – и немцев, и наших. В этом сражении был смертельно ранен комбриг. (Звание Героя Советского Союза было присвоено А.В. Герману посмертно.) Получил серьезное ранение и Н.И. Гудков. Лев оказал товарищу помощь, взял его оружие – трофейный автомат. (Сам он не расставался с нашим надежным автоматом ППС.) Двое суток самолет У-2, посланный в район боев, чтобы вывезти погибшего комбрига, не мог пробиться к партизанам. Четверо разведчиков, и среди них Каждан, все это время сопровождали тело партизанского командира. Наконец У-2 приземлился в центре огненного «кольца». Под автоматным и пулеметным огнем погнали телегу к самолету…

После победоносной битвы у стен Ленинграда в январе 1944 года началось отступление немецких войск на запад. Партизанские соединения получили приказ воспрепятствовать организованному отходу частей группы «Север». Подразделение, где воевал Каждан, перекрыло шоссейную дорогу, встретило отступающих огнем. Подбили даже танк. Оккупанты вынуждены были, бросив технику, пробиваться на запад по бездорожью.

12 марта 1944 года партизанские дозоры встретились с передовыми частями наших войск. Март, оттепель, дыхание близкой весны…

Перед партизанским строем – подтянутый, боевой майор:

– Ну, орлы, у кого 10 классов – шаг вперед. – Лев, конечно, вышел. – Пойдешь ко мне в артиллерию?.. Как нет, почему?!

– Я разведчик.

– Разведчики мне и нужны!

Так бывший ополченец, боец конной разведки Каждан стал артиллеристом-корректировщиком Ленинградской Краснознаменной 21-109-й стрелковой дивизии 2-й Ударной армии. Участвовал в боях за Выборг, за освобождение Эстонии, в сражениях по разгрому Курляндской группировки. Весной 1945 года бои на их участке фронта продолжались еще неделю после 9 мая. Какими долгими были эти дни, когда уже повсюду на фронтах царила непривычная тишина!

С винтовкой, из которой не пришлось ни разу выстрелить, с коробкой пулеметных дисков шел в строю по Лиговскому жарким июльским вечером 1941 года молодой ополченец. Вернулся в 1945-м в Ленинград с боевыми наградами сержант артразведки геройской дивизии… Снова родной Технологический, учеба, диплом, годы труда на производстве, научная работа…

Ничего случайного на свете нет; те, кто побывал на войне, не сомневаются в этом. В концлагере под Сиверской зимой 1941 года Лев Каждан назвался красноармейцем Никитиным, вспомнив девичью фамилию жены старшего брата. Рядом со Львом Григорьевичем долгие годы – любимый человек, верный друг и помощник Елена Николаевна, в девичестве Никитина.

Бывший автогонщик Курт Швабе, сочувствовавший русским военнопленным, иногда под предлогом уборки зазывал паренька в свою конторку и тайком включал ламповый приемник, настроенный на Москву. Однажды Лев услышал куранты с Красной площади. Знакомый с детства бой часов, поднимавший его каждое утро, сливался с голосом мамы, родных, с голосом прежней мирной жизни. Слезы текли по щекам, подбородку, он их не замечал…

Декабрьский снег запоздалой зимы запорошил Московский проспект, Измайловский, череду Красноармейских улиц между ними. На одной из них – на 4-й – живет бывший ополченец, партизан, разведчик-артиллерист. Целая эпоха пролегла между днем сегодняшним и тем временем, когда бой курантов вьюжной зимой и жарким летом поднимал великую страну на битву и труд.

Этот бой слышит и сегодня в душе он – один из тех, кто отстоял право людей встречать новый день на мирной земле.

ХИРУРГ

Если завтра война

Ребенок живет ожиданием счастья, заметил один умудренный долгой жизнью русский писатель, и главное в этом счастье – конечно же, предстоящий выбор жизненного пути. В детстве, юности возможно все, надо только суметь предугадать, почувствовать душой свое предназначение – «услышать будущего зов». Знал ли он свое предназначение в детстве, юности?

Учителя в школе отмечали его математический дар, логическое мышление, склонность к анализу – качества, так необходимые в точных науках. Но математике и физике он, один из лучших выпускников харьковской средней школы, предпочел Военно-морской факультет Ленинградского Первого медицинского института. (Именно в том, 1940 году факультет был преобразован в Военно-морскую медицинскую академию.) Конкурс в академию был не шуточный – 20 человек на место, экзамены по 14 предметам.

Прошло всего три неполных месяца с того дня, как увидел в «Комсомолке» объявление о приеме в академию, и вот в списках зачисленных – Гурвич Семён… Да, диплом врача уже имели старший брат Марк, его жена Шура, сестра Евгения, однако не это было главным при выборе профессии. Подспудно, незаметно в каждом из нас прорастает то, что становится судьбоносным решением. События в Италии, Испании, военные действия Германии в Европе, короткая советско-финская кампания – 20-е, 30-е годы нового столетия дышали приближением грозной бури, и стремление юношей, девушек стать военными врачами, летчиками, моряками говорило о том, что молодое поколение понимает, какая огромная ответственность за судьбу страны скоро ляжет на их плечи.

После зачисления первокурсников отправили в летние лагеря в Лисьем Носу. В матросских робах, бескозырках, пока без ленточек, будущие флотские врачи проходили ускоренную военную подготовку. Здесь же в торжественной обстановке принимали присягу на верность Отчизне.

С возвращением в академию начались нелегкие будни. Десятки предметов, составляющие фундамент врачебного дела, – анатомия, физиология, биохимия, латынь… Постижение специальности невозможно без теории, глубоких знаний, которые в решающий момент позволят принять единственное правильное решение. Мелькали дни за днями – лекции, самостоятельные занятия, дежурства, политинформация. Близко чувствовалась грозная поступь войны, но ведь будем бить врага на чужой территории, бить быстро, умело, сокрушительно. Кто из них, двадцатилетних, думал, что скоро вместо скальпеля возьмут в руки винтовки, которые стоят в экипаже в пирамидах? Не раз за этот год оружие разбирали, чистили, собирали, не веря в душе, что им, будущим врачам, это когда-нибудь пригодится. Пригодилось…

Война уже бушевала на западных рубежах страны, но оповещения не было; летний Ленинград с утра разъезжался на выходной – кто в Сестрорецк, кто в Толмачёво… Курсанты, как обычно по воскресеньям, строем прошли по ближним к Витебскому вокзалу улицам и только потом стали получать увольнение.

Выступление Молотова курсант Гурвич слушал у репродуктора, недалеко от Невы, на улице Воинова. И сразу – в академию. Пошел отсчет часам и минутам войны.

Из курсантов-медиков был сформирован батальон, влившийся в бригаду ленинградских военно-морских высших учебных заведений. Здесь были и «дзержинцы», и «фрунзенцы».

Кровопролитные бои велись на огромном пространстве, фронт неумолимо приближался к Ленинграду. Именно сюда через Прибалтику рвался враг, чтобы, уничтожив Балтийский флот, соединиться с финнами и ударить с северо-востока на Москву.

3 июля курсанты-медики, составившие 3-й истребительный батальон, с винтовками, патронами, получив на взвод по пулемету, выехали на машинах в район Кингисеппа, на знаменитый Лужский рубеж. Сорок пять суток регулярные части Красной армии, дивизии народного ополчения, курсанты военных учебных заведений бились с хорошо вооруженным, имеющим немалый боевой опыт врагом, не давая ему прорваться к Ленинграду. Эти сорок пять дней и ночей непрерывных боев на дальних подступах не только позволили защитникам города возвести оборонительные сооружения вокруг Ленинграда, но и дали возможность эвакуировать 600 тысяч жителей, вывезти тысячи станков, механизмов, целые фабрики, заводы на восток, где быстро налаживался выпуск вооружений, так необходимых армии.

Казалось, что с того безоблачного июньского воскресенья прошло не три месяца, а годы. Горькую усмешку вызывали воспоминания о словах политрука в первые дни войны – враг скоро будет остановлен, т. к. запас горючего для немецких танков и самолетов всего на две недели. Наверно, такими надеждами тешил себя не только их политрук, требовался жестокий урок, после чего стало ясно, что война будет долгой, не на жизнь, а на смерть. И в этой войне, где задействованы тысячи танков, самолетов, пушек, военных кораблей, не обойтись без металлургов, высококвалифицированных рабочих, конструкторов, инженеров, техников и, конечно, врачей. Поступило распоряжение вывести курсантов с передовой, готовить учебные заведения, в том числе и Военно-морскую академию, к эвакуации.

На Ладожском льду

После того как немецкие войска перерезали железную дорогу Москва – Ленинград в районе станции Чудово и в начале сентября вышли к Шлиссельбургу, Ленинград оказался в осаде. Тонкая ниточка – артерия Ладожского водного пути – не могла в полной мере питать фронт, огромный город. Не протаранив оборону в районе Пулковских высот, озверевший враг с каждым днем смертельней стягивал кольцо блокады, нещадно бомбил транспортные суда на Ладоге. Начались жестокие осенние шторма. В первую группу для отправки на Большую землю включили врачей – досрочно окончивших академию старшекурсников. 16 сентября буксир «Орёл» вывел старую баржу с эвакуированными в Ладожское озеро. Внезапный шторм, налет немецкой авиации не дали благополучно завершить плавание. Из 181 военмедовца удалось спастись только 27. (Памятная мемориальная плита с именами погибших в том рейсе врачей, установленная на западном берегу Ладоги, напоминает ныне о трагедии в сентябре 1941 года.) О случившемся в академии не знали и продолжали готовить к эвакуации новые отряды. Вместе со своим курсом Гурвич шел по Загородному проспекту к Финляндскому вокзалу. Какие страшные перемены произошли в городе за эти короткие месяцы! Воронки, руины, остовы сгоревших домов, военная техника, отряды моряков, пехотинцев – суровая жизнь осажденной крепости…

На станции Ладожское Озеро, где предполагалась погрузка курсантов на плавсредства, их долго держали. Плавсредств не было. В мирное время на Ладоге работала небольшая флотилия довольно изношенных озерных, речных судов, не способных перевезти столько людей, техники. Массированные «звездные» налеты вражеской авиации на пристани, караваны судов сократили и без того малочисленный флот – положение становилось критическим. В блокадном городе срочно формировались отряды, бригады судостроителей. На заводах, непосредственно на берегу озера велась сборка барж, лихтеров, плашкоутов… Но пока транспорта не было, военмедовцы вернулись в Ленинград, чтобы повторить путь на Большую землю уже по зимней Ладоге.

Октябрь, ноябрь – самые трудные месяцы блокады – тянулись бесконечно, все меньше оставалось сил для занятий. Велись они с утра до вечера, да еще дежурства по академии, патрулирования в городе… Не прекращались артобстрелы, бомбежки, и если во время патрулирования начинался артналет, прыгали в водопроводные люки и отсюда, как из окопов, вели наблюдение.

Район Загородного проспекта обстреливался методично, волна за волной; в секторе обстрела находились промышленные предприятия, базы, склады, ТЭЦ, Витебский вокзал – от него до академии сотня шагов…

28 ноября вечером, под пронизывающим ветром, курсанты строились на берегу Ладоги, чтобы своим ходом преодолеть путь до Кобоны. Поверх черных флотских шинелей для маскировки надеты белые медицинские халаты.

За спиной вещмешки, в них драгоценный груз – книги, атласы, чтобы там, в эвакуации, сразу продолжить учебу. Сухой паек составлял 200 граммов сухарей и банку тушенки на четверых. Пункт назначения – Вятка, но как одолеть им, ослабевшим, блокадным, десятки километров ледового пути?

Лед еще не окреп, по верху местами гуляет вода, повсюду промоины от бомб, взрывов – того и гляди ухнешь… Штормовой ветер рывками бросает ослабевшее тело на лед, раскисшие ботинки скользят, намокшая шинель, вещмешки тянут, не дают подняться на ноги… На четвереньках, цепляясь задубевшими пальцами за заструги, снова туда, на тропу, где тянется цепочка в белых халатах. Продовольственный аттестат в дорогу выдавался на семь человек, они и держались вместе – Серёжка Рахманинов, Яковлев Юра, Соболевский Александр… До войны Соболевский плавал на знаменитом «Седове», был участником легендарного дрейфа, имел орден – он-то и вел их маленький отряд. Часть пути повезло одолеть, придерживаясь за сани. (Из района боев под Шлиссельбургом вывозили раненых на лошадях.) На островке, ближе к Кобоне, в землянке, согревались обжигающим кипятком. И снова в путь.

Пасмурным затяжным утром ступили на восточный берег, с трудом веря, что гибельная ледяная пустыня наконец позади. Здесь, на восточном берегу, чувствовалось биение жизни: машины, танки, артиллерия, спешащие люди – не заледеневший, погруженный в оцепенение огромный город…

После короткого отдыха, 1 декабря военмедовцы отправились в сторону станции Ефимовская, откуда по железной дороге следовало добираться до Кирова (Вятки). До Ефимовской идти и идти. Волховский фронт рядом, там не стихают ожесточенные бои, противник упорно стремится стянуть вокруг Ленинграда второе блокадное кольцо. На дороге отряд нагнали грузовики с бочками из-под горючего. «Подбросим, морячки!» Примостившись на железных бочках, на ледяном ветру, курсанты покатили в сторону Волховстроя. Их спасло чудо. Влетев на площадь перед станцией, уже занятой немцами, попав под минометный обстрел, грузовики успели развернуться и рвануть обратно. Машина Гурвича, замыкавшая колонну, теперь оказалась первой…

В Ефимовской, конечно же, их никто не ждал. На открытых платформах, реже – в теплушках, иной раз и на попутках, небольшими группами добирались военмедовцы до места назначения. Это были предельно тревожные дни – под Москвой разворачивалась великая битва, ставшая первым шагом к Победе. Напряжение решающего сражения чувствовалось во всем и здесь, в тылу.

Занятия начались сразу же после прибытия в Киров. Лекции, конспекты, учебники. И практика, практика в госпиталях – многочисленных, переполненных. Здесь, в условиях, немыслимых для мирного времени, становилась «на крыло» молодая смена отечественной медицины. Госпитальные врачи, неделями не покидавшие стен лазаретов, забывшие, как на фронте, что такое отдых, спокойный сон, учили курсантов не только основам хирургии, лечебной практики, но и подавали пример истинного милосердия, высокого служения избранному делу.

Свою первую фельдшерскую практику Гурвич проходил на Северном флоте. В 1943 году обстановка на фронтах оставалась тяжелой, но неприступной крепостью стоял Ленинград, контрнаступление под Москвой в 1941-м положило начало освобождению от захватчиков родной земли. Грозовые тучи собирались над Орлом, Курском, под угрозой находился Кавказ… И все же крепла вера: выстоим, победим!

В Полярный группа курсантов добиралась через Котлас, по недавно проложенной ветке на Архангельск. Дальше – Мурманск. В Полярный их доставил катер, а там уже рукой подать до позиций известного в Заполярье 126-го полка морской пехоты майора Старовойтова. Противник не оставлял попыток захватить Мурманск – главный порт стратегической водной коммуникации Запад – Восток, по которой доставлялись в СССР военная техника, современное оборудование, продовольствие. Бои временами затихали, потом яростно вспыхивали вновь, и в землянках, где был развернут полковой медицинский пункт, становилось тесно от раненых – их не успевали отправлять на машинах в госпиталь.

Медицинский пункт – обыкновенная землянка, в которых здесь, в лощине, под прикрытием сопки, располагались различные службы полка. Вдоль стен нары, лежанка человек на пять и посредине помещения – стол для перевязок, неотложной обработки ран. На пункте оказывалась первая помощь перед транспортировкой в госпиталь. Рядом со столом – коробки с перевязочными материалами, документация; здесь заполнялись медицинские карты раненых морских пехотинцев.

Молодым фельдшерам (на медицинский пункт 126-го полка получили направление еще два однокурсника Гурвича) пригодился опыт, полученный в кировских госпиталях. Но там приходилось иметь дело с иными ранами, не раз уже обработанными, подлеченными. Здесь, на передовой, пулевые, осколочные ранения были свежие; не так просто остановить кровотечение с помощью скудных средств, имеющихся в распоряжении фельдшера. Умело наложить повязку – тоже искусство; существует целый раздел в медицине – десмургия, и здесь, в землянке, при свете керосиновой лампы, они на практике постигали тонкости этой древней науки. По распределению некоторые курсанты-военмедовцы попали на корабли, подлодки Северного флота, выходили с экипажами на боевые задания и вернулись осенью в академию с боевыми наградами. Для Гурвича дороже медалей был бесценный опыт работы в условиях передовой, этот опыт впоследствии не раз выручал его и во время операций, и после них, в критические моменты, без которых не обходится профессиональная деятельность хирурга.

Практика в боевых условиях стала новой ступенью на пути постижения профессии врача. В Кирове был развернут Центральный Военно-морской госпиталь, где проводились сложнейшие операции, возвращались в строй краснофлотцы и офицеры – при необходимости их доставляли сюда со всех флотов страны. В госпитале, академии работали выдающиеся деятели отечественной медицины: Ю.Ю. Джанелидзе – академик, главный хирург Военно-морского флота, известные ученые К.М. Быков, Н.И. Лепорский, А.В. Мельников, А.Л. Мясников (в 1953 г. его фамилия значилась в медицинском заключении о смерти И.В. Сталина), Н.Н. Самарин, Б.А. Долго-Сабуров, С.С. Вайль. Это был цвет ленинградской предвоенной медицины. Именно они и стали ядром преподавательского состава Военно-морской академии, созданной по решению Правительства за год до войны. (Впоследствии, после окончания академии, Гурвичу посчастливилось работать под руководством некоторых из них, в том числе и самого Ю. Ю. Джанелидзе.) Но пока шел отсчет дням войны. Курсанты академии занимались не по ускоренным программам, как это было в некоторых технических военных училищах, а изучали дисциплины в полном объеме, учитывая новейшие достижения отечественной и мировой медицины.

В 1944 году, после освобождения Ленинграда от вражеской блокады, поступил долгожданный приказ о возвращении в родные стены. Сборы были по-военному быстры, состав с военмедовцами покатил в Ленинград. Как отличался этот радостный путь возвращения домой от страшной дороги через зимнюю Ладогу 1941-го! Курсанты вернулись в свой дом, повидавший за три года блокады немало бомбежек, обстрелов. Учебные, жилые корпуса надо было вводить в строй, и надежда – только на свои руки. В таком же состоянии находились и клиники академии. Стройотряды, созданные из курсантов, день и ночь заделывали проломы в стенах от снарядов, бомб, чинили крыши, настилали полы, вставляли окна; штукатурили, белили, красили. Будущие хирурги, терапевты, окулисты, неврологи стали малярами, каменщиками, жестянщиками, плотниками. Через месяц ремонтного штурма курсанты сменили робы на белые халаты и заняли места в аудиториях.

Диплом об окончании академии Гурвич получил в 1945 году. Возвращение Победителей по Московскому проспекту (тогда – проспект имени Сталина), море весенних цветов, духовые оркестры… Это, как и воскресный день июня 1941-го, при разных поворотах судьбы навсегда осталось в памяти.

В числе лучших выпускников он был направлен на специализацию, остановив свой выбор, конечно, на хирургии. Пройдя путь от хирурга небольшого лазарета на 10 коек, отклонив заманчивое предложение стать чиновником от медицины, Гурвич возвращается в родную академию, в клинику госпитальной хирургии, под начало Юстина Юлиановича Джанелидзе, в свое время подписавшего как председатель Госкомиссии диплом выпускника Гурвича.

44 года – с 1955-го – Семён Евсеевич работал хирургом, заведующим хирургическим отделением больницы им. Урицкого, 35 лет из них являясь одновременно главным хирургом Ленинского района. Более 10 тысяч операций, множество почетных грамот, дипломов, благодарностей, участие в работе 5 Всесоюзных съездов хирургов…

Памятью о двух рубежах полковника медицинской службы в отставке стали медали «За оборону Ленинграда» и «За оборону Заполярья». Лето 1943 года, нескончаемый заполярный день, грохот боя за ближней сопкой, носилки с ранеными. А на душе – ожидание пускай и не скорой еще Победы, ожидание будущей мирной жизни – неоглядной, бескрайней. Именно такой и стала она, какой виделась тогда курсанту-военмедовцу в заполярном Красном Ущелье…

60 лет рядом с Семёном Евсеевичем верный друг Лидия Самсоновна, старшина медицинской службы блокадного госпиталя на Садовой, а потом, после войны, всю трудовую жизнь – школьный учитель, педагог по призванию.

Любовь к делу жизни они сумели передать детям – преподает в школе сын, Евсей Семёнович. Дочь, Светлана Семёновна, выбрала профессию отца.

Диплом об окончании академии Гурвич получил в 1945-м, в год возвращения Победителей. Остались в прошлом бои под Лугой, блокадный Ленинград, зимняя Ладога, забитый госпиталями Киров, фронт в Заполярье…

Долог был путь в актовый зал академии, где молодым офицерам торжественно вручали дипломы военных врачей. Годом двух побед стал для него 1945-й, открывший начало мирной жизни.

ГОСПИТАЛЬ НА САДОВОЙ

Третий курс

Мимо этого белоколонного здания в глубине двора, известного ленинградцам как бывший Воронцовский дворец, и школьницей, и студенткой Лида пробегала не раз, не предполагая, что блокадной морозной ночью, в тулупе, с винтовкой, под артиллерийским обстрелом, будет стоять здесь, у проходной «на часах», обессиленная от голода и холода…

В тот воскресный июньский день, последний день мирной жизни, семья Разумовских была в сборе. Самсон Львович, главный инженер крупномасштабного проекта строительства новой канализации города-гиганта, в рабочие дни не имевший свободной минуты; Татьяна Максимовна, всегда переполненная домашними заботами, мудро, вдумчиво относившаяся к воспитанию детей; старшая сестра Мира, недавно получившая диплом педагога; младший брат, школьник Лёва, и она, Лида, третьекурсница филфака Университета – все они дорожили воскресными днями «большого сбора». Каждое воскресенье было маленьким семейным праздником, когда Татьяна Максимовна с утра хлопотала на кухне…

Речь Молотова слушали в комнате стоя. Самсон Львович тут же заторопился на работу, за ним – Мира и Лида. Старшая сестра, конечно, в свою школу, куда уже спешили преподаватели и старшеклассники, Лида – в университет. В комитете комсомола толпились в основном девушки, ребята отправились в райвоенкоматы по месту приписки. Первое задание девушкам – разносить по адресам мобилизационные повестки. Многие призывники, не дожидаясь повесток, ушли сами, других заставали в сборах. Мужчины постарше хмурились, предчувствуя беду, молодежь рвалась «в бой» – вот уж они всыплют, как следует, а матери плакали – их сердце предчувствовало горе. Мальчишки, совсем мальчишки, в глазах гордость – идут защищать родной город, страну, оделись в праздничное, лучшее…

В понедельник Лида на всякий случай заглянула в аудиторию. Профессор оказался на месте – в ее зачетке появилась пятерка по западноевропейской литературе. Последние экзамены курса. А во дворе Университета студенты и преподаватели уже роют щели. Кучи земли, битого кирпича нелепо смотрелись среди старинных зданий. Какие налеты, бомбежки, кто пустит немецкие самолеты сюда, в глубокий тыл!

Но судя по тому, что формировалось народное ополчение, в которое записывались и студенты, и профессора, обстановка на фронте непростая. Последний экзамен за 3 курс (современный русский язык) Лида сдала 30 июня, и на другой день вместе с сотнями сверстников отправилась на оборонные работы. Машины мчались в сторону Красного Села. Девичьи голоса задорно выводили знакомые песни: «Если завтра война», «Любимый город может спать спокойно»…

На краю огромного поля девушки (парней в колонне совсем нет) получают первое военное задание – рыть противотанковые рвы. Задание вызывает недоумение: откуда возьмутся под Ленинградом вражеские танки, не провокатор ли этот немолодой прихрамывающий мужчина с рупором?

Работы ведутся день и ночь, ров углубляется, все труднее выбираться с носилками наверх, где высыпается земля. Условия жизни полевые: спят бригады в летних сараях, воды не хватает, некоторые пьют из болотца, начинаются болезни… И все же не верится, что война нагрянет сюда, на эти цветущие летние поля. Рано утром по крыше сарая, где спят девушки, неожиданно застучал град.

Непонятный гул, рев… Лида выглянула наружу – вражеские самолеты проносились надо рвами и сараями, поливая из пулеметов. Некоторые девушки поначалу приняли самолеты за свои, размахивая косынками, выскочили на бруствер. В то утро Лида впервые увидела убитых – первые жертвы войны. И здесь, в тесном кольце подруг, она впервые почувствовала великую силу человеческого единства, которое ничто на свете не может сломить – ни бомбы, ни танки, ни снаряды…

Самолеты поливали не только свинцом – сверху сыпались тысячи листовок. «Русские женщины! Переходите на нашу сторону. Обещаем вам жирную еду, хорошую одежду и здоровых мужчин». Можно вынести тяготы изнурительного труда, одолеть страх во время налетов, но как унять боль от обиды, унижения? Их, будущих педагогов, филологов, призванных открывать детям красоту мира в великих творениях человеческого духа, считают стадом животных. Листовки рвали, смахивали слезы – и крепла уверенность, что никогда, никогда зло не будет торжествовать на земле.

После оборонных работ под Красным Селом возводили укрепления в районе станции Толмачёво, пока не поступил приказ всем отрядом двигаться к Ленинграду. С прорывом нашей обороны немецкими танками возникла угроза окружения трудармейцев. Десятки тысяч женщин, девушек, подростков оказались в полосе боев. Возвращались перебежками, прячась во время налетов в лесу. Через три дня показались предместья Ленинграда. В тот же день Лида записалась на курсы младших медсестер.

Только на фронт!

На ускоренных курсах занятия велись по десять часов в сутки. В мирное время младших медсестер готовили полтора года, теперь в их распоряжении было чуть больше месяца. Невиданная битва уже гремела у стен города, бомбежки, артобстрелы не прекращались ни ночью, ни днем. Анатомия, латынь, хирургия, огнестрельные ранения, первая практика на челюстно-лицевом отделении госпиталя. Не подавай виду, как страшно тебе снимать повязку с изувеченного лица, – тут и пожилые бойцы, и совсем мальчишки. Надо не только побороть страх, но и показать всем своим видом, что они достойно выполнили свой долг, что раны заживут и каждый найдет свое место в жизни.

После экзаменов, со справкой о квалификации младшей медсестры, Лида отправилась на призывной пункт, который находился недалеко от их 3-й Красноармейской, в ДК им. Ногина. Конечно же, она будет проситься только на фронт, ее место там, рядом с защитниками родного города. Очередь, где записываются добровольцы, самая длинная. Военный с черной повязкой на глазу читает ее справку, задает несколько вопросов. «Давайте ваш паспорт». Маленькая серая книжечка исчезает в ящике стола. «Завтра к 9.00 явиться в эвакогоспиталь на Садовой. Садовая, 26, напротив Гостиного двора».

Город стал фронтом. Каждая улица, каждый проспект стали рубежом, и на одном из этих рубежей предстояло сражаться и ей, младшей медсестре Разумовской.

«Вы пришли сюда работать!»

Так буднично напутствовал новую группу младших медицинских работников начальник медчасти военврач Данович. Они, девушки, ожидали высоких слов, вроде тех, что звучали на митингах, по радио, – о грозной опасности над Родиной, о долге каждого гражданина…

Получив на вещевом складе обмундирование, сапоги 43-го размера, постельное белье, взвалив на спину ватный матрас, Лида пересекла двор госпиталя, поднялась на четвертый этаж и еще выше, по винтовой лестнице. Помещение, отведенное под казарму, заставлено топчанами, есть свободные. Вот один, подальше от двери, у окна, рядом с батареей отопления. (Эта ледяная батарея зимой добавит мучений от холода – будет студить спину.) Кто мог знать тогда, осенью, что скоро не будет ни света, ни воды, ни тепла, что в казарме будет гулять ледяной ветер, и после смены никак не согреться под тонким суконным одеялом и шинелькой, даже если натянешь на себя сверху свободный матрас! «Вы пришли сюда работать!» Первое задание – вымыть марши лестницы, с четвертого этажа до выхода. Первое дежурство на отделении – одиннадцатом, хирургическом. Первая операция с ампутацией, когда от скрежета пилы по кости живого тела, кажется, вот-вот рухнешь на пол. Можно ли к этому привыкнуть?

Дежурства на отделении, дежурства на крыше госпиталя во время налета, сбрасывание «зажигалок», эвакуация раненых в бомбоубежище по тревоге… Перенести больного с койки на носилки (у которого все туловище заковано в гипсовый корсет), спуститься, пересечь двор, поставить носилки в подвале бомбоубежища. И снова наверх, за очередным – за каждой парой медсестер закреплены свои больные. После отбоя – все в обратном порядке.

Не для девичьих рук этот груз – онемевшие пальцы вот-вот разожмутся, но ноги бегут, и только один страх – не оступиться в темноте, не поскользнуться. Бывали налеты один за другим, всю ночь с носилками вниз-вверх, снова вниз… По инструкции, после отбоя тревоги раненые должны находиться на своих отделениях, под наблюдением медиков. В госпитале, военном учреждении, приказы выполнялись неукоснительно.

Голод стал вгрызаться в Ленинград с первых недель блокады. В семье Разумовских, как и у многих горожан, не было никаких продуктовых запасов. Мама, Татьяна Максимовна, стыдила «паникеров», убеждала, что ни при каких обстоятельствах огромный город не останется без хлеба. Худо-бедно, но хлеб будет. В блокадном городе остались все Разумовские: Самсон Львович, Татьяна Максимовна, сестра Мира и четырнадцатилетний Лёва.

В ноябре-декабре смертельная черта приблизилась к семье, Лида чувствовала, что без ее помощи домашним не выжить. Она дала слово себе: хлеб, свою норму, не есть – копить для родных. Обходиться супом и крохотной порцией каши, которую она тоже делила, откладывая в банку. Блокадным хлебом делилась с родными не только она, и руководство госпиталя, видя, как слабеют девушки, запретило передачи – физическая работа требовала немалых сил.

Однажды, когда сестра Мира пришла к проходной госпиталя в условленный день, строгий старшина попытался отобрать у Лиды хлеб, усомнившись, что это именно ее пайки. Лида вцепилась мертвой хваткой в портфель. Как! Ее заподозрили в том, что она может украсть? Никогда в жизни она не взяла чужое и не возьмет!

Заснеженный, промороженный, без единого огонька, затемненный Ленинград встречал первый блокадный Новый год. В кромешной тьме весь госпиталь, одна коптилка на весь этаж на столе дежурной медсестры. Пробираться по коридору можно только на ощупь, цель – телефон, если разрешат позвонить… До войны в квартире Разумовских часто звонил черный ящичек на стене. Семья жила с соседями дружно. И если просили позвать кого-нибудь из соседей с другого этажа, Лида или Лёва бежали и на первый этаж, и на пятый… В декабре телефонная связь еще действовала, и Лида узнала от мамы главное – все живы и даже отметили Новый год, сварили студень из столярного клея.

В феврале, после небольших прибавок хлеба по карточкам, положение в городе почти не изменилось. Для истощенных, едва передвигавшихся людей требовалось полноценное питание, но Дорога жизни через Ладогу могла пока поддерживать обеспечение на минимальном уровне. На скудном пайке были фронт, флот, оборонные заводы, госпитали. Голод изнурял, все труднее становилось дотянуть до пересмены суточные дежурства. Особенно тяжело ночью, в ледяном коридоре, на посту. Позади – день на ногах: уколы, перевязки, уход за тяжелоранеными. Голова, отягощенная сном, все ниже склоняется к столу. Спать на посту нельзя, только бы закрыть глаза на минутку!

В детстве ей ни разу не пришлось побывать на море, погреться под южным солнцем. И вот наконец море рядом, пляж, знойный день и особенно жарко голове… Сон отлетает прочь – заиндевевшие стены коридора, огонек коптилки, от которого тлеет на голове шапка. С дымящейся ушанкой скорей во двор – зарыть ее в снег, подальше от глаз придирчивой старшей медсестры. Не дай бог узнает! Без шапки в такую стужу нельзя, кто-то пожалел сестричку, выручил.

Голод убивал и пожилых, и молодых. Подруга Лиды, медсестра Хая, закончила перед войной исторический факультет Университета. Длинными ночами, спрятав озябшие пальцы в рукава шинелей, они дежурили на посту возле стола с коптилкой и говорили о своей будущей работе, о школе. Не обмолвившись ни с кем о том, что у нее порок сердца, Хая работала, как все, и обострение болезни не могли остановить никакие меры, никакие лекарства…

Угасал, приближался к последней черте и Лёва, младший брат Лиды. Получив разрешение начальника госпиталя (только с его разрешения можно было покинуть территорию), с хлебом, крохотным брусочком масла – накануне по талонам выдали за месяц «жиры» – они спешили на 3-ю Красноармейскую с сестрой Мирой, которая и сообщила, что брат умирает.

Отекший, неузнаваемый, с глазами-щелочками, он ничем не напоминал того веселого непоседливого подростка. Стульев в комнате не было – сожжены; пустые книжные полки – только несколько томиков любимого Тургенева…

Вспыхивают странички, нагревая железо «буржуйки», тает в ложке масло, теплым становится хлеб… Не опоздали, успели, вернули к жизни, в которой были потом и поправка, и фронт, и тяжелое ранение с потерей руки – что не помешало после войны закончить высшее Мухинское, стать художником, скульптором.

У центрального входа Московского парка Победы посетителей встречает скульптурная группа – молодая женщина и летчик в шлеме. И едва ли кто знает ныне, что фигуру летчика изваял он, Лев Разумовский – тот подросток, которому ложка теплого масла и ломтик хлеба из рук сестры вернули жизнь.

«И рухнут блокады беды»

В августе – сентябре 1941 года, когда до окраин Ленинграда оставался один бросок, враг был остановлен не численным перевесом наших войск, техники – город оборонялся из последних сил, – решающими оказались сила духа, стойкость защитников. В госпитале понимали, что лечат не только лекарства – есть нечто более действенное, чем порошки и микстуры.

Ночью коптилка мерцает в коридоре на сестринском столе, в обход по палатам медсестры идут с лучиной, поставленной в банку. Вернувшись на пост после обхода, Лида узнаёт, что ее вызывает комиссар госпиталя. По пустякам ночью вызывать не станут – значит, что-то важное.

Комиссар госпиталя майор Анисимов прост, в нем нет ничего командирского. Осунувшееся, болезненно-серое, как у всех блокадников, лицо; негромким, располагающим к беседе голосом напоминает папу. Предложение комиссара подготовить лекцию о поэзии, скажем, о творчестве Маяковского – явная нелепость. Кому сейчас, во мраке, холоде, под артобстрелом, нужны стихи? Только бы добраться после дежурства до койки, натянуть на себя все, что есть, и забыться, забыться сном. И раненым, скованным стужей, голодом, – им сейчас разве до стихов? Да, Маяковский – ее любимый поэт, но тот тяжелый, довоенного издания том ей просто не удержать в руках. От неотступного голода, недосыпа, изнурительного труда вспыхивает злость: читать лекцию ее никто не заставит – бессмысленная трата сил! А утром, впервые с начала блокады, Лида идет в библиотеку, листает знакомые страницы, берет карандаш…

И когда в палате, в полной тишине, уверенней, тверже становится ее голос и десятки глаз устремляются на нее из-под шапок, повязок, ловят каждый жест, каждое движение лица, она чувствует правоту комиссара Анисимова – для раненых сейчас эти строки важнее хлеба и тепла. Строки о мужестве, стойкости, отваге и любви. Да, о любви, которая живет в душе каждого. К матери, жене, подруге, к отчему дому, к нашей необъятной Родине, призвавшей их на защиту. Разве не о таких же испытаниях писал Маяковский: «Все и все для победы. И будет хлеб, и будет мир. И рухнут блокады беды»?

Дни и ночи дежурств – это не только уколы, раздача лекарств, выписывание назначений из медицинских карт. В любую минуту кому-то из раненых может потребоваться неотложная помощь. В ту ночь Лида возле коптилки занималась разлиновкой температурных листов. Внезапно возле стола появилась перевязочная сестра: в операционной срочно нужна для переливания кровь. Оставив на посту замену, вдвоем спешат в операционную. Кровь ей приходилось сдавать не раз, но к этому надо подготовиться, собраться с силами. В предоперационной ее быстро облачают с головы до ног во все белое и на каталке ввозят в комнату. 400 граммов крови спасают раненого, отводят беду. Час сна на каталке – и вот врач подводит к тому, в ком теперь и ее кровь. «Спасибо, сестричка», – шепчет едва слышно молодой командир.

Приходилось и охранять госпиталь, нести караульную службу на проходной, центральном посту. На морозе в фанерной будочке не спасает тулуп, надетый поверх шинели. За спиной винтовка со штыком, на поясе кинжал.

Кадровый военный старшина Лобанов, всегда подтянутый, в начищенных сапогах, поддерживает «железную дисциплину» во вверенной ему девичьей команде. По уставу часовой должен быть с винтовкой, кинжалом – стало быть, винтовку на плечо, на пояс кинжал. (За всю войну Лида выстрелила только один раз – с крыши центрального барака госпиталя в далекой Польше, в час Победы. Палили вверх все – раненые, врачи, медсестры… Кто-то вложил ей в ладонь пистолет, может, за нее и нажал спуск.) Окоченевшие руки никак не согреть в рукавицах, заледенели пальцы в сапогах 43-го размера, не помогают и газеты, в которые обернуты ступни. Ближе к полуночи морозный воздух режет вой сирен, снаряды падают совсем рядом – бьют по Невскому, по госпиталю, уж он-то нанесен на карты немецких корректировщиков. Здесь тоже фронт, здесь тоже гибнут. Во время такого же артналета погибли подруги Лиды – Саша Ходюк, Таня Осипова, тяжело ранена Валя Морозова, убит капитан Шапиро…

Напряженно стучит метроном, свистят снаряды, и вдруг раскатистый голос Левитана объявляет об исполнении нового гимна Советского Союза. Торжественная мелодия заполняет улицу, взрыв, снова звучит гимн. Фигурка часового в проходной застывает по стойке «смирно», внезапно появившийся старшина Лобанов, вытянувшись, держит руку у виска. И она, девушка-медсестра, и старшина Лобанов каждой клеткой чувствуют, как грозная сила голосов, гимн великого народа, размыкают холод, ночь, тиски вражеского кольца, прокладывая путь к Победе.

Осталась в памяти на всю жизнь и другая ночь – 27 января 1944 года. Лида, как и тысячи ленинградцев, была в тот час в центре города, у Невы. Плакали, обнимались, смеялись, снова плакали, переполненные чувством великого родства, братства, объединенных во имя жизни.

1 января 1945 года, когда все отчетливей обозначался конец войны, госпиталь получил приказ следовать к линии фронта, в Польшу, в район города Белостока. Вместо ожидаемых европейских удобств – горячая вода, центральное отопление, чистые палаты – бывшие бараки для военнопленных.

Все разрушено, выдрано, исковеркано отступающими немецкими частями, только голые стены… Приказ, как известно, не обсуждают. Через тридцать дней развернуть фронтовой госпиталь, подготовить палаты, операционные, разместить сложное хозяйство, чтобы по графику принять первый эшелон с ранеными. Война заканчивалась, но вражеские войска оказывали ожесточенное сопротивление, бои становились все кровопролитнее…

Победу ждали и не могли поверить в нее. Неужели? Они бежали к центральному бараку, взбирались на крышу, палили вверх – на огромных пространствах смолкшей войны, на площадях разрушенных и уцелевших городов, в селениях, на автострадах и лесных полянах гремел первый салют Победителей, предвестник главного салюта на далекой Родине.

Все еще жило войной, напоминало о войне, но мысли их, медсестер-девушек, были уже дома, многие собирались продолжить учебу. Из Польши их маленькая команда возвращалась в случайных теплушках, эшелонах и даже на открытой платформе с огромными станками, обильно покрытыми смазкой. Вцепившись в металл, измазанные, продрогшие, они все еще не могли поверить в это счастье возвращения домой.

В шинели, неподпоясанной гимнастерке (пояс потерялся где-то в пути) Лида переступила родительский порог – в глазах мамы и отца увидела себя, такой непохожей на ту, довоенную… Между студенткой-филологом и старшиной медицинской службы пролегли четыре года войны.

Счастье возвращения в Университет было не без горечи – учиться предстояло всего один год. Сразу после четвертого курса – выпускные экзамены. А ей так хотелось продлить время студенческой поры, пополнить багаж, растерянный за страшные годы! Но разоренной стране не хватало специалистов и, конечно, учителей.

Все так и было в ее жизни, как виделось им, студенткам-подругам, в часы ночных дежурств в холодных палатах, на медицинских постах возле чадящей коптилки. Первые уроки, первые выпускники, снова торжественная линейка и первый звонок… Более 40 лет отдала Лидия Самсоновна любимому делу – учительству. Сколько уроков литературы, родного русского языка, олимпиад, викторин, литературных вечеров, сценических постановок!

Но начало всему положил самый первый урок – рассказ о поэте в госпитале на Садовой.

«МЫ ВЕЛИ МАШИНЫ…»

Известная песня о военных шоферах («Эх, путь-дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбежка любая») особенно дорога Свободе Павловне Ивановой (Дроздовой) как память о юности, друзьях, память о великих испытаниях и великом единстве, сплочении советских людей во имя одной цели – победить!

Немногим выпадает такое постоянство – в огромном городе, испытавшем великие потрясения, восемь десятилетий прожить в одном доме, в одной квартире, на одной и той же родной улице. 6-я Красноармейская, дом № 27… Здесь росла она в довоенные годы с сестренками Таней и Надей (маленькие ростки дворянского древа Залужских, уходящего корнями в историю Измайловского Лейб-гвардии полка), здесь, в двухлетнем возрасте, перенесла первую невосполнимую утрату, потеряв отца, перешедшего в семнадцатом на сторону трудового народа. Здесь, в родном доме, в то воскресное утро услышала она страшную весть о нападении Германии. На улице возле репродукторов стояли мужчины, женщины, старики, дети.

И отсюда блокадной зимой рано утром, попив кипятку, согретого на «буржуйке», шла она по затемненному городу к Обводному каналу на свой завод Подъемно-транспортного оборудования им. С.М. Кирова – с началом войны, как и все ленинградские предприятия, работавшего на фронт.

Но это было в 1942-м. Справедливо считают, что месяцы блокады можно приравнять к годам – к тем годам, когда человек мужает по дням, получает закалку на всю жизнь.

Осенью 1941 года она – подвижная, расторопная, решительная – работала в Ленинском райисполкоме, помогая старшей сестре; с войной разрушилась налаженная жизнь, требовалось срочно, на ходу решать огромное количество неотложных вопросов. И это в городе, где мужчины – от юношей-студентов до пожилых людей – ушли на фронт, где артобстрелы, налеты авиации стали ежедневными. Окончив курсы при штабе МПВО Ленинграда, Свобода Павловна возглавила группу самозащиты МПВО в микрорайоне (ныне это территория муниципального образования «Измайловское»).

В районе набережной Фонтанки, Измайловского, Московского проспектов, Красноармейских улиц было много госпиталей, расположенных в бывших школах. И, несмотря на маскировочные сети, поднятые дирижабли, огонь зенитных батарей, вражеская авиация прорывалась сюда и ожесточенно бомбила. Бомбы падали на жилые дома – возникали пожары.

Оказание помощи раненым, детям, оставшимся без родителей, дежурство на крышах, чердаках, проверка светомаскировки, чтобы нигде ни один лучик света не пробивался из окна, донорская сдача крови – все это сливалось в напряженную череду блокадных дней и ночей. И даже став работником завода Подъемно-транспортного оборудования (крупнейшего военного предприятия блокадного Ленинграда), она оставалась руководителем группы МПВО своего микрорайона и по воздушной тревоге спешила в свой штаб, размещавшийся в бывшей прачечной. Однажды поздно вечером, направляясь с завода в штаб группы, ей пришлось пережить страшные минуты – на середине моста через Обводный канал вдруг увидела, что навстречу ей движется масса булыжников. Присмотревшись, поняла, что это огромные блокадные крысы. Прижавшись к решетке моста, не шевелясь, стояла она, пока серая масса текла мимо ее ног – к Обводному, на водопой.

С заводом Подъемно-транспортного оборудования связана вся блокадная судьба Свободы Павловны. Соединенный железнодорожной веткой с Варшавским и Балтийским вокзалами, он по своей значимости стоял в одном ряду с такими оборонными гигантами осажденного Ленинграда, как Металлический, Балтийский, машиностроительный им. Ленина… Сюда шли с фронта в ремонт танки, пушки, другая военная техника, чтобы, получив вторую жизнь, снова бить врага. Многие танкисты, сопровождавшие свои израненные машины и участвовавшие в ремонте вместе с рабочими, жили тут же, в цехах, здесь же проходили митинги и вручение героям наград.

Что могла она – щупленькая девчушка, в довоенном детстве учившаяся вместе с сестренками музыке, бальным танцам, пению? Но там, на заводе, рядом с ней слесарили, помогали рабочим двенадцатилетние мальчишки, уже вовсю хлебнувшие блокадного житья. От завода ее и направили на шоферские курсы, в учебный комбинат «Трансэнергокурсы», что на Фонтанке. (От мамы все держалось в секрете – ни за что бы не отпустила «в шофера», а когда появилась на гремящей бортами полуторке возле дома, водительские права уже были на руках.) Учили их, блокадных девчушек и пареньков, замечательные наставники, два друга – Максимов и Тычков, впоследствии долгие годы обучавшие ленинградских ребят по направлению военкоматов популярной в то время профессии.

После обучения нужна была стажировка, а ее, такую «мелкую» – с виду подросток – никто из шоферов в напарники не хотел брать. Дело нешуточное – доверить машину, для которой ты сам и наладчик, и слесарь, и электрик.

Взяла ее неожиданно для всех жена начальника гаража Большого дома Валентина Нечаева – один из лучших водителей завода, умелая, опытная, в своем роде аристократ: никаких ватников, шапок – кожаное пальто, кожаный берет – стиль старых питерских шоферов…

В народе не зря говорят: горе вымучит, горе выучит. Немало пришлось проглотить слез стажеру в недели, месяцы той суровой выучки. Въезд в подворотни «впритирку», узенькие переулки в районе почтамта, где Нечаева «муштровала» ученицу, остались в памяти на всю жизнь. Зато потом сколько раз выручала эта наука! Как-то на заводе им. Ленина, куда Дроздова приехала за грузом, перед воротами цеха выстроилось несколько машин. Грузили с перевалкой, ребята не могли въехать в цех. А она въехала! И с грузом «чисто» вывела машину во двор.

Кто из нынешних водителей «КамАЗов», «КрАЗов», «Татр» знает о «самоварах», дымивших по ленинградским улицам в блокадные дни и ночи, – малосильные, побитые, в чем держится «душа», эти полуторки и трехтонки, как и люди, выбиваясь из сил, поддерживали жизнь в осажденном городе.

Драгоценный бензин, без которого замерла бы техника на фронте, шел туда, где гремели бои, а здесь – два мешка чурок в кузов, и в рейс. Возили топливо, металл, перебрасывали детали с завода на завод и, конечно, доставка оружия, боеприпасов, вывоз подбитой техники с передовой, в основном орудий.

После снятия блокады вблизи города оставался северный фронт, где на Карельском перешейке вела бои 23-я армия. Это были уже иные времена: союзники наконец «раскачались», стала поступать техника. Перепало несколько «студебеккеров» и заводу Подъемно-транспортного оборудования.

Один из них достался Дроздовой. Мощная, высокой проходимости машина, «баранка» игрушечная, послушная девичьим рукам. Но бензин-то наш, разбавленный на складах ГСМ «умными» снабженцами.

Ночью, на зимней пустынной дороге между Всеволожском и Ленинградом (в кузове два разбитых орудия с передовой), двигатель заглох. Мороз под сорок, вокруг ни огонька, ни души. Глухое безлюдье прифронтовой полосы. Она не растерялась – за спиной были самые страшные месяцы первой блокадной зимы… Это была жестокая школа, где всему учила сама жизнь.

Не скоро появился грузовичок с бойцами в кузове. Непослушными от мороза губами едва выговорила: «Дерните…». – «А шофер-то где?» – разматывая трос, крикнул водитель, приняв ее за пассажирку. Завести «с ходу» не получилось, «студебеккер» отбуксировали к какому-то блиндажу, и пока местные шофера мудрили с чужеземным карбюратором, жиклером, ее согревали в блиндаже кипятком, растирали закоченевшие руки, ноги. От спирта отказалась. Вступив во взрослую жизнь, оказавшись в лихой шоферской среде, где шиком считалась папироска в углу губ, а после рейса, для «согрева» – «сотка», она дала клятву: табаком и спиртным себя не губить. И в том, что сейчас, в свои «за восемьдесят», Свобода Павловна полна энергии, сил и ее каждый день насыщен семейными, общественными делами, немалую роль сыграло твердое девичье решение вести здоровый образ жизни.

С американской машиной пришлось повозиться не раз – вся документация была на английском, и даже мама, знавшая три языка (немецкий, французский, латынь), ничем не могла помочь. Зато в рейсе, в уютной, теплой кабине, лучшего места для репетиций было не сыскать! Она распевала романсы, арии из опер и оперетт, фронтовые и «мирные» песни, учила стихи Берггольц, Симонова, Ахматовой, Есенина… После рабочего дня начиналась ее вторая смена – выступления артистов художественной самодеятельности по госпиталям.

Свое призвание артиста Свобода Павловна смогла осуществить в полной мере только после войны: и на профессиональной сцене, и в художественной самодеятельности, и в подростковых, детских клубах, у истоков которых она стояла в начале 60-х в Ленинграде.

Ребята – от подростков до малышни (есть среди них уже дети тех, кто сам когда-то прибегал в кружки к Свободе Павловне) – видят в ней Учителя: танцев, пения, декламации… Им трудно представить, как из ворот завода в морозную утреннюю тьму уходит грузовик с девчушкой-шофером в кабине, уходит к рубежам фронтового Ленинграда, туда, где днем и ночью гремит, сверкает война.

ПРИСЯГА

В начале жизненной дороги

Раисе Дмитриевне Мелюшиной, два года назад отметившей девяностолетие, никто не дает таких почтенных лет – столько в ней жизненной силы, подвижности, оптимизма. Работа всегда горела в ее руках, ни минуты не сидела она праздно без дела. Посчастливилось расти в большой трудовой семье – пятеро братьев и она одна, сестренка. Главным авторитетом в их семейной «коммуне» был, конечно, папа – Дмитрий Лупич Третьяков. Столяр, мебельщик, талантливый самородок, он обладал природной крестьянской сметкой (и Дмитрий Лупич, и его супруга Александра Михайловна были выходцами из Архангельской губернии). По характеру веселый, открытый, дружелюбный, отец легко сходился с людьми разных сословий, был им интересен. Дружил с Репиным, бывал у него в Куоккале, знал Горького. Мастер своего дела, он был наделен музыкальным даром, владел игрой на семи видах гармоней, по-настоящему страдая, если кто-то мучил, терзал бедную тальянку. Музыкальные способности от отца перешли к дочери – в школе на уроках музыки Рая звонко пела под скрипку. И все же главным наследством, полученным от отца, были терпение и трудолюбие. Оказавшись впоследствии в саперных частях, с утра до темноты не выпуская из рук пилу и топор, Рая жила примером отца, его любовью к работе. В труде незаметно летит время, легче переносятся тяготы, неустройства жизни.

В семье Третьяковых у каждого было свое увлечение. Старший брат Володя увлекался планерным спортом, хотел стать летчиком и стал им; младший, Александр, тянулся к науке, после войны закончил два института… Рая училась хорошо, но надо было помогать семье, и после семилетки, закончив школу ФЗО, она получила специальность швеи-мотористки. В числе отличников ее хотели послать на учебу в техникум. Отказалась: на всю семью только два работника (папа и брат Николай) – надо поднимать младших братишек.

В предвоенные годы дисциплина на предприятиях была суровая: за опоздание могли не только уволить, но и снять весь трудовой стаж – начинай с нуля. И куда возьмут потом с такой записью в трудовой книжке? Однажды ночью часы у них остановились; утром брат и отец бросились сломя голову на улицу, Рая влетела в трамвай без пальто. Повезло – проскочила проходную, и тут же забасил гудок. Так начиналась трудовая жизнь…

Первая блокадная зима

В воскресенье, 22 июня, Рая вместе со свекровью – ее семейной жизни исполнился только месяц – с утра готовили праздничный стол, ждали в гости Дмитрия Лупича и Александру Михайловну. За столом и слушали тревожные слова Молотова. Было уже ни до пирогов, ни до котлет, за которые так переживала молодая хозяйка. Лёня, муж Раи, знал, что его, как прошедшего обучение, призовут сразу. Проводы были на следующий день, 23 июня. Не суждено было Леониду Ивановичу испытать радость возвращения, переступить родной порог. Он погиб в 1943-м, защищая родной город.

В памяти Раисы Дмитриевны навсегда остался тот июньский день: старое здание на Карла Маркса, где формировалась часть, стриженые ребята, неношеные гимнастерки…

Мирная жизнь быстро сворачивалась. Свекровь, помня голод Гражданской, обошла все окрестные магазины – полки разом опустели на долгие военные годы… Фабрика, где работала Рая, выполняла теперь только военные заказы. Начались перебои с электричеством, в швейных цехах застучали ручные машинки.

Вскоре тысячи ленинградцев, в основном женщины и девушки, были мобилизованы, а многие и добровольно отправились на оборонные работы. «Вооруженные» инструментом, трудармейцы тут же выезжали в район возведения Лужского оборонительного рубежа. Последние годы, особенно после короткой советско-финляндской войны, Ленинград укреплял свою северную границу – с юга противника никто не ожидал. Здесь и предстояло в считанные дни проложить многокилометровую линию противотанковых рвов. Разместить тысячи людей было негде – жили девушки в деревенских сарайчиках, хлевах. А потом появились первые немецкие самолеты и начались бомбежки. Иногда вместо бомб сыпались листовки с незамысловатыми стишками: «Петербургские дамочки, не ройте ваши ямочки…». Командир девичьей команды – пожилой майор-запасник Брук в мешковатой гимнастерке, нисколько не похожий на военного, – наставлял девчат: «Во время бомбежки открывайте рот, чтобы не лопнули ушные перепонки». Так и лежали они послушно с открытыми ртами под уханье разрывов, глотая пыль, песок…

Пришла команда двигаться в сторону Ленинграда. Никто из них еще не знал, что немецкие танки с мотопехотой совсем уже близко. Майор Брук, согласно военным наставлениям, инструктировал: следовать цепочкой, выдерживая расстояние друг от друга 90 сантиметров. Такие у армейских чиновников были представления о войне… Одна из бомбежек настигла группу на берегу реки. Взрывной волной Раю швырнуло в воду; успела ухватиться за ветку вербы, выбралась на песок. Контузия и холодное купание не обошлись бесследно – поднялась температура, бил озноб… В первую блокадную зиму выжила чудом. После воспаления легких, ослабевшая, она долго лежала пластом, не могла встать. Стекла в комнате были выбиты, заделали, как могли – теплее не стало. Перебрались жить в коридор.

Здесь дымила, но все же давала тепло «буржуйка» с длинной жестяной трубой, выведенной в кухонное окно. Запаса дров в квартире не было – топили добытыми обломками досок, щепками, дошел черед и до книг. Свекор – научный работник, специалист по смолистым веществам – имел большую библиотеку.

Рая лежала в темном коридоре на матрасе, накрывшись периной; брусочки хлеба, приносимые свекровью, становились все меньше и меньше. Ценных вещей в семье не было, на рынок не ходили. Однажды свекор после целого дня отсутствия принес несколько промороженных, с детский кулачок, кочанчиков капусты и горсть листьев – все, что удалось добыть в районе Бадаевских складов. Кроме брусочка хлеба, по карточкам ничего не выдавали – так и остались неотоваренными талоны за четыре месяца. Однажды, когда Рая уже сама могла выбираться в магазин, давали вместо мяса яичный порошок – 10 граммов на талон. Взвешивали на аптечных весах, как драгоценности.

Молодой организм переборол болезнь – Рая понемногу стала двигаться, выходить на улицу. Новый, 1942 год встречала уже на ногах. Обстрелы, бомбежки не прекращались; прятались не в бомбоубежище, а в щели, вырытой во дворе. Здесь, тесно прижавшись друг к другу, коченея от холода, люди мечтали, какой устроят пир, когда кончится война, – на столе вдоволь будет хлеба и гороховой каши!

Ранней весной 1942 года Рая записалась добровольцем в армию. Попала к саперам, в 177-ю колонну, возводившую оборонительные сооружения на Карельском перешейке. Угроза наступления противника с севера не ослабевала, командование заблаговременно принимало меры. Полоса надежных укреплений позволяла сдерживать врага меньшими силами, часть снятых войск можно было перебросить на южное направление.

В военном городке в Грузино получили девушки обмундирование, там же принимали воинскую присягу. Обмундирование – фуфайка, шапка, ватные брюки – не очень согревало на морозе, особенно доставалось ногам в холодных ботинках. Бывшая швея выкроила, сметала бурки, достала галоши – теперь хоть куда! Но радость была недолгой: после пожара в дизкамере вся одежда и обувь сгорели дотла. Когда выскочили из бани – только огонь и дым!

Нашлись какие-то комбинезоны – надевали их без белья, да неуклюжие, на деревянной подошве «шанхайки»… Теперь трудно представить, какую цену в ту пору имели шинель, гимнастерка, каждый клочок ткани. Хлопок тоже относился к стратегическому сырью, и тот, что отправлялся на текстильные фабрики, был не лучшего качества.

Военные строители получали скудный паек, а работа требовала сильных рук. Пилили лес, подвозили бревна, делали из них срубы для огневых точек, засыпали камнем, щебенкой пустόты. В еде Рая с детства привыкла обходиться малым – это, может, и спасло ее в самые голодные месяцы зимы 1941–1942 годов. (И сейчас в свои девяносто два Раиса Дмитриевна считает, что ее бодрость, подвижность во многом зависят от умеренной, скромной трапезы, хотя для семьи любит готовить и борщи, и пироги, и студень.) Для сотен, тысяч строителей, целый день работающих на морозе, немалое значение для подкрепления сил имело горячее питание. Полевые кухни располагались тут же, под открытым небом, рядом со строительством.

Одно время Рая обеспечивала кухни топливом: пилила деревья, рубила хворост, подтаскивала заготовленное к дороге. Дали ей и лошадь. Намучилась с этой трофейной, из финского хозяйства, животиной. Не понимала она наших «но!» и «тпру!». С большим трудом удавалось вовремя подвезти топливо, чтобы не сорвать обед.

Для строительства огневых точек, блиндажей, других оборонительных сооружений требовался добротный, качественный лес. Окрестные массивы были уже порядком вырублены. Бригады саперов-девушек стали отправлять на заготовку леса на восточный берег Ладоги; послали и Раю. Штормовая Ладога встретила неприветливо, немецкая авиация и в такую погоду не оставляла водную трассу в покое. Пароход попал под бомбежку, отбивался очередями зенитных пулеметов.

Лесные участки, куда прибыли девушки, располагались в районе деревни Заборье. Начиналась зимняя пора с жестокими ветрами, метелями. Работать приходилось в глубоком снегу. Заготовки велись по технологии: срез от комля 20 см, диаметр ствола внизу не менее полуметра, чтобы из одного дерева можно было нарезать три «наката» длиной по восемь с половиной метров.

Эти восьмиметровые бревна взваливали на плечи и гуськом несли к штабелям. Кто нес!.. В их бригаде были и 16-летние девчушки, никогда в жизни, конечно, не державшие в руках пилы и топора. Какое представление могли иметь они, в том числе и Рая, о заготовке строевого леса? Лесоповал – дело непростое, опасное. Подступив к сосне-великану, задрав голову, решали-рядили, с какой стороны подрубать. Не раз бывало: почти спиленное дерево, которое должно рухнуть, стоит, не валится, а подступить к нему опасно – в любую секунду эта высоченная колонна может ухнуть в совсем неожиданном направлении. Однажды Рая, оседлав поваленную сосну, рубила сучья; упавшая рядом махина ударила по комлю, лежавшему на другом дереве. Подброшенная вверх, как из катапульты, девушка взлетела на несколько метров и упала в снег, рядом с бревном…

Здесь, на отшибе, предоставленные сами себе, они терпели еще больший голод, чем в строительной колонне. Там имелись походные кухни, было налажено на виду у начальства какое-никакое снабжение. Измученные голодом, решили как-то наведаться в деревеньку на противоположном берегу – может, чем-то разживутся… Ничего они не добыли в голодной опустошенной деревне, только несколько картофелин. Возвращались по набухшему, готовому вот-вот тронуться льду. У самого берега, пока они ходили, образовалось разводье, хочешь-не хочешь – прыгай. Так, по пояс в обжигающей воде, и выбрались к ледяной кромке.

Снова Ленинград

От станции Сортировочная-Московская до Рыбацкого возводился рубеж, включающий 18 опорных узлов, с продуманной системой сообщений, складов боеприпасов. В составе 127-го военно-строительного отряда Раиса Дмитриевна трудилась на бетонных работах. Строительство шло безостановочно, днем и ночью, готовый бетон по транспортировочным лентам шел вниз, заполняя опалубку, арматурные решетки. Короткая война 1939–1940 годов многому научила и наше командование, и военных строителей. Не наскоро отрытые деревянно-земляные «точки», а мощные бетонные сооружения, опорные узлы при небольшом количестве пулеметчиков, артиллеристов, могли сдерживать наступление батальонов, полков…

В войне наметился перелом, но до ее завершения было еще далеко. Фронту требовалось многое и, конечно, обмундирование для миллионов бойцов. За полтора-два года, когда все было брошено на производство вооружений, армия основательно «обносилась» – бойцы воевали в чиненых-перечиненных гимнастерках, шинелях. Легкая промышленность получила задание обеспечить одеждой, обувью фронт, из армейских подразделений стали отзывать специалистов этой отрасли. Так Раиса Дмитриевна оказалась на швейной фабрике им. Володарского…

Война продолжалась, а на войне, на острой грани между жизнью и смертью, многое необъяснимо. И позже снова и снова возвращается из глубин памяти…

В самом начале, в 1941-м, когда по Литейному еще ходили трамваи, возвращалась Рая домой. Короткая задержка в пути – нетерпеливо выскочила из вагона, пробежала с десяток шагов… Сзади взрыв – попадание снаряда…

Однажды в «Норде», напротив Гостиного, давали по сахарным талонам конфеты. Постояла в очереди с полчаса и передумала. Две-три минуты спустя, там, где она только что говорила с женщинами, – грохот взрыва… И еще помнит Раиса Дмитриевна до сегодняшнего дня один сон. Тогда, в 1943 году, он озадачил ее. В поле, за столом – брат Володя в летной форме. Рая с Тоней, женой Володи, хотят подойти к нему, но он их гонит прочь: «Уходите! Что вам надо тут?» – «А ты почему здесь?» – «Я жду Лёню».

Владимир Дмитриевич погиб тогда же, в 1943-м (только спустя 62 года родные узнали, где погиб отважный летчик, до этого считался пропавшим без вести). Леонид Иванович, муж Раисы Дмитриевны, пал смертью храбрых чуть позже. Вот и ждал его летчик на том поле, за столом…

На плацах военных городков, учебных полков, военных училищ, на пустошах, полянах, среди редколесья на кромке полей принимали присягу пехотинцы, артиллеристы, танкисты, летчики, немолодые отцы семейств и еще по-детски застенчивые парнишки. Принимали присягу и они, девушки, рядовые саперных частей.

Принимали присягу Родине, каждой ее деревушке, каждой реке, холму, этому редколесью – всей земле предков, ее будущим поколениям, которым после Победы на этой земле жить.

СОЕДИНЕННЫЕ ВОЙНОЙ

От Удельной, где прошли ее детство и отроческая пора, до старинного дома на Фонтанке, в котором семья Соломиных живет много лет, можно доехать за час-полтора. Добраться дорóгой памяти до сегодняшнего дня – все равно, что заново прожить жизнь…

Неверно, что к войне страна не готовилась. Все предвещало грозу, иначе зачем бы четырнадцатилетняя девчушка пошла с мамой на курсы сандружинниц при жилконторе в Удельной? (Эти курсы и определили впоследствии военную судьбу Искры Александровны.) И все же грянувшая гроза ошеломила. Думали, война – это когда-то нескоро, в будущем…

В летний солнечный день это будущее, как порыв бури, распахнуло дверь их дома, и ушли в эту дверь, на войну, шестнадцатилетний брат Володя, сестра Люда и, конечно, папа – Александр Иванович… Мама, помня петроградский голод 1919-го, успела заготовить скудные припасы, в том числе и две большие плитки жмыха, купленного в фуражном магазине. (В те времена на окраинах Ленинграда многие держали живность, да и автомобильный транспорт еще не вытеснил гужевой.) С уходом отца на фронт мама устроилась сторожем в совхоз «Первое мая», получив настоящую винтовку. Уезжать в неизвестность, в эвакуацию, семья отказалась. Не верилось, что война затянется на годы… В Выборгском военкомате, куда Искра Смирнова и ее подруга Вера Чайкина обратились с просьбой взять их в армию, им отказали – маловато годков. Не могли они, воспитанные в советской школе, оставаться без дела, безучастно смотреть на общую беду. А голод с первых месяцев навалился быстро и жестоко. Девчушки ходили по квартирам, помогали тем, кто обессилел, не мог встать.

В небе, еще хранившем прощальный отсвет белых ночей, появились аэростаты. И начались жестокие бомбежки. В сущности, они и были дети, без страха наблюдавшие во время налетов за воздушными боями. Детская душа не знает страха, не верит, что есть на свете смерть. А она была уже рядом. В конце октября от истощения в их доме умерла первая семья… В ноябре, на улице, первый раз увидела, как тихо оседает в снег умирающий человек. Пыталась его поднять – но сколько у нее самой было силенок!.. К тому времени, как несовершеннолетний, из армии вернулся брат, стал работать вместе с мамой.

Весной их семью переселили в центр. В коммуналке из девяти комнат «живой» была только одна. Переезд не радовал – попали, как говорится, из огня да в полымя. Центр каждый день «накрывала» немецкая дальнобойная артиллерия, ночью щедро «угощали» самолеты. По тревоге бежали на чердаки, наверх, где были заготовлены ящики с песком, брезент…

А солнышко пригревало, все меньше донимал лютый всепроникающий холод. Первые почки, первые пробившиеся на газонах, клумбах ростки. До Сосновки неблизкий путь, но там можно было запастись и заячьей капустой, и снытью, и крапивой…

В сентябре, как в мирное время, открылись школы, в осажденном городе начался учебный год. От ее школы, 194-й, на улице Некрасова, до госпиталя на Восстания – рукой подать. На одном из первых занятий учитель истории повел их в госпиталь – детские руки нужны были и там. Кого-то накормить «с ложечки», кому-то под диктовку написать домой: жив… Многие бойцы из республик Средней Азии, с Кавказа не знали русского языка – школьники становились учителями.

А она попросилась в перевязочную. Училась всему: как уложить без боли раненого на носилки, как бинтовать и, наконец, делать уколы. Первый укол молодому летчику нетвердой детской рукой Искра Александровна помнит и теперь. Сколько их было потом – уколов, перевязок, операций, но тогда…

В 16 лет ее взяли в 259-й эвакогоспиталь на Сердобольской, с испытательным сроком. К здоровью раненых медики относились с огромной ответственностью. Небывалый случай в истории войн: более 80 процентов советских раненых возвращались в строй. Испытательный срок совмещался с учебой: книги, конспекты, разъяснения опытных медсестер и врачей. Наконец экзамен, который принимал не кто-нибудь, а сам главный хирург Левин.

Нет, не легкой жизни искала юная медсестра. Госпитальные дежурства – сутки через сутки – не оставляли и капли сил, но после дежурства, когда бы только коснуться головой подушки, вдруг команда: выезд на Кушелевку. Туда, на станцию Кушелевка, со всего Ленинградского фронта приходили санлетучки (санитарные поезда) – как правило, с «тяжелыми» ранеными, теми, кого предстоит выгрузить, уложить на носилки, внести в автобус. Раненые жалели их: девчонки, надорветесь… Но сами, перебинтованные вдоль и поперек, не могли самостоятельно даже приподняться. В госпитале раненых надо было поднять по лестнице на второй, третий, четвертый этаж… Так проходил «выходной», а утром – снова на дежурство. В дни ожесточенных боев, когда поток раненых не прекращался, врачи и медсестры не спали по трое-четверо суток. На ее отделении лежало 30–40 человек, после операций, да пополнение с Кушелевки – только поспевай! В 259-й эвакогоспиталь направляли «самых-самых», здесь оперировали, выводили из кризисного состояния и отправляли на долечивание в обычные фронтовые госпитали, которых в Ленинграде было немало.

10 июня 1944 года, с началом наступления советских войск на Карельском перешейке, эвакогоспиталь перебазировался в район станции Раута. В 14 километрах от станции, в двухэтажном здании, медики и развернули свое хозяйство. И уже утром на другой день стали поступать первые раненые. С продвижением войск двигался и госпиталь по освобожденной территории.

Принимали потом и поезда с репатриированными – бывшими советскими военнопленными и гражданскими; больным оказывали помощь.

И вот госпиталь в Выборге… Там-то, 23 февраля 1945 года, на концерте в честь годовщины Красной армии и Военно-морского флота и свела судьба восемнадцатилетнюю медсестру и двадцатилетнего старшего краснофлотца Соломина, пленившего свою будущую избранницу звонким голосом и задушевной мелодией на аккордеоне.

Соединенные войной, 60 лет прошли они плечом к плечу по жизненной дороге. Жену капитана 1 ранга Соломина, Искру Александровну, сослуживцы по праву величали адмиралом всех российских флотов. Балтика, Чёрное море, Тихий океан, снова Балтика… Везде, куда бы ни забрасывала мужа морская служба, Искра Александровна была рядом – воспитывая сына и дочь, находя по душе работу, оставаясь для семьи, родных, знакомых бесценным домашним доктором.

Опыт фронтовых госпиталей, бессонные ночи в операционных, перевязочных, у постели больных, сотни, тысячи возвращенных к жизни людей – этот опыт ни в каких институтах, академиях не добыть! Он – как высшая награда за безмерную любовь к людям, за трудовую щедрую жизнь.

ПРИКРЫВАЛИ ЗАВОД АМБРАЗУРЫ И ДЗОТЫ

ПРИКРЫВАЛИ ЗАВОД АМБРАЗУРЫ И ДЗОТЫ

Прерывистые гудки заводской котельной, других предприятий в районе Обводного, завывание сирены из репродукторов, первые залпы зениток по «черным крестам»… Август 1941 года, теплый солнечный день. В прежние времена – пора отпусков, детских лагерей, поездок в сельскую местность к родственникам. Все в прошлом. По тревоге работники цехов быстро рассредоточиваются в укрытиях, по боевому расписанию занимают свои места члены команды противовоздушной обороны, санитарной дружины.

После отбоя в считанные минуты оживают цеха, включаются станки, агрегаты. Первый механический завод «Главхлеба», как и десятки, сотни вчера еще «мирных» ленинградских предприятий, уже работают на оборону… История Первого механического завода (ныне ОАО ордена Знак Почета «Завод радиотехнического оборудования», входящего в ОАО «Концерн ПВО “Алмаз-Антей”») – история великой промышленной революции в СССР. За полвека пройден путь от выпуска первых станков, машин, линий до вершин современного авиационного и космического приборостроения, освоения уникальной высокотехнологичной продукции.

В 1919 году на улице Каляева, на территории авторемонтных мастерских Петргубисполкома и Петросовета был создан Второй гараж Ленинградского Союза потребительских обществ. Автомобильный отряд в годы Гражданской войны обслуживал Петроградский фронт, а в мирное время занимался ремонтом автомашин предприятий пищевой промышленности. Автомобиль быстро входил в новую жизнь, теснил гужевой транспорт; мастерские стали самостоятельной хозяйственной единицей, получив название Авторемонтного завода. В 1935 году завод переселяется на Обводный, 199/201 – на территорию одного из пищевых предприятий. Переезд состоялся в октябре, а уже в декабре создается горячий цех, имеющий свою кузницу, рессорную, сварочную, литейную и даже лабораторию. Характерная особенность того удивительного времени: энтузиазм рабочих, подвижническая целеустремленность новых технических кадров, получивших образование уже после революции, как правило, из детей рабочих и крестьян, делали невозможное возможным. Этот опыт быстрого создания новых производств, модернизации, переоснащения старых, стал прологом к невиданно быстрому переходу бывших «мирных» предприятий Ленинграда на выпуск военной продукции в годы блокады.

В конце 1935 года Авторемонтный завод стал Первым механическим в системе Ленинградского городского треста хлебопечения. Спустя два года здесь уже налажено крупносерийное производство специальных машин по хлебопечению. Наркомпищепром поручает заводу освоение ряда машин по типу новейших, закупленных в США. На месте мелких пекарен, заводиков создается современная хлебопекарная промышленность, которой требуется высокотехнологичное оборудование. Коллектив возглавляют опытные специалисты – директор В.М. Вротняк, главный инженер А.С. Яблонский, начальник ремонтного цеха К.К. Терентьев, начальник корпусного цеха В.В. Румянцев, начальник конструкторского отдела Р.Е. Мазель, начальник 3-го цеха П.П. Галкин… Правительственное задание было выполнено в срок. Во время советско-финской войны предприятие, к тому времени переведенное в подчинение «Главхлеба СССР», выполняло задания по выпуску спецоборудования для Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Десятки работников завода были отмечены благодарностями, премиями по приказу руководства «Главхлеба».

Бóльшую часть коллектива составляла молодежь. Социалистическое соревнование, движение ударников, рационализаторская деятельность сочетались с учебой в политкружках, увлечением спортом; многие учились в школах рабочей молодежи, готовились к поступлению в техникумы, вузы. Велась подготовка призывников.

Немало новинок было внедрено по разработкам, предложениям конструкторов, рационализаторов, изобретателей. В числе многих изобретений талантливого конструктора-изобретателя Д.И. Долматова была и машина для изготовления баранок. В марте 1941 года за перевыполнение заданий и освоение новых образцов хлебопекарных машин получила благодарности с вручением денежных премий большая группа работников восьми подразделений.

Завод занимает свое место в ряду предприятий тяжелого машиностроения, и уже в этом качестве, продолжая выпуск «мирной» продукции, приступает к изготовлению походных хлебопекарных установок, деталей для передков полковых пушек и ремонта танков. Надвигающаяся с Запада война ставит перед страной задачу ускоренной модернизации Красной армии, почти каждое предприятие включается в изготовление военной продукции.

Война народная

Ее ждали, к ней готовились, и все же она обрушилась на мирные города и селения так вероломно и жестоко…

24 июля ушли на фронт врач здравпункта Р.А. Рачевская, начальник горячего цеха И.У. Гарбуль, надел военную форму и. о. главного механика А.С. Упаков. Его должность перешла по совмещению к заместителю директора по технической части И.Л. Салтану. Вступили в народное ополчение электромонтер А.К. Ряховский, мастер Б.Т. Ткаченко, десятки бывших токарей, слесарей, наладчиков, литейщиков… Требовалось не только найти замену ушедшим на фронт, но и наладить работу второй смены. К токарным станкам стали учениками дежурная штаба МПВО А.П. Майорова, кладовщик З.А. Рейнфельд, счетовод С.Н. Вишневская, копировщик конструкторского бюро М.Я. Берч.

Рабочий день в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 июня 1941 года был продлен на 3 часа, от обязательных сверхурочных работ освобождались только беременные и кормящие матери.

Вражеские дивизии, пробивая оборону танковым клиньям, все ближе подступали к Ленинграду. На открытом партийном собрании, которое вел секретарь организации Василий Васильевич Румянцев, собрался весь коллектив. Решение было кратким: защищать родной завод всеми силами. Не привлекая только работников, занятых непосредственно на выпуске военной продукции, приступили к строительству оборонительных сооружений.

Три дзота, десять амбразур для пулеметов, гранаты, бутылки с зажигательной смесью и даже обычные ружья… Завод стал звеном в цепи укрепленных пунктов одного из оборонительных поясов, которые возводились внутри города на случай прорыва врага. На заводской вышке постоянно велось наблюдение, команда МПВО в любой момент была готова приступить к действиям. Возглавляли взвод работница корпусного цеха М.И. Смирнова и ее заместитель Мордвинова.

Осенью 1941 года в числе других заданий на заводе выполняли заказ Ленфронта по изготовлению армейских парно-конных телег, корпусов для полевых метеостанций. С ноября начался серийный выпуск корпусов для мин М-82. В блокадной эпопее зима 1941–1942 годов останется самой грозной и трагической. Пытка голодом усиливалась невиданными морозами. Методично, по часам и минутам била с пристрелянных позиций вражеская артиллерия. И все же, как только смолкали разрывы снарядов и взрывы бомб, истощенные голодом девушки и женщины включали рубильники станков. Мастер 1-го цеха Александра Черногорова, настройщик станков Клавдия Ивановна Чунаева, токари-револьверщики Изольда Брауде, Евдокия Петровна Кузнецова задавали ритм работы. Старались не отставать от более опытных совсем молодые девушки, вчерашние ученицы Люда Матвеева, Таисия Соколова, Галя Федотёнок. Маша Лейбёнок, сестры Бродис – Маша и Бронислава. Евдокия Петровна Кузнецова как никто знала и «характер» своего станка, и тонкости своей работы – ей, лучшей по профессии, за перевыполнение плана не раз вручали переходящий вымпел, почетные грамоты.

Работницы завода нередко приводили с собой, устраивали в цехах своих младших братишек и сестренок. Зина Качалова привела сестру Лилю. Впоследствии Лилия Ивановна будет вспоминать: «Мне было 14 лет, когда меня, худенькую и слабую, привела в цех сестра. Он показался мне большим и шумным. Было не очень светло, и я не сразу разглядела станки. Потом присмотрелась и увидела девочек и мальчиков, но уже уверенно работающих. Освоилась в цехе быстро. Подружилась с ребятами, первым моим мастером и наставником была Шура Черногорова». Для Лили, как и для других ее сверстников, сделали деревянные подставки; недолгое обучение, первые самостоятельные смены, первое выполненное задание – и вот уже идут детали сверх нормы. Самым умелым, грамотным, настойчивым в повышении мастерства вручались почетные грамоты. Вскоре была отмечена этой наградой и Лиля Качалова. Ребята-подростки старались не уронить свое мужское звание. Для Юры Герасимова, Володи Голубева, Вити Скрипко перевыполнение заданий было не редкость, хотя давалось оно нелегко.

Да, это они, ленинградские подростки, весной 1942 года составляли 80 % от тех, кто работал на Первом механическом. Выполнение, перевыполнение заданий усложнялось постоянными отключениями электроэнергии. Иногда последние механические операции, такие как нарезка резьбы в корпусе мин, приходилось делать вручную. Делегаты воинских частей, приезжавшие с передовой, просили ускорить выпуск боеприпасов – дать достойный отпор врагу можно только огнем.

Доблестный труд молодой смены был отмечен почетными грамотами и денежными премиями. Вручили грамоту и Лиле Качаловой «…за стахановскую работу на Механическом заводе “Главхлеба” по выпуску боеприпасов и вооружения для Красной армии».

«Выключать станки только по решению штаба…»

Артобстрелы и бомбежки длились иногда с небольшими перерывами по 8 часов. Как наверстать упущенное время? Принимается решение выключать станки в цехах только по распоряжению заводского штаба МПВО – в случае вероятности попадания бомб, снарядов в цеха, склады, другие здания. По тревоге рабочие не уходили в бомбоубежище, а становились бойцами МПВО, дежурили по очереди на вышке. Сандружинницы при необходимости быстро оказывали помощь пострадавшим. Однажды снаряд попал в заводское здание, пробил стену. Сандружинницы, когда стихла канонада, бросились осматривать территорию. Под грудой досок, штукатурки – человек, видны только ноги. Позвали ребят, быстро раскидали завал, под которым оказался Василий Павлович Лихачёв. К счастью, главный инженер завода не получил ранений, увечья. Подняли, отвели в медпункт. Василий Павлович полежал час-другой, пришел в себя и снова приступил к своим обязанностям.

Но не всегда обходилось так благополучно. Позже, когда блокада станет уже историей, директор предприятия К.К. Терентьев подпишет один документ. «Справка. Голубева Клавдия Николаевна действительно работала на 1-м Механическом заводе “Главхлеб” в качестве пожарного работника. Т. Голубева находилась на казарменном положении и во время артиллерийского обстрела 30/ХII – 43 погибла на территории завода, выполняя свой служебный долг». (На этом же заводе, среди подростков, заменивших взрослых у станков, был и сын Клавдии Николаевны – Володя. После службы на флоте, работы на одном из заводов Владимир Яковлевич вернулся в родной коллектив, много лет трудился здесь, став ветераном предприятия, на котором когда-то на боевом посту погибла его мать.) Всего в блокадное лихолетье потери от голода и холода составили 86 человек. По меркам того времени для такого предприятия, как 1-й Механический, работавшего в две смены, это была сравнительно небольшая цифра. Сохранить коллектив, его трудоспособность удалось благодаря налаженному общественному питанию. Администрация, партком, завком жестко контролировали работу столовой, строго следили за сохранностью продуктов, их учетом, чистотой в обеденном зале и на кухне. «Вопрос питания в настоящий момент – это жизнь», – подведен итог решений по улучшению общественного питания в одном из протоколов партийного собрания.

Готовую продукцию на передовую отвозила заводская бригада – и водителем, и грузчиками были женщины. Сопровождала боеприпасы сотрудница отдела снабжения Т.К. Красавцева. Но не только с боеприпасами и другими военными грузами бывали «на фронте», до которого чуть больше десятка километров, работники 1-го Механического. По решению партийного собрания к фронтовикам отправилась небольшая делегация в составе Галины Константиновны Данилевич и Нины Фатьевны Лихачёвой, чтобы рассказать бойцам о выполнении программы по выпуску военной продукции. В свою очередь, коллектив узнал о положении на линии обороны, о быте, буднях бойцов.

И переведенным на казарменное положение, и остальным работникам, бóльшую часть суток находившимся на производстве, требовалось создать бытовые условия – от этого во многом зависела производительность труда.

Ко второй блокадной зиме на Механическом заводе стали готовиться заранее. Подвели воду в третий цех из корпусного для душа, умывальников, к бачкам в столовой. Появились дополнительные печи в казарме, на телефонной станции и в медпункте, утеплили трубы подземного водопровода. В одном из помещений открыли ремонт одежды, обуви, а находившиеся на казарменном положении могли зайти к парикмахеру. Не дожидаясь холодов, ездили на заготовку дров и для предприятия, и для тех, кто по-прежнему жил дома.

Укладывать привезенное в штабеля поручили молодежи. Также после основной работы они вставляли выбитые стекла в помещениях, заделывали фанерой оконные проемы, сложили две печи.

Вместе с ленинградцами

Коллектив Первого Механического не только выпускал военную продукцию, поддерживал в должном состоянии оборудование, производственные здания, но и помогал городу. Весной 1942 года, когда началась массовая чистка улиц, дворов, разборка завалов, восстановление водопроводной сети, канализации, электролиний, партком назначил ответственных по каждому дому, закрепленному за предприятием. К дому № 4 по улице Софийской были прикреплены работники Сухонин, Данилевич, Орлова, к дому № 7 – Яблонский, Ярошевский, Гайдуль, Либбо, к дому № 9 – Гнедов, Фёдоров, Ефимов, к дому № 11 – Цирлин, Егорова, Гродис. Наладкой водоснабжения занимались водопроводчики Салтан и Бураков (к сожалению, в документах не указаны имена, отчества. – Прим. авт.).

Весной, летом и осенью на полях пригородного заводского хозяйства, на время став растениеводами, постоянно трудились более десяти человек; кроме них, по спискам каждый цех посылал помощников. 50 тонн овощей, собранных осенью и по-хозяйски определенных на зимнее хранение, стали хорошей основой для общественного питания.

Поздно вечером 18 января 1943 года, когда по радио пришло сообщение о прорыве блокады, все ленинградцы – и стар и мал – высыпали на улицы и площади города. Это была долгожданная весть, которую приближали, готовили многие месяцы… Утром на заводском митинге было принято решение увеличить выпуск боеприпасов для Ленинградского фронта и тем самым ускорить разгром врага у стен города.

Среди сотен тысяч мин и снарядов, обрушившихся на немецкий «Северный вал» в январе 1944 года, когда наши войска погнали захватчиков на запад, были и боеприпасы, изготовленные здесь, на Обводном. Еще более двух месяцев Механический работал на фронт, но вот в апреле поступил приказ Наркома о реорганизации предприятия, возобновлении выпуска прежней продукции. Приближалось завершение войны, и, пожалуй, одной из первых стала возрождаться в стране хлебопекарная промышленность.

Можно представить, что испытывал в душе Константин Константинович Терентьев, прошедший на заводе путь от слесаря до директора, руководившего предприятием с 1938 года, когда он писал в приказе: «Завод будет выпускать комплексное хлебопекарное оборудование, состоящее из печей, месилок, деж формовых, а также изготавливать сепараторы для дрожжевой промышленности»!

Предстояло залечить раны, нанесенные производству 90 бомбами и снарядами блокадной поры. Многое предстояло восстановить, горячий цех отстраивали заново… Вернулась жизнь в термическую и столярную мастерские, восстанавливали цех тяжелых станков, литейный, вагранку, освоили цветное литье. Начали подготовку будущих литейщиков, электромонтеров. Для строительных, восстановительных работ не хватало штукатуров, кровельщиков, маляров, столяров, водопроводчиков – их стали учить здесь же, на заводе. В одном из восстановленных рабочими завода домов по улице Розенштейна открыли детский сад, отремонтировали школу на Нарвском проспекте, стала выдавать книги библиотека…

За пять послевоенных лет талантливые заводские инженеры, конструкторы, рабочие – золотые руки разработали, подготовили к выпуску и запустили в серийное производство немало типов новейшего оборудования для хлебопекарной промышленности. Иные виды оборудования, такие как дрожжевые сепараторы, превосходили по основным параметрам зарубежные. С 1950 года, когда по решению Совета министров СССР Первый Механический завод переводится в ведомство точного машиностроения и приборостроения, начинается новая глава в биографии предприятия. Решение правительства было не случайным. Именно здесь, на Первом Механическом, за 900 дней блокады и послевоенные годы сложился коллектив, способный выйти на принципиально новый для нашей оборонной промышленности рубеж.

Потомки спросят: как могли они, обыкновенные гражданские люди, обессилевшие от голода, под бомбами, снарядами – мужчины, женщины, девушки, подростки – держать на своих плечах крупный оборонный завод? Одна из работниц впоследствии на встрече с молодежью скажет: «У нас и в мыслях не было, что немцы придут. Мы работали на Победу!».

РЯДОВОЙ ТРУДОВОГО ФРОНТА

Краснознаменный Балтийский флот – огневой щит Ленинграда – надежно прикрывал город на море, с воздуха и на суше. Балтфлоту отводилось важное место во всех операциях по защите Невской твердыни, начиная от грозного лета 1941-го, когда форты Кронштадта, корабельная артиллерия встретили орды захватчиков на южном направлении сокрушительным огнем, и до наступления наших войск в 1943-м, 1944-м…

Обновление Балтийского флота, его современная мощь закладывались в 1930-е годы. Строились корабли, подводные лодки, не уступающие по вооружению, судоходным качествам западным. Крепло отечественное дизелестроение, оснащавшее суда самыми современными машинами. В этом великом деле участвовали десятки, сотни крупнейших предприятий страны, в том числе и флагман советского дизелестроения – Коломенский завод.

Оттуда, с берегов Оки, дизельные установки шли на север и восток, где по решению Правительства создавались Северный и Тихоокеанский флоты, на Чёрное море и, конечно же, в Ленинград, на его судоверфи.

Машины коломенских дизелестроителей поступали в Ленинград еще в двадцатые годы, их устанавливали на подводных лодках типа «Барс», затем на лодках новой серии «Декабрист», уже имевших отсеки, более усовершенствованное вооружение. В 1930-е годы коломенцы одновременно поставляли машины на Дальний восток и Север, где шла сборка лодок типа «Малютка», а также отправляли в Ленинград более мощные 800-сильные установки, предназначенные для подлодок серии «Щ». (Эти «Щуки» вышли в боевые походы на Балтике уже в первые дни войны.)

Советский Союз строил флот своими силами. Во второй половине 1920-х, сразу после Гражданской, был брошен клич: вырастить свою техническую интеллигенцию, высококвалифицированные рабочие кадры. Задача не из простых – до революции в России 85 % населения было неграмотно.

Среди тех, кто деревенским пареньком пришел на Коломенский тепловозостроительный завод, был и Сергей Гуреев. Тяга к знаниям, трудолюбие, целеустремленность ребят того поколения были поразительны. За пять лет пройти путь от чернорабочего, грельщика болтов и заклепок до умелого, технически грамотного слесаря, а затем и монтажника в бригаде на сборке дизелей…

Как одного из лучших молодых монтажников Гуреева посылают во Владивосток, на «Дальзавод», где на подлодках устанавливаются машины коломенских дизилестроителей. После успешного завершения задания – новая командировка, теперь уже в Ленинград, на «Судомех», в распоряжение уполномоченного Коломенского завода И.П. Череватенко. Коломенцев можно было встретить на многих судостроительных предприятиях Ленинграда. Установка, наладка, регулировка дизельных двигателей на кораблях, подлодках – процесс долгий, командировки затягивались на год-два… Жили в разных районах города, на частных квартирах. В.Д. Громов – в Стрельне, В.М. Комолов – в Автово, В.Г. Болотов и В.В. Астахов – на 10-й Красноармейской. Сам С.А. Гуреев попросился к землякам, снимавшим комнату на Староневском.

Направили Сергея Алексеевича на тральщик БТЩ, где уже закончился монтаж двух дизелей и шли пусконаладочные работы. После сдачи машин на швартовых испытаниях предстояли еще ходовые в море, но уже наступила поздняя осень, из-за ледовой обстановки государственные испытания перенесли на весну. Корабль остался зимовать в Кронштадтской гавани. Гуреев был назначен на тральщик для обеспечения готовности механизмов.

В ту зиму началась война с Финляндией; в гавани стояло немало боевых кораблей, в их числе и линкор «Марат». С началом финской кампании БТЩ после заводских испытаний в ускоренном порядке был введен в строй действующих кораблей. Приближение большой войны чувствовалось, как говорится, в воздухе. Для оборонных предприятий имели значение каждая неделя, каждый день.

Гуреева направляют на Понтонную, где строился тральщик такого же проекта – БТЩ «Шпиль». На ходовые испытания корабль спускался вниз по Неве, через разводные мосты с помощью двух буксиров. Эти испытания запомнились надолго. Корабль доходил до маяка «Толбухин» и возвращался в Ораниенбаум – на турбине кормового дизеля 5 раз выходил из строя подшипник. После пятого возвращения турбину открепили от фундамента и с помощью специального устройства проверили зазор – он превышал 10 миллиметров. Механика – дело точное, малейшее отклонение может обернуться бедой. После устранения натяга ходовые испытания закончились благополучно.

Требовательность к качеству работы была строжайшая – рождались боевые корабли, которым вскоре предстояло вступить в сражения. А то, что на пороге война, они, создатели флота, чувствовали, как никто. Сапог захватчика уже ступил на землю государств Европы, промышленный потенциал этих развитых стран работал на вермахт. СССР в одиночку должен был противостоять мощи гитлеровской Германии. Ленинградские судостроители на деле претворяли в жизнь лозунг тех лет: «Мы войны не хотим, но к обороне должны быть готовы».

Вслед за «Щуками» на Балтийский флот стали поступать более крупные подлодки новой серии «С» («Сталинец»). На Коломенском заводе для этих субмарин сконструировали с хорошим запасом надежности машину с двигателем мощностью 2000 л.с., работающую на солярке. В сравнительно просторном машинном отделении новых подводных кораблей размещались два дизеля с установленными на торце блока турбинами. Лодки, имея значительный срок автономного плавания, были оснащены новейшими навигационными приборами и вооружением. Впоследствии именно на «С-13» экипаж А.И. Маринеско совершил свой подвиг, нанеся такой урон фашистской Германии, что Гитлер объявил командира подлодки своим личным врагом.

С первых дней войны «эски» успешно действовали в районе водных коммуникаций противника, участвовали в охране наших кораблей во время знаменитого перехода флота из Таллина в Кронштадт. Талант конструкторов, высокая квалификация кораблестроителей, механиков, монтажников, в том числе и коломенских дизелистов, дали нашим морякам технику, ни в чем не уступающую кораблям и подлодкам противника.

Но война есть война, потери неизбежны, и уже через неделю на Балтийский завод, где в это время работал С.А. Гуреев, пришла печальная весть о гибели двух наших подлодок. В далеком тылу, на заводах Урала и Сибири, в прифронтовых городах, каким стал Ленинград, вести о наших потерях поднимали волну гнева – врагу не будет пощады!

Ленинград готовился к обороне. Противотанковые рвы, надолбы на улицах, площадях; угловые дома превращены в огневые точки. На заводах, в том числе и судостроительных, отливаются бронеколпаки, способные надежно прикрыть пулеметчиков, бронебойщиков. Город, разделенный на укрепрайоны, опоясывают линии обороны – от окраин к центру.

Несмотря на то, что большая часть предприятий была эвакуирована на восток, Ленинград давал фронту танки, орудия, стрелковое оружие, боеприпасы, поддерживал в боевом состоянии корабли Балтфлота. Пришлось Сергею Алексеевичу работать на линкоре «Октябрьская революция» – требовался ремонт вспомогательного дизеля, бесперебойно дававшего электроэнергию всю блокадную зиму для корабля, береговых объектов. Корабли, стоявшие на Неве, не только прикрывали город с воздуха, громили врага на ближних подступах, но и давали ток предприятиям, хлебозаводам, госпиталям. Даже кратковременное отключение электроэнергии вело к тяжким последствиям…

В статьях, рассказах, воспоминаниях о боевых операциях на суше, в воздухе, на море на первом плане обычно те, кто вел бой, управлял кораблями, подлодками, танками, самолетами. Изредка упоминаются создатели, конструкторы грозной техники, стрелкового оружия – обычно два-три имени: Туполев, Ильюшин, Кошкин, Калашников… Сотни, тысячи рядовых конструкторов, изобретателей, техников, талантливых умельцев остались безвестными, как и миллионы рядовых великой армии трудового фронта – металлурги, прокатчики, слесари, сборщики, наладчики, оптики… Без этого второго, тылового фронта не было бы Сталинграда, Курской дуги, освобождения от блокады Ленинграда, штурма Берлина. Не имея званий и наград, они остались безымянными в истории народного подвига. Но мы должны помнить о них, потому что они – тоже наша Победа.

ГУДКИ БЛОКАДНЫХ ПАРОВОЗОВ

Сдревних времен по великим и малым рекам Руси наши предки вели торговлю, сплавляли лес, отправлялись в дальние края через моря и океаны. В XIX веке в России начали строить железные дороги; ныне мы занимаем одно из первых мест в мире по протяженности стальных магистралей. И профессия железнодорожника стала одной из самых почетных в нашей стране.

В осажденном городе все 900 дней бесперебойно работал железнодорожный транспорт. Это был массовый подвиг тысяч и тысяч машинистов, кочегаров, путейцев, инженеров, техников, рабочих станций, вокзалов, железнодорожных мастерских… По железной дороге на передовую уходили составы с танками, артиллерией, снарядами, продовольствием, свежим пополнением, в обратном направлении – требующая ремонта военная техника, санитарные поезда. Бронепоезда, железнодорожные батареи – крепости на колесах – громили врага по всему кольцу обороны. Имея возможность бить с ближних дистанций, они наносили врагу огромный урон. В самом Ленинграде, оглашая замерший город далеко слышными свистками, сновали к хлебозаводам «кукушки» с платформами, нагруженными мешками. Из этой муки выпекался блокадный хлеб…

Родовые корни Васильевых питала древняя псковская земля. Пётр Васильевич, отец Таисии, приехал в Питер из деревни Дымово перед войной, устроился в железнодорожные мастерские по своей деревенской профессии – кузнецом. Специальность по тем временам уважаемая, обычно кузнечному делу учили с малых лет, ремесло передавалось от родителей к детям. Перебралась с дымовским кузнецом и семья – жена, Анастасия Ивановна, двое сыновей и младшая дочь Тая. Шел ей тогда десятый год, свой третий класс она начинала в 363-й школе на Волковском проспекте. Жила семья кузнеца в коммуналке, в бараке, который по-старинному назывался казармой. И размещались в такой казарме семей десять. В каждой семье – полно ребят, подружек для игр у приезжей девочки хватало. Таких казарм на станции Волковской было три, стояли они у самой железной дороги, и свои городские сны видела Тая под шум проходящих поездов…

В 1941 году ей исполнилось четырнадцать. Петра Васильевича к тому времени по производственной необходимости перевели с Волковской на станцию Цветочная, в такую же мастерскую кузнецом. Жила семья снова в казарме, только уже ближе к центру, на улице Заставской. С началом войны на железную дорогу легла огромная нагрузка, опытные специалисты были на особом счету; остался на своем месте у горна и Пётр Васильевич.

Старший сын Алексей ушел на фронт и уже домой никогда не вернулся – погиб смертью героя. Младший, Иван, учился в ФЗО на помощника машиниста, вместе с училищем позже был эвакуирован из блокадного Ленинграда.

До самых морозов Тая вместе с Анастасией Ивановной отправлялись в пригород, на поля, добывая из-под снега капустные листья, ту самую «хряпу». Бомбежки, артобстрелы продолжались с утра до темноты. Железная дорога, станции, вокзалы были на постоянном прицеле у противника, и семья Васильевых ночевать часто отправлялась в землянку, устроенную в насыпи. Укладывались на нарах, кто как мог.

Блокадные брусочки хлеба семья получала в магазине на Заставской. Эту обязанность Тая взяла на себя, как и доставку воды. Иногда грела снег в ведре, на плите, а иной раз отправлялась к люку на улице, откуда бил незамерзающий «родничок». В очередь за хлебом становились спозаранку, затемно, на ледяном ветру мороз пробирал до косточек. Тонкий ватничек, бурки не могли спасти от такого холода. Но Тая вместе с очередью терпеливо ждала, когда откроют заветную дверь. На троих выходило чуть больше полкилограмма – по иждивенческой карточке ей самой приходилось 125 граммов… Годных к обмену вещей в семье не было, и все же удавалось иногда добыть плитку столярного клея или бутылку олифы, которую следовало долго жарить, калить. Прогорклый запах днями не выветривался из комнаты.

В 1942 году с помощью Петра Васильевича Тая устроилась в железнодорожные мастерские Балтийского вокзала учеником слесаря. Это было не случайное решение: детство ее прошло среди людей «крепких» профессий – механиков, кузнецов, слесарей, сварщиков… Так и пошел с 1 декабря блокадного 1942-го ее трудовой железнодорожный стаж.

Учеба, отработка навыков, практика… Мастерили из жести коптилки, чинили путевой инвентарь. Но чаще учеников – и ребят, и девушек – отправляли на восстановительные работы. Бомбежки, артобстрелы повторялись изо дня в день, из ночи в ночь. Не только подвижной состав и станции – железнодорожное полотно само по себе было объектом для нанесения ударов. Его-то и восстанавливали вместе с путейцами ребята и девчушки из учебной группы. Вручную, с помощью тросов, подтаскивали рельсы, шпалы, подбивали, подсыпали балласт… И все это на ветру, на холоде, день-деньской, а вечером, как бойцы МПВО, отправлялись в очередное дежурство. Обычно их пост находился на крыше Варшавского вокзала. Сбрасывали «зажигалки», не давали разгореться огню. Поздно ночью, не чувствуя рук и ног, приходила домой, а утром, пешком, снова в свою мастерскую. К восьми должна быть у своего верстака. За ночь отогревалась в тепле – «буржуйку» топили обломками старых шпал, их на станции хватало.

Осталась позади вторая блокадная зима. С приходом лета, как в детстве, веселее голубело небо, шелестела листва уцелевших деревьев. Все знали: Ленинград врагу не одолеть, наступают дни решающей битвы…

Грозный, устрашающий гул выстрелов тысяч орудий в январе 1944 года возвестил о начале долгожданного наступления. Распалось три года душившее Ленинград блокадное кольцо. До Победы было еще далеко, но ленинградцы знали, что самые тяжелые испытания позади.

9 мая Тая, как всегда, пришла на работу. «Кончилась война!» Радость, объятия, смех и слезы… Не вернуть маму, не дожившую до летнего тепла 1942-го, пал смертью храбрых на Ораниенбаумском пятачке старший брат. Не раз побывала потом Таисия Петровна на мемориальном кладбище в Сосновом Бору, где похоронены герои-балтийцы. «Васильев Алексей Петрович» – навечно осталась память о брате на гранитной плите.

Начиналась мирная жизнь с новыми заботами, надеждами, планами. В декабре 1945 года Таисию Петровну направили на станцию Бологое – там открылись курсы сварщиков. Железная дорога набирала былую мощь, столько всего надо было восстановить, построить заново и так не хватало мужских рук… После практики снова ездила в Бологое, сдала экзамен, получила удостоверение электросварщика третьего разряда. С этим удостоверением и прибыла молодая сварщица на родную станцию Цветочная.

Профессия сварщика требует не только теоретических знаний, точного глаза, твердой руки… Не один десяток метров бугристого шва проведет начинающий электросварщик, прежде чем за его электродом протянется «чистая» линия, ровная, как струна. Сначала ей давали мелкую работу, чтото заварить, «прихватить», но настал срок, и сам Иван Григорьевич Полозов, старый мастер, сказал: «Пора, Таисия, браться за дело». Так и начался ее долгий и такой быстрый, как одна смена, профессиональный путь. Когда дело по душе, время на работе не тянется – летит… Много лет работал на Адмиралтейском заводе сварщиком и ее муж, Иван Филиппович.

Приказ № 338 от 7 мая 1991 года о награждении Таисии Петровны Финогеновой знаком «Почетный железнодорожник» подписал сам министр Путей сообщения Бещев. Свой Почетный знак она получила еще в великой державе, на благо которой трудилась всю жизнь.

Давно уже нет на железной дороге паровозов. Стоят они только, молчаливые, с погашенными топками, в музее-депо под Шушарами. Такой диковиной кажутся они нынешней детворе… А бывшей девчушке со станции Цветочная по ночам все слышится крик паровозов блокадной поры. Зимний ветер, паровозный крик и глухая канонада близкого фронта…

ЛАДОЖСКИЙ ВЕТЕР

Воздушная тревога всегда неожиданна, какой бы она ни была по счету. К реву пикирующих самолетов, свисту бомб, грохоту, сотрясающему все вокруг, привыкнуть невозможно…

В тот день к пирсу только что пришвартовалась баржа с эвакуированными ленинградцами – ослабленные, обессиленные женщины, дети, старики едва передвигались по настилу. За пять-семь минут их нужно было увести прочь, рассредоточить в шумевшем на берегу кустарнике. Когда Макаров увел последних, укрываться самому было поздно – грохнул первый взрыв. Бросился плашмя возле съезда с пирса, глянул на секунду вверх – казалось, все бомбы летели сюда, на него – и снова лицом в сырой укатанный песок… А через полчаса, когда стихли взрывы бомб, пальба зениток и снова стал слышен шум свежего ладожского ветра в зарослях ивняка, по пирсу потянулась к барже цепочка грузчиков. Мешки с мукой, рисом, сахаром штабелями укладывались в трюм, и от него, ответственного за погрузку, зависело, чтобы баржа отправилась в срок. На рейде ждала швартовки очередная. Ладожская артерия питала огромный город, Ленинградский фронт – рассечь ее противник пытался и с воздуха, и с суши.

До войны, после окончания Ленинградского института водного транспорта, Макаров имел уже немалый опыт работы. Осень и первую блокадную зиму встретил в кораблестроительных мастерских, находившихся недалеко от Горного института. Голод выбирал последние капли сил, и путь от Вознесенского проспекта, где он жил с семьей, до мастерских с каждым днем давался все труднее. Чувствовал, вот-вот сляжет. В феврале 1942 года побрел в управление Северо-Западного пароходства, на улице Герцена. Проститься с бывшими однокурсниками, товарищами по работе. Неожиданная встреча изменила судьбу. В город, с восточного берега Шлиссельбургской губы, откуда шло снабжение Ленинграда, приехал по служебным делам бывший однокурсник Пётр Войк. «Какое прощание? В Кобоне нужен представитель СЗРП. Собирайся!» Так и уехал по ледовой Ладожской дороге к месту назначения Александр Валентинович.

Блокадный Ленинград готовился ко второй навигации по Ладожскому озеру. Военный совет фронта, руководство города принимают решение достроить на западном берегу Осиновецкий порт с механизированными причалами. Еще более грандиозное строительство предстояло развернуть на восточном берегу, куда прибывали грузы с Большой земли. В Кобоне из-за мелководья баржи не могли подойти к берегу, предстояло построить пирсы.

Зимой работы велись со льда: в прорубленные в метровой толще льда майны опускались изготовленные здесь же ряжи, которые и заполняли бутовым камнем. Основные работы развернулись в марте… Из-за весенней подвижки льда были разрушены первый и девятый пирсы, их восстановили. 28 мая к пятому пирсу пришвартовался первый пароход. В этот же день гитлеровское командование бросило на бомбежку порта более сотни самолетов, стремясь сорвать навигацию. Прямым попаданием были разрушены участки причалов, два пирса, погибло свыше 50 строителей…

Но все это будет весной, а тогда, в середине зимы, когда Макаров приехал в Кобону, строительство только начиналось. Найти жилье оказалось непросто – небольшое рыбацкое поселение было переполнено: военные, дорожники, строители, интенданты, ремонтники флота… Огромное хозяйство, перевалочный транспортный узел, через который шло не только продовольственное снабжение Ленинграда. Предприятия города, от заводов-гигантов до мелких артелей промкооперации, выпускали все необходимое фронту: танки, пушки, бронепоезда, стрелковое оружие, боеприпасы, оптику, радиостанции, телефонные аппараты, одежду, обувь, медикаменты… Сырье, детали, топливо и многое другое по заявкам предприятий направлялось через Ладогу с Большой земли. Встречным потоком для военных заводов Урала, Сибири двигалось демонтированное оборудование. Вывозились и культурные ценности – варварские обстрелы, налеты авиации не прекращались ни на день. Кроме того, было известно, что летом 1942 года немецкие войска попытаются «исправить» то, что не удалось им в сентябре 1941-го, – снова пойдут на штурм Ленинграда.

Устроившись кое-как с жильем (снял койку в частном домишке), Макаров окунулся в круговерть дел – дни и ночи проводил на закрепленном за ним пирсе. Погрузка, выгрузка велись безостановочно, по жесткому графику. С берега от штабелей тянулась цепочка грузчиков с тяжелыми мешками – по 40–60 килограммов, а были и с сахаром, весившие все сто. На барже укладкой груза распоряжался шкипер, все береговые заботы, включая электроснабжение, лежали на Макарове. Он же подписывал и грузовые документы. Каждое ведомство, подразделение – автомобилисты, речники, грузчики – четко выполняли свои обязанности. Кроме дисциплинарной ответственности были и финансовые рычаги – на пароходство в случае задержки могли начислить немалые штрафы.

В ту пору в Кобоне, мало известной кому до войны приладожской деревеньке, вдоль берега тянулись штабеля, укрытые брезентом. Продовольствие для блокадного Ленинграда, где отсчет крупы, муки шел на граммы. Охрана, контроль за сбережением бесценного груза были строжайшие, питались работники порта, как и ленинградцы, на скудную рабочую карточку. (Однажды летом на берегу Александр Валентинович увидел двух изможденных стариков, только что прибывших из Ленинграда, – ученые сопровождали упакованные в тюки редчайшие книги библиотеки Академии наук. Макаров отсыпал им пару горстей риса, указал, где развести костерок…)

Вспомнил, как зимой, уже приступив к работе в Кобоне, на попутной машине отправился в командировку в Ленинград. Все, что он мог привезти для семьи, – это буханку хлеба и маленький мешочек прогорклого гороха. Осенью 1941 года баржа с продовольствием затонула в бомбежку, водолазы подняли груз, горох подсушили – в мирное-то время кто стал бы есть этот «продукт»…

Еда едой, но еще нужны и одежда, и обувь. Дни и ночи на ногах, сапоги износились, а без обуви, в холод, на улице, какой ты работник? Помог командир расположенного рядом с пирсом воинского подразделения – у военных был свой сапожник, он-то и выручил речника, обновил сапоги, сменил головки…

Здесь тоже был фронт – налеты, бомбежки. Кто знает свою судьбу? Однажды на берегу Александра Валентиновича окликнул знакомый – бывший сослуживец, прибывший сюда в командировку из Ленинграда. Обычный вопрос: где переночевать? Землянки забиты, негде прилечь, отдохнуть. Макаров отвел его к своим хозяевам – сам уходил на дежурство в ночь, койка до утра свободна. А ночью – налет. Видел с пирса, как там, в стороне деревни, рвутся бомбы. Утром, сдав дела сменщику, пошел отдохнуть. Изба уцелела, но от близкого взрыва ее тряхнуло так, что потолочная балка одним концом рухнула прямо на койку, где спал командировочный… Налеты были и массовые, «звездные», как в начале навигации, 28 мая, так и небольшими группами – враг не оставлял в покое ни на один день.

Командование группы «Север» еще осенью 1941 года доложило в Берлин, что Ленинград взят в мертвые клещи и обречен на голодную смерть. Водники СЗРП вместе с моряками Ладожской военной флотилии вступили в единоборство с врагом. В конце мая, когда Ладога была еще забита льдом, в Кобону прибыли канонерские лодки «Селемджа», «Нора», пять тральщиков и транспорт «Вилсанди». В трюмы грузилось продовольствие, на палубах размещалась пехота, артиллерия – пополнение Ленфронту. С майских туманных дней и до крепких морозов зимы 1942 года продолжалась навигация на Ладоге. По водной дороге в обоих направлениях было доставлено более миллиона тонн продовольствия, других грузов, эвакуировано около 600 тысяч человек…

В 2005 году родственники, друзья, представители общественных организаций МО «Измайловское» отмечали столетний юбилей Александра Валентиновича. Многие приходили сюда, в квартиру на 4-й Красноармейской, чтобы поздравить ветерана. Прожит век! И самой запоминающейся страницей в долгой жизни остались, конечно, блокадный Ленинград, Ладога, порт Кобона…

В памяти осталось все – обжигающие ветры февраля, летние шторма, бомбежки и вереницы сходящих с пирса изможденных людей. Ребятишки постарше ведут за руку ясельных малышей – тех малышей, которые едва ли когда скажут слово «мама» и, повзрослев, все будут вглядываться в лица на площадях, улицах, вокзалах – а вдруг… В памяти навсегда остался кобонский берег, пирсы, под брезентом штабеля, озерная даль, дымки буксиров и канонерских лодок. И родной северный ветер, вздымающий крутую волну. Шумит Ладога, шумит, как годы, как время, как сама неостановимая жизнь…

БЛОКАДНОЕ МОЛОКО

7 ноября 1941 года, в 12.30 в блокадном Ленинграде начался радиомитинг. Открыл его от имени Областного и Городского комитетов партии, исполкомов Советов председатель Ленгорисполкома П.С. Попков. Командующий Ленфронтом генерал-лейтенант М.С. Хозин, представитель Кировского завода старый рабочий М.Ф. Филатов, писатель Н.С. Тихонов, руководители общественных организаций, предприятий города рассказали ленинградцам о положении на фронтах – военном и трудовом, – призвали к сплоченности, стойкости.

Захват города штурмом провалился, лучшие немецкие дивизии, входившие в группу армий «Север», получили сокрушительный отпор. Угроза надвигалась с другой стороны – подступал голод.

До захвата Мги немецкими частями 30 августа удалось эвакуировать из Ленинграда 636 тысяч человек.

В отрезанном от Большой земли городе оставалось более 2,5 млн гражданского населения. В ноябре 1941 года при расходе муки всего 662 тонны оставалось ее только на 15 дней. Из-за торошения льда подвоз продовольствия по Ладоге прекратился, под Тихвином шли кровопролитные бои – замыкалось второе блокадное кольцо. Брусок хлеба с казеином, альбумином, соевым шротом уменьшился для рабочих до 250 граммов…

Прямая трансляция митинга из студии Дома радио звучала в холодных ленинградских квартирах, госпиталях, на заводах, фабриках… Слушали голоса известных ленинградцев и собравшиеся у репродукторов работники Первого молочного завода, расположенного на пересечении Обводного канала и Международного (ныне Московского) проспекта, недалеко от рубежа обороны, от Пулковских высот…

И выход был найден

С началом войны в школьных классах, училищах, аудиториях институтов, Университета были развернуты десятки госпиталей, куда поступали днем и ночью раненые с разных участков Ленинградского фронта. Работали, как и в мирное время, больницы, детские сады (тогда их называли детскими очагами.) Всем им, кроме хлеба, овощей, круп требовалось молоко. Хотя бы немного, полкружки, для поддержки ослабевших, выхаживания тяжелораненых. И гражданские, и военные впоследствии вспоминали о необыкновенно вкусной каше в стационарах, больницах, госпиталях – потому что была она на молоке.

В стылые блокадные месяцы 1941 года иссяк молочный ручеек, питавший предприятия «Ленмолкомбината», в том числе и Первый завод. Молоко – не зерно, не мука, в трюмах теплоходов, барж с Большой земли не привезешь. Где выход? По решению обкома и горкома партии на «Ленмолкомбинате» создается специальная бригада из научных работников, специалистов-практиков молочной промышленности, высококвалифицированных рабочих. В нее вошли доцент Ленинградского химико-технологического института молочной промышленности А.И. Желтаков, руководитель лаборатории НИМИ А.А. Розанов, начальник Молснаба М.А. Германов, инженер-механик НИМИ В.А. Мелешин, начальник сметанного цеха Первого молочного завода Н.А. Крюков, инженер по оборудованию В.М. Мальгин, слесарь-механик М.В. Уткин, Н.А. Новосёлов, А.Д. Грищенко.

Продуктом, наиболее приемлемым для транспортировки с Большой земли и удобным для превращения его в молоко, молочные изделия на заводах блокадного Ленинграда, признаются пластические сливки. (Нынешние специалисты молочной отрасли в большинстве своем ничего не слышали о них.) Способ изготовления пластических сливок (продукт промежуточный между сливками и сливочным маслом) предложил талантливый инженер-механик НИМИ Виталий Александрович Мелешин. В налаживании производства пластических сливок на молочных предприятиях, находившихся за блокадным кольцом, участвовал также Александр Дмитриевич Грищенко.

Предложенный способ не требовал сложного оборудования – необходимы были только водогрейная коробка с ушатиками, сепаратор, камера для охлаждения. Одновременно специалисты вели разработки по изготовлению сухого творога и белковых концентратов. Переработка молока в пластические сливки, сухой творог велась вблизи блокированного Ленинграда, в основном в Боровическом, Мошенском, Пестовском, Хвойнинском районах. Новая продукция была удобна для транспортировки и могла храниться длительное время. Из одной тонны пластических сливок с добавлением творога получали 20 тонн восстановленного молока!

Применяли пластические сливки при изготовлении сметаны, растительного молока из соевых бобов для детского питания, солодового детского молока. Более 400 тысяч детей остались в отрезанном от мира городе; взрослые, как могли, боролись за их жизнь. Появлялись в Ленинграде и новорожденные. Из-за отсутствия материнского молока очень часто бутылочка из молочной кухни или поликлиники день за днем поддерживала слабый огонек крохотной жизни.

Рукой подать до рубежа

Всего семь лет мирной жизни было отпущено Первому молокозаводу до того дня, когда на его территории стали рваться снаряды и бомбы. Введенный в строй в 1934 году (решение «О постройке завода по обработке молока» в 1931-м подписал секретарь Обкома партии С.М. Киров), Первый молочный быстро вышел на проектную мощность, перерабатывая 432 тонны в сутки. Многие виды молочных изделий, предложенные учеными, «обкатывались» здесь, на головном предприятии Молкомбината, отсюда они поступали в магазины, столовые, больницы, детские сады…

С самого начала войны Ленинград становится не прифронтовым городом, а осажденной крепостью с широкой сетью действующих оборонных заводов, научных учреждений, предприятий продовольственного обеспечения, хозяйственных служб. Враг понимал значение такого мощного военно-промышленного комплекса на Северо-Западе СССР, для уничтожения города была подтянута воздушная армия – более тысячи самолетов. Воздушные налеты следовали один за другим, только 19 сентября 1941 года воздушная тревога объявлялась 6 раз! Бомбили не прорвавшиеся одиночки – на мирный город со всех сторон надвигалась туча самолетов-убийц.

На заводах, предприятиях, в школах, институтах, учреждениях культуры, в том числе и в знаменитой на весь мир Консерватории, быстро формируются противопожарные звенья, аварийно-восстановительные отряды. Создается такой отряд и на Московском (Международном) проспекте, 65. На молочный завод за годы блокады обрушится 34 авиабомбы и 140 артиллерийских снарядов. Не раз повреждались паровая магистраль, линии электросети, железобетонные перекрытия зданий. Разбивало стены в электроцехе, кефирном, механическом. Аварийно-восстановительные бригады работали быстро, от их сноровки зависел пуск линий, выполнение производственных заданий. Тяжелая, требующая от каменщиков, подносчиков, плотников немалых усилий работа при голодном пайке, который получали все ленинградцы. В 1942 году на заводе умерли от истощения 38 человек.

После бомбежки или артналета без промедления приступали к остеклению производственных помещений, где взрывной волной «вынесло» окна. В иные дни требовалось остеклить или закрыть фанерой до 6 тысяч квадратных метров, как писали в отчетах, «световой площади».

Нелегкой была работа в цехах, укомплектованных в основном женщинами. Мария Васильевна Щербакова и Ядвига Исидоровна Кальчинская в 1942 году работали в соевом цехе. Позже, на вечере ветеранов, женщины сами удивлялись пережитому. Как могли они, слабые от голода, вручную поднимать мешки с соей на пятый этаж!.. А было в тех мешках по 80 килограммов!

Многие женщины с молокозавода после работы выходили на вторую «смену». Агитаторы, так их называли тогда, шли в квартиры подшефных домохозяйств, помогали ослабевшим, больным: топили печи, отоваривали карточки, кормили, стирали белье, устраивали сирот в детские дома. В квартирах с нетерпением ждали работниц завода Менбаеву, Луданову, Иванову, Евдокимову, Тарасову, Орлову, Сузи, Стешеву. Многих ослабевших жителей спасла Гвоздевская, в том числе и десятилетнего мальчика Борю. (К сожалению, в документах не указаны имена мужественных ленинградок.)

Для работников, кто уже одной ногой стоял «там», на заводе был создан стационар. Благодаря ему люди снова возвращались к жизни. Через стационар прошли 200 человек, в детском саду воспитывалось около 100 детей фронтовиков.

Весной 1942 года к жителям более чем 600 квартир окрестных домов пришел праздник. Рабочие и инженеры завода Горелов, Марченко, Алексеев, Колесников, Красильщик, Петров, Сергунов, Селезнёв, Пугачёв, Томашевич, Шувалов и др. отремонтировали, наладили работу водопровода, канализации. Отпала необходимость ходить за водой на Обводный, Фонтанку, Неву.

Ввиду невозможности прорыва блокады силами Волховского, Ленинградского фронтов и тяжелейшего продовольственного положения руководство города принимает решение использовать под сельхозкультуры все пригодные земли, находящиеся в Ленинграде и его окрестностях. Весной 1942 года начинается блокадная посевная. Молокозавод получает для подсобного хозяйства 8 гектаров земли вблизи Парголово. С этого участка осенью снимается 56 тонн овощей, более половины урожая передается тресту столовых. На следующий год земельный надел увеличивается втрое, с него снимается 200 тонн капусты, моркови, свеклы… Кроме того, 80 работников имели личные огороды, что было хорошей поддержкой для семей. Используется каждый пригодный для растениеводства клочок земли, в том числе и на заводской территории.

Многочисленные фабрики, цеха, выпускавшие бытовые товары, одежду, с началом войны стали работать на фронт; все предприятия получали спецзаказы. На Первом молокозаводе по таким заказам было изготовлено 23 600 кружек, 250 котелков, 620 пар рукавиц, 47 ватных курток. Только в декабре 1942 года такой продукции было выпущено более чем на 100 тысяч рублей.

За трудовую доблесть в деле снабжения Красной армии продовольствием многие рабочие «Ленмолкомбината» были награждены орденами, медалями, в том числе и медалью «За оборону Ленинграда». Среди них директор завода Рахмалёв, секретарь парткома Краснов, технический директор Локтюков, главный механик Коссовой, мастер сметанного цеха Луданова, мастер соевого цеха Орлова, старый рабочий-стахановец Горелов, укупорщица разливочного цеха стахановка Белова, начальник лаборатории Садокова…

«Встречали нас как родных»

Блокадный Ленинград, защитников Невской твердыни поддерживала вся страна. В город-крепость, окруженный со всех сторон вражескими дивизиями, прибывали делегации с Большой земли, в том числе и посланцы Казахстана. (Среди защитников Ленинграда было немало сынов этой братской республики, для них даже выходила газета на казахском языке.) Коллективы ленинградских фабрик, заводов, учреждений имели «свои» полки, дивизии, над которыми было установлено взаимное шефство. Была «своя» воинская часть и у Первого молокозавода – известная на Ленфронте 125-я стрелковая дивизия. Встретив войну в Прибалтике, отражая натиск врага под Шауляем, Ригой, Тарту, дивизия вместе с ополченцами стойко защищала Лужский рубеж, затем сражалась под Колпино, на Пулковских высотах.

С одним из полков дивизии, 466-м, коллектив завода поддерживал братские связи всю блокаду. Бывали у воинов, принимали у себя. Однажды зимой, по приглашению командования, навестили красноармейцев 466-го полка. До Средней Рогатки доехали без приключений, дальше начиналась зона ружейного, минометного обстрела. Но после бомбежек, артналетов разве мог напугать девушек и женщин посвист пуль… Да и шофер, конечно, не раз пересекал открытую местность, гнал через поле на пределе… «Встречали нас как родных», – вспоминала потом член завкома Нина Фёдоровна Иванова. Приехали гости не с пустыми руками, привезли подарки: кисеты, шерстяные носки, варежки… Но дороже подарков было само их присутствие – милых, родных, от которых повеяло домом, семьей, забытой мирной жизнью. И крепла решимость разбить врага, изгнать с отчей земли, чтобы не таилась боль, печаль, усталость в этих глазах.

К приезду гостей красноармейцы готовились: привели в порядок обмундирование, насколько позволяла окопная жизнь; в землянках чистота, хорошо протопленные печки. Запомнился обед с походной кухни из солдатских котелков. Гостей старались накормить получше, знали, как трудно сейчас там, в близком тылу. Недолог зимний день, а хотелось столько рассказать, расспросить о фронтовом житье-бытье, о семьях бойцов, о вестях с Большой земли… Нашелся фотоаппарат, снялись вместе с воинами; в центре – командир полка, боевой офицер Алексей Георгиевич Тузов. Не знали приехавшие, что видят командира полка живым в последний раз. Вскоре офицер погиб. Прощание с ним проходило в Красном уголке предприятия, женщины не сдерживали слез, плакали – у каждой воевал или также отдал жизнь за Родину отец, муж, сын, брат… Представители воинской части приезжали на завод в канун Нового года, встречали здесь наступающий 1943-й, на который возлагали много надежд. Фронтовики вместе с работниками завода побывали в Театре музыкальной комедии, посмотрели знаменитый блокадный спектакль «Раскинулось море широко» и после театра уехали сразу на передовую.

Среди гостей была и санинструктор, молоденькая девушка Надя Иванова. Не знала отважная медсестра, что через полтора месяца после встречи Нового года, отправившись вместе с группой разведчиков в поиск, на захват «языка», попадет в засаду и с тяжелым ранением груди и позвоночника окажется в концлагере возле Красного Села. В концлагере перенесет операцию на позвоночнике без наркоза, которую проведут такие же пленные наши врачи, станет на ноги, пройдет нацистские тюрьмы, лагеря, будет воевать в Польше с партизанами и спустя 40 лет после Победы, 25 апреля 1985 года в этом же Красном уголке вспомнит Новый год в блокадном Ленинграде. Вместе с ней в тот вечер пройдут дорогой памяти бригадир электриков предприятия фронтовик И.А. Александров – участник парада Победы на Красной площади в 1945-м в составе сводного полка от Ленфронта, слесарь механического цеха, штурмовавший Кёнигсберг и Прагу В.К. Дубицкий. («Цвела черешня, бойцов забрасывали цветами, мы не могли привыкнуть к званию победителей…».) Здесь же, в Красном уголке, услышали собравшиеся малоизвестную фронтовую песню: «Помнишь, мы в черную зиму блокадную…» Многие части в годы войны имели «свои» боевые песни, была она и в 125-й стрелковой дивизии, ставшей после освобождения Красного Села Красносельской. Авторами песни были офицер дивизии В.П. Беляев и композитор, тоже ветеран 125-й В.И. Кладницкий.

Едва ли оценен по достоинству послевоенный подвиг ленинградцев. Только в 1943 году из стволов вражеских орудий ушли в сторону непокоренной крепости 68 тысяч тяжелых снарядов, и каждый нес разрушение. В первые послевоенные годы усилиями всех жителей, выходивших после рабочего дня на восстановительные работы, Ленинград был поднят из руин. Затем началось восстановление, развитие экономического, промышленного потенциала. Строились новые заводы, фабрики, на старых обновлялось оборудование, велась модернизация. С учетом новейших достижений отрасли начались преобразования и на Первом молочном, который в разные годы возглавляли талантливые руководители, опытные специалисты В.В. Локтюков, А.А. Пивовар, С.Д. Суетов, В.Н. Зарембо, В.Ф. Поляков, прошедший путь от слесаря-электрика до генерального директора ОАО «Петмол». Продукцию молочного комбината «Петмол», входящего ныне в состав ОАО «ЮНИМИЛК», ценят не только в нашем городе, но и во многих регионах России.

По воспоминаниям медсестры блокадного госпиталя Л.С. Разумовской, ложка сливочного масла, разогретого на огоньке вырванных из книги страниц, спасла жизнь умиравшего брата-подростка. Несколько глотков блокадного молока поддержали биение сердца не одного раненого бойца, изнуренного голодом ребенка, старика… Молока, с которого начинается жизнь на земле каждого из нас.

ВЕСНА ПОБЕДЫ

Не все достижения человеческой деятельности отмечаются дипломами, медалями, орденами – куда важней чувство удовлетворения за отлично выполненное дело. Сумел преодолеть все преграды, сделал невозможное… Военное поколение – от бойцов и командиров на фронте, конструкторов, создателей грозного оружия Победы, до рядовых великой армии тыла – обладало этим решающим качеством. Дается оно нелегко – каждодневным трудом, упорством, требовательностью к себе закаляется стойкий характер.

В довоенной «Порховской правде» однажды появилась заметка сельского корреспондента о таком факте. Проходя по аллее парка, он услышал разговор двух детей, беседующих… по-немецки. Оказалось, что это Аня и Коля Никитины, отличники Волышевской образцовой школы, дети колхозницы Александры Власовны Никитиной, вдовы, недавно потерявшей мужа. (На руках Александры Власовны осталось восемь детей, и все они со временем окончили школу, получили образование – в семье Никитиных были инженеры, учителя, а Николай, вернувшийся с фронта после тяжелейшего ранения, стал впоследствии секретарем Краснодарского крайкома партии.)

В 1934 году Аня Никитина поступает в Ленинградский строительный техникум (ныне это архитектурно-строительный колледж на Большой Морской) и в числе 84 выпускников-отличников направляется для продолжения учебы в институт. Из этой группы отличников четверка наиболее одаренных получает право стать студентами ЛИСИ без экзаменов. Никитина – в их числе. В те довоенные годы тяга к знаниям у молодежи была огромной, требовательность к студентам на самом высоком уровне, и все же – 84 отличника из одного выпуска!

Лето 1941 года выпускница ЛИСИ Никитина встретила в должности инженера НИИ «Гипробум», в июне была командировка на Камский бумажный комбинат. 22 июня на обратном пути вышла из вагона в Любани, чтобы купить цветов. Перрон пуст, ни пассажиров, ни женщин с букетами – все толпятся на площади, у черной тарелки репродуктора…

Война вторглась в ее жизнь с первых дней. Сотрудники института получили распоряжение срочно выезжать на окопные работы. Ленинград готовился к обороне… При себе надо было иметь суточный запас продуктов и лопату. Продукты нашлись, а вот лопаты в городской квартире, конечно, не оказалось.

Отряд из сотни человек на автобусах двинулся в южном направлении. Остановились в километрах пятидесяти, разбили лагерь для ночевки – подобие шалашей. Задымился костер. Рытье траншей – дело нелегкое, на хлебе и чае долго не протянешь. Кашеварить назначили Аню. Первая каша из чечевицы пригорела (котел-то на пять ведер, определила на глаз, сколько надо воды), зато потом нареканий не было. В детстве ей, как старшей, не раз приходилось заменять маму у печи…

Через несколько дней в мирном летнем небе над головой землекопов блеснули первые снаряды. Враг бил из дальнобойных орудий по целям, находившимся где-то в тылу. Фронт стремительно приближался; население, мобилизованное на земляные работы, поспешно возвращалось в город. Здесь все уже говорило о близкой осаде. На стенах – указатели к бомбоубежищам, повсюду земляные щели, в том числе и на Петроградской стороне, где в коммунальной квартире Аня жила с двумя сестрами. На окнах крест-накрест полоски бумаги. Такие же полосы, вырезанные из ватмана, Аня наклеила на стекла и в своей комнате. (Несмотря на бомбежки, артобстрелы, уцелел не только их дом на Каменностровском, но и стекла в окнах – так и белели полоски бумаги до конца блокады.)

В худшее не верилось, надеялись, что война будет быстрой, победной. Аня ничего не запасла сама и сестре Машеньке запретила «паниковать». А в магазинах еще были и хлеб, и керосин…

Кондитерскую, где работала Машенька, вскоре закрыли. Девушку направили на завод им. Ленина бригадиром женщин-ремонтниц. Были они такими же «ремонтниками», как и Машенька, а чинить приходилось крыши цехов, развороченные снарядами. Вчерашние домохозяйки, портнихи, кондитеры своими женскими, не привычными к мужской работе руками делали на высоте обрешетку, резали жесть, поднимали ее наверх. В цехах ни на час не останавливалась работа – военные заказы выполнялись по графику. Аня, как строитель, учила сестренку размечать, резать металл, гнуть уголки…

Голод уже вымел все скудные остатки от былой мирной жизни. Только блокадный брусочек хлеба, который день ото дня становился все меньше. Соседка-буфетчица, подселенная в их квартиру, приносила иногда горстьдве абрикосовых косточек. (Анна Ивановна и сейчас удивляется, как они, истощенные девчушки, не отравились от этого угощения.) От стужи грелись, как и все ленинградцы, возле «буржуйки», отправляли в печурку обломки мебели, странички книг, щепки добытой по случаю доски. А ведь была Никитина специалистом по отоплению, вентиляции и спустя много лет станет автором шести книг, учебников по этой важной для промышленных предприятий теме.

Производство современного вооружения, от стрелкового оружия до танков и самолетов, невозможно без наращивания промышленного потенциала. На востоке страны в невиданно сжатые сроки разворачивалось строительство гигантских объектов. Требовались молодые, талантливые, энергичные специалисты. И в один из декабрьских дней 1941 года в их насквозь промороженную квартиру на Каменноостровском, 18 постучал рассыльный из «Гипробума». В Москву отправляется самолет, вызов оформлен, можно взять еще одного члена семьи. Аня взяла младшую сестренку Фенечку, угасавшую на глазах.

В Наркомате бумажной и целлюлозной промышленности вспомнили молодого высококвалифицированного инженера – ее сразу назначили руководителем группы по проектированию новых производств. Проектирование теплотехнической части будущего гиганта, Камской ТЭЦ, легло на ее плечи. День и ночь, в прямом смысле, не зная выходных, велась эта работа – ватманские листы без кальки сразу отправлялись на строительные объекты. Питание почти блокадное, 400 граммов хлеба.

Сестра Машенька оставалась в Ленинграде, от нее не было вестей, и когда заместитель министра Наркомата Б.З. Смоляницкий собирался туда в командировку, Аня решилась попросить его навестить сестру. Что она могла передать, кроме небольшого пакетика сухарей? Смоляницкий дал указание получить в спецбуфете килограмм сливочного масла и килограмм рафинада – сказочное богатство по тем временам.

Вернувшись в Москву, замминистра рассказал о том посещении. Четверть часа дергал за проволочное кольцо – колокольчик глухо брякал в глубине коридора. Ни звука. А время идет, дорога каждая минута. И вдруг за дверью шепот: «Кто?». Машенька сбросила крюк и вместе с распахнувшейся дверью рухнула навстречу гостю. Он отнес ее в комнату, уложил, дал немного масла, сахара, твердо приказав: сегодня больше не прикасаться к продуктам – умрешь. Завтра можно столько же. Этот суровый приказ и спас девушку. Таких случаев в то время было немало, когда, оставшись один на один с едой, оголодавший человек не мог остановиться… Потом Мария Ивановна рассказывала сестре, как, услышав звонок, долго не поднималась – кто мог вспомнить о ней? Да и сил не было пошевелить рукой. И только настойчивость звонившего заставила ее начать мучительный путь к двери. (Мария Ивановна прожила 80 лет, нередко вспоминая тот день, звонок в холодной мертвой квартире и страшную «дрожанку» у двери, когда услышала, что ей посылка из Москвы.)

Так, в конструкторских бюро, на стройках, между Москвой и Уралом, где возводились новые объекты, проходили недели, месяцы. Вместе с Аней в долгие командировки отправлялась и младшая сестренка – с ней жила, занималась в школе.

В начале 1944 года, после полного освобождения города от блокады, ленинградцы стали возвращаться домой. Аня вернулась в марте. Началась новая страница ее трудовой биографии, теперь уже сотрудницы «Ленпромстройпроекта». Город поднимался из руин. После рабочего дня начиналась вторая смена – разбирали завалы разрушенных домов. А их были тысячи! Работали на разборке завалов по улице Марата: отбирали все, пригодное для дела, в первую очередь кирпичи. Передавали по цепочке, из рук в руки, сортировали, укладывали в штабеля. В специальном журнале велся учет отработанных часов.

В 1945-м, сразу после освобождения Прибалтики, группу проектировщиков из 20 человек направили в Таллин – намечалось большое строительство, связанное с базированием кораблей Балтфлота. Там, в клубе моряков, Аня и встретила свою судьбу – познакомилась с молодым офицером Сухаревым. Удивлялись совпадению: одногодки, родились в декабре, ее именины приходились на его день рождения.

9 мая 1945 года на главной площади Таллина состоялся торжественный парад частей армии и флота. Площадь утопала в сирени; крестьяне из окрестных деревень, хуторов приехали нарядно одетые, с семьями, их повозки с букетами сирени заполнили все узкие улочки и переулки. Охапки сирени падали к ногам марширующих моряков и пехотинцев. 24 июля в Пирите состоялась их свадьба – ее светло-желтое платье с голубым воротничком как нельзя лучше смотрелось рядом с его новеньким мундиром и капитан-лейтенантскими погонами…

Несмотря на частые переезды, связанные со службой мужа, Анна Ивановна не оставляла работу, растила детей. Добрые, отзывчивые, они заметно выделялись среди сверстников. (Пример мамы – женщины глубоко верующей, нераздражительной, ласковой, видевшей в жизни и в людях только хорошее, – поддерживал Анну Ивановну в трудные минуты.) Сын, Юрий Николаевич, стал ученым, философом; дочь, Нина Николаевна, – кандидат педагогических наук. Получили образование внуки, в Париже учится правнучка Сашенька…

В 2005 году в кругу родных и друзей Анна Ивановна и Николай Устинович отмечали свою «бриллиантовую» свадьбу. Вместе 60 лет! Такая долгая, уходящая год за годом, вглубь времени, жизнь. До тех лет, когда они, еще не зная друг друга, сквозь голод, холод, тяжкие испытания, вместе со своим народом приближали Победу. Весну Победы, навсегда соединившую их.

ВСЕ 900 ДНЕЙ

Все было продумано с немецкой точностью: самолеты с ревом проносились, волна за волной, над беззащитными крышами жилых домов и сбрасывали не просто бомбы, а связки «зажигалок». В воздухе устройство срабатывало, «зажигалки» разлетались веером, пробивая во многих местах кровельную жесть. По замыслу стратегов «огненной войны», уже прокатившейся по городам Европы, после таких налетов внизу должно бушевать море огня. Старые петербургские дома с высушенными за многие десятилетия стропилами, балками, обрешеткой – сущий порох! – должны были воспламеняться сверху, с чердаков, и выгорать дотла, квартал за кварталом…

Но сжечь город осенью 1941 года захватчикам не удалось. Ленинградцы – в основном женщины, девушки, дети, подростки, старики, от мала до велика (мужчины бились на передовой) – спасли от огня свой общий дом. Родовое гнездо семьи Горшковых – дом № 18 по улице Егорова. Большая семья (семеро детей), осиротевшая в 1933 году после преждевременной смерти Фёдора Николаевича, только-только становилась на ноги. Работа, учеба, первые самостоятельные шаги во взрослой жизни… Летом 1941 года братья Борис и Николай надели гимнастерки и не снимали их до конца войны. Сестра Аня получила назначение в батальон аэродромного обслуживания в пригороде Ленинграда, Людмила эвакуировалась на Восток вместе с Кировским заводом, Клава и Оля эвакуировались из блокадного кольца позже. А Женя с мамой, Таисией Фёдоровной, оставались всю блокаду хранителями семейного очага.

Ночь на 22 июня Женя провела вместе с одноклассниками, выпускниками других ленинградских школ на проспектах, набережных родного города. Утром, возбужденная, веселая, спать не легла. По радио до обеда передавали классическую музыку…

Квартира Горшковых находилась на первом этаже, рядом с домовым комитетом – жилконторой, – и здесь уже во второй половине дня стали готовить дома к предстоящим испытаниям. И военные, и гражданские понимали, чтó может случиться, если здесь, в районе плотной застройки, во время бомбежки пойдет гулять по чердакам огонь, перебрасываясь от здания к зданию. Стропила, балки, обрешетка – все сухое, легко воспламеняющееся… Да еще десятки, сотни чердачных чуланчиков, где жильцы сушили белье, хранили про запас всякое старье. Приводить в порядок чердаки начали именно с этих чуланов – разбирали, выносили во двор доски, старый хлам. Приладив лебедку, поднимали наверх в ведрах песок – засыпали потолки, предусмотрительно оставляя кое-где кучи. В эти-то кучи и совали потом, зажав в щипцах, брызжущие искрами «зажигалки». Наполняли водой железные бочки, белили известкой балки, стояки. А сигналы воздушной тревоги завывали все продолжительнее, все чаще. Немецкие самолеты пытались прорваться к городу в первые дни войны – их отгоняли, хотя тревогу объявляли всякий раз.

К массированным налетам в начале сентября город был подготовлен основательно. Комиссия из представителей райисполкомов, МПВО, противопожарной охраны обходила дом за домом, квартал за кварталом. На чердаках, крышах постоянно дежурили специальные группы – в основном женщины да такие, как Женя Горшкова, девчушки. Их сверстники-ребята были уже где-то в окопах. В дивизии народного ополчения записывались старшеклассники, студенты, пожилые ленинградцы.

С первыми бомбежками кончилась для Жени мирная жизнь. Кто-то уезжал в эвакуацию, но многие семьи оставались… Что ожидало их там, в снегах первой военной зимы?

В город вползал голод

К бомбежкам привыкнуть невозможно. Вой самолетов, взрывы – дальние и близкие, – грохот, треск… Подкашиваются ноги, захлестывает страх, и как будто кто-то другой вместо тебя хватает щипцы, зажимает в клубке искр сверкающую «чушку», сует в кучу песка. Песок шевелится, кипит – теперь можно наполовину погашенную «зажигалку» окунуть в бочку с водой. Первый налет, второй, третий… Если действовать быстро, расторопно, огонь не успевает набрать силу – не зря убирали с чердаков все лишнее, старательно белили известкой древесную сушнину.

Сжечь город врагу не удалось. Опасность надвигалась с другой стороны. В Ленинград вползал голод. Еще не было истощенных, обессиленных людей, в каждой семье держали небольшие припасы, но пустые магазинные полки не сулили ничего хорошего. Женя, как и другие ленинградцы, уже в начале сентября почувствовала: еды не хватает. Таисия Фёдоровна, глава большой семьи, всегда держала про запас и крупу, и банку-другую топленого масла, и варенье. Но когда в семье четверо едоков, все это быстро исчезало. Сестра Оля ездила в пригород, где еще можно было собрать листьев капусты, мелкой морковки; все это сразу уходило на стол. Дошел черед и до сухих корочек. Хлеба в их большой семье брали всегда много, куски Таисия Фёдоровна не выбрасывала, сушила – так и набрался мешок. Обычно эти сухари отдавали молочнице – на подкормку корове. Как-то в сентябре, когда фронт придвинулся к пригородам, молочница снова появилась у них, предлагая привести на постой корову… Жили Горшковы на первом этаже, возле черной лестницы был чуланчик. Только чем бы кормили они буренку здесь, в центре города? Больше женщина не появлялась – тысячи и тысячи людских судеб ураган войны уносил навсегда в безвестность…

Тянулись недели – день за днем, заполненные с утра до ночи неотложными делами. Ночью – дежурства. Редкая ночь обходилась без воздушной тревоги. Услышав по радио сигнал, Женя забегала на минуту в жилконтору, находившуюся от их квартиры в двух шагах, отмечалась и бежала наверх. Вместе с девушками из их группы, ребятами-ремесленниками выбиралась с чердака на крышу, и здесь, на высоте шестого этажа, прыгали через расщелину, чтобы попасть на крышу соседнего дома. В их группе было 5–6 человек, и старший – тоже сверстник. Позже из таких групп самообороны формировались пожарные батальоны, несшие всю блокаду нелегкую службу.

8 сентября (именно в тот самый день началась блокада) Женя пошла в фельдшерскую школу, организованную при больнице им. 25 Октября. В группе было десятка полтора девушек. Учились и одновременно дежурили в госпиталях, помогали медперсоналу – натиск врага нарастал, кровопролитные бои не стихали ни днем, ни ночью, раненых поступало все больше…

Ранние холода обещали суровую зиму. Дровами семья Горшковых запасалась на разбитых Бадаевских складах. Понемногу жгли мебель. Голод свирепствовал в полную силу. Иногда удавалось добыть немного жмыха, экономно тратили запасы столярного клея, который когда-то использовал в работе старший брат.

В декабре занятия в фельдшерской школе прекратились. Жизнь в городе замирала. Женя чувствовала, как уходят последние капли сил, вот-вот сляжет… Как-то вечером в квартире появился брат Борис, служивший в городе, а с ним товарищ. Они-то и помогли Жене устроиться на работу. Она ходила по булочным Ленинского района, собирала сведения: сколько продано за день, сколько осталось. Учет велся строжайший, каждый брусочек хлеба – чья-то жизнь. Нелегкой оказалась работа, с утра до темноты на ногах, в лютый холод. Бывало всякое. Как-то под вечер, обойдя свой участок, возвращалась в контору, и на пустынной улице вдруг из люка высунулась рука, схватила за валенок. Спас неожиданно появившийся красноармеец. «Что ходишь в такое время одна?» – исхудалую, малорослую девчушку солдат принял за ребенка. «Работа у меня такая. Я работаю…»

Случались и чудеса. Одно из них произошло в канун Нового, 1942 года. Как всегда, рано укладывались спать – что делать в темной холодной комнате… И вдруг с улицы – стук в окно. Прохожие в такую пору редки. «Кто?» – спросила через стекло Таисия Фёдоровна. «Тетенька, открой… Мне тяжело держать!» Голос молодой, почти мальчишеский. Оставшийся ночевать у Горшковых родственник советовал не открывать, но она пошла к двери. Молодой солдатик, мальчишка, едва переступив порог комнаты, сбросил ношу, тяжелый мешок. А в нем – оковалок мяса, часть лошадиного бедра. Направляясь по каким-то делам в город с передовой, солдатик попал под обстрел и оказался при дележе погибшей животины. В плату пошли карманные часы «Буре», оставшиеся от Фёдора Николаевича… Так в новогоднюю ночь был устроен настоящий пир, о котором и не помышляли. Вкус мяса давно уже был забыт. Да еще каждому досталось по несколько капель патоки…

С осени по Измайловской слободе ходили слухи о «сладких дровах» с Бадаевских складов – уцелевшие доски, брусья построек пропитались расплавленным сахаром, сиропом во время сентябрьского пожара. Женя выбрала из запасов топлива на кухне несколько досок, принесенных с Бадаевских складов, порубила, сложила в камин, который был в их комнате. Огонь разгорался, трещал, с древесины падали тягучие темные капли – в подставленные железные ложки… После того, как зимой 1942 года отправилась в эвакуацию сестра Клава, Женя осталась с мамой вдвоем. Иногда приходил из флотского экипажа брат Николай, приносил пол-литровую баночку теплой похлебки. Армия и флот тоже терпели, как и все ленинградцы, великие лишения. Все ждали весну, и вот наконец-то стало пригревать солнышко. Не верилось, что отступают холода.

В апреле ленинградцы, стар и мал, вышли чистить город. Казалось – в чем держится душа, человек едва-едва переставляет ноги, но вместе со всеми, пересиливая слабость, колет лед, грузит его в машины. Метр за метром очищались дворы, тротуары, мостовые. Город, несмотря на воронки, руины, остовы зданий, посвежел, покрылся первой зеленью. На земляных откосах Обводного канала появились лебеда, крапива, пырей, одуванчики – все, чего ждали с таким нетерпением. Да еще с торфоразработок женщины привозили «творог» – маслянистое вещество, собиравшееся кое-где под слоем торфа. Стоил этот «творог» на рынке недешево – рублей тридцать брусок. Летом появился турнепс, заменявший и печенье, и конфеты…

Несмотря на прорыв блокады, враг не отказался от планов захватить Ленинград; угроза вторжения, уличных боев по-прежнему висела над городом, и летом 1943 года население, в основном молодежь, проходило военное обучение на специальных пунктах. Прошла такие двухмесячные курсы и Женя Горшкова: изучали стрелковое оружие, учились рыть окопы, ячейки. На практические занятия выходили в район Митрофаньевского кладбища. И как только учебный отряд появлялся на полигоне – начинался артобстрел. За два года противник пристрелялся к городским объектам, следил за каждым передвижением людей, техники.

В то время Женя работала в жилконторе: прописка, оформление документов; вскоре ей доверили, обратив внимание на ее каллиграфический почерк, выписку новых паспортов. В иной день заполняла до полусотни документов – от напряжения, сосредоточенности уставала больше, чем раньше от тяжелой физической работы.

Бомбежки, пожары, стужа, голод – изнурительный, непреходящий… Все позади. Пришла Победа 9 мая. С сердечным приступом ее отвезли на «скорой» в больницу. Но молодость, вера в счастливую судьбу победили болезнь. И даже 11 лет в Заполярье, куда получил назначение после окончания училища муж-моряк, оказались ей по силам.

Более полувека они вместе. Игорь Григорьевич – механик, выпускник «Дзержинки», проходивший практику в 1944 году в Заполярье и связавший свою судьбу с военно-морским флотом, – стал верным спутником, другом, мужем ленинградской девчушки, перенесшей испытания блокады с первого до последнего дня.

Семейные предания о блокаде понесут дальше, в новые времена внуки Поповых – Даниил и Илья. И горькое, и трагическое, и веселое… Да, были и светлые минуты. В Театре музкомедии всю блокаду ставились спектакли. Бывало не раз: начинается бомбежка или артобстрел, со сцены объявляют: «Всем в бомбоубежище». А зрители – среди них Женя Горшкова – дружно скандируют: «Не пойдем!». И спектакль продолжался…

ЛЕНИНГРАД ГОТОВИЛСЯ К ЗАЩИТЕ

Предвоенное поколение… Дети тех, кто прошел сквозь огонь Гражданской, поднимал страну из руин, выводил ее в первый ряд индустриальных держав. Перенесшие неимоверные лишения двадцатых, все лучшее отдавали они детворе.

В 1941 году было ей, Наташе Серковой, всего пятнадцать. Обычная ленинградская семья: папа, Алексей Дмитриевич Серков, служил бухгалтером, мама, Зинаида Васильевна, вела домашнее хозяйство. После школы спешила Наташа по Вознесенскому проспекту домой, чтобы скорей за уроки, а после – кружки… Увлекалась, как многие сверстники, музыкой, хореографией, решала, в какой готовиться институт.

На лето ленинградские дети выезжали в Лугу, Вырицу, Гатчину. Город без детворы казался тихим, пустым. Наташа отдыхала в Толмачёво. В Ленинград она вернулась на четвертый день войны. Поезда ходили уже не по расписанию, состав, похоже, накануне попал под бомбежку – в крыше вагона зияли пробоины. На Варшавском вокзале ее встретила мама…

Ленинград стал городом-фронтом. Мужчины – от пожилых питерцев до безусых пареньков – записывались в ополчение; оставшиеся, в основном женщины и подростки, возводили оборонительные укрепления. Заблаговременно, на случай бомбежек, поднимали на чердаки бочки, воду, песок. (Ленинградцы, когда вскоре на город посыпались тысячи «зажигалок», не были застигнуты врасплох, массовых пожаров не случилось.) В густонаселенном Октябрьском районе противопожарная подготовка началась с первых дней войны. И Наташа вместе с другими подростками помогала взрослым.

Учебный год 1941 года в их школе продлился всего одну неделю. 8 сентября, с началом блокады, занятия отменили – часть одноклассников вместе с родителями, пока было железнодорожное сообщение, отправились в эвакуацию, мужчины-преподаватели ушли на фронт. Начались бомбежки, артобстрелы… Наташа вместе с другими подростками дежурила и наверху, на крышах, и внизу – у парадных ворот, чтобы ни один посторонний не смог проникнуть незамеченным в дом. (События в картине «Зеленые цепочки», снятого на «Ленфильме» в 70-годы, не выдуманы – диверсантов враг забрасывал в город немало, бóльшая их часть была обезврежена с помощью населения.)

Бомбоубежище в их доме № 41 на Вознесенском проспекте находилось в прачечной. Вначале укрывались там при воздушной тревоге, потом привыкли, уходили из комнаты в коридор – взрывной волной могло выбить стекла, ранить. Папа воевал на Ленинградском фронте, в семье остались женщины. Обе бабушки с осени переехали к ним, на Вознесенский – чувствовали, какая страшная надвигается зима.

Октябрьские вечера уже встречали без электричества, при свечке, но главная забота была – дрова. Обычно их покупали на зиму осенью, кололи, складывали в сарайчике, которые лепились во всех ленинградских дворах. Осенью 1941 года, когда ни днем, ни ночью не прекращались жестокие бои на Пулковских высотах, на окраинах Колпино, у Невской Дубровки, никто, конечно, не привез дрова в ленинградские дворики – город остался в зиму без топлива. Тепло и вода… Ее тоже надо было добывать на четверых. На Садовой, возле пожарной части, работал кран – сюда с ведрами, банками, кастрюлями из окрестных кварталов тянулись стар и мал. С наступлением морозов одно время брали воду в подвале дома на Вознесенском, 55. (В памяти Натальи Алексеевны на всю жизнь сохранились эти блокадные адреса.) Потом по снегу тропинка протянулась до Невы…

Согревала, поддерживала их жизнь «буржуйка», установленная в комнате. Печку сохранила бабушка со времен революции – и вот пригодилась снова. Осенью Серковым удалось разжиться обрезками досок, рейками – хранили на кухне этот драгоценный запас. Иногда Зинаиде Васильевне удавалось выменять немного овса (лошади в городе составляли важную транспортную силу, и с мирных времен остался запас фуража).

Ноябрь начался снегами и морозами. Одевшись потеплее, Наташа отправлялась с карточками на Вознесенский, 39 – в «свой» магазин. Жители районов были закреплены за торговыми точками. 500, 300, 250, 125 граммов… Пайки сырого, липкого хлеба становились все меньше и меньше.

В памяти ее остались блокадные вечера, комната, освещенная огоньком коптилки, голос диктора из репродуктора. Радио работало надежно, хотя бомбежки и артобстрелы обрывали линии, но их быстро восстанавливали. Была у Серковых небольшая семейная библиотека – по очереди читали вслух Пушкина, Гоголя, Некрасова…

Блокадная петля смертельно затягивалась на горле слабевшего от голода города. Страшный декабрь с его 125 граммами и лютыми морозами, казалось, никогда не кончится… Самые радостные дни – когда от папы приходила с фронта весточка. Какими путями добирались с передовой эти заветные треугольники?.. В квартиру письма приносил дворник, хорошо знавший семьи своего участка.

Дни тянулись в череде привычных забот – получить хлеб, принести с Невы воду. А сил становилось все меньше и меньше. В марте, когда немного потеплело, отступили морозы, открылась колонка на Садовой, 55. Путь за водой стал короче… На Большую землю их семья эвакуировалась 12 апреля. Дорога жизни первой блокадной зимы закрывалась. Выехали на лед рано утром, часа в четыре, потому что с шести, как по расписанию, начинались вражеские налеты. Ладожский лед был покрыт водой – машина гнала перед собой волну, как лодка.

Эвакуация была ближней – в Ярославскую область, в один из колхозов. Тяжелый, непривычный для горожан крестьянский труд. Покосы, уборка хлеба, льна, скирдование, заготовка картошки. Там же, в Ярославской области, Наташа поступила в сельскохозяйственный техникум, потом перевелась в Рыбинск, в речной – его и закончила как судостроитель-корпусник… В ЦКБ завода «Радиоприбор» прошла ее трудовая жизнь. Техническое образование получил и сын, Михаил Андреевич, ныне уже кандидат наук; два внука Натальи Алексеевны – Михаил и Алексей – студенты Политехнического, готовятся стать инженерами.

Немало всего – и радостного, и печального – вмещает в себя человеческая жизнь. Нет Варшавского вокзала, с которого Наташа уезжала в Толмачёво радостной беззаботной девчонкой и вскоре вернулась обратно в пробитом осколками вагоне. По-иному, в рекламных вывесках, смотрится Вознесенский проспект – сколько хожено здесь в блокадную стужу! Изменилась Сенная площадь – вовсе ее не узнать… Но так же синеет июньское небо Балтики, вольно плывут по небу белые облака, зеленеют во дворах, сквериках послевоенной посадки клены, тополя… Хочется верить, что время не сотрет в памяти поколений великий подвиг ленинградцев, и потомки смогут на мемориальных досках, табличках прочесть, что к этому дому морозной зимой 1942 года тянулись взрослые и дети за водой, а здесь, в булочной на Вознесенском, 39, получали бесценный паек блокадного хлеба…

НА ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГАХ БЛОКАДЫ

Во время военных столкновений с японцами на Дальнем Востоке, в недолгую финскую кампанию 1939–1940 годов стальные магистрали СССР были вне зоны боевых действий. С первых же дней Великой Отечественной войны по приказу немецкого командования начинаются массированные бомбардировки наших железных дорог, станций, депо, эшелонов с войсками и мирным населением. Впервые в мировой истории железные дороги подвергаются такому невиданному, беспощадному разрушению.

Бомбили станции, эшелоны, мосты…

При наступлении на Ленинград в июле – августе 1941 года командование группы армий «Север» особое место отводило захвату Октябрьской железной дороги – главной магистрали, связывающей огромный город со страной. 15 августа станцию Чудово бомбили более 100 вражеских самолетов. Спустя три дня был нанесен бомбовый удар по мосту через реку Волхов.

До 30 августа в северо-восточном направлении через станцию Мга двигались эшелоны с покидающим Ленинград населением, с оборудованием промышленных предприятий. И круглые сутки немецкая авиация наносила удары по скоплению вагонов, цистерн, пассажирских поездов. Бригады поездов, путейцы, железнодорожные войска в те дни проявляли не меньший героизм, чем бойцы на передовой. По решению Государственного комитета обороны были эвакуированы такие крупнейшие заводы, как «Красный Октябрь», «Двигатель», «Красная Заря», «Русский дизель», «Свобода», в Ленинском районе – оружейный завод, другие предприятия, которые на новом месте с первых же дней начинали выпускать вооружения, боеприпасы. Вместе с предприятиями выехали квалифицированные рабочие, мастера, инженеры, техники. К 27 августа из фронтового Ленинграда ушли на восток около 60 тысяч вагонов с оборудованием. Железнодорожники до последнего дня, несмотря на бомбежки, пулеметный огонь, обеспечивали движение составов, пока вражеские танковые клинья не рассекли Октябрьскую магистраль.

В мирное время для работы городского хозяйства, промышленности ежедневно требовалось более 1700 вагонов угля, торфа, нефтепродуктов. В условиях блокады потребление топлива, продовольствия было сокращено до минимума. И все же фронтовой Ленинград не только защищался, но и продолжал выпускать новые танки, орудия, корабельные артиллерийские установки, стрелковое оружие, боеприпасы, ремонтировал доставленную с передовой поврежденную технику. Разветвленная сеть Ленинградского железнодорожного узла позволяла перевозить внутри блокадного кольца войска, технику, сырье для фабрик и заводов. При необходимости во время обороны, а впоследствии и в наступательных операциях, по железной дороге осуществлялось передвижение армейских соединений, бронепоездов, специальных артдивизионов на платформах. Огромное железнодорожное хозяйство блокадного Ленинграда под бомбежками, артобстрелами восстанавливали, открывали для движения тысячи ремонтников, техников, инженеров, путевых обходчиков – в основном женщины, девушки, подростки.

Огневые позиции «Балтийца»

Главный поток грузов прибывал в блокадный Ленинград по железной дороге со стороны Ладожского озера (Ленинград-Финляндское отделение Октябрьской дороги). Но немалая нагрузка приходилась и на линии Балтийского направления, самого близкого к передовой, подвергавшегося постоянному артобстрелу.

Ленинградские железнодорожники не только обеспечивали бесперебойную работу транспорта, но и участвовали в сражениях. В августе – сентябре 1941 года в городе было построено 18 бронепоездов, сражавшихся на Ленинградском фронте все 900 дней. (Участвовали бронепоезда в прорыве блокады в январе 1943-го и в разгроме немецких войск под Ленинградом в январе 1944-го.)

В Балтийском электродепо Ленинград-Варшавского узла были построены бронепоезда «Балтиец» и «Народный мститель». Их экипажи состояли в основном из железнодорожников. Имея на Балтийском направлении до 15 огневых позиций, бронепоезд скрытно появлялся вблизи передовой, ураганным огнем накрывал заранее определенные цели и стремительно уходил на запасные позиции, избегая ответного удара. Но для того, чтобы «крепости на колесах» могли подходить на близкое расстояние к передовой и затем уйти от поражения, требовалось поддерживать в исправности путевое хозяйство. Это был тяжелый, опасный труд.

На Ленинград-Варшавский узел Октябрьской дороги Катя Слизень пришла в 1942-м, 20 лет от роду, уже замужней, похоронив зимой 1941–1942 годов грудного ребенка. Здесь, на Варшавском узле, работал мастером ее муж Михаил Николаевич. Ремонтная бригада, куда попала Катя, поддерживала в исправности участок, начинающийся непосредственно от вокзала до 4-го километра. Вокзал, депо, станционное хозяйство, линию дороги немцы обстреливали методично, день за днем. Иногда снаряды разбивали большой участок полотна – тогда работала бригада по двое-трое суток; уходили, только подготовив линию к движению. Второй путь был разобран – для ремонта не хватало шпал, рельсов…

О выходе бронепоезда на линию путейцам заранее не сообщалось, вся информация о передвижении по железной дороге относилась к особо секретной – так было по всей стране и, конечно, в блокадном Ленинграде. От путейцев требовалось одно: в любое время без задержки выпустить бронепоезд на огневые позиции. В момент его работы и особенно после ухода с передовой, когда вслед начинала яростно бить немецкая артиллерия, девушки-путейцы прятались в землянках, которые могли уберечь только от осколков, но не от прямого попадания.

Как более опытную, обстрелянную, Катю перевели еще ближе к передовой – на седьмой километр, в район Средней Рогатки. Через переезд двигались воинские подразделения, транспорт, техника. Дежурная должна была регулировать поток, не допускать заторов, следить за исправностью своего участка пути, своевременно закрыть переезд, если внезапно появлялся бронепоезд. Шлагбаум опускался, конечно, вручную. Это была передовая: в насыпи дороги, на ее высоких участках, пехотинцы, артиллеристы отрывали себе землянки, блиндажи, в которых жили, скрывались от обстрелов.

Блокадный паек по-прежнему оставался скудным, голодным, и, заранее готовясь к новой зиме, путейцы, как и многие ленинградцы, весной 1942 года копали огороды, разбивали грядки. Огородничали возле «рабочих мест» – вдоль железнодорожного полотна. Сеяли в основном свеклу и морковь, картофеля на посадку ни у кого не было. Небольшой запас овощей поддерживал Катю зимой. Во время дежурств на переезде иногда удавалось выменять у проходивших красноармейцев на свеколку или морковь ломоть хлеба… Ценой всему был тогда хлеб.

«Я рельсу не подниму…»

Железнодорожный стаж Клавы Редкиной начался на 11-й дистанции пути Ленинград-Варшавского узла. Пришла она сюда с квитком от Биржи труда. Выписали ей направление в ремонтную бригаду. Клава растерялась: «Я рельсу не подниму…». Кадровики рассмеялись: «Работать, девочка, будешь не одна – с бригадой».

Ремонтницей работала Клава год, впоследствии ей здорово пригодились навыки, полученные от опытных путейцев. Из бригады ее направили дежурной по переезду в Автово и одновременно определили на вечернюю учебу на помощника машиниста паровоза. Водить поезда не пришлось – началась война.

От переезда до передовой – три километра. Немецкая артиллерия била и «по площадям», и по конкретным целям. Наблюдение за железной дорогой велось постоянно. Однажды недалеко от переезда остановилось на короткий отдых воинское подразделение. Не прошло и пяти минут, как среди бойцов стали рваться снаряды… Обстрелы заставляли иной раз бросать и «сельхозработы». Осенью 1942 года в свободный день (работали на переезде вдвоем, по 12 часов) решила выкопать картошку. Весной удалось раздобыть для посадки несколько десятков «глазков». Только выбрала несколько кустов – недалеко рванул снаряд. И уже свистит другой. Бросила лопату, ведро – скорей в укрытие…

Вторая блокадная зима была такой же суровой, как и в 1941 году. Вражеская артиллерия била «без выходных», а это – повреждения железнодорожного полотна… Целый день на морозе с обжигающим ветерком – того и гляди прихватит нос, щеки. Не очень-то грели спецовка и ватник «на рыбьем меху». Откуда брались силы перетаскивать рельсы, шпалы, забивать костыли – это при том, что девушки от недоедания, слабости едва волочили ноги! Но путь восстанавливался, бронепоезд выдвигался на позицию и наносил удар – приближался день, который так ждали ленинградцы.

В январе 1943 года, когда победно завершилось окружение в Сталинградском котле 250-тысячной армии Паулюса, была пробита брешь и в блокадном кольце. Город получил сухопутную связь с Большой землей. Больше стало поступать муки, другого продовольствия, сырья для заводов, работавших на оборону. (Ленинградцы обеспечивали вооружением не только Ленинградский и Волховский фронты, но и отправляли часть продукции далеко за пределы города.) И все же обстановка оставалась напряженной: немецкая артиллерия упорно била по давно пристрелянным целям, самолеты со свастикой прорывались сквозь зенитный огонь к железнодорожным узлам, выслеживали составы. (За подбитый паровоз немецкие летчики получали железный крест.) Работа путейцев оставалась трудной, опасной и такой необходимой Ленинграду…

На Ленинград-Варшавский узел Октябрьской железной дороги Феодосия Фёдоровна Кузнецова пришла в 1939 году. До назначения путевым обходчиком успела набраться опыта на ремонте железнодорожного полотна. Длина участка – 8 километров. Штатное снаряжение – путевой ключ, молоток, железные костыли, гайки, мелкий инструмент, фонарь – тянуло килограммов на пятнадцать, целый пуд. Блокадной весной, отправляясь в свой первый обход с такой сумкой, она не верила, что дойдет до конца маршрута и вернется. А после дежурства – пешком в общежитие, на улицу Шкапина, где жили девушки-путейцы. Утром снова на участок – долгие, бесконечные километры… Если повреждение случалось ночью – на Шкапина появлялся рассыльный, и бригада отправлялась на аварийный участок. Работать приходилось в темноте, соблюдая светомаскировку. Линия находилась под обстрелом батарей, расположенных на высотах в районе Пушкина.

С началом артналета прятались под насыпью от осколков, потом выбирались наверх и продолжали работу… Из-за отсутствия угля паровозный парк девяти железных дорог страны, в том числе и Октябрьской, с началом войны перешел на дрова. В короткий срок железнодорожники подготовили под дрова паровозные топки, расширили тендера, перестроили, по возможности механизировали работу топливных складов. Доставленные с лесозаготовок бревна пилили, кололи, загружали в специальные контейнера, чтобы не задерживать паровозы под погрузкой. Это было менее экономичное топливо, чем уголь, с более низким КПД, но и его не хватало.

По повесткам исполкомов десятки тысяч ленинградцев заготавливали лес в окрестностях города, часто вблизи фронта, недалеко от Невского пятачка. Зимой 1942–1943 годов Феодосия Фёдоровна работала на лесозаготовках, потом снова вернулась на свой участок.

В январе 1944 года, во время огневого удара перед наступлением наших войск, немецкая артиллерия тоже не молчала. Все потонуло в грохоте и дыме. Девушки-путейцы находились в это время на 8-м километре, поблизости – ни землянки, ни блиндажа. «Спрятались» в небольшом деревянном доме и весь день обходились без воды. Невозможно было зачерпнуть ведром в колодце, снаряды рвались повсюду – чудом ни один из них не угодил в дом.

Ленинградки-блокадницы, всю свою трудовую жизнь связали они с железной дорогой. Почти 40 лет путейского стажа у Феодосии Фёдоровны и Клавдии Михайловны, знáком «Почетный железнодорожник» награждена Екатерина Павловна. Все трое имеют медаль «За оборону Ленинграда».

…Спешат быстрые электрички с Балтийского вокзала, Витебского в Стрельну, в Гатчину, Красное Село… По тем же насыпям, магистралям, на которых когда-то внезапно появлялись грозные бронепоезда и били с коротких дистанций по укреплениям врага. А путь бронепоездам держали в исправности блокадные девчушки, имея за плечами всего 20 лет…

Вспоминая победный салют

Началом блокады принято считать черный день 8 сентября, когда немецкие войска после ожесточенных боев захватили Шлиссельбург. Но фактически массовая эвакуация населения, вывоз ценного оборудования с фабрик и заводов – для развертывания их на востоке страны – прекратились во второй половине августа. 21 августа противник занял станцию Чудово, перерезав Октябрьскую магистраль, а через неделю захватил Тосно. 30 августа наши части оставили станцию Мга – единственный железнодорожный коридор, соединявший Ленинград со страной, был перекрыт. Только 1 января 1942 года открылось сквозное движение по маршруту Войбокало – Жихарево, а 10 февраля сдана в эксплуатацию железнодорожная ветка Войбокало – Кобона. Дальше путь лежал через легендарную Ладогу…

Только два предвоенных года училась Клава Сидельникова в Московском авиационном институте, приехав в столицу из небольшого, известного всей стране городка Мичуринска. Война распорядилась ее судьбой так, что вместо авиационной промышленности попала она в железнодорожные войска – там остро ощущалась нехватка специалистов. Ремонтно-сварочный поезд, куда Клава получила назначение, из Подмосковья двинулся в сторону Тихвина, а потом – Волховстроя. Предстояли восстановление разрушенных путей, прокладка новых веток в обход занятой врагом территории.

В 1943 году, после прорыва блокады, началось прямое движение поездов на Шлиссельбург по «огненному коридору» – на некоторых участках по составам била прямой наводкой немецкая артиллерия, бригады поездов несли потери. И все-таки после постройки свайного моста через Неву в районе Шлиссельбурга это была постоянная железнодорожная связь с Большой землей, что впоследствии немало способствовало полному освобождению Ленинграда.

Рельсосварочный поезд прибыл в депо Варшавского вокзала. Начались нелегкие будни для нее – инженера, ответственного за организацию работ. Недели, месяцы проходили в разъездах – сроки восстановления путей, поврежденных при бомбежках, артобстрелах, были жесткие, срыв не допускался. От состояния путей зависело продвижение воинских составов. Те, кто работал в войну в системе путей сообщения, знают, какой порядок был тогда на железной дороге.

Летучки выезжали в район восстановления дороги, «вооруженные» рельсосварочными, шлифовальными агрегатами, другой техникой. Обеспечение всеми необходимыми материалами, их доставка, учет работ – все это легло на плечи молодого инженера. Коллектив рельсосварочной «летучки» возглавлял опытный железнодорожник Н. Желнин. Он-то и помогал Клавдии Гавриловне в ее становлении как специалиста, способного найти выход из самой сложной ситуации.

Случались и длительные командировки – в 1944 году посылали в Тамбов за сварочной машиной, так необходимой здесь, в полосе фронта. Рельсовые плети варили из кусков, обломков, грузили на платформы и отправляли на участки, где велось восстановление пути. За день напряженного труда удавалось подготовить рельсы для укладки километра на три.

Работа дорожников тяжелая, изнурительная – требовалось организовать более-менее полноценное питание. Клавдии Гавриловне приходилось заниматься и этим – хлеб, овощи получали в нынешнем магазине «Стрела», что на Измайловском. Немалые трудности были и с жильем. После прибытия рельсосварочного поезда в Ленинград путейцев разместили во флигеле на Обводном, а потом, в начале 1944 года, перевели в дом № 16 на 13-й Красноармейской. Бомба, упавшая во дворе, повредила здание – требовался ремонт, и рабочие, техники, инженеры, все вместе общими усилиями восстанавливали жилье. На шестой этаж, наиболее пострадавший и требовавший восстановления, поднимали песок, кирпичи, цемент, доски…

В сущности, это было семейное общежитие на 24 комнаты – детворы больше, чем взрослых. Жили дружно, как одна семья. Вставали рано, в шестом часу, по Измайловскому шли на работу: от 13-й Красноармейской до депо – рукой подать. Идти по чистому, тщательно подметенному проспекту было одно удовольствие. Дворники следили за порядком, да и сами жители не позволяли себе бросить на тротуар окурок, бумажку…

В 1944 году, после снятия блокады, началось восстановление Октябрьской магистрали. Наступил наконец день, когда впервые, после долгих месяцев блокады, прибыл долгожданный поезд из Москвы. В этом событии была доля труда и Клавдии Гавриловны Сидельниковой.

9 мая с утра по Измайловскому к Дворцовой шли и шли взрослые, дети, военные – строем и в одиночку… Казалось, сам весенний воздух был наполнен радостью, счастьем, ликованием… Сколько мук, страданий, голодных, холодных дней и ночей пришлось вынести каждому ради этого майского утра!

И началась мирная жизнь с ее радостями и повседневными заботами. В 1948 году Клавдия вышла замуж за Егора Ивановича – тоже путейца, мастера. Но «оседлой» жизни было мало: началась электрификация железных дорог – снова поездки, командировки. Эстония, Латвия, Литва, Мурманское направление, да еще учеба в ЛИИЖТе…

Окна комнаты Клавдии Гавриловны выходят в сторону Измайловского собора, окна кухни – на Неву. Окна той самой квартиры, отремонтированной их молодыми руками в начале 1944 года. В праздничные вечера отсюда, с высоты шестого этажа, хорошо видны всполохи салютов.

И вспоминается тот майский, победный Салют, с которого началась долгожданная мирная жизнь.

ИМЕННЫЕ ЧАСЫ

Летом 1941 года, отучившись год в ремесленном училище, что на Крюковом канале, собирался шестнадцатилетний Ваня Макаренков на каникулы – к себе на родину, на Смоленщину. Оттуда был он направлен в Ленинград учиться на столяра-станочника. Для промышленности страны Советов требовались молодые рабочие руки, и ехали по направлениям из глубинки в крупные города сельские подростки. Вместо отдыха, леса, речки – отрады сельских мальчишек – повезли их летом 1941 года под Стрельну рыть окопы. Группами по 25 человек с руководителем добирались утром на трамвае до Сосновой поляны, дальше пешком. На полный день – до 5 часов вечера. К труду Ваня был приучен с детства; хотя грунт был легкий, песок (траншеи шли в сторону Финского залива), все же к вечеру тело наливалось усталостью, каждый бросок лопатой давался с трудом. Но раз другие кидают – негоже отставать и тебе.

Фронт приближался стремительно, начались бомбежки. Макаренков попал в группу курсантов – пожарных по тушению «зажигалок». Бомбы встречали во всеоружии – наготове бочки с песком, щипцы. В сентябре в один из массовых налетов ему удалось сбросить с крыши 5 «зажигалок». Вместе с двумя ребятами Макаренков был награжден именными часами. (Впоследствии эти часы выручили его в голодную зиму 1941–1942 годов.) Преподаватель, руководивший действиями ребят, тоже был отмечен – получил костюм.

За год ребята уже научились кое-чему по плотницкой части. Послали их на завод – сбивали ящики для полевых телефонных аппаратов. Формировались новые дивизии, полки – для их материально-технического обеспечения требовалось многое. И все это в условиях фронтового города, под бомбежками, обстрелами.

Питание курсантов было получше, чем у других жителей блокадного Ленинграда. Вначале столовая была развернута в ближнем кинотеатре, пока туда не угодил снаряд. На заводе в учебных мастерских выполняли различные заказы, все для военных нужд, в том числе и волокуши для пулеметов. Обходились простым инструментом: лучковая пила, фуганок, молоток…

2 января 1942 года ремесленное училище – а это 900 человек – отправилось в эвакуацию. С Финляндского по железной дороге до Ладожского озера, потом погрузка в автомашины. В путь тронулись утром и на середине озера попали под бомбежку. Головная машина, где находился директор с документами, ушла под лед. Ребята кинулись врассыпную от ледовой дороги, где рвались бомбы; сверху били немецкие пулеметы… До Кобоны добирались по льду пешком. Первый привал был, как у многих ленинградцев, добравшихся до восточного берега, в холодной, открытой ладожским ветрам, церкви. Там, в Кобоне, и расстался Ваня с именными часами, получив взамен две буханки хлеба и ведро картошки, – не так уж много на пятерых голодных друзей-мальчишек.

Транспорт выделялся только для перевозки вооружений, продовольствия, воинских частей. Курсанты училища преодолевали расстояние от Кобоны до Тихвина в свирепые январские холода почти месяц. Они брели от поселка к поселку, от деревни к деревне. К вечеру, останавливаясь на ночевку, обращались в сельсовет – их размещали по избам. А утром – снова в путь. С каждым днем сил становилось меньше, ослабевших оставляли в деревнях до поправки. В Ижевск – конечный пункт назначения – из 900 человек добрались только 118.

Ленинградцев подселили к ребятам из местного ремесленного училища и сразу направили на работу. Ижевск по праву считался оружейным цехом страны – здесь производилась значительная часть стрелкового оружия, поступавшего на фронт. Изготовление прикладов для винтовок, автоматов – дело непростое, столярам хватало работы… Через год, в январе 1943-го, Макаренкова призвали в армию. Путь новобранцев лежал на восток.

Япония после Халхин-Гола не осмеливалась начать военные действия против СССР, но угроза нападения оставалась – советскому командованию приходилось держать на Востоке определенную часть войск. Здесь же были развернуты учебные полки, готовившие специалистов для вооруженных сил. В одном из них, насчитывавшем до 18 тысяч человек, обучался Макаренков минометному делу. Службу начинал в Хабаровске, в отдельном зенитном дивизионе. С началом военных действий против милитаристской Японии прошел путь с нашими войсками до Харбина, участвовал в его освобождении. С окончанием войны – снова Ленинград, ставший близким, родным после всего пережитого. И эти места – Крюков канал, Фонтанка, Измайловский проспект – заветные места Ленинграда-Петербурга – стали его малой родиной.

А бывая за городом, проезжая в электричке на Ломоносов, отыскивает он взглядом те лощины, высотки, через которые тянулись траншеи к Финскому заливу… Всё сравнялось, загладилось, заросло – осталась память.

Как сохранить ее для нынешних и будущих мальчишек – память о тех, кому было шестнадцать в далеком 1941-м?..

НА ПЕРЕКРЕСТКАХ БЛОКАДНОГО ГОРОДА

К жизни, которая сейчас, спустя много десятилетий, кажется «неподъемной», их готовила сама жизнь. Могла ли она, седьмая в большой крестьянской семье из лужской деревни Большое Конезерье, прохлаждаться, лениться, когда вокруг столько дел? Успевала и маме по хозяйству помогать, и выходила на полевые колхозные работы, и в школе не отставала. Семилетка, которую закончила Катя в свои шестнадцать, по тем временам значила много.

За трудолюбие, расторопность, исполнительность, привитые в детстве, ее полюбила семья, в которой она служила домработницей, переехав в Ленинград. И когда главу семьи переводили в Москву, Катю не только брали с собой – ее долго упрашивали, но она решила твердо: останусь в Ленинграде. Здесь работала старшая сестра, здесь подруги, и совсем недалеко до родных мест. Так же не отпускали ее и на новой работе – в средней школе, где кроме обязанностей завхоза она получала деньги в банке, приносила в положенные дни зарплату сотрудникам. Доверие немалое для молодой девушки, да еще и новичка в коллективе. Но отпустить пришлось – отношение о переводе было из УВД Ленинграда.

В 1939 году в городе шел набор парней и девушек, годных по состоянию здоровья, на учебу регулировщиками уличного движения. В школе новую сотрудницу хвалили, обещали повышение, но не лежала у Кати душа к этой работе. В отдел регулирования уличного движения – ОРУД – отправилась она вместе с двоюродной сестрой. Прошла медкомиссию, а сестру «завернули» по зрению. Так в трудовой книжке девушки появилась запись: «Управление милиции г. Ленинграда. Принята на должность регулировщицы ОРУД 4 апреля 1940 г.».

Начались дни учебы. Не такой простой оказалась предстоящая служба. Столько надо знать! Правила уличного движения, очередность пропуска транспорта, марки машин, действия в сложных ситуациях… И все это знать твердо, основательно, чтобы, оказавшись на посту, в потоке транспорта, распоряжаться четко, решительно – водители и пешеходы должны видеть регулировщика собранным, уверенным в своих действиях.

В общежитии тщательно подогнала летнее обмундирование. Гимнастерка и юбка должны сидеть ладно, по фигуре; в меру затянут ремень, начищены сапоги. Не раз подходила к зеркалу, осматривала себя в полный рост – в те годы к внешнему виду регулировщиков предъявлялись особые требования. С утра до ночи на многолюдных перекрестках они, регулировщики, были лицом ленинградской милиции.

Дивизионы ОРУДа располагались в общежитии по этажам. Их третий дивизион занимал, соответственно, третий этаж. Тут же была столовая, на улице – площадка для построений. На первом этаже располагался первый дивизион – только мужчины, дежурившие на постах правительственных маршрутов. Поначалу в казарменной жизни многое было непривычно, но вскоре втянулась, по душе пришелся жесткий распорядок армейского быта: везде чистота, аккуратность, не может быть и речи, чтобы разбросать вещи, кое-как заправить постель…

Позади недели учебы на курсах, стажировка, когда вместе с регулировщицей-наставницей выходила на пост, внимательно слушала объяснения, присматривалась, набиралась уверенности в действиях. Приближался день первого самостоятельного дежурства… Каждое утро на построении третьего дивизиона капитан Ламбехо проходил вдоль своего «войска» из пяти взводов, осматривал внешний вид, давал оценку вчерашнему дежурству, знакомил с оперативкой. Отсюда с построения регулировщики отправлялись на свои посты. Приходилось дежурить молодой регулировщице и на Литейном, где часто проезжали машины с большим начальством. Катя издали узнавала эти автомобили – приветствовала, как положено по Уставу.

Дежурства начинались в 8 утра. Трель свистка, поворот налево, направо, четкие команды жезлом. Минута за минутой, час за часом – и в зной, и в ненастье… В дождь набрасывала на плечи накидку, не покидала пост – движение ведь не прекращалось. Ей нравилась постовая служба, воинский, можно сказать, быт, привычка обходиться малым. Позавтракав рано утром, прихватив с собой разве только булочку, на весь день отправлялась на дежурство. Если в середине дня на 15–20 минут появлялся подменный, можно было забежать в столовую, взять стакан чая. (Привычка терпеть, обходиться без еды по 8–12 часов осталась у Екатерины Ивановны на всю жизнь – быть может, потому не так угнетал голод в блокаду.) Ее уже знали многие ленинградские шофера. Проезжая мимо, приветствовали, сигналили – тогда сигналы были разрешены. Донимала пыль – целый день посреди мостовой, в потоке легковых, грузовых машин, «лошадиных сил». Гужевого транспорта в довоенном Ленинграде было немало.

Сдав пост, заходила в дежурную часть, докладывала, кому сдала смену, и торопилась в душ – смывать дневную пыль. А утром – снова построение, новое дежурство. Город – огромный, многоголосый, шумный, пыльный – с каждым днем становился ближе, родней, без него она уже не могла представить свою жизнь. С шоферами у нее сложились товарищеские отношения. Спуску нарушителям не давала: отругает, сделает внушение, предупредит и отпустит без штрафа, «под слово». Иные сами просили: «Товарищ милиционер, накажите, оштрафуйте!». Но молодая регулировщица чувствовала: штраф вроде как погашает проступок, и он скоро забудется, а там – жди новое нарушение. А вот серьезное внушение, да если еще водитель дал слово, надолго останется в памяти. Молодые ребята-шофера были народ совестливый, лихачей-хулиганов тогда почти не водилось. ДТП случались по неопытности, нетвердому знанию правил. Конечно, без штрафов нельзя, но только в том случае, если наказание идет на пользу.

Незаметно подступили холода (а в конце 1930-х – начале 1940-х зимы стояли морозные). Регулировщикам выдали положенные валенки с галошами, шапку-ушанку, фуфайку, шинель, рукавицы. Но Катя связала рукавички себе сама – вспомнила бабушкино ученье… И все же даже в таком обмундировании выстоять восемь часов в январской морозной мгле ей – молодой, крепкой – было нелегко. Закоченевшая, вся в инее, вваливалась в теплую чайную, с трудом брала в руки горячий стакан, отпивала глоток за глотком обмороженными губами – и снова на мороз. Эти теплые чайные вспоминала она потом не раз в блокадные зимы…

Первый отпуск полагался ей весной. И она отгуляла его, довоенный отпуск, в родной деревне. Форма, сапоги остались в общежитии – в двадцать лет так хочется пройти по родной улице в новом платье… Это была ее весна прощания с юностью. А молодость занесла в свои формуляры война.

«Внимание! При артобстреле…»

Еще не громыхали вражеские орудия у стен Ленинграда, не падали бомбы на дома, школы, заводские корпуса, а уличная жизнь менялась с каждым днем. Колонны пехотинцев в полном снаряжении, потоки военных машин, телеги, повозки беженцев. Вскоре начались бомбежки – первые пожары, первые жертвы. Машины «скорой помощи», пожарные автомобили регулировщики пропускали в первую очередь. Приходилось изменять направления транспортных потоков – на некоторых улицах, проспектах, особенно в южной части города, появились баррикады, противотанковые надолбы.

Осенью бомбежки и артобстрелы стали ежедневными; когда снаряды ложились совсем близко, Катя покидала пост, но так, чтобы не терять его из виду. На стенах домов появились непривычные надписи: «Внимание! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».

С конца ноября стала действовать Военно-автомобильная дорога № 101, ставшая знаменитой Дорогой жизни. Движение в городе оживилось: переброска войск, снабжение воинских частей, подвоз горючего, боеприпасов – все легло «на плечи» автотранспортников. Прибавилось работы регулировщикам. Мелкие грузы перевозились гужевым транспортом – на телегах, платформах, а когда вьюги и метели занесли блокадный город, заскрипели полозьями деревенские сани. (На таких санях по едва замерзшей Ладоге в ноябре 1941 года на западный берег были доставлены первые тонны муки, а в конце мая 42-го по залитому водой льду перевезли бесценные 60 тонн лука.)

После дежурства (регулировщики несли вахту в две смены) девушек нередко вызывали по тревоге. Ехали на машинах или добирались пешком туда, где нужна была их помощь: участвовали в тушении пожаров, разборке завалов, стояли в оцеплении вокруг разбитых магазинов, складов.

В госпиталях, которых в блокадном Ленинграде было немало, не хватало крови для переливания раненым; Катя откликнулась на призыв, стала донором. А тиски голода становились все беспощадней, все смертельней. Однажды утром в орудовской столовой при общежитии паренек, сидевший напротив Кати со своей кружкой, вдруг качнулся, уронил голову. Оказывать помощь было уже поздно…

«Если Родине надо…»

После прорыва блокады в 1943 году руководство УВД приняло решение направить группу регулировщиц на курсы шоферов. Автомобильный парк города, фронта быстро пополнялся отечественными машинами, а также поступавшими по ленд-лизу, шоферов не хватало. Молодежь по призыву направляли в армию, на фронт, на флот, автотранспорт испытывал нехватку кадров. В 1943 году на улицах, проспектах Ленинграда стали действовать электрические светофоры, регулировщики дежурили теперь только на сложных перекрестках и правительственных маршрутах.

Комиссар УВД (в милиции тогда не было звания генерала) спросил девушек: «Согласны стать шоферами?». Катя ответила за себя и за всех: «Если Родине надо – туда и пойдем!». Их готовили 3 месяца; учили не только правила движения, но и основательно проходили материальную часть. На фронтовых дорогах шофер сам и слесарь, и электрик, и карбюраторщик… После курсов Катя работала в разных подразделениях УВД, в том числе и в уголовном розыске. Возила оперативников на задания на «газике» – легковых машин не было, да и не проходили они по ямам, колдобинам, снежным заносам. Из-за нехватки горючего грузовики переводили на чурки – это топливо худо-бедно всегда было под рукой.

В 1944 году, после освобождения Пскова, навсегда запомнилась служебная поездка в Порхов. Вместо распаханных полей, лугов, перелесков, хуторов, деревень – картины, знакомой с детства – бетонные заграждения, противотанковые рвы, пепелища, пожарища… Опустошенная, безлюдная земля – отступая, оккупанты угоняли в рабство женщин, детей, стариков.

Сколько страданий принес враг на отчую землю, сколько еще предстояло боев, сражений за освобождение Родины! Накануне Дня Победы Екатерина Ивановна поехала в командировку в Лугу, в подсобное хозяйство УВД. Лугу проезжала рано утром, и там из репродуктора услышала сообщение, которое все, от мала до велика, ждали четыре года! С этой вестью она и приехала в совхоз, подняла всех на ноги.

Нынешнему поколению трудно понять меру радости и скорби, переполнявших их сердца. Погиб на фронте Борис, старший брат Кати, сражались с захватчиками братья Василий и Григорий, трудилась в блокадном Ленинграде старшая сестра Татьяна… В Петербурге нового столетия, на его проспектах и улицах, где движение привычно регулируется светофорами, а информация о заторах передается на музыкальных радиоканалах, уже не увидишь регулировщика с полосатым жезлом. Они появляются только в случае выхода из строя электроники или проезда правительственных машин.

В блокадном Ленинграде, на Дороге жизни сотни девушек-регулировщиц днем и ночью несли тяжелую опасную службу – под бомбежками, обстрелами, в морозы, на пронизывающем ветру. Об их подвиге, как и о мужестве блокадных шоферов, должны знать потомки.

НА ИЗМАЙЛОВСКОМ, В «РОДОВОМ ГНЕЗДЕ»

Воронья Гора, как и Пулковские высоты, занимает особое место в летописи обороны Ленинграда. Там, на Вороньей Горе, летом 1941 года двадцатилетняя Лида вместе с подругами, тоже работницами «Электросилы», попала под минометный обстрел – а город еще доживал последние мирные дни. Послали их на земляные работы рыть противотанковые рвы. К тому времени на здоровье она не жаловалась – бывшую хилую ленинградскую девчушку, которую не обходила ни одна простудная хворь, «на ноги» поставил спорт. С семи лет по совету врача Лиду определили в секцию гимнастики. (Спортивная закалка здорово выручала ее во время блокадного житья.) Спортом занималась она и повзрослев, когда устроилась работать на «Электросилу», в отдел главного механика, секретарем, потом – учетчиком. Имела спортивный разряд по гимнастике, участвовала во Всесоюзных соревнованиях, выступала не раз за «Электросилу» на городских состязаниях в Зимнем манеже. Предприятие одним из первых эвакуировали на восток; Лида с родителями осталась в городе – отец работал в пожарной части, мама в типографии.

В августе Лиду послали на строительство оборонных сооружений, возводимых на подступах к Ленинграду. Жили девушки в пустом доме, вместо коек – сено на полу да легкие пальтишки. Работали, слыша гул близкой канонады, до того дня, пока однажды утром в воинской части, располагавшейся рядом, не началась суматоха, беготня. Разрывы бухали совсем рядом.

Поступила команда: из дома не выходить. Потянулись минуты ожидания. Снаряды падали во дворе, сотрясая стены дома. Пробегавший мимо военный крикнул им, выскочившим наружу: «Откуда вы здесь? Тикайте!». Девушки бросились вслед за повозкой, запряженной парой лошадей, – пожилой солдат-возница направлялся в сторону города. И вдруг совсем низко, на бреющем, немецкий самолет – из кабины улыбающаяся физиономия… Тогда, летом 1941 года, они улыбались, предполагая, что здесь будет продолжение прогулочного похода по Европе, не зная, что ленинградцы, как и вся страна, будут стоять насмерть. От обсерватории девушки бежали одни: у возницы было свое задание. Солдат махнул рукой, указывая им путь – до мясокомбината, а там по Московскому шоссе…

Угроза прорыва фашистов к Ленинграду через Пулковские рубежи сохранялась до зимы. На южной окраине города велось строительство оборонительных сооружений – бронированные «колпаки», противотанковые надолбы…

Каждое утро, вставая чуть свет, Лида шла от Варшавского вокзала, где жила их семья, по Московскому проспекту – к месту работы их бригады. На досках, приспособленных под носилки, переносили кирпичи, цемент, готовили раствор. Между домами возводились надолбы, чтобы преградить дорогу немецким танкам в случае прорыва. Близились жестокие холода зимы 1941-го… Световой день становился короче, все меньше оставалось сил, хотя строителей немного подкармливали – прямо к рабочему месту привозили бачок горячих макарон. Но голод, стужа брали свое: все труднее было добираться на работу и обратно. Возвращалась домой в потемках – то там, то здесь мерцали фосфоресцирующие «светлячки» на пальто и ватниках одиноких пешеходов. Если луна скрывалась в тучах – улицы погружались во мрак, по обледенелой лестнице поднималась на ощупь.

Папа, находившийся на казарменном положении, почти не бывал дома, мама приходила с работы поздно… В январе, самом страшном месяце блокады, Лида ухаживала за родственниками, соседями. В их квартире на Измайловском, 18, умерли пять человек. А всего потеряли восемнадцать родственников; все жили поблизости, в Ленинском районе.

В апреле ей пришлось помогать участковому милиционеру: оформляла бумаги на умерших, выполняла другие поручения, позже работала на заводе кассовых аппаратов. (В годы войны предприятие выпускало снаряды.) А осенью 1942 года Лиду призвали в армию – в военкомате отобрали из призывников всех, занимавшихся в мирное время спортом, и ее в том числе, и направили на десятимесячные курсы в институт им. П.Ф. Лесгафта. Возможно, спецподготовка велась для других целей, но летом 1943 года обстановка на фронте была уже иная, чем в 1942-м, – страна думала о завтрашнем дне, о тех, кто будет поднимать города и села из руин. С документом, дающим право вести в школах военно-физическую подготовку, Лидия Дмитриевна пришла в 272-ю школу на 1-й Красноармейской.

…На новогодние праздники семья собирается в «родовом гнезде», на Измайловском, 18. С рождения Лидия Дмитриевна живет в этом доме, в этой квартире. Два сына (один – подполковник МВД, другой – технический специалист), невестки, внуки… К сожалению, нет уже рядом верного друга – мужа Ивана Иосифовича Колодяжного, всю жизнь отдавшего морю, капитана 2 ранга.

И каждый раз вспоминает Лидия Дмитриевна первый военный Новый год в затемненном, осажденном Ленинграде… Том городе, который после великих испытаний подарил ей счастье любви, семьи, счастье долгих мирных дней.

ПОЧТИ МАЛЬЧИШКИ-СОРВАНЦЫ

Грохот взрывов снарядов, мин, рев штурмующих самолетов, заглушающих треск винтовочной, пулеметной стрельбы, столбы дыма и пыли, из-за которых не видно погожее сентябрьское небо… Наступая на Красногвардейск (Гатчину), немецкие дивизии надеялись кратчайшим путем выйти к Пулковским высотам. Среди бойцов 2-й дивизии народного ополчения, оборонявших Красногвардейск, встречались и 15–16-летние ребята в военной форме с эмблемами 9-й специальной артиллерийской школы.

Первые пехотные, инженерные, артиллерийские школы открылись по указанию Петра I в конце XVII – начале XVIII века и стали предшественниками учрежденного в 1731 году кадетского корпуса. Впоследствии артиллерийский и инженерный корпус дал России не только талантливых военачальников, но и выдающихся деятелей культуры. Воспитанниками корпуса были полководец М.И. Кутузов, оставленный после его окончания преподавателем, герой Порт-Артура генерал Р.И. Кондратенко, писатели Ф.М. Достоевский, Д.В. Григорович, ученые И.М. Сеченов, П.Н. Яблочков, композитор Ц.А. Кюи. Обучались в корпусе и будущие видные советские военные инженеры К.И. Величко и Д.М. Карбышев. За два века в русской армии сложилась продуманная система подготовки офицерских кадров для артиллерии.

В годы Гражданской войны и последующие десятилетия в новой России создаются военно-учебные заведения по подготовке командного состава РККА. В конце 1930-х годов, учитывая угрозу надвигающейся войны и нехватки командных кадров, создаются специальные, в основном артиллерийские школы, которые готовят грамотное, физически развитое пополнение для артиллерийских училищ. В основу программ специальных школ был положен богатый опыт кадетских корпусов и военных гимназий, готовивших не только будущих командиров с высоким уровнем профессиональных знаний, но и патриотов Отечества, готовых достойно защитить его в трудный час.

Весной 1937 года на 8-й Красноармейской улице в доме № 3 появилось новое учебное заведение – 9-я специальная артиллерийская школа, созданная, как говорилось в постановлении Наркомпроса СССР, «… в целях подготовки кадров для комплектования военных артиллерийских училищ Красной армии». Школы приравнивались к дивизиону, в него входили 1-я батарея – 10-е кл., 2-я батарея – 9-е кл. и 3-я батарея – 8-е классы. В спецшколы принимались только ребята, окончившие 7 классов с оценками «отлично» и «хорошо», прошедшие мандатную комиссию и годные по состоянию здоровья к дальнейшему поступлению в высшие училища Красной армии. Рост поступавших в «пушкари», как говорили в старину, – не менее полутора метров…

Это была действительно необычная школа. По математике, физике, химии, черчению давались углубленные знания, связанные с программами военных артиллерийских училищ. Кроме физподготовки и строевой в неурочное время здесь разучивали современные и бальные танцы, знакомили с правилами этикета. Воинский долг, любовь к Родине, к выбранной профессии, уважительное отношение друг к другу – вековые традиции российских кадетских, пажеских, шляхетских корпусов воспитывали в ребятах лучшие человеческие качества.

«Спецы» – так для краткости называли иногда ребят спецшкол – гордились своей принадлежностью к старинной «родовой ветви» военных училищ России. Размещение спецшколы на 8-й Красноармейской было не случайным. Измайловский Лейб-гвардии полк, сформированный еще в 1730 году, памятник Славы перед Свято-Троицким собором в честь подвигов русских солдат в русско-турецкой войне 1877–1878 годов, Николаевское кавалерийское училище, созданное на базе школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, воинские части Красной армии, располагавшиеся здесь с 1920-х годов, 1-е Ленинградское артиллерийское училище… Все здесь напоминало о славной истории русской армии, имело большое воспитательное значение для будущих защитников Отечества.

Руководили школой, вели предметы кадровые военные и гражданские преподаватели, опытные педагоги, любившие и свои предметы, и воспитанников. Первый директор С.Л. Зеликман, сменивший его С.П. Казанцев, командиры дивизиона полковник А.А. Аль, старший лейтенант С.П. Щербина, педагоги В.Н. Гындин, Е.Е. Кицис, Р.Е. Кляйнер стали для ребят примером на всю жизнь. Учебно-материальная база спецшколы располагала лучшим, что имели в то время средние школы Ленинграда. Классы по литературе, астрономии, военному делу, артиллерии, физическая, химическая лаборатории, просторный, хорошо оснащенный спортивный зал, тир в подвальном помещении… Фонды библиотеки имели книги по основным разделам знаний, давали возможность познакомиться с классикой и современной художественной литературой.

В кружке конного спорта, созданного шефами из 1-го Ленинградского артиллерийского училища, ребята овладевали навыками верховой езды, заботились о своих подопечных, учились «языку» общения с ними. Кроме плановой физподготовки будущие артиллеристы занимались также в спортивных секциях на стадионе им. Ленина (ныне Петровском). Увлечение гимнастикой, плаванием, лыжным спортом впоследствии не раз выручало офицеров-артиллеристов в их нелегкой службе.

На защите Ленинграда

«Спецы» довоенных выпусков 9-й артиллерийской школы, встретившие грозный 1941-й курсантами артиллерийских училищ, командирами Красной армии, с первых дней войны показали высокую профессиональную подготовку, стойкость, мужество, отвагу. 16 июля 1941 года в район Большого Сабска, где держали оборону курсанты пехотного училища им. С.М. Кирова, прибыл артиллерийский дивизион, сформированный из курсантов 1-го Ленинградского артиллерийского училища. В огневой взвод 2-й батареи были зачислены бывшие воспитанники 9-й САШ Бастырев, Рякимов, Марченков, Макаревич, Нивен, Чистяков, Мядзель, Годзин, Петров, Андреев, Новиков, ездовым санитарной двуколки будущий генерал Ю. Гилинков.

Дивизион вошел в состав 94-го противотанкового артиллерийского полка, успешно сдерживающего наступление танковых, моторизованных частей противника. Только в боях 22 июля курсантский дивизион 1-го ЛАУ подбил 12 фашистских танков. Орудийные расчеты 2-й батареи курсантов, в частности расчет Евгения Бастырева, подбили 4 немецких танка, другие расчеты уничтожили 3 бронетранспортера. Здесь же, на огневых позициях, был зачитан приказ о присвоении курсантам воинского звания «лейтенант» и направлении их в артиллерийские части на командные должности. На этом рубеже погиб воспитанник 9-й САШ М. Новиков и скончался от тяжелого ранения В. Петров. Бойцы народного ополчения, курсанты, в их числе и бывшие воспитанники спецшколы, задержали наступление противника юго-восточнее Кингисеппа, обескровили его, дали возможность нашим частям занять новые рубежи.

Храбро сражались в эти тяжелые дни и те из ребят, кто ушел добровольцем в ополчение. Воевали они в основном во 2-й дивизии народного ополчения и, несмотря на юный возраст, держались как настоящие бойцы. Гай Любомудров, тяжело раненный в ногу, не оставил оружие, пока не была отбита атака, и только после этого согласился отправиться в госпиталь.

Участвовал личный состав 9-й САШ в строительстве оборонительных сооружений в прифронтовой полосе. В начале августа 1941 года 2-я батарея получила задание включиться в строительство заграждений и огневых точек в районе станции Волосово. Вместе с работниками фабрики им. Желябова школьники строили противотанковый ров, систему окопов полного профиля, ходов сообщения. Третью батарею (восьмиклассников) направили в Красногвардейский укрепрайон – здесь на станции Пудость ребята попали под пулеметный огонь с вражеского самолета. По рокадной дороге, вдоль линии фронта, добрались до места назначения – деревни Вайялово. Резали дерн для маскировки дзотов, рыли окопы, ходы сообщения… Только 17 августа, после ожесточенных боев под Волосово (поселок несколько раз переходил из рук в руки), наши части отступили, с ними ушли и батарейцы САШ.

В боях под Красногвардейском также отличились курсанты 2-го Ленинградского артиллерийского училища, бывшие выпускники 9-й САШ 1940 года. Они уничтожили 5 вражеских танков. На ближних подступах к Ленинграду храбрым командиром показал себя выпускник 1939 года 9-й САШ лейтенант В.С. Зикеев (будущий Герой Советского Союза). Командуя взводом управления батареи, а затем после ранения командира, став во главе батареи, молодой офицер стойко отбивал танковые атаки противника. После пулевого ранения под Ропшей лейтенант досрочно выписался и снова вступил в командование батареей.

Участвовали курсанты 2-го ЛАУ, бывшие воспитанники 9-й спецшколы, и в жестоких боях на Пулковских высотах в сентябре 1941 года. Здесь героически сражались и погибли Борис Акимов, Александр Садовников…

Под стенами Ленинграда, впервые с начала войны, одна из сильнейших группировок вермахта – группа армий «Север» – потерпела поражение, так и не выполнив поставленную задачу.

Занятия в спецшколе начались 15 сентября. В городе, несмотря на постоянные обстрелы, бомбежки, велись большие оборонительные работы. Во внутренней черте Ленинграда, в 110 узлах обороны, было построено 570 артиллерийских, 3600 пулеметных дотов, 17 000 амбразур в зданиях, около 25 километров баррикад. На сооружении оборонительных объектов работали и ученики 9-й САШ, с их участием строились дзоты, окопы в районе Красненького кладбища, возводились баррикады на пересечении Измайловского проспекта и Обводного канала, 3-й Красноармейской улицы и Международного проспекта. При строительстве баррикад шли в ход бревна из разобранных двухэтажных деревянных домов, находившихся в соседнем парке. Строительством руководил командир взвода преподаватель математики Ю.Я. Титаренко, назначенный помощником начальника штаба 13-го участка МПВО Ленинского района.

Зачисленные в отряд МПВО района ученики САШ несли дежурства на крышах своего здания, соседних домов, участвовали в тушении пожаров. Один из них занялся на 12-й Красноармейской – для его тушения потребовалось немало сил, сноровки, отваги. (На тушении пожара один из учеников, Н. Корольков, получил контузию.)

Вместе с сотрудниками 3-го отделения милиции ученики дивизиона выходили на патрулирование улиц, кварталов Ленинского района. Особое внимание уделялось кварталам, прилегавшим к заводам «Красный треугольник», Радиодеталей, Балтийскому и Варшавскому вокзалам, по которым чаще всего наносили удары вражеская авиация и артиллерия. Патрули следили за порядком на улицах, за светомаскировкой. Возвращаясь с такого дежурства, погиб при авианалете ученик САШ В. Шагов.

Занятия, дежурства по школе (уборка помещений, обеспечение топливом, водой), задания штаба МПВО – череда будней суровой блокадной зимы… Приближался Новый, 1942-й год. Ленсовет принимает решение провести для детей города новогодние елки. Получили приглашение на праздник и ученики спецшколы: 1-я батарея – в Большой драматический театр им. Горького, 2-я и 3-я – в Академический театр им. Пушкина, где была установлена главная городская елка. В БДТ ребята смотрели спектакль «Дворянское гнездо», в Пушкинском – «Три мушкетера». Танцы, викторины, игры у елки… Ребята старались держать военную выправку, казаться старше, взрослее, но возраст еще звал в мир детства, в такие близкие еще мирные дни.

22 января 1942 года Военный совет Ленфронта принимает решение об эвакуации из Ленинграда спецшкол – артиллерийских, ВВС, ВМФ. Для размещения, продолжения деятельности 9-й САШ определяется в никому из учеников и преподавателей не известный поселок Мундыбаш Новосибирской области. Впереди были дорога в северный край, трудности обустройства, учеба, первые выпуски, зачисление в военные училища…

И вспоминаются «спецы»

Девятой САШ, почти кадеты,

Почти мальчишки-сорванцы,

Хоть и в военное одеты… —

напишет позже выпускник 1943 года Евгений Корнилов.

На военном поприще многие воспитанники 9-й спецшколы будут впоследствии отмечены высокими наградами Родины, но первой среди них навсегда останется медаль «За оборону Ленинграда».

ШЛИ УРОКИ ПОД ГУЛ КАНОНАДЫ

В БОМБОУБЕЖИЩАХ И В КЛАССАХ

Не взяв штурмом-тараном Ленинград в сентябре 1941 года, получив сокрушительный отпор, германское командование изменило стратегию: город должен быть уничтожен голодом, холодом, непрерывными бомбежками и артобстрелами. Но ленинградцы не только отражали атаки врага – заводы, фабрики, небольшие предприятия, быстро перестроившись, выпускали пушки, мины, снаряды, стрелковое оружие и многое другое, необходимое фронту. У ленинградцев не было и тени сомнения, что великий город, на который смотрела с надеждой вся страна, выстоит в этой небывалой битве.

Несмотря на осадное положение, на подступающий голод, горком партии и Ленгорисполком принимают решение приступить к обучению в школах. В бомбоубежищах школ, жилых домов в конце октября приступили к учебе 60 тысяч учеников 1–6 классов, а немного позже – с 3 ноября – в 103 школах города стали заниматься старшеклассники (более 30 тысяч). Планы учебно-воспитательной работы были максимально приближены к задачам военного времени, к главной цели – подготовить подрастающее поколение к труду и обороне.

В осажденном городе голод, а вскоре и холод тяжким грузом легли на плечи взрослых и детей. Учитель должен был ясно, немногословно и понятно так изложить материал урока, чтобы дети «на память» усвоили его. В первую блокадную зиму с неослабевающими жестокими морозами школьники теснились около печки, не имея возможности из-за холода вести какие-то записи. Печи давали мало тепла, порывы ветра гнали дым обратно в класс…

Уроки планировались так, чтобы домашние задания были выполнены здесь же, – мало кто из ребят имел возможность заниматься дома. Учитель, как бы ни был он слаб, не показывал ребятам, как ему тяжело; только позже, когда продовольственное снабжение немного улучшилось, работники образования стали получать рабочую карточку.

Все блокадное лихолетье, не закрываясь ни на один год, работала 272-я школа (ныне гимназия) – одно из старейших средних учебных заведений Петербурга-Ленинграда. (С начала войны до 1943 года школа располагалась на 1-й Красноармейской, позже – на 8-й Красноармейской, д. 3.)

Во всем был примером блокадный учитель

Блокадная эпопея для преподавателей и школьников началась, можно сказать, с первых дней войны. Учителя и старшеклассники работали на возведении противотанкового пояса на дальних подступах к Ленинграду, на рытье окопов вблизи города. Мужчины уходили на войну, с ребятами-старшеклассниками на оборонных работах трудились преподаватели А.М. Кочеткова, А.Г. Крутилова, Е.В. Карасёва, М.И. Кислякова, Е.Н. Родионова, Л.И. Станиславчик, Е.В. Сорокина, Т.З. Сурина, Б.А. Шепурёва, Н.В. Смагина. Вместе со всеми ленинградцами сотрудники 272-й школы готовились к противопожарной защите: засыпали песком чердаки, белили деревянные перекрытия, а когда начались воздушные налеты, несли дежурства на крыше здания. В декабре 1941 года на крышу школы обрушился дождь зажигательных бомб, но дежурная бригада преподавателей и старшеклассников смогла отразить огневой налет. (Немецкой авиации не удалось, как это было со многими городами Западной Европы, выжечь Ленинград фосфорными бомбами, оставить без крова сотни тысяч жителей.)

Занятия в первую военную осень начались 3 октября; старшеклассники сели за парты непосредственно в здании школы, младшие классы – в бомбоубежищах ближних домов. Электричества в бомбоубежищах не было – занятия велись при свечах, вместо парт – скамейки. Отопления в подвалах также не было, и с наступлением холодов занятия с младшими классами прекратились.

Заметным событием нового, 1942 года, стало проведение в школе елки для детей района. Проводилась она неделю – с 1 по 7 января. Небольшое праздничное представление завершалось настоящим обедом и подарком, в котором были печенье, шоколад, сухофрукты. Осажденный Ленинград, где учет продовольствия велся на граммы, собрал для своих детей все, что мог. Эти драгоценные пакетики хотя бы на день возвращали ребят из страшной действительности в сказочный мир детства.

Зимние каникулы из-за холодов, отсутствия воды, освещения продлили до второй половины февраля. В феврале 30 тысяч детей были поставлены на полный рацион питания в школах, что стало немалой поддержкой их истощенных сил. Как и в мирное время, уроки чередовались с переменами, только не было теперь привычного шума, смеха, беготни… В тишине коридора звонок оповещал о начале очередного урока – биологии, русского языка, математики, химии… Изнурительный голод подтачивал силы и взрослых, и детей, и все же ребята, преодолевая слабость, помогали отапливать классы, поддерживать порядок. Большинство детей только здесь, в школе, могли немного согреться – дома их ждал жестокий в ту зиму холод.

Март принес не только ослабление морозов; голод не отступал, но питание детей было все же не таким отчаянно-скудным, как в ноябре, декабре 1941-го – январе 1942-го. Решения Государственного комитета обороны, Военного совета Ленфронта по налаживанию бесперебойной деятельности Дороги жизни через Ладогу дали ощутимый результат. Если в осеннюю навигацию 1941 года моряки Ладожской флотилии доставили в Ленинград 25 тысяч тонн продовольствия, то в зиму 1941–1942 годов через озеро было перевезено более 360 тысяч тонн различных грузов – продовольствия, боеприпасов, топлива.

Весной 1942 года, когда над Ленинградом нависла угроза вспышки эпидемий, все жители вышли на уборку родного города. Вместе со всеми ленинградцами работали по очистке дворов, улиц и преподаватели, и ученики школы.

Сотрудники РОНО, школ города понимали, что занятия посещает только часть детей – многие ребята по разным причинам остаются дома. Была объявлена весенняя запись, и с начала мая вновь сформированные классы приступили к учебе. Велись занятия и в июне. Число школ, возобновивших обучение, выросло до 148, в них занималось более 65 тысяч детей. Решением Ленгорсовета особый упор был сделан на повторение школьных программ. Возобновилась работа школьных кружков, библиотек. Летом в школах, где занятия велись полный учебный год, были проведены испытания (экзамены). Из 532 учеников города, окончивших 10 классов, 70 получили пятерки. Каждому выпускнику, кроме аттестата, была вручена книга с дарственной надписью: «Окончившему полный курс школы №… Ленинграда в 1941–1942 году, в год Великой Отечественной войны с фашизмом, блокады и героической защиты города Ленина».

По воспоминаниям бывшей старшеклассницы 272-й школы Л.В. Шульги, в августе 1942 года директором школы стала Анна Арсентьевна Павловская (директор А.А. Успенский эвакуировался). В новом коллективе учителей, пришедших из 3-й, 279-й, 280-й, 282-й школ, костяк составляли прежние, довоенные преподаватели 272-й школы: О.И. Павлова, М.А. Васильева, А.И. Матвеева, Г.Н. Курындин, А.М. Кочеткова, Л.Г. Иванова, Н.В. Смагина, А.А. Степанова, А.В. Чащина.

В июле подростки, начиная с 6-го класса, вместе с 12 тысячами других ленинградских школьников, отправились на сельхозработы в совхозы, подсобные хозяйства; поехали с ними и преподаватели. Много дел было и у тех, кто остался в городе. Предстояло подготовить школу к новому учебному году: вставляли рамы, убирали накопившийся за зиму мусор, мыли полы, делали запас дров… В новом, втором учебном блокадном году, занятия в 1–4 классах начались, как и положено, 1 сентября, ученики 5–10 классов приступили к занятиям в октябре, после окончания сельхозработ. Открыли свои двери 86 школ Ленинграда, в которых занимались 27 тысяч детей, в основном ученики младших классов. Ребята и девочки постарше уходили в ремесленные училища, работали вместе со взрослыми на оборонных предприятиях.

Отцы и старшие братья ленинградских школьников воевали на фронте; в городе после летней эвакуации 1942 года остались в основном пожилые мужчины, трудившиеся на военных предприятиях, и женщины. О подвиге ленинградок, заменивших мужчин на оборонных заводах, несших нелегкую службу в частях МПВО, санитарных отрядах, лучше всех сказала «блокадная муза» Ольга Берггольц. Дети-школьники почти не видели своих мам, уходивших из дома затемно и возвращавшихся поздно. Учителя делали все, чтобы дети не чувствовали себя обделенными отцовским и материнским теплом.

Дети блокады и сейчас, спустя более полувека, с душевной теплотой вспоминают о своих учителях. Это были подвижники, настоящие сеятели «разумного, доброго, вечного». Преподаватель русского языка и литературы Григорий Николаевич Курындин не только блестяще знал свой предмет, но и обладал талантом приобщения своих воспитанников к богатствам русской, мировой культуры. И после окончания школы повзрослевшие бывшие ученики нередко переступали знакомый порог учительской квартиры, делились с наставником самым сокровенным. Бывает ли выше награда для учителя?

В голодном, холодном осажденном городе, испытывая такие же лишения, как и все ленинградцы, блокадный учитель стремился не только передать знания своим воспитанникам, но и согреть детские души теплом доброты, ласки, участия. Такими педагогами были преподаватель физики Елизавета Яковлевна Михайлова, преподаватель химии Александр Александрович Степанов, преподаватель военно-физической подготовки Лидия Дмитриевна Колодяжная (Воробьёва), директор школы Анна Арсентьевна Павловская…

И дети помогали фронту

Как и в довоенное время, в 272-й школе действовали кружки, но теперь рукоделие стало частью всенародной помощи фронту. Десятки, сотни рукавиц, шарфов, носков, кисетов, носовых платков, изготовленных детскими руками, отправлялись в посылках бойцам на передовую. У каждого из тех, кто сражался с оружием в руках за Ленинград, может быть, близко, в десятке километров от передовой, или далеко, в городах и селениях Сибири, Урала, Алтая, Казахстана, Туркмении, были такие же ребятишки – сыновья, дочери, братья, сестренки, – и напоминание о них крепило стремление скорее изгнать врага с родной земли.

На репетициях художественной самодеятельности готовились номера, с которыми юные певцы, декламаторы, исполнители сценок выступали в госпиталях перед бойцами. Однажды в 272-й школу зашел Василий Иванович Кабаш, бывший директор соседней школы, призванный в Красную армию и служивший в одной из частей, оборонявших Ленинград. Попросил: приезжайте к нам с концертом. Пускай ребята исполнят, что смогут, главное – чтобы бойцы увидели детей, пообщались с ними – истосковались они в окопах по мирной жизни.

И ребята поехали. Конечно, не на передовую – бойцы собрались в одном из зданий на окраине города. Были и музыкальные номера, и чтение стихов, и веселые сценки…

После уроков ребята часто ходили в подшефный госпиталь на 7-й Красноармейской, д. 12. Писали письма раненым, убирали палаты, скручивали бинты после стирки, выполняли различные поручения. В каждом домохозяйстве имелись списки жильцов, которые нуждались в помощи. Тимуровцы 272-й школы выполняли задания, связанные с доставкой дров, воды, уборкой комнат; помогали сортировать почту, разносили ее по квартирам. Были они сами такие же истощенные, ослабленные голодом, как и все ленинградцы, и нередко попадали в больницу с диагнозами: «дистрофия», «цинга».

1942/1943 учебный год был примечателен тем, что в расписании уроков появился новый предмет – «военно-физическая подготовка». Вела занятия молодая выпускница специальных курсов Л.Д. Колодяжная. Летом – осенью 1941 года она участвовала в сооружении оборонительной полосы на южных подступах к городу, позже трудилась в бригадах, ставивших бетонные надолбы в районе Международного (ныне Московского) проспекта, а затем, призванная в армию, получила направление на курсы будущих преподавателей военно-физической подготовки. В 272-й школе она вела уроки в основном с ребятами младших классов. Утром – небольшая 5–10-минутная зарядка, потом уроки в зале, где единственным спортивным снарядом была шведская стенка. Основная часть занятий отводилась под игры – в военное время, быть может, больше, чем в мирное, ребятам хотелось поиграть, пошутить, отвлечься от блокадной жизни, которая и взрослым не всем оказывалась по силам. Становились в круг, в руках чейто кушачок – и начиналась известная с довоенных лет игра. Выполнение упражнений, отметки не имели значения, главное – вовлечь детей в движение, дать положительный заряд. Во время игры наступало оживление, появлялся блеск в страдальчески-скорбных недетских глазах.

В зиму 1942–1943 годов зал для занятий физкультурой уже протапливался, ребята во время урока снимали пальтишки, курточки. Спортивной формы, конечно, не было, родители, как могли, перешивали, удлиняли брюки, платьица – все, что служило с довоенных лет. Лидия Дмитриевна вспоминает, как однажды «перепал» на несколько классов один ордер на детские ботинки. Кому вручить? Все почти разуты… Иногда уроки физкультуры проходили на улице, в Польском садике. Зимой катались на лыжах, весной, осенью – пробежки, игры. Время от времени Лидия Дмитриевна наведывалась в один из магазинов на Сенной – иногда удавалось купить там мяч, скакалки, ракетки, однажды оказались даже кегли. С учащимися постарше занимался военрук, там уже обучались ползанью, прыжкам через препятствия, метанию учебных гранат.

Третью осень жилые дома, госпитали, больницы, корпуса цехов, фабрик сотрясались от взрывов бомб, снарядов, иногда артналеты длились 8–10 часов. 12 октября 1943 года, в 16.30, за полчаса до собрания учителей района, в здание 272-й школы попал снаряд. Проломил крышу, разрушил кабинет естествознания, несколько классов, верхний зал и потолок зала 3-го этажа. К счастью, обошлось без жертв. Во время обстрела, благодаря быстрым, решительным действиям администрации и дежурной А.И. Матвеевой учащиеся и учителя были своевременно выведены на первый этаж. В ту же ночь весь коллектив школы работал по уборке помещений от мусора, битых стекол. Извлекали из-под обломков уцелевшие наглядные пособия, таблицы… Занятия не прекращались ни на один день, уроки проходили в филиале.

Вместе со всеми ленинградцами ученики и преподаватели 272-й школы отмечали два больших праздника – прорыв вражеского кольца и полное освобождение Ленинграда от блокады. Родина высоко оценила труд блокадных учителей. Директор А.А. Павловская была награждена орденом Знак Почета, Г.Н. Курындин – медалью «За трудовую доблесть», М.Ф. Власова – медалью «За трудовое отличие».

272-я гимназия за свою почти 140-летнюю историю, меняя не раз и названия, и адреса, продолжает лучшие традиции российских образовательных заведений. Из ее стен в разные годы вышли будущие академики П.К. Коковцев, С.П. Обнорский, А.В. Топчиев, один из строителей системы советского образования Е.А. Литкенс, выдающийся ученый конца ХХ века Л.Н. Гумилёв, лауреат Государственной премии СССР Б.А. Панфёров, народный артист СССР Н.К. Черкасов, заслуженный деятель искусств России Ю.М. Славнитский, заслуженная артистка РСФСР, лауреат Государственной премии СССР Н.А. Ольхина…

Новое поколение учителей, директор гимназии заслуженный учитель Российской Федерации Г.А. Калмыкова, заместитель директора по учебно-воспитательной работе заслуженный учитель РФ Л.И. Марфина, общественные организации приложили немало сил к созданию школьного музея, приобщению нынешних школьников к истории нашего Отечества, истории учебного заведения. Музей стал местом встреч подрастающего поколения с бывшими учениками-блокадниками 272-й школы, с ветеранами Великой Отечественной войны.

Самая длительная в мировой истории осада завершилась торжеством справедливости. Победило не только оружие. Победили стойкость, отвага, мужество не только взрослых, но и детей. Среди огня войны, под гул канонады в школьных классах они готовились к завтрашней мирной жизни.

И победила жизнь.

ОПАСНОСТЬ НА КАЖДОМ ШАГУ

Покоряя без особых потерь государства Европы, немецкая военщина широко применяла авиацию для нанесения ударов с воздуха – теперь к обычным бомбам прибавились и зажигательные. Пожары от «зажигалок» уничтожали целые кварталы в крупных европейских городах. Эта участь могла постичь и Ленинград. Но ленинградцы не были застигнуты врасплох. Заблаговременно началась подготовка к отражению «огненной войны». На чердаки, крыши втаскивались бочки, их засыпали песком и поливали водой. Мокрый песок хорошо сбивал огонь. Десятилетняя Рая вместе со сверстниками помогала ребятам постарше втаскивать бочки, обвязанные веревками, на чердак их пятиэтажного дома на Малом проспекте Васильевского острова. Потом в бидонах, кастрюлях носили наверх воду. Дети, подростки под руководством управдома справлялись с поручениями не хуже взрослых.

Мирная жизнь кончилась в тот воскресный день, когда она, устроившись на подоконнике, с интересом смотрела на внезапно возникшую на улице беготню. Все куда-то бежали, спешили. Родителей дома не было – уехали в Удельную с патефоном в компании друзей. Несмотря на бронь (работал в автопарке), папа сразу отправился на призывной пункт в военкомат, чтобы влиться в ряды защитников Ленинграда. Позже ему довелось даже возить под обстрелом на передовой Г.К. Жукова. Получив ранение, с поврежденным глазом, отец после госпиталя снова вернулся на фронт.

Мама до войны шила обмундирование для военно-служащих. Эту работу выполняла она и в блокаду – защитников города надо было одевать и зимой, и летом, только теперь приходилось шить не в мастерской, а дома. Рая помогала ей и в портновском деле, и в доставке готовой одежды: зимой на саночках, летом тащили тяжелые узлы на себе.

Во время обстрелов дом содрогался от взрывов. Рядом – два крупных объекта: завод имени Козицкого и промышленная гордость Ленинграда – Балтийский завод. Снаряды дальнобойной артиллерии рвались и на заводской территории, и в жилых кварталах.

Летом в их двор пожаловала незваная «гостья» – фугасная неразорвавшаяся бомба; образовалась глубокая яма. Саперы, видимо, вывернули взрыватель, но надо было расширить яму, чтобы поднять наверх бомбу, и подростки во главе с управдомом принялись окапывать «чушку». К таким заданиям ребята относились уже как к делу обыденному – во фронтовом городе опасность подстерегала на каждом шагу. Невозможно было привыкнуть только к голоду, особенно в том возрасте, когда организм должен развиваться, расти…

В студеную зиму 1941 года мама слегла, не могла встать – и Рая, обвязанная крест-накрест платком, в пять утра отправлялась к булочной занимать очередь. А получив брусочек хлеба, заворачивала его в приготовленный мамой лоскут, прятала за пазуху и отправлялась по темной пустынной улице домой. Впереди был бесконечный день в выстуженной, прокопченной дымом «буржуйки» комнате… В школе с ребятами было веселее. Да, занятия не прекращались и в ту зиму – приходили, кто мог. Уроки велись в подвале одного из зданий завода имени Козицкого. В блокадном Ленинграде в школах были размещены госпиталя. Там, в школе, ребятишкам давали по тарелке дрожжевого супа.

С приходом весны город зазеленел, ожил – взрослые и дети потянулись искать «подножный корм». Рая вместе с василеостровской ребятней обычно отправлялась на пустошь, где сейчас стоит гостиница «Приморская». Там можно было запастись крапивой, снытью, лебедой. Их «кормилица» – шестилитровая кастрюля – наполнялась рубленой травой – такие были «щи», без крупинки. По детским талонам полагалось немного крупы, но в магазинах было пусто. (Эти талоны хранит Раиса Николаевна Максимова и сейчас – как память о тех блокадных днях.)

Что было потом? Медицинское училище, работа, снова учеба – теперь уже в медицинском институте, – и направление с дипломом врача в Мурманскую область. После работы на Севере – возвращение в Ленинград, многолетний труд в родильном доме на Щорса, 13. Не одна сотня малышей прошла через ее руки – заботливые, ласковые, помнящие и невесомость блокадного хлебного пайка, и леденящую январскую стужу… Пожалуй, никто, кроме Раисы Николаевны, и не знает теперь, что во дворе дома номер пятнадцать на Малом проспекте была эта глубокая яма и на дне ее – «чушка», начиненная взрывчаткой.

Кроме известной надписи на одном из зданий Невского проспекта, сохраненной для потомков со времен войны, куда возлагаются цветы к памятным датам, в городе, к сожалению, мало подобных напоминаний о великом подвиге ленинградцев. Подвиге, который 900 блокадных дней и ночей свершался мужеством, стойкостью, волей к победе всех его жителей – и взрослых, и детей.

ИГРАЛИ РЕБЯТА В ФУТБОЛ

Не выпади в грозном 1941-м великое испытание нашей Родине, он, как и тысячи его ленинградских сверстников, 1 сентября отправился бы с родителями в школу на праздничную линейку. Впервые сел бы за парту, открыл новый букварь… Ничего этого в его жизни, восьмилетнего мальчишки с Измайловского проспекта, не было и уже никогда не будет. Детство не повторяется, павшие на смертных рубежах, как его отец, никогда не переступят родимый порог, не прижмут к шинели своих близких. У стен Ленинграда осенью 1941 года на юге, севере, востоке и западе стояла трехсоттысячная вражеская орда. Не стояла – рвалась стереть город с лица земли. В плане «Барбаросса» уничтожение города на Неве значилось как «неотложная задача». Стволы дальнобойных вражеских орудий методично били по городу, квартал за кварталом. Даже Дворец пионеров и школьников, знаменитый Аничков дворец, был помечен на немецких картах как «Дом юных большевиков» и подлежал уничтожению.

Занятия в школе были, только не в светлых классах с большими окнами. Томительные часы ребятишки проводили в подвалах бомбоубежищ. И свои первые буквы Эдик Манин вывел не в школьной тетрадке, а на рыжей бумаге амбарной книги… Вместо воскресных походов с папой в Парк культуры, на карусель, в цирк – бесконечно долгие вечера с мамой и бабушкой в темной комнате, при свете коптилки. Нередко на ночевку оставались знакомые, оказавшиеся из-за бомбежек без крова.

Как верили они – и взрослые, и дети, – что война ненадолго, что все закончится до зимы… С этой надеждой он провожал отца на Садовую – к общежитию, где был сборный пункт призывников. Вскоре раненый (до линии фронта можно было добраться пешком) отец оказался на Петроградской, в госпитале. К нему в день выписки они и поехали с мамой. И возвращаясь уже втроем, попали на Кировском мосту под небывалую бомбежку. Вместе с другими бежали по мосту к Марсову полю, где яростно били зенитки.

После госпиталя отца снова отправили на передовую. С ним виделась семья в клубе, на Измайловском, 7, где формировались воинские части…

Впереди была мучительная зима 1941-го, которую пережили далеко не все ленинградцы. Он, девятилетний мальчишка, уцелел, дождался тепла новой весны. Снова стал посещать школу. После уроков, немного подкрепившись в школьной столовой, куда мама сдала его карточку, вместе с мальчишками отправлялся к Никольскому собору. (Мама с утра до ночи на работе, бабушки уже не было в живых – как и большинство его сверстников, он был предоставлен сам себе.)

Они шли – ленинградские мальчишки – по родному, так изменившемуся за блокадную зиму городу… Впереди ребята постарше, Аракчеев с мячом, следом их стайка – Эдик и дружок его неразлучный Серёжка Савин. Сергея ставили на ворота, Эдик держал защиту, Аракчеев – в нападении. Разогревшись, сбрасывали с себя одежку: Эдик – видавший виды ватничек, Сергей – перешитый отцовский морской бушлат. Как могли они гонять мяч по лужайке, прорываться к воротам соперников, забивать голы, когда силенок в их истощенном голодом теле оставалось только-только! Великая вера в торжество Победы, в торжество жизни билась в их детских сердцах – та вера, что поддерживала их отцов, старших братьев, стоявших непоколебимо в окопах Ленинграда.

Он ждал отца в 1942-м, 1943-м, и только в 1944-м, когда советские войска погнали захватчиков от стен Ленинграда, они с мамой узнали, что красноармеец Манин, один из многих тысяч защитников Невской твердыни, пал смертью храбрых в феврале 1942 года и похоронен в Погостье, под Ораниенбаумом. Никогда не расскажет Эдик отцу, как одолели с мамой блокадные зимы, как был принят в детский хор Кировского театра, как выступал с другими юными артистами в госпиталях, как в январе 1944-го били орудия главного калибра кораблей, стоявших на Неве, и они, вездесущие мальчишки с Измайловского, бежали смотреть эти могучие залпы освобождения.

Деревья у Никольского собора, где гоняли они мяч блокадной весной 1942 года, стоят и сейчас – летом зеленые, в звоне голосов птиц, зимой под пластами сырого снега. И стоит тот же дом на Измайловском, 3, возле которого он, блокадный мальчишка, ждал и ждал папу: не мелькнет ли со стороны Фонтанки знакомая пилотка, шинель, не подхватят ли его отцовские руки, поднимая от земли ввысь…

БЛОКАДНЫЙ ХУДОЖНИК

Рос он в докторской семье – Владимир Иванович был талантливым хирургом, мама, Александра Петровна, опытным терапевтом, – но себя Юра в будущем видел только художником. С детства тянулась рука к альбому, краскам, карандашам. Учился в средней школе при Академии художеств, в 1941 году закончил четвертый класс и готовился в пятый.

В субботу, 21 июня, поехал с мамой на дачу в Солнечное; только один раз переночевали и вернулись обратно в Ленинград. Владимир Иванович сразу убыл по назначению, куда направил военкомат. Брат Лёва в свои неполные 18 лет записался добровольцем в ополчение. Двенадцатилетний Юра и мама остались вдвоем. После советско-финляндской войны основная угроза Ленинграду виделась с севера – там стояли воинские части, возводились укрепления. Южное направление считалось безопасным – туда, в основном в Новгородскую область, началась эвакуация детей. Отряд, в котором находился Юра, оказался в районе Боровичей. Обстановка ухудшалась стремительно, начались налеты немецкой авиации. С одним из последних эшелонов, которому удалось пробиться сквозь завесу бомбежек, он вернулся в Ленинград.

Александра Петровна по-прежнему работала участковым врачом. (В Ленинграде всю блокаду действовала сеть медицинских учреждений, и хотя на фронте, в госпиталях была острая нехватка врачей, поликлиники, как и в мирное время, обслуживали население.) В начале сентября Юра недолго ходил в школу – из-за бомбежек занятия прекратились. Кроме основной работы, Александра Петровна дежурила в штабе МПВО. Юра перебрался к ней.

Днем вместе с другими ребятами носили на чердак песок, красили специальным раствором деревянную обрешетку кровли, балки; ночью спал на двух табуретках в дежурной комнате штаба, насквозь прокуренной, при ярком свете – до холодов электроэнергия в жилые кварталы поступала постоянно. С альбомом, карандашами не расставался он и сейчас – носил с собой повсюду, брал в бомбоубежище. Однажды во время тревоги, примостившись среди сидящих на скамейке, чтобы не терять зря время, начал рисовать детей, взрослых. Совсем близко ахнула бомба – бутылка с водой подпрыгнула на столе и разбилась…

В продуктовых магазинах было уже пусто, на неделю-две задержался шоколад, лежал горками. Огромный город, отрезанный от Большой земли, перешел на карточки. Родители, перенесшие голод в Петрограде в 20-е годы, бережно относились к продуктам, остатки хлеба не выбрасывали. Этот мешочек сухарей и пакет чечевицы, обнаруженный в дальнем уголке буфета, поддерживали Александру Петровну с сыном в самое тяжелое время. Изредка приходили письма от Владимира Ивановича, сообщал о себе и брат Лёва, служивший в отдельном пулеметно-артиллерийском батальоне. Во время наступления немцев на Ленинград батальон сражался на Красногвардейском (Гатчинском) рубеже.

В декабре в свирепые холода Юра уже не выходил из дома, дни и ночи проводил на кухне в пальто, в рукавичках, возле «буржуйки», которая так быстро остывала. Днем отворачивал уголок светомаскировки окна и читал «Войну и мир» Толстого. По школьной программе знакомство с романом предстояло лет через пять, но недели, месяцы блокады равнялись годам мирной жизни. Рисовать Юра уже не мог – открылись язвы на обмороженных руках; сказывался, конечно, и голод.

До войны Беловы встречали Новый год по-семейному – в кругу родных. В канун наступающего 1942 года Александра Петровна с сыном отправились на Театральную площадь, к родственникам – там жила семья брата Владимира Ивановича. Их сын был сверстником Юры. (К тому времени семья еще не знала, что Александр Иванович, фронтовик, погиб.) Новогодним угощением были все тот же блокадный хлеб и горстка вареного риса. Великая беда обрушилась на страну, каждая семья терпела лишения, но все верили, что испытаниям придет конец, наступит мирная жизнь, снова соберутся за праздничным столом и взрослые, и дети.

Январь и февраль 1942 года оказались самыми тяжелыми для Беловых. В промороженной комнате, в пальто, рукавицах, закутанный в одеяло, Юра замерзал. Холод изнурял сильнее отсутствия пищи. Александру Петровну определили с сыном в стационар. Дополнительного питания там не полагалось, но было тепло, которое и возвращало к жизни истощенных людей.

Мартовское солнце светило ярче, пригревало – понемногу возвращались силы. Вместе со всеми ленинградцами Александра Петровна и Юра выходили на улицу колоть лед, очищали город после зимы. В апреле зазвенели трамваи – это был настоящий праздник! Прокатиться в трамвае – как до войны…

Среди съедобной зелени первой пробилась к солнцу крапива – ее собирали в скверах, садиках, на пустырях. Зазеленели деревья, кусты шиповника вдоль оград. В альбоме Юры появились наброски первой блокадной весны. Александра Петровна каждое утро уходила на работу в поликлинику. Не только вела прием, но и обходила свой участок – тем, кто работал, выписывала больничные листы, что давало возможность сохранить им рабочие карточки.

К новой зиме стали готовиться летом. Вместе с другом Володей Селезнёвым, тоже начинающим художником, двуручной пилой резали на чурбачки еловые поленья, кололи, носили дрова на пятый этаж. Их сил хватало теперь для таких восхождений.

В альбоме Юры появились новые работы – теперь уже акварели. Хотелось в красках передать и пробуждение природы, и военный быт. Летом в агитбригаде, созданной при райкоме партии, Юра отвечал за наглядную агитацию – срисовывал на большие листы карикатуры на немецких вояк, взятые из листовок и газет. Эти листы выставлялись в Доме культуры, в людных местах.

Летом Юра занимался не только рисованием. Многие ленинградцы в первую блокадную весну повсюду, где был клочок земли, разбивали огороды. Вскопали и Беловы грядки, посадили морковь, свеклу, кабачки – Александра Петровна достала семян. (Вторая блокадная зима была уже не такой тяжелой: прибавили хлеба по карточкам, выручали овощи, собранные осенью и летом.) Воровства на огородах не было – все созревало, росло до срока, если только не разворотит грядку залетевший снаряд.

В сентябре 1942 года в некоторых школах возобновились занятия. Юра с Володей Селезнёвым сели за парты. Программы блокадных школ учитывали и состояние ребят, и военную обстановку. В свободное время начинающие художники много рисовали, оформляли школьную стенгазету. В 1943-м Юра с Володей участвовали в городской Олимпиаде детского творчества. За акварельные рисунки Юра получил первую премию, в числе других лучших работ они были отправлены из блокадного Ленинграда в столицу. В «Учительской газете» появилась статья о том, как юные ленинградские художники (акварели Юры Белова выделялись особо) ведут летопись страданий, стойкости, героизма.

В том же 1943 году, набравшись храбрости, два друга переступили порог особняка на улице Герцена, где и по сей день находится Союз художников, и обратились непосредственно к руководителю, Владимиру Александровичу Серову. Известный художник тепло встретил их, блокадных мальчишек, посмотрел работы, предложил почаще заходить в Союз. С того дня ребята почти каждый день стали бывать на улице Герцена. Днем учились в школе, а вечером сюда – в Союз или в мастерскую к художникам. Рисовали гипс, с натуры, слушали пояснения признанных мастеров. Здесь, в осажденном городе, начинался путь в мир большого искусства.

Война продолжалась, не прекращались бомбежки, обстрелы, в любой час дня и ночи могли завыть сирены. Один раз удалось повидаться со старшим братом Лёвой – его часть находилась в Кавголово на переформировании. Александра Петровна взяла с собой Юру. Участвовал Лев Белов – командир подразделения, лейтенант – в прорыве блокады, был ранен. Поправился, вернулся в строй, снова воевал на Ленинградском фронте. Фронтом был и сам город. Одна из бомб упала рядом с домом, в котором жили Беловы, две фугаски возле школы – уцелевшие до того дня стекла вылетели по всей округе.

24 ноября 43-го Юре и Володе Селезнёву вручили медали «За оборону Ленинграда». Вручали в торжественной обстановке, день этот остался в памяти на всю жизнь.

27 января 1944 года, вечером, Александра Петровна и Юра смотрели салют с крыши своего дома. Три блокадных года остались позади. Фронт удалялся от Ленинграда, в сводках появлялись все новые и новые освобожденные поселки, города. 1944-й стал годом радости и горя. 1 августа в Прибалтике пал смертью храбрых Лев Белов. Свыкнуться с мыслью, что брата нет, было невозможно.

В 1944-м вернулась из эвакуации и средняя художественная школа при Академии. Юра снова стал ее учеником.

24 июня 1945 года гвардейские полки торжественно вступали в Ленинград. Гвардейцы проходили под Триумфальной аркой, специально возведенной к этому событию. Героев войны встречали цветами, музыкой, угощали мороженым. Колонны двигались через Театральную площадь, где многочисленный хор исполнял «Славься!». Юра вместе с другими художниками старался запечатлеть торжество, оставить на бумаге неповторимые минуты. Ленинградские художники кистью и карандашом, по горячим следам, стремились оставить потомкам свои свидетельства о великих событиях.

В.А. Серов, И.А. Серебряный, А.А. Казанцев сразу после прорыва блокады побывали на месте встречи бойцов двух фронтов – Ленинградского и Волховского. Делали натурные зарисовки, встречались с участниками битвы и вскоре создали известную картину об этом историческом сражении. Юные художники учились у мастеров следовать правде событий, характеров. (Большая выставка работ художников Ленинграда открылась в Соляном городке в апреле 1944 года. Посвящена она была событиям ленинградской эпопеи.) Закончив среднюю художественную школу при Академии, а затем Академию, став профессиональным художником, Юрий Владимирович неоднократно возвращался к блокадной теме – участвовал в выставках, издал альбом ранних работ.

В послевоенные годы судьба художника была тесно связана с Валдаем: здесь он подолгу жил, написал немало замечательных картин. В Валдае к 50-летию Победы была открыта выставка его работ – центральное место в ней, конечно, занимала блокада.

Все три блокадных года не расставался с альбомом, карандашами, красками маленький художник. Он знал, что должен рассказать людям о родном городе, о защитниках Ленинграда, ценой жизни остановивших врага. Он знал, что это его долг. И он этот долг выполнил.

«Я СКОРО ВЕРНУСЬ…»

Его малой родиной был Ленинград, а в нем сокровенные места детства – Обводный канал, Московская застава, где неширокие улочки и переулки сохранили печать быта, нравов старинной Измайловской слободы. Семья Пикулей жила в коммунальной квартире на Международном (так назывался тогда Московский проспект), напротив молокозавода. Родители, Савва Михайлович и Мария Константиновна Пикуль, с утра до вечера были на работе, а малолетний сын оставался на попечении бабушки по материнской линии, Василисы Минаевны Карениной. Жила бабушка неподалеку, на Малодетскосельском, в семье старшего сына Якова, имевшего троих детей. Они-то – двоюродные братья Боря, Витя и сестра Люда – были лучшими друзьями Валентина. Василиса Минаевна, неутомимая труженица, пестовавшая четверых внучат, не только растила в детских сердцах зерна любви, добра, сострадания к ближнему, но и поила своих воспитанников из чистейшего родника русской народной речи. Много лет спустя на титульной странице своей книги «Из старой шкатулки», Валентин Саввич напишет: «Памяти нашей бабушки – псковской крестьянки Василисы Минаевны Карениной, которая всю свою долгую жизнь прожила не для себя, а для людей; ей, скромной труженице, я посвящаю эту книгу».

Катились дни детства – шумного, многоголосого, с игрой в лапту, прятки, футбол… Увлекался Валентин также рисованием, фотографией. (В 1942 году в блокадном городе мальчик сделает несколько снимков.) На майские, ноябрьские праздники, когда по Международному проспекту двигались к центру с оркестрами колонны нарядно одетых людей, вместе с другими ребятами он взбирался повыше, чтобы лучше видеть вокруг.

После окончания института Савва Михайлович уезжает в Молотовск (ныне Северодвинск), где для зарождающегося Северного флота ведется строительство современных военных кораблей. Валентин с Марией Константиновной навещают отца, а в 1940 году пятый класс он начинает в Молотовске.

Завод-гигант считается секретным предприятием, но разве утаишь от мальчишек, какие корабли закладываются на стапелях, если в каждой семье на судостроительном работают отцы, матери, старшие братья и сестры? И видят себя мальчишки только военными моряками… Летом 1941 года, не зная, что навсегда прощается с детством, Валентин уезжает с Марией Константиновной в родной Ленинград – на каникулы, к бабушке.

Выехать, вырваться из окруженного города осенью им не удалось. Пошел отсчет блокадных дней. После очередного налета – Московский район, насыщенный промышленными предприятиями, враг бомбил особенно ожесточенно – мать с сыном перебрались к бабушке, на Малодетскосельский. Бомба попала в их дом, чудом уцелели.

Вместе со взрослыми и сверстниками Валентин дежурит на чердаках, гасит «зажигалки», выполняет поручения старших. И, конечно, помогает семье: с ночи занимает очередь за хлебом, приносит воду, добывает топливо.

Голод и холод с каждым днем все ближе и ближе теснят к краю. Умирают двоюродный брат Витя, дедушка, бабушка. Пустеет некогда многолюдная коммунальная квартира на Малодетскосельском. Воспоминаний об этих страшных днях хватило бы не на одну книгу. Валентин Саввич их не написал. Даже для него, не обделенного стойкостью и мужеством, это было свыше сил – вернуться в прошлое, пережить все снова…

Опухшие от водянки, с трудом передвигаясь, мать с сыном весной 1942 года Дорогой жизни выбираются на Большую землю. В Молотовске Саввы Михайловича уже нет – он служит в Беломорской флотилии, и семья остается в Архангельске.

К середине лета Валентин ожил – спали отеки, он уже мог ходить без одышки. 13 июля, в день своего четырнадцатилетия, бросив маме: «Я скоро вернусь!», отправился в Соломбалу, где формировалась будущая Соловецкая школа юнг. Для него, сына флотского комиссара, сделали исключение – зачислили в 14 лет. К тому же в Молотовске он не только учился в средней школе, но и занимался в кружке юных моряков, и тетрадка с конспектами легла на стол комиссии. В Соломбале, во флотском полуэкипаже Валентин простился с отцом, уезжавшим с морскими пехотинцами-добровольцами на защиту Сталинграда. (Осенью 1942 года Савва Михайлович погибнет на Волжском рубеже, и только в конце жизни писатель подступится к роману «Сталинград».)

Соловецкая школа юнг была создана в 1942 году по инициативе ЦК ВЛКСМ и Наркомата ВМФ. Это была самая настоящая воинская часть, состоявшая из батальонов и рот. Роты делились на смены, по 25 человек в каждой. Здесь готовили рулевых-сигнальщиков, мотористов – флотских специалистов, которых так не хватало на боевых кораблях. Валентин учился на рулевого-сигнальщика. Юнги не только изучали навигационные приборы, но и учились прокладывать курс корабля, определять его место в открытом море, вязали морские узлы, сращивали концы, знакомились с парусным делом. Кроме учебы, строевой, физподготовки, на ребятах лежали заботы по хозяйственной части. Одних дров надо было столько заготовить, а ведь еще и дежурство на камбузе… Бывший юнга А.И. Васильев вспоминает, что для мытья котлов, в которых готовилась пища, они забирались внутрь, и эти котлы были им в рост! Ночное дежурство по камбузу выпадало раз в месяц. В наряд заступали 25 человек, задание – начистить 25 мешков картошки. Едоков-то в школе полторы тысячи! А утром, как все, на занятия. Утро в школе в любую погоду начиналось с зарядки на улице, потом бегом к «банному озеру». С мостков бултыхались нагишом в обжигающую воду и так же бегом обратно, в землянки. Зимой умывались в прорубях на том же озере. Это была суровая закалка будущих североморцев.

На курсантах лежала и охрана воинской части. Как настоящие часовые, они заступали в суточный караул, получали винтовки с боевыми патронами. Четыре часа на посту, смена, снова четыре часа. У юнг формировался стойкий, волевой характер, без которого невозможно служить на боевых кораблях.

Вспоминая юность, Валентин Саввич потом напишет: «В возрасте 15 лет я начал воевать на Северном флоте – в составе экипажа Краснознаменного миноносца “Грозный”. До сих пор вижу, как в разгневанном океане, кувыркаясь в мыльной пене штормов, точно и решительно идут строем пеленга корабли нашего славного дивизиона: “Гремящий”, “Грозный”, “Громкий”…

А хорошо было! Качало тогда зверски, в кубриках гуляла мутная ледяная вода; ежечасно громыхали взрывы глубинных бомб; вечно мокрый, усталый от качки и хронического недосыпа, я по 12 часов в сутки нес боевую вахту наравне со взрослыми… В 16 лет я стал командиром боевого поста… Мне было 17, когда война завершилась нашей Победой…».

Впоследствии в беседах с корреспондентами Валентин Саввич всегда подчеркивал, что смог добровольно «приговорить» себя к тяжкому, каторжному писательскому труду без выходных и праздников только благодаря морской закалке. В 20 лет, приступив к роману о грозных днях своей флотской юности, отправив в печку три пухлых варианта и начав четвертый, в 26 он держал в руках своего первенца – «Океанский патруль». Первая книга создавалась в местах, дорогих с детства – в центре Измайловской слободы, на 4-й Красноармейской. Людмила Яковлевна Колоярцева-Каренина, двоюродная сестра писателя, вспоминает: «Чтобы попасть к Вале в квартиру, нужно было подняться до последнего этажа по парадному лестничному ходу, затем перейти на лестницу черного хода через окно, соединяющее эти две лестницы, и еще подняться на один этаж по лестнице, ведущей на чердак. Дверь в квартиру и дверь на чердак объединял небольшой узкий коридор. Там всегда горел свет, так как окна не было».

В мансарде под самой крышей, в совершенно пустой комнате (литература пока «не кормила», и вещи, мебель покидали эти стены навсегда) одну стену занимали стеллажи с редкими книгами по истории России, других стран. Это богатство приращивалось из года в год, и со временем уникальной библиотеке писателя могли позавидовать многие ученые-историки.

Прохладным июльским днем 1996 года на 4-й Красноармейской улице, у дома № 16 собрались почитатели творчества Валентина Саввича Пикуля. Адмиралы, флотские офицеры, писатели, ученые, бывшие юнги Соловецкой школы, жители окрестных улиц, пришедшие на открытие памятной доски. Соотечественники не только увековечили память о большом русском писателе, но и отдали должное подвигу одного из миллионов ленинградцев, вставших на защиту родного города от захватчиков.

«Я успел окончить лишь пять классов – вспоминал писатель, – когда грянула война. Как и все ленинградские дети, дежурил на чердаках. Совал в бочки с водой брызжущие фосфором немецкие зажигалки. Пережил “глад и хлад” блокады, по-детски еще не сознавая, что все виденное мною уже становилось историей».

Историей великого подвига, к которому потомки будут возвращаться снова и снова.

МОЙ ПРАДЕД ПОГИБ НА ВОЙНЕ

В новом столетии живут внуки и правнуки тех, кто сражался на фронтах Великой Отечественной или был ребенком, подростком военной поры. О том грозном для нашей Отчизны испытании они узнают из книг, передач радио, телевидения – не всегда правдивых, объективных. Как было на самом деле, почему 18–19-летние студенты, рабочие, преподаватели, служащие учреждений записывались в народное ополчение и, не сделав ни одного учебного выстрела, занимали оборону…

Внуки и правнуки Победителей осмысливают историю, пытаются найти ответ: в чем черпали силы те, кто ради будущих поколений жертвовал всем. И если требовалось – жизнью.

1941 год, июнь. Ничто не предвещало беды. У школьников были каникулы, взрослые собирались в отпуска. Работали фабрики, заводы, магазины… И вдруг – 22 июня, черная дата, начало Великой Отечественной войны… Семья моей бабушки осталась в Ленинграде. Начались бомбежки. Семья жила у Технологического института, рядом Витебский вокзал, Балтийский… Этот район сильно бомбили, обстреливали. С осени единственной дорогой, по которой можно было привезти в Ленинград продукты, стало Ладожское озеро. Это была «Дорога жизни». Немцы ее постоянно бомбили. В городе начался голод, не было света, хлеба, воды, дров. Моя бабушка – тогда семилетний ребенок – в такой мороз ходила за водой на соседнюю улицу, собирала щепки в разрушенных домах, чтобы согреть самовар и напоить кипятком ослабевших родных. От голода умирают отец бабушки, дядя. Мама ее лежит без движения, опухшая от голода. Спуститься в бомбоубежище не было сил. При бомбежках все оставались дома. В 1942 году истощенных, ослабленных людей эвакуировали через Ладогу. На Ладожском озере баржи, в которых были старики и дети, бомбили с самолетов. В том переходе все баржи погибли, только одна, где находилась наша семья, благополучно доплыла до берега. На суше люди целовали землю, обнимали друг друга. И уже в 1944 году, после освобождения Ленинграда, наша семья вернулась в родной город.

Саша ЖИРНОВА, 7 класс

Раньше мы жили в Подъездном переулке; над нами, выше этажом жила бабушка Надежда Александровна. Я ходил к ней в гости, и она мне рассказывала о войне, блокаде. Жителям города тогда нечего было есть, они замерзали, некоторые падали прямо на улице и умирали. Мертвых убирали с улицы в подъезды или складывали во дворе, потом приезжали грузовики. Бабушка рассказывала о самых тяжелых днях, когда получали хлеба по 125 граммов. Некоторые съедали хлеб сразу в магазине, подставляя ладошку под хлеб, – боялись потерять даже крошку. Старший брат бабушки помог достать ей направление на эвакуацию. Из двух кораблей, которые вывозили эвакуированных, один в бомбежку погиб, а тот, на котором была бабушка Надя, уцелел. Так она осталась жива. Но блокаду до сих пор вспоминает со слезами на глазах.

Саша ФОМИН, 7 класс

В 1941 году моему прадеду было 17 лет, звали его Иннокентий. На фронт из-за юного возраста не брали. Тогда ночью он пробрался в сельсовет и подделал свои документы. На фронте ему доверили доставку полевой кухни. Горячую еду надо было доставлять бойцам и во время сражений, на передовую. Однажды во время боя рядом упала бомба, Иннокентий был тяжело ранен – взрывом оторвало ногу. После госпиталя моего прадеда комиссовали. Ему потребовалось много терпения, выдержки, мужества, чтобы добиться в жизни успехов, осуществить все, к чему стремился. Такие люди для нас должны быть примером.

Ваня ЛЕБЕДЕВ, 7 класс

Однажды мы с бабушкой читали книгу «Близко к сердцу», и бабушка вспоминала многое из своего блокадного детства. Главным для жизни был хлеб. Четыреста фургонов, груженные свежим хлебом, разъезжали ежедневно в четыре утра по еще не проснувшемуся городу, по пригородам. От фургонов, которые везли горячий хлеб, подымались и плыли, не отставая от машин, аппетитно пахнущие облачка пара. Хлебные магазины открывались рано, в 6.30 утра, а очереди занимали еще раньше. С начала блокады рабочим полагалось 600 граммов, служащим – 500, иждивенцам – 400. Зимой эта норма снизилась до 125–250 граммов. После этих рассказов у меня осталось такое ощущение, что я побывала в блокадном Ленинграде.

Все это останется в моей памяти на всю жизнь.

Маша ЕВСЕЕВА, 7 класс

В Ленинграде во время блокады жила моя прабабушка Александра Николаевна Светлакова. Она рассказывала про свою блокадную жизнь моей маме, а мама – мне. Вот этот рассказ:

«Мне было тогда 16 лет. 22 июня наша семья находилась на даче в Саблино. День начинался жаркий, и мама отпустила меня на речку купаться. Когда мы с ребятами возвращались, в поселке громко говорило радио, все слушали выступление члена правительства Молотова…

В августе мы ходили с мамой на дежурства – она работала в тресте “Ленсвет”. Во время налетов члены групп местной противовоздушной обороны дежурили на крышах. Однажды мама взяла меня с собой – бомбили наш район. Там, сверху, я увидела зарева ночных пожаров. Как я завидовала мальчишкам постарше, которые дежурили на крышах, гасили бомбы-зажигалки! Наш район бомбили часто, но дом, в котором мы жили, уцелел. А весной 1942-го по “Дороге жизни” меня эвакуировали».

Кристина ГАЛИЦА, 7 класс

Война началась 22 июня, а уже в августе-сентябре фашисты сомкнули вокруг Ленинграда кольцо блокады. 900 дней и ночей она длилась, но город не сдался. В поселке Форносово, где живет моя бабушка, стоит памятник летчику Герою Советского Союза М.Ф. Шаронову. В 1944 году он направил свой горящий самолет на колонну немецкой техники. Каждый год 9 мая мы всей семьей идем на митинг к памятнику летчику-герою, там возлагаем цветы и говорим: «Спасибо!» всем, одержавшим победу в этой нелегкой великой войне.

Саша ОСОКИН, 7 класс

Участницей войны была моя прабабушка Анна. Работала она в госпитале медсестрой, спасла много жизней. По словам мамы, была она человеком добрым, отзывчивым. После войны помогала многим людям, лечила их. Для своих близких она была вместо врача – лечила она и мою маму. Память о таких людях живет долго, передается из поколения в поколение.

Женя БЫСТРОВ, 9 класс

Нелегкая была судьба у моего прадедушки. Он ушел на фронт добровольцем, прошел путь от солдата до капитана. Из его рассказов я многое узнала о горькой правде войны, о голоде и потерях. На войне он увидел и почувствовал на себе все лишения, страдания, беды, которые переносили люди… В суровых боях росли закалка, военное мастерство наших офицеров, солдат. Все вместе они боролись за свободу и независимость Родины. Я считаю своего прадедушку героем не только потому, что у него много боевых наград, а еще за его храбрость и отвагу. Ведь тот, кто переборол в себе чувство страха за свою жизнь, – безусловно, герой! Да, мы должны знать не только героику войны, но и цену победы, – об этом рассказывали в своих произведениях советские писатели. Только благодаря подвигу бойцов, всего народа была спасена Россия.

Ангелина КУСТАВИНОВА, 9 класс

ОВеликой Отечественной войне написано много книг, снято немало фильмов. В нашей семье есть живые участники тех страшных лет. Один из моих прадедов защищал Ленинград и погиб на Пулковских высотах. Другой прадед, Матвей Павлович, начал свой боевой путь еще на Халхин-Голе. Затем началась война с Финляндией, и его танковую дивизию перебросили на Карельский перешеек. Потом грянула Великая Отечественная. Осенью 1941 года танк Матвея Павловича был подбит. Обожженный, контуженный, изрешеченный осколками, он оказался в госпитале. Домой прадед вернулся без руки и с ногой, полной осколков. Впереди его ждали новые испытания. Фашисты заняли Кубань. Два года односельчане прятали фронтовика, рискуя своей жизнью. Сейчас прадеду девяносто четвертый год, но все события тех лет, ужасы и лишения он помнит отчетливо. Самый младший участник Великой Отечественной войны в нашей семье – мой дед Фатхлислам. Пятнадцатилетним мальчишкой сбежал он на фронт. Был сыном полка, первое ранение получил в неполных семнадцать лет. Затем была учеба в танковой школе…

Мой дед не любил рассказывать о войне – слишком много горя и крови видели его мальчишеские глаза. Эти глаза видели, как заживо сгорел в танке родной экипаж, как страдал и бился в агонии двадцатилетний командир…

Эти воспоминания всю жизнь мучили его больше, чем боль и страдания от многочисленных ранений. Дедушка освобождал страны Европы – Чехословакию, Румынию, Венгрию, Австрию, – а затем служил еще до 1949 года в Польше. Он был награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды, другими наградами.

В голодном 1951-м, спасая свою семью, дедушка делал из наград блесны для ловли рыбы, и теперь в нашей семье хранятся только орденские планки и документы. Вот такие у меня замечательные родственники!

Саша МУСТАФИНА, 9 класс

Моей бабушке Людмиле Аркадьевне было пять лет, когда началась война. Жили они в доме на набережной Кутузова, недалеко от Летнего сада. Первая военная зима была очень суровой. Люди носили воду из Невы и пока несли, расплескивали, разливали. На лестничных площадках была настоящая гололедица. Канализация не работала, и жители дома выносили отходы во двор. А когда начиналась весна, все выходили на уборку, скалывали эту грязь – в Ленинграде в блокаду не было эпидемий.

Люда ходила в садик, там немного подкармливали, а дедушка ее так истощал, что страшно было смотреть. Прабабушка ездила за город, меняла одежду, бытовые вещи на еду, чтобы как-то продержаться. В блокаду большинство людей погибли не от снарядов, пуль, а от голода, холода. Мы должны помнить о цене победы.

Ксения БОРОВКОВА, 9 класс

Когда объявили о начале войны, вся семья моей бабушки была дома. Люди выбегали на улицы, собирались на перекрестках, площадях, у магазинов. Дети постарше – сестра и братья бабушки – бежали за родителями, а ее, пятилетнюю, несли на руках. Все понимали, что мирная жизнь кончилась, впереди горе, беда…

Ира ЯНОВСКАЯ, 9 класс

Во время блокады в нашей семье было пять человек. У прадедушки Михаила и прабабушки Ольги Андреевны было трое детей: моя бабушка Рита, Олег и Витя. Старшему, Олегу, исполнилось восемнадцать лет, он ушел на фронт, Рита и Витя были маленькие. На фронте Олег получил ранение осколком в голову – думали, что погибнет, но он выжил. А мой прадедушка работал на оборонном предприятии механиком. Однажды рядом с домом, где жила семья, упала бомба – отбило две нижние ступени. До сих пор в подъезде эти ступени не каменные, а деревянные – память о ленинградской блокаде.

Таня ФОМЕНКО, 9 класс

В жаркий солнечный день, 22 июня, моя бабушка со своим молодым человеком была в ЦПКиО. О том, что Германия напала на нашу страну, они услышали из репродукторов. С этой минуты и до конца войны, даже в самые тяжелые месяцы блокады, ее не покидала уверенность в победе. Даже в тот день, когда пришла черная весть о гибели ее жениха, офицера-подводника.

Саша КОНСТАНТИНОВА, 7 класс

Я хочу рассказать о своей прабабушке, Вере Владимировне. Я ее никогда не видел, но много слышал от родных. Замуж она вышла перед самой войной. Объявление о нападении Германии они не слышали, так как в то воскресенье были за городом, на природе, с друзьями. Похоронку на мужа моя прабабушка получила в самые первые дни войны. Это было для нее огромным горем. Но Вера нашла в себе силы, пошла работать в службу МПВО. Тушила зажигательные бомбы, которые фашисты сбрасывали на крыши домов нашего города, помогала разбирать разрушенные здания, спасала людей, извлекая изпод завалов. Моя прабабушка была обычным жителем Ленинграда. Она старалась, как могла, защитить и уберечь его от фашистов.

Алёша УТКИН, 7 класс

Ленинградцы не оставляли в беде не только родных, близких, но и незнакомых людей, часто рискуя своей жизнью. Эту историю рассказал мне про своего отца, Павла Александровича, мой дедушка. Шел июнь 1941 года. Война катилась по стране, но никто не думал, что уже в сентябре Ленинград окажется в кольце блокады. Особенно страшной была первая зима. Противник был подготовлен, хорошо вооружен, у него было продовольствие. А в Ленинграде, отрезанном от страны, начался голод. Над городом, волна за волной, самолеты – падают бомбы, взрывы за взрывами… В один из домов попала бомба, оттуда слышался плач – женский и детский. Павел Александрович решил им помочь, но в доме темно – приходилось пробираться на ощупь. Бомба пробила огромную дыру – в нее и упал Павел Александрович с высоты третьего этажа. С поврежденной ногой он был доставлен в госпиталь и там, истощенный, скончался. Когда дедушка рассказывал мне об этом, в его глазах я видела не слезы – он гордился своим отцом, который, как и другие ленинградцы, спасал незнакомых людей. Павел Александрович – поистине герой!

Оля ФЕТИСКИНА, 9 класс

В жизни моих близких – дедушки и бабушки – много общего. В 1941 году моему дедушке было три года, жил он с мамой и сестренкой возле Сытного рынка. Эвакуироваться они не успели и все 900 дней были в блокадном Ленинграде. А бабушка тоже родилась в 1939 году, только жили они в Выборгском районе, на проспекте Энгельса. Она тоже знает, что такое 125 блокадных граммов хлеба. Правда, были они в Ленинграде не всю блокаду – их эвакуировали в Алтайский край. После войны семья вернулась в Ленинград. Война, блокада, освобождение города – это наша история, ее надо знать.

Даша ЯБЛОЧНИК, 7 класс

Первую большую победу наши войска одержали зимой 1941 года под Москвой. Мой дедушка участвовал в том наступлении. На службу он был призван в июле 1941 года; в военкомат пришли и мужчины лет пятидесяти, и те, кому исполнилось 18… Все в гражданской одежде, с хозяйственными сумками, в которых было немного еды. По команде офицера построились, выслушали приказ о том, что теперь они зачислены в армию, и колонной двинулись в сторону Москвы. Двигались ночью, днем укрывались в лесу, так как немецкая авиация бомбила все дороги. В Наро-Фоминске получили обмундирование и оружие, вошли в состав пехотной дивизии. В декабре дивизия участвовала в наступлении под Москвой. После обстрела артиллерией немецких позиций пошли танки и пехота. Наступление продолжалось трое суток, немцы были отброшены от Москвы на 200–250 километров. Бои были тяжелые, наша армия несла большие потери – гибли полки, дивизии. Их место занимали новые. Это наступление стало возможным после того, как с востока страны, по железной дороге, стали прибывать свежие воинские части. Вокруг Ленинграда немцы держали много войск, но ввиду того, что город не удалось захватить, гитлеровцы не могли бросить эти силы под Москву. Ленинград помог выстоять столице.

Маша КОМАРОВА, 7 класс

Наша семья в годы войны перенесла все тяготы блокады. Моя бабушка была тогда ребенком. Как и все ленинградцы, семья боролась за жизнь. Весной было чуть легче: в пищу шли крапива, лебеда, другие травы. Потом началась эвакуация в Сибирь. После войны вернулись в город. С жильем было плохо, так как многие дома, и наш в том числе, были разрушены.

Лилия ЗАГОСКИНА, 9 класс

У моей прабабушки, Соловьёвой Марии Ивановны, было пятеро детей. Четверо оказались в эвакуации, сравнительно недалеко от Ленинграда, а с пятым ребенком, самым младшим, она отправилась в деревню. Когда шла эвакуация, на одной из станций моя бабушка – тогда ей было три годика – потерялась. Веру подобрала воспитательница одного из детских садов. На вопрос, кто твоя мама, отвечала: «мама». Свою фамилию не знала. Дети писали маме, моей прабабушке, письма. Где находится Вера, они не знали. Тогда Мария Ивановна отправилась на поиски. На станции, где потерялась маленькая дочь, обошла все детские сады, приюты. В одном из садиков Вера нашлась – увидела маму и сразу бросилась к ней. Соловьёв Николай Аркадьевич, мой прадедушка, работал на заводе им. Егорова мастером, жил в квартире, в которой сейчас живем мы. Умер он в блокадном Ленинграде 6 марта 1942 года и похоронен в братской могиле на Пискарёвском кладбище. К сожалению, я не знала ни Марию Ивановну, ни ее мужа, моего прадеда, Николая Аркадьевича. А так хотелось бы их увидеть! Свое имя я получила в честь моей прабабушки.

Маша ТАРАСКОВА, 9 класс

В войну было тяжело не только тем, кто воевал на фронте, но и жившим в тылу. Когда началась война, моей бабушке, Смеловой (Кузьминой) Евдокии Васильевне, было 8 лет. Жили они в Ярославской области, в деревне Ануфриево (теперь этой деревни уже нет). Кроме Евдокии, старшей в семье, было еще трое детей. Отца их, Кузьмина Василия Ивановича, призвали в армию, домой он не вернулся – погиб. Семья голодала. Евдокия, как старшая, помогала – работала в колхозе, в больнице, где вместе с мамой стирала бинты, мыла полы. Бывали и такие дни, когда вся семья ложилась спать голодной. Не только колхозы, но и все жители, кто имел корову, кур, должны были сдавать молоко, яйца, другие продукты – надо было помогать фронту, голодающим людям в городах, в том числе и Ленинграду.

Таня ИГУМЕНОВА, 9 класс

Вгоды Великой Отечественной войны моя бабушка Свобода Павловна, ее сестра и мама оставались в осажденном Ленинграде. Она, как и многие ленинградские девушки и подростки, сбрасывала зажигательные бомбы с крыш домов, уводила детей и пожилых людей в бомбоубежище во время бомбежек и артобстрелов, выполняла разные поручения. После окончания курсов при Штабе местной противовоздушной обороны руководила группой самозащиты в своем микрорайоне – это район школы, где я сейчас учусь. Потом Свобода Павловна пошла работать на завод Подъемно-транспортного оборудования, он и сейчас стоит на Обводном канале. От завода бабушка закончила курсы шоферов и до конца войны работала водителем грузовика. Это была огромная машина, «студебеккер», а бабушка – в то время маленькая, худенькая девушка. Ее работа заключалась в доставке снарядов, пушек и другого оружия на линию фронта. Несмотря на бомбежки, холод, голод, она никогда не болела – всю войну работала на победу над фашистами. Бабушка награждена медалями, в том числе медалью «За оборону Ленинграда».

Сережа Иванов, 7 класс

Мои бабушка и прабабушка всю войну были в Ленинграде. Вся их жизнь прошла здесь, на улице Дзержинского (теперь снова Гороховой). Бабушка во время войны была десятилетней девочкой, а прабабушка работала (обе они умерли недавно). С детства я часто слышала от них воспоминания о тех днях – отдельные события, эпизоды… Вот стужа, зима, надо идти за водой. Возили ее на детских санках в бидончике и ведре. Все ослабели от голода – каждый шаг дается с трудом… Во время войны были живы мои прапрабабушка Мария Николаевна Князева, ее муж Афанасий Александрович, прабабушка Софья Афанасьевна и маленькая Ляля – моя бабушка. Спасаясь от холода, они составили кровати и спали на них все вместе. Спали в одежде, накрывшись всеми одеялами. Электрического света, конечно, не было – пользовались коптилкой. До войны моя бабушка, тогда маленький ребенок, не хотела есть и бросала за шкаф в прихожей куски хлеба. Вот была радость, когда стали ломать шкаф на дрова и нашли за ним засохшие, пыльные сухарики! Эта находка поддержала их на целых два дня!

И все же ленинградцы не отчаивались – в каждом доме была группа людей, которая следила за порядком. Весной грязный двор очистили, убрали, а ведь все были слабые, больные. Благодаря усилиям всех жителей в городе не было никаких инфекций. Кто мог – работал, без отпусков, выходных. Моя прабабушка была в отряде МПВО. (Ее наградили потом медалями «За оборону Ленинграда», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».) Ляля заболела цингой, дистрофией – ее положили в больницу. В блокадном городе детей, которые не могли уже ходить от голода, поддерживали, отхаживали в больницах. После войны у нее еще долго болели десна, зубы. Бабушка рассказывала, что последствия войны очень сказались на здоровье ребят, которые появились позже у «блокадных детей». Сейчас это взрослые люди, им требуется особое внимание, но их здоровьем мало кто занимается, денег на лекарства у них часто нет. Я восхищаюсь мужеством ленинградцев, их стойкостью. Они не потеряли чувство достоинства, все человеческие качества. Спасибо им, что они сохранили наш город!

Мария ОРЛОВА, 11 класс

Всентябре 1941 года фашисты вплотную подошли к Ленинграду. Моя бабушка, Иванова Любовь Александровна, в то время жила в Петергофе. Враг стремился стереть с лица земли наш город, в том числе его прекрасные пригороды. Бабушкин дом оказался на переднем крае обороны советских войск. Один из снарядов вражеской артиллерии прямым попаданием разрушил его. Бабушке пришлось перебираться в Ораниенбаум, а оттуда – на барже в Ленинград. В городе все заводы были переоборудованы, выпускали военную продукцию. На один из таких заводов и устроилась моя бабушка. Назначили ее также командиром взвода химической защиты.

Самые тяжелые дни блокады – зиму и весну 1942 года – она провела в Ленинграде. Как все, мерзла и голодала, стояла в очереди за хлебом, попадала под обстрелы. В 1943 году ее эвакуировали в город Горький, там она работала на заводе, выпускавшем авиационные моторы. После войны вернулась в Ленинград. Награждена медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», «За оборону Ленинграда». Таких людей, как Любовь Александровна, были многие тысячи, они и помогли армии отстоять нашу страну и Ленинград.

Игорь ЗАЙЦЕВ, 8 класс

Многим маленьким ленинградцам, детям блокадного города, пришлось вместе со взрослыми перенести эту трагедию. Моя бабушка была совсем маленькой девочкой, она не понимала, что происходит: почему нет папы, почему всегда хочется есть, почему при завывании сирены надо бежать в бомбоубежище? Дети постарше вставали на защиту города вместе со взрослыми. Они работали на заводах, дежурили на крышах, тушили зажигательные бомбы, ухаживали за ранеными. Город не мог уберечь детей от недоедания, но тем не менее старался сделать все, что можно.

Зимой 1941 года исполком Ленсовета организовал для детей новогодние елки. Для младших – по месту жительства, для старших – в трех театрах города. В программе были художественная часть, встреча с бойцами и командирами, танцы и игры у елки. Все было выполнено, кроме танцев и игр: на них у истощенных детей не хватало сил. Они не смеялись, не шалили – ждали обеда. Он состоял из дрожжевого супа с кусочком хлеба, котлетки из крупы и киселя. Дети ели медленно и сосредоточенно, не теряя ни крошки. Они знали цену хлеба. Забота о детях была характерной чертой ленинградцев, она давала силу взрослым, поднимала их на бой. Спасти детей можно было только отстояв город.

Герман МАШУРА, 9 класс

Великая Отечественная война не обошла и нашу семью. Моей бабушке, Порошенко Агнессе Петровне, было в то время шесть лет. Она находилась в Ленинграде в страшную зиму 1941–1942 годов. Ее мама, моя прабабушка, работала в госпитале. Еды не было, только 125 граммов черного хлеба. Моя бабушка со своим двоюродным братом Севой (ему было 4 года) сидели у часов и ждали, когда же стрелка часов покажет нужное время и можно будет съесть долгожданный кусочек. Город бомбили, и приходилось прятаться в бомбоубежище, часто по ночам. Бабушкина мама очень уставала и иногда говорила: «Давай не пойдем!». Но девочка отвечала: «Нет, пойдем скорее, я хочу жить…». В бомбоубежище, в сильный мороз, встречали они Новый, 1942 год. Бабушкин отец ушел на фронт и вернулся в конце войны живым, невредимым. Другой мой прадед, Кирилл, погиб на фронте. Весной мою бабушку повезли в эвакуацию по Дороге жизни. Лед на Ладоге был тонкий, подтаявший, и следовавшая за ними машина провалилась. Машина с моими родными чудом уцелела. И это чудо, спустя много лет, дало начало и моей жизни.

Катя МАТВЕЕВА, 6 класс

Моего прадедушку звали Бекасов Алексей Александрович. Он закончил летно-техническое училище и во время войны был механиком по ремонту самолетов. Он загружал бомбы в самолеты. Когда самолеты возвращались на базу с пробоинами, он их ремонтировал. Прадедушка прошел всю войну – от Ленинграда до Берлина, где встретил Победу. Награжден многими орденами и медалями. После войны Алексей Александрович всю жизнь работал сталеваром на Сталелитейном заводе в Ленинграде. Был награжден почетными грамотами и занесен в книгу Почетных рабочих завода.

Максим БЕКАСОВ, 6 класс

Война началась 22 июня, а 23-го был подан первый сигнал воздушной тревоги. За годы блокады такие сигналы подавались 649 раз. Артиллерийским обстрелам Ленинград подвергался 617 дней. Прекратилась подача воды, не было света, тепла, люди падали, умирали от голода на улицах. Самой тяжелой была зима 1942 года, потом нормы выдачи продуктов немного выросли. Ладожское озеро было единственным спасением для огромного города. Через озеро вывозили на Большую землю взрослых, детей. Это была действительно Дорога жизни, и те, кто обслуживал ее, – настоящие герои.

Вадим БИГВАВА, 6 класс

Мой прадедушка, Сабуров Яков Михайлович, после окончания восьмилетки работал в колхозе деревни Юркино Костромской области. В октябре 1941 года Якову Михайловичу исполнилось 18 лет, и его призвали в ряды Красной армии. Попал он сразу на фронт под Москву, в составе артиллерийской бригады. Свой первый бой принял, защищая столицу. Прадедушка был наводчиком пушки. От Москвы он дошел до Берлина, за участие в боях получил орден Красной Звезды, два ордена Славы – 2-й и 3-й степени, – медаль «За оборону Москвы» и еще много других медалей. С фронта Яков Михайлович вернулся в свой родной колхоз, здесь и прожил до глубокой старости.

Валерия СОТНИКОВА, 6 класс

Мы многое еще не знаем – какие жестокие и тяжелые события стоят за привычными словами «Ленинградская блокада». Тысячи людей участвовали в обороне Ленинграда, сражались в огненном кольце, противостояли осаде немецко-фашистских войск. Сегодня все те события принадлежат истории, но они были и будут образцами мужества, доблести и героизма. От фашистских артобстрелов и бомбежек рушились стены кирпичных и железобетонных зданий, не выдерживал металл, а мужественные, смелые и трудолюбивые жители осажденного города выдержали. Врагу не удалось сломить дух ленинградцев. Победа над немецким фашизмом досталась нашей Родине дорогой ценой. Навсегда останется в народной памяти великий подвиг ленинградцев.

Александра САМОЙЛОВА, 10 класс

Приметы неминуемой победы ленинградцы видели во всем. Существует занимательное предание об одном из самых известных экспонатов Кунсткамеры – фигуре папуаса с натянутым луком и стрелой в руке. Будто бы в один из морозных блокадных дней за стенами Кунсткамеры раздался взрыв бомбы. Здание дрогнуло, стрела сорвалась с натянутой тетивы и врезалась в противоположную стену зала. Замерзшие и голодные работники музея впервые за долгие месяцы улыбнулись. Победа неизбежна, если даже папуасы воюют с фашистами! Выстрел из лука был направлен на запад – в сторону Германии.

Татьяна КОПОСОВА, 11 класс

Великая Отечественная война унесла миллионы жизней и наверняка унесла бы больше, если бы не воинский талант советских офицеров, генералов, храбрость и смекалка солдат. В годы войны каждая прожитая минута была маленькой победой и давала надежду на общую Победу. Если сравнить военные годы с нынешним временем, когда почти каждый из нас может позволить себе есть вдоволь, когда никто не боится, что может умереть в любую минуту от вражеских пуль или бомб, можно сказать, что мы живем счастливо – живем в мире. Вы только представьте, сколько наших погибших солдат, офицеров лежало на полях боев! А ведь именно те смельчаки на фронте дали другим возможность сохранить и продолжить свой род. Когда встречаешь на улице человека почтенного возраста, с морщинами на лице, с мудрыми, все понимающими глазами, невольно вспоминаешь то роковое время – душа рвется отблагодарить этого человека за его храбрость, за искреннюю и непоколебимую любовь к Родине… 70 лет – много это или мало? Для истории – совсем чуть-чуть, капля в море. А для ветеранов Великой Отечественной войны – это мирная жизнь их детей и внуков. О цене, которую тогда пришлось заплатить, ветераны помнят все эти годы. Не должны забывать и мы. Ради нашей жизни они сражались!

Василий КОВАЛЁВ, 10 класс

ИХ ИМЕНА ЗНАЛ ЛЕНИНГРАД

Г.К. Жуков, представитель Ставки

К.Е. Ворошилов, представитель Ставки

И.И. Федюнинский, командующий армией

Л.А. Говоров, командующий Ленфронтом

В.Ф. Трибуц, командующий Балтфлотом

А.А. Жданов, секретарь обкома ВКП(б)

А.А. Кузнецов, секретарь горкома ВКП(б)

П.С. Попков, председатель Ленгорисполкома

Content

Александр Скоков
На всех была одна судьба

В БЛОКАДНОМ ОГНЕННОМ КОЛЬЦЕ

ГРОМИЛ БРОНЕПОЕЗД ВРАГА

ГРОМИЛ БРОНЕПОЕЗД ВРАГА

С ВЫСОТЫ МАРИИНСКОГО ДВОРЦА

НАЧИНАЛАСЬ СЛУЖБА НА «МАРАТЕ»

НА ПЕРЕДОВОЙ, ВМЕСТЕ С БОЙЦАМИ

ОРДЕН СЛАВЫ

КУРАНТЫ

ХИРУРГ

ГОСПИТАЛЬ НА САДОВОЙ

«МЫ ВЕЛИ МАШИНЫ…»

ПРИСЯГА

СОЕДИНЕННЫЕ ВОЙНОЙ

ПРИКРЫВАЛИ ЗАВОД АМБРАЗУРЫ И ДЗОТЫ

ПРИКРЫВАЛИ ЗАВОД АМБРАЗУРЫ И ДЗОТЫ

РЯДОВОЙ ТРУДОВОГО ФРОНТА

ГУДКИ БЛОКАДНЫХ ПАРОВОЗОВ

ЛАДОЖСКИЙ ВЕТЕР

БЛОКАДНОЕ МОЛОКО

ВЕСНА ПОБЕДЫ

ВСЕ 900 ДНЕЙ

ЛЕНИНГРАД ГОТОВИЛСЯ К ЗАЩИТЕ

НА ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГАХ БЛОКАДЫ

ИМЕННЫЕ ЧАСЫ

НА ПЕРЕКРЕСТКАХ БЛОКАДНОГО ГОРОДА

НА ИЗМАЙЛОВСКОМ, В «РОДОВОМ ГНЕЗДЕ»

ПОЧТИ МАЛЬЧИШКИ-СОРВАНЦЫ

ШЛИ УРОКИ ПОД ГУЛ КАНОНАДЫ

В БОМБОУБЕЖИЩАХ И В КЛАССАХ

ОПАСНОСТЬ НА КАЖДОМ ШАГУ

ИГРАЛИ РЕБЯТА В ФУТБОЛ

БЛОКАДНЫЙ ХУДОЖНИК

«Я СКОРО ВЕРНУСЬ…»

МОЙ ПРАДЕД ПОГИБ НА ВОЙНЕ

ИХ ИМЕНА ЗНАЛ ЛЕНИНГРАД