У подножия горы Нге

Ван Чаунг

Тайна храма Трех сестер

I. ВОТ КТО МНЕ БОЛЬШЕ ВСЕХ ПО ДУШЕ!

Ну вот, снова меня не приняли в пионеры. Когда же наконец и у меня, как у Хоа и Быоя, будет красный галстук?

Ух, и ненавижу я эту Хоа! Подумать только, наши дома разделяют густые заросли бамбука, но ей каким-то образом всегда известно, что я делаю!

И кто бы мог ожидать, что на сборе отряда она встанет и как начнет трещать, как начнет... Чего она только не говорила! Вот пожалуйста:

— Ты дома занимаешься только тем, что делаешь силки для птиц. Наверное, тебе совсем не интересно учиться, ведь ты никогда не учишь уроков.

И еще:

— Когда весь наш класс ходил укреплять межи на рисовом поле, ты копнул землю раза три и сразу же куда-то убежал.

Или еще:

— Чуть только кто тебя покритикует, как ты сразу начинаешь злиться и не разговариваешь, а то и в драку лезешь.

Сунг, наш вожатый, слушал молча, и все, что Хоа ни скажет, записывал. А я сидел точно на сковородке, весь красный от стыда, как рак. К концу Сунг сказал:

— Ну, Шао, тебе еще рано повязывать красный галстук — нужно подтянуться.

Я пробормотал «хорошо» и поскорее спрятался за чью-то спину, а потом нарочно отстал и пошел позади всех. Я решил свернуть к Большому пруду, мне совсем не хотелось идти домой вместе с Хоа. И я, не глядя по сторонам, медленно побрел в сторону пруда. Однако вскоре я понял, что Хоа плетется следом за мной. Заметив, что я смотрю в ее сторону, она ускорила шаги, догнала меня и, улыбаясь во весь рот, спросила:

— Ну как, подаришь мне черного дрозда?

«Вот бесстыжая»,— подумал я, но все же решил ей ответить, чтоб она не говорила потом, что я на нее злюсь.

— Какого дрозда?

— Да помнишь, ты говорил, что достанешь мне черного дрозда! Нет у меня никакого дрозда... Обойдешься без подарков. И верни еще моего воздушного змея со свистулькой!

— А... а... а сколько я тебе давала червяков для рыбалки, сколько бамбуковых палочек для удилищ, да еще утенка подарила! Ты тоже тогда отдавай все обратно!

Я не стал ей отвечать. Я просто молча пошел вперед, но она точно прилипла ко мне и отставать не собиралась. Я прибавил шагу и все же обогнал ее. Она все так же упорно преследовала меня.

Тогда я остановился и, дождавшись, пока Хоа подойдет поближе, спросил:

— Почему ты сказала, что я лодырь? Добилась, чтобы меня в пионеры не приняли, рада теперь? А разве ты на самом деле не лодырь?

— Прошлый раз я не знал урока не потому, что все время делал силки. Я их еще утром сделал, а после обеда решил приготовить уроки. Но Шеу позвал меня охотиться на хомяков, вот я и не успел ничего выучить. Почему же ты сказала, что я весь день делал силки?

— А когда наш класс ходил межи на поле укреплять, разве ты не удрал тогда?

— Понимать надо! В тот раз на соседнее поле сел огненно-красный аист, а у меня там силки расставлены, вот я и пошел проверить. Откуда мне было знать, что этот аист такой здоровый, что никакие силки его не удержат? Я за ним гнался до самого Восточного озера, а когда вернулся, вы все уже ушли,

— Ну вот, еще хуже — за аистом гонялся. Я и сказала: с нами не работал!

Я присвистнул. У самой-то Хоа ножки тоненькие, как у курицы, три снопа риса подхватит — и уже дух вон, а туда же — «не работал!». Не хочет ли она сказать, что я меньше ее делаю? Дома мама всегда говорит: «Ты у меня молодец, носишь на коромысле почти столько же, сколько я!». Это что-нибудь да значит? Честно говоря, в нашем классе я только Быоя признаю равным, только он может со мной побороться. А таких, как Тханг или вот эта Хоа, мне ничего не стоит одной рукой перекинуть. Тханг толстый, но совсем не сильный. А вот Быой крепкий, он здорово борется.

Однажды мы все вместе — Быой, Тханг и я — пасли буйволов. Когда они наелись, мы отогнали их на Каменистую поляну, а сами решили побороться — кто кого. Договорились, что тот, кто проиграет, будет пасти всех буйволов, а победителя на плечах пронесем три круга почета по поляне.

Тханг первым схватился с Быоем, он подражал знаменитому борцу Кыу из села Бунг, и вид у него был очень важный, когда он, низко наклонившись, шел на противника. Но не прошло к трех минут, как Быою удалось схватить его сзади за руки, повалить и положить на лопатки. Так и лежал он на спине, голым пузом вверх.

Настала моя очередь. Я знал, что Быой захаживает к одному, известному силачу из соседнего села, и его манера — это частые, но не сильные атаки поначалу, а потом — одна неожиданная и самая сильная, решающая. Но Шеу, мой сосед, научил меня многим приемам защиты, поэтому я не очень-то боялся.

Тут откуда ни возьмись появилась Хоа. Они с Тхангом стали громко кричать, подражая ударам барабана: «там-там-та-там», «там-там-та-там». Меня этот крик еще больше раззадорил. Не знаю, какое у меня в тот момент было лицо, но только Хоа показала на меня пальцем: «Ой, какие у него глаза красные, прямо как у бешеного буйвола, ужас просто!»

Я обхватил Быоя поперек туловища и подумал: «Нет у меня, как у тебя, красного галстука, в этом я тебе проиграл, по уж на лопатки тебе меня никогда в жизни не положить!». Но сколько мы ни боролись, все шло на равных. Мы оба уже устали. Неожиданно Быой опустил колено, я сразу здорово пнул его в живот и, обхватив руками за пояс и за шею, пригнул его голову книзу. И тут моя рука, державшая его за пояс, нащупала на нем что-то мягкое, податливое и круглое, совсем как огромная пиявка. «Пиявка, пиявка, в тебя впилась пиявка!» — закричал я и отпустил его. Быой, воспользовавшись этим, тут же обхватил меня поперек спины и бросил на землю. Едва поднявшись, я завопил: «Тебе в бок впилась большая буйволиная пиявка!». Оказалось, это и на самом деле пиявка, из тех, какие обычно кусают буйволов. Наверное, она прилипла к Быою еще тогда, когда мы купали буйволов на озере, она уже вдоволь насосалась крови и стала величиной с большую улитку. Мы нашли щепочку, зажгли ее и подпалили пиявку, а потом приложили к ранке подорожник.

Тханг и Хоа хохотали так, что в конце концов у них из глаз потекли слезы.

Вот так и получилась у нас ничья. С тех пор наши ребята наконец признали, что я самый сильный, во всяком случае, не уступаю даже Быою. Правда, тогда нам очень досталось за то, что мы оставили буйволов без присмотра, потому что буйволы свалили изгородь, окружавшую опытное поле. И нам за это даже снизили оценки за труд и число очков, которые каждый из нас заработал в кооперативе «Побеги бамбука». Это наш собственный кооператив, нашего 4-го «А» класса. И все-таки стоит мне вспомнить об этом «поединке», как мне становится очень весело...

Хоа, заметив, что я улыбаюсь, почему-то решила, что я признал ее правоту, и сразу же заявила:

— Ну как, критику принимаешь? Знаешь, что про тебя Сунг сказал? Что ты работать можешь, только не хочешь, очень играми всякими увлекаешься!

— Конечно, с вами и работать-то не захочется, — ответил я. — Вы не работаете, а так, время проводите, смотреть противно. Увидишь завтра, как я буду копать. Спорим, вдвое глубже яму сделаю, чем вы вдвоем с Тхангом!

Хоа презрительно скривилась:

— Подумаешь! Здоров, да ленив — так что толку?

Я рассвирепел:

— Посмотрим, кто больше ила для удобрений наберет! Я знаю одно место, где много хорошего ила, а вот вы не знаете!

— Тоже мне секрет! У Большого пруда, где же еще!

— А вот и нет!

— Только там и может быть, просто ты меня обмануть хочешь!

— Конечно, она угадала, но мне не хотелось сознаваться, и я продолжал настаивать:

— Нет, нет, не там, ты не знаешь. В общем, я вас перегоню, вот увидишь.

Мы уже подошли к тропинке, которая сворачивала к моему дому. Хоа, хитро улыбаясь, сказала:

— Ну, пока! Не забудь про черного дрозда, а как-нибудь... если тебе очень захочется, могу дать примерить мой красный галстук!

Я поднес кулак ко рту, дунул на него и показал ей. Это означало: «Сейчас задам тебе трепку». Она не стала дожидаться исполнения этой угрозы и убралась восвояси.

Я вошел в дом, тихонько пробрался на кухню, достал с полки кастрюлю с остывшим рисом, полил его соусом и съел целых две тарелки. Что бы мне такое сказать отцу и старшей сестре Ман, как объяснить, почему меня опять не приняли в пионеры?

Начало темнеть. В пристройке зажглась лампа. Наверное, это вернулся отец. До чего же, оказывается, вкусно, если холодный рис полить соусом! В прошлом году, мы тогда были еще не в кооперативе, я с дружками часто бегал ловить саранчу. У нас саранчу едят, ее жарят, и если на нее выжать сок лимона и есть с холодным рисом, получится очень вкусно. В школе мы соревновались, кто больше поймает саранчи, она напала на рис. Интересно, отчего это в тот год ее оказалось так много! Рис не успел заколоситься, как она тучами налетела на поле и стала его поедать. Я тогда наловил полную банку и принес домой. Мама жарила ее и приговаривала:

— Ну и хват у нас Шао, штанов не замочил, а сколько «креветок» наловил!

— Каких креветок, это саранча! — возразил я.

— Летающие креветки! — пояснила мама. — В старину её так называли. Если бы кооператив не призвал всех на борьбу с саранчой, то оставаться бы нам всем без урожая! А какой молодец старик Шой, ведь мы-то не в кооперативе, а он велел и на нашем поле уничтожить саранчу! Уж как нам помогли!

— Мама, — поправила ее сестра, — он председатель кооператива, а ты его все стариком называешь, неудобно! Услышат люди, засмеют!

— Так что из того, что председатель! — отмахнулась, мама. — Мы с его сестрой с детства дружим, вместе горе мыкали. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, мы с пей спозаранку, пока не рассветет, отправлялись на общинный двор, а за нами и другие девушки. Придем, усядемся на корточки и сидим, ждем, когда из богатых домов начнут на поденную нанимать. Тогда на сенокосе всего по восемь су[1] в день платили да кормили одной только тухлой рыбой. Как вспомнишь, так плакать хочется. Что уж говорить, совсем не так жили, как вы теперь.

Мама замолчала, вытерла полой кофточки повлажневшие глаза и продолжала:

— А вот отец ваш Шоя не любит, стоит тому рот раскрыть, как он сразу: «Снова турусы на колесах разводит, чтоб кооператив выгородить, доказать, как там хорошо». Так ведь тот — председатель кооператива, чего же ему свое не хвалить? Друзья-то у нашего отца все такие, как Фо Ти. Уж как я этого Фо Ти не переношу! Только и слышно от него: «Кооперативщики-то вместе работают, вместе едят, вместе почет делят! Что же вы не торопитесь, вступайте поскорее, может, в передовики выбьетесь!»

Мама и Шеу не забыла помянуть:

— Да еще этот Шеу! Ты-то чего с ним водишься? То и дело шушукаетесь! О нем повсюду дурная слава идет. Такой длиннющий вымахал, и впрямь журавль[2], а только и знает, что целыми днями болтается! Бездельник!

Мама не зря Фо Ти невзлюбила. И мне и ребятам из нашего класса он тоже очень не нравился. Он держал на рынке маленькую кузницу, но мы зареклись его о чем-нибудь просить. Однажды наш кооператив «Побеги бамбука» поручил мне отнести ему листы жести, чтоб он сделал из нее лопаты. Лопаты были нам очень нужны. Так вот Фо Ти тогда сказал: «Я человек отсталый, где мне для вашего младенческого кооператива лопаты делать! Отнеси-ка их лучше в кооператив «Красные флаги», там тебе отличные лопаты смастерят — уж такие ладные, уж такие прочные, глядишь, и месяца не пройдет, как сточатся начисто!» Мне не захотелось даже отвечать ему, я просто взял в охапку всю жесть да отнес в «Красные флаги». Там-то у меня сразу все приняли да еще за полцены сделали. А лопаты — что бы Фо Ти ни говорил — оказались очень прочные, мы уже целый год ими пользуемся!

С этих пор и я невзлюбил Фо Ти. Во-первых, почему он обозвал кооператив нашего класса «младенческим»? Во-вторых, зачем он возвел напраслину на кузнецов из «Красных флагов»? Наши ребята даже перестали здороваться с этим Фо Ти, Встретят где-нибудь и проходят мимо, точно и нет его.

Но вот Шеу мне очень нравится, напрасно моя мама его ругает. Из взрослых он мне больше всех по душе, Каких змеев он умеет делать! И квадратных, и как огромная бабочка, и как большущий лист, и крылатых, как птица! Он научил меня, как прикреплять к змею дудку. Когда запускаешь змея, ветер дует в дудку, и получается, будто змей поет. Ничего нет лучше, как лунной ночью привязать бечевку от змея к дереву мелии[3] и, развалясь на траве, смотреть на звезды и слушать, как где-то высоко-высоко поет змей! Здорово убаюкивает.

А кто сравнится с Шеу в умении ставить силки на птиц?! Вон на том хлебном дереве у меня поставлены силки для птичек-белоглазок. Это Шеу мне их сделал. Да и все остальные силки, что есть теперь у меня, он сделал.

Он и на хомяков охоту знает, и рыбак отличный. А если бы вы увидели его собаку Пушинку, сразу бы согласились со мной, что во всей нашей деревне нет собаки умнее! Это истинная правда! Пушинка вся такая беленькая и быстрая, как ветер, а плавает лучше нас с Быоем. А ныряет как! Хомяку от Пушинки нипочем не уйти.

Когда Шеу отправляется на охоту за хомяками, мы с Пушинкой всегда с ним. Шеу идет впереди, несет заступ и капкан, за ним, к чему-то принюхиваясь, бежит Пушинка, а уж потом я, несу соломенный жгут и веер — раздувать дым. Шеу говорит: «Если у пса черная, приплюснутая морда и глаза в землю косят, так и знай — обжора, чуть недоглядишь — добычу сожрет. А вот Пушинка все мне принесет, что поймает».

Я люблю смотреть, как Шеу дрессирует Пушинку, Обычно это бывает утром, когда его жена уходит работать в поле, потому что иначе ему здорово от жены достанется. Как только она за деревьями скроется, он относит своего маленького сына Ко в дом и запирает там, чтоб во двор не выбежал. Свистнет Пушинку, берет с собой пиалу с рисом, кнут и сделанного из лоскутьев хомяка и уходит. Бросит тряпичного хомяка в пруд и командует Пушинке: «Ищи!..». Та сразу в воду. Если она без промедления бросится, Шеу кинет ей риса, а если начинает на берегу прыгать и видно, что воды боится, он ремешком немного поучит. Так и дрессирует. Потом начинает учить, как ловить нырнувшего зверька. Привяжет к тряпичной кукле кусок кирпича, свистнет и закинет подальше в пруд — только одни круги на воде, Пушинка прыгает в воду, но при этом обязательно оглянется на хозяина. Он как посмотрит на нее грозно, она пугнется и тут же пыряет.

Это называется «обучение на воде».

А вот как происходит «обучение на суше».

Шеу прячет дохлого хомяка где-нибудь в кустах, а потом дает Пушинке знак идти искать. Сначала прячет где-то поблизости, но постепенно уносит все дальше и припрятывает получше. В заключение закапывает в пещерке на берегу пруда. Когда идет «обучение на суше», Шеу велит мне завести Пушинку за угол и закрыть ей глаза, чтобы не вырывалась и не подглядывала. «Держи крепче, чтоб ничего не увидела», — говорит он в таких случаях.

Однажды, я слишком крепко ее сжал, она вырвалась, толкнув меня так, что я опрокинулся навзничь, и удрала. В тот раз она хорошенько попробовала ремня Шеу, но и мне от Шеу тоже досталось. Правда, он и после этого случая разрешал мне охотиться с ним и с его Пушинкой. Иногда нам ничего не удавалось поймать, но частенько нашей добычей становились целых три, а то и четыре хомяка, а среди них попадались довольно крупные. Только вот норы у них были очень глубокие, приходилось долго жечь соломенный жгут. Я должен был веером раздувать дым и махать им равномерно, чтобы дым все время шел в нору, тогда хомяк быстрее выскочит. Я садился на землю и начинал махать, махал так, что весь потом обливался, к тому же и глаза очень щипало от дыма.

Нелегкая зто работенка, но зато как здорово, если есть добыча! В таких случаях я обязательно шел впереди, потом бежала Пушинка, а Шеу не спеша шагал последним. Шеу всегда давал мне нести хомяка, чтоб ребята из нашей деревни видели и завидовали. Я лично хомячье мясо пробовал: ничего, есть можно. Только вот сестра очень ругается: «Безобразие! Хомяков ест! Вот схватишь чуму, тогда узнаешь! Сегодня ночью отправляйся спать па веранду, нечего тебе в комнате делать, грязнуля!..» — кричит она всегда.

Но я ведь ем совсем немного, только лапку. Потому что Шеу так добычу делит: «Пушинка — наша наступательная сила, «боевая армия», ей причитается голова. Тебе, Шао, причитается только лапка, потому что ты у нас «интендант». Остальное я беру себе!»

Пушинка говорить не умеет, она только хвостом виляет — видно, довольна. Мне же кажется, что Шеу большая жадина и обжора. Я так размахивал веером, что руку чуть не вывихнул, а он мне одну только ланку дает! Но я смиряюсь, потому что на самом-то деле мне хомячье мясо совсем не так уж нравится. И потом, я всегда вспоминаю, что говорит о нем мои сестра и учительница.

Все же охота на хомяков мне очень нравится — бегай, прыгай сколько тебе влезет! Правится мне и на рыбалку с Шоу ходить, только там нужно подолгу сидеть на одном месте, и ноги затекают. А во время ночной ловли сома спать очень хочется, того и гляди, клюнешь носом и в воду свалишься. Единственное, что мне не нравится в охоте на хомяков, — это то, что потом Шеу обязательно пьет вино и ссорится с женой.

— И откуда ты только такой взялся на мою голову! Еды тебе мало в доме, что ли? Повадился еще на хомяков охотиться. Просила дома посидеть, за сыном приглядеть, пока на поле буду, так нет, бросает ребенка одного, того и гляди, беда случится... — отчитывает его жена.

Поначалу Шеу только смеется, но потом, видя, что жена не успокаивается, приходит в ярость:

— Я рационализатор! Вылавливаю хомяков, чтобы они общественный рис не сожрали! Охраняю урожай! Все сейчас с хомяками борются, одна ты считаешь, что это нестоящее дело! — Потом он поворачивается ко мне и спрашивает: — Вот ты в школу ходишь, говорили вам, какой вред наносят грызуны народному хозяйству?

Я, не зпая, что ответить, необдуманно бормочу «да» и, видно, совершаю большую ошибку, потому что его жена снова начинает кричать, а он ругаться.

В конце концов жена Шеу не выдерживает и плачет.

Всякий раз я встаю и хочу уйти, но Шеу, гнев которого уже остыл, снова усаживает меня. Я, конечно, могу и посидеть, но на Шеу я зол. Мне совсем не нравится, как он ругается с женой. Не люблю, когда в семье ссорятся. И сколько раз я Шеу спрашивал, а он только отмахивается, — почему он называет меня «интендантом»? Мама мне рассказывала, что когда-то разбойничьи шайки делились на «наступательную силу» и на «интендантов», «Интенданты», видно, занимались только тем, что таскали сундуки с добром, а «наступательная сила» осуществляла боевые операции. Я говорил об этом Шеу, но он пояснил так:

— Я тебя зову интендантом потому, что ты носишь нашу добычу. А Пушинка — наступательная сила, потому что она ловит хомяков. Вот и всё, и нечем тут быть недовольным.

Если так, то всё понятно, ничего зазорного в «интенданте», выходит, нет. Пушинка, конечно, молодец, ловко хомяков ловит, она достойна называться «наступательной силой». Но вот я... Да ладно, не будем об этом. Вон Шеу уже поостыл, он хочет обсудить, как мы будем ставить силки...

Шеу разжег трубку, затянулся, выпустил дым и сказал мне:

— Заготовь приманку, червяков или кузнечиков, и завтра сразу после школы приходи — пойдем на Восточное озеро ловить птиц.

Чего чего, а уж кузнечиков и червей я раздобуду запросто! Стоит только дать Хоа птичку-белоглазку, как она сколько хочешь черенков накопает.

— А Пушинка с нами пойдет? — спросил я Шеу.

— Зачем она нам, сами справимся!

— Пусть идет! Если цапля потянет за собой силки в озеро, что будем делать?

— Ну пускай идет. Только уговор — поймаем цаплю, принесешь мне из своего дома вина, а то у меня на исходе...

Видя, что я в нерешительности, Шеу добавил:

— Слушай, когда у Пушинки будут щенки, я тебе одного дам, будешь дрессировать. Хочешь?

— Правда?!

— Зачем мне тебя обманывать!

Я чуть не подпрыгнул от радости. Ура! Да здравствует Шеу! Вот какой он хороший, напрасно его моя мама не любит!

Мама сердится, когда отец заходит к Шеу, и сердится на меня, что я с ним вожусь. Как-то раз она сказала: «И что у него за приворотное зелье такое, у этого Шеу, что и отец в нем души не чает, и сын то и дело заглядывает через изгородь, чтоб к нему скорей убежать!»

Никакого приворотного зелья у Шеу, конечно, нет. Просто он так много знает интересного! Ведь это он научил меня плавать, иначе мне плохо пришлось бы: однажды ребята из соседней деревни чуть не потопили меня в Восточном озере, когда я купал там буйвола. И если бы он не показал мне некоторые приемы борьбы, разве мог бы я побороть Быоя тогда, на Каменистой поляне?

Он только с женой ссорится, а ко мне очень хорошо относится. Вот и щенка мне пообещал. Сколько народу, признавая таланты Пушинки, просило щенка, но Шеу всем до единого отказал. Кук, известный ловец хомяков из соседней деревни, умолял Шеу: «Когда у твоей Пушинки будут щенки, оставь мне одного. Дам тебе бойцового петуха по кличке Черный дракон!»

Шеу покачал тогда головой и ответил: «Нужен мне твой порченый петух!»

Порченый — значит, хотя и бойцовой породы, но ему слишком рано дали драться, он потерпел поражение и теперь боится, ни за что больше драться не хочет. Таких петухов у нас зовут порчеными. У Шеу глаз наметанный, он все сразу замечает. Стоило ему только раз взглянуть на Черного дракона, чтоб понять, что он как раз из таких.

Ему предлагали и на поросенка сменяться, но Шеу только насмешливо скривился. Как может какой-то петух или поросенок сравниться с хорошим, породистым щенком!

Шеу рассказывал, что дед Пушинки, Коротыш, был ростом с теленка. Ночью его глаза сверкали, как у тигра. Если в дом забирался вор, Коротыш не спешил его схватить, а издавал три страшных рыка, чтобы оповестить хозяина. Он знал также охоту на грызунов и лис.

И вот теперь у меня будет щенок от Пушинки, его внучки. Вот, значит, как Шеу меня любит!

Нет, во что бы то ни стало я должен выпросить у отца вина для Шеу. Правда, сделать это будет трудновато, отец так просто не согласится, но все же попробую... В крайнем случае, дождусь, когда отец уйдет из дома, и отолью немного из кувшина... Ведь Шеу для меня ничего не жалеет!

II. НЕПРИЯТНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Как хорошо, что сегодня воскресенье!

Когда среди ночи меня разбудил испуганный крик уток и я выбежал во двор, накрапывал дождик. Я решил, что он будет идти весь день, но утром снова засияло солнце, и даже стало здорово припекать.

Ночью я спал плохо. То мне мерещилось, что лиса забралась к уткам; то я видел себя сооружающим для них большой загон — он был такой высокий, что доходил до самой верхушки пальмы, которая растет у нас возле водоема. Когда закричали утки, я схватил палку и побежал в хлев. Посветив лампой в угол, где они устроились, я увидел, что все в порядке, все целы. Но они почему-то продолжали испуганно крякать, вытягивая головы и разинув клювы.

Наверное, со стороны пруда к хлеву подбиралась лиса или змея в надежде полакомиться утиным мясом. В последние дни к нам повадилась какая-то хитрая лиса. На днях она своровала петуха у наших соседей, и утром весь берег был усыпан перьями.

Ничего, вот я до нее доберусь, будет знать, как зариться на моих уток!

Ох, простите, забыл вам рассказать, что это не мои личные утки. Этих уток я должен выкормить для «Побегов бамбука» — кооператива нашего класса. Каждый из пас ухаживает самое меньшее за парой уток или кур. Нужно самому заботиться об их пропитании, то есть растить на свои средства. Нельзя кормить их зерном из домашних запасов. Таков устав, и тому, кто не станет его выполнять, придется плохо. Хоа первая презрительно скривит губы и что-нибудь такое скажет — только держись. От нее пощады не жди.

Один мальчик у нас в классе нарушил это правило. Его мама пожаловалась учителю:

— Он у меня всё зерно таскает, свою курицу кормит.

Мы переполошились: «Что о нас будут думать!» А Хоа задала ему хорошую взбучку.

Я не очень-то люблю Хоа, но она отругала его за дело. Разве уважающий себя член кооператива станет тайком брать зерно?

Мои четыре утенка растут быстро. Если бы Полосатик — это нашего кота так зовут — не утащил одного утенка, у меня сейчас было бы пять штук. Мне их прокормить легко. По дороге из школы я раздеваюсь и прыгаю в пруд, ловлю для них рачков, мелкую рыбешку и улиток. Больше всего утки любят древесных лягушек, и когда удается наловить много лягушек, у них настоящий пир.

У нас за домом густые заросли, там темно и сыро, а неподалеку канава, и лягушки давно облюбовали себе это место. Ловить их просто: нужно сделать из длинного прута удилище и, привязав к нему на ниточке цветок люфы, дождаться, когда лягушка схватит приманку, и сильно дернуть. Лягушка опрокидывается на спину, перевернуться ей трудно, и она лежит неподвижно, только живот раздувается. А если какая-нибудь и пытается убежать, то тут уж я не зеваю, догоняю и хватаю ее.

Когда нужно побольше живых лягушек, чтобы был запас корма, я прошу у отца немного табака, скатываю его в шарики, как кукурузные зерна, и привязываю к леске. Лягушка напробуется этого табака и пьянеет, у нее выкатываются глаза и голова начинает смешно качаться, как у монаха, отвешивающего поклоны. Тут только поспевай хватать ее и бросать в глиняный кувшин.

Утята растут неравномерно — кто быстрее, а кто медленнее, но у всех уже густые перья. Чем старше они становятся, тем сердитее дерутся за еду. Один утенок, очень дерзкий, — он самый сильный и держит в страхе остальных. Я зову его «Заячья Губа», потому что, когда он был совсем еще маленьким, он схватил что-то твердое, и кусочек клюва у него выщерблен. Заячья Губа быстро бегает и здорово дерется. Когда я бросаю уткам корм, куда бы он ни упал — близко или далеко,— Заячья Губа всегда первым его схватит. Последнее время мне приходится даже отгонять его, пока не поедят остальные. Он большой обжора и по доброй воле ни кусочка не уступит. Крякает он тоже громче всех, но это хорошо. Ночью я всегда прислушиваюсь: если из хлева доносится только тихое, равномерное покрякивание, значит, все в порядке. Это утки во сне переворачиваются с боку на бок. Но если вдруг раздается крик Заячьей Губы, значит, что-то случилось.

Раньше они засыпали там, где заставала их темнота, и никто ни разу их не тронул. Но недавно в соседних домах начали пропадать куры, и Заячья Губа кричал уже вторую ночь подряд. Поэтому я решил сегодня обязательно сделать загон. Разве это порядок, чтобы утки спали, спрятав голову под крыло, в хлеву рядом с буйволами?

Заячья Губа и трое остальных — все это утки нашего кооператива «Побеги бамбука». А всего мы должны воспитать восемьдесят птиц — уток и кур, тогда мы на двадцать птиц перегоним 4-й «Б» класс, кооператив которого называется «Молодой рис». Поэтому каждый из нас должен хорошо заботиться о своих утках или курах — и кормить их и следить за ними. Если пропадет хоть одна птица — это срыв плана, 4-й «Б» может нас обогнать.

Нет, я обязательно сегодня должен закончить «новый дом» для Заячьей Губы и остальных. Надо же заботиться о процветании своего кооператива. Если сорвем план — позор!

Когда я проснулся, все уже разошлись на работу. Солнце стояло над верхушками душистых родомитров, что растут у пруда. Раскрасневшееся и горячее, оно улыбалось мне и как будто говорило: «Привет, Шао, помни, сегодня утром ты должен закончить загон для уток». И я ответил ему: «Конечно, обязательно сделаю!»

Бамбука я уже заготовил много. И припас несколько мотков веревки. Ну, а солому для крыши проще простого достать.

Построю-ка я этот загон под арековой пальмой, поближе к кухне. Потому что если сделать его на берегу пруда, то хоть это лучше для уток — ближе к воде, зато намного опаснее там лисе проще к уткам пробраться.

Я взял заступ, колья, на которых будет держаться загон, и принялся копать. Копал я усердно и был весь в мыле, когда вдруг услышал какие-то звуки, похожие на птичье чириканье, которые раздавались за изгородью. Я повернулся и увидел Шеу. Он стоял, вытянув длинную шею над изгородью, и заглядывал в наш двор, прижимая к губам листик, в который только что свистел, подражая пению птицы.

— Ты чем это занят?

— Делаю загон для уток.

— Загон для уток?

— Да вот лиса повадилась...

— Подумаешь, лиса! Посмотри-ка сюда...

Он держал длинную трубку, из которой стреляют глиняными шариками по птицам. Подняв ее повыше над изгородью, он стал размахивать ею.

— Пойдешь?

— Но ведь я еще не доделал загон...

— Да что ты так беспокоишься? Его ведь сделать — пара пустяков. Сегодня утром к Восточному озеру столько цапель[4] слетелось... Неплохую охоту можно устроить, потому я трубку захватил... Пушинка, сюда!

Откуда ни возьмись, появилась Пушинка, она прыгала, ластясь к нему. Потом она просунула свою мордочку сквозь изгородь и, весело виляя хвостом, стала тихонько повизгивать, точно звала меня. Мне и загон хотелось закончить, и к Восточному озеру не терпелось пойти. Совсем как когда канат тянут — на каждом конце сильная команда, трудно сказать, какая победит. Стоило мне поглядеть на пруд, посреди которого, задорно задрав куцые хвостики, плавали Заячья Губа и его приятели, как меня охватывало беспокойство: лиса могла появиться здесь в любую ночь.

Но за изгородью стоял Шеу с силками и длинной трубкой, и мне казалось, что я слышу, как Пушинка зовет: «Пошли, Шао! Вернешься после обеда и успеешь доделать загон!»

Пока я так мучился, Шеу нацелил трубку на верхушку дерева мелии и сильно дунул в нее. Раздался легкий треск, и с верхней ветки упал воробей. Он зацепился за одну из ветвей, расправил крылья, пытаясь найти опору в листве, но соскользнул на нижние ветки и, взъерошив все перья, темные на хвосте и светлые впереди, сделал, опрокинувшись навзничь, круг и, съежившись, камнем упал на землю. Пушинка тут же подскочила к нему. Шеу взял у нее воробья и бросил в мешок.

— Ну что ж, неплохое начало! Значит, мне сегодня везет — берегитесь, цапли! Эй, Шао, пошли!

И я сложил заступ и колья под арековой пальмой и с криком: «Подождите меня!» — в три прыжка был у ворот.

— Приманку и смолу взяли? — спросил я у Шеу.

— Все взял, пошли быстрее...

Мы все трое прибавили шагу и очень скоро уже были за околицей. Утренний ветер был свеж и ласков. На поле тут и там темнели фигурки людей и буйволов: уже пришло время пахоты. На спинах буйволов пританцовывали их непременные спутники — черные дрозды. Пушинка то и дело утыкалась носом в землю и шумно нюхала ее, потом бросалась следом, нагоняя нас. Она слишком много носилась без дела, и Шеу приходилось все время звать ее. Наверное, она решила, что мы отправились на охоту за хомяками.

Дорога к Восточному озеру шла через поле. Но Шеу почему- то повел меня в обход, мимо Малого пруда. Когда я спросил, почему он выбрал дальнюю дорогу, он ответил:

— Встреча с этим типом только неудачу принесет. Век бы его не видел!

Каким типом? Я посмотрел в сторону поля и увидел несколько человек, которые размечали межи. Приглядевшись, я узнал Сунга и его друзей. Мне показалось, что с ними моя сестра Ман.

— Там Сунг,— сказал я Шеу.

— Угу, наш «активист», кто же еще! Не знают, чем заняться, приперлись спозаранку на поле. Небось что-нибудь «сообща решают» или «реорганизуют». Ох и ненавижу я этого «активиста»! У самого молоко на губах не обсохло, а туда же — «я считаю», «я полагаю»... Не стесняется критиковать даже тех, кто ему в отцы годится. Всех считает отсталыми, лодырями, «недостаточно активными». Может, он думает, что меня легко запугать? Задается, потому что его отец председатель кооператива. Больно я боюсь его, этого председателя!

Я думал, Шеу еще что-нибудь добавит, однако он замолчал. Но ведь наш председатель, дядюшка Шой, хороший, это моя мама говорила. Ну, а Сунг, его сын? Он в комитете трудовой молодежи и вожатый нашей дружины.

— Сунг у нас вожатый дружины, — сказал я Шеу. — Вы, наверное, не знаете, он недавно получил несколько почетных грамот в провинции. И даже значок Хо Ши Мина!

Шеу с кислым видом усмехнулся, но потом подмигнул и, махнув рукой в ту сторону, где работали парни, сказал:

— Смотри-ка, как «активист» всех остальных держится! Только со всеми вместе! Ну и ну! Сколько еще грамот отхватит, целую кучу, только держись!

Я посмотрел в ту сторону и увидел только, что парни и девушки склонились над межой. Они как будто что-то измеряли. Только и всего. Я не понял, что хотел сказать Шеу. Вдруг он спросил:

— Твоя Ман вроде бы часто ходит с Сунгом на всякие заседания, да?

— Ого, еще как! Ее недавно выдвинули в молодежный комитет как передовую работницу. Даже отец и тот с ней считается. Бывает иногда он с чем не согласен в кооперативных делах, так Ман ему скажет: «Вот ты теперь уже сам член кооператива, а говоришь как единоличник, чужие слова повторяешь...» И отец сразу замолкает.

Шеу нахмурился. Может, я его обидел? В самом деле, как я мог такое сказать, ведь он-то до сих нор не в кооперативе!

Однако Шеу молчал. Немного ногодя он снова спросил:

— Ты не замечаешь, у Сунга как будто какие-то планы насчет твоей сестры? Я прямо говорю, как друг вашей семьи.

Какие-такие «планы»? А, понятно!

— Ну, это не так-то просто, — сказал я. — Ман говорит, что, пока молода, нужно учиться и работать, а замуж — все равно что ярмо надеть на себя. На ней многие уже хотели жениться, но она всех прогнала.

Шеу кивнул:

— Может быть, и так. В этом «активисте» ничего хорошего нет,.. — И осклабился, блеснув зубами в коронках: — Если «активист» станет твоему отцу зятем, так они не успеют чашки супа съесть, как подерутся. Он же говорил: «В этой деревне самый отсталый — отец Ман. А из тех, кто в кооператив не вступил, самый строптивый — Шеу». Сам посуди, твой отец бедняк — это опора кооператива, он лучше всех работать умеет, а «активист» его отсталым зовет. Ну ничего, мы с твоим отцом эго ему припомним.

Шеу для убедительности постучал себе в грудь трубкой.

И не знаю, какой мой отец на самом деле — отсталый или нет, но зачем Сунг так говорит? А еще дружит с Ман. Вот наша учительница никогда не разрешает ребятам плохо отзываться о родителях их друзей. Если Сунг и в самом деле так сказал, я не стану к нему больше хорошо относиться.

Через какое-то время Шеу снова спросил:

— Ты что, снова в пионеры не попал?

— Ага...

— А почему «активист» тебя не принял?

Я хотел было сказать, что это не Сунг не принял меня в пионеры, а так решили ребята на сборе отряда, потому что я слишком увлекаюсь разными забавами, плохо учусь и не принимаю активного участия в общем труде, а Сунг только говормл, что мне нужно подтянуться и тогда меня примут. Но я сердился на Сунга и сказал:

— Не знаю...

На что Шеу тут же ответил:

— Зато я знаю! Пока «активист» будет считать твоего отца отсталым, тебе красного галстука не видать! Будь ты самым каким ни на есть активным-реактивным, ты ничего не добьешься. Вот и весь секрет... Ладно, пошли быстрее. Посмотри-ка, шайка «активиста» уже на другое поле перебралась! — И протянул руку, показывая вперед: — Ну вот, что я говорил: вон сколько цапель! Пушинка, живо!

Мы с Шеу прошли немного вдоль берега, выбирая место, где поставить силки. Большой затопленный луг весь зарос густыми, дикими травами. Сейчас он был совсем белым от сидевших тут и там цапель. Мы решили расставить сразу много вязких силков[5] да еще четыре-пять дуговых. Цапли при нашем появлении только оглядывались и не торопились отойти в сторону. Шеу пришлось захлопать в ладоши, чтобы прогнать их, и мы принялись за силки. Потом мы спрятались в шалаше неподалеку от озера — его поставили для сторожей, которые караулили кооперативных уток, — и стали ждать. Цапли, после того как Шеу их прогнал, разлетелись по окрестным полям. Шеу сидел, поджав ноги, на охапке соломы, курил и поглядывал на луг. Нам пришлось прождать очень долго, почти целый школьный урок, а добычи все еще никакой не было. Я нервничал и хотел было уже взять трубку и пальнуть из нее по трясогузкам, прыгающим на лугу, как вдруг Шеу закричал:

— Попалась!

Я выскочил из шалаша и бегом бросился на луг. Очень крупная белая хохлатая цапля угодила в дуговые силки, прочно захлестнувшие ее вокруг шеи. Она изо всех сил старалась высвободиться, ноги разъезжались на скользком иле, и во все стороны летели брызги. К обеду у нас были уже две цапли и одна сойка. В дуговые силки попалась только первая птица, двух других поймали вязкие. Пушинка прыгала вокруг мешка, в котором мы спрятали добычу, и заливалась радостным лаем.

Опытный птицелов знает: если повезет — попадется несколько штук подряд, а нет удачи — то хоть целый день сиди, все без толку. Солнце стояло уже прямо над головой, и Шеу сказал:

— Ну, хватит! Хорошего понемножку. Собираем трофеи. Тебе выделяю цаплю поменьше.

— Давайте еще из трубки постреляем, может, несколько воробьев попадется, — принялся умолять я.

— Полдень уже,— отрезал он. — Мне пора возвращаться, своего мальчишку кормить.

Это значило, что с утра он оставил сына дома одного, в лучшем случае сунув ему несколько бататов[6].

Жаль, что не использованы все шарики для стрельбы из трубки. Ну, ничего не поделаешь. Если Шеу что-то решил, его никто не переубедит.

На обратном пути он как бы невзначай спросил:

— У твоего отца еще есть вино?

— В кувшине уже ничего не осталось. Прошлый раз я хотел набрать для вас, так еле-еле нацедил пиалу. А вчера отец угощал деда, пришлось кувшин вверх дном опрокинуть. Да, отец сказал: «Шеу как-то брал взаймы, но что-то все не отдает».

Он задумался, потом сказал:

— Ну ладно. Ты Фо Ти знаешь?

— Фо Ти? Который возле рынка? — неохотно ответил я.

— Ну-ну. Там, правда, его кузница, дом его подальше, за рынком, где капоковые деревья.

— А зачем он вам?

— «Зачем, зачем»! Отнесешь туда большую цаплю, скажешь, чтоб обменял на бутылочку. Сделай для меня, прошу. А я тебе потом щенка дам, выдрессируешь.

Ну вот, вовсе не хочется мне с этим Фо Ти снова встречаться. После того как Фо Ти посмеялся над кооперативом нашего класса, я его старательно избегал.

— А что вы будете есть, если отдадите ему цаплю?

— Ничего,— подмигнул Шеу,— с меня и сойки хватит.

Видя, что я недоволен поручением, Шеу подарил мне дуговые силки, потом развязал мешок, вытащил цаплю и сунул мне прямо в руки да еще подтолкнул, сказав, чтобы я быстрее бежал к старому Фо Ти. Пришлось идти, но в глубине души я остался очень недоволен. Вот будет позор, если кто-нибудь из ребят увидит, что именно я беру у Фо Ти. Как я тогда оправдаюсь перед ними?

Шеу, по-видимому, догадался об этом. Он окликнул меня и подозвал к себе:

— Скажи, чтобы он одолжил тебе бутылку поменьше, пусть нальет туда, а ты засунешь ее в карман. Так никто и не увидит, что ты несешь.

— Нет у меня карманов.

— Ну засунь за пояс, на животе неси. Тут уж и вовсе ничего не заметно будет. Ладно, беги быстрей. Просишь о такой ерунде, а он ломается...

Одним духом, втянув голову в плечи, я домчался до рынка и разыскал дом Фо Ти. Он как раз сидел за столом. Увидев меня, он заметно удивился, предложил сесть и спросил с ехидной ухмылкой:

— Так, так, наверное, лопаты от «Красных флагов» уже сломались? На поклон пришел?

Я не стал отвечать, а просто протянул ему цаплю, сказав, что Шеу просит поменять ее на вино. Фо Ти отложил в сторону палочки для еды, которые держал в руках, взял цаплю, пощупал, прикинул на вес и с безразличным видом бросил в угол.

— Мала больно, что за такую дашь!

Взяв со стола пиалу, он осушил ее одним духом и, протягивая пустую, сказал:

— Если хочешь, могу налить вот столько!

— Да за такую цаплю на базаре самое малое можно два хао[7] получить!

Фо Ти опустил пиалу на стол и противно хихикнул.

— Ну, так и быть. Подожди, вот доем, тогда налью вина.

Пришлось сидеть и ждать, пока он закончит свою трапезу.

Наконец он съел все, что стояло перед ним, утер рукой рот и поднялся. Мне бросилось в глаза, что все лицо его испещрено мелкими синими жилками. Приоткрыв дверь, он выглянул наружу — нет ли кого — и только после этого прошел в другую комнату, вынес буйволиный пузырь, в котором обычно хранят вино. Вынув затычку, он осторожно налил четвертинку, дрожащими руками передал ее мне и, нетвердо ступая, проводил меня до дверей. Когда я был уже во дворе, он окликнул:

— Эй, скажи Шеу, если еще что-нибудь вкусненькое раздобудет, пусть приходит, я обменяю.

Я вернулся в нашу деревню только к обеду. Под ложечкой у меня сосало, есть хотелось так, что кружилась голова. Но лишь я приблизился к крайнему дому, как кто-то с громким воплем прыгнул на меня из-за кустов, и мне тут же закрыли глаза. Оказывается, Хоа, Тханг и Быой давно уже поджидали меня. Они принялись громко смеяться, глядя на мой испуганный вид, а Хоа сурово сказала:

— Что это за член кооператива, который целыми днями неизвестно где болтается и весь план кооператива провалил! Ведь пять очков за это снимут! Мы тебя ждали-ждали... Если мы план на сегодняшний день сорвем, то только из-за тебя!

Тханг, выхватив у меня из рук мешок, тут же развязал его и завопил:

— Ребята, цапля! Ага, Шао, значит, ты все утро птиц ловил!

Оно ухватились за мешок, вытащили цаплю и запустили туда руки: нет ли там чего еще. Хорошо, что там были только дуговые силки и бутылочка со смолой. Ну и страху я натерпелся! А если бы я положил туда четвертинку? До чего Шеу догадливый, он все заранее знает!

— Шао, а меня научили новым приемам борьбы! — похвастался Быой. — Давай сразимся еще разок там же, на Каменистой поляне.

Он кулаком шутя сильно ткнул меня в живот. И надо же ему было наткнуться на бутылку, которая была спрятана у меня за поясом.

— Ой, как больно! — завопил он, отдергивая руку. — Что у тебя на животе железяки какие-то, что ли!

И, подскочив ко мне, принялся ощупывать, искать, что же такое на мне спрятано. Я похолодел от страха и изо всех сил пытался вырваться из его рук, но не тут-то было. Вдруг от слишком резкого рывка с моей рубахи отлетели все пуговицы, она распахнулась, и глазам всех предстала злополучная четвертинка. «Ого! — закричали все трое разом.— Вот это да! Вино, значит, покупаешь!». Хоа, эта вредина, скривившись, приблизила свой нос прямо вплотную к моему лицу и принюхалась:

— Ага, ребята, он пил вино!

Я жутко рассвирепел и заорал:

— Врунья противная! Меня попросили его купить, вот я и купил, а пить даже и не думал!

Тут наконец мне удалось вырваться из их цепких рук, и я бросился бежать без оглядки. Мешок с цаплей так и остался лежать на земле у их ног.

Добравшись до дома, я быстро обогнул кухню и скользнул через дыру в заборе во двор к Шеу. У них никого не было. Я поставил четвертинку на топчан и тем же самым путем вернулся к себе. Отдышавшись, я вышел за ворота и посмотрел в сторону околицы — не идут ли ребята. Но они все еще стояли на старом месте и, кажется, о чем-то совещались. Вскоре Хоа решительно направилась к моему дому. Я решил встретить ее, стоя в воротах. Она одарила меня высокомерным, негодующим взглядом и, бросив мне под ноги мешок, заявила:

— Пойдешь со звеном работать или нет? И где только видано, чтобы мальчишки вино пили? Все расскажу учительнице!

Когда она еще подходила, я решил про себя, что обязательно пойду сейчас работать вместе с нашим звеном. Ведь что бы ни случилось, нельзя допустить, чтобы 4-й «Б» нас обогнал. А в нашем звене только мы с Быоем сильные, и без меня план трудно будет выполнить. Но от таких подлых слов во мне снова поднялась недавняя злость. Мне было и стыдно, и такая обида меня разобрала, что я стоял, как истукан, и даже ничего не мог ей ответить. Сказать по правде, если бы она еще хоть слово добавила, я бы ей тумаков надавал, ни на что бы не посмотрел!

Понятно, что у меня тут же совершенно пропало всякое желание работать.

Хоа разозлилась:

— Так и будешь стоять? Скажи наконец, идешь или нет, нечего волынку тянуть!

— Больно надо мне с тобой идти! — презрительно процедил я. — Попробуй только теперь меня о чем-нибудь попросить...

Хоа пробормотала что-то такое, чего я не расслышал, сердито повернулась и ушла.

Я вернулся в дом и поднялся в пристройку. Отец спал, укрывшись одеялом, он с рассвета работал в поле. Мамы не было, она, наверно, ушла на ликбез[8]. Сестра, склонившись над столом, что-то писала, небось какие-нибудь заметки для молодежной стенгазеты. Когда я вошел, она подняла голову и испытующе посмотрела на меня:

— Где это ты был, что так раскраснелся? Опять с кем-нибудь подрался? Возьми рис на кухне, да на полке сушеная рыба осталась... Ты что-то последнее время совсем разболтался!

Я попытался было объяснить ей, что я вовсе ни с кем не дрался, а просто сердитый, но только я раскрыл рот, как она вдруг принялась кричать, что из всего четвертого класса я один не в пионерах и что я только и знаю, что целыми днями пропадаю с Шеу на Восточном озере, и хотелось бы знать, чем я там занимаюсь, а дома, мол, до сих пор даже для своих утят загон не сделал, бросил на середине и опять весь день где-то проболтался...

Я разозлился:

— Разве я от работы отлыниваю? Загон не доделал? Так ведь Шеу меня позвал...

Сестра не дала мне договорить:

— Мне Хоа все рассказала. И Сунг тобой тоже недоволен.

Опять эта Хоа! Куда ни кинься, всюду она! И снова Сунг.

Ведь Шеу же говорил, что Сунг обзывал моего отца самым отсталым во всей нашей деревне, а сестра все-таки его слушает!

— Эта болтушка что ни скажет, ты всему веришь,— рассердился я на сестру. — Пусть только попробует еще ябедничать, я ей покажу!

Сестра тут же в сердцах дала мне два подзатыльника. Я убежал на кухню и, прислонившись лицом к стене, заплакал. Я плакал не от боли, Ман совсем не больно меня ударила. Плакал я от обиды: Ман даже не хочет выслушать меня, во всем верит Хоа. Ведь я просто выменял вино по просьбе Шеу, зачем же Хоа говорит, что я «покупаю вино», «пью»! Обманщица! Жаль, что девчонка, если бы на ее месте оказались Быой или Тханг, им бы худо пришлось!

На сестру я тоже очень обиделся. Она никогда не поинтересуется, как я учу уроки. И если мне что-нибудь непонятно, она никогда не объяснит. Ее совсем не волнуют мои заботы и огорчения. Она вся с головой ушла в свои дела.

Отец тоже — как с работы придет, сразу спать ложится. Мама хорошо умеет сказки рассказывать, а помочь готовить уроки не может. Наоборот, я еще ей показываю, как задания по ликбезу делать. А когда я ей рассказываю про нашу школу, про ребят, про наши дела, так она начинает незаметно дремать, а потом все путает, переспрашивает, и у меня пропадает всякая охота говорить.

Я стоял и плакал, и тут откуда-то появился наш кот Полосатик и стал тереться о мои ноги, а потом разыгрался и, балуясь, царапнул меня. Я рассердился и хорошенько поддал его ногой, так что он отлетел чуть не на середину кухни. Он обиженно мяукнул и тут же прыгнул прямо в золу в очаге, поддел лапой пустую яичную скорлупу и принялся с ней играть. Он то отпрыгивал в сторону, сжавшись и отступая назад, то снова прыгал вперед и набрасывался на скорлупу, толкая ее лапой и переворачивая. Не рассчитав, он вдруг наткнулся на глиняный треножник над очагом, упал и кубарем покатился по полу. Когда ему наконец удалось встать на все четыре лапы, он выглядел очень смешно — вся мордочка выпачкана золой, точно у клоуна.

Я не выдержал и засмеялся. Вытерев слезы, я решил уже забыть обо всем и поиграть с котом, но тут послышались шаги Ман. Я снова отвернулся к стене и захныкал. Но глаза мои уже совсем были сухи, и, как я ни старался, мне не удалось вымучить ни одной слезинки. Ман испугалась, что я плачу с тех самых пор, и, вбежав в кухню, схватила меня за руку, вытащила на середину и ласково сказала:

— Перестань, ну перестань же. Ученик четвертого класса, а ревешь, точно маленький, как не стыдно! Будет тебе, иди поешь, я тебе самый вкусный кусочек оставила, вот посмотри-ка! А я пойду с нашими. Если отец спросит — скажешь, ладно? Она засучила брюки, взяла мотыгу и ушла.

Только я успел поесть, как зазвонил колокол, возвещавший конец полуденного отдыха и начало работы. Отец забрал плуг и ушел в поле. Я остался дома один. Взяв цаплю, я разделал ее у пруда, потом достал котелок и принялся готовить жаркое.

Когда все было уже готово, я наконец пошел к арековой пальме достраивать загон. Но, едва начав работу, вспомнил, что еще не сделал задание по арифметике. Завтра учительница наверняка меня вызовет. Пришлось оставить лопату, раскрыть учебник и приняться за задачки. Поле такой-то длины и такой- то ширины, с каждого шао[9] сняли по столько-то килограммов риса; сколько снимают со всего поля, если в год собирают два урожая? Я умножил длину на ширину, чтобы узнать площадь, потом количество килограммов риса, снимаемого за один урожай с одного шао, помножил на два, чтобы узнать, сколько снимают с одного шао в год за два урожая. Потом площадь в квадратных метрах помножил на полученные килограммы. Такая простая задачка попалась! Но ответ почему-то получился намного больше, чем в задачнике. Я стер все решение и переделал. Но сколько ни старался, никак не мог найти нужный ответ. Мне все это надоело, я бросил ручку и пошел играть с котом.

Какие у него, оказывается, длинные усы, намного длиннее, чем его мордочка! Дедушка Той с Восточного озера рассказывал, что в прежние времена в нашей деревне был староста, у него были длинные-предлинные черные усы, жесткие как у таракана. Начальник уезда однажды за что-то очень рассердился на этого старосту, схватил его за усы и стал таскать. Как только представлю себе эту картину, так сразу же до того смешно делается! В конце концов кот устроился у меня на руках и сладко замурлыкал, ему, видно, нравилось, как почесывают у него за ушком. Потом, я даже не помню как, мы с ним крепко уснули. А когда я проснулся, уже темнело.

Несмотря на темноту, я после ужина снова принялся за загон. Но тут отец позвал меня помочь подсчитать число заработанных трудодней. Когда я закончил подсчитывать, на дворе стало уже так темно, что хоть глаз выколи. Ночь была безлунной, и я ничего не мог разглядеть — ни где надо копать, ни где лежат колья и веревки. Пришлось опять все отложить до завтра. Я снова взялся за арифметику, но ответ никак не сходился. Потом я наконец сообразил, что у меня ничего не получается потому, что я не перевел площадь из квадратных метров в шао, эти-то шао и нужно было умножать на рис. Ну и осел же я! Весь вечер промучился над такой пустяковой задачкой.

Ночью я спал плохо, волновался. Загон был не готов, и уткам пришлось снова ночевать в хлеву. А что, если как раз сегодня, туда заберется лиса? Перед тем как лечь спать, я поставил у своей постели наготове большую палку и фонарь и попросил маму и сестру, как только они услышат крик Заячьей Губы, тут же разбудить меня.

Так прошло примерно полночи, я дремал и все время ворочался. Уже замолчал петух, замолкли цикады за домом; было слышно только похрапывание отца, да сестра во сне бормотала что-то невнятное, вроде того, что «пусть их, а мы все равно будем делать», наверное, все про свои дела, они что-то опять затевали. Из хлева не доносилось ни звука — полнейшая тишина, ни одного шороха. Я заснул...

Когда я проснулся, кричали утки. Я прислушался: крик доносился не со стороны хлева и сразу же прекратился. Я успокоился и снова лег, но точно вдруг что-то меня толкнуло, я встал, зажег фонарь, взял палку и пошел в хлев. Посветив, я увидел в углу трех утят и было успокоился, но, оглядевшись, обнаружил, что нет Заячьей Губы. Я обшарил все уголки, искал даже на берегу пруда — его не было. Пропал вожак, пропал мой самый любимый, самый проворный утенок. Милый мой Заячья Губа! Куда же тебя, бедняжку, утащила хитрая лиса? Что мне делать без тебя? Я сел, прислонившись к одному из столбов, подпирающих покрытие хлева, сгреб в кучу и крепко прижал к груди оставшихся утят и проплакал над ними до тех пор, пока не вышел отец и не позвал меня в дом.

III. ЗА ЧТО Я ОТЛУПИЛ СЫОНГА

Тханг и Хоа всем своим видом показывали, что водиться со мной принципиально не желают. На следующий день в школе они, едва завидев меня, отвернулись. Ну и пусть, не очень-то я в них нуждаюсь! Мне и самому не больно хочется знаться с такой обманщицей, как Хоа. Да и Тханг тоже хорош: вечно ученьем занят, какой от него толк! Из всех них мне один Быой нравится.

Когда мы построились, чтобы идти в класс, Быой оказался позади меня. Я этого не знал, но он толкнул меня кулаком в спину, я оглянулся и увидел его улыбающийся, огромный, как громкоговоритель, рот.

— Ну что, отважишься еще раз помериться силой на Каменистой поляне? Уж теперь я тебя уложу, до конца счета не встанешь!

Я насмешливо улыбнулся:

— Подумаешь! Меня Шеу еще парочке стоящих приемов научил! Нашел, кого пугать!

На перемене Быой предложил сыграть в «чижа».

— Ты вчера здорово на меня разозлился? — спросил он.

— Да нет, чего мне злиться! Знаешь, лиса утащила Заячью Губу...

— Ой как жалко! Это тот, с выщербленным клювом?

— Ага. Ты не можешь мне где-нибудь достать утенка ненадолго? Пока я наловлю рыбы, продам ее на рынке и куплю себе другого?

— Так у меня ведь цыплята. Ты уже говорил ребятам?

— Нет еще, боюсь...

— Чего бояться! Не ты же его съел, а лиса!

— Да, видно, придется сказать.

Быой меня успокоил. Конечно, не я же утенка съел, а лиса. Но потом я подумал и решил, что в конце концов все это случилось по моей вине, ведь это я не сделал загона. И к тому времени, когда я сообщал председателю нашего кооператива «Побеги бамбука» о гибели утенка, я уже твердо знал, что моей вины здесь намного больше, чем лисьей.

Председатель кооператива Ти был самым старшим у нас в классе и славился тем, что никогда никого не ругал. Сейчас он только и сказал:

— Ты нам план срываешь. Хорошо хоть, что вину признал. Договорись со своим звеном, чем будете восполнять недостачу.

Вот и все! Молодец Ти, не стал ругаться! Надо будет обязательно выбрать его председателем и на следующий раз.

После уроков я схватил в охапку портфель и вприпрыжку пустился домой. Всю дорогу я ломал голову, как мне раздобыть денег, чтобы купить утенка. Но откуда вот так, сразу, было мне их взять? Копилку я уже давно разбил: на то, что там нашлось, я и купил своих утят да еще резиновые сандалии. Наша курица пока только высиживала цыплят, но даже если бы они уже вывелись, их все равно рано было бы нести на продажу. Может, попросить денег у сестры? Она обязательно даст, если ее попросить. Но это будет нарушением устава. Нет, остается только один способ... Что ж, попрошу взаймы у дедушки Тоя и куплю такого же крупного, как Заячья Губа, утенка. Дедушка Той — караульщик лотосов на Восточном озере, мы со стариком очень дружим. А когда на Восточном озере будет много ряски, я наймусь ее собирать за плату и верну долг. Вот только когда собираешь ряску, приходится много времени в воде проводить, а в озере столько пиявок, ужас!

Однако, как я ни прикидывал, выходило, что если бояться пиявок, то утенка не видать. А если у нас не будет нужного птичьего поголовья, то мы проиграем 4-му «Б». Ведь голосовал же я «за» в тот день, когда мы вызвали их на соревнование! Я тогда еще, дурачась, вскочил на стул с ногами и поднял вверх сразу обе руки, все наши это видели.

Представляю, что скажет Хоа, если после этого у меня не окажется всех уток, которые за мной числятся! Ничего не поделаешь, пиявки пиявками, а ряску, видно, собирать придется. В конце концов обмажусь известью, ее пиявки очень не любят.

И, решив это для себя окончательно, я направился к Восточному озеру. Услышав, как я распеваю, с густых кустов у обочины снялись несколько воробьев и полетели за мной. Я сунул книжки и тетрадки за пазуху, а куртку запихал в сумку и бросился бегом. Воробьи какое-то время с веселым чириканьем летели за мной, а потом повернули обратно. Вдруг меня кто-то окликнул.

Я оглянулся и увидел Сыонга, «короля шутов» из 4-го «Б». Он тут же, на ходу, показал такую смешную штуку, что я так и покатился от хохота.

Сыонг сильно косил, у него были огромные, как лопаты, зубы, но он был симпатичным, веселым парнем. Он умел ходить на четвереньках и ворчать совсем как настоящая собака, очень ловко передразнивал одну девчонку из их класса, изображая, как она весь вечер смотрела кино, а на следующий день, когда ее вызвали, выпятила живот и, хныча, сказала учительнице: «У меня вчера живот так болел, так болел, что я даже уроков не могла учить». Он нас всегда очень смешил.

Сейчас Сыонг, видя, что я обернулся, засмеялся и проквакал:

— Шао, новый номер!

— Давай, давай...

Но что это он делает? Выпятил живот, одну руку закинул за голову, другой сделал такой жест, точно держит стакан, запрокинул голову, делая вид, что подносит стакан ко рту и пьет. Потом он захлопал глазами и завертел головой, видимо, изображая пьяного, который вот-вот упадет. Я еще не успел понять толком, что все это означает, как он театрально возвестил:

— Пьян, ха-ха! Это я, ученик четвертого «А»! Эх, до чего же хорошо это наше распрекрасное вино!

И он принялся пьяно похохатывать, поглаживая себя по животу.

— Надо мной смеешься? — возмутился я.

Он отскочил, снова повторил свою шутку и запел:

— Пьян я, пьян я! Ха-ха-ха, пьян я!

Я положил чернильницу у края дороги, кинулся к Сыонгу и закатил ему хорошенькую оплеуху. Он упал, двумя руками закрыл лицо и некоторое время не двигался, а потом встал, бросился на меня и стал колотить куда попало. Один удар пришелся прямо в глаз, и у меня буквально искры посыпались, а потом все в глазах потемнело. От боли я еще больше рассвирепел и схватил Сыонга мертвой хваткой. Мы здорово с ним сцепились, и вдруг крепкие, словно железные, руки с силой разняли нас и поставили друг против друга.

Я повернулся: это был Сунг, вожатый нашей дружины, и я тут же отскочил в сторону. Но боевой пыл все еще не покинул меня, и я снова хотел было броситься на противника. Пусть вожатый сколько угодно меня ругает, но этому кривляке я должен задать хорошую трепку. Наслушался эту Хоа — вот болтушка вредная! — и решил из меня посмешище сделать. Разве я на самом деле пил вино, что он надо мной насмехается?!

Сунг нахмурился и мягко отвел мою руку:

— Хватит, Шао, перестань! Посмотри, как ему досталось, неужели тебе мало!

Только теперь я взглянул на Сыонга и увидел, что здорово расквасил ему нос. Сыонг размазывал ладонью кровь по щекам, и вожатый вынул платок, сбегал к пруду, намочил и обтер ему лицо. Он велел нам сесть на обочине и рассказать, из-за чего мы подрались. Сыонг сказал, что он слышал, как в моем классе ребята говорили — наверняка Хоа и Тханг, кому же еще такое придет в голову! — что я достал где-то вина и пил его, и тогда он решил посмеяться надо мной и придумал такую шутку. А я рассказал начистоту все, как было: как Шеу попросил меня сбегать к Фо Ти обменять цаплю и как потом ребята увидели бутылку и сказали, что я пьяница. Вожатый, выслушав все, отругал нас обоих — и меня и Сыонга. Мне, правда, досталось больше.

— Сыонг, конечно, неправильно поступил, но разве можно было драться! Ну как, признаешь, что неправ? — спросил вожатый.

— Да... Но он ведь насмешничал, и я не стерпел, очень рассердился.

— Ну пусть рассердился. Но зачем же так избивать? Ты должен извиниться перед ним и пообещать мне, что никогда больше не станешь драться с товарищами.

Я был все еще зол на Сыонга, но видел, что ему очень больно, и мне стало его жалко. Конечно, он тоже здорово саданул меня в глаз, нельзя сказать, чтобы он был совсем уж паинька, но что правда, то правда — ему досталось гораздо сильнее.

Теперь я на практике узнал, что удар, который Шеу называл «драконов» и которому он меня научил, очень болезненный. Мне стало стыдно, и я попросил у Сыонга прощения и протянул ему руку. Но он, оказывается, не хотел мириться, он сперва отвернулся, а потом даже оттолкнул мою руку. Я посмотрел на вожатого, и тот сказал ему:

— Шао признал, что он неправ, помирись с ним.

Если бы не он, Сыонг ни за что бы не стал мириться. Пожимая Сыонгу руку, я сказал:

— Ты следующий раз не слушай эту Хоа. Извини меня, пожалуйста.

— Дерешься так больно, да еще... Если бы я знал, что ты такой, никогда бы с тобой не водился!

Так мы восстановили мир. Нашему вожатому это, видно, пришлось по душе, потому что он улыбался. Но ведь он мне еще велел дать обещание никогда не драться. Ну как такое пообещаешь!

— А бороться можно? Как мы с Быоем боремся? — спросил я.

Мой вопрос очень рассмешил вожатого. Он похлопал меня по плечу и сказал:

— Пожалуйста, сколько угодно! Можешь с Быоем, можешь и с другими. Только не делать друг другу больно!

— Ну да, Быоя-то настоящий борец силовым приемам учил, — возразил я. — Вы думаете, когда он станет эти приемы применять, мне не будет больно? Если вовремя не дать ему отпор, он меня на лопатки положит, а для борца это позор!

Вожатый снова засмеялся, и мне почему-то показалось, что ему нравится борьба. Он попросил меня рассказать, как мы боремся, и сказал:

— Покажи-ка мне, какие приемы ты знаешь.

Я снял рубаху, вынул из-за пояса тетрадки и книжки и, вызвав Сунга на круг, представил себе, что это Быой, так мне было проще показать приемы. Сунг был намного выше меня, руки и ноги у него были длинные, и, чтобы нам можно было схватиться, ему пришлось наклоняться. Я сделал несколько ложных выпадов и вдруг внезапно схватил его сзади за запястье и рывком перекрестил ему руки. Потом я подставил свою спину под спину Сунга и попробовал перекинуть его, но как я ни старался, мне не удалось это сделать.

— Потому что я намного тяжелее тебя, иначе ты уложил бы меня на лопатки. Знатный у тебя прием!

Я был очень горд и объяснил, что этому меня обучил Шеу. Но Сунга не так-то просто было удивить. Он снял рубаху и сказал:

— Ну, а теперь поборемся по-настоящему...

Что ж, поборемся так поборемся. Но только я вошел в круг, как Сунг сделал молниеносный выпад и, схватив мои руки в замок, опрокинул меня на спину. Правда, мне ни чуточки не было больно, потому что Сунг успел подставить руку, поддержал меня и осторожно опустил на траву. Как и положено по правилам борьбы, он трижды легонько шлепнул меня по животу и со смехом спросил:

— Ну как, признаешь себя побежденным?

Я тоже засмеялся. Прием, которому научил меня Шеу, явно уступал тому, что знал Сунг. И я громко сказал:

— Признаю себя побежденным!

Победителя полагается признавать своим учителем. Вот, например, Шат из Горелого села, он считается лучшим борцом во всем нашем уезде, но он ежегодно ездит в Веселое село, чтобы воздать почести живущему там и когда-то очень известному борцу, хотя тот теперь уже совсем дряхлый старик. У нас все об этом знают.

Когда я увидел приемы Сунга, я понял, что в этом деле он мастер больше, чем Шеу.

Вот было бы здорово, если бы он научил меня, чтобы я мог победить Быоя! Мне очень хотелось тут же попросить об этом, но я побаивался его. Я ведь не знал, так ли хорошо он относится ко мне, как Шеу. А вдруг его рассердит такая просьба? И все же он, выходит, славный парень!

Сунг отпустил меня, сделал какой-то неизвестный мне выпад рукой и стал одеваться. Он сказал, что идет к моей сестре. Мы пошли вместе. По дороге он все время рассказывал разные истории о борцах.

Я слушал его внимательно, но все же на душе было неспокойно. Зачем он идет к нам? Правда ли, что у него есть дело к Ман? Наконец я набрался храбрости и попросил:

— Не говорите ничего моему отцу, ладно?

— О чем не говорить?

— Как я подрался с Сыонгом. А то мне здорово достанется. И сестре тоже не говорите!

Сунг, смеясь, похлопал меня по плечу:

— Ладно, никому не скажу. Обещаю!

— Пожалуйста! А я вам птиц наловлю, выбирайте любую...

— Если ты даже и не подаришь мне птицу, я все равно никому не скажу. Но раз уж ты ловишь птиц, то подари одну. Хорошо бы птичку-белоглазку, моя маленькая сестренка их любит. Когда я был такой, как ты, я тоже ловил птиц, иногда, бывало, сразу штук двадцать воробьев поймаешь...

Ага, значит, он и птиц ловить умеет. Воробьев ловят сеткой. Я видел, как птицеловы охотятся за воробьями. Они рассказывали, что иногда в сеть попадает сразу по пять-шесть штук. Шеу очень любит жареных воробьев, мне они тоже нравятся, такие вкусные! Их мясо ничуть не хуже голубиного. Я только хотел позвать Сунга как-нибудь сходить половить птиц, как он вдруг спросил:

— Ты очень боишься своего отца?

— Еще как! Если он узнает, что я опять дрался...

— Ну, а от Ман тебе тоже достается?

— Да нет, не очень... Так, иногда даст подзатыльник. Только вот я не люблю, когда она обличать начинает.

— Как «обличать»?

— А она все перечисляет: и какой я ленивый, и что я балуюсь часто, не слушаюсь, и специально так громко кричит, чтобы отец услышал.

— Ну, а если я сейчас попрошу Ман, чтобы она больше не ругала тебя и не рассказывала ничего отцу?

Как бы это было хорошо, если бы он на самом деле это сделал!

Сунг то и дело задавал мне вопросы. Я рассказал ему все: и про то, как мне было грустно оттого, что меня не приняли в пионеры, и про охоту на хомяков, и про Восточное озеро, и как я ушел за птицами, не построив загона для утят, а Заячью Губу унесла лиса; как бегал за вином для Шеу, а ребята поймали меня, и Хоа ославила меня как пьяницу, и что теперь я собрался на Восточное озеро к дедушке Тою просить денег на другого утенка.

Я то и дело посматривал на Сунга, стараясь понять, сердится ли он, но он все кивал головой и расспрашивал о Шеу, а слушая мой рассказ о нем, иногда чуть хмурился.

— Выходит, тебе Шеу больше всех нравится? — спросил он вдруг.

На что я тут же ответил:

— Конечно, больше всех!

И Сунг рассмеялся. Я так и не понял, самому ему нравится Шеу или нет? Мне-то они оба очень по душе пришлись. Правда, Шеу чуточку больше, чем Сунг. Зачем Сунг сказал про моего отца, что тот самый отсталый в нашей деревне? Разве хорошо это? Но я, конечно, не настолько глуп, чтобы расспрашивать его, почему он так сделал...

А в общем-то, с ним было очень интересно разговаривать, и я даже не заметил, как мы дошли до самого дома. Мамы и отца не было, нас встретила одна Ман. Она сразу же налила чай, угостила Сунга, и они принялись что-то обсуждать. Говорили они очень долго. Сидя в соседней комнате, я слышал, как Сунг иногда упоминает мое имя, и тогда мне становилось не по себе. Но он, кажется, не выдавал меня, иначе сестра уже давно бы раскричалась, она мне ничего не спускала.

— Да, ты прав, я перед Шао очень виновата,— услышал вдруг я.

Ну что ж, если так, то хорошо. Если она и в самом деле собирается признать свою неправоту, то я это только приветствую. Должна же она понять, что слишком часто мне от нее достается, слишком часто она на меня отцу жалуется и вообще не интересуется моими школьными делами и совсем мне не помогает. Только вот что-то не слышно, чтоб она все эти недостатки признала. Пока что доносится только что-то вроде «мало внимания», «воспитание в семье», «обязательно выберу для него время» и тому подобное. А это мне не так-то уж нравится. Что, если она опять даст мне подзатыльник? Потом Сунг еще что-то говорил про Шеу, но так тихо, что мне ничего не удалось расслышать.

Да и вообще я не люблю подслушивать. Может, Сунг похвалился, что его приемы борьбы лучше, чем приемы Шеу? Но тогда бы Ман обязательно рассмеялась!

Я взял книгу — пора приниматься за уроки. Нам задали стихотворение, нужно обязательно его выучить, не то ребята из нашего звена сразу начнут меня стыдить, а может, еще и желтый флажок на парту поставят — тогда позора не оберешься!

Сунг еще долго обсуждал с моей сестрой какие-то дела. Неожиданно он заговорил так громко, что мне было отчетливо слышно каждое слово:

— Да, верно, они еще слишком консервативны, мало кто нас поддержит. Но для молодежи нет ничего невозможного. Начали, так будем продолжать! Ты-то согласна?

Я представил, как Мaн решительно кивнула. Интересно, что за дело они с таким жаром обсуждают? Но как я ни ломал себе голову, я никак не мог догадаться.

Сунг ушел, и почти сразу же после этого вернулся мой отец, а с ним появился и Шеу. Они о чем-то громко разговаривали на ходу. Войдя в дом, отец замолчал, сердито швырнул мотыгу в угол и, усевшись на кровати, несколько раз с силой затянулся из трубки. После него трубку взял Шеу и тоже сделал несколько длинных затяжек. Оба долго молчали. Видно, что-то случилось, и никому не хотелось первым начинать об этом разговор.

— Да, отказаться никак нельзя, — сказал потом отец.

— Может, оно и так, — ответил Шеу. — Вы сейчас в кооперативе — это все равно что буйвол, которого в плуг впрягли: куда погонят, туда и пойдете. Это вот я единоличник, меня никто заставить не может.

— Ну вот еще, меня-то тоже никто не заставит, — раздраженно заметил отец. — Если дело говорят, так я слушаю, а нет — так я всяким глупостям потакать не собираюсь!

Шеу сердито вытаращил глаза:

— Я им честно сказал: хотите прокладывать дорогу — прокладывайте, только уж моего поля не троньте! Нечего портить! И вот пожалуйста, вчера гляжу — притащились и обмеряют межи, там несколько девиц было и эти парни. Я ведь просил: нечего меня «освобождать», не хочу! Если они свои плечи пока не могли освободить, то чего о чужих заботиться!

Он помолчал немного и продолжал:

— И все из-за этого «активиста». Сегодня «ценная инициатива», завтра еще одна, не менее «ценная». Вот моему деду и отцу просто жилось: шею в плуг — и пошли пахать! Ни о какой «рационализации» и минутки не было подумать, попросту бы тогда с голоду сдохли. Зато теперь рты набить есть чем, да и для собраний времени хоть отбавляй, не знают, чем заняться, вот и придумали эту «рационализацию», всех порядочных людей только запутали.

Отец задумался, потом спросил:

— Ты не слышал разговоров про то, что наша молодежь какую-то тележку придумала, чтобы удобрения не на коромыслах носить, а возить? Говорят, раза в четыре быстрее получается?

Шеу пренебрежительно скривил губы:

— А, тачка! Ну, просто тележка куцая, что ли, в каких раньше свиней на рынок возили. Если с ней неосторожно обращаться, опрокинется и человека и удобрения угробит! В жизни не видал, чтобы удобрения на тележках для свиней возили! Такое только от нашего «активиста» и услышишь... Если вам делать нечего, можете всей семьей отправляться ему на помощь — выравнивать дорогу для его тележки!

Ман, которая после ухода Сунга сидела на крыльце и чинила старые корзины, слушала этот разговор молча. Всякий раз, когда к нам в дом приходил Шеу, Ман или делала вид, что не замечает его, или хмурилась, сердито глядя себе под ноги. Она никогда не вмешивалась в их разговоры, хотя эти беседы ей никак не могли нравиться: какие-то слухи, болтовня о соседях и тому подобное. Однако на этот раз, едва Шеу замолчал, она отложила в сторону корзину, нахмурившись, повернулась к ним и сказала:

— Отец, не слушай, что он говорит. Ему все бы только перечить! Люди не для себя, для всех стараются. Стоило только до его поля дотронуться, как он уже сразу на дыбы...

Шеу страшно разозлился. Руки у него дрожали, на лице застыла кривая ухмылка. Он медленно заливался малиновой краской, его и без того длинное лицо от этого, казалось, еще больше вытягивалось.

— Да, уж такие мы есть, отсталые ведь! Только такие передовики, как «активист» да ваши подружки, и могут за что-то взяться! Я, как вы мне не чужие, вот что скажу, и вы, Ман, тоже меня послушайте: будете во всем «активисту» потакать, до того докатитесь, что в один прекрасный день придется вам по миру идти. Мне уже и говорить-то об этом надоело! Пусть каждый делает, что ему вздумается...

Шеу покосился на отца, и тот попытался одернуть сестру:

— Ты вот что, Ман...

Но Ман не дала ему договорить:

— Никто ему плохого не желает. Не нравится — его дело, никто не заставляет его работать вместе с нами, только нечего других отговаривать, на свою сторону перетягивать!

— Что это она говорит! Кого я отговариваю, кого перетягиваю? Сами подумайте, у нас в деревне не дороги, а хребет буйвола, так изрыты! А поля какие — одни кочки, плуг и тот не проходит, что уж и говорить об этой тележке для свиней! Тоже мне рационализация!

Но Ман не сдавалась:

— Смешно просто! Да ведь больше всех обрадуется тачке ваша жена!

Отец расхохотался так, что поперхнулся дымом.

— А что, разве не так? — спросил он, откашлявшись. — Ну, ну, не обижайтесь, Ман пошутила.

Ман взглянула на Шеу и с улыбкой сказала отцу:

— Да нет, какие тут шутки! Не веришь, сам спроси у его жены, увидишь, что она тебе ответит...

Шеу ужасно рассердился и, злобно бормоча, вытаращенными глазами уставился на Ман.

Улыбка пропала с ее лица.

— Ваша жена лично мне говорила: «Я готова поддержать все, что может облегчить работу, ведь у нас дома все на мне: пашу я, бороню я, рассаду высаживаю я, воду таскаю я, удобрения ношу я. Муженек мой ни разу в жизни коромысла не поднял, где уж ему кого-то жалеть!» Она сказала, что согласна во всем участвовать и очень довольна, что мы придумали использовать тачку для вывоза па поля удобрений! — одним духом сердито выпалила Ман.

Вот так штука! Оказывается, Шеу не умеет ни пахать, ни сеять! Не подумайте, что я сам не умею этого делать. Я не какой-нибудь задавала! Я никогда бы так не сказал про Шеу, если бы не умел всего этого. Когда мой отец приучал буйволенка, он позволил мне несколько дней походить за плугом.

«Сын крестьянина должен уметь пахать,— говорил он.— Сама земля не родит, на бога уповать бесполезно».

Конечно, мои борозды были не очень-то прямые, да и землю у меня плуг вынимал неглубоко и неровно. «Ну как, Шао, твое сражение с плугом?» — шутил отец, но все же похвалил и сказал, что раз я хочу научиться — значит, обязательно научусь.

Что ж, если Шеу не умеет пахать, я ему должен помочь, он-то многому меня научил, подумал я и тут же предложил Шеу:

— Если хотите, я научу вас пахать. Я уже учил Ман! Только она плохо плуг держит, буйвол и плуг и ее валит то на одну, то на другую сторону, а она меня ругает. «Все из-за тебя», — говорит. Скажи, Ман, ведь правда?..

Я думал, что Шеу понравится мое предложение. Сам-то я был очень доволен, когда он учил меня ставить силки на птиц. Но Шеу почему-то повел себя очень странно. Не дав мне даже договорить, он вскочил и заорал, что я хулиган и что нечему ему учиться у тех, у кого еще под носом мокро.

Хмурый, даже не попрощавшись ни с кем, он ушел, нетвердо ступая и бормоча что-то про Ман, «такую политически сознательную».

Сестра посмотрела ему вслед и, покачав головой, сказала:

— Родятся же на свет такие балбесы!

В общем-то, она права. Шеу не только не нашелся что ей ответить, так, бормотал что-то нечленораздельное да еще и разозлился.

Все же я немного сердился на сестру. Наверно, Шеу из-за нее теперь и на меня обиделся, раз я ее брат. Вдруг он не даст мне щенка?! А приемы борьбы, которым он обещал научить меня, чтоб я мог побороть Быоя? Как знать, может, он теперь от всего откажется!

Неожиданно в воротах снова появился Сунг. Вежливо поздоровавшись с отцом, он вызвал Ман во двор, и они стали о чем-то говорить. Интересно, о чем они секретничают, видно было, что Сунг очень торопится.

— Заходи, угощайся чаем,— позвал отец.

Сунг вошел в дом, наскоро выпил чашку чая, перекинулся с отцом двумя-тремя фразами и сразу ушел. Я слышал, как уже во дворе он сказал моей сестре:

— Начнем сейчас же. Ячейка полностью одобряет. Вы готовы?

— Ты спроси лучше об этом у своих парней,— улыбнувшись, ответила Ман.— А наши девушки готовы, нас трудностями не испугаешь!

Когда Сунг был уже в воротах, я догнал его. Услышав мой голос, он оглянулся и сделал такой жест, точно предлагал мне завязать с ним борьбу. Я замялся было, но потом все же набрался храбрости и попросил:

— Если вы знаете какой-нибудь особенный прием, научите меня, чтобы мне победить Быоя, ладно?

— Ну, я много таких особенных приемов знаю, о каких ты говоришь. Вот дострой загон для своих уток, и тогда уж я тебя непременно научу!

Я обрадовался: ведь загон-то почти готов! И я предложил:

— Давайте как-нибудь пойдем воробьев ловить?

Сунг заколебался было, но потом тряхнул головой:

— Идёт! Только вот немного освобожусь, а то все эти дни я очень занят.

Я хотел еще кое о чем его спросить, но решил, что пока не стоит. Ведь он занят. Вот и сестра у меня такая же. Один только Шеу свободен. Когда его ни позовешь, он всегда готов.

Сунг ушел, и отец одобрительным тоном сказал Ман:

— А он молодец, этот парень. Ему тоже, кажется, такую грамоту, как у тебя, дали?

— Он в тысячу раз больше делает, чем я, — ответила Ман. — Что же ты ему не сказал, как обещал как-то Шеу, что «молодой конь слишком норовист»?

— А зачем он почтенных людей оскорбляет...

— Кто это тебе сказал?

— Кто сказал, тот и сказал! Ну, Шеу говорил, что он на собрании обозвал меня самым отсталым. Вот встречу его отца, скажу, пусть сына поучит...

— Пожалуйста, говори. Только зря ты Шеу слушаешь, он любого очернит. Послушай лучше меня. На одном собрании Сунг просто сказал Шеу, что нечего, мол, ему втягивать тебя в свои дела, как Фо Ти, чтобы ты стал отсталым, и все!

— Вот оно что, оказывается! А я-то все на Сунга сержусь, — удивился отец.

Ах, вот как! Мне тоже теперь все ясно. Значит, история, которую мне рассказал Шеу в тот день, когда мы ходили ловить птиц, — выдумка от начала и до конца. А сколько она доставила мне неприятностей! Ведь я все время боялся, что раз Сунг считает моего отца отсталым, то, наверное, он и меня не любит. Потому и в пионеры не принял — так, по крайней мере, Шеу говорил. Выходит, совсем напрасно я боялся!

IV. НОЧЬ НА ВОСТОЧНОМ ОЗЕРЕ

После уроков я пошел домой и сразу наткнулся на Хоа, которая с таким видом, точно ждала кого-то, топталась у живой изгороди возле школы. На эту доносчицу мне просто противно было смотреть. Я засунул «чижа» поглубже в матерчатую сумку с книгами и тетрадками и, гордо расправив плечи, сделал вид, что ее не замечаю. Теперь я ничего больше Хоа дарить не буду, довольно. И черного дрозда, которого уже пообещал, тоже не отдам, пусть даже и не просит. Когда я поравнялся с ней, она хихикнула. Я разозлился:

— Ты что смеешься?

Она расхохоталась и показала пальцем на мой лоб и щеки:

— Весь перепачкался, вот замарашка!

Я не мог понять, в чем дело. Тогда она вынула из кармана зеркальце и подала мне. Все лицо у меня было в чернилах. Наверное, во время диктанта я слишком спешил, макая перо, и так забрызгался, что теперь и сам не мог удержаться от смеха. Я стал оттирать лицо полой куртки и заодно спросил Хоа, кого это она здесь ждет. Она ответила, что меня. Меня? Это еще зачем? Столько мне навредила, а теперь ждет! Я хотел тут же повернуться и уйти, но она сказала:

— Шао, у меня есть щенок!

— Щенок? А ты не врешь? — переспросил я на всякий случай.

— У дедушки собака недавно щенков принесла, и он подарил мне одного. Щенок весь рыженький и злющий-презлющий!

Я тут же решил предложить ей поменяться на что хочет, но потом подумал, что не стоит связываться, ведь она тогда совсем нос задерет. И вместо этого сказал:

— А мне Шеу обещал щенка подарить.

Хоа сделала презрительную гримасу:

— Ну, когда еще у Пушинки будут дети!.. Если тебе понравится Рыжик — бери, я отдам.

— Правда? А ты не обманешь?

— Зачем мне тебя обманывать? Только ты за это помоги мне сделать курятник!

— Ты же говорила, что у тебя есть!

— Он очень тесный, а я скоро еще несколько кур собираюсь купить.

— Это ты для себя или для нашего кооператива?

— Конечно, для кооператива. Если у меня будут еще четыре курицы, то первое место мое!

Я согласился и пообещал выстроить новый курятник. Она, оказывается, совсем не знала, как это делается.

Я потом видел ее старый, весь кривой, покосившийся, как шалаш на плантации после урагана.

Хоа заверила, что завтра вечером я могу приходить за щенком, а если я раздобуду денег, то она поможет купить утят.

— Так и быть, — сказал я, — получишь своего черного дрозда. Можешь приходить с клеткой.

— Спасибо, только ты научи меня, как за ним ухаживать. У меня птицы почему-то долго не живут.

Мы пошли вместе, и Хоа по дороге рассказала, как ей досталось от нашей учительницы и Сунга за ту историю, из-за которой вышла драка с Сыонгом.

— Значит, это ты его подговорила? — спросил я.

— Ну да, я. Мне тогда и вправду показалось, что от тебя пахнет вином.

— Нечего было принюхиваться! Это ведь от бутылки пахло, просто затычка плохая.

Мы оба рассмеялись.

— Я ведь и впрямь решила, что ты пил, и ужасно рассердилась. Помнишь, учительница нам говорила, что детям это категорически воспрещается?

Конечно, помню! Больше уж я никогда не стану выполнять поручений Шеу. Мне даже от его жены тогда досталось. Она как-то зашла к моей сестре и, увидев меня, сказала: «И ты тут, негодный мальчишка! Нашелся помощничек!»

Я попрощался с Хоа и пошел домой. Значит, завтра вечером у меня уже будет щенок! Я его обязательно выучу, чтобы стал такой, как Пушинка, научу и на хомяков охотиться, и птиц со мной ловить. А курятник этот я за два вечера сделаю... Ох, ведь я же собирался к дедушке Тою! И, наскоро проглотив ужин, я сказал Ман:

— Пойду на Восточное озеро, ночевать останусь у дедушки Тоя.

— Зачем тебе туда? — стараясь говорить как можно ласковее, спросила сестра.

Последнее время она терпеливо выслушивала мои рассказы о школе и иногда помогала готовить уроки, особенно трудные задачки по арифметике, от которых мне почему-то всегда, едва раскрою задачник, хотелось спать. Я больше не боялся ее, как раньше, и сказал, что хочу просить денег на утят, а потом наймусь собирать ряску и отдам долг.

Сестра, видно, осталась мной довольна, даже погладила по голове и похвалила.

Какой молодец Сунг! Если бы он не поговорил с Ман, то в ответ на просьбу разрешить остаться на озере она отругала бы меня и никуда не пустила.

Итак, сестра согласна. Это меня очень обрадовало, и я бегом бросился в сторону озера.

Начинало темнеть. С поля одна за другой возвращались работавшие там бригады. Кое-где еще вели последнюю борозду. Белые цапли, на лету перекликаясь друг с другом, садились в бамбуковых зарослях, окружавших деревню.

По пути я от нечего делать считал цапель, думал о том о сем и сам не заметил, как добрался до места.

Вы никогда не были у нас на Восточном озере? Оно лежит, как черепаха, распластавшая четыре лапы по территории трех уездов. Сядешь на спину буйвола, чтоб переплыть озеро, и раньше, чем сгрызешь половину длинного ствола сахарного тростника, на ту сторону не доберешься. Наши старики помнят предание: оно говорит, что на дне озера схоронено много золота и всплывет это золото, как только кончатся «смутные времена». Рассказывая нам об этом, учительница прибавила, что сама она с детства живет здесь и много перемен за это время произошло, но только когда в селе образовали кооператив, она золото это своими глазами увидела.

— Много его было? — наперебой закричали мы.

— Очень много,— смеясь, сказала она.— Одних мальков в это озеро кооператив сколько выпустил! В нашем уезде пять тысяч семей — если считать, что каждая семья в день съедает рыбы вареной, сушеной или жареной десять штук, то всего, значит, нужно пятьдесят тысяч штук. И каждого запуска мальков нашему уезду хватит на два месяца с лишним. Так разве это не золото? Золото, которое вы каждый день едите с разными приправами!

— Рыба лучше, чем золото! Она такая вкусная! — единодушно решили мы.

Правильно говорит наша учительница. Золото в недрах озера — это рыба, а на поверхности озера другое золото — лотос.

Когда наступает пора цветения лотоса, вся поверхность озера кажется прекрасным блюдом, составленным из белых и розовых лепестков. Иногда меня берут с собой сборщики лотосовых зерен. Лодка плавно скользит среди больших листьев. Еще не раскрывшиеся бутоны покачиваются на водной глади между листьями, точно хотят о чем-то поговорить с вами. Все вокруг напоено сладким, нежным ароматом — лотосы на озере пахнут намного сильнее тех, что срезаны и стоят дома. Сборщики лотосовых семян говорили мне, что доход от одного урожая лотоса равен стоимости нескольких десятков тонн риса. Клубни лотоса очень вкусны, это лакомство. В листья лотоса очень удобно что-нибудь заворачивать, особенно соль, цветы лотоса ставят в вазы, лепестками лотоса можно сдабривать чай — они придают ему аромат, а зерна лотоса продают и у нас в стране и за границу[10].

Дедушка Той живет в шалаше на сваях, прямо посреди озера. Мама рассказывала, что он сторожил лотос еще тогда, когда меня и на свете-то не было. Дедушка живет один — ни жены, ни детей у него нет. Голова у него почти вся седая, а на шее длинный шрам. Он говорит, что это след серпа, которым когда-то ударил его слуга сельского старосты. Раньше я немного побаивался дедушку Тоя, но потом крепко подружился с ним. Он часто зовет меня к себе и, добродушно посмеиваясь, приговаривает: «Приходи, расскажу тебе истории про рыбок-резвушек!»

Он знал много историй, одна интереснее другой, например, о том, как дрались когда-то за Восточное озеро жадные богатеи, как вволю напился озерной воды бывший староста; рассказывал он и про чирков, про выпей, про тех птиц, что вьют свои гнезда прямо на лотосовых листьях; когда прилетают они, когда улетают, что едят; какие птицы боятся людей, какие нет... А я рассказывал ему о нашем классе, о школе, о ребятах.

Иногда мы с ним до поздней ночи засиживались за такими разговорами, уже летела обратно в гнездо выпь, а мы все говорили и говорили. А какими вкусными клубнями лотоса он меня всегда угощал! Всякий раз, приходя к нему, я съедал все, что было припасено в маленькой корзиночке. Правда, дедушка Той не позволял мне есть сразу помногу. Он отщипывал от клубня по кусочку и давал мне.

«Съешь слишком много, — говорил он, — уснешь так крепко, что не сможешь проснуться, и королева лотосов заберет тебя к себе в слуги. Что мы тогда твоему отцу скажем?»

Я отвечал, что совсем не боюсь, но сам невольно прислушивался: что это шумит всю ночь на озере? От страха я прижимался к дедушке и, когда он начинал зевать, толкал его, чтобы он не заснул. И все же я всегда засыпал раньше его. Так и не увидел я ни разу королевы лотосов, зато вволю наелся вкусных лотосовых клубней...

У озера я сложил руки рупором и трижды прокричал:

— Э-ге-гей!..

Сразу же донесся ответный крик:

— Ээ-ггее-ггеей!..

Это дедушка Той, только у него одного «э-ге-гей» получается так раскатисто и протяжно. Я увидел, что из шалаша вышел человек и стоит, глядя в мою сторону. Мы всегда обменивались с дедушкой Тоем таким условным криком, и теперь он уже знает, что это я. Человек отделился от шалаша и спустился в лодку, которая быстро пошла к берегу.

Когда она была уже достаточно близко, я услышал дедушкин голос:

— Шао, это ты?

Он протянул руку и помог мне сесть в лодку. Мы оба взялись за весла, и лодка пошла, тихо шурша о лотосовые листья. И этот шорох листьев, задевающих лодку, и кваканье лягушек — все мне здесь нравилось. Разве можно сравнить с деревней?

— Отец дома? — спросил вдруг дедушка Той.

— Да, дедушка.

— Вот и хорошо, я как раз поймал несколько крупных «озерных курочек». Думал, как только кто-нибудь пойдет в деревню, передам твоему отцу.

— «Озерная курочка» — это лягушка[11], да?

— Ну да, твой отец их любит, не знаешь?

Что-что, а лягушек отец очень любит. Еще бы, они такие вкусные! Дедушка Той стал расспрашивать меня о том, что мы обычно едим дома, потом о кооперативе и, наконец, очередь дошла до моей учебы. Он попросил меня прочитать наизусть какое-нибудь стихотворение, ему хотелось послушать. Я думал-думал и вспомнил про стихотворение «Слон идет на фронт»[12], мне оно очень нравилось, поэтому я запомнил из него несколько строчек.

Слон — верный друг, товарищ — слон!

Путь долог и неровен.

Листвою пальм со всех сторон

Наш слон замаскирован...

Я читал запинаясь и без всякого выражения, но дедушка Той все же похвалил меня. Он заставил меня повторить этот отрывок несколько раз, а потом попросил прочитать все стихотворение. Но конец я забыл, вспомнил только «труби, наш слон, вступая в бой», а все остальное забыл начисто. Дедушка Той попросил, чтобы я разъяснил ему значение этого стихотворения. Я помнил очень смутно, что это стихотворение, как рассказывала наша учительница, говорит об орудиях, которыми наши бойцы били тэев[13]. Орудия эти такие большие, как слоны. Учительница еще много объясняла, например, о том, как сдружились бойцы со своими «слонами». Правда, тогда, когда она объясняла, на крыше соседнего дома резвилась большая воробьиная семья, и я так увлекся этими воробьями, что почти не слышал, о чем она говорила. И теперь я только и мог сказать:

— Нам учительница еще много про это стихотворение говорила...

— Ну, а что именно?

— Да я забыл... Тогда воробьи на крыше дрались...

Я заметил, что такой ответ дедушке совсем не понравился.

Лодка подошла уже к самому шалашу. Мы поднялись наверх. Все в этом шалаше было мне хорошо знакомо. Вот в этом углу хранятся разные ножи, корзины, удочки, а в том — чайник и кальян[14]. Над головой, под потолком, подвешены плетенки, в которых хранят и моют рис и зелень, и корзинки, которые дедушка Той начал плести. Он никогда не сидит сложа руки. Он не только караулит лотосы, а еще дерет бамбуковое лыко и плетет из него разные корзины, которые потом отвозит кооперативу. Дедушка не берет денег за работу, но кооператив обязательно посылает ему то спички, то табак, чтобы хоть как-то вознаградить его труд.

Дедушка Той приготовил ужин и велел мне садиться вместе с ним. От одного вида аппетитно поджаренных лягушек у меня сразу слюнки потекли, но я все же сказал, что сыт. Он засмеялся и, шутливо похлопав меня рукой по животу, сказал:

— Ну нет, вон как живот у тебя, парень, подвело, как листик к спине прилип! Зачем обманываешь!

Он перемешал палочками на тарелке кусочки мяса, тушенного с фасолью и сдобренного соусом, и, взяв еще пару палочек, насильно вложил их мне прямо в руку.

— Если хорошенько поешь, тогда перед сном расскажу тебе историю про рыбок-резвушек и про рыбешку — ленивую миножку!

Пришлось мне поужинать вместе с ним, а уж потом я выложил свою просьбу про деньги на утят.

Он удивился и спросил, зачем мне нужны утята. И я рассказал, как лиса утащила Заячью Губу и как я поставил под угрозу достижения кооператива 4-го класса «А».

Он, видно, очень заинтересовался нашим кооперативом, потому что попросил рассказать о нем подробнее: какое у нас поле, какой огород, сколько птиц, кто за что отвечает. Он расспрашивал так, словно наш кооператив был точно такой, как в селе, и, слушая, кивал головой и нахваливал: «Молодцы, молодцы».

— А можно мне вступить в ваш кооператив? — неожиданно спросил он.

Я улыбнулся:

— Вы думаете, что это так просто — кто хочет, тот и вступает! Например, лентяев и белоручек к нам не принимают. Нужно написать заявление, а потом правление обсудит его. Но вас наши ребята не захотят принять.

— Почему?

— Потому что вы взрослый, все умеете лучше нас, вы все премии заберете! А потом, вы ведь всегда здесь, на озере, когда надо будет идти что-то делать, как вас докличешься?

Дедушка Той рассмеялся:

— Ну, а если я пару уток внесу в ваш кооператив, как тогда, согласны будете?

Я покачал головой.

— Нет, я прошу у вас денег взаймы, я не хочу, чтобы вы давали уток.

Он снова раскатисто засмеялся:

— Ну ладно, тогда так договоримся: я тебе дам денег на одну утку, а вторую просто подарю вашему кооперативу, идет?

Пришлось согласиться.

Я остался ночевать в его шалаше.

На озере темнело гораздо быстрее. Было тихо, сюда не доносился шум из деревни, не было даже слышно лая собак. Только лягушки квакали, словно переговаривались друг с другом, да изредка шумно всплескивала рыба. Временами казалось, что над озером тихонько перекликаются чьи-то голоса, но тут же все смолкало. Редко-редко из деревни доносился одинокий крик петуха. А потом снова наступала тишина.

Дедушка утверждал, что на озере живет королева лотосов. Она любит ложиться спать рано, и потому все птицы, рыбы и даже сам дедушка тоже должны рано засыпать. У нас дома в это время все только-только возвращаются с работы, а здесь мы уже погасили лампу и легли. Но хотя в шалаше и было темно, мы оба не могли уснуть и то и дело ворочались с боку на бок.

Дедушка снова заставил меня прочитать стихотворение «Слон». Потом спросил, не хочу ли я послушать о том, как отправилась на учение ленивая миножка, миножка-рыбешка. Я, конечно, очень хотел послушать. И дедушка начал рассказывать.

«Однажды две рыбки-резвушки пришли к учителю-жабе, попросили принять их в ученье. Учитель-жаба с важным видом восседал на огромном лотосовом листе и держал в руках большую, толстую книгу. Учитель-жаба очень не любил рыбок-резвушек, потому что они частенько сбрасывали его с листа лотоса в воду, когда гонялись за добычей, и от этого книжки учителя- жабы почти никогда не просыхали. Он припомнил все это и не принял их в ученье. А дома одна рыбка другой говорит: «В ученье у жабы состоит миножка-рыбешка. Она ужасно ленива и на уроках только и делает, что на лотосы любуется, и вообще об одних развлечениях и думает. Поэтому какую букву ни даст ей учитель-жаба домой, чтобы выучить, она, выходя из класса, тут же теряет. Давай-ка мы с тобой подкараулим, когда у них кончатся уроки. Выйдет миножка-рыбешка, позабавь ее какой-нибудь шуткой, чтоб она сразу же забыла про ученье и пошла с тобой гулять. И каждый раз, когда ты станешь уводить ее гулять, она будет бросать буквы, а я их тихонечко подбирать стану да домой относить, так мы с тобой и выучимся». Эта миножка-рыбешка была такой ленивой и невнимательной, что за несколько лет ученья нисколько в книжной премудрости не продвинулась, и все над ней очень смеялись. А рыбки-резвушки все подбирали буквы и день ото дня делались все ученее».

Дедушка Той спросил, какого мнения я о рыбешке-миножке.

— Мне не нравится, — сказал я, — ужасная лентяйка.

Тогда дедушка спросил, нравятся ли мне рыбки-резвушки. Конечно, они мне очень нравились, особенно то, как они придумали подбирать буквы, которые роняла миножка-рыбешка. Дедушка меня похвалил, сказал, что я правильно мыслю. А я сказал, что все же историю эту он наверняка выдумал, ведь не может быть, чтобы это случилось взаправду? Когда я учился в первом и во втором классе, учительница тоже много всяких интересных историй про животных рассказывала, но такой не было. Дедушка Той рассмеялся и сказал:

— Нет, это не выдумка, это чистейшая правда.

— А где сейчас учитель-жаба? — сразу спросил я.

— На лотосовом листе — где же ему еще быть!

— А где рыбки-резвушки?

— В озере!

— Ну, а где миножка-рыбешка?

Тут дедушка очень весело рассмеялся, обнял меня за плечи и сказал:

— А вот, лежит рядом со мной. Все смотрела, как воробьи дерутся, учительница стихотворение «Слон» объясняла-объясняла, а миножка-рыбешка только самую малость и запомнила!

Мне стало очень стыдно.

Конечно, дедушка Той придумал эту историю специально для того, чтобы пристыдить меня. Да, с этими рыбками-резвушками, которых он придумал, мне не сравниться. Учитель-жаба не пустил их в класс, но они все равно сумели выучиться. Мне стало очень стыдно, и я сказал:

— Значит, это вы про меня говорили, что я ленивая миножка?

— Ну да, про тебя. Ты, Шао, должен не просто в школу ходить, ты должен хорошо учиться. Нам-то с твоим отцом учиться не пришлось, темными мы остались, а что хорошего в этом?

Он стал рассказывать, как трудно приходится тем, кто в свое время не мог учиться. И чем больше я слушал его, тем сильнее меня охватывал стыд.

Да, мой отец, мама, Ман — все они трудятся не покладая рук, а я ленюсь даже учиться. Конечно, я испорченный человек! Больше никогда не буду во время уроков смотреть, как дерутся воробьи...

Среди ночи я проснулся от того, что с озера доносился чей-то крик, звали дедушку Тоя. Я так испугался, что съежился от страха, подтянул колени к самому подбородку и придвинулся вплотную к дедушке. Мне не пришлось его будить, он уже проснулся. Протерев глаза, он приподнялся на одной руке и, высунув голову за плетеную дверь шалаша, поглядел наружу. Теперь уже внизу, под самым шалашом, раздавался крик: «Той! Той!»

В темноте я едва разглядел лодку, остановившуюся у самого шалаша, в ней были, судя по перешептыванию и покашливанию, по крайней мере двое. Может, это отец и Ман приехали за мной? Нет, отец не приедет за мной, раз я предупредил, что останусь ночевать у дедушки. Но кто же это тогда так поздно?

Пока я терзался догадками, дедушка Той засветил лампу и спросил:

— Кто меня спрашивает?

— Это ты, Той? — раздался ответ. — Так-так, это я, кузнец.

Голос показался мне очень знакомым. Ну конечно, ведь это Фо Ти, только он любит, говорить «так-так». Тот самый Фо Ти, который говорил нехорошие слова про кузнечный кооператив «Красные флаги», отказался нам помочь да еще обозвал нас «младенческим кооперативом». Я быстрее натянул на голову старое шерстяное одеяло, которым мы укрывались, притворился, что сплю, и приготовился через дырочку в одеяле исподтишка наблюдать за всем, что будет происходить.

Дедушка Той, открывая плетеную дверь, спросил:

— Что за дело привело тебя, в такую темень?

Фо Ти захихикал и, войдя в шалаш со словами «господи благослови», спросил:

— Есть кто-у тебя?

— Мальчик, он спит. Заходи, заходи.

Фо Ти устроился поудобнее и, высунувшись из шалаша, крикнул:

— Эй, поднимайся сюда!

С лодки ему ответил голос Шеу:

— Подниматься? А эта штука?

— Неси сюда, — сказал Фо Ти. — Привяжи лодку.

Я услышал, как зашуршала тершаяся о сваю веревка, и в шалаше появился Шеу. Он бережно держал большую корзину, укрытую сверху соломой.

Интересно, что они привезли? Сколько я ни таращил в дырку глаза, кроме соломы, я ничего не увидел. Я сгорал от нетерпения и все ждал, когда же дедушка спросит об этой корзине. Но он неторопливо перетер чашки, потом налил Фо Ти и Шеу воды, поставил кальян рядом с чайником и наколол лучины.

Мне вдруг захотелось подурачиться: вскочить и громким криком испугать Шеу, а заодно и узнать, что он принес. Но я сразу вспомнил, что Шеу пришел вместе с Фо Ти, и мне расхотелось шутить.

Поговорили о том о сем, а потом Фо Ти сказал:

— Мы с тобой старые друзья, нам незачем ходить вокруг да около. Хочу я тебя кое о какой, услуге попросить. У меня есть кувшин со святой водой, это не для продажи, а самому больную спину лечить, да друзьям на лечение еще могу дать. Только вот дома, теперь это держать опасно, мыши то и дело шныряют.

Фо Ти придвинул корзину поближе и поднял солому. Там стоял огромный бычий пузырь, полный самогона. Фо Ти вынул затычку и покачал пузырь из стороны в сторону. Самогон заплескался, и в шалаше сразу запахло спиртом. Вот это да, ведь только что Фо Ти говорил, что это «святая вода» для больной спины! Значит, это вранье. Последнее время у нас стали строго наказывать самогонщиков. Это, наверно, про милиционеров Фо Ти сказал: «мыши то и дело шныряют».

Фо Ти, похлопывая по пузырю, попросил:

— Позволь мне оставить это у тебя на пару дней. Как только все затихнет, сразу же заберу.

Потом он стал говорить, что вот, мол, и Шеу знает, что он, Фо Ти, только перепродает самогон по себестоимости, оказывает, так сказать, своим односельчанам услугу, и что у Шеу тоже своя доля в этом пузыре, и если Тою нужно, то они подарят ему бутылочку, чтобы веселее было коротать время.

Дедушка Той слушал все, что говорил кузнец, и согласно кивал головой. Потом взял маленький стаканчик и попросил налить на пробу. Шеу заторопился, выхватил стаканчик у него из рук, налил полнехонький и поднес ему чуть ли не к самому рту.

Дедушка Той, не торопясь, по глоточку, выпил, сощурился и покачал головой. У него вино на исходе, он мне как раз об этом говорил, а тут люди сами предлагают,— конечно, он не станет отказываться.

Но как мне хотелось, чтобы он ничего не брал у Фо Ти! Наверное, дедушка просто не знает, какой нехороший человек этот Фо Ти. Наши ребята все его очень не любят...

Фо Ти и Шеу, видно, нравилось, как смакуют их самогон. Но дедушка Той откашлялся и, нахмурившись, обратился к ночным гостям:

— Это не тот самогон, что делает матушка Тхиеу. Ведь вы утверждаете, что вы его перепродаете? Товар хороший, и у меня его как раз сейчас нет — что верно, то верно, да только прошу забрать эту «святую водицу» куда-нибудь в другое место. Я держать то, что недозволено, у себя не стану!

Как я обрадовался, когда это услышал! Я чуть не вскочил — так мне хотелось увидеть физиономию Фо Ти. Да и Шеу тоже хорош, зачем он закон нарушает?! В эту минуту я еще сильнее полюбил дедушку Тоя. Молодец, дед! А я-то боялся, что он примет их подношение!..

Фо Ти сидел совершенно ошарашенный и не мог из себя даже слово выдавить. Зато Шеу говорил за десятерых. Он на все лады ругал дедушку Тоя: и такой, мол, он и сякой. Я вспомнил, как он прохаживался насчет Сунга. Теперь я все понял: тех, кто поступает правильно, не так, как сам Шеу, он ненавидит лютой ненавистью.

Дедушка Той дал ему вволю выговориться, потом сказал:

— Нет, не я, а ты плохой человек. Ведь это ты среди ночи пришел ко мне с запрещенным делом, но я тебя не ругаю, какое же право ты имеешь оскорблять меня? Хватит, поговорили — и будет, забирайте ваш пузырь и уходите, мы с мальчиком спать хотим...

Фо Ти и Шеу вскочили, подхватив корзину, спустились в лодку и уехали.

— Дедушка, идите сюда, ложитесь спать, — высунулся я из-под одеяла.

Но дедушка не стал ложиться. Он взял кальян, затянулся, посидел, сосредоточенно о чем-то думая, потом поднялся, натянул старенький, рваный берет, накинул на плечи старую солдатскую куртку, какую носили еще в колониальной армии, повернулся ко мне и, улыбаясь, спросил:

— Ну, миножка-рыбешка, не боишься остаться один или поедешь со мной, мне в деревню ненадолго нужно?

Нет, у меня не хватило храбрости остаться одному. Я тут же сбросил с себя одеяло и вскочил. Мы закрыли дверь и, сев в дедушкину лодку-плетенку[15], отправились в деревню.

Озеро ночью казалось еще больше, и трудно было угадать, где берег. Ночь была безлунной, но на небе высыпало много звезд. Созвездие Скорпиона выглядело так, словно оно очень устало и дремлет, низко склонив голову. Над нами с криком пронеслась выпь, она летела за добычей. Ночной ветерок оказался прохладным и быстро согнал с меня остатки сна. Лодка задевала за листья лотосов, и спящие на них лягушки шумно шлепались в воду.

— А если я выучу все стихотворение, вы не будете больше звать меня миножкой-рыбешкой? — спросил я.

— Не буду, тогда я стану тебя звать рыбкой-резвушкой.

— Нет, мне не нравится так.

— А как тебе нравится?

— Просто Шао.

— Ну хорошо, Шао. «Шао-отличник», хочешь?

— Ага...

Я обязательно буду хорошо учиться. Так я и обещал дедушке Тою, а он, одобрительно кивнув, сказал:

— Я тебе за это самых вкусных лягушек припасу, ты же их любишь. Понравилось тебе вчера?

Еще бы не понравилось! Я бы еще съел, если бы было. Лодка уткнулась носом в берег. Мы пошли прямо к дому председателя кооператива, отца Сунга.

— Нельзя допустить, чтобы Фо Ти и Шеу спрятали тот пузырь, верно? — сказал дедушка Той, и голосе у него был очень строгий.

Конечно, какие тут шутки, дело серьезное. И я так же серьезно ему ответил:

— Конечно, дедушка, никак нельзя.

Но тут я вдруг подумал о Шеу. Что, если он обо всем узнает? Ведь он возненавидит меня и не станет больше со мной водиться. Прощай тогда и Пушинка! И зачем только Шеу связался с этим Фо Ти! Но ведь и молчать об этом нельзя...

В доме у председателя все уже спали. Достучавшись, дедушка Той вызвал председателя во двор, сказал ему несколько слов, и мы тут же поехали обратно. В деревне уже начинали кричать первые петухи. Близился рассвет.

V. ГОЛОСА В ХРАМЕ ТРЕХ СЕСТЕР

У меня две новые утки. Теперь, считая вместе с теми, что уже были, у меня пять уток. Загон для них я выстроил очень надежный, никаким лисам в него уж не пробраться, придется им только слюнки глотать.

Рыжик, щенок, которого подарила Хоа, хоть и маленький, но такой умный! Уже разбирается — кто свой, а кто нет. Куда я ни пойду, он обязательно бежит за мной следом. Если приходит кто-нибудь чужой, Рыжик разражается таким лаем, что его слышно на краю деревни.

Я поручил ему охранять загон с утками. Он молодец, старается. Не то что наш кот Полосатик, который всегда занят только собой. Но все же у Рыжика не все получается как нужно. Во-первых, он часто норовит схватить какую-нибудь из уток за хвост, и тогда все они в панике спасаются бегством. Во-вторых, ночью он никак не желает спать во дворе и убегает на веранду. А в-третьих, он очень большой гуляка и непоседа: как услышит где шум, сразу несется туда.

Мама смеется:

— Ты слишком многого хочешь. Сам-то маленький был, ни за что один спать не хотел, уткнешься, бывало, мне в плечо и только тогда заснешь. А щенок, он все равно что ребенок, — ну как он во дворе один спать станет?

Но я с мамой не согласен. Я считаю, что все это потому, что я мало Рыжика учил. Вот пройдет еще с полмесяца, тогда он много будет уметь. Нужно научить его охотиться на хомяков и птиц. Не могу же я всю жизнь надеяться на Шеу и его Пушинку.

Сейчас об этом вообще говорить не приходится — с того дня, как Шеу вместе с Фо Ти милиция застала на месте преступления, прячущими пузырь с самогоном на берегу озера, Шеу из дома и носа не кажет. Я несколько раз пролезал, по старой памяти, через дыру в заборе между нашими дворами, чтобы позвать Шеу, и каждый раз заставал его в одной и той же позе: он лежал, неподвижно растянувшись на кровати и устремив немигающие глаза в потолок.

Говорили, что у нас скоро соберут сход, будут ругать Шеу. Не знаю, узнал ли он о том, что это я вместе с дедушкой Тоем заявил на Фо Ти, но только теперь при встрече со мной он недовольно хмурился и в разговоры не вступал. Как давно мы никуда с ним не ходили!

Было бы, конечно, хорошо подружиться с Сунгом. Но он, как и моя сестра, вечно занят. В прошлое воскресенье я очень на него обиделся. Он пообещал пойти со мной ловить птиц, но когда я зашел за ним, он торопился на молодежное собрание.

— Ты уж прости, Шао, — сказал он и улыбнулся, — приходи в следующее воскресенье, сегодня никак не могу, понимаешь?

Я чуть не заплакал от обиды. Но Сунг ничего не заметил, он погладил меня по голове и спросил, состязались ли мы в эти дни с Быоем. Я сказал, что тот прием, которому он научил меня, я применял. Но Быой сейчас узнал новый, и если Сунг меня не научит еще чему-нибудь, то Быой обязательно победит. Он рассмеялся и пообещал, что обязательно научит еще нескольким приемам.

Сегодня после обеда я выучил уроки, накормил уток и, подождав, пока солнце сядет, снова отправился к Сунгу. Вообще-то я знал, что Сунг занят не только днем, по вечерам его тоже чаще всего не бывает. Когда дома нет моей сестры Ман, можно быть уверенным, что и Сунг тоже отсутствует. Но сестра как раз в эту минуту входила во двор, и я выбежал за ворота.

— Ты куда это? — спросила она.

— К Сунгу, — бросил я и помчался без оглядки по вымощенной кирпичом дороге.

Если сегодня вечером мне посчастливится застать Сунга, я обязательно упрошу его научить новым приемам борьбы. Надо будет сразу же сказать, что я уже сделал все уроки и выучил стихотворение. Если он спросит, я тут же и прочту. Он ведь мне обещал: за каждое стихотворение — по одному приему борьбы. А сегодня я выучил сразу два! Прошлый раз Быой меня спросил, где я узнал такой интересный прием. Он думал, что это Шеу мне показал, и решил тоже обратиться к нему. Я не стал говорить, что это не Шеу. Не такой я дурак! Сначала я должен узнать еще несколько приемов, чтобы у меня было явное преимущество.

Я шел быстро, иногда даже бежал вприпрыжку и скоро уже был у Сунга. Но где же он?! Отца его тоже не было дома. Я собирался уже повернуться и уйти, как из кухни выглянула его тетя.

— Сунг ушел. Как только поужинал, так сразу и пошел.

— А куда, не знаете?

— Откуда мне знать? Пошел, как всегда, с друзьями. Последние дни они то совещаются, то бегают куда-то... Он тебе на столе записку оставил.

Ага, все же есть записка! Сунг писал, что он очень передо мной виноват, снова не сдержал свое обещание, поэтому сейчас он уже ни о чем больше не уславливается заранее, но как только у него будет время, сам зайдет ко мне.

Все понятно. Он занят только своими делами, обо мне ему и подумать некогда. Как же я теперь буду бороться с Быоем, если не знаю никаких новых приемов?

Я попрощался с теткой Сунга и, понурив голову, пошел домой. Хватит, больше к Сунгу я ни ногой! Когда Шеу немного отойдет, я попрошу его, он научит новым приемам борьбы.

Я шел и машинально пересчитывал деревья, росшие вдоль дороги. Одно... два... три. Банановое дерево... одна пальма... две пальмы. Кусты марсилия... еще кусты... Между прочим, мясо очень вкусно готовить в листьях марсилия... Вдруг в кустах послышался какой-то шорох. Я не поверил своим глазам: из кустов выскочила Пушинка. Интересно, что она здесь делает?

Пушинка подскочила и стала ластиться ко мне, а потом выбежала на дорогу и, помахав хвостом, побежала, то и дело оглядываясь, как будто звала за собой. Она пробежала мимо ворот, стоявших у входа в деревню, и выбежала в поле. Тут только я увидел, что, замечтавшись и пересчитывая деревья, я забрел совсем не туда, куда мне было нужно, а пошел по направлению к соседней деревне. Я решил пойти за Пушинкой и посмотреть, куда она меня приведет. Видно, Шеу где-то поблизости. Пушинка миновала бамбуковые заросли, окружавшие деревню, и бежала теперь по направлению к храму Трех сестер.

Я остановился и позвал:

— Пушинка, ко мне!

Пушинка оглянулась, помахала хвостом и снова побежала вперед. Начинало темнеть. Я не знал, как быть, — идти за Пушинкой или повернуть назад. Если я пойду за ней, то обязательно встречусь с Шеу. Вдруг он на самом деле невзлюбил меня, тогда он может так отругать, что только держись! Но мне очень хотелось узнать, что Шеу делает в храме. В храме Трех сестер был большой пруд, мы с ребятами брали там ил удобрять наше поле. Но Шеу, конечно, пришел не за этим. Зачем ему удобрения? Он этими делами не интересуется. Может, он что-то ловит в этом пруду? Интересно, что? И, ускорив шаг, я пошел следом за Пушинкой.

И все же, сказать по правде, мне было немного страшновато. Поговаривали, что в храме Трех сестер живут три привидения и как будто раньше в лунные ночи их частенько видели сидящими под баньяном, который стоит у входа в храм. Привидения любовались на луну и скалили зубы в жутком смехе. Мама рассказывала, что моя бабушка, когда была еще молодой, как-то ночью пошла в соседнюю деревню. На обратном пути ей нужно было пройти мимо храма, и вдруг она увидела, что поперек дороги положена бамбуковая жердь. Бабушка была тогда очень смелой, она перешагнула через жердь, но подруги, которые шли вместе с ней, остановились. Потом одна девушка решилась и наступила ногой на жердь, а та вдруг как подскочит, и девушка упала. Бабушка рассказывала также, что одна из девушек как-то вечером по дороге в поле зашла в храм отдохнуть и увидела там трех красавиц. Девушка подумала, что они тоже зашли сюда передохнуть, и заговорила с ними. Побеседовав немного, красавицы поднялись, а девушка хотела удержать их, чтобы поговорить еще, и попыталась взять одну из них за руку. И вдруг она с ужасом почувствовала, что рука эта холодна, как лед, и совсем бесплотная. Она испугалась и с криком бросилась бежать, а красавицы вмиг исчезли. Бедная девушка от испуга несколько месяцев проболела.

Сестра только посмеивалась: «Мама, какая же ты суеверная, никаких привидений не бывает! Ты сама-то когда-нибудь хоть одно видела?» На что мама отвечала: «Старики рассказывали, ну, а сама я не видела, конечно. Если бы я увидела, так меня бы давно на свете не было, некому было бы вас растить!»

Я был согласен с сестрой. Но даже если привидения и бывают, пусть они только попробуют ко мне сунуться, так отколочу, что век не забудут, думал я. Однако если на озере в шалаше у дедушки Тоя я не очень боялся и спал крепко, то сейчас здесь, в сумерках, у храма Трех сестер мне стало почему-то не по себе. Храм пустовал круглый год. Рядом был Фикусовый пруд — он так звался потому, что его берега обросли фикусами, — а за храмом лежали Бугры. Говорили, что раньше там были могилы повстанцев, боровшихся с тэями еще в те времена, когда тэи только пришли на нашу землю.

Когда я был еще совсем-совсем маленьким, на Буграх тэи поймали партизана, родного брата Сунга, и там же на месте его расстреляли. Еще в прошлом году жители нашего села убирали могилы цветами, но недавно партизанское кладбище перенесли поближе к шоссе. Поэтому здесь теперь было пустынно и тихо. На Бугры забредали только мы с ребятами, когда пасли буйволов, там росли очень сочные травы, и можно было купать буйволов в Фикусовом пруду. Пруд был очень илистый, в нем водилось много рыбы тюой, летом она выводила мальков, которые плавали целыми стаями. Рыбу тюой удили длинной и крепкой удочкой на лягушку. Эта рыба очень хитрая. Мне ни разу не удалось ее поймать, а вот Быой хвастал, что однажды ему попалась одна, когда он был на рыбалке вместе со взрослыми. Но с тех пор как деревня, которую называли Главная — она была неподалеку от Фикусова пруда, — вступила в кооператив, в пруду стали разводить рыбу, на рыбалку туда никто не ходил, и там стало еще безлюднее.

В храме же только в полнолуние и новолуние какие-нибудь старушки, спохватясь, иногда зажигали благовонные свечи, но такое случалось очень редко. Во время войны снарядом пробило крышу переднего помещения храма и прямым попаданием разбило алтарь.

Храм этот был довольно большим. Вокруг шел забор кирпичной кладки и вдоль забора — густые заросли деревьев и кустарника, а внутри — два просторных помещения, отделявшихся одно от другого широким двором. Комитет ликбеза все собирался починить крышу храма, заделать все пробоины и использовать его как место для занятий. Но черепица и кирпич оказались пока что нужнее для свинарников, которые просто необходимо было построить кооперативу, и реставрация храма оставалась в проекте. Раньше ворота его бывали всегда открыты, и мы с ребятами часто бегали туда играть. Но потом кто-то стал таскать из храма кирпичи, ворота заперли, и храм сделался от этого таинственным и страшным...

Когда мы с Пушинкой были уже почти у самого храма, я вдруг заметил, что кто-то лезет через забор. Я тихонько свистнул Пушинке и спрятался в зарослях у пруда. Но Пушинка, не обращая внимания на мои сигналы, побежала прямо к забору. Увидев, как она, задрав вверх морду, радостно виляет хвостом, я понял, что этот человек — Шеу. Пригибаясь почти до земли, я сделал несколько шагов, чтобы видеть получше. Ошибиться было невозможно: высокий рост, длинные руки и ноги, как у цапли, маленький, вытянутый череп. Конечно, это был Шеу. Значит, Пушинка шла сюда, уже зная, что Шеу здесь. Но зачем он забрался в храм и что он там делал так поздно? Может, это он и таскал кирпич? Нет, он появился с пустыми руками, ни кирпича, ни черепицы не видно.

Шеу с глухим шумом спрыгнул на землю, огляделся, отряхнулся и, махнув Пушинке, двинулся не в сторону Главной деревни, а в ноле, по направлению к нашей деревне.

Уже начало темнеть, но я хорошо видел длинную, нескладную фигуру Шеу и бежавшую за ним Пушинку, они шли по самому краю поля. Я остался в зарослях, подождал, пока они совсем не скроются из вида, и только тогда рискнул подняться.

Сейчас храм отчего-то казался еще более пустым и заброшенным, чем обычно. И все же я в ту минуту, не зная почему, забыл весь страх. Я был уверен, что Шеу, что-то спрятал в храме, и решил обязательно проникнуть туда и проверить. Привидений никаких нет, это ясно. Раз Шеу не побоялся туда забраться, так и мне нечего трусить!

Подойдя к каменному забору, окружавшему храм, я попытался вскарабкаться на него. Оказалось очень высоко. Я подпрыгнул, ухватился за край, но соскользнул и шлепнулся на землю. Вот обида, не дорос немного! И вдруг я вспомнил: всегда, когда мы играли здесь, мы забирались по фикусу, росшему у центральной стены, на крышу и потом через дырку, пробитую снарядом, прыгали внутрь храма. Как хорошо, что я вовремя вспомнил об этом! Я обошел храм и залез на фикус. Тут я сообразил, что сейчас в храме совсем темно и без фонаря или факела ничего не увидишь.

Я спрыгнул на землю и побежал в Главную деревню, прямо к дому Сунга. У них никого не было, кроме самой младшей его сестренки На.

— Дай-ка мне соломы жгут скрутить.

— Зачем тебе?

— Ручку потерял у пруда, засвечу жгут, поищу.

Откуда было На знать, что я ее обманываю! Она быстренько скрутила солому, и я побежал к храму, то и дело раздувая жгут, чтобы не потух огонь. Так я снова полез на фикус, крепко зажав в зубах дымившийся жгут. Когда я был уже на дереве, послышалось негромкое тявканье. Похоже было, что лает щенок. Я прислушался — тявканье повторилось. Лаял действительно щенок и лаял под самым фикусом. Тявканье его вдобавок показалось мне очень знакомым. Неужели... Я тихонько спустился с фикуса, и едва мои ноги коснулись земли, как щенок подскочил с радостным визгом. Я взял его на руки, это и в самом деле был мой Рыжик, тот самый Рыжик, которого подарила Хоа. Но как он оказался здесь? Когда я уходил, он оставался дома. За Пушинкой он тоже не мог увязаться, он ее очень боялся. Пушинка несколько раз задавала ему хорошую трепку, и теперь он ее далеко обходил. С кем же он здесь? И вот еще что странно: на шее у Рыжика болтался обрывок веревки. Видимо, щенка привязали второпях, небрежно, и он порвал веревку. Я терялся в догадках. Вдруг в храме скрипнула дверь и раздались голоса, но тут же все стихло. Я сразу вспомнил о привидениях и в испуге зажал мордочку Рыжика. А вдруг правда то, что рассказывала мама? Поколебавшись минуту, я прижал к груди щепка и бросился наутек.

Когда я влетел в дом, весь взмыленный и запыхавшийся, мама только сказала:

— Снова с кем-нибудь подрался?

— Нет, — ответил я, едва переведя дух.— Я ходил к Сунгу.

— Все хитришь, — сказала мама. — Ведь Сунг просидел весь вечер у нас.

— А где он сейчас?

— Ушли с Ман на собрание. — Мама поджала губы. — Все собрания да собрания. Можно подумать, что от них рис уродится.

Я вступился за сестру и за Сунга:

— Не говори так. Они взрослые, у них и должно быть много собраний.

Однако в глубине души я был обижен на Сунга. Жаль, что не остался вечером дома — и с Сунгом бы встретился и не напугался бы до смерти.

Я выпил чашку настоя из листьев родомирта, чтобы побыстрее прошла усталость, и, помявшись немного, спросил у мамы:

— Привидения взаправду бывают?

Она засмеялась:

— Вот услышала бы твоя сестра, тебе бы досталось от нее!

— Но ты же сама рассказывала про храм!

— Да нет, я просто так, пошутила. Это старики все сочиняют. Какие теперь привидения, вон в селе как многолюдно, любое привидение испугается!

Значит, мама тогда просто пошутила! Но я все же забрал Рыжика в кухню и, раздув там огонь, чтоб было посветлее, внимательно осмотрел щенка — уж не привидение ли это. Я добросовестно помял ему все четыре лапы, но они на ощупь оказались теплыми и мягкими, совсем такими, как надо, и шел от них настоящий щенячий дух.

— Кто же принес тебя в храм? — спросил я щенка, поглаживая его по мягкой спинке.

Рыжик тихонько тявкнул в ответ на мои слова. Я бросил ему немного остывшего риса, и он тут же принялся есть, повизгивая от удовольствия. Только теперь я по-настоящему успокоился и позволил ему устроиться на ночь у моей постели.

Засветив лампу, я прошел к загону для уток, все проверил и запер, повторил уроки на завтра и, только закончив все, тихонько пробрался через дыру в заборе во двор к Шеу. Укрывшись в зарослях бананов, я заглянул в дом через окно и увидел, что Шеу лежит на кровати рядом с сыном. Пушинка дремала на веранде.

Ну и ну, только что по заборам в храме лазал, а теперь вот домой вернулся и тоже без дела валяется! Верно дедушка Той говорит: «Шеу — бездельник, и вообще про его проделки молчать нельзя».

Я вернулся домой, лег и раскрыл книгу. Обязательно дождусь сестру, расскажу ей про то, как наш сосед лазил в храм, и подговорю выследить его. «Кто же все-таки привязал Рыжика и кто провел его в храм? Что за стук и голоса я слышал там? — думал я, рассматривая картинки в книге. Может, это место сбора и дележа добычи шайки воров? Ну, а история с Рыжиком — как тогда её объяснить? Обязательно нужно дождаться сестру, она, наверное, поможет разобраться. А если нет — спрошу у Сунга, у дедушки Тоя...»

Уже во сне я услышал голос Ман и сразу же открыл глаза. Я хотел позвать ее, но услышал такое, что тут же закрыл рот. Сестра, едва войдя в дом и увидя маму, которая подкручивала огонь в лампе, спросила:

— Щенок дома?

— Убегал куда-то, — ответила мама, — а потом вернулся. Вечером Шао дал ему поесть, и он сейчас спит у него под кроватью. Где ты была так поздно? Скоро уж петухи петь начнут!

Мама даже не стала дожидаться ответа сестры и тут же легла спать, она и спрашивала-то больше для порядка. Сестра прошла к мосткам у пруда, вымыла ноги и тоже легла спать.

Вот теперь мне все ясно. Рыжик был в храме вместе с Ман, иначе сестра не спросила бы «дома ли щенок». Но зачем она брала его с собой?

Чем больше я думал, тем более запутанными казались мне таинственные события, происходившие в храме Трех сестер.

На следующий день первыми, кого я встретил у школы, были Хоа, Тханг и Быой. Хоа издалека улыбалась мне и махала рукой:

— Шао, привет! Ура, Шао!

Тханг и Быой тоже хором прокричали мне «ура».

— Чего это вы меня вдруг прославляете? — удивился я.

— Молодец, сообщил вовремя, и милиция нашла самогон! — как всегда захлебываясь, затараторила Хоа.

Ах, вот они про что! Только моей в этом заслуги нет. Я просто был с дедушкой Тоем.

— Сунг нам только что все рассказал,— похвасталась Хоа. — Он сказал, что наши пионеры должны у тебя учиться сознательности. Правда, Быой?

— А меня дедушка Той лягушачьим мясом угощал, так вкусно! — сказал я. — Давайте сходим как-нибудь за лягушками?

После уроков мы с Хоа возвращались вместе. Подождав, пока пройдут остальные, я шепнул:

—  А что я знаю!

— Что?

Я рассказал ей все, что произошло вчера. Услышав о том, как Шеу перелезал через забор храма, Хоа насторожилась и несколько раз переспросила: «Правда? Правда?» Но когда я стал рассказывать о Ман и Рыжике, она только протянула:

— Ах так?

— Как ты думаешь, что делала в храме Ман? — раздраженно спросил я.

Она ответила что-то совсем невразумительное и тут же заговорила о другом. Что же это такое? Похоже, что она что-то знает, но скрывает, не хочет мне говорить. Если бы я знал, что она такая, ни за что не стал бы ей рассказывать. Чего я только для нее не делал — и змея давал, и ловушки для птиц, и курятник выстроил, а вот пожалуйста — стоило ей только узнать чуть больше меня, как она тут же задрала нос. Вот противная! Ну хорошо же, дайте мне только разведать, что делали в храме Трех сестер Шеу и моя сестрица, и тогда... Уж Хоа-то я ни в чем не собираюсь уступать. Пусть не думает...

Вечером, после ужина, я снова пролез через дыру в заборе и заглянул в дом Шеу. Ни его, ни Пушинки не было. Видно, уже ушли. Я вернулся домой и увидел, что сестра тоже куда-то собирается. Я ни о чем ее не стал спрашивать, но сел у двери и решил ждать.

Сестра повязала голову косынкой, взяла косарь, которым всегда пользовался отец, и, завернув его в обрывок тряпки, пошла к воротам. Рыжик тут же кинулся следом за ней. Дома только сестра и я давали ему еду, поэтому он всегда вертелся возле нас.

Ман оглянулась и, заметив, что щенок увязался за ней, шлепком прогнала его обратно в дом и плотно закрыла за собой калитку. Она закрывала ее так старательно, просунув снаружи руку через отверстие, что мне стало ясно — она не хочет, чтобы Рыжик шел с ней. Теперь я понял: вчера Ман тоже не хотела брать с собой щенка, он побежал сам.

Неясно было другое: зачем Ман понесла с собой косарь? Я знал, что он очень острый и обращаться с ним нужно с большой осторожностью. Мой отец в два взмаха может срубить им молодое деревце соана. Когда недалеко от нашей деревни еще стоял пост тэев, отец прятал этот косарь в бочке с половой. «Если только кто-нибудь к нам сунется,— говорил он,— может заранее распроститься с тем, на чем носит шляпу!» Отец очень дорожил косарем и пользовался им только в самых необходимых случаях. Тому, кто брал косарь без спроса, очень доставалось от отца. Если Ман, идя в храм, взяла его с собой, значит, ей угрожает какая-то опасность. Я перепугался. Ни отца, ни мамы дома не было — кому мне обо всем рассказать? Не раздумывая больше, я вскочил, достал из письменного стола ножик, рогатку, десяток «пуль» из обожженной глины и сунул все в карман.

С тех пор как учительница строго-настрого запретила нам баловаться рогатками, моя рогатка лежала в ящике стола без дела. И вот сегодня представлялась возможность снова использовать это грозное оружие: если такая «пуля» попадет в голову врага, то умереть он, конечно, не умрет, но шишка будет здоровая! А перочинный ножик я взял на тот случай, если придется биться врукопашную.

Уже совсем стемнело. Я привязал Рыжика возле загона для уток и вышел на улицу. Пройдя часть пути, я вдруг подумал, что хорошо было бы обо всем рассказать Сунгу, чтобы он пошел со мной, так будет вернее. И хотя вчера я дал зарок, что больше никогда не пойду к нему, сейчас я забыл обиду и думал только о сестре. Больше всего я боялся, как бы ей не пришлось драться с Шеу. Сестра у меня хоть и сильная, но с Шеу ей не справиться.

Сунга я не застал, его тетка сказала, что он только-только ушел. Даже не дослушав ее, я выскочил из дома и стремглав помчался к храму Трех сестер. При воспоминании о вчерашнем по спине начинали бегать мурашки. Но мысли о сестре придавали мне отваги. Мне было очень жалко сестру. Она так хорошо обращалась со мной в последнее время. Всегда оставляла самый вкусный кусочек и помогала решать трудные задачки по арифметике. Теперь у меня ответ всегда сходился, и наша учительница несколько раз меня даже хвалила.

Возле пруда я увидел, что кто-то идет мне навстречу, и тут же спрятался.

— Кто там? — раздался тихий оклик.

Я затаил дыхание. Человек постоял немного и пошел дальше, чуть ускорив шаг. Я поглядел вслед и увидел бегущую за ним четвероногую тень. Значит, это Шеу и Пушинка. Выходит, я пришел слишком поздно, Шеу уже побывал в храме, раз он идет с той стороны. Я облегченно вздохнул — за Ман можно больше не беспокоиться.

К храму я подошел со стороны высокого фикуса. Постояв немного, я не заметил ничего подозрительного. Ман нигде не было видно. В кармане у меня наготове лежало «оружие» — рогатка и перочинный ножик, я чувствовал себя очень смелым и мог ждать долго. Над головой шептались листья, которыми шуршал ветер, и иногда было слышно, как гулко шлепались на землю дикие сливы с деревьев, росших у пруда.

Так ничего и не увидев, я уже собрался уходить. И тут вдруг тихонько, совсем как вчера, скрипнули ворота. Весь страх с меня как рукой сняло. Я бросился к задней стене храма, откуда доносился скрип, и, спрятавшись в кустах, принялся следить за воротами. Они вели в тесный дворик, заканчивающийся постройкой с тремя сквозными входами, в которой когда-то жил старый Ты, служка при храме. За постройкой шла невысокая стена с калиткой, отделявшая большой двор и главное помещение храма. Когда мы с ребятами, играя там, начинали сильно шуметь, старый служка запирал калитку...

Спрятавшись в кустах, я продолжал вести наблюдение за воротами. Туда один за другим зашли несколько человек, сразу направляясь к постройке, где когда-то жил слушка. Место это было очень уединенным, там можно было делать все что угодно, и никто из проходивших мимо или даже зашедших в главное помещение храма ни о чем бы не догадался.

— Один... второй... третий... — считал я проходившие во двор фигуры.

Наконец ворота плотно закрыли изнутри. Я подбежал и приложил ухо к створке. Чиркнула спичка, раздались чьи-то неясные голоса и какой-то стук, точно вбивали деревянный клин. Может, они разрушают храм, чтобы взять кирпич? Или режут кур для пирушки? Наверняка те, кто собрался здесь, не относятся к числу хороших людей. Может, Ман и Сунг уже знают об этом и решили поймать их на месте преступления?

Я не знал, залезать мне в храм или нет. Залезть не трудно, но, если меня схватят, мне не поздоровится, выбраться обратно сложно. Хорошо, если бы Ман и Сунг подоспели сейчас!

Удары, раздававшиеся в храме, становились все громче. Похоже было, что их стремятся заглушить, но безрезультатно. Конечно, в деревне или за Буграми стука не слышно, это только для меня все звучало так отчетливо и ясно. Дерево и кирпич у нас очень дорогие. В начале учебного года к нашей школе пристраивали всего лишь два класса, а только на покупку дерева и кирпича истратили несколько сот донгов.

Сколько же мне еще придется ждать сестру? Неужели я так и буду стоять здесь и равнодушно наблюдать, как разрушают храм? Нет, нужно обязательно заглянуть туда, убедиться во всем своими глазами и, самое малое, запомнить физиономии ворюг. Наша учительница всегда говорит: «Пионер должен быть храбрым». Когда-то пионер Ким Донг носил Хо Ши Мину донесения в пещеру Пакбо, и разве он струсил, когда его окружили враги, отрезали ему все дороги?

Я нащупал перочинный ножик в кармане и, вспомнив, как наш класс учился «брать вражеский дот», я скомандовал, конечно, не вслух, а про себя: «Ученик 4-го «А», вперед!»

Я бросился к фикусу, росшему у центральной стены. По нему я забрался на крышу и осторожно спрыгнул вниз. Мне удалось тихонько пробраться по двору к постройке, из которой доносился стук. Калитка была закрыта, но это не беда. Когда старый Ты вот так же запирал ее, мы с Быоем запросто открывали, забравшись внутрь, съедали вкусные вещи, припасенные для жертвоприношений. Я легко просунул в щель палец и, поддев им задвижку, тихонько сдвинул ее с места.

Калитку я открыл быстро. Осторожно придерживая, я отворил ее ровно настолько, чтобы мог протиснуться, и вошел во внутренний дворик.

Ох, как же я забыл, ведь нужно заранее подготовить путь для отступления на случай, если за мной погонятся! Стараясь держаться поближе к стене, я, крадучись, добрался до ворот. Высокий засов был задвинут. Я поднялся на цыпочки, чтобы дотянуться до него, и, стараясь не произвести шума, легонько, без единого звука, отодвинул его в сторону и приоткрыл створку ворот. Так, теперь можно быть спокойным. Теперь уж меня никто не поймает! Я ведь бегаю быстрее Пушинки. Если мне даже придется удирать от них по меже — и то не страшно. Мне часто приходилось бегать наперегонки во время охоты на хомяков.

Удары, доносившиеся из постройки, стали громче. Я пробрался к самой двери. Как раз напротив двери раньше стояла кровать старого Ты, и до сих пор в дверях сохранился круглый, величиной с кольцо в носу буйвола, глазок, в который старик наблюдал за тем, что делается снаружи. Когда он видел, что мы играем у самых ворот храма, он кричал: «Убирайтесь отсюда, чертенята! Храм хотите разрушить!» Но если старый Ты мог все видеть через этот глазок, то и мы могли видеть все, что делается внутри. И, прильнув к нему, мы смотрели, как старик, опустив на грудь веер и широко открыв рот, спит. Когда он начинал тихонько похрапывать, можно было быть уверенным, что он крепко спит, и мы тогда делали что хотели — лазали по забору, забирались на деревья, срывали плоды и даже устраивали во дворе храма целые представления. Как только старик просыпался, мы бросались наутек.

Хорошо, что я не забыл про этот глазок! Я приложился к нему и заглянул внутрь. Сначала я ничего не мог как следует различить, кроме неясных фигур, которые что-то такое строгали, пилили, заколачивали... Но что же я там увидел через минуту, когда глаза освоились! Нет, это были не воры, не расхитители черепицы или кирпича. Угадайте, кого я там увидел? Во-первых, Сунга; во-вторых, свою сестру и еще трех или четырех человек, которые делали то ли какой-то ящик, то ли ту самую тачку. А я-то думал...

Посредине помещения висел большой фонарь. На полу были свалены доски, лежали рубанок, пила, долота, стамески и косарь моего отца, который принесла Ман. Сунг вместе с одним парнем в углу прилаживал к тачке деревянное колесо. Ман с кем-то еще придерживала тачку. Какой-то высокий парень держал молоток и деревянный метр и что-то прикидывал, измерял на тачке.

Я услышал, как Сунг спросил:

— Ну как, село?

— Почти, — ответил чей-то голос. — На несколько сантиметров выше, чем полагается по чертежу.

— Ладно, пока и так сойдет,— сказал другой голос.

— Нет, — это уже говорила моя сестра, — нужно делать строго по чертежу. Пусть еще немного повозимся, зато все размеры выдержим.

— Правильно, — поддержал Сунг. — Ведь на этот чертеж в объединении сельхозтехники немало труда положили и, уж конечно, все с точностью вычислили. Раз мы взялись делать — значит, нужно точно все соблюдать, тогда и результат хороший будет.

И, начав снимать колесо, он подозвал остальных на подмогу:

— Эй, ребята, давайте все сначала!

— Хорошо, хорошо, — дружно отозвались голоса. — Конечно, сделаем все в норме, а то откажет в самый ответственный момент, позору не оберешься. Пропали тогда все наши надежды убедить несознательных...

И тут в углу кто-то удивительно противно, пронзительно затараторил:

— Я тоже согласна с Сунгом. Я помню, как Шеу говорил моему папе: «Эта их тачка-качка три шага проедет и развалится к чертям!» Вы уж постарайтесь, а если вам досок не хватит, мы достанем...

Я остолбенел, услышав этот пискливый девчоночий голосок, и, вытаращив глаза, стал вглядываться туда, откуда он раздавался. Ну конечно, это была Хоа! Значит, ей доверили участвовать в одном деле вместе с Сунгом и Ман! Только у Хоа могли быть такие куцые хвостики, торчащие на затылке, и круглое, как тыква, лицо. Вот почему она так загадочно себя вела, когда я ей рассказывал про храм. Притворщица!

Сказать по правде, я очень разозлился. Во всем она успевает раньше меня! И красный галстук у нее уже есть, и учительница всегда ее хвалит, а сейчас ей позволили делать тачку. И на сестру я тоже был сердит. Выходит, Хоа она доверяет, а мне — нет. Можно подумать, что только одна Хоа и знает, где можно достать доски. Да я побольше ее таких мест знаю! От обиды мне просто реветь хотелось. Эх, ворваться бы сейчас туда и сказать Сунгу и Ман: «Я пойду за досками! Я тоже хочу, как Хоа...»

Но ведь если подумать, я сам во всем виноват. Я слишком люблю играть, забываю сделать то, что мне поручают в классе, в нашем кооперативе «Побеги бамбука». Стоит только вспомнить историю с Заячьей Губой. Ясно, что охота на птиц меня привлекает гораздо больше, чем уход за собственными утками. Ладно, не буду пока об этом думать. Лучше посмотрю, что они сейчас делают.

Сунг опрокинул тачку вверх дном и что-то исправлял. Свет лампы бил ему прямо в глаза, и он слегка наклонил голову. Последние дни я его не видел, и сейчас мне показалось, что глаза у него глубоко ввалились и обведены черными кругами. Наверное, не спал несколько ночей. Я перевел взгляд на Ман и парней, которые работали рядом. У них тоже были осунувшиеся лица и темные круги под глазами. Они, наверное, начали мастерить свою тачку как раз в тот день, когда Сунг приходил к нам домой и спрашивал Ман, решилась ли она.

Вчера за обедом я обратил внимание, как похудела сестра, и подумал, что она, видно, очень устала от поздних собраний, много недосыпает.

Я виноват перед ней — ей приходится так трудно, а я ничем не помогаю. Утром она уходит в поле, днем приходит готовить обед, иногда, когда я ленюсь, ей даже приходится убирать со стола и мыть посуду; после обеда она идет преподавать на курсы ликбеза, а потом сажает деревья и укрепляет кромку поля. Теперь по вечерам она еще и сюда ходит, чтобы делать тачку. Вчера, например, она только среди ночи домой пришла. Раньше мне и в голову не приходило, как моей сестре достается. И я не только ей не помогал, а еще и злился на нее за то, что она мной совсем не интересуется. Сунг тоже занят по горло. Один только Шеу и свободен.

Я долго стоял так, подглядывая в глазок. Сунг и Ман продолжали прилаживать колесо, и работа, видно, уже близилась к концу. Другие парни что-то строгали, тесали, пилили — видимо, заканчивали второе колесо. Косарь, который принесла Ман, пришелся, видно, к месту, он очень ровно и гладко обтесывал доски, ничуть не хуже плотницкого топора. Хоа сидела рядом и помогала парням, совсем так же, как когда-то она помогала нам играть в чижа. Правда, она чересчур суетилась: вставала, садилась, бегала туда и сюда, подавала инструменты, придерживала доску, которую парни взялись пилить. Но вообще-то надо признать, делала она все проворно и ловко. Время от времени она брала фарфоровый чайник, наливала воды в чашку и подавала Мунгу, Ман и парням. Все они работали с увлечением. Чаще всего молчали, и было слышно только, как визжат рубанок и пила. Иногда они смеялись и переговаривались между собой. Один из парней — мне показалось, что это Кай из соседней деревни, — забив очередной гвоздь, обязательно выкрикивал что-нибудь смешное:

— Ударим по Дьему![16]

— Ударим по отсталым элементам!

И сам же первый начинал смеяться и, любовно разглядывая дело своих рук, шутил:

— Ну что ж, прямо как заправские плотники!

Ман, которая все еще прилаживала колесо, рассмеялась:

— Ну, ну, не воображай уж очень-то! Лучше делай побыстрее, да беги домой малыша нянчить, а то жена совсем измучилась!

— А что, разве я не быстро работаю? По плану мы должны были все сделать за шесть вечеров, а закончим за три. Разговоры работе не мешают!

— А ведь Кай прав, — повернулся к Ман Сунг, — ты бы приготовила нам жареный батат в сахаре. А то наобещала, а сама в кусты, как этот самый... как кузнечик.

Ман опустила доску, которую держала в руках, и шутя шлепнула Сунга по спине:

— Это кто же кузнечик, а?

Сунг засмеялся:

— Ну, обещала же, что если перевыполним план, то сделаешь нам батат в сахаре, обещала или нет? — И он торжественным голосом сказал: — Ради чего мы ночью и днем, укрывшись в этом заброшенном храме, делаем тачку? Ради усовершенствования орудий труда, ради рационализации, для того чтобы победить недоверие отсталых элементов... Эй, ухнем!

Ман, расхохотавшись, сказала ему:

— Эй, ты, «ухнем»! Сначала нужно колесо приладить, а уж потом «ухай» сколько захочешь. А то можно «ухнуть» так, что бултых — и в воду!

Я не мог удержаться от смеха. Испугавшись, что мой смех услышали в храме, я скорее пробрался к воротам и убежал.

VI. КАК Я СТАЛ ПОДМАСТЕРЬЕМ

На следующий день после школы я обошел все дороги в деревне, берег пруда и собрал доски и дранки, которые валялись без дела. У нас во дворе за огородом я нашел несколько старых, но еще крепких досок, на которых когда-то были написаны поучительные изречения. Забытые, они пролежали в убежище, наверно, с самой войны. Я соскреб и отмыл всю приставшую к ним грязь, и за ночь доски высохли. Когда стемнело, я положил все на подвесы и приготовил коромысло, чтобы отнести к храму Трех сестер. Да, забыл сказать, что я выбрал в корзине с половой две кисти бананов[17] поспелее и положил по кисти на каждый подвес. Потом прикрыл все сухими банановыми листьями, чтобы не было видно, и вышел на дорогу, по которой было ближе всего к храму. У самого храма я оставил все в кустарнике, спрятался за большое дерево и стал ждать.

Как и вчера, все прошли через ворота в задней стене. Шеу и его Пушинки сегодня не было видно. Воспользовавшись тем, что ворота остались приоткрытыми — наверно, ждали еще кого-то, — я осторожно проскользнул внутрь и спрятался в углу у стены, где было потемнее. Через минуту послышались чьи-то шаги, и вслед за тем загремел засов. Опоздавшими, оказывается, были моя сестра и Хоа.

Дождавшись, когда в храме зажгут лампу и начнут работу, я вышел к воротам, осторожно отодвинул засов и приоткрыл обе створки. Потом я бегом бросился к кустам, где оставил свое коромысло, забрал все и сложил прямо у самой двери, ведущей в помещение храма, где шла работа, а сам снова прильнул к глазку.

Сунг, Ман и еще один парень заканчивали первую тачку. Кай сидел и обтесывал доску. Рядом с ним Хоа строгала какие-то палочки. Успокоившись, я осторожно снял с подвесов и положил у дверей доски, дранку и бананы. Одна доска... две... пять... шесть... Ничего, порядочно я набрал! Теперь Сунг и Ман могут не беспокоиться, что не хватит досок. Я еще знаю одно место на Восточном озере, где вот уже с полгода лежат доски, которые кто-то начал вымачивать да так и забыл там. Их хватит по крайней мере на две тачки. Вдруг я неловким движением уронил планку, и тут же раздался голос Сунга:

— Кто там?

Я бросился наутек и впопыхах ногой зацепил за доску, она громко стукнула. Теперь мне было уже не успеть забежать за ворота, и я поспешил спрятаться за большим деревом во дворе. Его ствол окружал помост для сиденья. Я забрался под него, использовав как укрытие.

Дверь храма открылась, появился Сунг с керосиновой лампой в руках. Подняв лампу, он сразу увидел сложенные почти у самого порога доски и бананы и, подойдя к ним вплотную, громко крикнул:

— Кто это здесь оставил?

Все выбежали во двор. Кай поднял одну доску — как раз из нашего сада, ту самую, на которой были написаны поучительные изречения, и весело крикнул:

— Ого, во время засухи полил живительный дождь! Замечательно! Из этой штуки выйдет неплохое дно для тачки.

— Ребята, — смеясь, сказал Сунг, — а ведь это никак три сестрицы, красотки и премудрые девицы, нам помогают!

— Смотри, какой суеверный нашелся! — рассмеялась Ман. — Только странно, что «привидения» нас отсюда не выгнали — ведь мы должны бы им мешать своим шумом.

А Хоа, эта обжора, схватила сразу обе грозди бананов и мигом их пересчитала:

— В этой двенадцать штук, а в этой тринадцать. Самый лучший сорт, какие душистые!

Сунг с лампой в руках обошел двор и подошел к воротам.

Остальные шли за ним. Ворота были приоткрыты — я не закрыл их, когда входил.

— Да, кто-то приходил, все принес, а сам убежал,— сказал Сунг.

Он закрыл ворота, и все пошли в дом. Мне было слышно, как они переговариваются:

— Кто же мог узнать о том, что мы здесь делаем?

— Вот уж не ждали — не гадали, а помощь пришла!

— Может, это твой отец, Сунг?

— Да нет. Если бы он пришел, то как бы ни торопился, обязательно бы заглянул, поинтересовался, как идут дела. Потом у нас дома и досок-то таких нет.

— Нет, это, конечно, не он. Ведь слышно же было, как доски стукнули и кто-то бросился бежать.

Вдруг я услышал, как моя сестра сказала:

— Кажется, это...

Я замер. А вдруг сестра узнала наши доски с наставительными изречениями? Или догадалась по бананам? Ведь только у нас росли такие крупные. Но сестра больше не проронила ни звука.

Остальные не переставали строить догадки. Наконец Сунг подобрал доски и дранку и отнес в дом.

— Нет, видно, все же существуют привидения! — смеясь, сказал он.

«Вот оно, то самое привидение, что все вам принесло, вот оно здесь, сидит под деревом, а вы и не знаете...» — думал я.

Кай взял банан, очистил и сказал с набитым ртом:

— Не иначе, как наш трудовой энтузиазм сильно растрогал этих трех добрых девиц, обитательниц рая.

Ман расхохоталась и тоже взяла бананы.

— Ну и обжора! Ты и тут быстрее всех успеваешь. Святые дары нельзя одному уплетать, со всеми делиться надо!

Она разделила бананы всем поровну.

— Не знаю, кто это принес, — сказал Сунг, — знаю только, что очень вовремя! Ну что ж, поедим, а потом за работу. Согласны?

Все сели во дворе и принялись есть бананы. Кай то и дело шутил и смешил всех. Он выпросил у Ман самый большой и, съев его, сел прямо на землю, сложил руки на груди, поднял голову вверх и, непрестанно кланяясь, заговорил:

— О добрые сестры, если вы и впрямь святые, молю вас, ниспошлите нам сюда еще парочку гроздей, а уж мы будем за вас так молиться, так молиться!.. О добрые сестры!..

И он жалобно захныкал.

Хоа, сидевшая рядом с Ман, так и покатилась со смеху. У меня и без того уже сил не было больше терпеть, а тут еще этот смех. Я с громким хохотом выскочил из своего убежища, подскочил к сестре, обнял ее и закричал:

— Это я! Это я!

Ох, как они удивились и обрадовались! Сестра только сказала:

— А я смотрю, доски больно знакомые...

Парни наперебой принялись спрашивать, как я узнал, что они здесь делают, и где все достал. Я не успевал отвечать. Потом я рассказал все по порядку и с самого начала: как я встретил Пушинку, как увидел Шеу, как проследил, что Сунг и Ман шли в храм, и как вчера вечером подсмотрел, что тут делают.

— А зачем ты принес нам доски и бананы? — спросил Сунг.

— Ну, доски для тачки, а бананы — потому что вы устали, подкрепиться...

Сунг обнял меня и прижал к себе. Взяв мои руки в свои, он, смеясь, спросил:

— Ты ко мне столько раз приходил, а меня все дома не было, ты не обиделся?

Я покачал головой:

— Совсем чуточку! А сейчас я вообще больше на вас нисколько не сержусь. И на Ман тоже. Вы мне теперь, наоборот, нравитесь.

Сунг поднялся и позвал остальных:

— Ну, ребята, за работу. Сегодня у нас новый помощник, «подмастерье». Только вот что: Хоа и Шао, я не хочу, чтобы вы здесь оставались допоздна. В девять — домой и сразу спать, ведь утром в школу идти!

— Я не согласна! — запротестовала Хоа. — Вот закончим работу, тогда и пойду!

Я поддержал ее.

Вот так я и стал «подмастерьем». Мне просто повезло, но уж теперь я все старание приложу, чтобы им помочь. Ведь я не кто-нибудь, а подмастерье!

Работали мы с подъемом. Первая тачка была закончена. Теперь, по словам Сунга, были точно выдержаны все размеры.

Все части были уже прилажены одна к другой, оставалось только смазать ось, и можно было опробовать тачку. Мы с Хоа то и дело нюхали, какой чудесный запах идет от свежеструганых досок. Я потрогал ручки и предложил Хоа:

— Давай нарвем листьев зуоя, отшлифуем ручки, они станут гладкими, тогда не занозишь руку. Ведь рогатку всегда ими шлифуют, она потом здорово блестит.

Хоа кивнула, и мы побежали искать листья. В траве трещали кузнечики и цикады. Отсюда, с поля, храм Трех сестер казался темным и заброшенным. Но сейчас я не чувствовал никакого страха. Наоборот, я готов был приходить сюда каждый день. Тайна храма была теперь мне известна. Никаких привидений там не было, а были только Сунг, Ман, парни — их друзья, тачка и мы с Хоа, участвовавшие в «рационализации сельхозтехники». Да, но не все еще раскрыто до конца, и нужно будет напомнить об этом Сунгу.

По дороге Хоа спросила:

— Где ты набрал столько досок и планок?

— Не твое дело!

— Не хочешь сказать, и не надо. Не больно-то нуждаюсь.

— Нечего было в тот раз задаваться и из себя невесть что воображать!

— Когда это я воображала? — возмутилась она.— Мне просто велели никому не говорить, вот и все. Я сама очень хотела тебе все рассказать, но нельзя же нарушать дисциплину!

Ну, если так... А то ведь я думал, что она совсем развоображалась. И я сказал Хоа, что завтра можно пойти на Восточное озеро и забрать доски, которые там еще остались. Она согласилась и сказала, что доски, наверное, очень тяжелые и нужно поговорить с Сунгом, может, он разрешит позвать Быоя и Тханга.

Мы принесли целую охапку листьев зуоя и принялись полировать ручки. Совсем скоро они стали очень гладкими, а потом начали блестеть как отлакированные. Сунг, Ман и парни увлеченно трудились над второй тачкой. Я краем уха слышал, как Сунг сказал Каю:

— Шао сам пришел помогать нам, по-моему, над этим стоит серьезно поразмыслить.

Я думал-думал, но так и не понял, что он хотел этим сказать. Над чем им нужно серьезно поразмыслить? Мне хотелось только, чтобы Сунг побыстрее все сделал, чтобы Шеу не мог больше говорить: «Тачка-качка — куцая тележка». Шеу вообще иногда говорит совсем как Фо Ти, мне это не нравится.

Когда Сунг оторвался от работы, чтобы попить, я сказал ему:

— Знаете, я до сих пор не понял, зачем Шеу лазил в храм. Помните, я вам рассказывал...

— Да-да, — сказал Сунг, — я чуть было не позабыл об этом.

Он взял фонарь и позвал Ман, Кая и Тхе — так звали другого парня, он был из одной деревни с Каем. Мы с Хоа тоже пошли с ними. Кай палкой тыкал во все стожки сена, соломы, груды опавших листьев, сваленные во дворе храма, и приговаривал:

— Посмотрим, не припрятал ли тут чего наш генерал от лени, генерал от самогона!

Долго искать не пришлось. Сунг только поддел ногой пук соломы, лежавшей под жертвенным столиком, как тут же обнаружился большой запас припрятанной посуды. Тут были и кувшины, и пивные бутылки с короткой горловиной, и горшки, и даже один изящный фарфоровый кувшинчик с узким горлом, всего восемь посудин. Мы открыли их — оттуда разило самогоном.

— Ну и ну, он даже и не думает меняться. А ты, Сунг, говорил, что он воспринял критику. Нет, ему все нипочем — ведь вот и милиция его тогда поймала, а он не исправился. Я помню, как он тогда клялся, что все бросит. Ничего не стоят такие клятвы! — сказала Ман.

Значит, вот для чего Шеу ходил в храм. Решил, что раз ворота и днем и ночью заперты — место надежное, никто не узнает.

Кай вытащил все бутылки и кувшины наружу и, нахмурившись, сказал Сунгу:

— Завтра же надо сообщить куда следует. Уж на этот раз Шеу нужно судить. Нечего попустительствовать его темным делам! Таких типов не перевоспитаешь...

Я был с ним согласен. Правда, в глубине души мне все же было чуточку жалко Шеу. Но, поразмыслив, я окончательно понял, что Шеу, выходит, и на самом деле плохой человек. Нет, больше я с ним водиться не буду. Правильно моя сестра говорит — он совсем не собирается исправляться. Но тут же я услышал, что сказал Сунг, и был этим очень удивлен. Да и как тут было не удивиться, ведь Сунг вот что сказал:

— Шеу, конечно, виноват, и его нужно ругать, добиваться, чтобы он исправился. Но если хорошенько подумать, так ведь и наша вина тут есть — не следили, не помогали, не направляли его. Кто такой Шеу? Он не сын помещика, а из бедняцкой семьи. Мой отец говорил, что отец Шеу всю жизнь батрачил, сам в плуг впрягался. Только и вздохнул, что после революции. Шеу был единственным ребенком, вот его и избаловали, стал ленив, отсюда все и пошло.

— Не помогали? Не следили? Не направляли? Я вот о чем тебя спрошу — стоят ли такие люди, как Шеу, хоть гроша ломаного? Во всей деревне не найдешь никого, кто бы еще на нас столько помоев вылил! Или, может, это кто другой клевещет на нас постоянно? А кто за глаза прозвал тебя «активистом»? Может, ты не знаешь об этом? Почему мы должны ему все спускать? — обрушился на Сунга Кай.

Но Сунг покачал головой и стал говорить о том, что вина «старика» Шеу явная, что ее отрицать никто не собирается, но тащить его в суд не стоит, а нужно все старания приложить к тому, чтобы «старика» перевоспитать, по крайней мере хоть последний раз попробовать.

— Подумайте сами,— сказал Сунг,— неужели мы опустим руки и позволим Шеу превратиться в совсем никчемного человека? В крестьянском деле он ничего не смыслит да еще и ленив вдобавок. Идеологически отсталый, выпивать любит, любит без дела слоняться да сплетничать. Но он ведь много чего умеет, и хорошо умеет. Если поможем ему избавиться от его плохих качеств, так, почем знать, может, он свое умение направит на пользу общему делу. Он так хорошо делает ловушки для птиц, так почему же он не сможет делать для кооператива усовершенствованные орудия труда? Или вот, например, он рыбак заядлый, так почему же нельзя поручить ему заняться разведением рыбы? Если мы приложим старания и перевоспитаем его, заставим его увидеть свои недостатки, я верю — результат будет. Главное сейчас — это чтобы он сам все осознал.

Кай, Ман и Тхе молча его слушали. Потом Кай, показывая на все бутылки и бутыли, с улыбкой сказал Сунгу:

— Ну если ты такой терпеливый, то мы тебе поручаем и Шеу и всю эту посуду. Как хочешь, так и воспитывай его!

Ман и Тхе рассмеялись.

— Раз поручаете, я согласен, — сказал Сунг. — Я еще выясню мнение ячейки, а потом поговорю с Шеу.

Мы отнесли «посуду» туда, где делали тачку, и спрятали все в угол, а потом снова принялись за работу. В тот раз работалось почему-то особенно весело. Ман и парни только и говорили, что о Шеу. Вспомнили и про дедушку Тоя, и про меня. Про дедушку Тоя сказали, что твердый старик, не дал Фо Ти и Шеу себя подкупить. И меня похвалили: «Молодец, Шао, уже два раза поймал Шеу с поличным». Мне нравилось, что меня хвалят, но я знал, что еще не всегда правильно поступаю. Вот, например, когда Шеу плохо говорил про тачку и ругал Сунга, я молчал — это раз. Шеу позвал меня на озеро, я бросил загон для уток и пошел с ним — это два. Шеу велел мне пойти к Фо Ти, и я пошел — это три.

— Я больше никогда не буду с Шеу водиться, — сказал я Сунгу.

— Водись, пожалуйста, — улыбнулся он, — но только не подражай ему в плохом.

— А можно мне ходить с ним ловить хомяков?

— Тебе это нравится?

— Шеу выдрессировал Пушинку, и она так здорово их ловит! А мне нужно, чтобы мой Рыжик у нее научился. Это Хоа мне Рыжика подарила.

— Помните, вы похвалили мой курятник? Его Шао сделал. Я ему за это Рыжика и подарила, — тут же откликнулась Хоа.

— Вы, ребята, можете на хомяков охотиться, но только после того как уроки выучите и по дому поможете. Только мясо хомяков ни в коем случае не ешьте.

Я совершенно согласен с Сунгом. Мне эти хомяки, собственно, не очень-то нужны. Только когда я учу уроки, мне почему-то всегда спать хочется, а на охоте на хомяков, наоборот, даже весело. Но я буду стараться делать все так, как сказал Сунг.

VII. ВОТ ЧТО Я ОБЕЩАЮ ШЕУ...

Прошло три дня.

Мы сделали три тачки. Мы — это Сунг, Ман, Кай, Тхе, Хоа, Быой, Тхант и я. Не думайте, что я хвастаюсь. Сунг сказал, что и наша заслуга есть в общем деле. То есть, моя, Хоа, Быоя и Тханга,— мы принесли доски с Восточного озера. Теперь у нас много досок. Сунг велел сложить их в храме, потом сделаем еще одну тачку.

Сегодня утром в храме народу собралось как в праздник.

Сунг пригласил от всех бригад кооператива по одному человеку посмотреть на работу нашей тачки.

Рано утром к моему отцу пришел дедушка Той. Он принес две связки крупных съедобных лягушек и одну отдал отцу.

— Пошли в храм, посмотрим, что придумала наша молодежь, — предложил мой отец.

Дедушка Той рассмеялся:

— Ну вот, а я за тобой пришел. Наш председатель специально человека ко мне присылал сказать, чтоб я сегодня обязательно был. Мы с тобой, — продолжал он,— люди уже пожилые, а у них головы свежие. Я вот думаю и радуюсь. Теперь все — и девушки и парни — чего только не знают, потому что видят много, учатся, не то что мы раньше. — Подняв связку лягушек, он сказал: — Это я им отнесу в подарок. Ну, пошли?

По дороге он обнял меня и спросил:

— Придешь еще ко мне? А помнишь историю про миножку-рыбешку?

— Помню. Мне Сунг тоже говорит, что нужно всегда сначала делать уроки и домашние дела, а уж потом гулять.

Я оставил их и побежал вперед. На лужайке перед храмом народ окружил тачки. Кай, склонившись, смазывал оси. Ман готовила коромысла с корзинами. План, специально разработанный Сунгом для сегодняшнего дня, был такой: один возит тачку с удобрениями, другой носит их в корзинах на коромысле — кто за пятнадцать минут принесет на поле больше удобрений. Тут представлялась возможность показать, что тачка может пройти по неровной, ухабистой кромке поля, и это заставило бы стариков поверить в нее.

Во дворе храма раскрасневшаяся Хоа раздувала огонь, кипятила воду для чая.

— Пошли сбегаем к колодцу, — сказал Быой, — вымоем чашки, старикам всем надо дать.

Мы с ним быстро все перемыли, помогли Хоа притащить котел с кипятком прямо на лужайку и налили всем чаю.

Подождав, пока все соберутся, Шой от имени правления кооператива сказал несколько слов. Он сказал:

— Молодежная бригада решила применять тачки вместо корзин с коромыслами. Приглашаем всех посмотреть соревнование тачки и коромысла! Если тачка победит — распространим опыт молодежи на весь кооператив.

Стали готовиться к состязанию. Вперед вышли Сунг с тачкой и Ман с корзинами на коромысле. Кай и Тхе помогали насыпать удобрения. Договорились, что Ман будет работать добросовестно, то есть бегать быстро, потому что иначе старики могут сказать, что их обманывают, специально носят корзины медленно, чтобы тачка победила. Шой взял часы, поднял их и показал всем. Стрелки стояли ровно на восьми.

— Начали! — крикнул он.

Ман бежала очень быстро. Тхе едва успевал наполнить следующие корзины удобрением, как она уже возвращалась, подхватывала их и снова убегала. Но Сунг и Кай тоже не зевали. Они вдвоем загружали тачку, и Сунг быстро увозил ее. Тачке приходилось проезжать по узкой кочковатой кромке поля, но она преодолевала ее очень легко.

— Быстро! А кто-то говорил, что она будет на кромке опрокидываться! — переговаривались в толпе.

Ман проделала этот путь уже три раза... четыре... пять раз...

— Пятнадцать минут прошло! — объявил Шой.

Все подбежали к полю, туда, где Ман и Сунг сваливали удобрение. Горка удобрения, которое привез Сунг, была раза в три выше. Быой радостно закричал:

— Сунг победил!

— Верно! — крикнул Кай.

Все дружно захлопали. Дедушка Той, отделившись от толпы, поднял руку:

— Ура нашей молодежи! Если старики позволят, хочу сказать...

Мы, не дав ему договорить, громко закричали «ура». Быой и Тханг на радостях обняли меня, повалили на землю и принялись щекотать так, что я чуть не надорвался от смеха. А дедушка Той, откашлявшись, продолжал:

— ...сказать частушку в честь наших молодых. Можно?

— Говорите, говорите...

— Так вот:

Молодцы ребята наши,

Тачку нам придумали,

Удобрения, рассаду —

Все в нее впихнули мы!

Ну как, старики, согласны? — спросил он.

Мы весело закричали, а старики одобрительно кивали головами. Кто-то сказал моему отцу:

— Ясно, тачка выгоднее коромысел.

Отец кивнул:

— Конечно.

Итак, тачка выдержала испытание. Шой и Сунг повели всех в храм, показать «цех производства тачек». Все наперебой расхваливали нашу молодежь.

Сейчас в нашем селе уже есть настоящий большой цех, где делают усовершенствованные сельскохозяйственные орудия, и в нем работают двадцать рабочих. Но о нашем «цехе» в храме Трех сестер все до сих пор вспоминают с любовью. Его зовут «первым флажком» в усовершенствовании старых орудий в нашей волости.

Правление нашего кооператива решило организовать там такую мастерскую, которая бы так и называлась «Мастерская храма Трех сестер», ее поручат заботам молодежной ячейки. Ну, а я всегда буду помнить те несколько вечеров, что провел в храме. Много интересного рассказали мне тайны храма...

Но давайте снова вернемся в то утро. Старики осматривали наш «цех» и оживленно обсуждали события. Конечно, некоторые из них, всего каких-нибудь несколько человек, не очень-то еще верили в возможности тачки. Они говорили, что тачка слишком громоздкая и ей сложно быстро пройти по неровной, кочковатой кромке поля. И все же они не могли не признать, что с тачкой получается быстрее раза в три-четыре. Шой призвал всех приниматься за переделку кромки полей.

Потом старики напились чаю и собрались расходиться. Сунг попросил их на минуту задержаться. Он стал посреди лужайки рядом с тачкой и, оглянувшись, позвал:

—  Хоа, Шао, Быой, Тханг, где вы?

Мы хором ответили «здесь» и смутились. Мы не понимали, чего хочет Сунг. А он, повернувшись к старикам, показал на нас и сказал:

— Уважаемые товарищи, мы решили втайне проделать всю эту работу, потому что были в селе еще люди, которые нам не верили. И вот в то время, когда многие из взрослых не одобряли начатое нами дело, нашлись ребята, которые нам изо всех сил помогали. Это наши школьники, наши пионеры. Я хочу отдельно сказать о Шао, о том, как его поступок придал нам веры и решимости. Дело было так...

И он рассказал о том, как я в тот раз принес им бананов и досок. Все на меня то и дело поглядывали и одобрительно улыбались. Быою, который стоял за моей спиной, так это понравилось, что он на радостях принялся толкать меня кулаком в бок. Как я ни отталкивал его руку, он не отставал, и мне даже пришлось от него убежать и стать рядом с Хоа и Тхангом. Когда Сунг сказал: «Просим всех приветствовать наших маленьких подмастерьев, их вклад тоже очень велик», все захлопали и закричали «ура» еще громче, чем раньше! Самый громкий голос был у Кая. Он бил в дно тачки, как в барабан, и выкрикивал:

— Ура нашим школьникам! Ура подмастерьям! Ура!..

Мы все стояли смущенные и, не зная, что делать, тоже закричали «ура» вслед за остальными.

Вдруг я почувствовал, как кто-то дергает меня за штанину. Я оглянулся — Пушинка! Кто подослал ее ко мне? Пушинка виляла хвостом и тихонько потявкивала. Сзади раздался тихий оклик:

— Шао! Эй, Шао!

Значит, и Шеу здесь. Высовывая свое длинное лицо из-за чьих-то спин и обнажая в улыбке зубы, он махал мне рукой. Когда он пришел сюда? Я вспомнил, как вчера Сунг сказал, что Шеу уже немного переменился, и я позвал его, пусть завтра придет посмотреть наше соревнование, увидим, как он будет себя вести. Мне показалось, что у Шеу пристыженный вид. Он старался спрятаться за спины, и на лице у него не было такой раздраженной мины, как всегда. Поймав мой взгляд, Шеу заулыбался и снова помахал рукой. Я подумал: «Хорошо! Я вот что ему пообещаю: если он исправится, я снова буду с ним водиться. Только я больше никогда не буду бегать для него за самогоном, не позволю ему говорить плохо о молодежной бригаде, не позволю дразнить Сунга «активистом». И, главное, вот что — сначала сделаю уроки, а уж потом пойду на охоту или рыбалку».

Шеу все еще махал мне. Эй, Шеу, слышишь, нужно обязательно слушать Сунга, исправить свои недостатки! Я поднял руку и махнул Шеу.

Снова кто-то толкнул меня в спину. Опять этот Быой. Он схватил меня за руку и потащил за собой.

— Пошли на Каменистую поляну, поборемся!

— А кто будет чашки мыть, котел понесет?

— А Хоа и Тханг на что? Мы распределили — нам с тобой скамейки унести, но я все уже сделал!

— Но я не хочу сейчас бороться!

— Трусишь? Ты уже несколько раз отказывался. Небось боишься, что я новые приемы знаю?

Быой очень о себе высокого мнения. Думает, что у меня нет новых приемов! Но Сунг меня кое-чему успел научить.

— Пошли, чего мне бояться, — бросил я.

И мы, взявшись за руки, побежали. Чей-то голос, как будто Шеу, вдогонку мне крикнул:

— Ура Шао-подмастерью!

Да, я подмастерье. А вырасту, обязательно сделаю пять, семь, сто усовершенствованных тачек и усовершенствованных плугов, усовершенствованную борону, сеялки, веялки — много-много всего...

РАССКАЗЫ

В СЕВЕРНОМ ВЬЕТНАМЕ

Май Нгы

ВЗРОСЛЫЙ

Если бы спросили у Зунга: «Что бы ты пожелал, будь у тебя книга желаний, какие бывают в сказке, — что ни захочешь, все сбудется?» — Зунг, не задумываясь, ответил бы: «Хочу стать взрослым!»

Не удивляйтесь, друзья: ведь Зунг сказал бы чистейшую правду.

Зунг — самый старший. Его сестрички — Лан и Хунг — совсем еще малышки. А ему уже семь с половиной, и он учится в первом классе.

Вообще-то Зунг — мальчик смышленый и послушный. Но есть у него два больших недостатка: он очень любит гулять и не может равнодушно смотреть на сласти.

Давно уже хочется Зунгу стать взрослым. Потому что он так считает: если ты взрослый, то во всем тебе полная свобода. Гуляй сколько хочешь, ешь конфеты сколько влезет!

Взглянул как-то раз отец на календарь, который висел на стене, и очень удивился:

— Что такое, сегодня только третье, а кто-то уже все листки до пятнадцатого оборвал! Ну-ка, признавайтесь, чья это работа?

Хунг, предательница, конечно, тут же прямо пальцем на Зунга показывает:

— А я знаю, а я видела! Это Зунг. Он стул подставил и залез!

Отец повернулся к Зунгу:

— Это ты оборвал календарь?

— Да...

— Что за шалости такие! Кто тебе разрешил? Вечно ты балуешься!

— Я не балуюсь...

— Разве это не баловство — календарь оборвать!

Зунг совсем красный от стыда сделался:

— Потому что я хотел... мне один мальчик сказал... — И замолчал, совсем расстроился, наклонил голову, в пол смотрит.

Мама пожалела Зунга:

— Иди поешь, потом поговорите...

Поели. Отец подозвал к себе Зунга:

— Ну так как, расскажешь, почему оборвал листки у календаря?

— Я хотел, чтобы месяц поскорей прошел, тогда бы и год скорее кончился.

— Вот так штука! А для чего тебе это?

Мама — она укачивала Лан, самую младшую сестренку, — вмешалась:

— Наверно, ты хочешь, чтобы поскорее Новый год пришел?

Зунг замотал головой:

— Нет, не Новый год. Я хочу побыстрее стать взрослым.

Тут только отец все понял. Он очень громко засмеялся. И так стало Зунгу стыдно, что он готов был удрать куда глаза глядят.

А отец снова спрашивает:

— Говоришь, хотел побыстрей вырасти, потому и оборвал календарь?

— Ага...

— Неправильно это, сын. Время — годы и месяцы — оно ведь не в календаре спряталось и лежит. Оно ведь идет... У него свои законы. И никто не может его подтолкнуть, чтобы побежало быстрее, никто не может и задержать его, остановить. Даже если ты все листки сразу у календаря оторвешь или переведешь стрелку часов на целый круг, все равно время не пойдет быстрее. Скажут часы шестьдесят раз «тик-так» — вот тебе и минута, а шестьдесят минут — это уже час, двадцать четыре часа — вот и день, а тридцать дней — целый месяц... Ну как, понял?

— Понял...

— Ну, а зачем же ты все-таки так торопишься стать взрослым?

Зунг долго колебался, прежде чем решился поведать свою мечту. А потом все же рассказал.

Отец не стал смеяться, он даже не улыбнулся. Он очень удивился и даже не совсем понял.

Да сказать по правде, такое и понять-то трудновато, потому отец и переспросил:

— Значит, ты решил, что взрослые могут сколько угодно гулять и кушать конфеты?

— Ага!

— Нет, сынок, не так все. Быть взрослым — это значит трудиться, отдавать свой труд людям, обществу. Вот что это значит, а ты говоришь — гулять сколько вздумается. Ты подумай сам: разве я гуляю, когда хочу? Посмотри-ка, днем я на работе, вечером на занятиях или на собрании, а если нет, то дома с вами. Только уж когда совсем-совсем свободен или очень устал, иду немного погулять. А если бы я все время бездельничал, знаешь, как бы мне досталось от всех дядей и тетей, с которыми я работаю! Или вот ты про конфеты говоришь. Так ведь и взрослые не все время конфеты едят. Это дурная привычка. Если есть такие, что без перерыва конфеты сосут, с них пример брать не надо. Лет через десять подрастешь — узнаешь, что быть взрослым совсем не так просто и легко. Это даже трудно, сын...

* * *

Но ждать десять лет не пришлось. Зунг стал взрослым через год с небольшим после того разговора. Это случилось тогда, когда Вьетнам начали бомбить американские самолеты.

Дома у Зунга тогда произошли большие перемены. Прежде всего Зунга и его сестренок эвакуировали — их отправили в деревню к бабушке. Потом отец получил повестку и ушел в армию. Перед отъездом он целый день пробыл с ребятами.

Зунгу он сказал:

— Зунг, я теперь буду от вас далеко. Когда вернусь, не знаю. Я иду воевать против агрессоров. Мама тоже далеко, вы остались только с бабушкой. Бабушка старенькая, а Хунг и Лан совсем еще малышки. Придется тебе, мой сын, и учиться, и бабушке помогать, и за малышами последить. Ведь ты теперь остаешься за взрослого. Понял, сын?

— Понял...

— Обещаешь мне, что все сделаешь, о чем я тебе говорил?

— Да, папа, обещаю.

Зунг посмотрел на ставшее серьезным лицо отца, заглянул в его глаза.

Нет, отец вовсе не шутил. Он действительно относится теперь к нему как к взрослому, поэтому и говорит с ним так: он верит ему и надеется на него.

И тут отец взял Зунга за руку и пожал ему руку. Зунг так растерялся, что чуть было не заплакал, но вовремя вспомнил, что теперь он взрослый, и спохватился: ведь взрослому плакать не пристало.

Он сжал губы и изо всех сил заморгал, чтобы не потекли слезы.

С тех пор Зунг стал совсем другим. Там, где он теперь жил — хоть это и деревня, — было много мест, вполне подходящих, с его точки зрения, для прогулок. Взять, например, хотя бы пруд с лотосами. Он был в самом начале деревни, совсем близко. Летом лотосы очень хорошо пахли, а листья их, большие и зеленые, раскинувшись по воде, покрыли весь пруд.

Деревенские ребята очень любили удить там рыбу или просто кататься на лодке, взятой у старика сторожа, и грызть вкусные молодые побеги лотоса.

Или, к примеру, перед динем[18] в тени развесистых бангов[19] каждый вечер собирался базар. И хотя был он не очень многолюдный, но ребята там отыскивали для себя немало интересного.

И вот Зунг теперь совсем никуда не ходил — ни к пруду, ни на базар. Возвращался из школы и, пока бабушка готовила еду, смотрел за малышами, а после обеда принимался за уроки.

Частенько ему очень хотелось бросить все и скорее побежать гулять. Но он заставлял себя думать так: «Я взрослый, у меня есть еще дела, которые я не успел закончить, поэтому я пойти не могу».

Вот, например, как было однажды. Вечером маленькая Хунг попросилась, чтобы он повел ее погулять, посмотреть на базар.

Но Зунг упорно отказывался. Он упрямо мотал головой и твердил: «Нет». Хунг все не унималась, и тогда бабушка попросила:

— Зунг, пойди погуляй с ней и сам погуляешь.

— Но мне еще уроки нужно приготовить.

— Ну ладно, оставайся тогда, я сама с обеими пойду...

И бабушка увела Лан и Хунг.

Зунг остался дома один. Он уставился на лежащие перед ним на столе книжки и тетрадки. Как ему не хотелось сейчас учить уроки! Вот бы прогуляться, хоть чуточку! Но нет, нужно сначала приготовить уроки. И он решительно уткнулся в книгу.

Однако долго усидеть он не смог.

Что-то не давало ему покоя, и никакие задачки в голову не лезли.

В конце концов Зунг захлопнул учебник и решительно встал. «Будь что будет, пойду прогуляюсь». Но уже у ворот он вновь засомневался и остановился в нерешительности. Хорошо, что как раз в этот момент вернулись бабушка и девочки.

Зунг вздохнул с облегчением и со спокойной душой снова сел за учебники.

Однажды ночью, когда Зунг уже крепко спал, его вдруг разбудила бабушка:

— Зунг, Зунг, проснись!

Бабушке долго пришлось его расталкивать, пока наконец он с трудом открыл глаза:

— Что случилось, бабушка?

— У Лан сильный жар, я не знаю, что с ней!

Зунг тут же вскочил и подбежал к сестренке.

Ой-ой, как раскраснелись у нее щечки, как она тяжело дышит и какое горячее у нее тельце!

— Бабушка, что теперь делать?

Зунг был очень напуган.

— Посиди у ее постели, внучек, а я пойду за медсестрой.

Но Лан вцепилась в бабушкину руку и ни за что не хотела ее отпускать.

Как ни уговаривала ее бабушка, как ни баюкала, чтобы она уснула, ничего не помогало, Лап только еще громче плакала.

Вдобавок проснулась Хунг и, испугавшись, тоже захныкала.

Зунг выглянул в окно — ночь черная-пречерная, ничегошеньки в ней не видно, потом снова посмотрел на Лан: так жалко сестренку! Что же делать? Ах если бы была тут мама!

Зунг с решительным видом, плотно сжав губы, встал.

— Бабушка, ты оставайся. Я пойду за сестрой.

— Как можно, ночь такая темная сегодня!

— Ничего, пойду.

Зунг сказал это очень уверенно. Он пошарил под кроватью и достал оттуда большую палку.

Уже во дворе он почувствовал, что ему очень страшно: вокруг было так темно, а до дома, где жила медсестра, нужно идти через поле!

Сколько ужасов поджидало его на дороге! Но тут он услышал, как в доме бабушка сказала Лан:

— Спи, маленькая, дай я тебя укрою, Зунг пошел за сестрой, она тебя вылечит! Хунг, а ну-ка хватит хныкать, ложись спать, живо!

Зунг потоптался немного и пошел.

Еще ни разу не выходил он ночью из дому и уж тем более никогда не ходил один ночью по чужой, незнакомой деревне, где тропинка все время точно ускользала из-под ног.

Густые кусты, торчавшие повсюду, Зунгу в темноте казались притаившимися в засаде людьми. Почему-то именно сейчас на память приходили все рассказы о чертях и злых духах. Он втянул голову в плечи, но назад не повернул, упрямо шел вперед, то и дело спотыкаясь от страха и чувствуя, как в груди громко-громко стучит сердце.

Было очень темно, Зунгу часто приходилось останавливаться, чтобы найти все время терявшуюся тропинку, и эти мгновения были самыми страшными, — ему казалось, что кто-то стоит у него за спиной.

«Но ведь я же взрослый, я взрослый, а взрослые не боятся!» — твердил он себе, чтобы успокоиться, и продолжал путь.

Он вышел уже за околицу.

Стало немного светлее, вверху ярко блестели звезды. Дул прохладный, приятный ветерок, поблескивала вода на поле, где только что была высажена рисовая рассада.

Но за деревней все же было страшнее. Там, в деревне, вокруг люди, в темноте можно было различить дома и даже было слышно, как хрюкает свинья или возятся на насесте куры.

А тут, в поле, было совсем-совсем пустынно, только трещали кузнечики.

И дорога была неровной, по ней трудно было идти. Она была вся в рытвинах и колдобинах, оттого что по ней обычно проходили буйволы.

Зунт то и дело спотыкался и падал, ему было так больно, что хотелось заплакать. Но он боялся остановиться, замедлить шаг и торопливо, чуть не бегом, шел вперед, ощупывая палкой дорогу.

Он шел и шел, спина его стала мокрой от пота, а полю почему-то не было конца. Наверно, он потерял тропинку и заблудился.

Зунг испугался не на шутку. Теперь даже если захочешь, не вернешься, да к тому же как вернуться, если дома Лан в жару? Нет, нужно обязательно найти дом, где живет медсестра. «Никаких чертей нет, и духов нет тоже, откуда им взяться, ведь отец никогда про них не говорил? И вообще взрослые не боятся чертей, ничего не боятся, а я взрослый! Не надо бояться, иди вперед!» — уговаривал себя Зунг.

Зунг кружил и кружил, а тропинку все найти не мог.

Выплыла из облаков луна и осветила маленькую фигурку Зунга, затерянную среди огромного поля. Луна помогла Зунгу, он нашел дорогу в деревню. У самого ближнего дома в окнах горел свет.

Зунг, обрадованный, побежал прямо туда. Это оказался дежурный пост отряда обороны.

Громкий женский голос спросил:

— Кто идет?

— Это я, я!..

— Кто такой?

Зунг побежал к вышедшей ему навстречу девушке и, едва переводя дух, сказал:

— Меня зовут Зунг, из той деревни, я эвакуированный. У моей сестренки температура, я ищу медсестру...

— Почему же ты сюда забрел, ведь медсестра не в этой деревне?

— Я заблудился, я шел, шел...Ой, бедняга! А она ведь совсем в другом месте! Такой малыш, и один ночью ходить не боится! Подожди-ка, я тебя провожу.

Девушка позвала подругу заменить ее на посту и велела Зунгу идти за ней. В деревне уже запели первые петухи...

... Медсестра, сделав Лан укол, погладила ее по головке и сказала бабушке:

— Ничего, ей сейчас станет лучше. Вы не волнуйтесь. Я завтра приду снова.

Она обернулась, чтобы попрощаться с Зунгом, и увидела, что Зунг, свернувшись калачиком, уже спит. Наверно, после такого долгого и трудного путешествия спалось ему очень крепко.

Вьет Линь

РАСПРОСТРАНИТЕЛЬ НАУЧНЫХ ЗНАНИЙ

В нашей школе есть кружок по распространению научных и технических знаний. И вот однажды мы решили устроить День распространения.

В программе дня были лекции о науке, о гигиене и профилактике болезней, демонстрация скелета человека.

Как раз в это время Общество по распространению научных и технических знаний нашего района устроило выставку. На эту выставку мы согласились отдать своих кур леггорнов. А белоснежного красавца петуха решили послать в качестве наглядного пособия в кооператив «Белый журавль», где мы давно уже обещали прочитать лекцию о новой породе кур.

Совет кружка поручил это дело Нгуену Ван Шо из 6-го «А». Нгуен Ван Шо посадил петуха в плетенку и стал собираться в путь.

Шо справедливо считал, что члену кружка по распространению научных знаний надлежит быть одетым в полном соответствии со столь высоким званием.

По этой причине, несмотря на яркую, солнечную погоду и безоблачное небо, он занял у своего одноклассника Лама, редактора нашей школьной стенгазеты, новенький блестящий дождевик.

Шо уходил рано утром. Ребята провожали его, наперебой желая удачи и благополучной дороги, так, словно он отправлялся по крайней мере в другую провинцию. Напоследок ему еще крикнули, чтобы он не задерживался и постарался вернуться к пяти часам, тогда успеет к торжественному закрытию Дня распространения.

А учитель зоологии посоветовал, чтобы по дороге он дал немного поразмяться петуху, который наверняка засидится в корзине.

И вот наконец Шо распрощался со всеми и отправился в путь. Настроение у него было самое радужное. Глядя на поднимающееся солнце, он даже решил, что и оно весело улыбается, разделяя его, Нгуена Ван Шо, радость.

Шагая по дороге, он перебирал в уме, что ему предстоит сделать. Во-первых, сразу по прибытии в «Белый журавль» нужно ознакомить членов кооператива с преимуществами куриного рода леггорнов. Здесь следует сказать о легкости разведения и повышенной мясистости. Кроме того, не забыть подчеркнуть особую плодовитость. А закончить лекцию нужно, пожалуй, рассказом о научном способе разведения кур вообще. Все это займет время до обеда, а там, само собой разумеется, благодарные жители «Белого журавля» пригласят «пропагандиста научных знаний» отобедать, как говорится, чем бог послал. Конечно, это только так говорится, а на самом деле будет самый роскошный обед. Однако он, Нгуен Ван Шо, хоть и проголодается к тому времени, будет действовать своими палочками с большим достоинством — очень медленно и осмотрительно — и ни в коем случае не станет хватать самые большие куски. Никогда не следует забывать о своем положении.

С такими веселыми мыслями идти было легко и приятно, и Шо сам не заметил, как прошел большую часть пути.

По дороге ему попался старый пост[20]. Рядом, в тени громадного развесистого дерева, пристроились мальчишки, пасущие буйволов.

Шо решил тоже немного отдохнуть. Путь предстоял дальний, и нужно было беречь силы.

Только он опустил плетенку на землю, как мальчишки окружили ее и принялись наперебой расхваливать петуха — какой он красивый, да огромный, да белый. Шо нимало не сомневался, что они сейчас наградят петуха всеми самыми лестными эпитетами, которые только можно отнести к петушиному племени. Но мальчишки вдруг заявили, что, несмотря ни на что, петух этот, по-видимому, все же размазня и дармоед.

Этого Нгуен Ван Шо никак не ожидал.

За все долгое время существования старинного рода леггорнов в их адрес раздавались одни лишь похвалы. В нашей школе да и во всем нашем районе о них никогда не было сказано ни одного худого слова.

Шо был просто возмущен. Но ругаться с этими мальчишками и что-то им доказывать он посчитал недостойным. Он был уже дочти взрослый, а они самые что ни на есть малявки.

А тут как раз подошли несколько старушек, возвращавшихся с рынка, они тоже присели под деревом отдохнуть и поинтересовались, не на продажу ли несет он такого красивого петуха. Шо очень вежливо ответил, что он идет распространять научные знания и говорить о преобразовании природы, а вовсе не на какой-то там рынок.

Но старушки почему-то его не поняли, и Шо принялся объяснять им важную роль леггорнов в народном хозяйстве.

Старушки внимательно слушали, согласно кивали головами и не переставали нахваливать петуха. Тем более показалось Шо обидным, что ничтожные малявки только что позволили себе усомниться в достоинствах этого чуда природы.

Вспомнив совет учителя зоологии, Шо поспешил выпустить петуха на волю. Пора было ему поразмяться. До «Белого журавля» оставался еще добрый час пути.

И тут на дороге появился черный от загара — совсем как обгорелая головешка — мальчишка. Он нес тощего петуха, у которого к ноге была привязана какая-то бечевка.

Мальчишки-пастушата мигом окружили нового петуха. Он был немыслимого сизого цвета и весь какой-то общипанный, хотя по величине такой же, как леггорн, может быть, чуть-чуть поменьше.

Мальчишки о чем-то пошептались с хозяином нового петуха, и Шо увидел, что вся компания направляется к нему. Они столпились возле белого красавца и опять принялись ругать размазней и дармоедом, а в довершение заявили, что он, видимо, труслив, как краб, и что единственное, но абсолютно бесполезное его достоинство — красивые перья.

Это разозлило Шо. Он, сделавшись пунцовым от гнева, стал судорожно подыскивать слова, чтобы разъяснить этим невеждам их ошибку, но ничего не придумал и, вконец расстроенный, закричал:

— Заткнитесь лучше! Это самая яйценоская порода! И этот петух не трусливый, как краб!

На что черный, как головешка, мальчишка сразу же предложил:

— Тогда давай сведем их, пусть побьются немного[21]. Идет?

Шо заколебался, но потом решил, что ничего плохого в этом не будет. Петух только как следует разомнется, к тому же он крупнее своего противника — теперь Шо это ясно видел, — а утром получил увеличенную дозу корма и витаминов. Так что в его победе сомневаться не приходилось.

Соперников поставили друг против друга и тихонько подтолкнули. Ощипанный петух, почуяв драку, мигом преобразился. Он вытянул худую сизую шею и клюнул леггорна прямо в голову. А тот — ну кто мог такое предвидеть! — взъерошив перья, постарался втянуть голову как можно глубже и спрятать ее от побоев. И когда противник нанес внезапный и особенно сильный удар, выдрав у него на спине клок перьев вместе с кожей и мясом, леггорн опрокинулся навзничь и замер.

Шо чувствовал себя так, как если бы все эти удары сыпались на него. Он бросился к петуху, торопливо помассировал ему ноги и, разозленный, мечтая о реванше, снова подтолкнул его навстречу врагу. Но трусливый леггорн был неисправим. Он ухитрился спрятать голову под крыло противника, и петухи теперь крутились волчком. Ощипанный петух в конце концов изловчился и так клюнул, что бедный леггорн растянулся, задрав к небу нервно вздрагивающие ноги.

Шо побледнел, схватил леггорна, запихал в плетенку и поспешил расстаться с горланящими и хохочущими мальчишками. Вслед ему и его петуху неслись торжествующие вопли и обидное прозвище «дармоед».

— Эй, ты, запомни хорошенько! — крикнул загорелый мальчишка, — Моего петуха зовут Непобедимая Игла, и на весенней ярмарке он получил медаль лучшего бойца!

Наступил полдень, и жара стала совсем невыносимой. Нужно вспомнить, что Шо отправился в путь в дождевике. Дождевик был очень красив — просторный и блестящий, но в нем было намного жарче. С каким удовольствием Шо сейчас забросил бы его подальше!

А тут еще он глянул на своего леггорна и увидел, что тот лежит на дне плетенки совершенно бездыханный, плотно закрыв глаза и беспомощно откинув голову. Шо испугался, поставил плетенку на землю и принялся как мог делать петуху массаж. Белый леггорн был весь в ссадинах и кровоподтеках, но, к счастью, еще дышал.

Шо вспомнил слова отца о том, что бойцовых петухов после состязаний растирают спиртом. Впереди он заметил небольшую придорожную лавчонку — в ней наверняка найдется какое-нибудь вино. Петуха необходимо было срочно привести в чувство. Распространение научных знаний находилось под угрозой срыва.

Денег у Шо с собой не было, но в кармане плаща вместе с несколькими заметками в стенгазету нашлось шесть хао и два су.

Завидев подходившего к лавке Шо, ее хозяин, поглаживая бороду, радушно пригласил:

— Заходи — отдохни, выпей чаю!

Шо сказал спасибо, украдкой оглянулся и спрятал в кустах от любопытных глаз плетенку с лежащим в беспамятстве петухом.

Ничего хорошего в этой истории, если она получит широкую огласку и дойдет до кооператива, он не видел, а потому наклонился к хозяину и шепотом спросил:

— Вино есть?

Хозяин перевел удивленный взгляд с кустов, в которых скрывалась плетенка, на блестящий плащ и подвинул к Шо чашку:

— Выпей чаю для начала!

Шо очень хотелось и есть и пить, а тут было столько тарелок с клейким рисом[22], бобами, чайников с черным и зеленым чаем, что у него просто слюнки потекли. Но сейчас о еде нечего было и думать.

— Вино мне нужно, — сказал он. — Найдется?

Хозяин опять удивленно посмотрел на него:

— Три мерки хватит?

Шо не знал, сколько это — «мерка», потому что в школе их учили другой системе: литры, децилитры, сантилитры и так далее, а про «мерку» он слышал впервые. Он решил, что это, должно быть, особая небольшая рюмка. Тогда ему, пожалуй, трех не хватит, лучше четыре. Так он и сказал хозяину.

Но хозяин, однако, не спешил.

— Выпей-ка сначала чаю,— повторил он.

Шо залпом осушил протянутую ему чашку и, ставя ее на стол, встретил испытующий взгляд:

— Скажи-ка, ты откуда? Кто твои родители? А учишься где? Такой молодой — и уже вино пьешь?

— Да нет же, я хочу петуху массаж сделать! — взмолился Шо.

— Нечего меня дурачить! Тоже придумал — массаж петуху! Да разве можно в такую жару! К тому же он у тебя, кажется, не бойцовый?

Шо промямлил в свою защиту что-то невразумительное. Сердитое, медно-красное лицо хозяина ничего хорошего не предвещало. Жилистая, узловатая рука потянулась за трубкой, и Шо, вообразив, что сейчас старик начнет его бить этой самой трубкой, выскочил из лавки, схватил плетенку — и был таков.

Шо бежал без оглядки, не решаясь остановиться и передохнуть. Он был так напуган, что даже ноги тряслись. Но, увидев еще одну лавку, он все же замедлил шаг и заглянул туда.

— Не найдется ли у вас немного спирта? Мне нужно сделать массаж петуху, — спросил он у хозяйки и, наученный горьким опытом, чистосердечно рассказал ей всю историю.

Она взяла стоявшую в углу бутыль, вынула затычку, скрученную из сухих листьев банана, и наполнила до половины небольшой стеклянный стаканчик.

— По два хао мерка, вот тебе на хао.

Шо побледнел.

— Что? Может, тебе кажется дорого? — возмутилась хозяйка.

— Нет, нет, что вы! — поспешно заверил Шо.

Он просто подумал, что в той лавке расплатиться за четыре мерки он смог бы, только оставив в залог леггорна. Хорошо еще, что старик ничего ему не дал!

После массажа леггорн ожил. Гребешок его казался уже не таким бледным, и ноги дрожали заметно меньше. Шо рассыпался в благодарностях перед хозяйкой и сунул руку в карман. И вдруг сообразил, что, убегая, не заплатил в той лавке за чай, — шесть хао и два су так и лежали нетронутыми. Нужно было на обратном пути не забыть — обязательно зайти отдать долг.

Шо встал, поправил плащ и бодро шагнул к леггорну:

— Прямо по курсу — «Белый журавль»! Вперед!

Тут только он с удивлением заметил, что солнце начало клониться к закату, и вспомнил, что с утра у него ничего во рту не было, кроме одной наспех проглоченной картофелины. В животе уже начинало урчать.

Было все так же жарко. Солнце нестерпимо слепило глаза, по спине бежали струи пота. Испугавшись, что с леггорном может случиться солнечный удар, Шо снял плащ и накрыл им плетенку. От этого стало труднее идти, потому что плащ путался под ногами и противно шуршал.

Распространитель научных знаний шагал уже довольно долго, однако «Белый журавль» так и не показывался. Дорога была сейчас совсем пустынной, и не у кого было даже спросить, куда мог запропаститься этот кооператив.

Наконец появился какой-то старик с корзинками, и Шо узнал, что, сбившись с пути, сделал большой крюк.

Пришлось возвращаться к развилке. Теперь Шо уже еле волочил ноги. Какова же была его радость, когда впереди наконец-то показались постройки!

Но, дойдя до них, он решил, что опять заблудился и вместо «Белого журавля» пришел куда-то совсем в другое место. Его не только никто не встречал, но вокруг вообще не было видно ни души.

Он уже собирался уходить, как вдруг увидел знакомого парня из правления кооператива. Парня звали Тыок.

— Наконец-то! — закричал тот. — Почему так поздно, ведь договаривались на десять? Наши ждали-ждали не дождались, ушли в поле.

Но, заметив, как приуныл Шо, парень тут же ободряюще похлопал его по плечу:

— Ну ладно, мне все расскажешь.

Пока Тыок собирал кур в загон, Шо заглянул в плетенку. Леггорн лежал без движения.

Шо сердито стал тыкать его пальцем в спину, тот нехотя зашевелился, поднялся.

— Дай-ка ему сначала поесть! — весело посоветовал подошедший Тыок и сам принес корм.

Шо придирчиво осмотрел сушеную рыбу под соусом, распространявшую аппетитный запах, и рис, которые предлагались его питомцу, и стал его кормить.

Тот, конечно, привык к более изысканным блюдам. Ребята баловали его креветками, улитками, жирными червяками, но сейчас он слишком проголодался — очень длинной оказалась дорога, да и много сил было потрачено в неравной схватке, — а потому хватал все с жадностью.

Но что сделалось с Шо у тарелки с петушиным обедом! От аппетитного запаха рыбы голод снова проснулся, и сейчас Шо не мог без внутренних мучений взять в руки даже самый маленький комочек холодного, слипшегося риса. А какой вкусной и недосягаемой казалась рыба!

Но и в таком состоянии Шо не забывал о своем долге. Пока петух ел, Шо осторожно, легонько массировал его тело, особенно ноги.

Наконец, решив, что петух наелся, Шо отпустил его — пусть пока погуляет. Петух сразу забыл недавние побои и обиды: он приосанился и, горделиво выгибая длинную шею, победной, самоуверенной походкой разгуливал по двору, красуясь перед местным куриным населением.

— Ну что ж, — улыбнулся Тыок, — очень ценная порода, пойдем-ка, расскажешь о ней хотя бы мне. Жаль, конечно, что наши тебя не услышат, ну да я им все перескажу.

— Пойдемте, — обрадовался Шо. — Это хорошая порода, она яйценоская, мясистая и очень плодовитая.

Когда они сели и Тыок стал наливать чай в маленькие чашки, Шо совсем успокоился и вспомнил о заготовленной программе. Он покосился на окно. Оттуда был хорошо виден двор. Петух вел себя молодцом.

— Это хорошая порода, она яйценоская, мясистая и очень плодовитая... — в который уж раз машинально повторил Шо.

Обрадовавшись столь скорому возвращению леггорна к жизни, он почувствовал себя очень уверенно. Он вынул из кармана плаща заметки для стенгазеты. Среди них, на его счастье, оказались те самые стихи, которые ему хотелось сейчас прочитать.

Наука и знание — вот наше задание... —

начал он, а сам смотрел в окно: как там леггорн? Но все, казалось, было в порядке, и Шо совсем расцвел:

Распространять знания будет каждый.

Распространяя знания, будь отважным!

Солнце меж тем начинало садиться, лучи его уже стали косыми... Тыок, прихлебывая чай, с неподдельным интересом слушал стихи.

— А ну-ка прочти еще что-нибудь, я очень люблю стихи, — попросил он.

— Наши ребята много пишут, — замялся Шо. — Правда, в основном стихи слабые.

— Слабые, зато к случаю написаны, — похвалил Тыок.

— Ну вот тогда еще одно, — охотно согласился Шо.

Порода леггорн мясная,

И птица леггорн большая...

— Подожди, подожди! — прервал его Тыок, отставив чашку и вынимая из ящика блокнот и карандаш. — Читай помедленней, чтобы я успел записать, — покажу сегодня нашим.

Шо пришлось начать снова:

Порода леггорн мясная,

И птица леггорн большая...

Но ухода за птицей почти не надо,

И мы этому особенно рады!

— Вот умора! Ну и молодцы! — нахваливал Тыок.

Но тут, глянув в окно, Шо побледнел и стрелой вылетел во двор.

Там, во дворе, появился еще один петух. И теперь он, воинственно размахивая крыльями и вытягивая шею, наступал на леггорна. Вид у него был необычайно свирепый. Леггорн оценил это и поспешил скрыться в самой гуще куриной стаи. Но настойчивый петух преследовал его.

Шо бросился за ними. Он слишком хорошо помнил сегодняшнее утро: почти бездыханного леггорна, воздевшего к небу судорожно вздрагивающие ноги.

После долгой беготни Шо удалось наконец настичь соперников и запихать своего петуха в плетенку. Он облегченно вздохнул и обратился к Тыоку:

— Мне, пожалуй, пора. Наши ждут, я пойду.

— Все уже? — спросил тот удивленно.— Так ты не побудешь у нас немного?

— Нет, спасибо, в другой раз.

Шо сорвал банановый лист и прикрыл им плетенку.

Тыок крепко пожал ему руку, поблагодарил и посоветовал:

— Скоро туман поднимется, укутай тогда плетенку как следует. Может, его покормить еще?

Шо протестующе замотал головой:

— Нет, хватит. Пора мне, в школе ждут.

Сумерки быстро сгущались. Дорога была плохо видна. Шо и так уже изрядно устал, а тут еще этот леггорн оттягивал руки... Хотя похоже, что он стал немного легче. Вот до чего, оказывается, можно ослабеть от голода! Даже мысли путаются и ощущения неверные. Интересно, ведь, с другой стороны, ослабевшему плетенка на обратном пути показалась бы тяжелее. Наверно, петух просто похудел за это время, и то сказать, сколько ему досталось!

По дороге Шо встретилось несколько односельчан. Все удивленно спрашивали, откуда он идет так поздно. Шо тихим голосом отвечал, что «распространял знания».

Красную крышу лавки со строгим хозяином Шо заметил издали. Нужно было бы зайти отдать долг. Но вдруг старик снова примется его ругать? Ладно, не такие уж большие деньги он задолжал, чтобы заходить сейчас. Ничего не случится, если он завтра передаст их с кем-нибудь из ребят, подумал Шо. Очень уж не хотелось ему попадаться на глаза такому суровому человеку.

Он решил было изменить путь и пройти полем, но, пока раздумывал, не заметил, как подошел почти к самой лавке. Хозяин стоял на пороге.

— Заходи, заходи, мой молодой друг! — пригласил он сладким голосом. — Куда торопишься?

Шо понял, что ему не уйти. Старику ничего не стоило схватить его за шиворот, а он от усталости и голода теперь не в силах был бы даже бежать. Оставалось только смириться и зайти в лавку. Однако ноги его противно задрожали.

Хозяин, бесцеремонно взяв плетенку, поднял ее поближе к лампе и принялся рассматривать.

— Ну конечно, что я говорил! Тогда, значит, был петух, а теперь-то, оказывается, курица! Такие беленькие только в «Белом журавле» водятся.

Опуская корзину на пол и не слушая пытавшегося ему возражать Шо, он продолжал, не повышая голоса:

— Я с самого начала заметил, что на тебе очень подходящая для кражи кур одежда...

— Да нет же, — отчаянно крикнул Шо, — это ведь просто плащ!

Хозяин бросил на него гневный взгляд:

— Глупости! Кто же носит плащ в солнечную погоду! Хватит меня дурачить! Приходит в лавку, заказывает вино... Я сразу понял, что тут что-то не так! Не думай, мне хоть и под шестьдесят, я все оч-чень хорошо вижу. Меня обвести вокруг пальца не так-то просто.

Вконец расстроенный Шо потянулся было к плетенке, но хозяин лавки молниеносным движением задвинул ее далеко под стол:

— Не трогай!

Шо взмолился:

— Да дайте хоть посмотреть!

— Ну что ж, посмотреть можно, отчего нет! Только не вздумай удирать!

Старик поднес лампу. Шо заглянул в плетенку и побледнел: там сидела белая курица! Значит, он тогда по ошибке схватил ее вместо своего леггорна и запихал сюда.

— Пустите меня! Я пойду, у меня срочное дело! — в панике закричал он.

— Куда, куда? Садись, посиди. Ответь-ка мне теперь: ведь эту курицу ты взял в «Белом журавле»?

— Да, — горько кивнул Шо.

— Так, так...

Хозяин лавки с довольным видом потирал руки. Шо хотел было что-то сказать, объясниться, но вместо этого только махнул рукой. Он чувствовал, что вот-вот заплачет.

И в этот момент, на его счастье, в дверях лавки появились мы. Здесь был почти весь наш кружок по распространению научных знаний: не дождавшись Шо, мы забеспокоились и пошли его искать.

Шо не отвечал на наши расспросы. Он сидел молча, совершенно подавленный.

— Есть у вас хао? Купите мне бобов,— вдруг попросил он.

И, только съев всю тарелку, он рассказал нам обо всем.

— Что же ты молчал? — участливо вздохнул хозяин. — А я-то все удивлялся! Ты ведь, сказать по правде, очень подозрительно выглядел.

Он поставил перед Шо еще одну тарелку с бобами:

— Поешь, поешь как следует!

Как закончилась эта история?

В школьной стенгазете вскоре появилось такое стихотворение:

НЕСРАВНЕННОМУ НГУЕН ВАН ШО

Шо — аккуратный,

Шо — справедливый,

Шо — не драчливый,

Вот он какой!

Только вот жаль, что Слишком он любит...—

Слишком уж любит Петушиный бой!

А еще наши ребята из кружка всюду распевают «Плач по леггорну»:

Бедняге леггорну плохо пришлось:

Его провожатый как-то с ребятами

Решил поразвлечься любимой игрой.

И был он, леггорн,

В ту игру вовлечен.

И был он затем

В той игре побежден.

Ведь был он, леггорн,

Для другого рожден...

А память об этом событьи

Вы навсегда сохраните!

Вьет Линь

ПОТОМСТВЕННЫЙ АРТИСТ ЦИРКА

В конце первой четверти к нам в класс пришел новенький. На перемене все наши, конечно, тут же окружили его.

Новенького звали Фан. Он сразу показался нам необыкновенным парнем. Начать с того, что манеры у него были изысканно-вежливые. Сам он объяснял это тем, что он столичный житель — в Ханое родился и вырос. Даже походка у него была удивительно церемонная. При знакомстве он непременно пожимал руку. А когда хотел показать, что согласен с тобой, он, вежливо улыбаясь, кивал головой и легонько потирал руки.

Что и говорить, от наших ребят он здорово отличался! Все мы здесь зимой ходили в простых ватных куртках, а он в долгополом пальто из серого драпа. Правда, оно было линялое и явно перешито из взрослого, но Фан заверил, что это самый настоящий «индивидуальный пошив». Мы не спорили: ведь, в конце концов, ничего особенного в этой его похвальбе не было.

В тот же день после уроков мы остались выбрать старосту кружка самодеятельности. Им никто быть не хотел. Мы считали, что для самодеятельности нужен особый талант, а его-то как раз никто у себя и не замечал.

Ну, а Фан, он сразу тогда поднял руку. Мы, конечно, обрадовались и тут же его выбрали.

Он, по всему было видно, остался очень этим доволен и важно сказал нам:

— Друзья, теперь вы должны помнить о том, что я староста кружка!

Он подчеркнул слово «староста» и выжидательно замолчал.

Но никто не собирался ему перечить, и тогда он гордо сказал:

— Знайте же, у меня все родичи — потомственные деятели искусства. И дед и отец, а я третье колено!..

Туан, очень толстый мальчик, известный своим горячим характером, его перебил:

— Дед? Можно подумать, что при колонизаторах у нас было искусство!

Фан тут же отпарировал:

— Это ты верно подметил! В то время искусства не было, но мой дед работал в цирке, а цирк — это вид искусства! Мой отец тоже работал в цирке — бухгалтером. Что касается меня...

Тут, не тратя лишних слов, он полез в карман и вытащил огромный носовой платок. Он довольно долго тряс его за все уголки перед ребятами, желая показать, что в нем ничего не спрятано. Потом потер руки, что-то бормоча себе под нос, точно колдуя, накрыл одну сжатую в кулак руку платком и тут же ловко его сдернул. На ладони белело небольшое куриное яйцо!

Мы завизжали от восторга.

Фан горделиво оглядывался:

— Это что! Мой дед и не такие фокусы показывал! Жаль, что он умер, а то вы могли бы ему сами написать, спросить. Адрес у него был простой: «Старому Ка, в Ханой».

Увидев, что никто из нас не выразил желания переписываться с его умершим дедом, Фан продолжил свою программу. Он легонько постучал костяшками пальцев по столу, потом несколько раз погладил плечо Туана, стоявшего рядом. Раз — и он вытащил у Туана из подмышки еще одно куриное яйцо!

Мы все просто покатились от хохота. Все было проделано так ловко, что теперь нам казалось: до чего он ни дотронься, отовсюду достанет яйцо.

Один из ребят спросил:

— А это настоящее? Есть его можно?

Фан не удостоил его ни единым словом. Вместо ответа он просто взял блюдце и разбил над ним яйцо. Тут было все, что положено: желток, белок, — словом, оно ничем не отличалось от тех яиц, что мы приносили с собой на завтрак.

Расходились мы все окрыленные:

— Теперь у нас будет свой кружок! Завтра же начнем учиться фокусы показывать. Вот удивим всех!

— Молодец, конечно, только, кажется, задавала большой, — заметил, однако, кто-то неодобрительно.

Все было и в самом деле здорово! Ведь еще с конца прошлого года, после того как мы побывали на представлении, наши ребята просто бредили цирком. Нам всем очень хотелось показывать фокусы, но кто бы стал нас учить? Представляете, как мы обрадовались тому, что Фан оказался «потомственным артистом цирка»!

Однако время шло, и мы несколько раз напоминали Фану, что неплохо бы начать занятия кружка.

— Цирк? — ронял он нехотя. — Это сложное искусство, это вам не игрушки. Здесь нужны умение, сноровка. Вот я, потомственный артист, третье колено... — Или еще прибавлял загадочно: — Одной ловкостью тут не обойдешься, нужно владеть тайнами магии!

А то и просто отмахивался:

— Тут нужен тонкий подход, цирковому искусству не каждого научишь!

Такие туманные, уклончивые ответы только сильнее разбередили наше воображение. Самым нетерпеливым, конечно, оказался Туан.

Как-то раз они с Фаном по-настоящему сцепились.

— Что ты темнишь! — кричал Туан. — Не хочешь нас учить, значит, недостоин быть старостой кружка!

Фан надулся и, весь красный от гнева, процедил сквозь зубы:

— Подумаешь, больно надо! — после чего с гордой миной удалился.

Нашу школу послали в деревню помогать на уборке урожая. Там нас расселили по домам, но питание обеспечить мы должны были себе сами. Что придется готовить самим, наши ребята не испугались: понемногу все умели. Нужно было выбрать кого-то ответственным за это дело. Вот только кого?

На наше счастье, и тут вызвался Фан. С тех пор как он отказался быть старостой кружка — а все из-за грубой критики Туана, — он приуныл. Мы все это заметили и теперь прекрасно понимали, что ему просто снова подвернулся удобный случай поруководить. Но никому из нас не хотелось заниматься этим делом, и потому, когда Фан поднял руку и решительно сказал: «Назначьте меня, я потомственный ответственный за питание... то есть я хотел сказать... повар», — никто возражать не стал.

Только Туану, как всегда, не сиделось, и он спросил:

— А как же ты прошлый раз говорил, что ты потомственный артист цирка?

На что Фан спокойно и с достоинством ответил:

— Правильно! Не вижу, однако, тут никакого противоречия. В молодости мой дед выступал в цирке, а потом был поваром. Не верите, напишите ему сами и спросите.

Я же очень обрадовался, когда Фана выбрали ответственным за наше питание. Я подумал так: ведь ему ничего не стоит совершить чудеса, вон как запросто он отовсюду вынимает куриные яйца. Если такой человек берется за дело, то что-что, а уж сыты мы будем. Во всяком случае яиц куриных у нас будет вдоволь — и всмятку и крутых! И яичницу поедим, и гоголь-моголь!

И вот Фан вступил в новую должность. Первый же обед поверг всех в изумление. Что там яичница! Нас кормили вкуснейшим и нежнейшим утиным мясом. И сколько его было! В общем, мы только пальчики облизывали.

Все уплетали вкусный обед, а Фан ходил вокруг и заботливо отгонял мух.

Скромно выслушав все похвалы в его адрес, он тихо, как бы невзначай, заметил:

— Кстати, деньги, что были на питание, почти на исходе.

Мы замерли.

Шанг чуть не подавился ножкой, которую он до этого с таким удовольствием обгладывал.

— А что же мы на ужин будем есть? — грозно спросил он.

Фан как ни в чем не бывало ответил:

— Спокойствие! Ужин, само собой, будет. Голодными не останетесь.

— Нет, ты точно скажи, что будет,— не отставал Шанг.

— Слоновье мясо,— нехотя ответил тогда Фан.

Никто из нас никогда такого мяса не ел и не знал, какое оно, но все же наши ребята немного поутихли.

Я тоже не знал, но мне почему-то пришло в голову, что, наверно, это те самые куриные яйца, что добываются фокусниками. На мой взгляд, это было бы ничуть не хуже слоновьего мяса.

Покончив с едой, мы часик, как положено, отдохнули и снова отправились в поле. Но все наши мысли были теперь заняты только предстоящим ужином.

Что-то нам готовит Фан?!

Солнце садилось. Жара почти совсем спала, уступая место прохладному, слегка клубящемуся туману. Мы наконец получили разрешение закончить работу.

Ужин был сервирован по всем правилам. Правда, в меню было только одно блюдо — баклажаны. Нарезанные аккуратными ломтиками и поджаренные, они лежали на тарелках и, надо сказать, услаждали глаз своим аппетитным видом. Оказалось, и в самом деле вкусно. Сдобренные соевым соусом, баклажаны таяли во рту.

Нашего Фана что-то нигде не было. Шанг уже в который раз безрезультатно вопрошал:

— А где обещанное слоновье мясо? Где мясо?

Туан спокойно заметил:

— Перед тобой, не видишь, что ли! Разве ты не знаешь, что слоны относятся к толстокожим? Не скажешь же ты, что у этих баклажанов тонкая кожура!

Ну, а я, я все еще продолжал надеяться, что вот-вот появится другое, какое-нибудь совсем необыкновенное блюдо.

Тут наконец показался Фан. По всему было видно, что он очень устал, пот катился с него градом.

Навстречу ему неслись возмущенные вопли:

— Ужин из одних баклажанов! Что, не мог ничего другого придумать?

— Завтра, надеюсь, будет что-нибудь иное? — пристал к Фану Шанг.

Фан пальцем провел у себя под носом и заверил:

— Само собой! На завтра у нас курица.

Он принес откуда-то клетку для кур и поставил неподалеку у дерева. Потом тут же накинул на нее засаленное кухонное полотенце, издал странные звуки: «Умбала, умбала, умбала, р-раз» — и рывком сдернул полотенце. В клетке — кто бы мог только подумать! — в клетке преспокойно гуляла симпатичная, упитанная курица.

Мы захлопали в ладоши. Вот это был трюк! Похвалы посыпались на Фана со всех сторон.

— Смотрите-ка, породистая! Мясистая какая! Похожа на леггорна!Как важно выступает! Точно генерал!А как шею выгибает, ну просто лебедь!

Сегодняшний вечер, наверно, стал бы самым счастливым в короткой куриной жизни, если б только она понимала человечью речь. Но где ей, бедняжке, было понять! И она продолжала с независимым видом вышагивать по своей клетке, не обращая никакого внимания на зерна лести, что мы перед ней рассыпали.

Клетка с курицей вот уже который день стояла у нас, а мы почему-то все еще ели одни баклажаны. Можете представить, как они надоели и как хотелось нам полакомиться курятиной! Но неудобно было лишний раз напоминать об этом Фану. Он ведь был так хорошо воспитан и так изысканно-вежлив. Наша неотесанность его бы неприятно поразила.

И клетка все стояла, услаждая наши взоры. Внутри спокойно разгуливала курица, и по всему было видно, что на нас ей наплевать.

А рядом с клеткой, как всегда невозмутимый, прохаживался Фан.

Туан, наконец не выдержав, ехидно спросил:

— Это что же, из фокуса курица?

Фан, не моргнув глазом, отрезал:

— Само собой!

Шанг торопливо спросил:

— Ну, а как насчет того, чтобы поесть?

Фан щеткой неторопливо подмел упавшие под стол кусочки баклажан и все так же спокойно ответил:

— Само собой! Рис, кукурузу, сою, улиток, если ей их разбить, — все съест. А больше всего червяков любит уничтожать.

Наши ребята аж взревели:

— Она, значит, «любит уничтожать»! Так мы тоже желаем ее уничтожить!

— Спокойствие! — поднял палец Фан. — Спокойствие! Можно, само собой.

Он поспешно полез в карман, сначала в один, потом в другой, что-то стал судорожно искать. Но, по-видимому, он никак не мог найти то, что искал, потому что лицо его вдруг странно побледнело. Мы впервые видели его таким растерянным. Интересно, с чего бы это? Может, что случилось?

Сказать по правде, баклажаны нам всем очень надоели. Мы ходили голодные, и в конце концов наши ребята, Шанг и Туан, решили пойти к дядюшке Биню попросить картошки. Нам необходимо было подкрепить свои силы...

Туан только поставил котел с картошкой на плиту и приготовился развести огонь, как дядюшка Бинь спросил:

— Ребятки, вы ведь из этой школы, что приехала нам помогать?

Туан несколько удивленно ответил:

— Да, а что такое?

— Может, знаете такого, Фаном зовут? Он на днях взял у меня курицу, сказал, что ребятам нужно наглядное пособие для этой... как ее... зоологии.

— Какую курицу? Леггорн?

— Да-да, он обещал сразу вернуть. Наверно, просто забыл, как меня зовут. У нас в деревне все дома друг на друга похожи, нипочем не найдешь, если имени хозяина не знаешь.

Так вот, значит, какая это была курица! Да, к тайнам магии она явно никакого отношения не имела.

В этот день атмосфера за ужином была довольно напряженной. Все наши ребята уже знали, что прекрасная курица — собственность дядюшки Биня. Только я один, неизвестно почему, по-прежнему ждал волшебных куриных яиц. И потому я поспешил поскорее предложить:

— Фан! Покажи-ка нам какой-нибудь фокус!

Фан с готовностью кивнул.

Один взмах руки — и у него на ладони появилось крупное белое яйцо. Сердце у меня просто прыгало от радости. Фан легонько погладил яйцо и положил на стол. Потом наклонил голову, потер руки и с улыбкой поглядел на нас.

Все было так, как всегда, когда он показывал очередной фокус.

— Уважаемая публика! Позвольте предложить вашему вниманию... бегающее яйцо!

Заставить яйцо бегать? Разве это возможно? Фан взял кружку холодной воды, побрызгал на яйцо. И что за чудо: яйцо вдруг зашевелилось! Шевельнулось раз, другой и затем тихонечко покатилось по столу.

Наслаждаясь нашим изумленным видом, Фан небрежно проронил:

— Само собой! Еще не такое можем! Я ведь не какой-нибудь самозванец. У нас семья потомственных артистов цирка.

— Так, значит, опять «потомственный артист цирка! Эй ты, «третье колено»! А ну-ка, покажи еще один фокус — пусть исчезнет эта курица! Посмотрим, как у тебя это выйдет! — подскочил Туан, вконец разозленный триумфом Фана. И вдруг одним прыжком он очутился у клетки: — Хотя нет, теперь наша очередь показывать фокусы! Шанг, иди сюда! Сверхновый номер, — обратился он к нам, — называется «Уничтожение курицы»!Исполняет Шанг!

Шанг бесстрашно взошел на пригорок, на котором стояла клетка с курицей. От столов неслись подбадривающие возгласы:

— Давай начинай!

— Не тяни!

— Ура! Экстра-класс: «Уничтожение курицы»!

Шанг слегка наклонил голову, улыбаясь, потер руки — нетрудно было догадаться, кого он копирует, так здорово было похоже на Фана, — нагнулся, поднял клетку и... пустился бежать с клеткой в руке.

Фан, испугавшись, что сейчас курице действительно отхватят голову, с воплем бросился было за ним. Но его удержал Туан.

— Спокойствие, спокойствие! — сказал он Фану громко, так, чтобы мы все слышали. — Разве ты не знаешь о том, что Шанг — потомственный возвратитель куриц их законным владельцам? Вот так-то!

Вернувшись из деревни, мы целую неделю отдыхали перед началом второй четверти. Наши ребята теперь упорно изучали книги о цирке. Туан, к примеру, раздобыл «Фокусы в цирке» и «Тайны превращений». А еще у нас были «Черная магия», «Научные фокусы», «Тренировки». Это привез Лан, двоюродный брат Туана, он как раз приехал в отпуск. Вообще-то он работал на фармацевтической фабрике, но цирком и у них увлекались. Лан пообещал нас кое-чему научить.

Наши ребята собрали множество всяких шаров, резиновых мячей, бутылок, мячиков для настольного тенниса, веревок. Все это было совершенно необходимо для нашего цирка и называлось красивым словом «реквизит».

Теперь мы уже знали, что в цирковом искусстве нет места волшебству и чародейству, там все основано на науке. Но цирковому артисту нужно иметь необыкновенно зоркий глаз и быть очень ловким и хорошо тренированным. И еще мы узнали, что учиться этому искусству могут все. Только, конечно, в наш кружок мы отбирали самых ловких.

А когда началась вторая четверть и мы стали ходить в школу, Шанг уже умел делать номер с бегающим яйцом, которым тогда нас так удивил Фан. Тут тоже все оказалось довольно просто и, конечно, не было никакого чародейства. В яйце нужно было пробить маленькую дырочку и выпустить через нее все содержимое. Потом туда осторожно запихивали подсушенную пиявку. Пиявки, если их чуть подсушить, скрючиваются и кажутся неживыми. Отверстие в скорлупе заклеивалось и замазывалось известью. Когда на яйцо брызгали холодной водой, пиявка приходила в себя, а от запаха извести, который пиявки очень не любят, начинала судорожно шевелиться. Поэтому-то яйцо и «бегало».

Вот как все было просто. Ведь брызнуть на заранее заготовленное яйцо с пиявкой мог каждый.

Мы очень волновались — нам предстояло показать успехи нашего кружка всей школе. Но больше всех переживал Туан. Наши ребята давно уже выбрали его старостой кружка. Он оказался настоящим энтузиастом — столько труда потратил на поиски нужных книг и как внимательно все изучил! Но сам Туан не выступал и не смог разделить с нашими ребятами те горячие аплодисменты, которыми их потом наградили. Потому что ему, как старосте, пришлось следить за тем, чтобы на сцене все было готово вовремя и номера шли строго по программе. Это тоже было очень важно.

Что и говорить: на сегодняшнем вечере самодеятельности у нашего класса были самые интересные выступления!

Фан сидел в зале. Он тоже почему-то очень волновался. Когда нашим ребятам хлопали, ему было и радостно и завидно.

А когда объявили наш третий номер — это был его самый любимый фокус «Повсюду находим куриные яйца»,— он даже решил не смотреть.

Мы уже давно знали, в чем секрет этого фокуса. Нужно было заранее припрятать яйцо в рукаве пиджака, а потом, улучив момент, незаметно и быстро вынуть. Никакие сверхъестественные силы в этом, конечно, не участвовали.

Но наши ребята прибавили к этому фокусу еще кое-что. Фокус теперь назывался так: «Глиняная курица несет настоящие яйца». Курицу слепил один мальчик из нашего класса, а номер показывал Шанг. Деревянной линейкой он похлопал курицу по спине, показывая, что она ненастоящая. А когда курица благодаря его стараниям «снесла» яйцо, Шанг брызнул на него холодной водой. Призывно посвистев, он гостеприимно подставил полу своей куртки, и яйцо... само покатилось в карман!

Зал гудел от восторга. Один только Фан сидел угрюмый. Он уж и забыл, когда последний раз показывал этот фокус. Да и кому он мог теперь показывать? На сцене вместо него — другие ребята. А он, потомственный артист цирка, третье колено... Фан уныло опустил голову и уже несколько раз порывался встать и уйти, чтобы не видеть того, что происходило на сцене.

— Знаете, а ведь это Фан руководит их кружком. Он потомственный артист цирка! — вдруг громко сказал кто-то впереди, и Фан увидел, что это его знакомый третьеклассник Тхань.

Фан покраснел. Только бы Тхань не оглянулся и не увидел его среди зрителей. Ведь тогда все догадаются, что он никакой не руководитель. И Фан, втянув голову в плечи и согнувшись в три погибели, ретировался в задние ряды и стал пробираться к выходу.

А на сцене уже третий раз объявляли:

— Пирамида из стульев!

Прошла минута, другая... Но занавес все не поднимался. И вдруг за сценой раздался звук упавшего тела. Фан, не раздумывая, бросился туда.

Оказалось, что Шанг, который исполнял этот номер, никак не мог забраться на самый верх составленной пирамиды.

— Все делаю, как в книжке написано, — расстроился он, — а никак не получается.

— Ну что же ты, скорей! — подгонял его Туан.— В зале уже давно ждут. Может, лучше объявить следующий номер?

Но оказалось, что к следующему номеру подготовиться еще не успели.

Мы не знали, что и делать. Тут как раз и появился Фан.

Предостерегающе подняв руку, он бросился к пирамиде из стульев и поправил ее.

— Вот как надо: стулья, само собой, ставятся с небольшим смещением центра, — тихо сказал он и скромно отошел в сторону.

Но мы-то видели, как хочется ему еще чем-нибудь помочь нам.

А потом как-то случилось, что он снова что-то поправлял, устраивал, помогал...

После представления Фан тихонько ускользнул и отправился домой в одиночестве. Позади гурьбой шли ребята из других классов, и только и разговоров у них было что о нашем цирке.

Фан поднял голову и взглянул на небо. Небосвод казался сегодня особенно высоким. Маленькие яркие звездочки жались друг к другу, образуя Млечный Путь, и он мерцал блестящей шелковой нитью, переброшенной через огромный купол...

Подошло лето. Распустились яркие цветы феникса... Зазвенели цикады.

Фан давно уже, аккуратно сложив, спрятал в сундук свое знаменитое пальто «индивидуального пошива».

Мы готовились к заключительному концерту смотра самодеятельности. Наши ребята несколько раз просили Фана снова стать руководителем кружка, но он упорно отказывался, упирался, прямо как та пиявка перед известью:

— Нет, буду артистом, только артистом!

— Если ты уж так не хочешь быть руководителем, то пусть у тебя будет временно титул тренера! — предложил Шанг.

Фан сверкнул глазами и ткнул себя в грудь:

— Нет! Я потомственный артист, третье колено! Прошу считать меня только артистом, само собой!

Суан Шать

ТАЙНА

1

Круглая-круглая луна, совсем как. лепешка, какие пекут на празднике Середины осени[23]‚ отдыхала на безоблачном небе. Под её прохладным прозрачным светом делалась еще шире и казалась золотой и блестящей, словно длинный шелковый шарф, недавно заново утрамбованная деревенская дорога.

По дороге с книгой под мышкой и большой палкой в руке шел мальчик. Это Данг торопился к своему другу Люку обсудить одно очень важное дело.

Ровная и широкая дорога, что кажется сейчас такой золотой и блестящей, ведет прямехонько к дому Люка. Но разве интересно ходить там, где ты можешь пройти даже с закрытыми глазами! И Данг свернул на еле заметную тропинку, огибавшую большой сад. Этот сад его компания окрестила Зеленой рощей. Лунный свет разбрасывал здесь причудливые тени. Всякий раз, проходя мимо, Данг начинал мечтать. Спящая красавица, добрый седобородый волшебник... Как знать, может, здесь и встретятся они ему когда-нибудь. Ни злых духов, ни чертей он не боялся: с чего бы им быть у них в селе, где живут только хорошие и добрые люди! Один лишь старик О, когда выпьет вина, начинает задирать ребят. Но ведь и он добрый. Как-то раз он разрешил ребятам залезть на яблони в своем саду и есть яблок сколько захочется. А у него яблоки самые вкусные.

Жена его тогда на все село кричала:

— Зачем позволяешь этим разбойникам есть наши яблоки?!

Но он только смеялся:

— Кто тебе сказал, что они разбойники? Ешьте, ребята, ешьте, не обращайте внимания. Я для вас эти яблони сажал.

Рассыпчатые золотые яблоки, о них как вспомнишь, так слюнки текут.

Сразу за Зеленой рощей, по ту сторону оросительного канала, который ребята звали Мутным потоком, стоял дом Люка. Данг подошел поближе, забрался на стлавшиеся по земле корни огромного дерева и заглянул в окно. Спиной к нему сидел Люк, склонившись над учебником и уныло покачивая круглой наголо обритой головой. Наверно, делал задание по арифметике. Над арифметикой он всегда пыхтел.

Данг три раза свистнул и, не дожидаясь ответа, сердито застучал палкой по стене. Из дому с лаем выскочила Чернушка. За ней вышел и Люк.

— Ты что, оглох? — сердито спросил Данг.

Люк смущенно почесал в затылке:

— Я арифметику делал... Если три четвертых всего количества уток...

— Забудь ты хоть на минуту про своих уток. Есть кое-что поважнее!

— Опять небось «тайна»! Ладно, заходи!

Друзья вошли в дом, и Данг положил на стол книгу.

— «Аркадий Гайдар. «Клятва Тимура». Сценарий», — прочитал Люк. — Ну и что? Да я ее почти наизусть уже знаю! И книгу «Тимур и его команда» тоже.

Данг насмешливо присвистнул:

— И ни до чего не додумался, когда читал?

— Ладно, не темни, — сказал Люк, — выкладывай, с чем пришел.

— Скажи, чем мы хуже Тимура и его ребят? Почему бы нам не сделать так, как они? У нас в селе тоже есть семьи бойцов. У дядюшки Фана оба сына погибли, а мы ему не помогаем.

— Но ведь им кооператив помогает...

— То взрослые, а мы тоже должны, от себя.

Люк только поскреб бритый затылок и смущенно засмеялся.

— Что ты вечно гогочешь, прямо как тот каменный крокодил у пагоды? У него тоже всегда пасть раскрыта! — рассердился Данг.

— Не хочу я больше с тобой водиться, раз ты так говоришь! — возмутился Люк.

— Не злись, я пошутил. Слушай, давайте организуем команду, как эти ребята. — И он показал на книгу. — Будем помогать семьям бойцов...

— Скажем об этом в классе?

— Нет. Тайно интереснее. И вообще тогда поручат часть дела Фатю и Лань, они живут рядом с дядюшкой Фаном. А ты знаешь, какой воображала этот Фать, — их компания и так нас ни во что не ставит...

— Подожди, я позову Теленка, пусть она тоже послушает, — прервал Люк и, выбежав во двор, закричал: — Теле-е-нок!

Через минуту Хоа, по прозвищу «Теленок», уже вбегала в дом.

— Никогда меня так не зови, — сердито бросила она Люку.

— Сама виновата, раз на теленка похожа! — засмеялся тот. — Посмотри-ка, а у нее сегодня рожки выросли, теперь надо её коровой величать!

Хоа надулась. Сегодня она первый раз заплела косички, но они были еще такие коротенькие, что и впрямь торчали на макушке, как рожки. Однако рассказ Данга быстро вернул ей веселое настроение.

— Я согласна, — решительно заявила она, тараща свои круглые глазенки, из-за которых ее и прозвали Теленком. — Мне это нравится. Я буду ходить для них на базар...

Данг присвистнул:

— Ты глупа, как теленок. Будешь слушать меня. Помните: нужно хранить тайну. Кто проболтается, понесет наказание. Встречаемся завтра после обеда в Зеленой роще, в западном конце, там самое глухое место...

Хоа взяла со стола книгу.

— «Клятва Тимура»... Это что такое?

— Ничего-то ты не знаешь! Читать нужно больше, да ты ведь ленивая. Обязательно прочти до завтра эту книгу, — строго сказал Данг. — То, что мы будем делать, я узнал отсюда. А ты похожа на Женю, там есть такая девочка.

Он нашел нужную страницу.

— Вот, послушай: «Когда ты услышишь эти мои слова, я буду уже на фронте. Дочурка, начался бой, равного которому еще на земле никогда не было... А может быть, больше никогда и не будет». Это отрывок из письма полковника его дочери Жене. Твой отец кто?

Хоа ответила гордо:

— Папа писал недавно, что уже лейтенант.

— Ну, — сказал Данг, — значит, до полковника еще далеко.

— Ничего не далеко, — запротестовала Хоа. — Подумаешь, каких-то два-три года: ведь мой папа очень умный. И потом, лейтенант и полковник — это почти одно и то же, просто у полковника звездочек чуть побольше, и они покрупнее.

Люк от хохота согнулся пополам:

— Да ты и вправду глупа, как теленок!

— Ты, пожалуй, теперь на спутник похожа, — добавил Данг. — Хотя у спутника четыре антенны, а у тебя косиц всего две.

Это сравнение Хоа понравилось. «Надо обязательно заплести завтра четыре косички»,— подумала она.

2

Придя в Зеленую рощу на следующий день, Данг еще издали увидел Хоа. Она сидела на поваленном дереве, читала книгу и болтала ногами. Услышав шаги, Хоа захлопнула книжку и подняла голову.

— А, это ты! Что мы сегодня будем делать? — спросила она.

— Хворост собирать, — ответил Данг и, заметив, что Хоа без галстука, строго добавил: — Следующий раз чтоб надела галстук, ясно?

— Я думала, что не надо: ведь мы же их на уроках труда снимаем.

— Это совсем другое дело...

Сам он был одет по-праздничному, как на пионерской линейке: в белой рубашке и красном галстуке.

Раздался свист, из-за деревьев вынырнул Люк. Данг увидел у него большой нож и нахмурился:

— Тебя видел кто-нибудь с этой саблей?

— Нет, я быстро проскочил. Ладно, следующий раз возьму поменьше. — Люк вытер пот со лба.

— Раз принес такой ножище, срезай сухие ветки с деревьев, — решил Данг. — Только, смотри, зеленые не трогай!

Люк провел рукой по своей стриженой голове и с усердием принялся за работу.

— Ой! Кровь! — вдруг вскрикнула Хоа, показывая на руку Данга.

Данг спокойно вытер кровь сухим листом:

— Ничего страшного, просто окунь распорол. Я утром ходил на рыбалку и поймал двух окуней. Я их положил в карман, придерживал рукой и нечаянно наткнулся на плавники.

— Что за глупости ты говоришь! — прервала его Хоа.— Кто же кладет рыбу в карман!

— Да ты дослушай сначала. Я не хотел, чтобы видели, что несу. Наших дома не было, а когда пришли на обед, я им и выдал жареную рыбу. Знаешь, как все обрадовались! Ладно, хватит болтать, давайте работать.

— Ты отдохни, у тебя рука болит. Мы сами,— запротестовал Люк.

Данг только теперь почувствовал боль, но он пересилил себя и одной рукой продолжал собирать хворост.

Они работали до самого захода солнца. Хвороста было уже много. Люк хорошенько стянул его веревкой. Получилась большая вязанка.

— Подождем, когда стемнеет, — решил Данг. — А пока спрячьте в кусты. Сейчас по домам, — добавил он. — Как только услышите сигнал, идите к большому дереву перед домом Люка.

Когда Данг пришел к дереву, Люк и Хоа уже ждали там.

Данг распределил обязанности:

— Хоа, пойдешь впереди, разведаешь дорогу. Мы с Люком будем держаться сзади. Если кого увидишь, подавай сигнал. Ну вот, сейчас-то ты зачем галстук надела? Сними, надо соблюдать тайну. Вот чудачка, когда надо было, так она без галстука явилась!

— Данг, — сказал Люк, — разве можно на нее надеяться? Я один смогу донести хворост, а ты лучше тоже иди впереди, так будет вернее.

— Почему это ты на меня не надеешься? — возмутилась Хоа. — Нет, я одна пойду впереди. Если я буду петь вот так: «Тра-ля-ля!» — значит, есть опасность. А ты, Люк, вечно задираешься, считаешь, что только ты один все можешь!

— Не сердись, он пошутил, — успокоил ее Данг. — Мы же все делаем вместе. Ну ступай, только поосторожней!

3

Рано утром тетушка Фан вышла из дому и прямо у порога увидела большую вязанку хвороста.

— Смотри-ка, что здесь! — закричала старая женщина.

— Ну зачем так шуметь? — спокойно сказал Фан, выходя во двор.

Но и его поразила невесть откуда взявшаяся вязанка.

В этот момент отворилась калитка, и во двор вбежала Хоа. К ней подскочил щенок и, повизгивая, принялся лизать руки.

— Здравствуй, — сказала тетушка Фан. — Откуда тебя знает наш Куйт? Мы его только взяли, а ты у нас так давно не была!

Хоа покраснела. Вчера вечером, когда ребята принесли хворост, она дала щенку рису и немного поиграла с ним. Сейчас она пришла за деньгами: после школы она зайдет на базар и купит там для Фанов все, что нужно. Ей не терпелось услышать что-нибудь о вязанке, но Фан и его жена, точно сговорившись, молчали.

На следующее утро Хоа снова увидела, как в недоумении стоят над новой вязанкой Фаны.

— Откуда у вас столько хвороста? — решилась она спросить.

Тетушка Фан поспешно потянула ее за рукав подальше от калитки и зашептала:

— Ну и дела! И не покупали, и не собирали, а лежит каждое утро новая вязанка у порога, и все тут!

— А откуда, не знаете? — чересчур поспешно спросила Хоа.

— Если б знать! Мы уж судили-рядили... Если бы кто из кооператива принес, днем бы пришли. Может, как в сказке, фея какая повадилась помогать? Решили мы со стариком сегодня ночью подкараулить!

Хоа тут же помчалась в школу сообщить новости Дангу и Люку.

— Сегодня не пойдем, — предложил Люк. — Тогда они убедятся, что никого нет, и успокоятся. Подождем несколько дней.

Но Данг сказал:

— Надо подумать.

Он думал целых два урока. На арифметике он был так рассеян, что учительница спросила:

— Что с тобой, Данг? Почему ты никак не можешь решить таких простых примеров?

Люк под партой передал Дангу записку: «Перестань волноваться, я придумал способ, как переправить в. х.» («в. х.» в целях сохранения тайны заменяло «вязанку хвороста»).

Сосед Данга по парте, Фать, уголком глаза прочитал записку. Фать был давнишним недругом Данга. Таинственные «в. х.» не давали ему покоя. Что они могли означать? Машинально он исписал всю промокашку этими буквами, и учительница арифметики, проходя мимо, удивленно спросила:

— Фать, что это за ответ у тебя получился — «15 в. х.»?

Фать покраснел и спрятал тетрадку в парту. Данг засмеялся.

После урока Фать сказал:

— Я разгадал ваш шифр, ваше «в. х.». Меня не проведешь! Я сразу понял.

— Эх, ты! — рассмеялся Данг. — «В. х.» может означать все что угодно: «ватный халат», и «вяленая хурма», и «высокие ходули», и...

Фать, уже выходивший из класса, обернулся и погрозил ему кулаком.

— Ну, что придумал? — подбежал Данг к Люку.

Люк засмеялся. Оказывается, он написал записку просто так, чтобы успокоить Данга и отвлечь от посторонних мыслей на уроке.

Подошла Хоа.

— Ну вот, — сказал Данг, — я придумал: лучше открыть, что это за хворост. Тайна останется — мы просто прикрепим к вязанке записку.

На следующий день Данг снова пошел в Зеленую рощу. Здесь было прохладно. Шептались деревья под легким ветром, да облетал время от времени сухой лист.

Вскоре появились Люк и Хоа. Вид у Хоа был растерянный, одна из четырех косичек расплелась, и волосы торчали во все стороны. Она сразу же набросилась на Данга:

— Записка потерялась, ты, наверно, ее плохо прикрепил!

— Не может быть, я приклеил ее прямо к веревке хлебным мякишем!

Хоа всплеснула руками и затараторила:

— Хлебным мякишем! Ну так из-за этого все и получилось.

— Постой, ничего не понимаю! — запротестовал Данг. — Вечно ты трещишь, как звонок! Объясни, в чем дело.

— Сегодня утром прихожу я к Фанам. А они тащат меня прямо в дом и говорят: опять вязанка! Вижу, они совсем покой потеряли, еще ничего не знают. Я им и говорю, что там записка. А там никакой записки-то и нет. Они на меня так странно смотрят. Тут я гляжу, котенок бумажкой какой-то играет. Я подбегаю — наша записка. Отобрала у котенка, принесла, а старик смеется: почему, мол, догадалась, что должна быть записка? Я туда-сюда, не знаю, что и ответить. Он говорит: читай. Я читаю: «Этот хворост мы собирали для вас. Ваши сыновья отдали жизнь за родину, за то, чтобы мы могли спокойно учиться и играть. Подпись: Л. X. Д.». Старик засмеялся, меня по голове погладил и сказал: «Вы хорошие ребята». Конечно, он догадался, что это мы.

Данг рассердился:

— Чего тут догадываться, раз ты сама раскрыла тайну! Ты же глупая, глупая, как теленок!

— А ты еще глупее! Хлебным мякишем приклеил, вот котенок и съел!

— Тихо! Здесь кто-то есть! — шепнул вдруг Люк.

Хоа моментально затихла.

Кусты раздвинулись, и в них показалась голова Фатя. Он вышел на поляну, за ним двигалась вся его компания — Виёт, малышка Лань, Тхинь-Молчун и Кхит-Сопун.

Фать выступил вперед и угрожающе спросил:

— Что это вы здесь делаете?

— А мы гуляем, — сказал Данг, стараясь говорить равнодушным тоном.

Фать насмешливо присвистнул, потом взглянул на высокое дерево, росшее неподалеку, и рассмеялся с довольным видом:

— Ага, я вас поймал! Птичьи гнезда очищаете? Так вот, все птицы в этом саду наши, попробуйте только тронуть!

— Нужны нам ваши птицы! — сказала Хоа.

— А зачем тогда в записке «в. х.»? Я сразу догадался, что это «всех хватайте» — о птицах.

Люк так и покатился со смеху. Но Данг тут же толкнул его в бок и сказал:

— Ты прав, Фать. Мы собирались всех ваших птиц переловить, но теперь передумали. Пошли, ребята.

И они удалились, оставив недругов своих в полной растерянности.

Отошли они недалеко, им слышно было, как те долго препирались между собой, а потом разбрелись в разные стороны. Тогда ребята вернулись на старое место и снова принялись собирать хворост.

— Они разболтают, что нас здесь видели, надо придумать что-то новое, — сказал Люк.

— Да и бабушка Фан говорила, что хворосту у них теперь достаточно, — поддержала его Хоа.

— Подумать не мешает, — сказал Данг.

Они решили передохнуть. Люк тут же воспользовался моментом, чтобы спросить у Данга, как решать задачу по арифметике.

— И почему это ты такой бестолковый в арифметике, а вот книжки целыми страницами наизусть запоминаешь! — удивился Данг. — Я сколько раз читал письмо полковника Жене, а все не могу запомнить. Ты-то небось помнишь. Расскажи, а?

Люк кивнул и начал:

— «Если тебе будет трудно, не плачь, не хнычь, не унывай. Помни, что тем, которые бьются сейчас за счастье и славу нашей Родины, за всех ее милых детей и за тебя, родную, еще труднее, что своей кровью и жизнью они вырывают у врага победу. И враг будет разбит, разгромлен и уничтожен...»

— Нет, давай до конца, — потребовала Хоа, когда он остановился, — там очень интересно.

— Конец я прочитаю, давайте книгу. Там прямо про тебя написано, Хоа, слышишь? — сказал Данг. — «Женя! Поклянись же и ты, что ради всех нас там у себя... далеко... далеко... ты будешь жить честно, скромно, учиться хорошо, работать упорно, много. И тогда, вспоминая тебя, даже в самых тяжелых боях я буду счастлив, горд и спокоен».

Ребята помолчали.

— А мой папа мне ни разу отдельного письма не прислал,— вздохнула Хоа. — Все пишет длинные письма маме, а для меня только: «Старайся, учись, получай хорошие отметки, привезу тебе гостинцев». Обращаются со мной, как с маленькой. Наверно, мой папа никогда не станет полковником. Если хочешь быть полковником, надо уметь писать такие письма.

— Совсем недавно ты заявила, что это событие ожидается годика через три, — засмеялся Данг.

Хоа с грустным видом покачала головой:

— Теперь я уже так не думаю.

4

Прошла неделя. В воскресенье Люк проснулся поздно, зарядку он решил отменить. Настроение было самое радужное. Вчера выставляли отметки в четверти, и учительница при всех сказала, что у него «значительные успехи в арифметике».

Люк наскоро позавтракал и принялся думать о том, чем бы ему заняться. От хорошего настроения его распирало желание сделать что-то полезное.

Тут он заметил на стуле порванный комбинезон отца. Мама вчера не успела его зашить. Люк взял комбинезон, но из попытки починить у него ничего не вышло. Не попросить ли Хоа: хоть она и теленок, а шьет ловко. Нет, она потом станет хвастаться. Лучше пойти к дядюшке Битю — у него швейная машина, он шьет на заказ.

Дядюшка Бить всех ребят считал озорниками и драчунами и поэтому встретил Люка недружелюбно.

— Наверно, безобразничал, порвал отцовский комбинезон, а теперь хочешь замести следы? — нахмурил он брови.

И как ни оправдывался Люк, он продолжал глядеть очень сурово. Но комбинезон починил и плату взял самую умеренную — одно хао, кстати, оно только и было у Люка в кармане, приготовленное для кино. Но по сравнению с таким делом кино выглядело просто забавой для несмышленышей.

Вернулись родители. Пообедали, и отец снова стал собираться на работу. Люк затаил дыхание, когда он протянул руку к комбинезону.

— Не трогай, — остановила отца мама. — Я еще не успела починить.

— Как? Да ведь он починен! — удивился отец. — Ты, верно, забыла. Смотри: прострочено на машинке.

Мама повернулась к Люку.

— Это ты, сынок?

Люк смущенно кивнул.

— Вот спасибо! Но где же ты взял деньги?

— У меня было хао, которое ты мне дала на кино.

Мама обняла его и прижала к груди. Люк, наверно, еще никогда не был таким счастливым.

Данг решил разузнать у Фанов, как еще им можно помочь. Уже на полдороге он неожиданно встретил компанию Фатя. Ребята развлекались тем, что гонялись друг за дружкой и швырялись пригоршнями песка. Песок попал и в ведра с водой шедшей мимо тетушки Фан. Она пожурила озорников, но они, не обращая никакого внимания на ее слова, продолжали бешено носиться и чуть не сбили ее с ног.

Увидев Данга, Фать тут же подскочил к нему.

— Внимание, внимание! К нам пожаловала важная персона! Дорогой гость, милости просим! — кривлялся он.

Его приятели мигом окружили Данга плотным кольцом, но тронуть не решались.

— Что, все на одного? — насмешливо спросил Данг. — Не много же в этом геройства. Выберите кого-нибудь, тогда буду драться.

— Фать, Фать! — закричала вся компания, и кольцо разомкнулось.

— Ну, выходи! — сказал Данг, сжимая в руке палку.

— Брось палку, если не трусишь! — отозвался Фать.

— А ты брось камень! Чего зажал в руке, думаешь, не вижу? И, провожая задумчивым взглядом тетушку Фан, согнувшуюся под тяжестью полных ведер, Данг прибавил:

— Моя палка — крайне нужная вещь. Я вас знаю: чуть положу ее, кто-нибудь схватит и побежит. Дайте отнесу ее, обещаю вернуться.

Компания загалдела. Кхит-Сопун поднял ком глины. Данг, понимая, что одному ему не выстоять, рванулся бежать. В него тут же полетели камни и комья глины, один попал в голову. Данг обернулся, с размаху стукнул палкой того, кто оказался ближе всех, и припустил во весь дух. Вслед понеслись крики, угрозы и камни.

Эти крики еще издали услышал Люк. Он вышел из дома и увидел Данга и его преследователей. Те, заметив, что у противника появилось подкрепление, остановились.

— Эх, вы, сколько вас на одного? — крикнул Люк.

Данг уже стоял рядом.

— Эй, — закричал Фать, — где же ваша Хоа? Тащите ее сюда, на всю троицу полюбуемся!

— Лучше зададим Люку задачу по арифметике. Сможет сосчитать быстро, сколько он получит ударов, если каждый его ударит два раза, тогда мы его отпустим! — сказала Лань.

Компания расхохоталась, но было видно, что пыл их угас и драться им больше не хочется. Если бы не вмешался Кхит-Сопун, который по молодости лет всегда отличался удивительной глупостью, то все бы на этом и закончилось. Но Кхит позавидовал успеху Лань, рассмешившей всех. Он показал пальцем на бритую голову Люка.

— Бритоголовый — тупоголовый... — начал было он.

Люк тут же бросился на него, и пошла драка.

Неизвестно, как бы пришлось Дангу и Люку, если б не перескочила с лаем через забор Чернушка и не вцепилась в брюки Фатя. Враги обратились в бегство. Кхит-Сопун растянулся на дороге и заревел.

Чернушка с громким лаем гнала врагов.

Вдруг откуда-то появилась Хоа. Вид у нее был необыкновенно довольный и сияющий.

— Эх, ты! — возмутились ребята. — Нас чуть не избили, а она радуется.

— Ой! — расхохоталась Хоа. — Если б не я, задали бы они вам трепку!

Люк только сейчас сообразил, что Чернушка, когда он уходил, сидела на цепи.

— Так это ты спустила собаку, Теленок?

— Конечно, я. Увидала, что вам плохо приходится, и спустила.

— Спасибо, — сказал Люк. — Только запомни на будущее, что Чернушка кусается.

Они присели в углу двора. Данг рассказал, на какую мысль его натолкнула встреча с тетушкой Фан. Но прежде обязательно надо зайти к Фанам, посоветоваться с ними. Решили послать туда Данга.

5

Вечером Данг, Люк и Хоа отправились в сад к Фанам. Старый Фан уже поджидал их.

За работу принялись не откладывая. Хоа и Люк большой метлой смели в кучу опавшие сухие листья, плотным ковром покрывавшие землю. Данг торжественно поставил колышек на условленном месте. Старый Фан вбил его в землю, а Данг привязал к нему веревку и очертил круг. Хоа обмазала черту известью. Старый Фан вонзил заступ в землю. Наверно, хотите побыстрей узнать, что они собрались делать? Погодите! Пока это тайна.

Ребята копали землю в очерченном известью кругу.

— Мы, как солдаты, которые роют окопы, — сказала Хоа-Теленок, отбрасывая падавшую ей на глаза челку.

— Где ты это видела? — поинтересовался Люк.Когда к папе ездила. Я даже сама им помогала.

— Теленок, где ж это видано, чтоб использовали для дела такой глупый инструмент, как ты? — Данг засмеялся. — Видеть-то, может, ты и видела, да только не говори, что сама рыла окопы!

Яма, которую копали ребята в саду Фанов, становилась все глубже. В полнолуние работали по вечерам, днем было слишком жарко.

Едва только взошла луна, Хоа вышла из дома и направилась к Фанам. Она весело подпрыгивала, взмахивая смешными косичками, и напевала:

— Луна, луна, тра-ля-ля...

Но вдруг дорогу преградили черные тени. Они схватили Хоа за руки и утащили в темневший рядом сад. В лунном свете Хоа узнала Кхита-Сопуна, Тхиня-Молчуна и Лань. Не было только Фатя. Тени сказали:

— Будешь пищать — получишь. Куда шла? Не реви, отвечай толком, тогда отпустим.

Хоа испугалась: одна против этих троих, что она может? Но она изо всех сил старалась не заплакать. Повторяла про себя письмо полковника к дочери: «Если тебе будет трудно, не плачь, не хнычь, не унывай...» Хоа сейчас показалось, что письмо это написано ей.

— Я не могу помешать вам ударить меня, — сказала она, — но бить слабых — позор!

— Тогда говори. Вы с Дангом и Люком частенько бегаете в эту сторону. Мы вас выследили. Отвечай: куда ходите?

— Не имеете права задерживать людей, отпустите! — сказала Хоа.

— Не скажешь, привяжем тебя здесь к дереву на всю ночь! Познакомишься с мышами и лисами! — пригрозил Молчун.

— Привязывайте! — бесстрашно заявила Хоа. — В школе узнают, по головке не погладят.

— Ну тогда мы тебя сейчас вздуем, все равно ты от своего не уйдешь!

Помощи ждать было неоткуда. Тут как раз подошел Фать, и Хоа решила, что дела ее совсем плохи. И вдруг...

— Отпустите ее! — приказал Фать.

Хоа не поверила сразу и не двинулась с места.

— Иди, чего ты!.. — повторил Фать и даже велел своим приятелям уступить ей дорогу.

Тогда Хоа, поверив наконец в избавление, бросилась бежать. Фать повернулся к своим:

— Мы сейчас ее выследим и все узнаем. Тебя, Сопун, за версту слышно. Ты, Молчун, слишком длинный вырос, нигде не спрячешься. А вот Лань, пожалуй, для этого дела подойдет...

Хоа бежала без оглядки. Запыхавшись от быстрого бега, она влетела в сад и тут же выпалила все, что с ней приключилось. Данг и Люк не находили себе места от гнева. Данг взял большой ком земли и запустил им прямо в бамбуковые заросли. Надо же так случиться, что именно там пряталась выследившая их Лань. Струсив, она пустилась наутек.

Яма стала уже совсем большой. На глубине копать было легче, земля там оказалась намного мягче.

Ребята продолжали работу. Но мысли о случившемся с Хоа не давали им покоя. Это было совсем не похоже на Фатя. Было ясно, что он что-то задумал.

— А что, если они придут сюда? — спросила вдруг Хоа. Ребята сейчас были одни. Старый Фан уехал в соседнюю деревню, а жена его уже спала.

Люк предложил:

— Может, предложим мир и будем работать вместе?

— Да ну их, они только драться умеют! — сказала Хоа.

Ребята замолчали. Вдруг Данг хлопнул себя по колену:

— Придумал! Слушайте...

— Ну ладно, они-то согласятся, но как сохранить тайну? Что, если они спросят у хозяев? — выслушав, спросил Люк.

— Я поговорю с дядей Фаном.

Между тем Лань, которую спугнул ком земли, брошенный Дангом, изо всех сил припустилась к своим, и с круглыми от страха глазами она принялась рассказывать:

— Хоа бежала к Фанам. Данг и Люк тоже там. Что-то ужасно тайное! Люк стоит на краю какой-то ямы и спускает на веревке корзину. Хоа им все рассказала. Ох они и ругали нас! Пошли скорей, мы их сейчас накроем!

По дороге они строили догадки, чем занимаются Данг и его друзья. Впереди шла Лань, завершал процессию Сопун. Шли в полном молчании. Наконец Лань подвела их к бамбуковым зарослям, за которыми начинался сад старого Фана.

Данг, Люк и Хоа встретили незваных гостей молча и, словно ничего не замечая, продолжали свою работу.

— Мы просто хотели посмотреть, что вы тут делаете, — наконец миролюбиво сказал Фать.

Данг строго посмотрел на пришельцев и сказал:

— Обещаете хранить тайну?

— Ладно, Данг, — сказал Фать. — Тот, кто откроет тайну, получит от меня хорошую взбучку!

— Когда-то, еще во времена тэев, — таинственно начал Данг, — колонизаторы вырыли у нашего села подземный тайник, чтобы спрятать все, что не могли взять с собой при отступлении. Мы узнали, что вход в тайник был здесь. Знаете, что там спрятано? Рация!

— А что это такое? — осторожно спросил Кхит-Сопун.

— Ну вот, — возмутилась Хоа, — рация — это рация! Разве ты не помнишь, как в кино: «Сокол, Сокол, я Ястреб, вызываю вас. Вас понял, прием...»

— Ага, знаю, — кивнул Кхит.

— Как интересно! — завистливо вздохнула Лань.

— Позовете посмотреть, когда выкопаете? — осторожно осведомился Фать.

Люк посмотрел в его сторону:

— Где мы станем вас искать?

Тут подал голос Тхинь-Молчун:

— А может, будем копать вместе? Я здорово копаю!

Данг придал своему лицу строгое выражение:

— Подумать надо.

Он отвел своих друзей в сторону, они пошептались о чем-то, и Данг сказал:

— Мы согласны. Но вот два условия. Первое — хранить тайну. Второе — дело довести до конца. Кто согласен, поднимите руку.

Руки взметнулись вверх одним махом. Тхинь-Молчун поднял даже сразу обе руки.

Командиром выбрали Данга.

На следующий день Данг заглянул к Фанам.

— Обещаю хранить вашу тайну, — выслушав его, сказал старый Фан. — Можете на меня положиться... А когда работа будет закончена, я им сам все объясню.

Ребята продолжали ходить в сад старого Фана. Яма все углублялась.

Старый Фан, когда ребята работали, часто выходил к ним в сад, рассказывал про свою жизнь.

— Когда мне было столько лет, сколько вам, у нас жизнь была другая. Ни досыта не ели, ни в школу не ходили. Меня отдали в слуги. И все, кому не лень, надо мной издевались. Хозяйский сын заставлял меня становиться на четвереньки и ездил на мне, как на лошади... Однажды он меня очень больно ударил ногой. Я не вытерпел, вскочил, и он упал. Меня тогда избили и выгнали... А у вас теперь все есть, и в школу ходите. Только не пойму я, почему это некоторые ленятся и плохо учатся? Вы, ребята, что о лодырях думаете?..

В воскресенье утром Фаны ходили на базар. Им хотелось угостить ребят вкусным обедом. Старому Фану опыт подсказывал, что сегодня все будет закончено. А если так, нужно устроить настоящий праздник!

Тхинь-Молчун работал на самом дне ямы. Вдруг оттуда раздался истошный вопль:

— Вода! Вода!

Старый Фан и все ребята бросились к краю. Фан быстро спустил в яму лестницу, чтобы Тхинь мог выбраться, потом сказал радостно:

— Все правильно, я так и рассчитал, что сегодня дойдем до воды!

Вода поднималась, постепенно заполняя глубокую яму.

Данг, Люк и Хоа прыгали от радости. Компания Фатя, наоборот, выглядела довольно уныло.

— Ну все,— сказал Фать,— здесь вода, теперь все пропало.

Данг хитро улыбнулся.

Тут старый Фан вежливо пригласил всех ребят вымыть руки и войти в дом. На празднично накрытом столе дымилась вкусная еда.

— Просим не отказать, пообедаем сегодня все вместе по случаю праздника завершения работ.

— Какого праздника? И почему завершения? — удивилась компания Фатя.

Искали подземный тайник, а все залила вода. Какой же тут праздник!

— Спасибо, ребятки, — сказала тетушка Фан, рассаживая всех за столом. — Раньше издалека приходилось воду таскать, а теперь свой колодец будет. Спасибо, что помогли.

— Ну вот, — вздохнул старый Фан, — хотел после обеда все сам рассказать, да старуха моя выболтала. Мне о вас Данг рассказывал. Я хотел было сразу вас предупредить, чтоб не обманывать, но потом решил, что ведь вреда от этого не будет. Я думаю, что вы не жалуетесь и не считаете, что делали бесполезное дело.

Фать с приятелями уже и сами все поняли и перестали дуться.

Только после обеда, по дороге домой, Фать подошел к Дангу:

— Незачем было нас обманывать и придумывать всякие небылицы про рацию.

— Я думал, вы иначе не станете. Помогая Фанам, мы помогли семье бойцов Народной армии, понял?

— Ладно, — погрозил кулаком Фать, но в голосе его угрозы не было. — Только в следующий раз не вздумай нас опять за нос водить!

И они пошли дальше: молчаливый Данг со своей неизменной палкой, улыбающийся Люк и Хоа с прической, как утверждали, похожей на спутник, весело припрыгивающая и размечтавшаяся о том, как напишет отцу длинное-предлинное письмо обо всем, что они сделали, и как отец пришлет ей такое же замечательное письмо, какое прислал когда-то полковник девочке Жене...

В ЮЖНОМ ВЬЕТНАМЕ

Фам Хо

СУД

Когда полицейский вернулся с дежурства, оказалось, что его сын Хок ушел собирать арахис. Он потом продавал его маленькими пакетиками, которые сам и клеил. Значит, можно спокойно пропустить рюмочку-другую — ведь только сегодня за обедом отец и сын поссорились из-за этого. В последнее время они вообще часто ссорились...

Полицейский вынул из кармана небольшую бутылку виски с яркой наклейкой — американское. Этикетка показалась ему очень красивой, бутылка просто кричала, чтобы ее поскорее откупорили. Вдруг послышался быстрый топот босых ног, и в дверях появилась взлохмаченная мальчишеская голова.

— Иди сюда, Лыой, иди, — поманил полицейский. — Ну, что скажешь?

— Ровно в десять они будут там...

— Это точно?

— Да...

— А если нет?

— Можете тогда спустить с меня семь шкур, как обещали...

— Ладно, молодец!

Полицейский вытащил из кармана начатую пачку сигарет «Кэмел».

— Бери, ты заслужил.

Мальчишка молча засунул сигареты в карман драной куртки и тут же исчез.

Теперь можно было и выпить — на радостях. Да и как не радоваться! Дело в том, что неподалеку от дома, где жил полицейский, почти на самом берегу моря, находилось кладбище партизан и солдат, погибших в годы Сопротивления[24]. Для властей кладбище было предметом постоянного беспокойства, а стоявшие над аккуратно прибранными, ухоженными могилами обелиски с золотой звездой на красном фоне — настоящим бельмом на глазу.

Уже давно приказано принять все меры к тому, чтобы сравнять кладбище с землей. Полицейский, стреляный воробей, прекрасно понимал, в чем дело, — начальство знает, что эти могилы напоминают жителям о Сопротивлении, о свободной жизни в Северном Вьетнаме.

Сперва власти попытались подкупить хулиганов, чтобы то учинили на кладбище разгром. После этого под предлогом «наведения порядка» можно было бы убрать все эти обелиски куда- нибудь подальше. Но люди, живущие неподалеку, оказались удивительно несговорчивыми. «Здесь лежат наши дети, — говорили они, — мы никому их не отдадим».

Хулиганам так и не удалось ничего сделать, и теперь, после нескольких стычек с местными жителями, они боялись нос туда сунуть.

На кладбище постоянно поддерживались чистота и порядок. Неизвестные руки каждый день чистили и подметали все дорожки, приносили на могилы свежие цветы. Власти устроили там уже несколько облав, но до сих пор поймать никого не удавалось. Теперь снова был получен строгий приказ — во что бы то ни стало найти и арестовать неизвестных, которые следят за порядком па кладбище.

И сегодня полицейский радовался потому, что он сделал верный ход — на днях ему удалось завязать знакомство с Лыоем.

Узнав, что Лыой — заядлый курильщик, полицейский сначала дал ему пачку сигарет, а потом предложил и деньги. Лыой сторонился полицейского, но, увидев деньги, все же не устоял.

«Плохо только, — думал полицейский, — что мальчишка необычайно труслив — скажет слово и тут же бежит прочь сломя голову. Боится, конечно, но кого? Вот что узнать бы!.. Ладно, — решил полицейский, — только бы сегодня удалось кого-нибудь поймать, тогда все станет ясно».

Полицейский спрятался в кустарнике метрах в пятидесяти от кладбища, — так оно все было у него перед глазами. Он припомнил то, что сообщил Лыой, — не много, но пока и этого достаточно, потом перевел взгляд на полосу пляжа. Мальчишка говорил, что, перед тем как появиться на кладбище, они прячутся в зарослях на берегу.

Ожидание затягивалось. Наконец полицейский поднялся и, обходя издали опасные заросли, стал спускаться к морю. Когда он подошел к кладбищу совсем близко, так, что стали видны ровные ряды обелисков, ему почудилось, будто это не обелиски, а живые люди сидят и совещаются между собой. Казалось, что все вокруг — трава, обелиски — притаилось и следит за каждым его шагом.

Он уже готов был повернуться и бежать отсюда, как вдруг увидел — у обелисков лежат свежие цветы, много цветов... Значит, они уже побывали здесь! «Ну, Лыой, держись, я тебе покажу, как обманывать. А пока придется собрать букеты — беда, если завтра увидит начальство».

Он нагнулся, чтобы поднять цветы с одной из могил, и вдруг имя на обелиске точно обожгло его: «Фам Чи Зунг». Фам Чи Зунг! Да ведь это его друг, тот, что погиб в пятьдесят втором... С тех пор многое изменилось... Полицейскому показалось, что он чувствует на себе взгляд мертвого друга. Он поспешно схватил цветы и стал метаться по кладбищу, стремясь побыстрее собрать все. Но страх не отступал: казалось, мертвецы встают из могил и идут прямо на него.

Дома, чтобы успокоиться, пришлось допить все виски. Потом он взял велосипед — предстоял обычный ежедневный обход участка.

В одном глухом, заброшенном месте, в зарослях недалеко от пляжа, полицейский услышал неясный крик. Решив, что это место сбора какой-нибудь шайки, полицейский углубился в заросли — вдали от злополучного кладбища он чувствовал себя значительно смелее.

Их было шестеро — шестеро мальчишек. Один сидел на большом камне, четверо стояли, шестой сидел прямо на земле. Всю группу ярко освещала луна.

Полицейский спрятался за двумя раскидистыми деревьями, росшими вплотную друг к другу. Отсюда ему было видно и слышно все, что происходило.

В мальчишке, сидевшем на камне, он с удивлением узнал своего сына Хока, а в том, что сидел на земле, — Лыоя. Хок подал какой-то знак, четверо мальчишек осмотрели окрестности и доложили, что все спокойно.

Тогда Хок повернулся к Лыою, видимо продолжая прерванный разговор:

— Ты знаешь, что это за место?

— Нет...Я напомню: на этом месте когда-то Народная армия устроила засаду против врагов. Теперь вспомнил?

— Да...

— Мы заместители Народной армии. Отвечай, почему вчера, когда отряд поручил тебе помочь бабушке Тхань, ты не пошел на задание, а удрал в кафе есть пирожки? Откуда у тебя деньги? Где взял сигареты «Кэмел»?

Лыой испуганно смотрел на Хока — он не знал, что каждый его шаг известен ребятам. Полицейский тоже испугался: а что, если Лыой выдаст?

— Говори, где взял сигареты? — продолжал допрос Хок.

— Не скажу.

Полицейский знал, что Лыой боится его угроз: «Если расскажешь — упрячу в самую дальнюю тюрьму!» А для Лыоя не было ничего страшнее, чем расстаться с родным городом, морем и друзьями.

— Значит, не скажешь, откуда сигареты?

— Один дяденька подарил, на улице...

— Просто взял и подарил?

— Он потерял платок, а я нашел и отдал, он за это подарил.

Хок поднялся с камня:

— Врешь ты все! Думаешь, нас проведешь? — И медленно, отчеканивая по слогам, бросил ему в лицо: — Предатель! Мы все знаем, потому и сказали тебе, что сегодня начнем в десять, — продолжал он. — Что, сорвалось? Ты вступил в наш отряд, чтобы идти за революцией, а теперь предал нас!

Полицейский слышал все. Слова сына напомнили ему о Сопротивлении, о том, как он участвовал в нем, охраняя безопасность района, напомнили и о нынешнем позоре — ведь он служит полицейским, он верный пес марионеток. А там, в глубине зарослей, мальчик, его сын, поднявшись во весь рост, говорил:

— Думаешь, пойдешь за ними и будешь сыт и с сигаретами? Нет! Скоро им всем конец и тебе вместе с ними!

Потом, помолчав, обратился к друзьям:

— Ребята, кто хочет сказать?

— Исключить его!

— Выгнать и не принимать больше!

— Отлупить как следует, чтобы помнил.

— Исключить! — решил Хок. — Он больше не наш. Сотрите знак — он не имеет права его носить.

Двое ребят схватили Лыоя, опрокинули на спину, задрали куртку и наклонились над ним.

— Все? — спустя некоторое время спросил Хок.

— Все, ничего не осталось,— ответили мальчики.

Лыой плакал, плакал громко, надрывно.

— Оставайся здесь! — приказал Хок. — Теперь ты чужой. Можешь делать все, что хочешь! Не искупишь вину — обратно не примем. Это приказ Революционной армии. А донесешь — тебе же хуже будет. Понял?

— Понял, — ответил Лыой, вытирая слезы.

Только теперь полицейский вспомнил о своих обязанностях. Их надо арестовать, задержать! Но как же тогда сын? Там, в зарослях Хок уже отдал приказ:

— Разойдись!

Мальчики подобрали корзины с арахисом, брошенные неподалеку под деревом, и разбрелись. Последним уходил Лыой, опустив голову и вытирая слезы.

Полицейский медленно возвращался домой. Перед глазами у него стояло все, что сейчас произошло. В ушах звучал гневный голос сына: «Предатель!»

Полицейский снова вспомнил годы Сопротивления. Люди называли его тогда Бай-Алло. Бай — его имя, а «Алло» прибавляли потому, что он в рупор оповещал о приближении вражеских кораблей. Со своего наблюдательного поста он постоянно смотрел вперед, в море... Когда умерла жена, у него на руках остался маленький сынишка...

После заключения мира многие из его друзей уехали в Северный Вьетнам. А он остался...

Он вспомнил первые дни новой южновьетнамской власти. Ему пригрозили, что рассчитаются за «коммунистическое прошлое». Он испугался и согласился стать полицейским — где бы ни работать, лишь бы своим вреда не приносить. Но вышло иначе.

И дома его не покидали те же мысли. Хоку известно, что, если Лыой выдаст отряд, им несдобровать — их расстреляют. Почему же он не боится? И другие мальчишки, друзья сына, — почему они не боятся?

Полицейский лег и стал ждать, когда вернется Хок.

Наконец послышались его шаги. Тихонько скрипнула дверь, пропустив немного лунного света, и тут же закрылась. Хок поставил корзину с орехами на стол и прошел в боковую комнату, где всегда спал. Оттуда донесся скрип кровати и стук открываемого окна, затем наступила тишина.

Полицейский тихонько встал, подошел к столу и заглянул в корзину — там были только аккуратные кулечки орехов. Он прошел в комнату сына и, стоя рядом с кроватью, долго вглядывался в лицо спящего мальчика. Только теперь он заметил, как сильно вырос его сын, и ему показалось даже странным, что мальчик позволял отцу бить и ругать его. И тут он понял — мальчик скорее готов был вынести побои, чем делать так, как велит отец.

С тех пор как он стал полицейским, Хок часто ссорился с ним. Однажды, узнав, что отец избил седого старика, он сказал: «Не думай, что если у тебя кулаки, то тебя кто-то боится». А ведь сын еще не знал всего!

Полицейский вспомнил, что рассказывал Лыой (он ни разу не назвал имен, а говорил только «они», «ребята»): они приходят на пляж, рисуют на песке гору и флаг со звездой, рисуют корабли, солдат. «Это наши, — говорят они, — уже наступило объединение, и наши пришли сюда...»

Мысли о Лыое напомнили, зачем он ждал возвращения сына.

Полицейский приподнял майку сына и на его худенькой груди, там, где бьется сердце, увидел большую букву «Р», нарисованную красной тушью.

Мальчишки носили этот знак на сердце, он напоминал им, что они отряд Революции.

«Он недостоин больше носить наш знак», — сказал Хок о Лыое там, на берегу.

Темное, продолговатое лицо полицейского, обычно такое надменное, сейчас выражало растерянность. Все коммунисты, которых он когда-либо арестовывал и которых потом пытали и убивали, — рабочий с соседней улицы, кузнец из предместья, продавщица овощей и много-много других, — прошли перед его глазами. У него закружилась голова, и он присел на край постели сына, точно пытаясь обрести в нем поддержку.

Не первый раз его сын с друзьями, ничего не боясь, приносят цветы на могилы бойцов. И они делают что-то еще более важное. Так все вокруг — весь родной город, весь Юг. Коммунисты, патриоты не сдадутся никогда — на их стороне правда. Их не упрятать в тюрьмы, не убить. Новые бойцы встают на место погибших и становятся все сильнее, потому что они — народ. Но как народ потом отнесется к таким, как он, полицейским? И в лицо ему ударили ненависть и презрение в голосе сына там, на берегу: «Предатель!»

Забылся он только к рассвету, а когда проснулся, сына дома уже не было. Первое, что полицейский увидел, заставило его нахмуриться. В углу лежала та самая начатая пачка сигарет «Кэмел» и несколько смятых бумажек — деньги.

1959 г.

Нгуен Тхи

МАМЫ НЕТ ДОМА

Солнце в зените. С реки несутся сильные порывы ветра.

Несколько дней подряд по утрам шел дождь, небо было удушливым и мутным, как табачный дым. Но поднялось солнце, и небо сейчас прозрачно-голубое и высокое. Блестят на солнце высохшие песчинки на вырванных взрывами из земли клубнях батата. Переливаются жемчугами последние капли дождя под навесом караульной вышки.

Малышка[25] снова забралась на пальму. Выпрямилась там во весь рост и смотрит вдаль. От ветра и солнца слезятся глаза. Малышка прислушивается. Уханье бомб, свист реактивных самолетов, урчанье катера на реке — все звуки, едва поднявшись в воздух, сразу растворяются в безграничном полуденном пространстве.

Малышка ждет винтовочных выстрелов. Они означают начало боя и здесь всегда хорошо слышны. Малышка и остальные дети к ним давно привыкли.

Но выстрелов почему-то пока не слышно.

Прошлой ночью мама заходила домой. На подбородке у нее блестели дождевые капли.

Скользнув холодным, мокрым краем полиэтиленовой накидки по лицу Малышки, мама наклонилась к маленькому, взяла его на руки, стала укачивать. Потом быстро прошла к тайнику, наполнила пояс патронами, заложила их в магазин винтовки и торопливо вышла из дома.

Уже во дворе она ласково погладила Малышку по голове:

— Будешь варить рис, смотри не сливай воду, обваришься. Вернусь завтра.

Малышка услышала, как мама перепрыгнула через канаву перед домом, подумала, что мостик от дождя, наверно, стал совсем скользким. Потом мамины шаги пропали в стоне снарядов и шуме дождя.

Сегодня утром мама снова проезжала мимо дома на лодке вместе с девушками-партизанками.

Мамин голос дети услышали еще издали. Они бросили батат, который пекли на кухне, и всей гурьбой побежали к каналу.

Мама причалила к мосткам, повесила на них связку баньу[26] озорно брызнула водой в Хиёна — он был голышом, и лодка поплыла дальше.

Девушки, прислонив винтовки к плечам, голыми по локоть руками махали Малышке и другим детям.

Малышка и остальные тоже махали маме и девушкам. Махали до тех пор, пока лодка, замаскированная зеленью с торчащими из нее дулами винтовок, не исчезла за изодранными снарядами ветвями гардении с уцелевшими кое-где нежно-белыми цветами.

Малышка все ждала, не раздадутся ли винтовочные выстрелы.

Она уже который раз сегодня забиралась на пальму. Четверо младших стояли внизу.

Хиён, все еще голышом, широко расставил ноги и запрокинул голову.

Ань, чуть постарше его, подражая сестре, забралась на дерево у канала и тоже вытягивала загорелую шейку и остренький подбородок.

Тхань, выше ее на целую голову, с трудом удерживала на руках самого маленького. Иногда она поднимала руку кверху, указывая ему на едва заметную в листве фигурку сестры.

Малышка смотрела вдаль.

Раньше там желтели поля батата, зеленели сады. Малышка хорошо знала, что там были деревья пампельмусов с белыми цветами, стоял сахарный тростник и низкорослые сиамские пальмы. Сейчас все было стерто с лица земли бомбами и снарядами врага. Над мертвым, обугленным пространством торчал, сверкая на солнце, острый, как нож, шпиль собора в Бами, рядом чернела смотровая вышка поста марионеточных отрядов.

Еще дальше видна была лента реки, за нее уходили облака.

Малышка знала: еще миг — и оттуда раздадутся выстрелы. Там — фронт, на фронте мама и девушки-партизанки.

Малышка была там много раз, когда связная из уезда просила отнести маме срочный пакет. Она всегда обязательно прихватывала с собой корзинку — на обратном пути можно собирать батат на развороченном бомбами поле. Но интересней всего было забегать в школу.

Малышка таращила глаза на круглый рот учительницы, когда та учила детей петь. Часто учительница писала мелом на доске такие же круглые буквы. Малышка букв не знала. Сначала она не могла ходить в школу, потому что нужно было нянчить маленьких. Школой стала для нее игра, в которой она сама была учительницей, а четверо младших — учениками. Потом настоящую школу сожгли враги.

Малышка смотрела сейчас на зеленую полоску школьного бананового сада, а в солнечных лучах порхали, мерцая, круглые, белые как мел буквы.

Учительница, которая так хорошо пела, теперь тоже стала партизанкой, и сейчас она вместе с мамой на той стороне.

Но почему же до сих пор не слышно выстрелов?

— Маму видно уже?

Дети тянулись кверху и смотрели на сестру такими просящими глазами, точно верили, что у нее выросли крылья и она вот-вот полетит к маме.

— Нет еще! — крикнула Малышка, а перед глазами у нее все порхали удивительные буквы.

Тхань опустила маленького почти до земли: она устала.

— А что сейчас видно?

— Сестричка, ну скоро мы увидим маму?

Малышка не отвечала и смотрела в сторону сожженной школы.

Хиён прислонился к стволу пальмы и нетерпеливо захныкал, словно мама уже была рядом с сестрой, на верхушке пальмы, и обе медлили спуститься вниз.

— Тебе что мама велела, Хиён? — крикнула Малышка.

— А я больше не плескаюсь в воде...

— Мама не только про это говорила, она велела не хныкать и не звать ее, когда она уходит бить врагов.

Из соседнего дома тут же раздался окрик:

— Кто это там опять к маме просится?

— Да это все Хиён, бабушка!

Бабушкой дети звали Шау Хо, соседку. Сейчас она поливала бетель у себя в саду, слышно было, как там льется вода.

— Все хнычет и хнычет, ишь ты...— заворчала она. — Все время маму вспоминать — она там так расчихается, настоящий насморк у нее будет[27]. Нечего капризничать! Еще раз услышу, кто хнычет, сразу отшлепаю, ясно? Маме вашей небось и так нелегко, кругом снаряды да бомбы. Малышка, ты что это опять туда забралась? Вот голова закружится, будешь знать!

— Я маму высматриваю...

— Чего там высматривать? Сказано, ушла врага бить! Слезай-ка!

Малышка только заливисто рассмеялась.

— Бабушка, а бабушка, у вас на поле бык ботву объедает! Эй ты, бы-ы-к! Поше-е-ел! Все-все, я его прогнала. Бабушка, за это сварите нам батат, когда мама вернется, ладно?

— Вот я тебе, озорница!

Бабушка всегда во все вмешивалась и часто ворчала на детей. Но они прекрасно знали, что это только так, для острастки, а на самом деле она совсем не сердитая. Ворчанье ее им было так же привычно, как общий для их двух домов дворик и мостик через канаву.

По годам Тхань шла сразу за Малышкой. Говорила она мало и чаще всего просто молча делала, что ей велят. Она поудобней усадила у себя на руках маленького, притянула за руку Хиена и крикнула Ань, чтобы та слезла с дерева.

Став тесной кучкой, все четверо снова задрали головы вверх.

Хиёну все напоминало о маме: и колышущиеся листья пальмы, и аромат бананов, и вкус лепешек баньу.

Эти лепешки им посылали с мамой, когда она шла с фронта домой, жители Тамнгая.

В воображении Ань лицо мамы сияло в медной россыпи патронов, что в маминых карманах,— на них мама учила ее считать. «Раз, два, три» — стояли в ушах знакомые слова счета, они как будто доносились с верхушки пальмы.

Малышка вовсе не надеялась, что мама скоро вернется. Она забралась на пальму просто так, как забиралась и раньше. К этому она привыкла, как и к самой пальме перед домом. Когда Малышка научилась выговаривать слово «пальма», дерево было раза в три выше дома, а весь ствол вдоль и поперек бороздили рубцы от пуль тэев. Рубцы уже потемнели от времени, но мама знала наперечет каждую рану на пальме и могла рассказать о ней, как о самой себе.

Когда Малышка первый раз обхватила ствол пальмы, чтобы залезть на нее, бабушка Шау стала бранить ее, но мама только смеялась.

Малышка училась лазить совсем как маленькая ящерица, вытянув шею и тараща блестящие черные глазенки на далекую верхушку. Сколько раз, уже одолев какую-то часть ствола, она, не удержавшись, соскальзывала вниз. Но однажды наконец добралась до самых ветвей.

У нее зарябило в глазах, когда она глянула оттуда вдаль. Обо всем, что открылось ей тогда в небе и на земле Тамнгая, Малышка кричала вниз, маме. Она сорвала спелые кокосовые орехи, и они стремительно полетели вниз.

На стук упавших орехов из кухни выглянула мама, она поняла, что дочь теперь уже может быть ей опорой.

С того дня мама с винтовкой за спиной стала уходить гораздо чаще. Малышка нянчила младших детей, сначала одного, потом другого, третьего. Пальма уже не казалась ей такой высокой.

Днем Малышка залезала на нее — это была игра, и в игру входило сообщать вниз о том, где сейчас самолеты, чтобы люди ее деревни, детишки и старики, успели спуститься в убежища. Часто она подолгу завороженно смотрела на школу — туда, где порхали круглые, белые как мел буквы.

Сампаны на реке, рынок, верхушки деревьев гуайявы, зеленые кущи бананов — все на земле и в небе Тамнгая с пальмы казалось совсем крошечным, невсамделишным, расставленным руками взрослых. У нее с Хиеном и сестрами была схожая игра — они приносили из пагоды обломки кирпича и строили игрушечное убежище, а канава перед домом превращалась в реку, и они пускали по ней лодку — бамбуковый лист.

С реки Хау налетел сильный ветер.

Малышка вытянула шею: где мама, начался ли бой? Глаза девочки нашли ее — мама сейчас была крошечной черной точкой возле деревьев, совсем рядом с поднимавшимся дымом.

— Скоро мама вернется?

— Маму уже видно?

Малышка молчала и не отрываясь смотрела на растущее облако дыма. Видит ли ее мама? Она широко открыла глаза и вдохнула прохладу речного ветра.

— Ну, видно уже маму? Ты ничего нам не говоришь...

От их настойчивости Малышка и сама начала верить в то, что видит маму. Вот мама идет в атаку, вот она прыгает через канаву, преследует врага. В одной руке у нее винтовка, другой она бросает гранату, на ее плечах полиэтиленовая накидка, вся мокрая от дождя, как прошлой ночью.

От ветра щекам Малышки стало прохладно. Это сразу напомнило о прикосновениях маминых проворных рук, которыми она так часто делала «козу» Хиёну, а ночью, когда возвращалась после боя, осторожно щупала лоб у спящих детей. Малышка всегда сразу же открывала глаза.

— Вон мама! — закричала Малышка.— Тети-партизанки бегут за ней! Мама сигналит рожком! Машет рукой. Это она мне помахала!

Малышка ухватилась за пальму и в восторге принялась раскачиваться из стороны в сторону, глаза ее счастливо щурились в улыбке, за падавшими на лицо прядями волос мелькали белые мелкие зубки.

— Хиён, а Хиён, слышишь, мама велела тебе не лазить в речку. А Тхань мама велела намолоть муки, она скоро вернется. Вот! Гранату бросила!... Все...

— А мне мама что велела?

— Тебе, Ань?

— Ага...Про тебя она и не говорила!

Ань протестующе замотала коротким хвостиком волос:

— Нет, говорила...

— Нечего было отнимать у других еду! Мама с непослушными не хочет разговаривать... Вон мама преследует врага! Забралась на дерево... Вот это да, она знамя держит! Слышно, как стреляет?

— Не слышно...

— И мне не слышно...

Бабушка Шау, все еще поливавшая бетель, тоже подняла голову:

— Малышка, ты что, и вправду маму видишь или опять выдумываешь?

— Конечно, вправду!

— Ну и дети пошли востроглазые! — заворчала бабушка, снова склоняясь над бетелем и словно бы обращаясь к нему. — Туда полдня шагать, что же ты можешь отсюда видеть? — повернулась она к Малышке. — Сказано, пошла бить врага, и нечего высматривать. Кому говорят, Малышка?

— Хорошо-о-о!.. — крикнула Малышка.

Теперь и Хиёна, который тоже пытался карабкаться вверх, никак нельзя было уговорить слезть.

Маму, только что представшую перед Малышкой в клубах дыма, сейчас видели все. Она была огромной, высокой и недвижимой, как облака. В эту пору года в Тамнгае облака часто стоят недвижимо. Сейчас они были над головой Малышки, бросая вниз густую тень, и откуда-то из-за них смешавшийся с гулом реактивных самолетов голос мамы спросил Малышку, помнит ли она, что не нужно сливать воду от риса.

Дым рассеялся, облака проплыли мимо, осталась только сверкающая лента реки.

Тогда Малышка снова увидела маму — она стояла прямо посреди этой блестящей ленты и смотрела на Малышку с непонятным укором и грустью. Скоро мама вернется, всех обнимет, позволит Тхань сколько угодно плескаться в канале, Хиёну даст подержать карабин, Ань будет учить считать на патронах.

Но пока ее еще нет.

Бой все не начинался. Дым рассеялся, и стало видно, что пост возле собора еще целехонек. На реке зелеными и красными пятнами мелькали катера. Школьный сад был закрыт проплывавшими облаками. Малышка спустилась вниз.

Дети надеялись, что она приведет с собой маму. А когда увидели, что сестра одна, снова задрали головы.

Малышка все поняла и сказала:

— Давайте играть в класс. Кто будет хорошо учиться, того мама отдаст в настоящую школу.

Хиён радостно запрыгал, на его макушке подскакивали выгоревшие, с коричневым отливом, вихры.

— Я хорошо учусь, мама даст мне пострелять!

Ань вздернула остренький подбородок:

— Я лучше его учусь, я раньше пойду в школу.

— Ладно, все пойдете, — кивнула Малышка.

Тхань, Хиён и Ань, толкая друг друга, расселись.

Малышка заколола волосы, опустила подвернутые брючки и надела мамин нон[28]. Потом плавной походкой, придерживая рукой завязки нона, точь-в-точь как это делала учительница, подошла к детям. Все трое, как заправские ученики, встали и чинно поздоровались.

Малышка повесила нон на куст, со строгим лицом отломила ветку и сделала из нее указку. Черная доска у них была — ее прямо к стволу пальмы прибили взрослые и писали там последние известия, лозунги и объявления.

Малышка еще не знала букв. Но девушки-партизанки выучили ее нараспев, по слогам произносить лозунги, написанные на доске.

Дети сидели, удобно опершись руками о землю, и ждали. Малышка, совсем как учительница, поочередно оглядела учеников и, привстав на цыпочки, ритмично ударяя веткой по строчкам на доске, принялась «читать».

Тхань, Хиен и Ань, раскрыв рты, настороженно водили глазами за указкой, точно каждый из них боялся, что буквы с доски вот-вот прыгнут в рот соседа, а он останется ни с чем.

Малышка старательно отчеканивала каждый слог:

— Про-го-ним, прогоним а-ме-ри-кан-цев, прогоним американцев! Начали!

Дети хором повторяли.

Хиён не поспевал за сестрами.

Ань, толстушка с румяными щеками, без конца вертелась, но умудрялась повторять быстрее всех.

Тхань, которая и сидя возвышалась над ней на целую голову, недовольно косилась на сестру из-под длинных ресниц. Она умела все делать по дому, а с тех пор как научилась различать на слух, какой летит самолет и далеко ли стреляют, присматривала за младшими, пока Малышка относила маме срочный пакет. Сейчас Тхань сидела тихо, широко открытыми глазами смотрела на доску и, нараспев повторяя слоги, теребила прядь волос на виске. На коленях у нее по-прежнему сидел маленький брат, который вслед за старшими и сам стал что-то лопотать.

Бабушка Шау, видя, что они занялись игрой, поставила варить батат.

— Ох-ох-ох, а ваша мама, когда ей было столько лет, сколько вам, — бормотала она, — нанималась в услужение к чужим людям, ей-то батата поесть не удавалось...

Налетел ветер, пальмовые листья задрожали над головами ребят. Снова раздались разрывы бомб и грохот орудий, но они тут же растворились и исчезли, так и не сумев одолеть прекрасное величие неба.

И вновь стали слышны детские голоса, старательно выговаривающие слоги, будто сожженная врагом школа перекочевала сюда, в прохладную тень пальмы. Здесь в погожие вечера старый Шау, муж бабушки, плел верши и читал детям стихи. Здесь же собирались вернувшиеся после боя партизанки — подвести итоги и перекусить. И каждый день на стволе пальмы появлялись новые раны от снарядов и бомб врага.

Ствол сплошь был в ранах, их рваные края виднелись даже на старых, потемневших следах от пуль тэев. Едва успевали отбить врага, от пороха были еще черны дороги в деревне, а Малышка и дети уже вытаскивали новые пули, застрявшие в пальме, и относили их оружейнику.

Тень пальмы, вот уже столько лет дарившая прохладу клочку земли перед домом, сейчас скользила по спинам детей.

В солнечные дни пальма, казалось, еще выше уходила в небо. Листья ее слегка шевелились и были похожи на распущенные волосы, которые только что вымыли и сушат под солнцем. На стволе, подсыхая, радужно блестели капли дождя, и царапины как будто принимали цвет загара.

— Про-го-ним, прогоним а-ме-ри-кан-цев...

Белые буквы чуть дрожали в ярких лучах солнца.

Вешая доску, жители Тамнгая не подозревали, что здесь будет «класс». Днем, в перерывах между бомбежками и обстрелом, дети снова и снова затевали эту игру.

Урок был всегда один и тот же, но ребята каждый раз находили в нем что-то новое и удивительное.

Частенько бабушка Шау, ворча, выносила корзинку с бататом, чтобы «класс» подкрепился, потому что мамы опять не было дома. Иногда посреди урока Хиён, который не выговаривал еще отдельные буквы, вдруг выкрикивал «Меликанцы, меликан-цыI» — и тогда все дружно заливались смехом.

А как-то раз Тхань заметила на той стороне канала дядю Хая из уездного комитета, который давно уже наблюдал за ними и смеялся.

Малышка вдруг почувствовала себя настоящей учительницей, с ноном и камышовой корзинкой в руке.

Но ведь учительница должна что-то говорить своим ученикам.

Она склонила голову, набок и задумалась, потом радостно улыбнулась, чуть вздернув верхнюю губу:

— Дадим отпор врагу, как мама, понятно? Вы так можете?

— Ага... — кивнула Тхань, мотнув «конским хвостом», и маленький брат у нее на руках тут же схватил его и стал совать в рот.

— Хиён тоже может, Хиён пойдет с мамой, — заторопился мальчик и хотел привстать, но Ань крепко обхватила его.Нет, я пойду с мамой и буду носить патроны! — заявила она.

— Мама моя...

— Нет, моя!

Как ни старался Хиён, ему никак не удавалось вырваться из цепких рук сестры, оба даже побагровели от усилий.

Бабушка Шау позвала их есть, но Малышке не хотелось кончать урок, и, повысив голос, она продолжала «читать». Ань, побоявшись отстать, тут же выпустила Хиена. Он сразу перестал хныкать и принялся старательно вторить Малышке.

Урок продолжался. Образ мамы возникал и исчезал всегда неожиданно и быстро. Дети так привыкли к этому, что, когда мама уходила бить врага, никто не просил ее остаться дома. Они спорили друг с другом из-за мамы, как из-за неба над Тамнгаем, как из-за речки Хау. Мама была такой же привычной, своей, всегдашней. Она уходила бить врага, но оставались проплывающие облака, в которых, если захотеть, легко можно было различить маму, и пальма, с которой было далеко видно, и всегда казалось, что мама здесь, рядом.

Так и родилась Малышкина игра — высматривать маму и успокаивать остальных.

— Про-го-ним а-ме-ри-кан-цев! Кто научится правильно по складам говорить, того мама скоро отдаст в школу.

— Меня, меня... — вскочил Хиён. — Пло-го-ним...

— Про-го-ним! Вот! — Тут же повернулась к нему Ань. — Не пустят его, правда же, сестрица!

Малышка не только с ней не согласилась, но еще п прикрикнула, строго вскинув брови:

— Вертишься вечно, это тебя вот не пустят. Будешь дома сидеть и нянчить маленького!

— Зато я на маму похожа. — Ань отчаянно замахала обеими руками. — Разреши мне в школу, все равно не останусь дома.

— Это ты-то похожа?

— Мама сама говорила, что похожа на меня...

— Ты похожа на маму или мама на тебя?

— Я на маму, у нас с ней нос как у киски...

Ань, чуть не плача, выставила вперед свой носик.

— Про-го-ним, прогоним а-ме-ри-кан-цев, прогоним американцев, вот как я умею, а ты не позволяешь...

— И я похожа на маму, у меня тоже большие глаза, правда, сестрица? — сказала Тхань.

— И я похож, у меня еще и волосы как у мамы. — Хиён подергал себя за чуб. Мама, когда гладила его по голове, говорила, что у нее в детстве были такие же жесткие, с рыжеватым отливом волосы.

Малышка не стала их останавливать, а сама подумала, что и она тоже похожа на маму. Она даже забыла об учительнице, которой подражала, и ветка в ее руке сама собой опустилась. Пред глазами так отчетливо встало мамино лицо, что, казалось, его можно коснуться.

— Будете спорить, скажу маме, чтоб никого не пускала. Сидите тихо!

Малышка пристально посмотрела на младших и жестом взрослой, вытирающей пот после тяжелой работы, отвела упавшие на лоб пряди волос.

Точно так смотрела на них мама, когда возвращалась домой, и так же проводила рукой по мокрому от дождя лицу.

Малышка прислонила ветку к пальме — мама обычно ставила там винтовку, — подвернула полы кофточки и брючки, как будто по дороге вымокла под дождем. Сложив пальцы щепотью, поочередно ткнула ими каждого в живот:

— Вот вам по лепешке банку... — И, чуть вздернув верхнюю губу, не очень уверенно добавила: — Я тоже похожа на маму.

Тхань кивнула. Хиён не отрывал взгляда от рук сестры — нет ли там все же чего-нибудь?

Ань замотала головой:

— Нет, ты не похожа...

— Почему?

— Это не баньу...

— Раз так, — отвернулась Малышка, — не дам тебе баньу, когда мама вернется. Нечего было говорить, что я не похожа.

Ань заплакала.

— Похожа, совсем-совсем похожа...

— А то воображает, что она только одна и похожа!

Младшие мигом притихли. Урок продолжался.

Тень пальмы уже начинала клониться в сторону. В Тамнгай летел ветер с моря, он пах соленой рыбой и напалмом. Борозды на поле под солнцем превращались в гребни волн, по ним бежала дорога в деревню. Лежали тени пальм и бамбука, сновали взад и вперед фигурки детей.

«Вот освободить бы Юг, — говорили старики Тамнгая, — собрать всех американцев да бросить каждому по лопате — пусть засыпают воронки от бомб и снарядов на наших полях».

— Про-го-ним, прогоним а-ме-ри-кан-цев...

Малышка стремилась проникнуть в огромность смысла, стоявшего за этими словами. О чем еще, думала она, можно было бы сказать детям.

Она любила пальму перед домом, потому что каждый день забиралась на нее посмотреть, где мама. Может, так и сказать? Она очень любит маму, но американцы еще здесь, и мама должна с ними воевать, поэтому ее подолгу не бывает дома, но тут уж ничего не поделаешь.

Бабушка снова позвала есть батат, и урок закончился.

Но и пальма и доска с лозунгами всегда наготове. Завтра, а может, еще и сегодня Малышка снова соберет там детей. Прозвучат слова первого урока, и прохожие будут замедлять шаги.

И снова перед глазами детей встанет мама: на дуле винтовки висит связка баньу, а большие глаза смотрят так, словно она хочет обнять детей и прижать к груди.

Батат остался только на самом дне корзинки, а Малышка так и не успела рассказать о своей любви к маме.

В стороне Бами сначала слабо, а потом все сильнее и сильнее зазвучали винтовочные выстрелы.

Дети и бабушка выбежали во двор. Малышка прислушалась:

— Начали, мама начала.

И она тут же полезла на пальму. Бабушка Шау не успела ее удержать — она стояла внизу, собрав детей возле себя.

Пост марионеточных отрядов в Бами совсем заволокло дымом, в той стороне теперь торчал только шпиль собора.

— Это мама-а-а! — пронзительно закричала Малышка.

Мама стреляет! Это мама поднимает там клубы дыма, дым уже закрыл часть реки, даже поле рядом потемнело.

— Мама взорвала по-ост!

Выстрелы не затихали, а становились все чаще. Теперь уже вся деревня высыпала на улицу и собралась у пальмы.

Оттуда вниз летел крик Малышки, вплетаясь в общий шум — плеск весел на канале, доносящиеся с рынка крики женщин, зовущих детей.

А дым все поднимался. Малышка опять заметила черную точку, мелькнувшую в самой гуще дыма. Пусть это очень далеко, так что даже река Хау кажется просто блестящей желтоватой полоской, но почему бы этой черной точке не быть человеком?

И кто скажет с уверенностью, что это не ее мама?

— Мама пошла в атаку! Вперед, мама-а-а!

Голос Малышки протяжен и разносится далеко.

Мама теперь, наверно, в самой гуще дыма. Следом за ней бегут девушки-партизанки. Учительница из сожженной школы тоже с ними, плечо у нее чуть запачкано мелом.

Стрельба усилилась, атака началась...

Малышка спустилась вниз. Все были уже готовы. Хиён держал автомат, Ань — винтовку, Тхань — базуку, даже самому маленькому они вложили в руку знамя. Прислоненная к пальме ветка оказалась на месте. Малышка подняла её — это была винтовка.

В атаку пошли от плетня за домом, быстро преодолели канаву и, укрывшись за пальмой, открыли яростный огонь.

На следующее утро, когда самолеты бомбили острова, в деревню вошла женщина с винтовкой и ветвями маскировки в руке.

Она шла, приветливо улыбаясь, и следом за ней, прячась от палящего солнца в тени деревьев, шла вся деревня. Женщине приходилось то и дело останавливаться и отвечать на вопросы, потому что спросить хотелось всем.

Полиэтиленовую накидку женщина закинула за спину, винтовку со связкой лепешек баньу передала Малышке и взяла на руки самого маленького.

Он что-то лопотал и царапал прилипшие к ее кофточке комочки грязи.

Дети, как цыплята, бежали, окружив ее. Ань семенила впереди, путаясь под ногами у матери, боясь, как бы ее не обошли вниманием.

— А я видела, как ты шла в атаку...

— И я видел...— подхватил Хиён.

— Как это вы могли видеть?

— А вот видели...

Хиён высоко подпрыгнул — так мама прыгала через канаву. Ань, уцепившись за мамину накидку, с завистью поглядела на него.

— А у нас аист гнездо свил, вот! Мама, ты ведь ходила бить врагов для меня, а не для Хиёна?

Хиён повис на маминой руке и стал раскачиваться, как на качелях:

— Нет, для меня-я-а...

Она засмеялась, ласково потрепала обоих по волосам.

— Для всех вас!

Бабушка Шау, выносившая из кухни корзинку с вареным бататом, вмешалась:

— Вот озорники, отстаньте от мамы с вашими цаплями-аистами!

Женщина опять рассмеялась, подхватила и Хиёна, чмокнула его в щеку и так, с двумя детьми на руках, прошла в дом. Это была Нгуен Тхи Ут, героиня армии.

Пост марионеточных отрядов в Бами сровняли с землей. И решено было сразу же начать восстанавливать школу. Вечером, баюкая маленького, Ут сказала:

— Пойду достану лодку у соседей. Ты, Малышка, будешь завтра с детьми возить битый кирпич с поста, строить у школы убежище. Построим школу, всех вас отправлю учиться.

Малышка как была в подвернутых брючках — она только что мыла ноги, — так и осталась стоять у порога, счастливыми глазами глядя на мать:

— Мы пойдем в школу!

Она прыгнула к маме на кровать, распустила ей волосы... Когда маленький уснул, у мамы были уже две длинных косы, такие же, как у учительницы, к которой скоро пойдет Малышка.

...И вот Малышка, ведя за собой остальных, идет в школу.

Все так знакомо и так неожиданно. Учительница-партизанка в одной руке держит нон, в другой камышовую корзинку и очень интересно рассказывает, как партизаны бьют врага. Рядом, на столе, лежит новая винтовка. Когда прилетают самолеты, учительница отводит детей в убежище, а сама руками, выпачканными мелом, берет винтовку и целится в самолеты.

В полдень, когда небо чисто, Малышка и младшие идут показывать учительнице свою пальму.

Мамы снова нет дома.

Ветер с моря тихонько перебирает листья пальмы, как будто это мама стоит там наверху и, поправляя волосы, смотрит вниз, на Малышку и других детей.

1966 г.

Нгуен Лан

У ПОДНОЖИЯ ГОРЫ НГЕ

Лон перепрыгнул через изгородь и спрятался за деревьями. Да, это каратели, переодетые крестьянами. Их пятнадцать, и они идут прямо к его дому.

Забытая соломенная шляпа осталась лежать на траве. Лон помчался домой, сначала через рощу — лучше не попадаться им на глаза, — а потом напрямик через поле, потому что каратели были уже совсем близко от дома.

Но они все же опередили его.

— Где тебя черти носят? — раздался злобный окрик, едва он, запыхавшись, вбежал во двор.

— В поле был...

— Где мать?

— На рынок пошла...

Солдаты втолкнули его в дом.

— Сиди здесь и не вздумай поднимать крик,— пригрозил старший.

Лон увидел у него в руках глиняную кукушку — свисток, которым подавали сигналы партизанам.

Неужели догадался? Похоже на то, потому что все, что можно было заподозрить как «сигнальные средства вьетконга»[29] — дырявый жестяной бачок, бамбуковая колотушка, пустые консервные банки, — было уже извлечено из углов и свалено посреди комнаты.

А ведь перед тем, как уйти в горы, мама сказала: «Если что случится, свистни в кукушку, чтобы я слышала. Вернусь ночью, со мной придут товарищи из Фронта»[30].

Поздно, поздно, уже ничего нельзя исправить. Лон смотрел па коричневую свистульку, глянцевито поблескивающую на ладони у старшего.

Кукушка точно в чем-то упрекала мальчика. А что он сейчас может сделать?!

Лон перевел взгляд на гору Нге, видневшуюся в раскрытую дверь. Она так близко. Эх, помчаться бы сейчас туда! Громко закричать, засвистеть самому! Только бы успеть предупредить своих, а там пусть солдаты делают с ним что хотят...

Время шло. Чем ближе к вечеру, тем настороженнее вели себя каратели. Особенно усердствовал старший, со скрюченной, как у креветки, спиной — его подстрелили в одной из последних «экспедиций». Он ни на минуту не спускал с Лона глаз.

Нужно было как можно скорее что-то придумать.

Если солдаты останутся здесь, они схватят маму и бойцов Фронта.

Лон вынул из ящика вылинявший «национальный» флаг и сунул его под нос старшему:

— Учитель говорит, что, когда приходят солдаты, ученики нашей школы обязательно должны приветствовать правительственную армию и вывешивать флаг. Можно мне выйти его повесить?

— Вот так новости! Папаша был смутьяном, нам пришлось применить к нему «закон 10-59»[31] и отправить к праотцам, а они с матерью, оказывается, приветствуют правительство! Знаю я тебя, хочешь подать сигнал вьетконгу! Пошел на место! — заорал старший и скомкал полотнище.

Лон усмехнулся — так его, этот флаг!

Между тем красное солнце, еще только что висевшее круглым шаром, неумолимо сползало за гору Нге...

Время, когда крестьяне возвращаются с базара, давно уж прошло, а мать Лона все не появлялась. Старший снова придирчиво допросил мальчика. Но Лон хорошо помнил все, что ему наказывали.

— Мама ушла на рынок. Говорила, что зайдет к бабушке занять денег и, если будет уже поздно, останется там ночевать, — твердил он.

Старший подозвал к себе одного из солдат, они вышли и о чем-то недолго посовещались за дверью.

Потом старший вернулся, чиркнул спичкой и зажег лампу. По его приказу другой солдат, долговязый, с синим шрамом на левой щеке, связал мальчика парашютным шнуром.

«Ну и пусть связывают, — подумал он, — зато лампа горит». Теперь, когда станет темно, мама увидит ее и все поймет. У них было условлено, что зажженная лампа — тоже сигнал.

И, глядя на танцующий, радостно подпрыгивающий язычок пламени, Лон даже подумал, что, наверное, сегодня вместо их старой лампы сюда прямо из сказки прилетела волшебная лампа, чтобы спасти маму и ее друзей.

Пусть же огонь ее станет таким большим и ярким, чтобы его можно было заметить еще с гор!

Но старший велел задуть лампу, наверное, обо всем догадался. В доме сразу стало темно и тихо. И страшно — ведь лампа горела совсем недолго и было еще слишком рано, чтобы ее свет был виден издалека.

Значит, только показалось, что опасность миновала. Она, оказывается, притаилась и ждет своего часа.

Лон закрыл глаза. Надо обмануть врагов, увести их из дома.

Он долго думал и наконец решил, как это сделать. Поборов неожиданно охвативший его страх, он подполз к часовому:

— Дяденька, больно, снимите веревки... Что велите — все сделаю...

Старший пулей подлетел к нему, ласковым голосом пообещал американскую авторучку и тысячу пиастров[32], если Лон отведет их туда, где сегодня состоится «тайное собрание вьетконга». О том, что сегодня должно быть собрание, донесли тайные агенты. И чтобы Лон поверил его обещаниям, старший немного ослабил веревки.

— Раньше я часто ночью ходил на рыбалку и как-то видел в манговой роще много людей: наверное, они опять там, если сегодня собрание, — сказал Лон.

— Где это?

— За Каменным прудом, покажу, если хотите...

Старший задумался, потом вышел вместе с одним из солдат посоветоваться. Однако, вернувшись, он ничего не сказал. Лон решил, что ему не поверили.

Но через каких-нибудь полчаса старший снова подошел к нему:

— Хорошо, поведешь нас в манговую рощу. Найдем вьетконг — я тебя отпущу и даже награжу. Нет — пеняй на себя...

Руки Лону оставили связанными, хотя несколько ослабили веревку. Справа от него шел долговязый со шрамом, слева — другой солдат.

Было уже поздно. Они шли по широкой дороге, которая вилась между полями. Была и другая дорога, по краю поля, но Лон не повел по ней. Там обычно ходила мама и бойцы Фронта, оттуда, в случае чего, можно было легко уйти в горы.

Лон привел солдат к холму, сплошь заросшему густым кустарником и деревьями. Здесь он сделал вид, что дальше идти боится, и остановился. Черневшие впереди заросли как будто двигались, шевелились.

Старший отдал приказ разбиться на группы, по два-три человека, и прочесать местность. Но заросли, конечно, оказались пустыми.

«Хорошо, что пока удалось их перехитрить и заставить «поохотиться» впустую,— подумал Лон,— хоть немного, да отомстил!» Он оглянулся туда, где был его дом, и вдруг с ужасом вспомнил, что забыл проследить, осталась ли в доме засада. Теперь он то и дело тревожно оглядывался, стараясь в темноте сосчитать идущих позади солдат. Пересчитал три раза и похолодел от страха — не хватало троих.

Значит, засада. Ему представилось, как мама вместе с бойцами Фронта подходит к дому и они, ничего не зная, идут прямо в западню.

— Что плетешься? Может, назад захотел? Помни, что я сказал! — подтолкнул его дулом автомата старший.

Пошли через заросли сахарного тростника. Лон нарочно избрал этот путь пусть будет побольше шума, тихо пробраться через такие густые заросли совершенно невозможно. Эх, если бы они стали стрелять! Хватило бы и одного выстрела, чтобы там, на горе, услышали и все поняли. Но старший, как назло, ни разу не скомандовал «огонь!», все только «приготовиться!» да «приготовиться!» Конечно, они не дураки, огонь не откроют, понимают, что после этого можно сразу прекращать поиски.

Напрягая все силы, Лон старался незаметно ослабить веревку, стягивающую руки. Наконец это ему удалось. Теперь достаточно было небольшого рывка, чтобы окончательно освободиться.

Мальчик поднял голову и посмотрел на звезды — они как будто смеялись над врагами и подбадривали его. Но позади было много солдат...

Теперь он повел группу через луг. Траву только на днях скосили, и острая стерня больно колола босые ноги.

Место было знакомым, сюда он обычно в поисках наживки забегал перед рыбалкой. Здесь уже было слышно кваканье лягушек на пруду; скоро и манговая роща.

Лон всем своим видом пытался показать, что дрожит от страха. Он остановился и не хотел идти дальше, точно там впереди было что-то вселявшее в него ужас.

Несколько солдат тут же подскочили к нему и, подталкивая, пошли рядом.

Лон постепенно замедлял шаг, и незаметно получилось так, что солдаты, идущие теперь одной шеренгой, оказались впереди него. Рядом оставался только долговязый со шрамом.

Роща была уже совсем близко. Солдаты передвигались теперь ползком. Долговязый, видимо, не отличался большой храбростью. Выставляя вперед карабин, он прижимал голову к земле.

Лон оглянулся — позади никого не было. Резким рывком он освободил руки. А солдаты продолжали ползти к зарослям...

Решающий момент наступил. Тревожно забилось сердце.

Лон собрал всю свою силу и бросился на ползущего рядом долговязого. Не дав ему опомниться, он вырвал у него карабин, во всю мочь, подражая голосу старшего, крикнул «огонь!» и что есть духу бросился бежать.

Раздался грохот выстрелов. Обманутые командой, солдаты палили по зарослям. Выстрелы заглушили крики долговязого.

Лон стрелой мчался прямо в горы. Пока разобрались и стали стрелять вслед беглецу, он был уже далеко.

Добравшись до горы, усталый и вконец измученный, Лон упал на траву и уснул.

А когда проснулся, то первым делом подумал не о том, что завтра их дом сожгут, а о том, что выстрелы, конечно, слышали и теперь его мама и бойцы Фронта спасены.

И еще — о карабине, который держал в руках. Карабин показался ему таким новеньким, легким и маленьким, точно был сделан специально для него, Лона.

1962 г.

Фан Ты

В ЗАРОСЛЯХ САХАРНОГО ТРОСТНИКА

— Ут, что ты там делаешь, разбойник?

Из зарослей выглянуло и тут же снова спряталось испуганное мальчишеское лицо. Ут — это действительно был он, — увидев Шао, полицейского из их деревни, хотел было броситься наутек, но понял, что поздно.

— Значит, это ты крадешь сахарный тростник? Хорошо же! Вот скажу матери, пусть всыплет тебе как следует!

Ах, вот что! Все дело, оказывается, в сахарном тростнике. А он-то подумал, что этот Шао уже обо всем дознался. Ут, не таясь больше, вышел из зарослей и забрался на спину мирно пасущегося буйвола.

— Не трогал я вашего тростника!

— Молчи лучше. Я уже давно за твоими проделками слежу, кроме тебя, сюда больше некому лазить.

— Да честное слово, не я! Пусть у того, кто ваш тростник крадет, руки ноги отсохнут, язык отвалится, пусть он кожурой подавится! — Ут стегнул буйвола и, величественно проплывая на споем «корабле» мимо полицейского, запел: — Руки-ноги пусть отвалятся, кожурой он пусть подавится...

Шао погрозил ему вслед, поправил ружье на плече и на всякий случай решил заглянуть в заросли, проверить.

Следы Ута четко отпечатались на земле. «Негодный мальчишка, повадился красть сахарный тростник. Потом, наверное, сидит с приятелями и грызет целый день. Сам в детстве этим занимался по чужим плантациям лазил, — думал Шао. — Меня не проведешь. Все эти штучки я знаю».

Вдруг следы Ута потерялись. Полицейский потоптался на место и уже хотел вернуться назад, но неожиданно оступился. Дерн под его ногой сдвинулся в сторону, и он увидел небольшую свежевырытую ямку. Шао наклонился над ней и...

— Дядя Шао! — раздалось за его спиной.

Он оглянулся. Рядом стоял неизвестно откуда взявшийся Ут.

— Дядя Шао, бегите скорей, в ваш сад забрался буйвол!

— Не морочь мне голову. Отвечай лучше, что ты здесь спрятал? Украл что-нибудь? — Он ткнул ружьем в ямку.

— Не трогайте! — крикнул Ут, сжимая кулаки.

— Скажите пожалуйста! Он мне запрещает!

— Да, запрещаю!

— Ага, здесь какая-то коробка, — не обращая внимания на мальчика, продолжал полицейский. — Это и есть твои награбленные сокровища?

— Это не мое, — услышал он в ответ. — Это принадлежит революционерам, и если тронете — вам смерть.

Шао отдернул руку от коробки, точно обжегшись. На побледневшем лице Ута была написана отчаянная решимость.

«Мальчишке всего четырнадцать лет, — мелькнуло в голове Шао, — а туда же — связался с вьетконгом». В коробке могли быть гранаты, и полицейский невольно отступил на шаг.

— Значит, с коммунистами водишь компанию! Стой спокойно, побежишь — буду стрелять! — пригрозил он Уту.

— Только попробуйте, головы вам тогда не сносить, — тихо ответил мальчик, сверкнув глазами.

Почему мальчишка так уверен в себе? Может, в деревню уже пришли партизаны? Наверняка это так, иначе чем объяснить его наглость? И, должно быть, их много, раз они появились средь бела дня, ничего не побоявшись. Ну нет, с него, с Шао, этих встреч хватит. Однажды они уже гнались за ним: на его каске хорошо заметен след их пули...

Ут тем временем вынул из ямки жестяную коробочку, достал из нее какой-то сверток и поднял его высоко над головой:

— Здесь листовки! Листовки революции. Если вы такой храбрый, ведите меня в полицию, а вечером партизаны окружат село, вас схватят и за все рассчитаются!..

— Ладно, проваливай, пес с тобой, я тебя не видел...

— Никому не скажете?

— Ладно уж! Шагай.

— Сами шагайте.

Шао поспешил убраться с опасного места. Если уж этот молокосос с вьетконгом, значит, и все село тоже. Шао не боялся Ута, но боялся сотен, тысяч глаз, которые, как ему казалось, теперь следят за ним отовсюду. Где бы ни появился вьетконг, народ идет за ним. Наверное, Ута послали на разведку, а отряд тем временем окружил село. Что же теперь делать? Как спастись? Бумажку бы какую оградительную... Да, ведь Ут сказал, что это листовки. Вот что ему нужно! Листовку, листовочку, всего одну листовочку!.. Шао снова бросился в заросли. Он искал Ута. Услышав шорох слева, кинулся туда: Ут, стоя на коленях, снова закапывал свою коробку.

— Ут, мальчик, — запинаясь, бормотал Шао, умоляюще протягивая к нему руку, — дай мне листовку, одну, только одну, очень тебя прошу, дай, пожалуйста, может, есть какая, написана некрасиво, которая тебе не нужна... Ну что тебе стоит, дай листовочку, только одну... Прошу...

1960 г.

Примечания

1

Су — самая мелкая монета.

2

Журавль по-вьетнамски — шеу.

3

Мелия гималайская славится прочностью древесины и идет на постройку домов.

4

Цапли во Вьетнаме водятся в огромных количествах. Вьетнамцы издревле употребляют цапель в пищу. Однако в последние годы население стремится охранять редкие породы птиц.

5

Вязкие силки — силки на птиц, в которых применяется в качестве вяжущего вещества чаще всего битум или смола; ставятся на больших птиц: когда птица сядет, лапки ее сразу завязнут.

6

Батат — корнеплод, сладкий картофель.

7

Хао — 1/10 часть донга, основной денежной единицы ДРВ.

8

Ликбез — ликвидация безграмотности, школа первой грамоты для взрослых.

9

Шао — земельная мера, равная 360 м^2.

10

Зерна лотоса употребляют в пищу и добавляют в чай, они улучшают аппетит и сон; из ядра зерна приготавливают лекарства народной медицины.

11

Особый сорт лягушек во Вьетнаме употребляют в пищу. Мясо их очень вкусное, нежнее куриного.

12

Стихотворение известного вьетнамского поэта То Хыу (Пер. Е. Долматовского).

13

Тэи — так называли во Вьетнаме колонизаторов.

14

Кальян — прибор для курения табака. В кальяне дым пропускается через воду и поступает в рот очищенным.

15

Такие лодки очень распространены во Вьетнаме; их плетут из бамбуковой дранки, которую потом прочно скрепляют лаком.

16

Нго Динь Дьем — южновьетнамский диктатор, с 1955 по 1963 г. занимал пост президента. Убит во время переворота.

17

Во Вьетнаме банановые грозди обычно хранят в корзинах с половой, где бананы быстро дозревают.

18

Динь — место общих собраний.

19

Банг — дерево, напоминающее гигантский фикус.

20

Посты из железобетона были выставлены во Вьетнаме в период колонизации и войны 1-го Сопротивления. Сейчас многие из них взорваны и снесены, уцелевшие стоят как молчаливое напоминание о войне.

21

Петушиные бои — одно из любимых развлечений во Вьетнаме.

22

Клейкий рис — национальное блюдо.

23

Праздник Середины осени — во Вьетнаме традиционный детский праздник. Приходится на 15—е число восьмого месяца по лунному календарю.

24

Война 1-го Сопротивления, которую вел вьетнамский народ против колонизаторов (1946—1954).

25

Девочку зовут Бе, что значит «малышка, маленькая». Это не имя, а ласкательное прозвище, которым часто зовут девочек во вьетнамских семьях.

26

Баньу — треугольные рисовые лепешки, начиненные кусочками мяса и жира и завернутые в зеленые листья.

27

По вьетнамскому поверью, человек, если о нем вспоминают, начинает чихать.

28

Нон — конусообразная шляпа из пальмовых листьев.

29

Вьетконг — так сайгонская администрация называет патриотов.

30

Национальный Фронт Освобождения Южного Вьетнама.

31

«Закон 10-59» — закон о смертной казни патриотов, принятый в Южном Вьетнаме в октябре 1959 г.

32

Пиастр — южновьетнамская денежная единица.

Content

У подножия горы Нге

Ван Чаунг Тайна храма Трех сестер

I. ВОТ КТО МНЕ БОЛЬШЕ ВСЕХ ПО ДУШЕ!

II. НЕПРИЯТНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

III. ЗА ЧТО Я ОТЛУПИЛ СЫОНГА

IV. НОЧЬ НА ВОСТОЧНОМ ОЗЕРЕ

V. ГОЛОСА В ХРАМЕ ТРЕХ СЕСТЕР

VI. КАК Я СТАЛ ПОДМАСТЕРЬЕМ

VII. ВОТ ЧТО Я ОБЕЩАЮ ШЕУ...

РАССКАЗЫ

В СЕВЕРНОМ ВЬЕТНАМЕ

Май Нгы ВЗРОСЛЫЙ

Вьет Линь РАСПРОСТРАНИТЕЛЬ НАУЧНЫХ ЗНАНИЙ

Вьет Линь ПОТОМСТВЕННЫЙ АРТИСТ ЦИРКА

Суан Шать ТАЙНА

В ЮЖНОМ ВЬЕТНАМЕ

Фам Хо СУД

Нгуен Тхи МАМЫ НЕТ ДОМА

Нгуен Лан У ПОДНОЖИЯ ГОРЫ НГЕ

Фан Ты В ЗАРОСЛЯХ САХАРНОГО ТРОСТНИКА

Примечания