Сергей Кузнецов

Калейдоскоп: расходные материалы

© Кузнецов С. Ю., 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Мы подписали не мир, а двадцатилетнее перемирие.

Фердинанд Фош, 1919

Я счастлив, что дожил до конца этой катастрофы; но я бы хотел умереть до начала следующей.

Арпад Гёнц, 1989

1

2013 год

Новогоднее

Миша не спит и думает: что же ему подарят на этот раз? Проснется – и сразу смотреть! Наверно, подарки будут на тумбочке у кровати, ведь елки здесь нет.

Ух, как интересно, что же это будет!

На прошлый Новый год папа подарил Мише калейдоскоп. То есть считалось, что подарки – от Деда Мороза, но Костя из детского сада еще прошлой весной рассказал, что на самом деле подарки дарят родители, а Дед Мороз их только развозит.

От мамы была игрушечная машина с дистанционным пультом управления, а калейдоскоп, конечно, от папы. К латунной, пахнущей кислым металлом трубке приделаны два вращающихся диска, в каждом – восемь кружков, залитых разноцветным пузырящимся стеклом. Стоило повернуть диски – и во тьме тоннеля закрутились симметричные узоры, багрово-кобальтово-изумрудные, раскрывались, как цветы, вертелись, как японские мультяшные зонтики. Миша подбежал к маме – смотри, смотри! – и мама сказала: да, красиво – таким скучным голосом, что разноцветные зонтики сразу сложились, а цветы – увяли.

Тогда Миша понял: это – подарок от папы. Напоследок он еще раз вдохнул въевшийся в ладошку кислый запах и сунул калейдоскоп на дно коробки, к старым, полузабытым игрушкам.

И снова достал только той ночью, когда мама сказала, что папа теперь будет жить отдельно.

Окно в еловых ветках, пьяные немцы за соседним столиком, гирлянда разноцветными огнями вспыхивает и гаснет. Полчаса до Нового года.

– Понимаете, Лиза, – говорит Александр, – что во всей этой свистопляске по-настоящему противно? Пятнадцать лет назад нам всем казалось, что вопрос закрыт: можно ходить в церковь, медитировать, заниматься йогой, верить в Бога, в мировую гармонию, закон кармы, хоть во Временную Волну Нуля – неважно. Важно было одно – был у тебя трансцендентный опыт или нет? Ну, то есть мистический, без разницы, каким словом обозвать. Вы же понимаете, что я имею в виду?

Лиза поспешно кивает. Она уже немного пьяна и не очень внимательно слушает. Александр такой милый, чуть полноватый, с седеющей острой бородкой, похожий не то на морского котика, не то просто на толстого довольного кота, хоть сейчас в «Фейсбук». Ах, почему мне всегда нравились мужчины старше меня? – думает Лиза и на всякий случай кивает еще раз.

– И в этом смысл всех здешних мистериальных заходов. Здесь, в Обераммергау, раз в десять лет – а когда-то вообще каждый год – все жители собираются, чтобы совместно пережить – ну, попытаться пережить – мистический опыт Евангелия, историю смерти и воскрешения Бога, случившуюся две тысячи лет назад. Может ли такое быть в России сегодня? Еще пять лет назад казалось – почему нет? А сегодня всё, что связано с церковью, с официальной религией, вдруг оказалось отброшено в какой-то XIX или даже XVIII век, на уровень атавистических дискуссий. Я же вижу ссылки, которые вы все постите в «Фейсбуке»! «Может ли быть нравственность без веры?», «Патриарх украл у Навального наночасы», «Суд принял к рассмотрению уложение Трулльского Собора VII века», «Пережившие клиническую смерть видели Бога»… Я все жду, когда кто-нибудь напишет: «А вот космонавты в космос летали и Бога не нашли!» Будто не было, я не знаю, ни Достоевского, ни Честертона, ни Шестова, ни Ницше, в конце концов…

– Ага, – кивает Лиза, – папа говорит: это всё из-за семидесяти лет советской власти. Мы были отрезаны от европейского опыта и теперь…

– При чем тут это? – немного раздраженно говорит Александр. – Поверьте мне, Лиза, в Европе примерно то же самое, только выглядит чуть поприличней. Мне кажется, мир не выдержал всей этой глобализации, либерализма, свободы… повсюду тот же фундаменталистский откат – что у мусульман, что у европейцев, что у русских. Это только изнутри России кажется, будто мы такие уникальные, – а на самом деле мы все живем в конце эпохи, которая началась в 1885 году, когда Ницше провозгласил смерть Бога – и этим открыл возможность невероятного поиска, индивидуального и группового поиска трансцендентных ценностей, который теперь подходит к концу. Ему на смену приходят фундаментализм и консервативные ценности – и нам всё приходится начинать заново: опять учиться говорить о Боге, о мистическом опыте, о трансцендентном прорыве – как в первый раз, словно не было этих ста с лишним лет.

– Да-да, – Лиза радостно улыбается. – Я читала недавно, что в России всё идет по кругу. Как будто ничего не было. Циклы лет по тридцать. Типа революция-реакция-застой и потом снова… и, значит, у нас скоро опять будет какая-нибудь революция, анархия и все такое… где-то к концу десятилетия…

Вот они, двое русских, отмечают Новый год посреди городка, где много веков жили только немецкие католики. Сейчас раз в десять лет местные жители изображают Страсти Христовы, раньше – каждую Пасху. Между прочим, говорят, что кое у кого дипломы гитлерюгенда до сих пор висят дома в рамке. А что такого? У нас в России тоже на антресолях валяются дипломы из пионерлагеря!

А еще прошлой зимой папа подарил Мише снежинку.

– Все снежинки – похожи, – сказал папа, – но каждая – уникальна и неповторима. Вот, смотри!

На темно-синюю Мишину варежку опустилось гексагональное фрактальное чудо, во все шесть сторон распушенное расходящимися веточками.

– Смотри, – повторил папа, – такой снежинки никогда не было и больше никогда не будет.

Миша нагнулся и вгляделся: снежинка была такой же, как все другие, – красиво-симметричной, прозрачно-ажурной и очень непрочной. Никогда больше не будет, повторил про себя Миша и, высунув язык, слизнул снежинку.

– Что ты делаешь! – засмеялся папа, но Миша ничего не сказал, только подумал, что теперь, хотя снежинка исчезла, ее частичка навсегда сохранится у него внутри – во рту, пищеводе, желудке, в расходящемся переплетении кровеносных жил, – и он вспомнил картинку в детском атласе, где красные и розовые линии ветвились бесконечным снежиночным узором.

Потом папа посадил Мишу на санки и побежал, потащил за собой, помчался так, что дух захватывало, – быстро-быстро, весело-весело – так, как никто не умеет, даже мама.

– Нет, Лиза, это не круг, – говорит Александр, – и нет у России никакой своей специфики. В смысле есть, но это как у каждого из нас: мы все уникальны и все похожи, все живем по одним и тем же законам: рождаемся, страдаем, влюбляемся, умираем и все такое. Вот и с историей та же история…

Лиза хихикает: история с историей, каламбур. Боже, думает Александр, как она похожа на Ингу. Ингу пятнадцать лет назад. Не нынешнюю, а ту, с которой я познакомился под скретчи и лупы московского эсид-хауса. Подпрыгивающая светлая челка, подчеркнутый помадой изгиб губ, татуировка на левом плече, большие серые глаза, сверкающие отраженным светом: давним светом огней танцпола, сегодняшних бенгальских огней или елочных гирлянд.

Той далекой ночью все еще было впереди. Рождение Яны, эмиграция в Германию, появление Клауса и те слова – ничего у нас с тобой не вышло, – после которых только развод.

Ну да, мне нравится смотреть на эту девочку, в первый раз выбравшуюся в Европу из своей украинской провинции, потому что ее белокурые волосы, изумленные глаза, трогательная манера улыбаться в ответ на любую глупость дают мне забыть – пусть на мгновение, – что давным-давно нет ни той Инги, ни той Москвы, ни того меня.

История с историей, каламбур.

– Всё повторяется, – продолжает он, – и вместе с тем – не повторяется ничего. Да и вообще – исторические события не существуют сами по себе: они только точки в потоке времени, звенья в цепи причин и следствий. Не замкнутый круг, даже не диалектическая марксистская спираль – это просто бесконечное развитие одних и тех же мотивов, как в музыке. Мотивы те же, а мелодия разная, аранжировки разные, всё разное. У истории ограниченное количество сюжетов и инструментов. Вот рассказ про прекрасный город свободы и анархии, он же – город соблазна и порока. Могут быть разные финалы, но в любом случае город исчезает. Его поглотит пучина, как Атлантиду. Захватят враги. Разрушат внутренние распри. В конце концов, он просто изменится до неузнаваемости – без всяких катастроф. Короче, города не останется – и тогда сквозь ностальгическую дымку он увидится не таким, каким был когда-то, а Вечным Городом из мифа о расцвете, падении и гибели. А может быть, не у истории мало инструментов – у нас мало сюжетов, которые мы можем уложить у себя в голове.

Боже мой, что я несу! – думает Александр. – И зачем? Всего лишь потому, что она похожа на Ингу?

Мы так трогательно встретились, думает Лиза. А я так напугалась, когда Даша в последний момент заболела. Вот те на: собирались вчетвером, Дашка с дочкой, я с сыном, а тут – что, я две недели вдвоем с Мишкой буду? Хотела уже билеты сдавать, хорошо – мама отговорила.

И вот здесь мы и встретились. Так романтично: двое соотечественников в немецком отеле. Занесенный снегом городок, затерянный в Альпах, – и мы вдвоем.

Он-то ездит сюда каждый Новый год, уже пять лет. От Мюнхена час с небольшим, ему удобно. Похоже, знает каждый дом – тем более что дома разрисованные, словно в сказке, – говорит, еще со Средних веков.

И традиции здесь старые, неизменные. Все-таки Европа, обошлось без революций и всякого прочего. Вот перед Новым годом по городу ходят дети со свечами – и мы вчетвером, конечно, тоже пошли. Его дочка взяла моего сына за руку, старше на год, почти взрослая, мы им свечи зажгли. Мы шли, и огоньки были как звезды, где-то далеко пели что-то на немецком, а может, на латыни, я прижималась к Александру и думала, что здесь, наверное, совсем мало местных, все приезжие, как мы.

– Столько народу… – прошептала я. – Представляешь, каковы без туристов все эти… ландшафты?

Он улыбнулся, я крепче прижалась к нему и посмотрела на сына: в трепетном свете Мишино лицо казалось таким серьезным и взрослым, что у меня сжалось сердце.

И все это – как сказка, настоящая рождественская сказка.

Папа говорил: миром управляют цифры. В столетии – сто лет, но в часе не сто минут, а шестьдесят. В году 365 дней, а раз в четыре года – 366. А у майя был еще год в 260 дней. И еще какие-то длинные годы, в тысячи и десятки тысяч дней. Поэто му майя отмечали разные Новые года – какой-то раз в год, как мы, какой-то два раза в год, а какие-то – совсем редко. И только раз в пять с чем-то тысяч лет все эти Новые года совпадают – вот как сейчас, в декабре 2012-го. Конечно, древние майя устроили бы по этому поводу большой праздник – вот и всё. Так, во всяком случае, говорил Мише папа. А еще он говорил: только дураки боятся, что может случиться конец света.

Миша, конечно, не дурак, но ему немножко страшно: все-таки сейчас последний день 2012 года. Вдруг кончится год – и все, ничего больше не будет? Ни мамы, ни папы, ни самого Миши.

Страшно, да? К тому же Костя в детском саду говорил, что те, на ком нету крестика, точно погибнут. Их проглотит огромный зверь, который приплывет из моря. Косте так объяснил батюшка.

У Миши, конечно, есть крестик, но совсем маленький. Вдруг зверь его в темноте не разглядит? Что тогда?

Жалко, папы нет рядом. Папа бы сразу что-нибудь придумал. Сказал бы, например, что до моря далеко и морской зверь так высоко в горы не заберется. Или что-нибудь еще. Когда папа рядом, совсем не страшно – не то что сейчас, в пустой темной комнате.

Миша закрывает глаза и пытается уснуть. Как учит мама, он представляет овечек – они одна за другой прыгают через ограду. Он считает их: раз, два, три, четыре… – и тут видит, что по ту сторону ограды плещется море, овечки падают туда и тонут.

Миша открывает глаза и садится в кровати.

– Мама! – тихо зовет он.

* * *

– Прозит! – говорит хозяин, чокаясь с Александром.

Прадед хозяина родился в Кёнигсберге и во время войны вместе с другими немцами отступил в Германию. Потому хозяин считает Россию своей исторической родиной и бесплатно поит русских туристов новогодней ночью. Тем более он знает – там-то уже наступил Новый год.

– Прозит! – отвечает Александр, перекатывая на языке терп кий вкус хозяйской настойки.

Лиза тоже опрокидывает стопку – ну, с наступающим! – и морщится: складочки разбегаются от переносицы к круглым серым глазам и раскрасневшимся щекам – получается очень мило.

– Это главное, что мы поняли за последние сто лет, – продолжает Александр. – Не будет не только вечного повторения, но и никакого конца света. Ни новых небес и новой земли, ни нового человека, ни конца истории – ничего не будет, только череда мотивов и их рекомбинация. Казалось, что вместе с Советским Союзом умерла последняя утопия, – а через десять-пятнадцать лет выяснилось, что исчезли не утопии, а возможность отметить их смерть как важное событие. Любой способ описать историю утратил смысл – в том числе подход к истории как к бессмыслице. Совсем недавно думали: если сказать «история не имеет смысла» – от этого-то смысл и появится. А ведь слова «не имеет смысла» ничем не лучше других слов! Все равно что сказать: история – Божья воля, или несчастный случай, вечное возвращение, заговор, предопределенность, да что угодно! Все это больше не работает. Можно повторять любые слова – все они потеряли смысл. На самом деле история просто есть.

Лиза кивает, хлопая ресницами.

– История просто есть, – повторяет она.

Просто есть, думает Александр. Вот и мы так же: просто есть. Можно сказать любую пошлость: соотечественники на чужбине, бывшие соотечественники на чужбине, бывшая соотечественница на моей новой родине… родственные души в новогоднем безвременье… да хоть просто встретились два – как их? – одиночества. Что угодно.

На самом деле мы просто есть: сидим за столом, ждем, пока в Германии наступит 2013 год, пьем хозяйскую настойку. Интересно, если бы моих предков выгнали из родного города, я бы тоже рад был встретить нынешних его жителей?

(перебивает)

Есть у меня приятель, калифорнийский вьетнамец. Успешный, социализированный раскованный красавец. Его отец был сайгонским генералом. В последний момент сбежал вместе с американцами от Хо Ши Мина. Настоящий военный.

Однажды на полном серьезе он сказал сыну:

– Я в твоем возрасте уже полком командовал!

Мне-то казалось, так только в советском кино говорят. Или советские родители, насмотревшиеся такого кино. Оказывается, сайгонские генералы тоже… Но и сын не растерялся. Ответил, что зато он к своему возрасту ни одного человека не убил. И очень этим доволен.

И вот однажды этот приятель решил съездить на родину. Поселился в отеле, взял рикшу. Назвал адрес, где когда-то жил с родителями. Приехал – стоит старый дом, в колониальном стиле, тот самый, который он помнит с детства. Там, конечно, уже давно живут другие люди.

Мой приятель вышел из коляски, посмотрел на этот дом – и зарыдал.

Рикша спросил его:

– Что случилось?

Тот объяснил, что здесь прошло его детство. Давно, еще до того, как он уехал из Вьетнама. А рикша ему и говорит:

– Наверное, такая у меня карма. Полгода назад я вез сюда очень старого француза. Так он тоже плакал и говорил, что здесь прошло его детство.

Потому что до того, как коммунисты выгнали сайгонцев в Америку, вьетнамцы выгнали французов во Францию.

Приятель угощал нас вьетнамским обедом в своем сан-францисском лофте. Рассказал эту историю. А потом спросил:

– Ну и как должна выглядеть историческая справедливость? Кому должен принадлежит дом по совести? Нынешним обитателям? Моей семье? Французским колонизаторам? Вьетнамским строителям?

Пройдет много лет, и Миша – тогда уже Михаил, а возможно, Михаэль, Майк или Мишель – будет вспоминать эту ночь.

Ему было шесть лет, он впервые поехал отдыхать вдвоем с мамой, без папы. Поехали в Германию – тоже впервые. Сначала на поезде из родного Днепропетровска в Киев, потом с вокзала на такси в аэропорт, потом на самолете, потом мама взяла напрокат машину, и они поехали в отель.

Первые два дня Мише было с мамой очень весело, а потом появился дядя Саша с дочкой Яной, вредной девочкой, плохо говорившей по-русски, и мама совсем забыла Мишу, ходила с этим Сашей под ручку – и каждый раз, видя их вместе, Миша думал о папе. Он смотрел на цветные огни гирлянд и вспоминал о подаренном калейдоскопе, а когда шел снег – о том, что все снежинки разные.

Новогодней ночью они отметили русский Новый год, мама отправила Мишу спать, сама пообещала скоро прийти, но все не шла, и Миша даже хотел заплакать, потому что был совсем один – без папы, без мамы, даже без дедушки, – но потом вспомнил, что у него есть мобильный, подарок дедушки Сережи, и, наверно, это тот самый крайний случай, когда можно позвонить, хотя он и знал, что звонить по телефону заграницей очень дорого.

Он влез в тапки, дошел до джинсов, сваленных на стуле, и достал из кармана мобильный. Всего два номера – мамы и бабушки, даже папы не было. Миша подумал, что, когда вернется, обязательно возьмет у папы номер.

Сделал бы он это раньше – позвонил бы папе сейчас. Папа бы его утешил, сказал бы что-нибудь смешное или что-нибудь умное. А мама… мама, наверно, будет ругаться, что он не спит. Миша хлюпает носом, за окном взрывается петарда, и он от испуга тычет пальцем в зеленую кнопку.

Так Миша и будет вспоминать эту ночь через много лет: пустой гостиничный номер, маленький мальчик с дешевой старомодной «нокией», снег за окном, яркие вспышки фейерверков – и кажется, что он совсем один во всем мире.

Он будет вспоминать… если только конца света не случится.

– Некоторые христиане верят, что Христа распинают ежечасно, – говорит Александр, – не раз в десять лет, как здесь, а каждое мгновение, каждый миг, пока длится время и существует вечность. Точно также мы можем сказать, что конца света не будет, но мир кончается все время, каждое мгновение гибнет и появляется уже новенький. Перманентный конец света, этакий непрерывный суицид.

Раздаются Jingle Bells, навязчивая рождественская трель. Лиза, смущаясь, лезет в сумочку, достает старый айфон, говорит: Аллё, ты почему не спишь?

Значит, мальчик не спит, думает Александр. Наверно, даже хорошо. Ведь если идти куда-то вдвоем – то к ней в номер, она ведь даже намекнула, что собиралась ехать с подругой, номер взяла большой, оказался чуть ли не двухкомнатный, сын, мол, спит отдельно.

Лет десять назад Александр бы с радостью, да. На Ингу похожа и вообще… челочка, губки, глаза эти распахнутые… точно бы не удержался. По молодости был большой ходок. После развода, в тоске и бессоннице, как-то ночью попытался сосчитать, сколько у него было, – сбился со счета и уснул. Несколько раз повторял – сподручней, чем овец считать, лучше любого снотворного.

Может, оно и неправильно, что всех не упомнишь, – но, с другой стороны, с каждой ведь была любовь. Маленькая, но любовь.

Еще пару лет назад он так думал, про любовь. А теперь почему-то вспомнил, как еще до Яниного рождения был с Ингой в Гоа и повстречал там Митю с молодой женой. Инга тогда была та еще оторва, вечно его дразнила, стала строить Мите глазки, потом убежала в ночь, к морю, Митя рванул за ней, и пока они там говорили о чем-то в полосе прибоя, он как раз все с Митиной женой успел… как же ее звали? Совсем вылетело из головы, да и вообще почему-то стыдно вспоминать.

Совсем немножко, но стыдно.

Нет, думает Александр, никуда я с этой Лизой не пойду. Еще по одной – и к себе. Там спит в своей кроватке Яна – маленький белокурый ангел. Небось, раскрылась, как всегда, раскинула руки, разметала волосы по всей подушке… укрою получше – и спать.

Хорошо, что Инга ее со мной отпустила.

Доченька моя. Моя Яна. Вырастет – будет говорить по-немец ки, прощай, русский язык. Станет небось называть своим отцом этого Клауса, будь он неладен.

Александр вздыхает.

– Миша никак не уснет, – говорит Лиза с виноватой улыбкой, – но мы ведь никуда не спешим, правда?

Большие серые глаза смотрят с надеждой. Александр пожимает плечами:

– Да я уже закончил, если честно. К тому же я все это выложил у себя на странице в Интернете. Называется «Крах коммунизма и существование истории» – там всё, что я рассказывал, только подробней.

– Я обязательно прочту, – говорит Лиза, – а вы скажите: как вы думаете, что же все-таки будет дальше? Я имею в виду – с Россией. С Путиным, с этими девочками, с Навальным, со всеми нами? Вам ведь отсюда должно быть видней, правда?

– Я же сказал, – грустно улыбается Александр, – будет то же самое. Всё как в первый раз – и ничего нового.

Миша открывает глаза. За окном – заснеженные склоны далеких гор, прозрачное до синевы альпийское небо. Если выйти на улицу – увидишь пряничные домики с нарисованными человечками в сказочных одеждах, высокие сугробы, следы ночных фейерверков. Увидишь, что наступил 2013 год, новый, ни на что не похожий год, такой же, как все другие, год новых любовей, рождений и смертей, причин и следствий, надежд и разочарований.

Но Миша уже не смотрит за окно – перед ним на прикроватной тумбочке лежат два запакованных в цветную бумагу подарка. Стараясь не разбудить маму, он тихонько разрывает обертку…

Конец света так и не случился.

2012 год прошел.

* * *

От волнения мальчик чуть высовывает язык, с усилием открывает книгу – непривычно большую, как у древних волшебников. Он уже умеет читать – не просто разбирать буквы и складывать слова, но читать по-настоящему, как взрослые! – но читать сейчас не будет, только посмотрит картинки.

Ох, никогда таких не видел! Краски яркие-яркие, кажется – фигуры стронутся с мест, побегут со страницы на страницу, перемешаются…

Что там, на картинках?

Диковинные звери – люди-кошки, люди-овцы – красивые и страшные.

Хрустальный корабль на изумрудных волнах, а дальше – чудесный город уходит под воду, а потом – город сияет огнями афиш, неоновый свет, зарницы реклам, а вот и часы, на них без пяти двенадцать – а может, без шести, без семи – так ли важно?

Город, объятый пламенем, город, подернутый дымкой, город, скрытый туманом, неразличимый, словно папиросная бумага намертво прилипла к странице… а вот два рыцаря у запертых ворот высокой башни.

Двери закрыты – и двери распахнуты.

Вот двое сомкнули объятья – а вот отвернулись: все те же… а может, другие?

А вот берег моря, где-то дымится вулкан, впереди – мужчина в смешном, причудливом наряде… что он здесь делает?

Страница шуршит за страницей, и запах бумаги, и краски, и все это – как обещанье.

Когда-нибудь мальчик прочтет эту книгу. Когда-нибудь – но не сегодня.

Он улыбается и перелистывает страницу.

2

1885 год

Смерть Старика

Неправда, что история повторяется дважды, как трагедия и как фарс. История повторяется множество раз, в разных жанрах – и чаще всего мы придумываем эти жанры задним числом, потому что для действующих лиц любая история – драма. Редкий человек видит себя героем фарса, персонажем комедии или водевиля, но сегодня, думая о наследниках, собравшихся в доме умирающего старика, невольно представляешь себе немного старомодное театральное действо, разыгранное привычными масками: Старый Дворецкий, Хитрый Управляющий, Бескорыстная Наследница, Жадный Наследник, Бедный Поэт, Пронырливый Журналист, Умирающий Старик…

Чтобы ввести публику в курс дела, они будут долго пересказывать друг другу предысторию событий, перемежая воспоминания ироническими колкостями и натужными остротами. Через полчаса представления зритель, наконец, разберется, что же происходит. Сэкономим время и расскажем в двух словах.

Итак, в своем доме в австрийских Альпах в возрасте девяноста шести лет умирает Барон Джи, представитель мощной финансовой династии, последние полвека контролировавшей едва ли не всю европейскую экономику. Главные наследники – его внучатые племянники Карл и Анна, родившиеся в результате сложных внутридинастических браков и усыновленные Бароном Джи после смерти их родителей. Среди множества родственников еще двое могут претендовать на наследство – Элизабет Темпл, живущая в Лондоне кузина Анны и Карла, и Ева, любимая племянница Барона. Однако Барон недолюбливает кузину Элизабет (ее мать вышла замуж без разрешения своего отца), а имя Евы запрещено даже упоминать после того, как она пару лет назад сбежала с русским офицером.

Помимо старого дворецкого Жоржа и управляющего Эдмона Дюрана, в доме находятся светский журналист Генрих Вайсс и молодой поэт Густав, ухаживающий за Анной. Вся интрига строится вокруг огромного алмаза – единственного, что осталось от некогда огромного состояния Барона Джи. Старик никому не хочет говорить, где спрятан камень. Возможно, он ждет Еву, чтобы перед смертью простить ее и одарить бесценным бриллиантом…

Итак, ясный весенний вечер. За окном гостиной, обставленной старомодной массивной мебелью, – заснеженные склоны далеких гор, прозрачное до синевы альпийское небо.

Только что Карл, застав свою сестру в объятиях Густава, обвинил молодого поэта в том, что он ухаживает за Анной в надежде получить часть наследства Барона Джи. Возмущенный Густав покидает комнату. За портьерой, как водится в водевилях, прячется Генрих, пронырливый и беспринципный журналист…

Обиженная за своего возлюбленного, Анна хочет убежать следом за Густавом, Карл удерживает ее.

– Как ты несправедлив! – восклицает Анна. – Густав – самый бескорыстный человек из всех, кого я встречала. И он прекрасно знает, что у нас почти ничего нет. Я сказала, что мы были вынуждены даже продать наш дом в Париже и переехать в эту глушь.

– Ничего нет? А Пуп Земли?

– Боже мой, Карл, дядя скорее умрет, чем расскажет, где он.

– Дядя умрет так или иначе. Когда тебе почти сто лет, это обычное дело. Но если ты спросишь его…

– Карл, я не буду докучать умирающему старику…

– После того как Ева сбежала с русским офицером, ты стала его любимой племянницей. Если он и расскажет, где камень, то только тебе.

– Дай ему умереть спокойно!

– А он разве дал нам спокойно жить? Единственное, что он любит, – свое дело, свой банк. И, конечно, все должны быть такими, как он! Не спрашивая моего желания, не сверяясь с моими склонностями, он вознамерился сделать из меня своего преемника! И вот – с тех пор как мы переселились в его парижский особняк, я не знал ни дня покоя. Молодость? Веселье? Радость? Это не для меня! Тринадцать лет в Париже – и ни разу не сходить в Оперу! С утра до ночи – векселя, кредиты, счета! Я даже во сне вижу эти бесконечные бумаги с его размашистой подписью, этими джи-аш-дубль-вэ-аш. Тринадцать лет я горбатился на него – и ради чего? Крупнейшее в Европе состояние истаяло на моих глазах! Так дай мне хотя бы получить этот камень, мы его заслужили!

– Пусти меня! – Анна выдергивает руку и почти бегом покидает комнату.

Карл подходит к занавеси, за которой прячется Генрих.

– Жаль, у меня нет шпаги, и мы не можем поиграть в Гамлета и Полония.

– Я задремал, любуясь пейзажем, – говорит Генрих.

– Точнее – подслушивая наши разговоры.

– Не судите меня строго. В конце концов, такова моя работа. Не всякому посчастливилось родиться в богатой семье.

– Сомнительное счастье.

– Вам просто не с чем сравнивать. Жизнь бедняка по сравнению с вашей – всё равно что булыжник в сравнении с… с Пупом Земли.

Пауза. Карл пристально смотрит на журналиста:

– Вы знаете о?..

– Это моя работа – знать! Огромный бриллиант, всё, что осталось от некогда гигантского состояния, – но он и один стоит состояния.

– Да, этот камень бесценен.

– Откуда он у вашего дяди? Забрал за долги у какого-нибудь индийского раджи? Обменял на просроченный вексель? Выиграл в кости?

– Старик не играет в кости. И не говорит, где камень.

– У меня есть идея. Если она сработает – с вас комиссионные в двадцать процентов от стоимости камня.

– Двадцать процентов? Да это грабеж! Не забывайте, кто меня учил коммерции! Дядя никогда не простил бы мне, если бы я согласился на такое! Пять процентов – красная цена любой вашей идее.

– Отлично. За пять процентов можете использовать собственные идеи. Меньше, чем за пятнадцать, я не буду даже разговаривать.

– Хорошо. Восемь процентов.

– Десять.

– По рукам. Говорите вашу идею.

Генрих оглядывается и шепчет Карлу на ухо:

– Гипноз. Я видел, как под гипнозом люди становятся круглыми дураками.

– Я видел, как люди становятся круглыми дураками без всякого гипноза. Но я не так глуп, чтобы…

В гостиную входит Эдмон Дюран, представительный мужчина шестидесяти лет. Заметив Карла и Генриха, он останавливается, возмущенный:

– Шарль! Разве я не сказал, чтобы и ноги этого проходимца здесь не было!

– Я уже ухожу, месье Дюран! – Генрих направляется к двери в противоположном конце сцены. – Карл, помните! – Дважды показывает растопыренную пятерню и уходит.

– Что имел в виду этот прохвост? – спрашивает Эдмон по-французски.

– Уговаривал меня загипнотизировать Старика и узнать, где тот прячет Пуп Земли.

– Не выйдет. Я сорок лет с ним работаю – если он не хочет говорить, то скорее умрет, чем скажет.

– А умрет он скоро.

– Мне казалось, Старик бессмертен, – с неожиданной грустью говорит Эдмон.

– Его подкосило бегство Евы, этой маленькой шлюшки! А ведь она могла бы стать вашей хозяйкой, Эдмон!

– И вашей тетей, Шарль!

– Так что мы должны быть признательны этому русскому офицеру… как его фамилия?

– Зябликов.

– Язык сломаешь.

– Варварская нация. Татары.

– Лучше с ними не связываться. Возьмем хотя бы Наполеона…

Входит Жорж, дворецкий. В руке у него листок бумаги.

– Господа! Только что принесли телеграмму! Мадемуазель Ева приезжает в эту пятницу.

Карл и Эдмон одновременно вскрикивают, Карл выхватывает листок из руки Жоржа. Они с Эдмоном читают, неразборчиво бормоча себе под нос.

– …Любящая вас. Ева.

Эдмон рвет телеграмму и бросает обрывки на пол.

– Месье Дюран, что вы делаете?

– Вы же не собираетесь говорить об этом Старику, Жорж?

– Конечно, я скажу об этом Хозяину, месье Дюран. Как же иначе?

– Я запрещаю вам!

– При всем уважении, месье Дюран, в этом доме есть только один человек, который может мне что-то запретить. И вы знаете, кто это.

Дворецкий поднимает палец, указывая на потолок.

– Послушайте, Жорж, – Карл берет дворецкого под руку, – я все объясню. Дядя очень болен. Любая внезапная новость – даже радостная – может убить его. Представьте, вы говорите, что Ева вот-вот будет здесь, и – хлоп! – еще один удар. Может, лучше подождать, пока вертихвостка прибудет, – ну, и тогда устроить дяде сюрприз?

Дворецкий колеблется.

– А кроме того, мы-то помним, в какой он был ярости, когда Ева сбежала! Запретил упоминать ее имя! Бил посуду! А вдруг он снова рассвирепеет? Вы же не хотите отравить его последние дни…

– Наверное, вы правы, месье Карл. Давайте дождемся, пока мадемуазель Ева приедет…

– Вот так-то лучше! А пока распорядитесь приготовить моей сестре комнату.

Дворецкий уходит. Эдмон достает платок, вытирает вспотевшее лицо.

– Спасибо, Шарль. Я бы не смог убедить этого старого осла. Мы должны действовать, у нас мало времени. – Эдмон выходит, и одновременно в дверь, куда минутой раньше ушел дворецкий, вбегает Анна.

– Ты слышал? Ева приезжает!

– Да, все собираются как мухи на запах смерти. Не хватало еще, чтобы примчалась кузина Элизабет из Лондона!

– Но если Ева приезжает – теперь ты отстанешь от меня с этим камнем?

– Наоборот! Нам надо спешить! Мне удалось заморочить Жоржу голову, но это ненадолго. А если Старик узнает, что Ева возвращается, – он точно не скажет нам, где камень.

– Ну и что? Он скажет Еве!

– Ты думаешь, она поделится с нами?

– Конечно. Она ведь наша сестра!

– Двоюродная сестра. И троюродная племянница. А если бы не сбежала, стала бы нашей тетей!

– Я не хочу слышать эти гадости! Мы жили у него в доме пятнадцать лет, он был нам вместо отца, теперь он умирает. А тебя беспокоит только этот проклятый Пуп Земли. Анна, он глубокий старик. Ему почти сто лет! Он не может жить вечно! А нам… у нас вся жизнь впереди. Тринадцать лет! Мне кажется, эти тринадцать лет я вовсе не жил! Он нависал надо мною, словно… скала… словно какой-то ветхозаветный Саваоф… беспрекословное повиновение… «я знаю лучше!»… «делай, как я сказал!»… на дворе XIX век, век свободы, а мы… разве мы знаем, что такое свобода? Ни ты, ни я, ни Ева – никто из нас не мог распоряжаться собственной жизнью. Вот Ева и сбежала, да и ты, развесив уши, слушаешь этого рифмоплета.

– Карл, перестань! Я люблю Густава!

– Плюнь на него! Зачем тебе этот горе-поэт? Старик умрет – и мы заживем! Ты не представляешь, какая жизнь… какие возможности откроются!

– Не говори так! – всхлипнув, Анна выбегает в сад, не в силах закончить.

Карл спешит следом за ней.

В гостиную входят Генрих и Густав.

– Если бы ваша газета напечатала статью о скандальном романе наследницы Барона Джи и молодого поэта…

Генрих замечает на полу обрывки телеграммы и, нагнувшись, начинает складывать клочки, как пазл. Густав помогает ему, не прекращая говорить:

– …тогда, чтобы спасти честь Анны, я был бы вынужден жениться на ней как честный человек…

– Густав, вы – честный человек?

– Я никогда не старался быть лучше моих ближних, господин Вайсс! Это просто такое выражение – «жениться как честный человек». Когда говорят, что некто бежит как угорелый, это же не значит, что он угорел!

Генрих поднимается, держа в руках обрывки телеграммы.

– Простите, дружище, мне нужно срочно на почту. Побегу как угорелый. Боюсь, нашим читателям будет не до романа фройляйн Анны – тут сюжет поинтересней! Возвращается любимая племянница Старика – и если застанет его живым, то я знаю, кто будет самой желанной невестой во всей Европе! Но если ангел смерти опередит ее… и Карл не поторопится… хотя он уже все испробовал… разве что гипноз…

Генрих выбегает из гостиной, что-то неразборчиво восклицая.

Густав смотрит в окно на заходящее солнце.

– Солнце заходит. Так и жизнь закатилась… – декламирует он и после паузы добавляет: – Каждый вечер природа напоминает нам о бренности нашего бытия! Какая навязчивая метафора! Подумать только, мы говорим о всякой ерунде, а здесь, прямо в этом доме, умирает человек, который правил всей Европой. Подлинный король Франции. Титан финансов. Владыка векселей и бог кредитов. Я был мальчишкой, когда впервые услышал его имя. К нему пришел принц Уэльский, а Старик сидел и работал – его уже тогда называли Стариком – и сказал, не поднимая головы: «Возьмите кресло и садитесь!» Возмущенный принц воскликнул: «Да вы понимаете, с кем вы говорите!» – а Старик на секунду оторвался от бумаг, глянул на его высочество и сказал: «Ну, тогда возьмите два кресла». История, достойная Плутарха!

Подходит к столу, задумчиво барабанит пальцами по столешнице.

– Целая эпоха умирает! Здесь, прямо над нами! – Густав поднимает голову и глядит на дубовые балки. Взгляд проникает сквозь потолок, и мы видим полутемную спальню. В большой кровати со столбиками резного дерева лежит Старик. Он совершенно неподвижен, в темноте нельзя рассмотреть лица, но мы слышим тяжелое прерывистое дыхание.

Значит, он еще жив.

Я еще жив. Боль не дает об этом забыть. Там, за решеткой ребер, в глубине худого, пятнистого от старческого пигмента тела, она распускается цветком, осьминогом расправляет щупальца, проникает в самые дальние уголки, рассылает курьеров, одного за другим, лучшая фельдъегерская служба, собственные конюшни во всех ключевых городах, до появления телеграфа мы опережали правительственную связь между Веной и Парижем минимум на два часа, а между Парижем и Лондоном – на все шесть. Мы держали Европу в кулаке, трое родных братьев… магический треугольник, с глазом посередине: мы видим вас, мы слышим вас, мы владеем вами. Ни одна золотая песчинка не укроется от нашего внимания, ни один золотой волос не выскользнет незамеченным из пальцев златошвейки, ни одно слово, произнесенное втайне, не останется не услышанным. Пусть преумножатся отделения нашего банковского дома, да станут они неисчислимы, подобно песку морскому, пусть покроют тело Европы, как старческие веснушки покрывают сухую морщинистую кожу, сначала по одиночке, потом – созвездиями, а потом – гроздьями, рыжеватыми, желтыми, коричневыми пятнами на сухом пергаменте плоти, будто кляксы на ветхих листах бумаги, на первых счетах, которые я выписывал вечность тому назад, когда был еще молод и не знал, что впереди меня ждут сила и слава, власть и богатство, одиночество и отчаяние. Весенним утром я стоял на пороге отцовской лавки, готовый отправиться в путь, потому что вот и мне настала пора вслед за старшим братом покинуть отчий дом, и через предвоенную Европу, замершую в ожидании своей судьбы, двинуться в самое ее сердце, туда, где поднималась звезда великого корсиканца, сияла обманчивым светом могущества и удачи, манила юношей всего континента мечтами о воинской доблести и далеких походах, даруя им взамен безымянные могилы в дальних странах с названиями, словно сошедшими со страниц духовных книг и рыцарских романов, которых я никогда не читал, потому что с детства предпочитал власти вымысла – власть над реальностью. Реальность была так податлива, так доступна… ею оставалось лишь овладеть, точь-в-точь, как рыжеволосой Марией, покорно задравшей свои юбки передо мной, пятнадцатилетним хозяйским сыном, горячо дышавшим в розовое ушко, чуть присыпанное мукой из взбитого нашими телами мешка в задней комнате отцовской лавки, откуда я навсегда уйду через два года, променяв провинциальность австрийского захолустья на имперский лоск наполеоновского Парижа, который я увидел в своих мечтах куда раньше, чем в почтовой карете въехал в него через предместье Сан-Антуан. Вот он, секрет моей удачи, моей власти – весь мир изначально уже скрыт в моем мозгу, свернут, как карта в багаже путешественника, и по мере того, как я продвигаюсь вперед, свиток разворачивается, являя людям то, что я знал раньше, то, что измыслил заранее. Мир создан мной – конечно, не за шесть дней, и не за семь, но бесконечным неутомимым усилием, ежедневной работой, предельной концентрацией, смысл которой оставался непостижим для тех, кто был рядом, для тех, кого я хотел обучить всему… Для Соломона, Мишеля, Эдмона, Карла… увы, они разочаровали меня, никчемные люди, не пригодные к настоящему делу… они управляются со счетами, вычисляют кредиты и собирают долги, но не могут не то что создать мир, но даже удержать его могуществом своей воли. И если я умру – а я ведь когда-нибудь умру, я не могу об этом не думать, особенно теперь, когда мои руки, ноги, губы и язык словно налиты свинцом, неподвижны, как у статуи, – так вот, если я умру, что станется с этим миром? С великолепной Европой финансовых потоков и торговых операций, с хрустальными пассажами Парижа, мраморными изваяниями Рима, горными вершинами за окнами спальни? Неужели всё растворится в небытии, развеется без следа, исчезнет, точно сны с первыми лучами солнца, почти не проникающего в эту сумрачную комнату, куда лишь изредка заходит прислуга – принести питье, заходит Анна – пожелать спокойной ночи, заходят Карл или Эдмон – задать один и тот же вопрос, вопрос, который я знаю заранее, на который они не услышат ответа. Пускай ищут, пускай мучаются, пускай перевернут вверх дном весь дом, заглянут под каждую половицу, простучат в поисках скрытых ящиков каждый дюйм инкрустированного дерева секретеров и конторок, ощупают каждый завиток дубовой резьбы шкафов и комодов в тщетной надежде, что включится тайный механизм, сдвинется панель и в глаза сверкнет вожделенная радуга алмазных граней, нет, нет, я не пошлю им радуги, не заключу с ними союз, не пообещаю спасения от потопа, который уже поднимается из глубин мира, созданного мной. Я вижу, как волны хаоса захлестывают улицы, как прибой небытия поглощает города, как небесная тьма, спускаясь долу, сливается с бурлящей тьмой наводнения, как мир уходит следом за своим хозяином, своим творцом.

Я не знаю, день сейчас или ночь, не знаю, какая страна за окном, в семнадцать я покинул Пруссию моего детства, покинул навсегда, чтобы построить дом в Париже, подобно тому, как Натан воздвиг свою твердыню в Лондоне, а Лионель возвел свою в Вене, и, когда пришел срок, мы натянули Европу на этот треугольник, как скорняк натягивает коровью шкуру на деревянный каркас, уверенно и равномерно повышая натяжение, завинчивая болт за болтом, растягивая, словно на дыбе, пока наконец не затрещат кости, боль не вопьется в мои суставы, такая боль, что у меня нет сил даже пошевелиться, вот я и лежу неподвижно, и вонь застарелого стариковского пота шибает в нос, правая рука бессильна, пальцы левой скрючены, как когти орла на фамильном гербе, который выбирали мы с Натаном, а Лионель, вечный наш младший брат, только соглашался и кивал, как всегда, когда мы что-то предлагали, не споря, не переча, не повышая голоса, вот Натан и одарил его своей старшенькой, своей Джули, светловолосой красоткой, тихой и смиренной, под стать будущему мужу (и заодно – урожденному дяде). Джули так мила, что каждый раз, когда она приходит пожелать мне спокойной ночи, я хочу сказать, что немного завидую Лионелю… жаль, во рту у меня кислый привкус, язык распух и шевелится с трудом, а гортань забыла, как издавать любые звуки, кроме стонов и мычания, да и те едва слышны, вот никто и не приходит ко мне, наверно, потому что все они умерли – и Лионель, и Натан, и Альфред… ах да, и Джули тоже умерла, они же умерли с Лионелем от оспы, как раз за год до обвала на Венской бирже, и Натан тоже умер, боясь за меня, так и не узнав, что Парижская коммуна продержалась совсем недолго и почти не затронула наш банк, мой дом на рю Сен-Флорантан устоял, как утес посреди бури, и стал надежной гаванью сначала для Евы, а потом для Карла и Джули, то есть для Карла и Анны, что-то я путаюсь в последнее время, наверно, потому что в спальне так темно и трудно различать лица… Анна, Джули… они же похожи, правда? Такие худосочные блондинки, все в жену Натана, как ее звали? Бетти? Маргарет? Не могу вспомнить, да и неважно, все равно она ко мне никогда не приходит, вот я и лежу здесь один. Если бы Ева была дома, она бы пришла, она бы услышала… но Ева куда-то уехала, много месяцев назад… кажется, в Германию… или в Австрию… а мы остались здесь, в Париже. Нам нельзя уезжать, вдруг от Евы придет письмо… или от Натана… а они не знают другого адреса, привыкли писать мне на рю Сен-Флорантан за эти сто лет… а ведь когда-то я жил в других городах, по другим адресам… жил и умирал…много раз… умирал и воскресал. Выскакивал, как кукушка из окошка в часах, ку-ку, вот он я, снова тут! Накукую нам всем долгую жизнь, да не одну, а сколько захочешь! Открывается дверка, вылетает деревянная птичка, распрямляется пружинка… ку-ку, вот он я!.. только в этот раз что-то поломалось, не то зубчики сточились, не то колесико выпало, не то проржавели шестеренки, стрелки замерли, дверцу заело, не работает больше машинка, механизм вышел из строя. Это как зерно бросишь в землю – а оно не прорастает весной. Умираешь – и всё.

Очень страшно.

Становится совсем темно. Этой зимой какие-то очень длинные ночи, бесконечные, мучительные. Даже свечи горят тускло, им не хватает сил рассеять темень, не хватает света. Ева, Ева, где же ты? Рыжие твои волосы озарили бы эту залу, глаза твои вспыхнули бы, разгоняя мрак. Я помню, мы играли, ты сидела у меня на коленях, а крашеный деревянный волчок крутился по столу, подгоняемый твоим смехом… помню, ты бежала по желтой песчаной дорожке в белом шелковом платье с широкой юбкой, катила перед собой обруч, ветер развевал твои волосы, и казалось, солнце запуталось в них, словно в ветвях дерева. Моя девочка, доченька… куда ты уехала? Кто прогнал тебя из моего дома? Кто посмел? Принеси мне воды, я хочу пить. Отчего ты не слышишь меня? Ева, Ева, где ты? Почему так темно?

(перебивает)

Да, old money – это нечто особенное.

У меня есть знакомая. Французская еврейка. Ее семья бежала из Северной Африки, когда там случилась деколонизация. Были они богатые люди и довольно много увезли с собой, так что и во Франции потом не бедствовали. Но все равно – по Египту скучали.

И вот прошло много лет. Дети подросли. Страсти улеглись. В Африке все тоже поуспокоилось. И они решили съездить туда в отпуск. Купили билеты на самолет, мать позвонила в египетское турагентство забронировать отель и назвала сотруднице свою фамилию.

– Ой, – воскликнула девушка, – какая забавная фамилия! У нас есть универмаг, который так называется!

Мать, помолчав, сказала:

– Это был наш универмаг.

И повесила трубку.

Задремала – и тут же проснулась. Приснился Санкт-Петербург, холодный, занесенный снегом. Она выходит из коляски, Алексей подает руку и улыбается. На нем особый гвардейский мундир, который бывает только во сне, парадный, шитый золотом и украшенный бриллиантами, сверкающий, как рождественская елка, а на ней обычная шубка, очень скромная, серебристо-белая, нежная-нежная, под цвет петербургского снега. Ева опирается на руку Алексея, соскакивает на землю – и тут же просыпается, возвращается к стуку колес, дымчато-зеленеющему лесу за окном, далеким горным вершинам.

Это был только сон, увы. Ведь прав был дядя: из Алексея не вышло хорошего мужа. Прошлой осенью они ругались едва ли не каждый раз, когда оставались вдвоем, – Алексей ревновал Еву ко всем, с кем она танцевала или даже разговаривала, а сам то и дело пропадал на полночи вместе с армейскими друзьями, возвращался пьяный и расхристанный, совсем не похожий на блестящего гвардейца, которого Ева полюбила когда-то. Сколько раз она вспоминала дядины слова:

– Ты зря покидаешь семью. Посмотри, мы всегда старались держаться вместе, даже когда разъехались по разным странам. Мой брат что, из каприза женился на твоей тетке? Нет, он знал, что нельзя мешать кровь, нельзя впускать в дело чужих.

– А как же дедушка Натан? – возражала она тогда. – Женился на бабушке Маргарет, взял себе жену из чужих, из англичан, и все равно, я помню, они любили друг друга, жили счастливо, до самой его смерти.

– Маргарет была из хорошей семьи! – кричал дядя. – А твой Алекси – какой-то гвардейский офицер, нищий дворянин из варварской страны. Знаю я этих офицеров! Всю жизнь будешь оплачивать его долги и закрывать глаза на шашни с актрисами!

Про долги дядя ошибся, а про закрывать глаза… откуда же Еве знать, где выпивал с приятелями Алексей? Может, и без актрис не обошлось. Наверно, рано или поздно Ева бы узнала правду, но сразу после Рождества Алексея отправили в поход, куда-то в азиатскую часть Российской Империи, которую Ева и на карте находила с трудом.

Последние дни были наполнены тихой грустью: они понимали, что расстаются навсегда, хотя не говорили об этом. Ева только сказала, что, наверное, вернется в Париж – что мне без тебя делать в Петербурге? – и Алексей кивнул: да, я понимаю.

Так вот они и расстались – и теперь поезд везет Еву к тем, с кем она бурно расставалась два года назад.

Мало ей было тогда дядиных нотаций! Карл тоже посчитал своим долгом принять участие в обсуждении Евиной судьбы.

– К чему, ты думаешь, Старик так напирает на родственные чувства? – сказал он, когда они остались вдвоем. – Где у тебя подходящие для брака родственники? Не сына же кузины Элизабет он имеет в виду? Арчибальду-младшему всего десять, и к тому же Старик этих Темплов терпеть не может. Я думаю, – подмигнул Карл, – он сам не прочь на тебе жениться. Зря он, что ли, так расхваливает выбор моего отца? Мол, Лионель женился на племяннице, а он женится на внучатой племяннице, вот и все. Неплохой, кстати, вариант, ты подумай.

Сейчас Ева сама не понимает, почему тогда пришла в такую ярость, – но орала она так, что сбежались слуги. Вот и получилось, что в один день разругалась и с дядей, и с братом: ничего не оставалось, как ночью бежать с Алексеем, вместо прощания оставив записку, короткую и решительную, как их ссора.

Уже в Берлине, по дороге в Россию, Ева получила письмо от Анны: мол, дядя в таком гневе, что даже запретил упоминать ее имя. Стоит ослушаться – орет, топает ногами и швыряет об пол, что под руку попадется. Расколотил, писала Анна, китайский сервиз, очень красивый и дорогой.

Ева собиралась ответить, но свобода, любовь, путешествие… незнакомая Европа за окнами поезда… весточку она прислала только из России. Я здесь счастлива, милая Анна, писала Ева в варшавском отеле. Поверь, мир очень велик, гораздо больше, чем это может показаться изнутри особняка на рю Сен-Флорантан.

Ева не указала петербургского адреса: сама не знала его, да и хотела прислать большое письмо уже из русской столицы. Но потом… потом Петербург закружил ее, вихрем пронося с бала на бал, с танца на танец, с праздника на праздник – и только через год, зайдя к одной из своих новых подруг, в лежавшем на столике Le Monde Illustre Ева прочитала, что у их банка плохо идут дела. Ева не придала этому значения – она знала: дядя умел заставить газеты писать то, что ему выгодно. Ну, значит, решила она, сейчас он хочет, чтобы все считали, будто дела идут неважно. Но еще год спустя, когда Алексей уже уехал в Азию, оставшись одна и собирая вещи для возвращения в Париж, Ева пошла в Публичную библиотеку и прочла обо всем, что случилось. Череда катастроф не оставляла сомнений: на этот раз Барон Джи не блефовал – по всей Европе закрывались конторы, в Италии и Англии банк объявили банкротом, а на Парижской бирже акции упали в три с лишним раза.

Встревоженная Ева написала в Париж – и месяц назад новые жильцы особняка на рю Сен-Флорантан сообщили, что дом продан, а бывшие владельцы отправились в Австрию. Из Венского, одного из немногих сохранившихся отделений банка, Еве ответили, что господин барон с семьей не стали останавливаться в городе, а сразу отправились в горы, где Лионель когда-то построил дом. Уже с дороги Ева телеграфировала, что приезжает, – и вот под ритмичный стук колес она думает, что придется просить прощения за бегство и внезапный брак, да уж, будет неприятно, но дядя, конечно, простит, ведь он-то уж точно ее любит, родственная любовь тем и отличается от романтической, что никогда не проходит, хотя о ней и не пишут романов. Что касается брака… можно будет его расторгнуть, тем более что и венчались они с Алексеем в России, по православному обряду. А Арчибальд Темпл-мл. подрастет тем временем еще на годик, глядишь – и вступит в подходящий возраст, и все пойдет так, как дяде и хотелось, как он замыслил с самого начала.

На железнодорожной платформе Анна бросится к ней, и Ева сразу увидит черный бант, и всё поймет, и зарыдает, обняв кузину. Ее рыжие волосы ярко вспыхнут на холодном перроне – но даже этот свет не в силах будет разогнать тьму, куда уходят те, кто ушел навсегда.

* * *

Эти истории… Представь, что ты стоишь на платформе и мимо тебя медленно-медленно едет поезд. Окна в купе не занавешены, и, пока проезжают вагоны, едва успеваешь рассмотреть пассажиров… ты не знаешь, кто эти люди, кем они приходятся друг другу. Случайные попутчики? путешествующая семья? любовники, сбежавшие в тайную вылазку? друзья, направляющиеся в отпуск? беженцы, туристы, эмигранты? Ты не знаешь, что привело их в эти купе, не знаешь, что их ждет, – но видишь, как сквозняк развевает светлые волосы, мягкие как шелк, текучие как вода… мужская рука накрывает узкую девичью ладонь – жестом любви? утешения? дружбы?.. худощавый очкарик что-то взволнованно говорит высокому красивому парню – друзья? любовники? соперники?.. вздрагивают женские плечи, дрожь пробегает по спине, матово сияющей в вырезе вечернего платья – рыдание? смех? истерика?.. черты прекрасного лица на мгновение застывают гримасой – наслаждение? боль? экстаз?.. сквозь механический лязг доносятся слова, вырванные из беседы, оторванные от своего смысла:…эпоха умирает… все повторяется… новый ребенок для нового мира… жаждать Абсолюта, но отвергать небеса… химера, фата-моргана, мираж… – грохот колес заглушает окончание фразы, проплывает последний вагон, ты смотришь вслед уходящему поезду, твоя сетчатка еще хранит загадочные картины, застывшие в оконных рамах… обрывки чужих слов затихают эхом.

Ты неподвижно стоишь на платформе, потом поворачиваешься к своей спутнице… черные волосы траурной волной струятся вдоль бледного лица, тонкие пальцы судорожно сжимают твою кисть, тонкие, бескровные губы едва шевелятся, слабый отзвук, бестелесный звук, еле слышные слова, затухающие в пропитанном гарью воздухе вокзала: расскажи мне что-нибудь… – и тогда ты неуверенно произносишь: «Ну, хорошо… представь себе…»

3

1901 год

Покинутые соты

Представь себе мужчину, уже немолодого, лет сорока. Одетого не чопорно – скорее изысканно, изобретательно. Скажем, бархатный жилет и сюртук с увядающим цветком в петлице. Шелковый шейный платок, завязанный пышным бантом. Соломенная шляпа с черной лентой, тонкая трость с набалдашником слоновой кости. Может быть, даже перчатки… белоснежные, как пена прибоя, как снег на вершинах гор.

Впрочем, сэр Эдуард предпочел бы «прибой, белоснежный, как мои перчатки» – что-нибудь в этом духе. Пусть, так сказать, Природа подражает Искусству – хотя бы в том, что касается совершенства белого цвета.

Во всем остальном, если честно, природа, окружающая сэра Эдуарда, вовсе не собирается подражать – ни ему самому, ни его одежде, ни его искусству (если, конечно, в этом случае можно разделить искусство и одежду). Природа Сицилии – избыточна, роскошна, барочна; сэр Эдуард – сдержан, ухожен, холоден.

Настолько холоден, насколько это возможно при плюс тридцати пяти в тени, за полвека до появления кондиционеров.

Сэр Эдуард Грей сочиняет письмо:

Мой милый мальчик, используя слова бедного Оскара – зачем искать своих слов, когда люди лучше и утонченней нас уже сказали всё? – так вот, Оскар говорил, что любит истому жарких дней и ненавидит холод нашей зимы, столь безжалостной и столь определенной, что она дает лишь форму, когда мне хочется цвета, дает лишь ясность, когда мне нужна тайна, да и вообще превращает несчастных людей в красноносых и сизоносых страшилищ.

Видит Бог, Уилл, тебе бы следовало бросить твои дурацкие дела, которые ты придумал себе в Лондоне, и приехать сюда, где вечно синие волны моря разбиваются о скалы, увитые изумрудно-зеленым плющом.

Мы бы стояли вместе на балконе маленького отеля, глядя, как солнце садится в воды Средиземного моря, я бы чувствовал твою руку на своем бедре и снова был бы счастлив.

Впрочем, нет… не следует так писать. Ни слова, ни упоминания о том, что было. Простое дружеское письмо, путевые заметки, которые один старый приятель пишет другому:

Вопреки распространенному мнению, Сицилия совершенно безопасна, а если и дика – то лишь дикостью первозданной природной красоты. Местные жители сдержанней и привлекательней своих шумных соотечественников, живущих по ту сторону Мессинского пролива: вероятно, так сказывается арабская кровь. Там, где неаполитанцу нужно двести слов, сицилиец ограничится десятком. Впрочем, в том, что касается физической красоты, я не возьмусь сказать, кто привлекает меня больше… Хотелось бы мне, милый Уилл, чтобы ты сам мог взглянуть на этих крестьян, исполненных живительной и плотской силы, и составил о них свое мнение.

Впрочем, о чем это я? Тебе ведь надо готовиться к первой брачной ночи, и эти мысли могут тебя отвлечь. Или, наоборот, помогут быть на высоте, когда ты останешься наедине с новоиспеченной леди Макдугл?

О нет, Боже мой, нет! Нельзя так писать!

Насмешка – хорошая приправа для дружбы, но никуда не годный дижестив для любви.

Густой аромат жимолости проникает сквозь раскрытую балконную дверь. Эдуард лежит на простой деревянной кровати, голубоватый дым зажженной папиросы поднимается к стропилам и исчезает в полутьме. С улицы доносится гомон толпы, рев мулов, крики погонщиков.

Эдуард закрывает глаза и представляет мальчика-возничего… как его звали? Мануэле? Франческо? Сальваторе? Прелестный юноша с тонким лицом, неуловимо похожий на танцующие мужские фигуры Черепахового фонтана в Риме, которым они любовались вместе с Уиллом в прошлом году.

Фонтан показал им Генрих, герр Вайсс, немолодой и вульгарный немецкий журналист, встреченный в какой-то траттории. Ведя их за собой по узким улочкам Рима, Генрих потчевал своих новых английских друзей баснями об огромных бриллиантах и разорившихся миллионерах – но в конце концов вывел к фонтану, где четверо юношей танцевали на спинах дельфинов. Конечно, он не преминул рассказать, что фонтан построили за одну ночь, по приказу молодого римлянина, тщетно добивавшегося руки девушки, жившей на площади.

– Какая прекрасная история, – сказал тогда Уилл, – четверо танцующих юношей – как грации с картины Боттичелли! Конечно, наутро девушка согласилась?

– Какая девушка устоит против такого! – усмехнулся Генрих, а Уилл улыбнулся в ответ:

– Хочется верить, что они жили долго и счастливо.

Может быть, он уже думал о женитьбе? – спрашивает себя сэр Эдуард. – Ласкал меня, а сам примерялся то к одной, то к другой лондонской невесте?

Эдуард горько усмехается. Стоило ехать так далеко, чтобы изводить себя мыслями о женитьбе Уилла! С тем же успехом можно было остаться в Лондоне и почетным гостем прийти на свадьбу.

Лучше всего – в женском платье. Выдать себя за подружку невесты.

Наверное, гости были бы скандализированы. Возможно, ему отказали бы от дома. Никто бы не оценил красоты жеста.

Как все изменилось! Еще двадцать лет назад никто не говорил о «любви, которая назвать себя стыдится», никто не называл веселых развратников человеколюбами, отвратительным латинским словом, вульгарным, как почти все, пришедшее из Германии. Тогда Эдуарду и в голову не пришло бы переживать, что его любовник женится, – в конце концов, джентльмен должен жениться рано или поздно.

Наверное, поэтому двадцать лет назад любовники Эдуарда никогда не утверждали, что им омерзительна сама мысль о близости с женщиной.

Никто не тянул Уилла за язык, думает Эдуард, – и слово «язык» влажно поворачивается во рту, отдавая солоноватым вкусом так и не забытых поцелуев.

Вечером Эдуард сидит на кафедральной площади. Каменная чаша фонтана, в центре, на возвышении, черный слон из вулканического туфа, вздыбленный над ним обелиск увенчан крестом в обрамлении ажурных ветвей. Пальма и дуб? Или это олива? Слишком высоко, трудно разглядеть листья.

Эдуард пестует свое горе.

Прохлада вечернего воздуха, терпкий вкус местного вина.

Так сладко быть несчастным в подобные вечера, посреди города, где тебя никто не знает.

Хозяин гостиницы что-то говорил про чародея, чей дух вселился в этот фонтан. Или в слона? Может, в обелиск? Эдуард плохо понимает по-итальянски. Видать, уроки латыни не пошли впрок – дай Бог сейчас вспомнить хотя бы одну строчку Горация, кроме хрестоматийной, про монумент прочнее меди. Зато стоит закрыть глаза – и сразу увидишь крепкие руки мистера Гринока, его сильные пальцы, поросшие чуть заметным золотистым волосом. Сейчас я бы сравнил их цвет с отсветом италийского солнца, сохраненного в языке древних римлян, удовлетворенно улыбается Эдуард.

Хорошая метафора.

На краю каменной чаши сидят оборванные мальчишки. Беззаботная возня, дружеские тычки, надтреснутые колокольчики смеха, ломкие подростковые голоса. Самый красивый, нагнувшись к чаше фонтана, зачерпывает воду и горстью подносит ко рту. Через полчаса быстрые южные сумерки скроют точеные черты его лица, но пока Эдуарду хорошо видны густые брови, полные губы, пронзительные глубокие глаза, гладкая, без единого изъяна смуглая кожа, девственная, еще не тронутая бритвой, не изуродованная порослью усов или бороды.

Мальчик снова зачерпывает воду, влага капает с ладони, и на миг он становится частью фонтана – склоненное чело, поднесенная к устам рука, напряженное юное тело, различимое сквозь прорехи в ношеной, не по размеру большой рубахе. Мгновение – и он выпрямляется, тыльной стороной ладони вытирает губы и что-то говорит соседу по-итальянски.

О чем они говорят? Конечно, о том же, о чем все мальчишки на свете.

Эдуард не помнит, о чем говорил с одноклассниками, когда им было столько же, сколько этим маленьким итальянцам. Обсуждал учителей? Хвастался боевыми подвигами отца? Говорил, что, когда вырастет, тоже станет военным?

Память, не удерживая слов, услужливо подсовывает образы и запахи: мальчишечьи лица, налитые мускулы атлетов в гимнастическом зале, аромат роз в школьном саду, спертая сладковатая духота дортуара, вкус солоноватой кожи на губах, первые объятья.

Наверное, в двенадцать лет он думал, что такой и должна быть мужская дружба. И мысль о том, что кто-нибудь из его товарищей может жениться, вовсе не печалила Эдуарда.

Он и сам пару раз раздумывал о браке. Пятнадцать лет назад все было по-другому. Как они говорили? Жена – для денег и положения, конюх – для удовольствия, мальчик и юноша – для любви.

Как все изменилось! Куда подевались веселые остроумцы, читатели «Желтой книги», куда ушла прелесть тех далеких дней?

Впрочем, как говорил Оскар, вся прелесть прошлого в том, что оно – прошло.

Через пятнадцать лет сицилийские мальчики превратятся в коренастых немногословных мужчин, усатых и усталых.

У каждого будет жена и выводок детей, в прошлом – шумная свадьба в местном соборе, похороны матери или отца, новое извержение Этны, чудесное спасение города или его очередное разрушение. Летним вечером они будут сидеть на этой площади, пить свое вино, курить свои трубки, настороженно глядеть на длинноволосого иностранца в причудливом наряде, привычно скользить взглядом по барочному фасаду, черному слону, южному небу, почти не обращая внимания на стайку мальчишек у кромки каменной чаши, оборванных, юных и прекрасных, таких же, какими они сами были когда-то.

Эти мальчики не знают своей красоты, думает Эдуард, как не знают знойной жаркой красоты южной природы, которая раскрывается только тому, чья жизнь прошла в безжалостном холоде вечной английской зимы. Каждый день они видят ультрамариновую глубь неба, изумрудную зелень плюща, мерцающее серебро олив, колышущиеся гирлянды соцветий – малиновые, сиреневые, фиолетовые – и не замечают их, как мы не замечаем лондонский смог и не слышим грохота кэбов за окном. Люди юга считают естественной красоту окружающего их Божественного творения, не думают, что их Эдемский сад зажат между пустынями Африки и промозглой сыростью севера – узкая полоска на карте мира. А дети не ценят своей красоты, своей невинности, не знают, что им отпущено всего несколько лет – узкая полоска между пустыней иссушающей зрелости и сопливым младенчеством.

Этот остров не знает своей красоты, думает Эдуард. Эти мальчики не знают, что они прекрасны. Для того мы, англичане, и приезжаем на юг, чтобы дать красоте шанс. Ведь то, что никем не увидено, – не существует.

И сейчас, кроме меня, во всем городе нет человека, который бы мог по-настоящему увидеть этот вечер, – и завтра не будет снова.

Сумерки опускаются на площадь, мальчишки превращаются в едва различимые фигуры, трактирщик ставит перед Эдуардом еще один кувшин с вином.

Как обидно, Боже мой, как обидно, думает Эдуард, эти мальчишки – они бесконечно богаты, им дарован самый ценный Божий дар: шаткая, недолгая земная красота. А они не знают этого, и никто не расскажет им. Никто, сдерживая дрожь, не проведет ладонью по напряженным мышцам мальчишеского торса, не прикоснется губами к смуглой горькой коже предплечья, к едва заметным венам хрупкой шеи, к мягкой податливой мочке уха. Никто не прошепчет ti amo, не взъерошит черные волосы, не прижмет к груди, не отзовется всем телом на учащенные удары юного сердца.

Если ты даже заставишь себя встать – на виду у всей площади, под взглядами усталых усатых мужчин за соседними столами, – если заставишь себя подойти к фонтану, попытаешься заговорить по-итальянски, прикоснуться, обнять за плечи – нет, даже это не поможет. Твоей жизни, жизни всех путешествующих урнингов Англии не хватит, чтобы объехать все маленькие южные городки, не хватит на короткие сумерки, теплый воздух, детские голоса.

Эдуард думает об ускользающей красоте юных сицилийцев – а мальчишки у фонтана обсуждают смешного иностранца, разодетого как огородное пугало. Он простодушно поводит обиженными глазами, его фигура преисполнена важности, даже стакан с вином подносит ко рту торжественно, словно вершит таинство евхаристии. Чокнутый придурок, говорит тот, что постарше. Мальчишечий голос звонко разносится над вечерней площадью. Ну и ладно, иностранец все равно ни бельмеса не понимает.

Дорогой Уилл, вчера я поднялся на Этну, заночевав в какой-то хижине, на соломенном матрасе, похоже, набитом одними блохами.

Тут надо бы написать, что путешествие того стоило, но я не очень-то в этом уверен. Склоны, покрытые у подножья бурной зеленью, ближе к вершине превращаются в черную пустыню не вполне остывшей лавы с редкими вкраплениями грязного снега. Проводник разрыл землю и почти насильно впихнул мне в ладонь пригоршню теплых камешков. Сначала я подумал, что их нагрело солнце, но, нагнувшись, убедился, что жар исходит из самой земли. Пожалуй, этот момент был самым неожиданным и интересным за всю нашу прогулку.

Таково всякое путешествие к прославленым достопримечательностям: покинув зеленеющие склоны, полные жизни, ты обречен рыться в грязи веков в поисках сокрытого тепла древних времен, возможно, сохранившегося под слоем жирных взглядов американских и немецких туристов, которых возит по свету какой-нибудь Томас Кук. Помнишь, сколь омерзительны были их толпы на пасхальной мистерии в Обераммергау?

Так что Этна оказалась сплошным разочарованием. Огромный конус, возвышающийся над всем местным побережьем, при ближайшем рассмотрении оказался дырой, откуда воняет, словно от прелых прелестей какой-нибудь шлюхи.

Я вряд ли отправлю тебе это письмо, милый Уилл, – ведь только неотправленные письма по-настоящему искренни, и, значит, я могу не лицемерить и спрошу напрямую: как прошла твоя первая брачная ночь? Ты говорил, что даже в доме терпимости не мог быть с женщиной. Интересно, чем удалось тебе осчастливить новоявленную миссис Макдугл?

Впрочем, желаю успехов в твоих супружеских подвигах. Может, воспоминания о ночах, проведенных со мной, придадут твердость символу твоей мужественности, по которому я так скучаю.

Несмотря ни на что, нежно целую тебя.

Мне очень одиноко здесь.

Твой Эдуард

(перебивает)

В начале двухтысячных я жил в Силиконовой долине. Приехал ко мне в гости приятель, и я повез его смотреть Сан-Франциско. Взяли такси, поехали в район Кастро-Мишн. Кругом – радужные флаги, трансы на каблуках, брутальные геи в коже. Приятель посмотрел в окно и сказал:

– Вот ты представь, приезжает сюда какой-нибудь гей из отсталой репрессивной страны. Так он же на все это смотрит – как мы в восьмидесятые смотрели на зарубежные магазины русской книги. Солженицын там, Аксенов, Довлатов…

– Да, – говорю, – такому можно только позавидовать.

Ну, покатались, решили выпить. Рассчитались с таксистом, оставили чаевые. Выходим из машины, а он нам вслед:

– Давайте, ребята, отдохните как следует!

Наверное, принял нас за геев из отсталой репрессивной страны.

Голуби на пустой площади доклевывают рис, присыпанный свернутыми ленточками серпантина. Эдуард подцепляет спиральку концом трости – и через мгновение позволяет ей соскользнуть на плиты мостовой.

– Есть что-то трогательное в этих католических обрядах, не правда ли? – по-французски говорит его собеседник, бледный, высокий и тонкий юноша.

– О да, – отвечает Эдуард. – В прошлом году мне посчастливилось видеть в Риме богослужение в Латеранском соборе. Конечно, религия – лишь суррогат веры, но, вы знаете, красное облачение, красные перчатки, желтая митра – епископ выглядел так по-средневековому зловеще… был так великолепен, что наводил на мысль о гобелене в залах какого-нибудь французского музея.

– Готическое искусство – это и есть подлинный реализм, – отвечает юноша, – а вовсе не картины со страдающими пейзанами, которые в такой чести у моих соотечественников.

Облокотясь о перила балюстрады, они смотрят вниз. Зелень сбегает по склонам горы, несколько рыбачьих лодок замерли на глади залива. Эдуард вспоминает, как в одном из римских соборов они с Уиллом, потрясенные, смотрели на пронзенное стрелами прекрасное тело святого Себастьяна. «Это самый красивый мужчина, которого я когда-либо видел, – сказал тогда Уилл и добавил: – Конечно, после тебя». Сердце привычно сжимается, но почему-то сегодня это воспоминание не вызывает знакомой боли.

– Вам понравилось в Палермо, Николя? – спрашивает Эдуард.

– Очень, – отвечает юноша. – В Палатинской капелле мозаика, подобной которой я не видел даже в Равенне.

Эдуард кивает.

– Вы, наверное, давно путешествуете по Италии?

– Уже полгода, – отвечает Николя. – Знаете, в прошлом веке художники ездили в Рим и Флоренцию…

– Вы художник?

– Я учился на художника, – слегка смущается Николя, – но потом бросил. Господь не дал мне таланта, как и предсказывал отец. Он хотел, чтобы я стал военным, как все в семье.

У Николя вьющиеся волосы, светлые, с рыжиной, немного припухшие губы и еле заметные в сумерках розовые веснушки. Эдуард смотрит в его голубые глаза и говорит:

– Как странно… моя семья тоже хотела, чтобы я стал военным. Мой отец служил в Индии, а брат зятя воевал в Афганистане.

Николя улыбается, нервно и доверчиво:

– Мой дядя тоже… В смысле, в Афганистане, не в Индии.

– Ну да, – смеется Эдуард, – до Индии вы еще не добрались.

– Я был мальчишкой, – продолжает Николя, – и дядя рассказывал про войну. Я толком ничего не понял тогда, какая-то река, какой-то мост, афганцы стреляют, наши солдаты бегут… я только запомнил, он сказал: «Весь мост был завален трупами! Наших всего ничего погибло, а афганцы повсюду лежали! Идешь – и под ногами буквально хлюпает!» Он это говорил с гордостью, а мне стало так мерзко, так противно…ну, и в пятнадцать лет я сказал, что буду художником, а в армии служить не стану.

Ему бы пошла военная форма, думает Эдуард. Прямая спина, стройные ноги, широкие плечи. Он представляет себе Николя в обтягивающих рейтузах кавалериста, в черных начищенных сапогах, разгоряченного быстрой скачкой, пахнущего крепким мужским потом, конской сбруей, свежескошенной травой…

– Вот так я и стал фотографом, – говорит Николя.

Милый Уилл, сицилийское вино бурлит в моей крови, и мысли путаются, но я не могу не написать о чудесной встрече, которую послал мне лукавый сицилийский бог.

* * *

Утром трактирщик сказал, что в нашей гостинице остановился еще один straniero. За завтраком – салями с прекрасной глазуньей – мы познакомились. Увидев его, я сразу понял: передо мною человек настолько обаятельный, что, если я поддамся его обаянию, он поглотит меня всего, мою душу и даже мои воспоминания о тебе.

Он прелестен, хотя не так уж юн: ему двадцать два. Впрочем, его суждения поражают взвешенностью и жизненным опытом – почти как твои в лучшие минуты. Представь себе пронзительно голубые – как сицилийское небо – глаза, полные губы и нежнейшие волосы, золотистые, как сияние над головами католических святых. Его зовут Николя, и он приехал из России изучать итальянское искусство.

Мы провели вместе весь день, гуляя по Таормине, одному из прекраснейших сицилийских городков. Впрочем, точнее назвать ее деревушкой, раскинувшейся между несколькими величественными соборами и палаццо. Из конца в конец Таормину можно пройти за час – что мы с Николя и проделали несколько раз, заходя в местные трактиры, дабы утолить жажду.

О чем мы говорили? О новом веке, веке новых любовей, рождений и смертей, надежд и разочарований. Веке, который наступил в этом году (или год назад? Помнишь, мы так и не доспорили?), о художниках, поэтах и музыкантах, которых мы оба любим. Мы говорили о Ницше, д’Аннунцио и Вагнере, чей «Тангейзер» приводит Николя в восторг почти религиозный – особенно первая сцена, танцы фавнов и нимф, Леды и Европы, явление Венеры, охраняющей покой спящего героя. Николя рассказал, что в Палермо, в комнате Вагнера до сих пор витает запах розовой эссенции, которой великий композитор душил свое белье.

Николя сказал, что Вагнер некоторое время жил здесь, в Таормине – как наш бедный Оскар и, кстати, сам Ницше, который закончил в этой прелестной деревушке своего великого «Заратустру». Здесь, под южным солнцем, он прозрел явление сверхчеловека – этот немецкий профессор, проведший всю жизнь в холоде и педантизме своего Фатерлянда.

Ты не поверишь, но мне показалось, упомянув Оскара, Николя как-то по-особенному взглянул на меня. Ты знаешь, я не умею определять «настоящих» урнингов – в годы моей юности все было гораздо проще. Если бы ты был со мною – с нами, – ты, наверное, куда лучше понял бы тайный смысл слов Николя (если, конечно, у них был тайный смысл).

Ночью мы поднялись в комнату Николя: он обещал показать фотографии (забыл сказать, мой новый друг – фотограф, он путешествует по Италии, фотографируя места, где останавливались художники, которым он поклоняется). Ты помнишь, когда-то я презирал фотографию как жалкую попытку подражать Природе – но глядя на изображения, сделанные Николя, я подумал, что через алхимическое волшебство серебряной амальгамы и преломляющих свет линз Природа может приблизиться к Искусству.

Однако оставим этот разговор салонным эстетам. Лучше вообрази себе комнату в итальянской гостинице: маленькую, в меру грязную, еле освещенную одной-единственной свечой. Мы склонились над столом, где разложены, как называет их Николя, карточки. Наши тела соприкасаются, и моя рука несколько раз поднималась, чтобы опуститься на его плечо, – но вотще! Не поверишь, я боялся оскорбить моего друга. К тому же я слышал, русские страшно обидчивы и до сих пор сохраняют представления о «чести», присущие XIX веку.

Впрочем, что может быть прекрасней смерти на дуэли у подножья величественных гор? Полдневный жар, мое недвижное тело, капля за каплей сочится кровь, кругом теснятся уступы скал… но довольно! Видать, сицилийское вино ударило мне в голову, вызвав столь вульгарные картины.

Как ты уже догадался, ничего не произошло. Мне не удалось добавить юного русского к моей коллекции (о, ты не отказал бы себе в этом удовольствии!), он остался у себя, я вернулся в свою каморку, где, пытаясь заснуть, сочиняю тебе письмо.

Сегодня мы видели сицилийскую свадьбу. Молодых осыпали рисом и свернутыми бумажками. Во всем была какая-то варварская – и католическая – трогательность, но упаси меня Господь оказаться в смешной и унизительной роли человека, дающего у алтаря клятву на пару с женщиной. Деверь моей сестры Чарльз говорит «женщины врут, как афганцы, заключившие перемирие» – хотя, ты знаешь, я всегда находил женщин по-своему прекрасными.

Передавай привет твоей молодой жене. Уверен, она прелестна – у тебя слишком хороший вкус, чтобы я заочно не доверял сделанному тобой выбору.

Твой Эдуард

P. S. Кстати, дядя моего Николя, похоже, пятнадцать лет назад побывал в той же афганской заварушке, что и Чарльз, – с другой, разумеется, стороны. В этом смысле наша встреча должна что-то означать – но я выпил слишком много вина и не могу понять, что именно.

Эдуард засыпает – а за окном, калачиком свернувшись у подножья дремлющей Этны, засыпает Таормина. Пенные волны поднимаются и опадают, словно кружевное одеяло, колеблемое дыханием; галька на пляже шуршит тихим шелестом снов, на цыпочках приходящих ко всем, кто устал за день.

Эдуард спит – и с каждой минутой все дальше соскальзывает в прошлое, в уходящий век изысканной скуки, декоративного ориентализма, неспешных путешествий. Там, в глубине его сна, лорд Байрон, Джордж Браммел, Барбе д’Оревильи и Бодлер фланируют по улицам исчезающих городов, изысканные и холодные, исполненные колкого остроумия и небрежных парадоксов. Они пропадают в тумане сна, и их города тоже исчезают, уходят в прошлое, тают, проходят, как мальчишеская красота. Время поглощает их, как стремительные южные сумерки – очертания пальм и олив.

Эдуард спит и не знает, что через сто лет скоростные поезда и трансатлантические самолеты довершат начатое Томасом Куком и сделают вульгарным любое путешествие. Всякий клерк будет мечтать провести две недели отпуска там, где когда-то жил его любимый художник, музыкант или поэт. То, что было изысканным удовольствием для эстетов, станет банальным развлечением для туристов. Тиражи путеводителей взлетят до небес, а надгробный памятник Уайльда будет зацелован так, что его придется спрятать под стекло, дабы уберечь мрамор от губной помады.

Эдуард спит, а ХХ век шуршит галькой, волной набегает на пляж – шумный, вульгарный, подчиняющий природу и низводящий искусство до ярмарочного балагана, циркового представления, шествия дрессированных зверей…Чумазые мальчишки, сидя на краю мраморной чаши, свистят и улюлюкают: они требуют клоуна, настоящего клоуна, с роскошным бантом, в бархатной жилетке, в соломенной шляпе, со смешной тросточкой. Клоун важно выходит на арену – спотыкается и падает под радостный хохот публики. Слезы фонтаном бьют из накрашенных глаз – но ему не больно, конечно же, совсем не больно.

Мой дорогой Эдуард!

Я не стал будить Вас и поэтому записываю слова прощания, вместо того чтобы произнести.

Наша встреча взволновала меня. Полночи я не мог уснуть: мне казалось, мы должны немедленно продолжить наш разговор. Я порывался вскочить и найти Вас – и застывал в ужасе при мысли, что мы можем разминуться.

Утром я проснулся с больной головой – да-да, у русских тоже бывает похмелье! – и вспомнил, что обязательно должен быть завтра в Катании, где меня ждет судно, с капитаном которого я договорился еще в Палермо. Поэтому в спешке я упаковал свой нехитрый скарб и теперь покидаю этот прекрасный город, который подарил мне радость встречи с Вами.

Надеюсь, Вы простите мой отъезд, так похожий на бегство.

Искренне ваш, Николай Шестаков

P. S. До отплытия я обязательно взгляну на фонтан со слоном, о котором Вы столько говорили. А Вас я умоляю не забыть о греческом театре, куда мы так и не добрались.

P. P. S. Надеюсь, трактирщик передаст Вам это письмо – не то гореть ему в Аду, горячем, как лава его родной Этны.

* * *

Мраморные скамьи амфитеатра поросли травой. Когда-то здесь умещались тридцать пять тысяч зрителей. Жарким июньским полднем 1901 года сэр Эдуард, лорд Грей, абсолютно один здесь – если не считать бутыли вина, почти опустевшей.

Солнце слепит глаза. В проеме между античными колоннами, словно взятый в раму, сверкает залив. Безграничная морская даль, золотые пески побережья, не оскверненные ни шезлонгами, ни зонтами от солнца. Пройдет полвека – новая волна знаменитостей захлестнет Таормину, а следом – волна за волной – любопытствующие и туристы, привлеченные не Вагнером, Ницше и Уайльдом, а Элизабет Тейлор и Авой Гарднер. Старая Таормина исчезнет навсегда – как денди XIX века, как мимолетная красота сицилийских подростков, – исчезнет, сохранив лишь название, соборы и палаццо. Останется слово на карте – но не будет больше деревушки, где английский лорд и неудавшийся русский художник разыграли на двоих декадентскую драму неслучившейся любви.

Но и тогда, как две тысячи лет назад, будут золотиться пески прибрежных пляжей, синеть и сверкать на солнце Средиземное море и вздыматься, заслоняя полнеба, дремлющая Этна, даруя иллюзию, что не всякая красота быстротечна.

Солнце слепит глаза, Эдуард вытирает слезы батистовым платком с монограммой. Они говорили о смерти Уайльда, и он сказал:

– Когда погибает художник, бывает очень тяжело.

– Есть люди – художники жизни, – ответил Николя, – их гибель не менее тяжела.

Фотографы, думает Эдуард, и есть художники жизни. Они берут жизнь такой, как она есть, пропускают через линзы своих аппаратов и дают осесть на покрытых серебром стеклянных пластинах. Так застывает мимолетная красота, так сквозь декорации жизни проступает вечность, скрытая, как тепло лавы под слоем пепла.

Николя показывал на фотографиях дом, где жил Вагнер, гостиницу, где Ницше написал «Заратустру», – пустые соты, покинутые медоносными пчелами. На карточках – неподвижные пейзажи и смазанные смутные тени прохожих, словно призраки тех, кто жил здесь до нас.

Эдуард воображает фотографию кафедральной площади Катании: черный слон с хоботом, чей изгиб повторяет изгибы двух белых бивней. Обелиск огромным фаллосом устремлен в небо. Полупрозрачные силуэты на краю фонтана, там, где сидят мальчишки.

Это – памятник Эдуарду, monumentum aere perenius.

Он комкает в руке прощальное письмо Николя. Я порывался вскочить и найти Вас – но не вскочил, не нашел.

Оно и к лучшему: только неслучившееся по-настоящему подлинно.

Древние развалины расплываются перед глазами. Белоснежные колонны, резные капители, руины, величественные, обветшалые, немые свидетели античных времен. Эдуарду кажется: едва различимые тени, словно призраки с фотографий Николя, мелькают, вьются над ступенями амфитеатра.

Стоит закрыть глаза – они обретут плоть. Мускулистые тела атлетов, борцы, слившиеся в напряженном объятье, седой мужчина опирается на плечо юноши, почти мальчика. Густые брови, полные губы, глубокие глаза, гладкая, без единого изъяна смуглая кожа. Юноша смотрит на мужчину с почтением и любовью, внимая его словам:

– Храни любовь в сердце своем. Жизнь без нее подобна бессолнечному саду с мертвыми цветами.

Люди древности, думает Эдуард, обладали иной душой: они любили прекрасное, они были открыты настоящей любви. Любовь, знакомая нам, – только слабый отзвук древней любви, тепло остывающей лавы, когда-то раскаленным семенем извергнутой в этот мир.

На горячих ступенях разрушенного амфитеатра Эдуард повторяет одними губами:

– Это был рай. Эдем. Эдемский сад.

Мужчины, юноши и мальчики бродили по его тропам, грелись на его солнце, искали прохлады в тени его дерев. Так было, пока Ева…

Впрочем, там не было никакой Евы! Ни Евы, ни Лилит.

А древо познания? Древо познания – было?

Да, понимает Эдуард, древо познания было. Оно и сейчас установлено в каждой церкви христианского мира. Признанное священным орудие древней пытки – Santa Croce, святой крест.

Девятнадцать столетий назад мужчины вкусили запретный плод – тело и кровь Христову. Вкусили – и были изгнаны из Рая, лишены любви.

Те, кого мы любим, покидают нас, потому что мы не можем их удержать. Потому что деньги, слава, мирская тщета – сильнее любви. Все еще сильнее.

Горячее солнце ласкает Эдуарда, тепло нагретых ступеней вливается в его кровь.

Но мы можем вернуться! шепчет он. Отравленный плод, запретный фрукт съеден слишком давно. Яд утерял силу, распался в наших жилах. Вино и облатка – это не кровь и плоть. Чуда пресуществления больше не происходит: мы не верим в него. Мы очистились от проклятия, а если даже не мы, то мальчики, обнимающие друг друга в душной темноте дортуаров, – они точно очистятся.

Врата Эдема откроются: нужно лишь набраться смелости и войти. Вот оно, начало нового века! Уилл был прав, век начался 1 января 1901 года. Бедный Оскар, раздавленный лицемерием и ханжеством, не дожил всего месяц. Если бы он знал то, что открылось мне сегодня, он, возможно, нашел бы силы жить дальше.

Эдуард засыпает. Измученное тело прижимается к теплым ступеням – и вот из лесов, вскормленных вулканическим пеплом, выходят нимфы, сатиры и фавны – играют на свирелях, стучат копытцами по древним камням, танцуют, убаюкивают, водят хоровод… тончайшие балетные па, сходящиеся и расходящиеся пары, тихий шепоток танцующих, признания в любви, ворчливые жалобы, горькие слова расставания и разрыва.

Пролетает Эрот, колчан полон стрел, одну за другой он выпускает их в спящего мужчину, в нового святого Себастьяна. Стрелы вонзаются в плоть – и каждая стрела несет любовь, исцеление, избавленье от печалей.

Лебедем выплывает Леда, прекрасной буйволицей проходит Европа, спускается Афродита – увитая цветами, словно сошедшая с полотна Боттичелли. Не вульгарная Афродита Пандемос, нет, божественная, перворожденная Афродита Урания, Афродита урнингов. Наклоняется над спящим, увивает его чело цветами, целует в лоб.

И во сне Эдуард замирает на краю вулкана и видит распростертый у ног город, видит, словно прозревая сквозь пространство и время. Сонмы прекрасных мальчиков толпятся на площадях, пьют воду из фонтанов, смеются и дурачатся, – и вот распахиваются двери, на площадь неспешно, как в театре, выходят денди – изысканные, утонченные. Они обнимают мальчиков за угловатые плечи, ведут за собой по шатким лестницам, в душный покой запертых комнат – и, стоя на вершине, Эдуард видит всё: объятия и поцелуи, обнаженные торсы, сплетенные тела, полураскрытые губы и вздыбленные фаллосы. Сквозь время и пространство он видит миллионы тел – в едином объятии, в преддверии финала, экстаза, единого мига – мига вне времени и пространства.

Уста исторгают стон – и за спиной огненным салютом взрывается Этна. Ночное небо вспыхивает фейерверком, Эдуард кричит, и врата Эдема распахиваются под этот многоголосый, стократно усиленный крик.

По ту сторону – город на берегу залива. Улицы карабкаются по склонам гор, играет странная, незнакомая музыка. Эдуард – в ликующей толпе, и вот его спутники – Оскар, Уилл, Николя; одноклассники, друзья, любовники; мужчины, которых он видел один раз в жизни, чьих имен не запомнил, – они идут, осененные радужными флагами, по праздничным улицам, смеются, дурачатся, обнимают друг друга, а над городом плывет колокольный звон, в воздухе летает конфетти и серпантин, и Эдуард следом за друзьями и любовниками повторяет слова клятвы – вместе, вместе в горе и радости, и смерть, даже смерть, не разлучит нас.

* * *

Ты поднимаешь голову от книжки – и замираешь. Взгляд останавливается на девушке напротив: прямые черные волосы падают на лицо, точно струи дождя или порывы ветра, нарисованные резкими движениями пера на старой – из детства – романтической иллюстрации. Большие глаза полуприкрыты, ресницы чуть вздрагивают. Она спит, дремлет, мечтает. Ты понимаешь, что никогда не видел такой красавицы, – и тут замечаешь ее соседку, тонкокостную рыжеволосую студентку с открытым учебником на коленях. Белая кожа словно светится изнутри, а веснушки – как дырочки в занавесе, сквозь которые бьет солнечный свет. Переводишь взгляд дальше, на крупную, смуглую, почти чернокожую женщину: густые брови, полные губы, широкие скулы… крашенные в ненатурально белый, суперблондинистый цвет волосы. На коленях – трехлетний малыш, прижимает к себе пушистого плюшевого слоненка неправдоподобно розового цвета, с мягкими бивнями и загнутым кверху хоботом, вместо глаз – синие пуговки, ребенок заглядывает в них, разговаривает беззвучно.

Стоит пожилой мужчина, почти старик, короткая стрижка, седые волосы, сухая кожа. Проницательный взгляд профессионального наблюдателя. Резкие черты лица, будто с афиши старого фильма. Рядом с ним – худощавый парень в очках, под которыми его пушистые ресницы еще длинней, мягкая, почти женская линия губ, детская округлость щек… трогательный, нежный, такой молодой…

Ты озираешься: люди в вагоне красивы как на подбор, словно пока ты читал, кто-то (Кто-то?) подменил всех пассажиров. Молодые и старые, мужчины и женщины, европейцы, азиаты, негры – все возраста, все расы, все цвета кожи… они замерли в покачивающемся поезде, застыли в рапиде наведенного на них взгляда, затаили дыхание в кратком мгновении случайного совершенства, в бесценном подарке мимолетной красоты.

4

1910 год

Всё гибнет

Он смотрит на бурные воды, несущиеся под мостом. Так проходит любовь. Он снимает шинель, перекидывает через перила, смотрит вниз, на Сену, встревоженно и пристально – как три года назад, когда горожане смотрели на волны, что привыкли плескаться у самых ног каменного зуава, но с каждым днем поднимаются все выше и выше – по пояс, по грудь, по шею…

Той зимой Валентину исполнилось девятнадцать. Впервые он отмечал день рождения не дома – впервые без матери и отца, без приезжавших в Москву саратовских родственников, без общегородской предрождественской суеты, в которой терялся его личный маленький праздник.

Здесь Рождество опережало его день рождения на полторы недели. Орехи уже были найдены детворой в деревянных сабо, ангелы и шары укутаны в папиросную бумагу, а погрустневшие рождественские елки вынесены прочь из квартир по черным лестницам османовских особняков.

Теплый и бесснежный, наступил Новый, 1910 год – 1 января бульвары и площади кипели людьми, радовавшимися прекрасной погоде. В толпе Валентин встретил Саркиса, молодого инженера из Эривани, вот уже полтора года учившегося в парижской Политехнической школе. Как положено студенту, Саркис снимал мансарду в Латинском квартале и пригласил заходить в любое время, по-свойски – как-никак соотечественники. Валентин за два месяца так и не обзавелся в Париже друзьями – и потому 4 января – 22 декабря по привычному календарю – он поднимается по узкой скрипящей лестнице, вдыхает запахи чужого жилья и считает этажи, стараясь не сбиться. Пятый парижский, он же – шестой русский, правая дверь. Валентин несмело стучит – и громкий голос Саркиса с немыслимым акцентом возвещает:

– Entrez!

Валентин толкает дверь – э, да здесь целые хоромы! Комнатка Валентина в пансионе мадам Сижо раза в три меньше, кровать, стул да рукомойник – вот и все убранство. А у Саркиса даже есть отдельная гостиная – оттуда он и выходит, в барском халате, этакий восточный Обломов, не хватает разве что трубки с длинным чубуком… а еще из-под полы халата выглядывают нелепые полосатые чулки.

– А, Валентин! – восклицает Саркис, распахивая щедрые объятия, – заходи, брат, мы уже почти закончили, сейчас ужинать пойдем!

Валентин скидывает шинель – похоже, Саркис не бережет угля, в комнате жарко, словно на дворе лето. За косым окном закатный луч зимнего солнца на секунду покрывает сусальным золотом свинцовую парижскую крышу на противоположной стороне улицы.

В дверях гостиной Валентин сталкивается с мужчиной лет тридцати, одетым модно, даже изысканно. Есть же люди, которые на сущие гроши умеют одеваться как денди! Впрочем, внимание прежде всего привлекает не его наряд, а продолговатый предмет у него на плече, закутанный в черную ткань. Мужчина бросает на Валентина настороженный, испуганный взгляд.

Не бомбист ли? – думает Валентин. – Не революционер ли заговорщик? Не оружие ли несет?

Мужчина буркает под нос excusez-moi и протискивается к выходу. Посторонившись, Валентин успевает заметить мелькнувшую в распахе черного покрывала полированную деревянную ногу – словно на мгновение представшая любопытному взору женская ножка, туго обтянутая чулком.

Фотографический аппарат! А я-то уж было подумал!

Входная дверь захлопывается, Валентин поворачивается к гостиной. На этот раз в дверях стоит голый по пояс юноша. Вокруг бедер – что-то вроде полотенца, на ногах – такие же полосатые чулки, как у Саркиса, но полоски вертикальные. Юноша напрягает то левый, то правый бицепс, радуясь производимому впечатлению. В самом деле, напоминает борца на цирковой арене – и роскошные закрученные усы довершают сходство.

– Не смущайся, – подмигивает юноша Валентину, – сейчас оденусь.

На колченогом стуле лежат рубашка и пиджачная пара. Юноша отбрасывает полотенце, и Валентин, отведя смущенный взгляд от округлых ягодиц, наконец входит в гостиную.

Через три года Сена будет бурлить под мостом – и, свесившись через перила, Валентин вспомнит: вот так он впервые увидел Марианну.

Уже тогда она была ослепительна. Позже многочисленные поклонники, корчащие из себя поэтов, будут говорить о совершенстве ее форм, о теле, будто высеченном резцом Праксителя, о белоснежной коже, довершающей сходство с чудом пережившей века античной статуей, – но в тот, самый первый раз Валентин запомнил только лицо.

Само по себе удивительно: Марианна была обнажена, а Валентин никогда прежде не видел нагой девушки – по крайней мере, так близко. Она стояла спиной к двери и натягивала чулок на левую, еще полуголую ногу. Тонкая щиколотка уже скрылась под серой шерстью, но полноватое бедро сверкало отраженным светом газового рожка. Заслышав шум, Марианна обернулась через плечо.

Ярко накрашенные губы, чуть приоткрытые в полуулыбке. Большие серые глаза в обрамлении длинных подрагивающих ресниц. Бледная кожа высоких скул, не тронутая румянцем – ни возбуждения, ни смущения.

Секунду она глядит ему прямо в глаза: равнодушно, скучающе. Так смотрит девочка-подросток: она только что разорвала обертку последнего рождественского подарка и убедилась, что и на этот год родители ничем не удивили и не порадовали. В ее взгляде – детская невинность и взрослая пресыщенность, под этим взглядом Валентин замирает безмолвно, а Марианна отворачивается и возобновляет возню с подвязкой.

– Меня зовут Кинэт. – Легкий удар по плечу выводит Валентина из оцепенения. Юноша уже одет, клоунские чулки перекинуты через руку, и даже… нет, это уже совсем невероятно!

– Ваши усы… – в замешательстве говорит Валентин, – вы их сбрили?

Кинэт смеется, и хохот Саркиса вторит из глубины комнаты.

– О нет, это только грим! – Молодой человек протягивает руку: усы мертвыми насекомыми лежат на ладони. – Я же не хочу, чтобы меня узнавало на улице пол-Парижа!

– И кроме того, – Саркис тоже успел одеться, – мы стараемся сделать вид, что это старые фотографии – восьмидесятых, девяностых годов. За последние два года они здорово взлетели в цене – спасибо префекту полиции!

– Да уж, чертов кобель Лепен прошерстил всех букинистов и антикваров вплоть до самых предместий. Старых добрых картинок теперь днем с огнем не сыщешь, – кивает Кинэт и добавляет: – Нет ничего хуже, чем полицейское лицемерие на службе церкви и буржуазии.

Уже во втором баре они забыли, что отмечают день рождения. На третьем кувшине красного заговорили о грядущей войне.

– Многие считают, что войну невозможно предотвратить, – провозгласил Кинэт, – но я убежден: если мы определим, кто те два или три человека, которые больше всех содействуют войне в Европе, мы сможем их устранить.

– Фу, – морщится Саркис, – покушения. Убийства. Фу.

– Убийства отвратительны тебе, дорогой друг?

– Как и любому человеку.

– А война?

– Тем более!

– Ближайшая война убьет, быть может, миллион человек. Пожертвовать двумя или тремя жизнями для спасения миллиона…

– Не слишком ли ты преувеличиваешь значение отдельных личностей? – говорит Валентин.

– Оставим метафизику философам! Ответь мне лучше: допустим, в июле 1870-го убиты одновременно Наполеон I и Бисмарк. Ты считаешь, от этого ничего бы не изменилось? Отвечай!

Кинэт стукает кулаком по столу. Кувшин опрокидывается, вино капает на опилки пола, красное, словно кровь грядущих битв.

Ближе к полуночи они приходят в «Клозери-де-Лила». Валентин здесь впервые: человек сорок более или менее сгруппированы за столами, но переговариваются от стола к столу. Шумно и накурено, как в обыкновенной зале, однако в воздухе витает непривычное возбуждение. Посетители самого разного возраста и стиля, различные костюмы, щегольские и оригинальные: цветные жилеты, простые пиджачные пары дополнены пестрыми галстуками. Мало женщин и ни одной действительно красивой. Во всяком случае – такой красивой, как Марианна.

За соседним столом – кофейные чашки, пивные кружки, две или три рюмки водки – обсуждают предстоящие слушания в Национальной ассамблее: речь идет о секуляризации школ.

– Это должно окончательно закрепить отделение церкви от государства, – говорит рыжеволосый молодой человек. – Позор, что для этого понадобилось почти пять лет!

Разговор переходит на «Меркюр де Франс», потом на Жоржа Сореля («Высмеивать демократию, парламентаризм, стариков-дрейфусаров – все это очень мило… Но ради чего?»). Валентин в свое время слышал про Дрейфуса, но так и не понял, в чем там было дело, и потому слушает вполслуха, высматривая среди завсегдатаев молодого испанского художника, о котором рассказывали еще в Москве. В «Клозери» Валентин немного не в своей тарелке, так что даже не замечает, когда Кинэт растворяется в толпе гостей.

Все это время Саркис, не переставая оглядывать зал в поисках знакомых, рассказывает о гидравлических помпах и системе парижских дамб:

– Еще в начале прошлого века Париж то и дело затапливало. Но последние пятьдесят лет тут не было ни одного наводнения! Вот что значит сила инженерной мысли!

Валентин кивает, почти не слушая: отец всегда хотел отдать его в инженеры. Правда, устройство канализации и улучшенная конструкция мостовых пролетов занимали полковника Шестакова в последнюю очередь: он поверил в инженерную мысль после знакомства с британским пулеметом «максим». Нам повезло, говорил полковник, что на Кушке у них не было этой штуки, – хрен бы мы тогда перебрались через тот мост!

Рассказы об орудиях убийства не слишком вдохновляли Валентина: сам он склонялся к юридическому поприщу. После гимназии с трудом выпросил себе полгода в Париже – видать, отец надеялся, что здесь, в Городе Света, его Валя проникнется идеями прогресса, а Валентин, конечно, мечтал о разгульной парижской жизни, той самой, о которой, хихикая, шептались гимназисты. Там, в Париже, говорили они, девушки почти все готовы… ну, это самое… и не только шлюхи, но даже порядочные!

Реальность оказалась куда грустней – идет уже третий месяц, а Валентину не только не удалось завести никакой интрижки, но даже двери борделей оставались для него закрыты. Будь у него верный друг, какой-нибудь проводник по злачным местам Парижа, Валентин бы, может, и рискнул зайти с ним в один из борделей восьмого или девятого округа, а то и в «Белый цветок» или даже в знаменитый «Шабанэ», роскошный и безумно дорогой… но при одной мысли, что ему придется объясняться со швейцаром или с мадам, ладони юноши покрываются липким потом. Черт, он даже не знает, что нужно сказать, зайдя в такой дом!

В глубине души Валентин надеется на чудо: в Париже уже пять лет живет его кузен Николай, сын папиного брата Ивана Михайловича. Похоже, живет той самой развратной жизнью, о которой грезит Валентин, – во всяком случае, при одном упоминании имени Николая родные поджимали губы и переводили разговор на другую тему. Разумеется, о том, чтобы дать Валентину адрес, и речи не было – отец даже намекнул, что было бы лучше, если молодые люди случайно встретятся, сделать вид, будто они незнакомы, – и надежда на эту случайную встречу согревала Валентина промозглыми парижскими ночами.

Простившись с Саркисом, Валентин возвращается домой, в пансион мадам Сижо. Свет фонаря выхватывает из темноты афишную тумбу. Еще одна голая женщина. Под предлогом прославления какого-то коньяка опять извивы, пылание розовой плоти. Снова легкая драпировка, обнажающая грудь с соском, ласкающая зад, сливающаяся с тенями на животе.

Нельзя же нарочно сделать так, чтобы не видеть афиш? По счастью, есть река, отражение огней в воде, спокойствие черной воды; памятники во мгле. Ах, тем лучше, что они во мгле. Снова были бы видны по всем углам, на решетках, в нишах лицемерно задрапированные красавицы. Сад Тюильри – сонмище голых женщин. Кто-то позаботился, чтобы ты ни на миг не забывал о грудях и ягодицах, о дурманящем обаянии красиво изогнутой плоти. Даже ставя памятник какому-нибудь министру, парижане делают подножие из голых женщин.

Валентин думает о вступлении войск в завоеванный город. Отец о таком никогда не рассказывал, но все и без того знают, что творится на войне. Изнасилование не санкционировано в приказах. Но начальство закрывает на него глаза.

Он думает о народах, чьи нравы допускали оргию, о приапических таинствах, о сатурналиях, о шабаше в средневековые ночи… о ленивом взгляде серых глаз Марианны, о безбрежном сладострастии Мессалины, о страстных, неутомимых любовницах, способных выпить мужчину до дна, изнурить, иссушить его…

Но нет, разве безудержный жестокий разврат нужен ему? Валентин гонит грязные мысли – нет, он мечтает о простой девушке, чистой и неискушенной, вместе с которой он познал бы таинства плоти. Нежная и нетронутая, она прошла через свои восемнадцать лет, чтобы встретить Валентина и, полузакрыв глаза, соскользнуть в пропасть наслаждения.

Мне девятнадцать, думает Валентин, а я все еще не познал женщины! Есть ли в Париже хотя бы один такой же неудачник?

Горькая улыбка кривит губы. Женщина в подворотне – высокая прическа, затянутая талия, вздувшаяся юбка – окликает его, и Валентин ускоряет шаг.

Вода в реке начинает прибывать.

Он встретит Жанну через две недели. Кофе со сливками в утренней кондитерской, занятый своим делом официант, посетительница, тщетно взывающая о круассане. Валентин, оставив свою чашку, обходит толпящихся посетителей и, протянув руку из-за спин, завладевает корзиночкой с парижскими рогаликами и с улыбкой протягивает ее девушке.

Не слишком высокая, не слишком низенькая. Несомненно, стройная. Хорошая парижская девушка, белокурая как ангел – не из тех, что никогда не будут твоими, не из тех, что созданы для мужчин, кто красивей, сильнее, богаче тебя.

Чудесная непринужденность. Выйти вместе и обнаружить, что нам – ах, совсем случайно! – по пути. Она живет с родителями в Жавели, а в кондитерскую зашла, потому что не успела выпить кофе дома, боясь опоздать на работу. Где работает мадемуазель? О, она прислуживает в одном почтенном семействе, на Елисейских Полях, уже несколько лет. Помогает кухарке и иногда играет с маленькой дочуркой хозяев. У нее самой трое младших братьев и две сестрички, уж она-то понимает толк в малышах! Ей повезло найти такую работу! Очень приличная семья, хотя и иностранцы, как и месье. Кстати, откуда месье приехал в Париж?

Девушку зовут Жанна, и на прощанье они договариваются встретиться снова – нет, не сегодня, а завтра вечером, в полседьмого, вот здесь, на углу.

О, эти часы, отделяющие нас от первого свидания! Наполненные волнением, ожиданием, тревогой, грезами… Как мне следует одеться? О чем мы будем говорить? Не покажется ли смешным мой французский, не режет ли слух мой акцент? А что я делаю в Париже? Ах, если бы я был студентом, как Саркис! Может, соврать? Сказать, что я учусь в Политехнической школе, и поведать про помпы и дамбы? Или нет, лучше скажу, что семья послала меня найти кузена Николя, который уже несколько лет не отвечает на письма. Так я буду выглядеть почтительным сыном. Или, наоборот, безвольным маменькиным сынком, спешащим выполнить любые распоряжения родителей?

Сказать ли, что отец – военный? Или я буду выглядеть как дворянский сынок, приударяющий за доверчивой субреткой? О семье лучше, наверно, вообще ничего не говорить.

А если она не придет? Сколько минут надо ждать? Пятнадцать? Полчаса? А если ее задержат хозяева? Надо узнать, где они живут на Елисейских Полях, чтобы я мог прийти и спросить… нет, это, конечно, невозможно, хозяева будут недовольны, если к их служанке начнут шастать молодые люди.

Но все равно: лучше узнать адрес.

Валентин представляет: после свидания он провожает Жанну до метро или, может быть, даже до родительского дома – и по пути их караулит банда апашей. Ужас всего Парижа, словно сошедшие с картинок Le Petit Journal: кепка с длинным козырьком, фланелевая рубашка с большим воротником, парусиновые туфли, платок на шее, нож в руке. Пятеро. Прохаживаются, засунув руки в карманы, со скучающим видом – а на самом деле ждут, когда мы поравняемся, чтобы облапать Жанну – или того хуже!

Валентин уже забыл, как совсем недавно представлял себя солдатом, которому на растерзание отданы все парижанки, – теперь он спаситель, святой Георгий, поражающий змия похоти, выползающего из темных закоулков социального дна, куда еще не проник свет просвещения.

Первое свидание… можно ли поцеловать Жанну на прощанье? Каким должен быть поцелуй? Дружески прикоснуться к розовеющей щеке – или решительно впиться в пламенеющие губы? А потом… если, конечно, будет «потом» – на втором, на третьем свидании… когда можно пригласить ее к себе? В какой момент сладкие грезы сменятся страстными объятиями?

Валентин вспоминает, как однажды во время ночных скитаний увидел в освещенном окне полуодетую женщину. Вокруг нее суетился любовник. Став на колени, он распускал тесемки, целуя нагое тело. На миг Валентин представил, что в каждом окне, за каждой задернутой шторой происходит то же самое: много тысяч таких комнат, и ни в одной из них его нет.

И вот теперь, в мечтах, он проделывает с Жанной все то, что столько раз воображал; в сладких грезах повторяет каждый поцелуй, каждый жест сотен тысяч парижских любовников. Он представляет их объятия, представляет головокружительный миг любви, и ему кажется, что в момент экстаза он увидит весь город, весь большой Париж, с его кафе и синематографами, барами и борделями, ажурными станциями метро и роскошными отелями, увидит всех мужчин и женщин, охваченных вожделением, страстью, похотью; сплетенные тела, прерывистое дыхание, выкрики на французском, английском, русском, на всех языках этого Вавилона. И с последним вскриком все исчезнет, растворится Париж, пропадет, будто и не было, – останутся только они с Жанной, прилипшие друг к другу, спаянные последним объятием, замершие в бесконечном мгновении наслаждения, единения, счастья…

Они действительно встретились. Жанна не опоздала, и он проводил ее до метро. Апаши по дороге не попадаются – возможно, потому, что часть улиц залита водой и приходится идти, лавируя на шатких мостках или переходя мостовую вброд. Юбка Жанны намокла и липнет к щиколоткам, в ботинках у Валентина хлюпает – но эти испытания не столь драматичны, как воображаемое нападение, и потому Валентин выбирает скромный поцелуй в щеку. Прощаясь, он предлагает как-нибудь поужинать вместе. Дабы не показаться излишне навязчивым, облекает свое предложение в форму дерзновенной мечты и от волнения и галантности путается в сложных временах французских глаголов.

Жанна полагает предложение очень милым, на миг призадумывается и объявляет, что, по всей вероятности, «это можно будет устроить». Она скажет родителям, что мадам Лертон попросила ее задержаться, а сама отпросится у хозяйки. Да, мадам очень добра к ней. И неудивительно – Жанна ведь работает у нее уже четвертый год. Им столько пришлось пережить вместе, вы даже не представляете, месье Валентэн!

Не в силах остановиться, Жанна тут же рассказывает о том, как три года назад толпа рабочих запрудила Елисейские Поля. Полиция ничего не могла поделать: они прикинулись, что просто гуляют! Многие были со своими женщинами и даже с детьми. Но они не просто так прохаживались – они ломились в дома. Наш консьерж, месье Жиль, пытался их не пустить, но куда там! Ворвались во дворик и ну плясать! Плясать и петь «Карманьолу»! Хорошо еще, что мадам Лертон тогда совсем плохо понимала по-французски и решила, что это просто народные гуляния. Да и вообще вела себя так, будто у них в Америке это в порядке вещей – всякие голодранцы врываются в дома к приличным людям и распевают подрывные песни. Мадам Лертон держалась молодцом, а вот мадам Клод, соседка с первого этажа, по-настоящему испугалась. Она была дома вдвоем со своей дочуркой, Мадлен – такая милая девчушка, месье Валентэн, очень воспитанная, чинная, почти как взрослая, хотя ей всего двенадцать лет, а тогда, значит, и десяти еще не было – да, неудивительно, что мадам Клод так перепугалась. Вдруг бы эти оборванцы ворвались к ней… вы представляете, месье Валентэн, что могло бы случиться?

Валентин представляет слишком хорошо – и потому спешит сменить тему. Когда они с мадемуазель Жанной смогут поужинать? Завтра? Послезавтра? Давайте пойдем на Холм, я знаю там прекрасный маленький ресторан…

Валентин мечтает, чтобы этот ужин – первый эпизод его сердечной жизни в Париже – прошел удачно. Ему хочется, чтобы это была настоящая трапеза влюбленных: отдельный столик; некоторое уединение, но все же в оживленной атмосфере, бок о бок с чужим весельем. Вино из глиняных с глазурью кувшинов и звуки скрипки – атмосфера скорее простая, чем роскошная, чуть более деревенская, чем городская.

Но где найти отдельный столик и кувшины с вином? Летом он увез бы Жанну за город, а в январе ему остается только Монмартр. Валентин заранее любит Холм, хотя толком не знает его – и потому тем же вечером предпринимает рекогносцировку. Он долго колеблется в выборе между четырьмя ресторанами на площади Тертр – Бускара, Шпильмана, «Мамашей Катериной» и «Кукушкой» – и в конце концов выбирает «Мамашу Катерину»: у Бускара и Шпильмана Валентину недостает местного колорита, а очаровательная «Кукушка» оказалась, увы, слишком дорогой.

В январе 1910 года площадь Тертр еще не захвачена элегантным Парижем, в ресторанах нет ни туристов, ни иностранцев – только местные. Валентин смотрит на них с трепетом и почтением, уверенный, что каждый – художник, ведущий вольную, веселую жизнь… ему видится, как они дымят трубками в своих мастерских и беседуют об искусстве…

В мечтах о грядущем вечере Валентин спускается с Холма. С удивлением замечает, что все часы в городе остановились и показывают 10:53 – будь он внимательней, он мог бы заметить это еще вчерашним вечером. Еще больше удивляет его то, что улица, где расположен пансион мадам Сижо, погружена во тьму: газовые фонари не горят, и в темноте Валентин сам не понимает, как оказывается почти по пояс в ледяной воде.

Первый этаж уже затоплен, жильцы эвакуировались в свободные комнаты второго и третьего. Валентин, живущий под самой крышей, чувствует себя в безопасности. Поднимаясь по лестнице, он слышит, как мадам Сижо бурчит:

– Последний раз такое было в 1870-м!

Со времен франко-прусской войны и Коммуны прошло почти сорок лет – мирных, безопасных, спокойных, – и сейчас, когда воды Сены заливают набережные Парижа, жителям не с чем сравнить разразившуюся катастрофу, кроме той давней осады.

Скинув мокрые брюки и кое-как разогрев печку, Валентин ныряет в кровать и засыпает счастливым сном влюбленного: ему снится Жанна и холм Монмартра, расцветающий всеми красками весны.

Вода прибывает всю ночь и весь следующий день – к понедельнику примыкающие к набережным улицы Парижа превращаются в каналы. Иногда проплывает лодка или плот, кое-как собранный из досок, ящиков или бочек: жильцы затопленных домов спасают самое необходимое.

Валентин стоит в толпе зевак на Аркольском мосту и, перегнувшись через перила, смотрит на грязную воду Сены – как будет смотреть через три года, на другом мосту, в этом же городе. Сильное течение утягивает под воду обломки стульев, кроватей, столов; они исчезают, чтобы потом вылететь из воды по ту сторону моста. Пустой бочонок подпрыгивает в воздух почти на метр – толпа встречает его аплодисментами. Царит оживление, люди перебегают с одной стороны моста на другую.

– Ставлю на софу против кресла! – кричит высокая худощавая дама в меховом боа.

Софа первая исчезает в водовороте, но под водой кресло вырывается вперед и выскакивает на поверхность на несколько мгновений раньше. Толпа подбадривает обломки мебели радостными криками, словно лошадей на ипподроме Лоншан. Из рук в руки переходят конфеты, мелкие купюры, в какой-то момент Валентин, кажется, замечает, что некто прячет в карман кольцо. Он с опаской озирается: все его деньги и документы с ним, во внутреннем кармане. После того как в его комнату вломились жильцы с затопленных нижних этажей, он боится оставлять там ценности.

Облокотясь о перила, стайка молодых людей, пересмеиваясь, обсуждают свежие новости. Юноша в коротком пиджаке говорит о реках, словно это друзья, приглашенные на вечеринку:

– К обеду мы ждем Йонну, Луару и Армакон.

– Не вижу ничего смешного, – буркает низенький парижанин в цилиндре и с тростью.

– Чем безумней – тем смешнее, – отвечает юноша. – Что может быть прекраснее Парижа, превратившегося в Венецию?

– В конце концов, потоп – единственный шанс на встречу зонтика и швейной машинки! – вторит его товарищ, показывая на борющийся с волнами колченогий стол, зацепившийся за обломок вывески, на котором можно разобрать буквы “-rie”.

– Это Божья кара, – отвечает коротышка. – Вода отомстила нам за воздух.

– Почему? – удивляется Валентин.

– Мы так рьяно штурмовали небеса, так гордились нашими воздухоплавателями – не ждали, что, покорив воздух, не сможем справиться с водой.

– Со всем бы мы справились, – говорит мужчина в синей блузе и каскетке, – просто всё разворовали. Были бы нормальные люки – канализация выдержала бы. Вы думаете, это река затопила Альфорвиль, Берси и Жавель? Если бы!

– Жавель затоплен? – спрашивает Валентин. Радостное возбуждение толпы теперь ему омерзительно.

– Да, уже два дня. Весь Сен-Сюльпис забит беженцами.

Всхлипы, причитания, детский плач. Запах пота, влаги, подгоревшей еды; страха, отчаяния, тревоги. Тихий шепот, бормотание, выкрики: Боже, Боже, Боже мой! Скорее проклятия, чем молитвы. Три сотни человек под сводами церкви спасают не свои души – свои тела. Дома, имущество, сбережения они спасти не смогли – все поглотила вода.

Валентин, поскальзываясь в промокших ботинках, идет между рядами матрасов, сваленных прямо на полу.

– Вы не из Жавеля? – спрашивает он хорошо одетую женщину.

Она качает головой. Слезы катятся по щекам.

– У меня больше нет дома, – говорит она, – мэрия послала меня сюда. Здесь мой дом.

Плачут даже мужчины.

– Моя жена, вы не видели мою жену? – причитает насквозь промокший работяга. – Когда я вернулся домой, там уже никого не было.

Валентин поднимается на хоры, где заняли места наиболее удачливые семьи. Здесь суше и теплее, кое-где стряпают, сковороды стоят на тлеющих углях.

– Да, мы из Жавеля, – говорит немолодой мужчина. Двое детей испуганно жмутся к нему, жена склонилась над сковородой – Валентин не видит ее лица.

– Вы не видели молодой девушки… ее зовут Жанна… она работает няней в Париже?

Мужчина пожимает плечами:

– Не знаю такой… мало ли их, которые в Париже нянями работают.

Он похабно ухмыляется, и Валентин отходит прочь. Молодая женщина окликает его:

– Милую свою ищешь? Так, может, она у своих хозяев отсиживается? У богатых-то небось сухо и тепло!

Валентин сбегает вниз. На стене церкви мускулистый Иаков, бросив меч, атакует ангела, обняв его борцовским захватом и пытаясь опрокинуть. Ангел выдерживает натиск Иакова без видимых усилий, равнодушно глядя вдаль. Из полумрака несется все тот же шепот: Боже, Боже, Боже…

Валентин пересекает Сену по мосту дез Ар. В самом деле, может быть, Жанна у своих хозяев, на Елисейских Полях? Как хорошо, что он узнал номер дома! Он легко найдет и… что он ей скажет? Да проще простого, скажет, что волновался, хотел узнать, что с ней, вот и всё!

На набережной Лувра полиция, солдаты и несколько десятков добровольцев укрепляют набережную мешками с песком, вывороченными булыжниками и деревянными обломками. Знакомый голос окликает Валентина:

– Иди сюда, поможешь!

Это Саркис – он волочит мешок. Валентин хватается за промокший холст и с трудом отрывает груз от земли.

– Еще немного – и подвалы Лувра на хрен зальет, – говорит Саркис, переведя дыхание. – Одна надежда – на наши баррикады.

В его голосе – ирония. Ну конечно: баррикады, парижская революционная традиция! Чуть поодаль немолодой парижанин в темно-синей блузе и бархатных штанах объясняет, как удобней выкорчевывать булыжники из мостовой, – он, наверно, еще застал Коммуну. Кто бы подумал, что рабочие будут строить баррикады бок о бок с полицейскими и солдатами!

– Ты же говорил – парижская канализация совершенна! – вспоминает Валентин.

– Ну да, – кивает Саркис, – помпы у Эйфелевой башни работают исправно. Просто никто не был готов к такому… Декабрь, конечно, был дождливый, но не настолько, чтобы ждать такие ливни и такой паводок на Марне! За несколько дней уровень воды поднялся на три с лишним метра. Кто мог на это рассчитывать?

– Мне говорили, в Берси и Жавеле канализация не справилась.

– Так это ж не Париж, – Саркис пожимает плечами, – пригороды. У них своя мэрия… небось пожмотились на хороших инженеров.

Они поднимают еще мешок и несут к парапету. Баррикада уже выше человеческого роста, но вода Сены – в опасной близости от верхнего края.

Затопленный город приспосабливается к бедствию. Там, где можно перейти вброд, мужчины переносят женщин и детей, спасающихся из домов, в которых были в безопасности еще вчера. Все чаще и чаще улицу перегораживают деревянные переходы – на смену доскам, кое-как положенным на стулья из кафе, приходят высокие мостки на прочных козлах. Они так высоки, что временами Валентин идет на уровне окон второго этажа, волны плещутся в метре внизу, словно парижане строят с запасом – вдруг вода и дальше будет прибывать?

А вода и в самом деле прибывает. На Елисейских Полях уже по пояс, он идет, опасаясь провалиться.

Мимо проплывает труп лошади.

Голые деревья отражаются в колышущемся зеркале потопа.

Двери дома, где работает Жанна, распахнуты. Парадное залито водой, Валентин пересекает его, боясь поскользнуться. Ни консьержки, никого. Он словно археолог, вошедший в древнюю гробницу или затопленный храм. Всплеск за спиной, он резко оборачивается – две крысы деловито гребут прочь. Валентин ежится от омерзения.

Наверное, это была детская. Кроватка с балдахином плавает в воде, на ней, тесно обнявшись, сидят две куклы и плюшевый медведь – словно парижане на плоту. Несколько кубиков с буквами алфавита качаются на волнах. Самое время сложить из них SOS, пока сюда не добрались крысы. Впрочем, только в «Щелкунчике» крысам есть дело до детских игрушек.

Валентин проходит к окну. У подоконника лицом вниз плавает кукла, раскинув намокшие юбки. Офелия, Офелия, где твой Гамлет? Валентин относит куклу к трем другим игрушкам. Вот вам подруга, девочки и медведь. Видите, чуть не утонула, но мы ее спасли. Обсушите ее и дайте горячего чаю.

Валентин слышит всплеск. Опять крысы? Но нет – обернувшись, он видит мелькнувшую тень, раздается хлюпанье убегающих ног.

Мародеры? Сегодня утром говорили, Лепен обещал за такое расстреливать на месте. Валентин выходит в залитый коридор – ни крыс, ни мародеров, ни полиции. Несколько открытых дверей ведут в затопленные комнаты. Не зная зачем, он обходит их одну за другой.

Гостиная. Хозяйская спальня. Библиотека. Опрокинутые стулья, книги, упавшие с полок, картины, канапе – все они неспешно дрейфуют, словно играют в Венецию. Не знаю, как парижане, а мебель не забудет этого потопа, когда подземные воды – кровь земли – вышли наружу, чтобы напомнить людям о величии неодушевленного мира, мира воды, огня и земли, материи, из которой созданы предметы обихода, столь надежные и прочные в обычные дни, таящие в себе тайные желания, секретную жизнь, скрытую опасность.

Как люди могут жить в мире, который так непрочен? Как могут забыть, что древний хаос плещется под их ногами и в любой момент может их поглотить?

Валентин достигает последней комнаты. Это кабинет. Массивный резной стол все еще сопротивляется архимедовой силе – залитый по самые ящики, он упорно стоит на полу. Между столом и окном – всплеск. Одним прыжком Валентин вскакивает на столешницу и заглядывает в предоконный пролив.

Там съежилась маленькая девочка, вся в черном, по грудь в воде. Несколько фотографических карточек плавают перед ней, одну она держит в руках. Валентин подхватывает девочку подмышки и втаскивает на стол.

– Что ты здесь делаешь?

– Я искала Жанну, – говорит она.

– Я тоже, – Валентин невольно смеется, – а Жанна работает здесь?

– Да, – девочка серьезно кивает, – она няня у Лертонов.

– Ну, ты же видишь, здесь никого нет.

Валентин усаживает девочку напротив себя. Ох, она вся промокла, что же с ней делать?

– А где твоя мама?

– Наверху, – девочка вскидывает голову, – в квартире наверху, на первом этаже. Меня зовут Мадлен, я дружу с Жанной.

– Да-да, – кивает Валентин, – ты не поверишь, но Жанна мне о тебе говорила.

– А что она говорила?

– Что ты хорошая девочка и она с тобой дружит.

Валентин спрыгивает со стола:

– Ну-ка, цепляйся за меня, отнесу тебя к маме.

Девочка все еще сжимает в руках фотокарточку, Валентин мягко вынимает картонку из дрожащих тоненьких пальцев.

– Это твое? Не бойся, мы тоже с собой возьмем… – начинает он и тут, опустив глаза, узнает картинку. Сначала в глаза бросаются нелепые полосатые чулки, потом – знакомое кресло, и только затем он осознает всю непристойность этого снимка в руках у маленькой девочки. – Где ты это взяла?

– Тут, – Мадлен кивает, – их тут много плавает. Они очень… странные.

– Это гадость, – говорит Валентин, пряча карточку в карман, подальше от любопытного детского взгляда, – не надо такое смотреть.

Схватив Мадлен, он идет к выходу, но в коридоре девочка выворачивается и спрыгивает в воду. Смеясь, бежит прочь, по грудь в ледяной воде. Валентин спешит за ней, но поскользнувшись, падает у входа в гостиную. Выругавшись по-русски, вскакивает – девочки уже нет.

Он поднимается на первый этаж и стучит. Открывает немолодая женщина, высокая и худая, вся в черном, как Мадлен. Большой крест на груди, словно у монашки неизвестного Валентину ордена.

– Вы мадам Клод, мать Мадлен? – спрашивает он. – Я встретил ее в квартире внизу…

– Сто раз говорила, чтоб она туда не шастала, – раздраженно бурчит женщина. – Чему она научится у этих безбожников-американцев?

– Мадам, я думаю, вам надо уходить, – говорит Валентин. – Вода прибывает, и, возможно, завтра без лодки будет не выбраться. А сейчас я могу вам помочь.

– Не нужна мне ваша помощь, – мадам Клод передергивает плечами. – Думаете, вы первый? Полиция уже приходила утром, предлагали уйти отсюда. Знаете, что я им сказала? Я не брошу свой дом! Если ваше безбожное правительство довело Париж до такой беды, почему я вам должна доверять? Пока со мной моя вера, мне ничего не грозит! Молитва, сказала я, хранит лучше любой полиции! И меня, и мою дочь. А потом я прогнала их, молодой человек, прогнала прочь!

– Хорошо, мадам, я понял, – Валентин обреченно кивает. – А вы не знаете, молодая девушка, которая работает у ваших соседей снизу… Жанна… она тоже была с ними сегодня?

– Ах вот что тебе надо! – Женщина смотрит на Валентина сверху вниз. – Похоть привела тебя сюда, похоть, а не желание помочь ближнему! Вижу тебя насквозь, блудливый грешник!

Вон из моего дома! Ищи свою Жанну в борделях – там ей самое место!

Дверь захлопывается.

Похоть? Нет, конечно нет. Может, в самом начале, когда Валентин только встретил Жанну, только мечтал о ней. Но теперь – любовь, да, конечно, та самая любовь, о которой он столько читал. Жанна – святая, невинная, чистая, омытая водами нового потопа… ни единой греховной мысли да не пристанет к ней. Она верна их любви, как верен ей он. Они – словно два параллельных провода, которые не знают о взаимном притяжении, пока их не присоединят к электрической батарее. Но теперь, когда любовь струится в жилах, взаимное притяжение непреодолимо. Сегодня вечером они должны были встретиться – и, значит, Жанна придет на Холм, туда, где он назначил ей свидание.

Валентину становится смешно: к чему он бегал весь день по городу? Нужно выбираться отсюда и идти на Монмартр. Конечно, Жанна будет ждать его там!

Валентин впервые заметил их, когда миновал вокзал Сен-Лазар. Все тощие, с подтянутыми животами, с землисто-серой кожей. Странные мягкие шаги, точно шлепки по жирному заду. Как будто спешат по неотложному делу. Каждый словно сам по себе, в крайнем случае – парами. Их словно ведет невидимое течение, незримый поток – точь-в-точь как Сена уносит остатки стульев и картин. Точь-в-точь крысы, плывущие в поисках поживы.

Где они были раньше? Они ждали десять лет, двадцать; терпеливо развлекались мелким воровством и грабежами; ютились в переулочках, в тупиках, на задних дворах отдаленных кварталов; в мансардах меблированных домов; в бараках крепостной зоны, в каменоломнях Баньолэ.

Так микроб чумы десятилетиями спит в завитушках мебели или в стопке белья, терпеливо ждет своего часа в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в бумагах.

Так крысы прячутся в норах, вьют гнезда в свалках, копошатся в отбросах, ждут дня, когда война, голод или болезнь лишат людей сил. Тогда они выйдут на поверхность, влекомые благоуханием отчаяния и слабости, гонимые жаждой вкусить человечью плоть.

Никто не зовет их; не подает никакого сигнала. Свое время они чувствуют по запаху в воздухе, по вони гнилой воды, по потрескиванию почвы.

Приходит момент, и они выползают на свет.

Пока предприимчивые парижане вылавливают из воды богатую мебель и полупустые ящики (вдруг там дорогое вино?), эта трущобная армия рыщет в поисках иной поживы: заброшенные магазины, оставленные квартиры, растерянные девушки, одинокие прохожие.

Вот один из них, юный Валентэн Шестакофф. Промокший до костей, в тяжелой сырой шинели он не выглядит знатной добычей – но разве можно пройти мимо? Как говорится, курочка по зернышку… можно считать это тренировкой, разминкой перед большими делами… было бы глупо его упустить… глупо и неосмотрительно… он сочтет, будто может гулять безнаказанно… пусть парижане боятся нас, пусть газеты не забывают печатать наши фотографии, даже сейчас, во время потопа… мы – хозяева города, мы – его плоть и кровь, его святой дух, его свобода, равенство и братство… мы, равно презирающие и рабочих, и богатеев.

Им лет по двадцать. Кепки с длинными козырьками, выпущенные на виски пряди волос, голые шеи, брюки клеш и наглые морды. Чистейшая порода, хоть ставь на обложку Le Petit Journal Illustré.

Они прижимают Валентина к стене, приставляют к горлу что-то острое и холодное, самодельное и смертоносное. Они смеются, деловито потрошат карманы. Портсигар, бумажник, русский паспорт… а это что, глядите-ка! Эй, парень, это твоя зазноба? Ничего бабенка, ишь как навострилась!

Суют фотокарточку прямо в лицо. На мгновение испуганные глаза Валентина встречаются с детски-невинным, равнодушным взглядом серых глаз черно-белой обнаженной Марианны. Она сидит на кресле, раскинув ноги, Саркис и Кинэт в нелепых полосатых чулках стоят с двух сторон, салютуя вздыбленными членами…

Пошатываясь, Валентин входит на площадь Тертр. Как глупо: избежать гибели в волнах потопа и нарваться на распоясавшихся апашей. Ни денег, ни портсигара… хорошо еще, что, очнувшись после удара, сообразил поискать в грязи паспорт.

У «Мамаши Катерины» заняты почти все столики. Удивительно: внизу древний хаос наплывает на Париж, горожане борются с новым потопом, в церквях и вокзалах, этих приютах бездомных, в отчаянии плачут лишенные крова – а здесь все как обычно, где-то играет музыка, жаркое дымится в глиняных горшках, красное вино плещется в глазированных кувшинах.

Валентин, бледный и промокший, обводит взглядом площадь, ищет Жанну. Теперь он, конечно, не верит, что она могла прийти сюда.

– Эй, давай ко мне! – Смутно знакомый мужчина машет ему рукой из угла.

Валентин опускается на скамью.

– Мы виделись у Саркиса, – говорит мужчина, – я приходил к нему фотографировать, помните? Меня зовут Николя.

– Валентин.

Они пожимают руки, Николя наливает вина:

– Выпейте, согрейтесь… Вы оттуда, снизу? Как там?

– Плохо, – Валентин качает головой, – Париж никогда не оправится от этой катастрофы. Все залито водой. Площадь Согласия, Елисейские Поля, левый берег… я поражаюсь, как парижане могут равнодушно сидеть здесь, когда внизу…

– Вы не правы, – отвечает Николя. – В эти дни я видел множество примеров героизма и самоотверженности. Лодочники работают почти круглые сутки, «Бон Марше» отправил свои матрасы в Сен-Сюльпис, горожане жертвуют еду пострадавшим… даже архиепископ развязал церковный кошелек. А что до ужина – это ведь Франция. Еда – это святое. Знаете, что говорил Генрих IV? Моя цель – чтобы у каждого француза в воскресенье была курица в горшке. Кто еще так формулирует цели государственной политики?

– Мне трудно к этому привыкнуть, я не француз, – говорит Валентин.

– Я уже понял, по акценту, – отвечает Николя. – Я тоже. Naverno, vy russkii? – добавляет он, и от неожиданности Валентин не сразу узнает родной язык.

– Только пошляки говорят, что Париж сейчас похож на Венецию, – улыбается Николай. – Мы с вами знаем, что Париж похож на Санкт-Петербург. Помните «Медного всадника»? – и начинает читать, раскатисто и торжественно:

Всё побежало, всё вокруг

Вдруг опустело – воды вдруг

Втекли в подземные подвалы,

К решеткам хлынули каналы,

И всплыл Петрополь как тритон,

По пояс в воду погружен.

Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна.

Челны С разбега стекла бьют кормой.

Лотки под мокрой пеленой,

Обломки хижин, бревны, кровли,

Товар запасливой торговли,

Пожитки бледной нищеты,

Грозой снесенные мосты,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по улицам!

Народ

Зрит божий гнев и казни ждет.

Увы! всё гибнет: кров и пища!

Где будет взять?

Николай читает вдохновенно, но пьяному Валентину чудится что-то неуместное в русских стихах, звучащих посреди затопленного города. Как будто, вызывая призраки столетней давности, собеседник пытается обуздать разбушевавшуюся стихию, словно заклинает Сену – уймись, успокойся, это все уже было, ничего нового!

А может, успокаивает себя: ничего нового, это все уже было, успокойся, уймись, не волнуйся – и ритмическое повторение стихотворных строк вторит повторяемости исторических событий, убаюкивая, будто колыбельная.

– Я тоже сегодня… как Евгений… потерял свою Парашу, – всхлипывает Валентин, но тут же стыдится всхлипа. Мужчины не должны плакать – отец всегда говорил.

– Ну, это все-таки Париж, все-таки ХХ век, – отвечает Николай совершенно нормальным голосом. – Будем надеяться, она ждет тебя живая и здоровая, хотя, конечно, мокрая и продрогшая. Да к тому же здесь нет Петра, которому можно было бы посылать свои проклятия.

– Разве что Богу, – говорит Валентин, вспоминая многоголосый шепот Сен-Сюльпис.

– Но и Его тоже нет, – вздыхает Николай так буднично, словно это давно решенное дело, – иначе как же давнее обещание, пресловутая Радуга Завета? Серое небо, ни лучика солнца. Я думаю, многие парижане расстались в эти дни с иллюзией Бога.

– Можно сказать, он утонул, – говорит Валентин, гордый своим кощунством.

Приносят новый кувшин, Николай заказывает еще горшок мяса:

– Ешьте, ешьте, мой молодой друг. Тем более, как я понял, с деньгами у вас не очень…

И тут Валентин наконец все понимает. У него не просто отобрали бумажник – у него забрали все его деньги. Утром, уходя из своей каморки, он решил не оставлять там ничего ценного. Теперь ему нечем даже заплатить хозяйке, не на что купить еды… всё гибнет: кров и пища! Дрожащей рукой он лезет в карман – вдруг мокрая купюра прилипла к подкладке, вдруг завалялась хоть одна монета? Нет, только паспорт. Валентин тупо смотрит на расплывшиеся чернила.

– Кто же таскает с собой бумаги в такую погоду? – говорит Николай. – Ну, ничего, мы его высушим.

Он раскрывает паспорт, вглядывается в размытые буквы.

– Мир мал, – внезапно смеется он, – я и не знал, что ты в Париже, дорогой кузен.

Валентин смотрит на Сену. Волны бурлят где-то внизу – не то что три года назад. Уже не вспомнить тех бездомных дней. Улицы превратились в каналы, лодки и плоты – вместо омнибусов и авто. Бесплатная похлебка, мокрые ноги, серое небо, холод, холод, холод. Память сохранила лишь несколько картин – помутневших, словно плохо сделанные фотографии.

Ночь на Лионском вокзале, среди других бездомных. Поезда не ходят уже неделю, мало-помалу люди обжились. Знакомая вонь пота, влаги, подгоревшей еды; страха, отчаяния, тревоги. Всхлипы, причитания, детский плач. Теперь ты – не наблюдатель, не Орфей, спустившийся за Эвридикой, теперь ты – равноправный житель этого мира, свой в коммуне отчаявшихся, нищих, обездоленных. Подложив под голову мокрую шинель, засыпаешь под французскую колыбельную, нежную, как в детстве.

Прекрасен залитый водой Париж, особенно на рассвете. Красавица Лютеция нисходит в свою купальню, изысканную, необъятную, грандиозную. Ровное зеркало вод, отражения обнаженных деревьев, одинокие островки брошенных телег, деревянные мостки вздымаются римскими акведуками. Серый, свинцовый, перламутровый цвет безграничного отчаяния. По колено в воде ты стоишь посреди великого города, погруженного в сумерки, – одинокий, нищий, лишенный всего. Счастье переполняет твое сердце.

Сначала погасли газовые фонари, потом исчезло электричество. Великий Город Света погрузился во тьму. Из подземных нор, из прорванных люков канализации, из тоннелей метро вода хлынула на город. Площадь Оперы, Большие бульвары – районы, которым никогда не грозило наводнение, – оказались поглощены водами нового потопа. Вот оно, настоящее начало ХХ века, думаешь ты. XIX век наречен веком стали и пара, наступившее столетие будет столетием подземных вод, ощутивших свою власть.

Даже когда вода схлынет, город уже не будет прежним. Мы навсегда запомним, как непрочен наш мир, под поверхностью которого клокочет и бурлит первозданный темный хаос.

В сумеречный полдень Валентин поднимается на колокольню Нотр-Дам. Потоп разливается перед ним во всем своем величии. Готический собор возвышается островом среди бушующих волн, бескрайняя Сена несет вывернутые с корнем деревья… они застревают в арках мостов, создавая новые и новые плотины. Редкие лодки и плоты скользят по улицам, превратившимся в реки. Но набережная Лувра, с удовлетворением отмечает Валентин, все-таки устояла.

Ледяной ветер и вечный дождь разогнали с колоннады обычных зевак. Лишь одна фигура, перегнувшись через парапет, нависает над городом, подобно горгулье. Валентин окликает: это Кинэт, революционный приятель Саркиса.

– Ты слышал, что они задумали? – говорит Кинэт. – Со дня на день объявят военное положение. Луи Доссе в городском совете орал вчера, что правительство не справляется с ситуацией, нужна сильная рука. И L'Action Francaise подхватил ту же песню.

– Но ведь они в оппозиции, – возражает Валентин. – Не они решают про военное положение.

– Они только делают вид, что против правительства. На самом деле – заодно. Еще когда Лепен и Бриан призвали на помощь армию, я понял, к чему все идет.

– Но солдаты всего-навсего помогают бороться с наводнением, – говорит Валентин, ежась от холода.

– А также расстреливают мародеров, – отвечает Кинэт. – Или тех, кого они считают мародерами. Ты думаешь, наводнение – случайность? Нет, все так и было задумано. Смотри сам: первыми под водой оказались бедные пригороды, все эти Берси, Жавель, Альфорвиль, в результате – тысячи рабочих без жилья и работы. Они деморализованы, не организованны, вырваны из привычной среды. Теперь в город вводят войска и объявляют чрезвычайное положение. Под шумок ликвидируют рабочие организации, арестовывают лидеров, развязывают террор. Тот же семьдесят первый, только без Коммуны. Так устроен капитализм – любую катастрофу он использует для борьбы с рабочим движением.

– Вряд ли кто-то специально устроил потоп, – говорит Валентин, но Кинэт не слушает:

– А теперь я скажу тебе главное: они просчитались. Им нас не победить, что бы они ни придумали. Ты думаешь, что я тут делаю? Молюсь? Любопытствую? Нет, я прозреваю будущее. Они рассчитывали, что вода не доберется до богатых кварталов, что бедняки, как всегда, заплатят за усиление власти реакционеров. Но посмотри – Елисейские Поля под водой, Большие бульвары под водой, площадь Оперы клокочет, как один большой водоворот. Чудом им удалось спасти свой Лувр. Они не учли ни канализации, ни метро – всех подземных путей, по которым прошла вода. И точно так же они не учитывают силу нашего подпольного движения. Когда придет срок, рабочие поднимутся и новым потопом зальют улицы Парижа. Несколько лет назад, Первого мая, вместо демонстрации мы вышли на Елисейские Поля – просто прогуляться. Видел бы ты, как дрожала в своих домах вся эта сволота! А то была только репетиция – придет время, и мы пройдемся по этим улицам могучей волной! Сегодня я возвещаю великий грядущий потоп, который зальет эти улицы не водой, а кровью!

Кинет нависает над городом, судорога искажает лицо, рука вздымается к небесам римским салютом. Кажется, еще мгновение – и черной пророческой птицей он оторвется от парапета, взмоет к свинцовым небесам, призраком распахнет крылья над Парижем, над Францией, над Европой…

– Этого должно хватить, чтобы вернуться в Россию, – говорит Николай, отсчитывая банковские билеты. – Похоже, Париж не совсем твой город.

Несмотря на раскаленную печку, Валентин все еще дрожит. От мокрой шинели идет пар. Почему он не пошел вместе с Николаем сразу после их встречи? Даже не догадался сказать, что его квартира затоплена…

– Спасибо, – говорит он, – я обязательно отдам. Пришлю из России. Или отдам там, если вы приедете…

– Вряд ли, – говорит Николай, – я уже как-то не представляю, что мне там делать. Десять лет в Европе, меня там все позабыли небось.

Валентин возмущенно трясет головой.

– Ну а раз не забыли, то прокляли. Позор семьи, либертен и развратник, Содом и Гоморра.

– Нет-нет, – неубедительно возражает Валентин, – я всегда… я всегда буду о вас только хорошее… вы мне так помогли…

– Ерунда, – говорит Николай, – просто родственники должны помогать друг другу. А что до денег – я, Валя, хорошо заработал на этих снимках: Саркис продал едва ли не сотню отпечатков. Мишель Строгофф один взял штук тридцать.

Фотографии лежат на столе. Валентин снова не может отвести взгляда от задумчивого, равнодушного лица.

– Эта девушка… Марианна… она очень красивая, – говорит он.

Николай улыбается:

– Говорят, что да. Я в девушках ничего не понимаю. Наверно, потому у меня так хорошо получаются такие снимки.

Валентин уехал, когда с вокзалов отправились первые поезда. Париж приходил в себя, убирая грязь с улиц, отмывая прокисшие, пропитанные речной влагой стены, а Валентин глядел в окно на зимние пейзажи Европы и думал, что никогда не вернется в этот город, который посулил любовь и счастье, а потом обманул.

Валентин уезжал из Парижа девственником.

Женщину он познает только в России – самым традиционным, благопристойным образом: в первую брачную ночь с Варенькой, дочерью отцовского сослуживца. Как и положено, через девять месяцев Валентин будет держать на руках их дочь. Юношеский бунт захлебнется грязной водой парижского потопа – вернувшись в Россию, Валентин станет образцовым мужем и отцом. И, конечно, сыном – как и хотел отец, пойдет учиться на инженера и даже в Париж поедет не за новыми впечатлениями, а как получивший стипендию студент-отличник – прослушать курс лекций в Политехнической школе, всего на несколько месяцев, милая, зачем тебе таскать Танюшу туда-сюда, оставайся лучше дома.

Еще три года назад он догадался, что любовь – это удар тока, превращающий вытянутый кусок металла в провод. Когда невидимая рука поворачивает рубильник, когда электроны начинают свой танец, когда электромагнитное поле расцветает невидимым цветком – только тогда ты и узнаешь, кто ты на самом деле.

Иногда для этого нужно вернуться на место старой любви.

Валентин стоит у перил, перегнувшись, смотрит на бурные волны Сены, на воду, которая разлучила его с первой любовью. Наверное, Жанна осталась жива – в конце концов, в газетах писали, что во время наводнения погибло всего несколько человек. Он не хотел ее искать, но однажды все-таки зашел по знакомому адресу: консьерж сказал, что американцы съехали сразу после наводнения, а Жанну даже не смог вспомнить.

Три года назад Валентину казалось: Париж никогда не оправится. Но сейчас, зимой 1913 года, его встретил все тот же вечный Город Света, столица Европы, блистательный, сияющий огнями мегаполис ажурных конструкций, стали, стекла и невыразимой женской прелести.

Валентин ошибся, ошибся во всем. В России он думал: Жанна – всего лишь предчувствие Вареньки. Здесь, в Париже, он узнал – это было предчувствие Марианны, девушки с равнодушным лицом и ленивыми серыми глазами.

Валентин глядит в бурлящие воды. Что бы ни случилось с Жанной, Сена поглотила его первую любовь. Да и сам он мог погибнуть – ну что ж, три года назад ему дали отсрочку, но Сена всегда берет свое.

Как там сказала Ариадна? «Не грусти, это когда-нибудь должно было закончиться»?

Валентин перелезает через перила, с трудом балансируя на карнизе, отводит руки за спину, цепляется за чугунные завитки, а потом, упершись каблуками, нагибается.

Волны вскипают под мостом. Проходит любовь или приходит – что-то умирает навсегда.

Всё когда-нибудь должно закончиться.

Нерукотворной горгульей Валентин нависает над рекой.

* * *

Ноги еще бегут, рот еще разинут в крике «Ура!», а в животе уже распускается цветок из металла и плоти, раскрывает смертельные лепестки, распахивает полсотни рваных, окровавленных губ – и выплевывает в холодный осенний воздух растерянную, изумленную, измученную душу.

С высоты птичьего полета бегущие фигурки похожи друг на друга; поднимаясь в стратосферу, не различаешь цвета курток, формы головных уборов. Одинаковы стоны смерти, крики ярости – какой язык ни выбери.

Ноги подкашиваются, рот захлебывается жирным грунтом, слякоть мешается с кровью, и только ладонь все еще сжимает оружие приветственным рукопожатием смерти.

Один за другим они бегут мимо, поднимая брызги, крича свое «Ура!», а он – его тело, брошенная оболочка – лежит неподвижно, погружается в грязь, утопает в земле, как в море; лежит, лишенный прошлого и будущего, воспоминаний и надежд… еще никем не оплаканный, не поименованный, не награжденный, не внесенный в списки… пока еще неизвестный солдат, врастающий в свою временную могилу.

5

1916 год

Три дня тишины

Эту историю не услышишь в армейских борделях Фландрии. Ее не рассказывают, лежа в грязном окопе, солдаты Антанты. Раненые в прифронтовом госпитале, вспоминая погибших товарищей, ее даже не упомянут. Те, кто вернется домой, словом не обмолвятся об этой истории подружкам и родным.

Это история тех, кого погубила война, – хоть они и спаслись от немецких штыков и снарядов.

Память о том, что никогда не вернется, обладает удивительной силой. Не отпускает, тащит за собой, как на поводке, словно хороший фокстерьер, достойный выставки «Кеннел-Клуба». Пес рвется к чернеющему зеву норы, куда огнисто-рыжим клубком закатилась беглянка-лиса… отрывисто лают раздосадованные гончие… подсвеченные мягким вечерним светом серебристые облачка пара, едва касаясь ноздрей охотников, замирают, прежде чем растаять в холодеющем осеннем воздухе… рыжие и черные пятна на белой спине фокстерьера – невольная рифма к ржаво-огненному сполоху лисицы, только что петлявшей между темными прогалинами в первом снегу. Это сочетание – солнечно-рыжие и землисто-угольные пятна на белом, чуть отдающем розовым фоне – всегда будет напоминать Джеймсу лисью охоту, простуженный лай гончих, упруго натянутый поводок, предвкушение мига, когда собака ныряет в нору, пускается в подземное путешествие, точно Орфей, нисходящий в царство мертвых за своей ветреной рыжей возлюбленной.

Вот и память, подобно фокстерьеру, проваливается в первозданную подземную тьму, натягивает поводок, влечет за собой… и вдруг – вот он, момент триумфа, внезапной пузырящейся радости, трепетной встречи! – вдруг давнее воспоминание рыжей лисицей проносится по бело-черному полю, воскресшее, вырванное у темноты беспамятства, стремительное, живое – но уже предчувствующее выстрел, который навсегда остановит его.

Такими же рыжими были волосы юной леди Виктории Темпл, будущей леди Грей… Ее розовые веснушки блестели, словно пятна весеннего света, просочившиеся через широкие поля соломенной шляпки. Зелень лужаек чуть отдавала желтизной – но не выгоревшей, увядающей желтизной, что предвещает конец лета, а яркой, многокрасочной, вызывающей в памяти Живерни Клода Моне… солнечной желтизной первых дней мая, когда парусами хлопочут на ветру полотняные тенты, замирают в густом воздухе звуки струнных, а слуги безостановочно разносят напитки и блюда (бедняги, думает Джеймс, они одни, словно вороны, томятся жарким днем в своих черных фраках и черных жилетах… как они по-старомодному церемонны!). Джеймс смотрит на сэра Эдуарда, лорда Грея, высокого, крупного, сдержанного; щеголь, переживший погоню за модой; денди, отказавшийся от оригинальности.

Вот он, счастливый май, думает Джеймс – и тут резкий свист обрывает воспоминание, точь-в-точь как выстрел охотника останавливает бег лисы, выгнанной из норы сноровистым фокстерьером.

Свист обрывается ударом, глуше и сокрушительнее, чем обычно: прямое попадание в окоп. Вот так она звучит, фуга немецких гаубиц. Мы давно научились различать калибр снарядов по звуку – и сейчас над нами тяжелая завеса огня, сотканная из 122– и 152-миллиметровых. Блиндаж дрожит, ночь ревет и мечет молнии. При свете вспышек мы смотрим друг на друга. Лица побледнели, губы сжаты; мы только головой качаем: что же это делается?

Дождь шел уже третий день, поле разбухло, а дно окопов превратилось в жидкое грязное месиво. Ноги вязли по щиколотку, и потому, едва выбив немцев с линии обороны, мы юркнули в отвоеванный блиндаж, надежно закрытый бетонной плитой от дождя и, хочется верить, артиллерийского огня.

Тут-то канонада и смолкла. Наступил редкий на передовой миг тишины, которого хватило, чтобы гончие памяти погнали лисицу воспоминаний навстречу новым выстрелам.

И вот мы, шестеро солдат Альянса, сидим в немецком блиндаже, и каждый всем телом ощущает, как тяжелые снаряды сносят бруствер окопа, вскапывают откос и крошат лежащий сверху бетон.

– Ну и ночка, – говорит Томми, – а я-то думал выспаться!

Томми – самый старый и опытный, он знает: сон – самое главное на войне.

Ну и, конечно, жратва – но это и так понятно.

Мы все-таки заснули, уже под утро, когда смолкла канонада. Разбудил нас непривычно яркий свет – Серж выглянул наружу и присвистнул.

– Дождь кончился, братцы, – с легким акцентом говорит он. – Глядите, красота какая!

Действительно – солнце сияет, будто в самом деле наступил мир или, на худой конец, вернулось лето. Пар поднимается над влажной измученной землей, пробуравленной окопами и разрытой снарядами. Голубое небо отражается в подсыхающих лужах. Желто-красная осенняя рощица замерла в двухстах метрах к востоку.

Мы осматриваемся. Ночной обстрел почти разрушил немецкие окопы – они скрылись под ямами, воронками и осыпями. Глубина – полметра, не больше.

– Да уж, – говорит Томми, – если боши решат вернуться, мы вряд ли здесь удержимся.

Джеймс надеется, что скоро подойдут наши, но Томми качает головой:

– Мы вчера, похоже, сильно вырвались вперед. Не удивлюсь, если окажется, что мы в немецком тылу.

– Вряд ли, – говорит Сэм. – Что же они, обстреливали нас всю ночь?

Джеймс пожимает плечами:

– У орудий такие разношенные стволы, что снаряды ложатся куда попало.

В конце концов мы возвращаемся в блиндаж: Томми говорит, что там наверняка где-нибудь найдется заначка. Нам все время кажется, что у немцев полно жратвы, хотя пленные набрасываются на еду, будто не ели с начала войны, а их мертвые выглядят такими же худыми и изможденными, как и наши. Но в этот раз Томми прав: мы находим несколько краюх хлеба, дюжину банок консервированной фасоли, пяток банок говядины и даже – небывалое дело! – запас искусственного меда. Серж вызывается приготовить завтрак, и в ожидании пиршества мы заваливаемся на нары. Грег, как обычно, зубрит свой учебник физики, все еще мечтает поступить после войны в Оксфорд. Сэм достает маленькую шахматную доску и принимается уговаривать Джеймса сыграть.

– Я тебе проиграю, – говорит Джеймс. – Мы, англичане, никогда не были сильны в шахматах. Это игра для немцев и для вас, американцев.

– Вот уж нет! – возмущается Сэм. – В прошлом веке все крупнейшие турниры проходили в Лондоне. Возьмем хотя бы турнир 1899 года, когда Ласкер…

– Это потому что Лондон – столица мира, – пожимает плечами Джеймс. – Если бы проводились чемпионаты по сбору кокосовых орехов, они бы тоже проходили в Лондоне.

– Но в Англии нет кокосов!

– Вот я и говорю: ни кокосов, ни шахматистов.

– Это неправда, – отрывается от учебника Грег. – В Оксфорде есть шахматный клуб, я слышал.

– Оксфорд вообще удивительное место, – говорит Джеймс, – там полно того, чего вообще не должно существовать в природе. Ты «Алису в Стране чудес» читал?

– Про девочку, которая провалилась в лисью нору? – спрашивает Серж.

– В кроличью, – поправляет Джеймс.

Впрочем, какая разница? Нора – она и есть нора: грязно, сыро и пахнет землей. Как в блиндаже или в окопе.

В тусклом свете, просачивающемся в блиндаж, лица кажутся серыми и изможденными – будто двух лет войны недостаточно, чтобы навсегда превратить человека в слабое подобие того, кем он был когда-то.

– Так вот, Оксфорд – это и есть Страна чудес: все не то, чем кажется.

Весь день мы приводили окопы в порядок.

– Черт-те что, – ругался Сэм, – а говорят, немцы аккуратные! Разве это окопы? Ни одной прямой линии. Лабиринт какой-то!

– Это чтобы смерть заблудилась! – крикнул Серж из-за поворота.

Они работали на пару с Орельеном: Джеймс не видел их, но весь день слышал, как они переговаривались по-французски, долетали только обрывки фраз – «Как там кафе “Фуке” на Елисейских?», «В “Максиме” не протолкнешься», «Таксисты до сих пор вспоминают, как в сентябре четырнадцатого везли солдат».

Историю про таксистов Джеймс слышал раньше: в самом начале войны, когда фон Клюк перебросил с Марны две дивизии против Монури, прикрывавшего подступы к Парижу, генерал Галлиени собрал парижских таксистов и, рассадив солдат марокканской дивизии по таксомоторам, приказал вести на передовую. Удивительно: таксисты включили счетчики, а потом Генштаб полностью заплатил.

Джеймсу хотелось верить, что ни один английский кэбмен не взял бы денег в такой ситуации. Но французы, конечно, другое дело.

Если бы существовали еврейские таксисты, они бы вообще удвоили счетчик.

– А как сейчас одеваются девушки? – спрашивает Серж.

– Носят короткие платья, – отвечает Орельен.

– Насколько короткие?

– Чуть ниже колена. И стрижка тоже короткая, – говорит Орельен и, помолчав, добавляет: – Как будто с мальчиком спишь.

Весь день немцы так и не показывались, но и от наших – ни слуху ни духу. Томми считает: надо окопаться и переждать еще одну ночь.

Стрелка на светящемся циферблате словно топчется на месте. Чтобы не заснуть, Джеймс шевелит пальцами в сапогах: в полночь Серж его сменит.

Серж нравится Джеймсу. В нем нет ни бесшабашности, ни дикости, которые молва приписывает русским. Впрочем, Серж ведь не какой-нибудь козак, а русский дворянин, граф или принц. Вероятно, его было бы прилично пригласить в лондонский дом Девисов, в поместье Греев в Линкольншире.

Джеймс представляет, как Серж разговаривает с сэром Эдуардом в солнечной декорации давнего майского дня, и зябко поеживается: в беседе с малознакомыми людьми сэр Эдуард Грей умел придавать голосу оттенок едва заметной нежности, деликатной ранимости, и собеседникам казалось, что им несказанно повезло – такой тонко чувствующий человек, как сэр Эдуард, удостоил их своим расположением. Они запинались от смущения, а лорд Грей смотрел им в глаза с выражением неопределенности, искренности и рассеянности, и каждая его фраза, каждый парадокс – чуть старомодный и оттого еще очаровательнее – все больше и больше возвышали старого денди в глазах растерянных и сконфуженных собеседников.

Джеймс знал дядин секрет: именно легкое, почти незаметное презрение придавало сэру Эдуарду изысканности и утонченности. Так ледяное дыхание первых заморозков сковывает осеннюю траву сверкающими кристаллами инея, и в розовом свете утреннего солнца она предстает хрупкой и ломкой, драгоценной, словно за одну ночь выточенной мастеровитым ювелиром из нежнейшего серебра.

Джеймс разгадал сэра Эдуарда десять лет назад, в библиотеке лондонского дома своих родителей. В тот раз собеседником сэра Эдуарда был другой дядя Джеймса, майор Девис, герой недавней экспедиции генерала Эгертона в мятежный Вазиристан. В те годы юный Джеймс мечтал о далеких загадочных землях, отчаянных стычках с враждебными племенами, о воинской славе, подвигах и доблести. Он играл в Гордона Хартумского, в осаду Кимберли и потому глаз не сводил с майора Девиса – и там, в отцовской библиотеке, впервые расслышал ледяные колокольчики презрения в голосе сэра Эдуарда, участливо расспрашивавшего о подробностях недавнего похода.

Сегодня Джеймс жалеет, что не прислушался к презрительному перезвону: возможно, будь он внимательней тогда, не отправился бы два года назад добровольцем в Европу, чтобы, как писали газеты, дать отпор тевтонским варварам, растоптавшим нейтралитет Бельгии и Люксембурга.

Я мечтал стать таким же, как сэр Эдуард или как майор Девис, думает Джеймс, но я опоздал родиться. Даже если я вернусь с войны, я не застану того, что было раньше. Старая аристократия, светские щеголи с их утонченным вкусом и равнодушием к жизни, готовые принять смерть как неизбежный финал наскучившего спектакля… офицеры, щепетильные в вопросах чести, собственной и имперской, создатели Британской империи… все те, кто вкусил ее плоды, выращенные на деревьях всех континентов под никогда не заходящим солнцем, – этим людям нет места в мире, узнавшем ядовитые газы и хлюпающую грязь окопной войны.

Свадьба лорда Эдуарда Грея была концом эпохи – но тогда об этом никто не догадался.

Джеймс грустно усмехается, вспоминая солнечный день и рыжие пятна света на лице леди Грей. Недавно мать написала, что тетя Виктория ждет второго ребенка, – и, возможно, лорд Грей стал отцом уже второй раз.

Вот кому повезло родиться вовремя – пятидесятилетний отец семейства спокойно ждет конца войны в родовом поместье, наслаждаясь обществом очаровательной юной жены… а его племяннику остается только кормить вшей в окопах Фландрии.

Из темноты доносится слабый шум. Кажется, с востока, со стороны рощицы. Шум кажется Джеймсу знакомым, хотя он не похож ни на шаги, ни на далекий гул танков и машин – ровный, еле слышный.

Наверное, шумит в ушах, думает Джеймс и снова шевелит пальцами ног в сырых сапогах.

Через час Серж сменит его, Джеймс спустится в блиндаж, заснет, накрывшись шинелью, и во сне снова и снова будет рыть окопы, зарываясь все глубже в землю, словно лиса в свою нору.

Серж стоит, опершись на винтовку, тихонько насвистывая полузабытую мелодию. Три года назад весь Париж ходил в «Бродячего кролика» увидеть, как танцует Марианна. Как же она была хороша, когда выбегала на сцену, и электрический свет превращал ее обнаженные плечи в пленительный мрамор! Как стучали каблучки туфель, как мелькали маленькие ножки!

Ах, Марианна, Марианна! Бедный Валентин сходил по тебе с ума, ежедневно – букеты цветов, каждый вечер – шампанское. Что стало с тобой теперь, Марианна? Что стало теперь с твоим Парижем, с прекрасным Парижем начала века?

А мои красавицы, подружки на один вечер, на одну ночь? – думает Серж. – Что сталось с вами? Неужели забросили роскошный особняк на рю Шабанэ, маркитантками отправились следом за французской армией, привычно соблазняя старых клиентов, этих маршалов и генералов? Или все-таки остались дома, решив, что даже в опустевшем Париже хватит мужчин, чья щедрость пропорциональна похоти?

Серж вздыхает и замирает напряженно: тихий шум, едва различимый, откуда-то с запада, со стороны наших позиций.

Может, подкрепление? Серж напряженно всматривается в темноту, но перед глазами по-прежнему высокие лестницы, витые колонны и полуодетые прелестницы из «Шабанэ».

Говорят, когда люди сидят взаперти, они рассказывают друг другу истории. Все наши истории мы давно знаем наизусть, и потому рассказываем сны – хотя Серж кривится презрительно: мол, скучнее чужих снов только чужой разврат.

Начинает Орельен, он самый молодой из нас – а в молодости трудно различить сон и мечту.

– Сегодня во сне я проснулся в длинном зеленом зале, с обоями, похожими на листву. Все было залито светом, таким нежным, что хотелось попробовать на вкус. Возле окна сидела девушка и шила, повернувшись ко мне спиной. Она словно ждала моего пробуждения… Мне надо было только встать и подойти, а я так устал, что снова уснул… но, засыпая, поклялся, что уж в следующий раз…

Орельен замолкает, чуть смущенно улыбаясь.

– Хороший сон, – говорит Джеймс, – я бы поменялся. Мне вот приснилось, будто мы с братом идем по дороге мимо большого дома. И брат шутя стучит в ворота, не знаю зачем. Но прямо там, во сне, я понимаю – зря он это сделал. И вот, не успеваем мы отойти, как ворота распахиваются, выезжают всадники и гонятся за нами. Мы бежим, и я знаю, что если нас схватят, то навсегда посадят в какой-то подвал.

– Понятно даже, какой, – говорит Сэм, – типа вот этого блиндажа.

Джеймс смеется, хотя ему не смешно. На секунду кажется: блиндаж – это ловушка, мышеловка, в которую они попали.

– А мне, – говорит Сэм, – последнее время снится один и тот же сон. Тоже про ворота. Большие такие, типа ворот в замок или в поместье. Они открыты, и я хочу войти, но меня не пускает стражник. Один и тот же, каждую ночь. Каждый раз я придумываю что-нибудь новое – то пытаюсь подкупить, то проскочить незаметно… но ничего не получается. А мне почему-то очень надо войти…Такой вот неприятный сон.

Томми смеется, не то смущенно, не то – презрительно.

– А мне приснилось, – говорит Грег, – будто я проснулся у себя в комнате, в Лондоне. Я лежу на спине, и мне очень неудобно лежать, что-то мешает. Комнату я хорошо вижу, все узнаю, ну, полку там с учебниками, физика, химия, механика… раскрытые тетради на столе, все как обычно… но что-то не так.

Грег замолкает, и Орельен спрашивает:

– Так что же?

– Ну, тут я понимаю, что превратился в большого майского жука.

На этот раз никто не смеется.

Запасы еды почти подошли к концу. Целые сутки мы провели на этом островке заповедного безмолвия, странного посреди великой войны. Похоже, фронт ушел куда-то на восток или, напротив, остался далеко на западе. Мы спорим, что делать, и Джеймс рассказывает: ночью он слышал странный шум.

– Я тоже, – кивает Серж, – но потом решил, что мерещится. Ровный такой шум, вон оттуда, – и он машет рукой на запад.

– Вот уж нет, – говорит Джеймс, – с другой стороны. Точно помню, я еще подумал: кто-то засел в рощице.

– Нет-нет, – говорит Серж, – я подумал, это наши сюда пробираются. Шум был такой… ну, будто кто-то роет землю.

– Да, точно, – соглашается Джеймс, – я и не сообразил. Будто кто-то роет землю.

Мы обсуждаем, что бы это могло быть. Отряд немцев затаился в роще и спешно возводит укрепления, чтобы отбить нашу атаку? А может, напротив, несколько англичан или французов, как и мы, потерялись и пытаются прорыться вперед в полуразрушенном лабиринте окопов?

– Надо понять, что происходит, – говорит Томми.

Мы молчим. Нам следует убираться отсюда, и поскорей, но мы не спорим. Не хочется никуда двигаться, не хочется говорить – здесь, в блиндаже, так тихо, так покойно.

Томми предлагает, когда стемнеет, выслать к рощице разведку. Мы тянем жребий – идти выпадает Орельену и Сэму.

– Хорошо бы захватить какого-нибудь боша и допросить, – говорит Томми. – Хотя что толку? У нас же нет переводчика!

– Я могу переводить, – говорит Орельен, – я немного знаю язык. Мой отец был из Германии, всю жизнь его звали Шарль, но на самом деле он был Карл. Перед смертью забыл французский и два месяца бредил по-немецки про какой-то огромный алмаз.

– Ты, выходит, тоже немного бош! – усмехается Сэм.

– Да, ладно тебе, – говорит Джеймс, – меня больше интересует алмаз – как в каких-нибудь «Копях царя Соломона» или «Острове сокровищ». Твой отец не был знаменитым путешественником, или разбойником, или что-нибудь такое?

– Нет, – грустно улыбается Орельен, – мои родители были из богатой семьи, но разорились еще до моего рождения. Мама говорила, их дядя перед смертью спрятал у себя дома в Австрии какой-то удивительный бриллиант, говорили, он хотел отдать его только маме, но она не успела приехать, дядя так и умер, никому не сказав. Родители вместе с теткой Анной весь дом перевернули, но ничего не нашли и вернулись во Францию ни с чем.

Мы доедаем остатки немецкого хлеба и снова валимся на нары.

– Удачно получилось, парни, что здесь нет крыс, – говорит Томми, – а то бы мы сдохли от голода.

Месяц назад мы подверглись настоящему нашествию. Док тор-голландец, вечно разъезжающий на своем мотоцикле, дал нам крысиный яд, но толку от него было, что от молитвы посреди канонады. Новозеландец Питер придумал приделать к потолку проволоку с крюком и цеплять туда узелок с хлебом. И вот однажды ночью он проснулся и увидел: верхом на узелке сидит жирная крыса и уплетает хлеб за обе щеки.

В конце концов Питер придумал выход: мы сложили обглоданный хлеб в середине блиндажа и залегли со своими лопатами, а когда услышали возню и шорох – включили фонари и принялись молотить, что было сил. Потом выкинули изрубленные трупы и повторили еще раз. А потом – еще и еще.

Короче, крысы сгинули. Может, почуяли кровь, а может, заметили что-то неладное.

Питер неделю ходил довольный, как деревенский кот, – до тех пор, пока немецкий снаряд не снес ему полголовы.

– Знаешь, Джеймс, – говорит Серж, – на что еще похож этот ночной шум? Словно скребется множество крыс.

– Не говори глупостей, – прерывает его Томми, – вряд ли немцы раздобыли дудочку крысолова и посылают на нас крысиные полчища.

– Всё может быть, – говорит Орельен. – Кто бы еще пять лет назад поверил в отравляющие газы?

Сэм сидит над шахматной доской и, сверяясь с записями в тетрадке, делает ходы за черных и за белых.

– Если бы война была похожа на шахматную партию, – говорит он Грегу, – мы бы давно заключили ничью. То, что происходит здесь, во Фландрии, называется пат. Ни мы, ни они не можем сделать ход. Бесконечно повторяем одно и то же – вперед-назад, отбить плацдарм, сдать плацдарм, вырыть окопы, засесть в немецких… наши генералы хреновые шахматисты. Я бы хотел, чтобы мир был устроен как шахматы. Четкие правила, ровная доска.

– Ну нет, – говорит Томми, – ровная доска слишком хорошо простреливается.

– Знаешь, Сэм, – говорит Орельен, – я понял, про что твой сон. Эти ворота – ну, это как врата Рая. И этот охранник – Святой Петр. И ты хочешь туда войти, но тебе еще рано – поэтому он тебя и не пускает.

– Глупости, – говорит Серж, – никакого Бога не осталось. Ницше был неправ, когда в «Заратустре» возвестил его смерть: тогда Бог был только болен. А умер он сейчас, вот тут, в грязи Фландрии, под неподкупным окопным небом. Изошел кашлем от немецких газов, захлебнулся в крови штыковых ран, задохнулся, заживо засыпанный в окопах.

Джеймс морщится, вспомнив, как сэр Эдуард говорил: «Пафос – единственный хлеб людей, лишенных воображения».

– Если Бог когда-либо существовал, – говорит Джеймс, – Он вряд ли умер от такой ерунды, как еще одна война.

– Бог не умер, – говорит Орельен, – Бог здесь, с нами. Бог всегда с теми, кто страдает.

Джеймс пожимает плечами. Те, кто страдает, всегда склонны преувеличивать свои страдания – как и интерес Бога к этим страданиям.

– Конечно, Бог здесь, – неожиданно вступает Сэм, – мы ему каждый день приносим жертвы. Такой древний бог, может, бог ваших кельтов или друидов… у наших краснокожих таких богов завались. Если ночью после боя долго вглядываться в темноту, можно его увидеть. Он стоит среди воронок, насыпей и осыпей окопов, среди развороченного поля. Он похож на огромный череп, и отряд за отрядом марширует в его пустые глазницы. В левую – наши, в правую – немцы. Или наоборот, неважно. Но даже туда мы идем раздельно – холодные, хилые, мертвые. Наши жизни достаются ему дешево – крупный опт, низкая цена. Но вы всмотритесь – именно этот Бог приветствует вас, именно он объясняет, как хорошо умирать, именно ему поет хвалу ночной хор.

– Это Дьявол, а не Бог, – говорит Орельен.

– Какая разница! – раздраженно говорит Серж. – Вы что, не понимаете? И Бог, и Дьявол, и все ангелы с демонами вместе – они все умерли! Никого не осталось, все, c’est fini! Некому молиться, некого проклинать!

Сейчас его акцент особенно заметен.

– Кончайте орать, – говорит Томми. – Выходить скоро, дайте посидеть спокойно.

С последними лучами солнца Орельен и Сэм выскальзывают из блиндажа. Серый туман стелется над взопревшей землей. Окопы заполнены им, словно горная дорога, тонущая в облаках: уже в метре ничего не видно. Орельен и Сэм исчезают, едва слышен шорох удаляющихся шагов, потом стихает и он.

– Первым в караул идет Грег, – командует Томми. – Я сменю.

Прихватив винтовку, Грег выходит из блиндажа. Мы вытягиваемся на нарах и пытаемся уснуть. Дай Бог, вчерашние кошмары не вернутся к нам.

Теперь Грег хорошо слышит шум, о котором говорили Джеймс и Серж. Еле слышное шипение, слабый звук, довольно безобидный. Он сразу понимает: его товарищи неправильно определили направление – шум идет не с востока и не с запада, он одинаково слышен в любом месте, где бы Грег ни стоял. Даже странно: не может же источник звука быть одновременно везде?

Может, думает он, это всего-навсего ночные грызуны, мелкие зверьки, роющие норы в стенах окопов? Тогда все понятно – у шума много источников, а наложение звуковых волн создает иллюзию шипения, равномерно идущего со всех сторон.

Грег прикладывает ухо к стене окопа – звук должен усилиться, но этого не происходит. Гипотеза не сработала, ничего страшного. Это нормально для человека, который хочет посветить себя физике, – выдвигать гипотезы, проверять их и отклонять, если они не подтверждаются.

Представим себе один источник звука, думает Грег. Звук распространяется в пространстве и последовательно достигает нескольких наблюдателей, сначала того, что ближе, потом – следующего. Опросив наблюдателей, мы определим направление распространения звука. Эта схема не работает, если звук постоянен и неизменен, – но тогда второй наблюдатель зафиксирует затухание звука, меньшую громкость.

В нашем случае, думает Грег, этого не происходит. Значит, мы должны признать, что звук заполняет пространство равномерно, как эфир в классической модели электродинамики. Впрочем, десять лет назад Эйнштейн предложил отказаться от эфира. Но как объяснить равномерное присутствие звука в любой точке пространства?

Тихое шипение. Кажется, усилилось за последний час. Или это только кажется?

Может, думает Грег, источник находится на таком большом расстоянии, что мы не замечаем изменения звука в силу несоразмерности масштаба. Скажем, в сотне километров отсюда работает какая-то огромная машина, и до нас доносится слабый отзвук ее шума.

Но что за машина может производить такой шум? Не проще ли предположить, что мы находимся в центре некоего всемирного кольца, некоей огромной сферы, порождающей вот этот ровный гул?

Когда война закончится, думает Грег, надо будет поставить точный эксперимент. Не может быть, чтобы этот звук был слышен только здесь. Наверняка удастся зафиксировать его и в лаборатории. А это будет означать…

Нет, постой, перебивает он себя, если звук слышен повсюду, почему люди веками его не замечали?

Наверное, чтобы услышать такой тихий звук, нужен контраст между бесконечными взрывами и обманчивой тишиной, таящей в себе еле слышное шипение.

Если бы не война, думает Грег, мы бы и сейчас не обратили внимания на эти звуковые волны.

Уже наступила полночь, из блиндажа выбирается Томми и спрашивает:

– А что Сэм и Орельен?

И Грег понимает: их товарищи так и не вернулись.

Утром никто не рассказывает снов. От Сэма и Орельена нет вестей, и это значит – в роще действительно засели немцы. В полевой бинокль Томми рассматривает пылающие кроны – никаких признаков жизни. Видать, боши окопались и ждут нашего появления. Было бы разумно вернуться назад, к своим – но никто из нас не думает о возвращении, жажда мести стучит в наших сердцах. Если будем действовать быстро, застанем немцев врасплох. Мы обрушимся на них, как бич Бога, сметем с лица земли, уничтожим как крыс.

Примкнув штыки, гуськом мы петляем по лабиринту. Вчера здесь шли наши товарищи, а сегодня идем мы, чтобы отомстить. Окопы тонут в утреннем тумане, шаги звучат глухо, жижа хлюпает под ногами. Воздух удушлив, серный запах кружит голову. Кажется, мы идем много часов – нас по-прежнему окружает утренний сумрак, солнца не видно, в небе какое-то тусклое пятно – похоже, оно замерло, будто его притормозил какой-то новый Иисус Навин.

– Не останавливаемся, – командует Томми, – не останавливаемся!

Со вчерашнего утра у нас во рту ни крошки. Животы подводит от голода. Мы заставляем себя думать, что там, в немецких окопах, полно еды. Все знают – немцев снабжают куда лучше нас.

Сволочи. Тевтонские варвары. Сытые тевтонские варвары.

Ненависть кипит в наших сердцах.

Мы нашли их у самой опушки. Белый саван тумана укутывал неподвижные тела, словно одеяло.

Выпрыгнув из окопа, Томми и Серж бегут к убитым. Подняв винтовки, мы всматриваемся в серую мглу, ожидая нападения.

Как это по-немецки: бросить мертвые тела как приманку!

Мы ловим каждый шорох, чтобы огнем прикрыть наших товарищей.

Вероятно, немцы чувствуют нашу решимость: ни единой ветки не колышется, все словно вымерло.

Через минуту Томми и Серж возвращаются.

– Мы должны прочесать рощу, – говорит Томми.

Голос его дрожит от ярости.

– Вы бы видели, что они сделали с Сэмом! – говорит Серж.

Мы снова в блиндаже. Похоже, мы потеряли счет времени: над окопами по-прежнему стелется туман, солнце так и не появилось, утренний сумрак сменился вечерним. Несколько раз мы прочесали рощу, но не встретили ни одного немца.

– Наверное, это лесные звери, – неуверенно говорит Грег, – волки или медведи… вы же видели Сэма?

Горло Сэма было разорвано, голова едва держалась на лоскуте кожи и кровавом, обнажившемся позвоночнике. Черты искажены гримасой боли, хорошо знакомой любому, кто закрывал глаза другу, заживо выпотрошенному осколком гранаты… гримасой боли и нечеловеческого ужаса.

– Медведи тут ни при чем, – говорит Томми, – это немецкий зазубренный штык. Мы же знаем, они специально такие делают!

Это правда: мы ненавидим зазубренные немецкие штыки. Если кто попадает к нам в руки с таким штыком, мы приканчиваем его этой же пилой. Чтобы знал.

– Вспомните Орельена, – продолжает Томми. – Его что, тоже медведь задрал?

Какой там медведь! Орельену одним ударом перерезали сонную артерию. Его мертвое лицо было спокойно; казалось, он даже доволен, что все кончилось именно так.

– Я ему немножко завидую, – говорит Серж.

Голос его дрожит.

Мы знаем, что надо отступать, но не можем заставить себя тронуться с места.

Сколько дней мы уже здесь? Два? Три? Пять? Неделю?

– Я думаю, это ловушка, – говорит Томми, – немцы оставили отравленную еду. Вспомните: сначала кошмары, потом слуховые галлюцинации, потом упадок сил…

– Я знаю, в чем дело! – говорит Грег. – Это хлеб! Хлеб со спорыньей! Я читал статью профессора фон Малхина. Грибок спорыньи вызывает видения. Все религиозные войны, все народные волнения – все совпадает с периодами активности этого грибка. И хлеб, который мы ели, – он наверняка был заражен.

– Ерунда, – говорит Томми, – нас специально отравили! Сегодня ночью они придут, чтобы зарезать нас спящих. Ну нет! Я сам буду стоять на часах!

Томми выходит, но никто из нас не спит. Лежа на койках, мы слушаем тихое шипение, заполняющее блиндаж.

– Теперь вы все слышите, да? – говорит Джеймс. – А я думал, я схожу с ума.

Мы молчим. Каждый держит под рукой фонарик, лопатку и гранаты – почти как в ту давнюю ночь охоты на крыс.

Изредка снаружи доносится хлюпанье – это Томми переступает с ноги на ногу в жидкой грязи. Но даже этот звук не может отвлечь нас от гипнотического, всюду проникающего шипения.

– Я понял, – вдруг говорит Грег, – это туман. Эти звуки издает туман, вот почему они везде!

Серж включает фонарик, луч затухает, не пройдя и метра: в самом деле, блиндаж наполнен туманом.

– Что за черт! – говорит Серж, но тут раздается истошный крик Томми. Схватив оружие, мы бежим к выходу – и застываем в проеме.

Должно быть, луна вышла из-за туч – вся равнина освещена тусклым мертвенным светом. Туман клубится, словно театральный занавес, обрамляющий сцену: Томми конвульсивно дергается в грязи, две фигуры склонились над ним. Доносится тихое рычание, а потом один из убийц поднимает голову.

Лицо сияет лунной белизной, перепачканный кровью рот приоткрыт, из-под верхней губы торчит пара острых, как у волка, клыков.

– Вы не узнаете меня, ребята? – спрашивает он. – Это же я, Орельен! Серж, ты меня узнаешь? Иди ко мне, настала пора валить с этой войны. Париж ждет нас. Девушки в коротких юбках. Кафе Монмартра. Шикарные бордели. Помнишь, а? Пойдем отсюда!

Джеймс хватает Сержа за плечо. Грег, выставив перед собой наточенную лопатку, бросается к Орельену – и чудовище, еще вчера бывшее нашим товарищем, одним прыжком сбивает Грега с ног. Тот, падая навзничь, беспомощно взмахивает руками, а потом Орельен впивается ему в горло.

– Сдохни, гадина! – кричит Серж и бросает гранату, но второй монстр ловит ее в воздухе, с нечеловеческой ловкостью перепрыгнув через копошащихся в грязи Грега и Орельена.

Взрыв на мгновение оглушает нас.

Мы приходим в себя на земляном полу, вход в блиндаж засыпан. Нас только двое: Грег остался снаружи, до нас глухо доносятся его предсмертные крики.

Серж опускается на колени и складывает ладони. Джеймс подходит к смотровому отверстию.

Перед ним расстилается поле – ровное, как шахматная доска. Клочья тумана скользят недовоплощенными призраками. На мгновение Джеймс видит высокого старика, чисто выбритый подбородок, длинные седые усы. Старик одет в черное, в руке держит горящую серебряную лампу, он идет прямо к блиндажу, но, сделав несколько шагов, растворяется в сером тумане.

– Отче наш, иже еси на небесех! – шепчет на незнакомом языке Серж. – Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Джеймс передергивает затвор винтовки и готовится принять бой.

* * *

Вечером, ложась в кровать, мальчик всегда просил не закрывать дверь. Перед тем как уснуть, он долго смотрел на пересекающую пол косую полосу света. Он боялся темноты и знал об этом.

Хотя, казалось бы, чего бояться? Что может скрываться в темноте? Он хорошо знает свою комнату – все игрушки, все книги, два стула, кресло, стол, кровать.

Нет, он не знал, что прячется во тьме, – и поэтому боялся еще больше.

Мальчик знал, что когда он заснет, мама погасит свет, – и больше всего боялся проснуться ночью, когда в доме все спят и в комнате – тьма, та самая, кромешная, хоть выколи глаз.

Но той ночью, когда он и в самом деле проснется, будет светло. Огромные оранжевые круги один за другим вспыхнут на занавесках. И лишь когда следом за ними придут раскаты грома, мальчик поймет, что это всего лишь гроза. Он расслышит неуверенный шум дождя – но молнии будут сверкать одна за другой, и удары грома сольются в канонаду.

Он будет лежать неподвижно, не в силах пошевелиться, не в силах крикнуть, не в силах позвать на помощь. В комнате будет так светло, что он зажмурится, но и сквозь закрытые веки молнии будут вспыхивать яркими кругами, расцветать концентрическими кольцами.

Эта ночь, ночь чистого света, будет такой страшной, что он запомнит на всю жизнь – мерцающее электричество небес, умножающееся эхо грома, одиночество детской кровати.

6

1985 год

У закрытых дверей

Лужа у подножья лестницы сверкнула в глаза отражением весеннего солнца.

– Быстро отстрелялись, – сказал Пашка, придерживая перед Зоей массивную дверь факультета.

– А все потому, что этих придурков не было, – сказал Дэн, выходя следом.

«Придурки» – это Сойкин, Лейкин и Гнедко, трое иногородних членов комсомольского бюро курса. Вот кто способен часами обсуждать самый простой организационный вопрос! Временами кажется: они и в самом деле верят в то, что несут, – а если так, место им в витрине Музея Революции, а не в составе комсомольского бюро, где, в общем-то, собрались нормальные, понимающие ребята.

К счастью, сегодня все трое остались в общаге (не то отравились домашними грибами, не то мучаются внеплановым похмельем), так что заседание, посвященное подготовке к сорокалетнему юбилею Великой Победы, удалось завершить в рекордные сроки.

Пашка, взмахнув на прощанье черным венгерским «дипломатом», побежал к метро, а Зоя, взяв Дэна под руку, пошла к главному зданию, обходя лужи.

– Заедем ко мне? – спросила она. – Родители сегодня придут поздно.

– Я бы с радостью, зайка, – ответил Дэн, – но, увы, у меня дела в ГЗ.

– Хочешь, я подожду? – спросила Зоя и порозовела.

Она легко краснела – Дэн находил это трогательным и нарочно поддразнивал, чтобы увидеть, как цвет Зоиных щечек меняется в диапазоне от бледно-розового до почти революционного ярко-красного. Но сегодня у Дэна были другие планы: после четвертой пары он договорился встретиться с Кирой.

Они познакомились пару недель назад на слете КСП, где Кира буквально упала ему в руки: подходя к костру, зацепилась за корень и рухнула бы в огонь, если бы Дэн ее не поймал. Мягкая грудь угодила Дэну ровно в ладонь, и по всем драматургическим законам им бы тут заодно и поцеловаться, но следом за Кирой к костру вылез какой-то здоровенный лоб, смутно знакомый по кусту «Разгуляй». В его палатку Кира и отправилась минут через сорок. Дэн просидел у костра еще час – ждал, пока Машка Шапиро вдоволь наслушается Щербакова и напьется глинтвейна. В какой-то момент, между «Крымом» и «Баб-эль-Мандебским проливом», он услышал из разгуляевской палатки громкий и протяжный вскрик, а еще минут через десять, когда они с Машкой уже уходили, Кира вылезла к костру и хрипло попросила чаю, можно и холодного.

В этом было какое-то волнующее бесстыдство – и даже Машка Шапиро не могла заставить Дэна забыть низкий утомленный голос, ночные стоны и податливость Кириной груди в его ладони. Но утром ни Киры, ни ее спутника уже не было: только небритые мужики лениво перебирали струны, пытаясь выразить похмельную тоску песнями, сочиненными двадцать с лишним лет назад. Эти песни казались им истинным воплощением духа времени – вероятно, потому, что время еще до их рождения застыло на месте. Конечно, кто-то из них вспомнил Кирину фамилию, и за неделю Дэн узнал, что она учится на геофаке, услышал пару сплетен, распаливших его воображение, и в конце концов добыл ее телефон.

До конца четвертой пары оставалось еще полчаса. Посадив Зою в автобус, Дэн припустил по ступеням монументальной лестницы главного здания, едва не сбив с ног Митю, спускавшегося навстречу.

– Куда спешишь? – мрачно спросил Митя. – Студенческий с собой?

Дэн сунул руку в карман джинсовой куртки.

– Дома, – сказал он, – но я обычно в ГЗ так прохожу.

– Ну, попробуй, – ухмыльнулся Митя. – Там сегодня вохровцы совсем оборзели, всех разворачивают.

– Ну и ладно, – сказал Дэн, – я тогда здесь подожду. Будешь? – И он достал пачку «Космоса».

Они закурили, отойдя к постаменту, на котором молодая каменная колхозница, сжимая в горсти колосья, осеняла своими необъятными прелестями все новые и новые поколения студентов. Рядом с ней, опираясь на глобус, стоял юный ученый – может, рассказывал, где еще можно собрать рекордный урожай зерновых.

Хорошо, что мы с Кирой договорились встретиться снаружи, подумал Дэн. Пара закончится – она как раз сюда и придет.

– Какое это все-таки гадство, – сказал Митя. – Угораздило нас учиться в единственном университете в мире, где вход охраняет полиция? Не храм науки, а зона какая-то! Недаром его зэки строили!

Дэн взглянул на ГЗ. Кто бы его ни построил, получилось красиво – особенно сейчас, когда апрельское солнце окрашивало шершавый камень стен в теплый цвет Зоиного румянца.

– Питер вот тоже на костях стоит, – сказал он, – и ничего. Люди всё забывают.

– Сравнил тоже, – ответил Митя, – это ж тебе не Зимний дворец. Его взорвать – я ни секунды жалеть не буду.

Дэн пожал плечами. Он хотел было сказать, что солнце, свет и камень всегда прекрасны – даже если камни уложены рабами, – но его заломало спорить.

– Ну, взорвать – это ты зря, – сказал он, – все ж таки памятник эпохи.

– Ну да, – ответил Митя, – вроде «Воронежских тетрадей».

Мандельштама Дэн не читал, поэтому только кивнул одобрительно.

– И, главное, менты! – кипятился Митя. – В Париже в мае 1968 года студенты возмутились, что их не пускали в общагу к девчонкам! Весь город раком поставили! А если бы их в Сорбонну полицейские не пускали – представляешь, что бы началось?

На лектории школы комсомольского актива Дэн что-то слышал про шестьдесят восьмой год. В основном речь шла, конечно, о «пражской весне»: докладчик с нажимом повторял, что, если бы не наши танки, в Чехословакию вошли бы войска НАТО. Дэн нагнулся к Зое и прошептал: Не повезло им, зайка, а? Застряли бы наши танки в болоте – вот бы у чехов жизнь была! – но Зоя только покраснела.

– Ну, если б меня в общагу к девчонкам не пускали, я б тоже бунтовал, – сказал он.

– Ага, – усмехнулся Митя, – как же! Ты в лучшем случае поставил бы вопрос на комсомольском бюро!

Дэн засмеялся:

– Зря я, что ли, там заседаю второй год? Должен же мне от этого быть какой-то навар!

Навар Дэна составлял разницу между обычной и повышенной стипендией: на химфаке повышенную давали только комсомольским активистам. Дэн выяснил это на первом курсе и, решив, что лишняя десятка в месяц ему не повредит, сделал выводы.

Дэн вообще любил деньги. Недаром, когда ему было пять, любимой его книжкой было детское переложение мифа о Язоне и золотом руне.

– Знаешь, – сказал Митя, – мне иногда противно, что мы все такие… вялые. Студенты должны бунтовать, бороться… я вот представляю себе какого-нибудь француза из мая 68-го. Для него наша жизнь – это был бы чистый кошмар.

– Мог бы цифры перевернуть и написать антиутопию, – сказал Дэн. – «1986», типа как Оруэлл.

– А ты читал? – взволновался Митя.

– Конечно! Прикольная книга. За нее вроде срок дают – как за Солженицына.

Митя присвистнул и бросил окурок. Тот, шипя, погас в мелкой луже.

Интересно, думал Дэн, в самом ли деле эта Кира такая отвязная, как говорят? Может, прямо сегодня и узнаю.

Митя снова закурил, прикрывая огонек ладонью.

– Хотел бы я сейчас оказаться в Париже, – сказал он. – Или в Буэнос-Айресе.

– Любишь Кортасара? – спросил Дэн.

Сам он не сомневался, что попадет и в Париж, и в Лондон, а если захочет, то и в Буэнос-Айрес. Все-таки сейчас не тридцатые, если знать правила – можно неплохо устроиться. Пойти, скажем, работать в «Станкоимпорт» – вон, Пашкин папа из командировок не вылезает.

– Кортасара тоже, – ответил Митя, – но Борхес, конечно, круче.

Дэн кивнул. О Борхесе он слышал впервые. Надо будет как-нибудь почитать, подумал он и стал прикидывать, у кого из знакомых девчонок мог бы быть этот самый Борхес. Или у Мити попросить, раз он так его любит?

Дэн посмотрел на Митю: тот по-прежнему стоял насупившись, недовольно поблескивая очками.

– Вот суки, – буркнул он, видимо, опять вспомнив охрану.

– Да забей ты на них, – сказал Дэн, – нормально все. Солн це светит, весна пришла. Чего тебе еще надо? Чего еще хочется?

Митя задумался.

Вот черт, сказал себе Дэн, на хрена я его спросил?

Ведь опять заладит про Париж и Буэнос-Айрес. Фиг объяснишь, что где угодно можно быть счастливым и свободным. А если ты сам свободен – то и мир вокруг подстраивается под тебя. И свобода эта начинается не с того, чтобы ходить в ГЗ без студенческого, – она начинается с уверенности в том, что у тебя есть право на то, что ты хочешь. Трахнуть всех телок. Объехать весь мир. Забрать себе все деньги. Это твое желание и меняет мир. Поэтому у Пашки все хорошо. И у меня все хорошо. Даже у Зойки. Пошел бы я к ней – нам было бы хорошо вместе. А сейчас Кира придет – будет хорошо вместе с ней. А если она мне еще и даст прямо сегодня – так вообще отлично. А не сегодня – так в другой раз. А не она – так другая герла.

– Я хотел бы написать роман, – сказал Митя.

– Роман? – растерялся Денис. – Про что? Про все вот это?

Он обвел рукой широкую лестницу, сбегавшую к небольшой площади, где раз в пять-десять минут появлялся автобус, подбиравший с остановки студентов, разъезжавшихся по домам или в общагу на Бутлерова.

– Нет, – сказал Митя, – про вот это неинтересно. Я хочу написать такую модернистскую книгу, ну, как пишут сейчас в Америке… такие рассказы, превращающиеся друг в друга, такой современный «Декамерон» или, скажем, «Тысяча и одна ночь». Чтобы действие происходило в разных странах, в разные годы. Скажем, сто рассказов про сто лет истории.

– Типа «Ста лет одиночества»? – спросил Денис.

– Не, по-другому. Никакого магического реализма. У каждой истории – своя дата, свое место, свои герои. Начинаться все будет в 1885 году…

– И что же случилось интересного в 1885 году?

– Много чего, – ответил Митя. – Например, наши первый раз влезли в Афган.

– Да ну? – удивился Денис. – А я думал, шесть лет назад…

– Нет, первый раз – сто лет назад. Битва на реке Кушка, до сих пор самая южная точка СССР, по географии в школе проходили.

– Я как-то пропустил, – пожал плечами Денис. – А еще чего?

– В 1885-м? – переспросил Митя. – Еще Ницше написал «Так говорил Заратустра». Там он провозгласил смерть Бога.

– А ты читал «Заратустру»? – оживился Денис.

Митя отвел глаза: он не читал Ницше, как и Джорджа Оруэлла.

– Нет, – честно сознался он, – но у меня много теоретических знаний.

Денис засмеялся:

– И как ты про это все хочешь написать? Типа русские солдаты на привале читают Ницше?

– Нет, зачем? – Митя даже обиделся. – Надо же работать с метафорами. Я напишу, как умирает богатый старик, ну, типа Артемио Круса у Фуэнтеса. У него вся власть, все деньги – но он все равно умирает.

– А потом, – вдохновенно подхватил Денис, – оказывается, что это не 1885-й, а 1985 год и этот старик – Черненко.

Дэн хорошо помнил день смерти генсека. На бюро курса отмечали 8 Марта, Зоя как бы между делом сказала, что родители всю неделю в командировке, и через пару дней Денис уже звонил ей в дверь, с бутылкой «киндзмараули» в руках и индийским «изделием номер два» в кармане джинсов. Вино быстро закончилось, пришлось разыскать спиртовую настойку, спрятанную Зойкиным отчимом на антресолях. Следом пришел черед «кохинора».

Проснувшись утром, Дэн посмотрел на спящую девушку. Ресницы чуть вздрагивали, и хотя приоткрытые губы опухли от поцелуев, она казалась совсем маленькой, почти невинной. Дэн глядел на Зою, и ему казалось, что вчерашние слова любви вдруг оказались правдой, а не частью ритуала, предварявшей борьбу с застежкой лифчика и тугими джинсами. Рыжие волосы разметались по подушке, и Зоино лицо будто освещало солнце – тайное солнце, неведомо откуда взявшееся в этот пасмурный день, секретное, как «почтовый ящик», где работал Зоин отчим.

Дэн пошел на кухню сварить кофе, включил дефицитный литовский «Шилялис»: по всем каналам передавали бесконечный концерт классической музыки, тоскливый, как школьная политинформация. Глас ударных и смычковых заполнял эфир, звук вставал за звуком, сплетаясь в зыбкий полог утренней посткоитальной меланхолии. Дэн подхватил поднос с двумя чашками «арабики» и вернулся в комнату, где сонно ворочалась в постели теплая Зойка. Она открыла глаза, и Дэн, поставив поднос на тумбочку, нырнул под одеяло.

Когда они закурили по первой сигарете, Зоя, краснея, сказала: «Никогда не занималась этим под Шопена», – и Дэн сначала подумал: «Ах, значит, это Шопен, вот как! Вот что значит музыкальное образование!» – и только потом, сообразив, в чем дело, произнес свое «Ага!» – и оказался прав: это был не Громыко, не Тихонов, не Гришин, а сам Константин Устинович Черненко, пробывший генсеком ровно год и двадцать пять дней.

Дэн посмотрел на часы и снова закурил. До конца пары еще пять минут. Пока Кира спустится, пока выйдет…

Сизый дым вился в вечернем воздухе, подсвеченный заходящим апрельским солнцем. Дэн посмотрел туда, где на автобусной остановке стояли три девушки. Ветер трепал их волосы, графичным росчерком взвивая над головой черные, белые и огненные пряди: Дэн сразу прозвал их Блондинкой, Брюнеткой и Рыжей.

– Да хер с ним, с Черненко, – отмахнулся Митя. – Там будет много историй, которые сочиняют люди, – и внимательный читатель может за их сюжетами увидеть что-то про отношения рассказчиков. То есть это будут одновременно метафоры реальных исторических событий – ну, как с Ницше – и рассказы про персонажей, переходящих из главы в главу, из рассказа в рассказ. Даже не про персонажей, а про пятерых, которые все это рассказывают. Про их отношения, любовь или, скажем, ревность… И все герои – это только отражения рассказчиков, а все истории – что-то вроде покрывала, накинутого на настоящих героев-рассказчиков. И все узоры, складочки и прочее – только отображение того, что происходит под этой простыней.

– Ну ты загнул, – восхищенно сказал Дэн. – Герои у тебя, значит, резвятся, а читателю достается только колыхание простыни.

(А про себя договорил: как будто сидишь у костра и слышишь, как другие по палаткам трахаются.)

– На самом деле, – строго сказал Митя, – вся литература именно так устроена. Текст – это и есть секс в чистом виде. Неслучайно «текстуальность» звучит похоже на «сексуальность».

– А мне всегда казалось, что секс – это про потрахаться, – ответил Денис, – а книжки – чтобы в метро ездить скучно не было.

111-й автобус отошел от остановки, но три девушки остались: видимо, им нужен был 119-й или 661-й. Они сели на скамейку, брюнетка достала из сумочки сигареты, они закурили.

– Борхес пишет, что реальность скучна, – сказал Митя, – а вот вымысел может себе позволить быть интересным. Потому всё лишь подражает искусству, а литература всегда важнее жизни. Вот ты – что сейчас делаешь?

Жду Киру, подумал Дэн и ответил:

– Разговариваю с тобой.

– Вот это и есть твоя реальность. А теперь посмотри туда, – и Митя махнул рукой в сторону остановки. – Видишь, три девушки? Сейчас они сядут на автобус, и мы их больше никогда не увидим. В романе мы могли бы подойти к ним, познакомиться и переспать.

– В твоем романе, – заметил Дэн, – мы бы впятером рассказывали друг другу истории ночь напролет.

– Несколько историй я могу рассказать тебе прямо сейчас, – сказал Митя. – Хочешь, про этих трех?

Дэн посмотрел на часы – Кире пора бы уже появиться. Вдруг она ждет внутри?

– Ну, расскажи, – сказал он. – Начинай с брюнетки.

– Хорошо, – кивнул Митя. – Значит, брюнетка… на самом деле она иностранка. Она приехала в Москву учиться, потому что ее родители сочувствуют коммунистам и вот отправили ее сюда. Вернувшись, она порвет с просоветскими родителями, примкнет к радикальному левацкому подполью, но потом образумится, выйдет замуж, нарожает детей. Много лет спустя, постаревшая, она будет стоять на берегу моря, и вечерний бриз, как и сегодня, будет развевать ее волосы – такие же черные, но уже крашеные. Глядя на волны, она будет думать, что жизнь прошла, старость неизбежна. Волны будут лизать ее ноги, а она будет вспоминать, что когда-то, много лет назад, в далекой стране любила одного мужчину… она больше никогда не встречалась с ним, даже не знает его адреса. Солнце садится, становится холодно, по песку она идет к своей машине и возвращается домой.

– Теперь блондинка, – сказал Денис.

– Она забеременеет через год, – быстро сказал Митя, – от мужчины, которого будет боготворить. Но ничего ему не скажет, потому что… потому что будет считать, что он слишком хорош для нее. И она побоится, что он решит, будто она нарочно залетела. У нее родится мальчик, разумеется, немного похожий на отца. Играя с сыном, она станет вспоминать тот вечер, когда встретила этого мужчину, – и год за годом будет наблюдать, как мальчик растет и все больше и больше становится похож на того, кого она когда-то любила. Однажды, глядя на юношу, входящего в комнату, она вдруг поймет, что его отец давно состарился и потерял всю былую красоту, – и задохнется от нежности… нет, от счастья, что сумела обмануть время, сохранив свою любовь нетронутой.

– Рыжая, – сказал Денис.

– Она легко сходится с мужчинами, секс для нее – веселая игра. Вот она лежит в постели со случайным любовником, они только что занимались сексом, а теперь курят, уставшие и довольные. Она стряхивает пепел в блюдечко и просит рассказать какую-нибудь историю. И любовник – уже не очень молодой мужчина, опытный, знающий толк в женщинах и сексе, – сочиняет историю про двух студентов, которые весенним вечером стоят на ступеньках главного здания МГУ, куда их не пустили менты. Они рассматривают студенток на остановке, и один рассказывает, что случится с этими девушками дальше. А другой говорит: «Да, твои истории лучше, чем жизнь».

Дэн рассмеялся.

– Твои истории не лучше, чем жизнь, – сказал он, – но они прикольные. В самом деле, напиши свою книжку, у тебя получится. Только выкини из головы, что текст и секс – это одно и то же. Секс – вообще про другое.

– Про что? – спросил Митя. – Про сиськи, жопу и манду?

Ветер трепал волосы девушек. Блондинка придерживала рукой подол платья, брюнетка бросила окурок на землю и растоптала каблуком высокого, почти до колена, сапога. Рыжая сидела, закинув ногу на ногу: на ней была самая короткая юбка, и не зря – ноги очень хороши. Она улыбалась, и Дэну казалось: она смотрит на него.

– Нет, – сказал он, – секс – это про живую девушку рядом. Про то, как она дышит, как говорит… про запах… про ее тело, до поры до времени скованное и укутанное одеждой.

Митя пожал плечами:

– Все, что ты говоришь, – тоже текст. Я бы даже сказал – только текст.

Подъехал автобус, и девушки поднялись. Миг – и они скроются навсегда.

– Послушай, – сказал Дэн, – а ты вообще спал с кем-нибудь?

Митя отвел глаза.

– Если честно, нет, – сказал он. – Зато у меня много теоретических знаний.

– И ты мечтаешь написать книжку? Я бы посоветовал тебе другую мечту, попроще.

Попроще – это что? – спрашивает Митя, но тут из неприступных дверей появляется наконец Кира, машет рукой, кричит привет! – и тут же оказывается, что она знакома с Митей, то есть он ее не помнит, а она его – вполне, они вместе были на каком-то концерте, а ты с Дэном на одном курсе, ой, как интересно! а у тебя что – «Космос»? нормально! дашь сигаретку?

Дэн протягивает пачку, и еще некоторое время все трое глядят на сизые кудряшки дыма и разговаривают о чем-то – может, ищут общих знакомых, может, рассказывают анекдоты или травят байки.

Главное здание возвышается над ними – неколебимое, как Советский Союз, безнадежное, как «Воронежские тетради».

Потом Митя одиноко бредет к метро и думает: что значит – мечта попроще? Это Дэн про секс, что ли? Так написать роман куда проще, чем соблазнить девушку! Куда проще вообразить себя писателем, чем представить, что лежишь рядом с женщиной, целуешь грудь, гладишь бедра, приникаешь к ее сокрытым вратам…

Я плохо одетый некрасивый очкарик, думает Митя. Мне почти восемнадцать, а я ни разу даже не целовался. Как я могу соблазнить женщину? Кто соблазнится мной?

Он бросает окурок и внезапно видит всю свою одинокую жизнь на годы вперед, видит ясно, словно с высоты птичьего полета, словно сам взлетел в небо, и будущее распахнулось, как пейзаж – и вот он парит над тоскливым летом, дождливой осенью, холодной зимой восемьдесят пятого года, парит над тысяча девятьсот восемьдесят шестым, годом-перевертышем, парит над всеми грядущими восьмидесятыми и девяностыми, неотличимыми друг от друга, одинаковыми, как осенние дни, как будни страны, где остановилось время.

Митя еще не знает: «68» все-таки перевернется и превратится в «89» – год окончания Афганской войны, падения Берлинской стены, Бархатной революции, Съезда народных депутатов, площади Тяньаньмэнь, вторжения в Панаму, английских рейвов и юбилейного фестиваля в Вудстоке.

Он ничего об этом не знает, ничего не знает о своем будущем.

Вечером Дэн возвращается домой, вспоминает попытки поцелуев в Кирином подъезде, то, как решительно она отводила его руку, рвавшуюся снова, как у костра, обхватить ее грудь, вспоминает, как, стоя на лестнице, Кира улыбалась Мите, то и дело дергала за рукав, заглядывала в глаза.

Дэн думает: да, упустил Митя свой шанс! Будь он понаблюдательней – у него-то был бы секс прямо сегодня. Кира, видать, на него всерьез запала. Но что же, интересно, она в нем нашла? Сразу же видно – любовник он безмазовый. Ну, и я, конечно, тоже дурак, надо было к Зое идти, лучше, что называется, синица в руке! Впрочем, Зоя никуда не денется, да и Кира, может, еще дозреет.

Дэн уверен: все у него еще сложится, все получится. Всё будет хорошо у него – и у других ребят: у Пашки, у Саши, у Зои, у Киры… даже у Мити! В конце концов, мы молоды, будущее принадлежит нам – может, этого будущего и не хватит на всех, но Митю мы с радостью возьмем с собой. Наберу завтра Киру, дам ей телефон, пусть сама позвонит, пусть трахнет своего Митю, вот будет ему счастье. А мне пускай принесет почитать этого, как его, Борхеса – посмотрим, чем так хорош вымысел!

Дэну куда интересней реальность – у него ведь вся жизнь впереди, и она видится ему калейдоскопом желанных, волнующих картин.

В дорогом костюме он сидит в кресле трансатлантического лайнера. Вместе с красивой спутницей входит в люксовый гостиничный номер. В изысканном ресторане на краю света заказывает экзотическую еду. В вестибюле отеля дает интервью и подмигивает самой симпатичной журналистке. С красавицей-женой и двумя очаровательными малышами спускается по роскошной лестнице собственного дома. В обитом дубовыми панелями кабинете ведет переговоры – где-то в Париже, Нью-Йорке, Лондоне…

Жизнь только начинается – и Дэн глядит вперед, словно герой, отплывающий в долгий путь за предназначенным ему одному золотым руном.

* * *

Теперь ты знаешь: воспоминания тоже выцветают, блекнут, идут пятнами, покрываются морщинами… в конце концов – обращаются в ничто. Первой уходит сладость побед: память об удачных сделках, успешных переговорах, полученных наградах. Некоторое время еще помнишь сухие факты, горделивые строчки официальной биографии – но вот исчезают и они.

Потом распадутся все связи, разорвутся все нити, удерживающие воспоминания вместе… расползутся, как сгнившая ткань под пальцами. Одинокие эпизоды твоей жизни больше не будут привязаны ни к году, ни к городу, ни к человеку.

Люди уйдут следом – сначала имена, потом лица, потом голоса… уйдут навсегда, чтобы ты забыл, кем они были когда-то: те, кого ты любил, боялся, ненавидел; кого хотел понять, защитить, низвергнуть…

Последняя горсть воспоминаний – словно связка волшебных воздушных шаров. Вцепившись в них, ты попробуешь удержаться на плаву, попробуешь не утонуть в горько-сером море забвения, но потом поймешь, что это не шары, а всего лишь мыльные пузыри, прекрасные и эфемерные. На их переливчатой поверхности память последний раз покажет тебе волшебные картины твоей – а может, чужой? – жизни: горные склоны сверкнут на солнце, словно грани гигантского алмаза… ощетинившийся шпилями собор отразится в воде, захлестнувшей город… двое путников у закрытых ворот… двое мальчишек у запертых дверей… немолодой мужчина у окна, заложив руки за спину, будет сжимать и разжимать кулаки… ты не успеешь рассмотреть, пузыри лопнут один за другим, оставляя лишь радужный отблеск, возвращая тебя в тот день, когда ты увидел их впервые, когда захотел сохранить на ладони колышущийся, трепещущий шар, где отражалась залитая утренним светом комната, молодая женщина и ее ребенок.

7

1893 год

Толкование сновидений В поисках золотого руна

Для Эндрю Бродхеда пребывание в Европе всегда означало свободу. В Европе ему казалось – он ни с кем не должен считаться. Конечно, это самообман – несколько раз в день он обменивался каблограммами с офисом в Филадельфии, получал распоряжения или подтверждения своих решений (последнее – с каждым годом все чаще), – но все равно: когда Бродхед здесь, в Лондоне, никому неведомо, чем именно он занят. Считалось, что в обитых дубовыми панелями кабинетах Ллойда или Ротшильда он ведет сложные переговоры о предоставлении «Международной навигационной компании» очередного кредита, – но на самом деле он мог в этот момент выбирать Норме новые перчатки в Берлингтонском пассаже, сидеть в ложе театра Сент-Джеймс, наслаждаясь язвительной пьесой Оскара Уайльда, или играть в бридж в «Сэвил-клубе».

Сейчас Бродхед стоял у серого прямоугольника окна, заложив за спину жилистые сильные руки. В стекле отражалась его сухощавая, несколько нескладная фигура: мужчина среднего роста, и, скажем прямо, довольно средних – сорока пяти – лет. Наблюдатель прежде всего обратил бы внимание на его густые темные усы, типично американского образца, пышно растущие и низко свисавшие, и шапку волос, пока еще обильных, но сильно пронизанных сединой. Однако в этот час наблюдать за Бродхедом было некому, он был в комнате один и напряженно всматривался в окно, выходящее на тихую лондонскую улицу. Он явно ждал кого-то, то и дело нервно сжимая и разжимая пальцы.

Пробежала по лужам мокрая собака, прихрамывающая на левую заднюю ногу; прошел, поглядывая по сторонам, полицейский в нелепой, такой британской шляпе; прогромыхал на высоких колесах кэб – и остановился. Из окна Бродхед не мог различить женскую фигуру, покинувшую экипаж, но, услышав на лестнице стук каблуков, поспешил к двери – и открыл даже раньше, чем постучали.

Дама была одета по моде того времени: длинное фиолетовое платье, узкое, без турнюра. Цвет заставил Бродхеда улыбнуться – он никак не мог привыкнуть к этой новой лондонской моде. В Филадельфии по-прежнему считали, что одежда должна быть темной или, наоборот, крахмально-белой, – но вот в Лондоне уже давно носили цветные чулки, а теперь добрались и до цветных платьев.

Элизабет Темпл, двоюродная внучка умершего восемь лет назад Барона Джи, откинула вуаль, только когда дверь закрылась за спиной. Бродхеду показалось, что на первый взгляд Элизабет почти не изменилась с прошлой встречи – впрочем, он не всматривался: едва темная паутинка вуали взлетела на поля шляпки, Бродхед обнял гостью и поцеловал, вдохнув тонкий аромат парижских духов.

– Ты взяла кэб на вокзале?

– Нет, от ближайшей станции метро.

– Вы будете смеяться, миссис Темпл, но мне все еще неуютно спускаться под землю… все там будем, куда торопиться?

– Удивительно, что в Америке нет метро. Говорят, у вас прогресс и все такое…

– Неправда! В Нью-Йорке есть метро! Но оно не прячется под землей!

– Это потому, что земля у вас дешевая и можно потратить ее на рельсы, шпалы и станции.

– Земля подорожает, не беспокойся. Но я все равно предпочитаю кэб.

– Метро современней. И быстрее. В Лондоне такие пробки, особенно зимой! Да кроме того, в метро одинокая женщина привлекает меньше внимания.

Пока они разговаривают, Бродхед помогает Элизабет раздеться: опустившись на колени, расстегивает пуговки на высоких ботинках, потом доходит очередь до кожаного пояса, плотно облегающего талию, английской булавки, которой юбка крепится сзади к блузе, самой юбки, галстука и накрахмаленного воротничка… Повесив фланелевую блузку на спинку стула, Элизабет остается в длинной шерстяной рубахе, почти доходящей до пола, и шелковой нижней юбке. Под ними – белоснежный хлопчатобумажный корсаж с вышивкой, пуговичками и кружевами. Улыбаясь, Элизабет расстегивает пуговицы, Бродхед бережно берет у нее из рук корсаж, тоже кладет на стул.

Теперь на его гостье остались панталоны, сорочка и темно-синий, украшенный тесьмой корсет. Помоги мне, говорит Элизабет с едва заметной улыбкой, но Бродхед уже стоит у нее за спиной, расстегивая крючок за крючком, а потом развязывает завязки панталон, и две их части хлопчатобумажной пеной падают к ее ногам. Следом за ними отправляется сорочка, и Элизабет поворачивается к своему любовнику. На ней – только нижний лиф, переходящий в пояс, и привязанные к нему прозрачные шелковые чулки. Взгляд Бродхеда невольно устремляется туда, где светлые кудри скрывают розовую расщелину, источник желания и наслаждения…

Семь лет назад, в 1886 году, Эндрю Бродхед приехал в Лондон разобраться с долгами «Инман Лайн». После смерти старого Уильяма Инмана компания, похоже, шла неверным курсом – точь-в-точь как принадлежащий ей пассажирский лайнер «Брюссель», который в 1883-м столкнулся с другим пароходом и затонул. Та же судьба грозила самой «Инман», вот Бродхед и явился, чтобы стребовать долги до того, как волны сомкнутся над палубами некогда величественного судна. Недели хватило, чтобы додавить директоров: «Инман» была объявлена банкротом, «Международная навигационная компания» получила их активы в уплату за долги, и довольный Клемент Гриском, вице-президент «МНК», первым же пароходом приплыл в Ливерпуль, где объявил, что совместно с «Филадельфийскими железными дорогами» они вложат по два миллиона долларов, чтобы построить суда, способные оставить далеко позади «Кунард» и «Белую Звезду» – основных конкурентов «Инмана».

Арчибальд Темпл был представителем лондонского банка, выступавшего со стороны старого «Инмана». Вероятно, несмотря на напряженный ход переговоров, он счел их результат вполне благополучным – и в один из последних дней пригласил Бродхеда в загородное имение.

Там Элизабет и увидела его. Она гуляла в саду, когда поджарый американец вышел из коляски и, прижимая к бедру черную дорожную сумку, быстро зашагал по лестнице. Он бросил на Элизабет мимолетный взгляд, но, пройдя еще пару ступеней, остановился и обернулся.

Стоял июль, и яркий солнечный свет заливал все вокруг, растворяя строгий английский парк и превращая его холодную упорядоченность в теплый первозданный хаос, бесструктурный хаос изначальных страстей, вожделения и желания. И среди этой изумрудной зелени, утонувшей в небесном свете, хрустальной свечой замерла одинокая женская фигура.

Мгновение Бродхед стоял неподвижно, и Элизабет показалось, что по его лицу пробежала легкая тень, – и в свою очередь он увидел, как ее черты исказились в ответ, словно отражение в воде, потревоженное рябью.

Через два дня они сидели друг против друга за столиком с зажженными свечами под розовыми колпачками, и эти розовые колпачки, маленький столик и тонкий аромат, исходивший от Элизабет, – такой тонкий, какого Бродхед еще никогда не вдыхал, – все это стало для него штрихами невыразимо возвышенной картины. Платье с низким вырезом, открывающее грудь и плечи; облегающая шею широкая пунцовая бархотка со старинным кулоном; полуулыбка на сухих губах и светлые волосы, убранные по последней лондонской моде, – все это завладело воображением Бродхеда, и, нарушая все писаные и неписаные правила ведения дел, он сказал Элизабет:

– Я хотел бы спросить вашего совета, миссис Темпл… я купил жене перчатки и кружево, но не знаю, достаточно ли они хороши.

– И где же они? – спросила Элизабет все с той же полуулыбкой.

– В гостинице, недалеко. У меня в номере.

– Показывайте, – кивнула она и поднялась.

Портье проводил их недовольным взглядом. Открывая дверь в номер, Бродхед успел подумать, как сильно они рискуют, – и на ближайший час это была его последняя мысль.

– Мне приснилось, что я захожу в свою старую комнату, вхожу, словно актриса на сцену. Я знаю, что родители в отъезде и я дома одна. Меня это удивляет, ведь на следующий день должна быть моя свадьба с Арчибальдом. Но подвенечного платья все еще нет. Или я ошиблась? Я открываю шкаф, чтобы посмотреть, там ли оно, и вместо свадебного платья вижу тысячи разных нарядов: роскошных платьев, оперных костюмов, восточных одежд. «Какой из них выбрать?» – думаю я. И тут дверцы внезапно захлопываются, или шкаф исчезает, я уже не помню. В комнате становится очень светло, хотя я откуда-то знаю, что сейчас темная ночь… И тут у окна появляешься ты, роскошно одетый, в шелке и золоте, на боку у тебя серебряный кинжал. Ты помогаешь мне выбраться, и тут оказывается, что я тоже одета как настоящая принцесса. Сумерки, мы оба стоим в поле, и тонкий серый туман поднимается почти до колен. Мы на берегу озера, впереди – горы; я вижу еще деревенские домики, словно игрушечные. Сейчас я думаю, что это одна из австрийских деревушек, где мы были с Арчибальдом в прошлом году, но во сне я этого не понимаю, а мы с тобой просто идем по этому туману, и я думаю: «Это наше свадебное путешествие», и вот мы высоко в горах на поляне, которая с трех сторон окружена лесом, а позади – уходящая ввысь отвесная скала, и над нами небо какого-то невероятного синего цвета, сплошь усыпанное звездами. «Это наше брачное ложе», – думаю я и падаю навзничь в это небо, но не взлетаю, а мягко опускаюсь куда-то, но когда хочу подняться, понимаю, что как будто привязана незримыми нитями к земле… даже не к земле, а к уходящим за горизонт рельсам. И я уже не я, а маленькая девочка, какой была лет в пять-шесть… я совсем голая… Хотя я не могу пошевелиться, мне вовсе не страшно… но тут издалека начинает нарастать шум поезда. Я поднимаю голову и вижу паровоз: огромный, окутанный дымом и горячим паром, весь устремленный вперед, громадный, приближающийся ко мне… ты не поверишь, Эндрю, но когда этот страшный поезд уже почти меня раздавил, я проснулась с таким счастливым криком, что даже разбудила Арчибальда.

– Это очень понятный сон, – говорит Бродхед. – Я же на этот раз представляю в Лондоне железнодорожную компанию, вот отсюда и паровоз.

В ответ Элизабет смеется, смеется, запрокинув голову. Го лая, она сидит в кровати напротив Бродхеда, груди колышутся в такт смеху, живот тоже колышется… круглый такой животик, мягкий, теплый, нежный… как она каждый день втискивает его в корсет? Неудивительно, что следы от пластинок впечатались в кожу, словно навек, словно на все оставшиеся годы жизни.

Многие мужчины любят молоденьких, специально выискивают по борделям совсем юных девочек, а Бродхеду кажется – ничего нет лучше женщин, чье тело уже прошло через роды, уже начало увядать, как и твое. Юные девочки – лживое обещание второй молодости, а сверстницы – поставленное напротив честное зеркало, словно говорящее: мы не только вместе отправимся в эту постель, но и в землю ляжем почти одновременно.

– А серебряный кинжал означает Акт Шермана или Акт Блэнда-Эллисона?

– Акт Блэнда-Эллисона отменен три года назад, – автоматически отвечает Бродхед, не успевая даже удивиться: он слишком поглощен колыханием плоти Элизабет. Ни одна женщина, с которой он спал, не умела быть так бесстыдно обнаженной – даже проститутки в парижских борделях.

– Ни один сон, – говорит Элизабет, – не может быть просто сном. Сны – это язык, которым мы говорим сами с собой о том, для чего у нас нет слов.

– А для чего у нас нет слов?

Элизабет пожимает полными округлыми плечами:

– Много для чего. Например, для того, что мы делали только что. У тебя есть слово? Что мы делали?

– Ну, мы спали вместе.

– Эндрю, мы не спали! Мы бодрствовали, и очень энергично бодрствовали.

– Извини, Лиз, я знаю слово, но не могу его сказать даме.

– Я тоже знаю это слово, Эндрю, – немного раздраженно отвечает Элизабет, – оно рифмуется с удачей и с уткой. Но тебе не кажется странным, что ты можешь делать со мной то, что ты делал, но не можешь это назвать? Потому что джентльмен не должен говорить такие слова при даме.

– Никогда об этом не думал, – отвечает Бродхед и заворачивается в одеяло: как ни топи, лондонской зимой в домах всегда холодно, – но не понимаю, зачем нам об этом говорить? Мне платят за то, что я все время говорю: пусть хотя бы у нас с тобой будет такое, о чем нельзя сказать словами.

– Я думаю, если бы люди могли об этом разговаривать, жизнь была бы другой, – говорит Элизабет. – Например, я знаю, что у Арчибальда есть другие женщины… может, любовница, или он просто ходит в… некоторые дома… опять же, я знаю слово, но тоже не могу его произнести, ты заметил? Ну, неважно, я не о том… я бы сказала Арчибальду, что его измены не обижают меня, что это, как вы говорите, о’кей. Но мы не можем поговорить обо всем этом, потому что у нас нет языка для такого разговора.

– А что бы изменилось, если б ты поговорила с Арчибальдом? – спрашивает Бродхед, и одеяло перестает его согревать: ух, сколь многое бы изменилось, если бы Арчибальд Темпл узнал, что деловой партнер спит с его женой! Ну, в смысле не спит, а энергично бодрствует.

– Что бы изменилось? Мы бы перестали врать. Я бы не говорила, что еду проведать тетю Бетси, Арчибальд не рассказывал бы, что собирается на охоту с графом Мейуардом.

– Вы бы простили друг другу измену? – спрашивает Бродхед, который уверен, что Норма подобного разговора не простила бы, даже если бы нашлись слова, которых еще не существует.

– Ты знаешь, Эндрю, я почему-то уверена, что это вовсе не измена. Я все равно сохраняю верность Арчибальду, а ты – твоей Норме. Просто у нас нет языка, чтобы говорить об этом, – и мы врем, скрываемся и держим в тайне то, что нас с тобой связывает. Тебе не нужно было бы сообщать мне о своем приезде через страницу объявлений «Таймс», и нам не пришлось бы изображать на людях, будто мы едва знакомы. Скажи, разве это не было бы прекрасно?

Бродхед вздыхает. Да, несколько раз он встречал Лиз на званых ужинах, на балах и в театре. Он подходил, вежливо здоровался и весь остаток вечера старался на нее не смотреть – доносились только переливы знакомого смеха, кидая то в жар, то в холод, напоминая, как колышутся обнаженные груди и не стесненный корсетом живот, когда Лиз так же смеется наедине с ним.

– Это было бы прекрасно, – кивает Бродхед, – но при чем тут сны?

– Изучая сны, мы можем создать язык, – говорит Элизабет, – чтобы говорить друг с другом о соитии… то есть о действии, описываемом глаголом на букву f.

Бродхеду кажется, что он краснеет. Глагол на букву f! Черт!

– И что говорит тебе твой сон о… о соитии? – Бродхед понимает: он только что впервые в жизни произнес это слово, беседуя с женщиной.

– Что я соскучилась по тебе и хочу тебя, – улыбается Элизабет, – что где-то в волшебной стране, в глубине моего сердца, мы с тобой – жених и невеста или, если угодно, муж и жена. Что меня восхищает твоя сила и мощь, я не боюсь их и доверяю тебе.

Бродхед молчит. Обнаженная Элизабет спокойно улыбается, и Бродхед замечает, что в уголках ее глаз с прошлой встречи появилось еще несколько морщинок. Бережно и нежно он касается ее колена.

– Я знаю, – говорит он, – как сильно ты мне доверяешь. И знал это всегда, без снов и без слов. Там, в Америке, Лиз… я все время помню о тебе.

Улыбка сбегает с тонких губ Элизабет, ладонью она накрывает руку Бродхеда и отворачивается.

– Мне нравится, когда ты зовешь меня «Лиз», – наконец говорит она.

Это было ее секретное имя, их собственное секретное имя. Семь лет назад, за ужином в имении Темплов, Бродхед сказал:

«Мы, американцы, ценим время. У нас вы были бы не Арчибальд и Элизабет, а Арчи и Лиз» – и через два дня, в гостиничном номере, в ответ на его смущенное «миссис Темпл» Элизабет приложила палец к губам Бродхеда и прошептала:

– Зови меня Лиз, как звал бы у себя в Америке.

– Хорошо, – потерянно сказал Бродхед: он был слишком напуган случившимся и все думал: что, если портье узнал миссис Темпл? Что, если об этом визите станет известно? Если узнает Арчибальд? До прибытия Грискома оставалось два дня, и, черт возьми, двух дней вполне хватило бы рассерженному мужу, чтобы сорвать подписание сделки.

Но – обошлось, портье не узнал или просто смолчал, соблазненный щедрыми чаевыми, «МНК» проглотил «Инман Лайн», точно акула – мелкую рыбешку, а на обратном пути за бокалом Lheraud в мерно покачивающемся баре трансатлантического парохода (ныне – собственности «Международной навигационной компании») Бродхед небрежно заметил Грискому, что неплохо было бы купить небольшой апартамент в Лондоне, там теперь часто придется бывать, а квартира – и надежней, и дешевле, чем останавливаться в отеле. Так он решил проблему с портье, посыльными и швейцарами – а Лиз придумала заранее публиковать в «Таймс» шифрованное объявление, чтобы дать знать, когда он приезжает и в какое время будет ее ждать.

К сожалению, отвечать тем же путем она не могла – и потому перед каждой встречей Бродхед мерил комнату широкими шагами, сжимал и разжимал кулаки, тревожно смотрел в окно, приглядываясь к каждой женской фигуре, спешащей по тротуару, к каждому кэбу, проезжающему тихим проулком.

После ухода Элизабет он обычно стоял, прислонившись лбом к стеклу, и смотрел ей вслед. Она уходила не оглядываясь, сосредоточенным скорым шагом, словно спешащая по делам горничная, – и Бродхед на всю жизнь запомнил осенний вечер, когда впервые понял, что однажды все это произойдет в последний раз, Лиз вот так и уйдет, навсегда. Что-то случится… отпадет надобность в поездках в Лондон, Арчибальд Темпл переедет с семьей в Европу, или просто Бродхед и Лиз состарятся, желание угаснет, им незачем будет встречаться.

Бродхед стоял у окна, тщедушное одинокое дерево гнулось под порывами осеннего ветра, срывавшего последние, потерявшие цвет листья, он сжимал и разжимал кулаки, а одинокая, несгибаемая, решительная фигурка его любовницы приближалась к повороту, еще минута – и она исчезнет из виду. Он хотел распахнуть створки, закричать что-то вослед – но так и остался неподвижен. Мы ведем себя так, словно никогда не умрем и будем жить вечно, подумал он. Словно все, что случилось сегодня, обязательно повторится; словно у нас будет еще один шанс сказать все, чего не сказали; сделать все, чего не успели.

Бродхед стоял у окна, лондонский сквозняк пробирал до костей, и он вспомнил слова о ледяном дыхании смерти, когда-то услышанные в воскресной школе. Это ледяное дыхание выстужало комнату, холодило сердце, выдувало из постели последние оставшиеся от Элизабет атомы тепла. Оглянись, прошу тебя, Лиз, оглянись, шепотом сказал Бродхед, но она по-прежнему шла не останавливаясь, не поворачивая головы, а потом скрылась за поворотом, исчезла – будто умерла на время, а может – навсегда.

Один в пустой комнате, он глядел на пустую улицу, за спиной, бездонная, как могила, ждала пустая неубранная постель. Никогда еще Бродхед не был так одинок, никогда еще не осознавал так ясно свою смертность, никогда еще не был так счастлив.

Замерзшая Элизабет забирается к нему под одеяло – давай полежим просто так, хорошо? – Бродхед обнимает ее за плечи, хочет согреть теплом своего тела и сам согревается, прижавшись к ней.

– Если не считать финансов и того, чем мы с тобой занимались, – говорит Элизабет, – две вещи интересуют меня сейчас: сны и мифы.

– Греческие мифы? – спрашивает Бродхед. Он не слишком много учился в юности и не уверен, что способен достойно поддержать беседу об античности.

– Любые, – отвечает Элизабет, – но можно греческие, потому что другие мы знаем хуже. Мифы – они как сны, в том смысле, что тоже – шифр, и в них скрыты варианты нашей судьбы. Надо только понять, какой миф – твой. Орфей, спускающийся под землю, – это не для тебя, я уже поняла. Но вот другие… Геракл совершает подвиги и гибнет от любящей его женщины, Эдип убивает своего отца, а Медея – своих детей. Персей отсекает голову Медузе, Тезей бродит по лабиринту, а Язон плывет за тридевять земель в поисках золотого руна. Кем бы ты хотел быть?

– Язоном, – отвечает Бродхед, – мне нравится про золотое руно.

Элизабет смеется:

– Ну, это и есть американский миф – плыть на край света в поисках своего Эльдорадо.

– И вернуться с победой?

– Вернуться с золотым руном, но все равно потерпеть поражение.

– Не подходит, – качает головой Бродхед, – в моей жизни не было поражений.

Элизабет целует его в губы.

– Это значит, ты еще молод, – говорит она.

Некоторое время они лежат молча, на границе между сном и бодрствованием, а потом Элизабет спрашивает:

– Ты уже решил, где будет учиться Эндрю-младший?

– В Гарварде, – отвечает Бродхед.

– Ну, конечно, как я не догадалась! – улыбается она. – Гарвард, кто бы сомневался!

– А твоя новорожденная внучка? Вы уже решили, кого ей предстоит окрутить?

– Еще нет, Арчибальд-младший не хочет об этом говорить, – отвечает Лиз. – Он, конечно, склоняется к финансистам, но я бы предпочла титул… деньги и без того есть.

– Титул – это так по-британски, – говорит Бродхед.

– Нет, ну ты представь, – отвечает Элизабет, – леди Виктория Девис. Или леди Виктория Грей. Мне не обязательно, чтобы совсем уж сливки общества, тут главное дать хороший старт, а остальное внуки наверстают.

– Мои дети станут американской аристократией сами по себе, без всяких титулов, – говорит Бродхед. Элизабет тесней прижимается к нему и закрывает глаза.

Раздается стук в дверь. Бродхед вскакивает, накидывает шелковый халат и выбегает из спальни. Не открывая глаз, Элизабет по-кошачьи сворачивается в опустевшей постели.

– Кто это, Эндрю? – сонно спрашивает она.

– Телеграмма, – говорит Бродхед, – наверно, по поводу завтрашней церемонии.

– Что за церемония? – Элизабет привстает, заинтересованная. Сна – ни в одном глазу.

– Президент поднимает флаг на нашем «Нью-Йорке».

– Чей президент? «МНК» или всех Соединенных Штатов?

– Всех Штатов, президент Гаррисон. Мы работали над этим несколько лет. Помнишь, в восемьдесят шестом мы их купили и пообещали, что построим два самых мощных почтовых парохода? А когда «Париж» и «Нью-Йорк» сошли с верфи, ваше правительство отобрало у «Инман» контракт на перевозку почты.

– Ты говорил, да, – кивает Элизабет.

– И тогда мы решили уйти под американскую юрисдикцию, но тут была загвоздка: по закону под американским флагом может плавать только судно, построенное в Штатах. Пришлось договариваться в Сенате. Гриском пообещал построить на наших верфях еще два таких же парохода, как «Париж» и «Нью-Йорк», – ну, и они сдались. Сегодня президент Гаррисон поднимает флаг на «Нью-Йорке», а когда «Париж» прибудет в Штаты – на нем тоже поднимем.

– Поздравляю, – серьезно говорит Элизабет, – это впечатляет. Не знала этой истории.

– Боялся сглазить, – поясняет Бродхед и, наконец разорвав конверт, достает телеграмму. Улыбка сбегает с его лица.

– Что случилось?

– Мой агент в Филадельфии сообщает, что завтра «Филадельфия и Ридинг Рейлроудз» подают на банкротство. Невероятно! В прошлом месяце я был на открытии их нового вокзала, роскошное здание, выписали из Нью-Йорка каких-то модных архитекторов, жутко дорогих… торжественная церемония, все такое… банкротство!.. не может быть!

– Понятно же, что рано или поздно это должно было случиться, – говорит Элизабет. – Ваши игры с обязательным выкупом серебра и гринбэками не могли кончиться добром.

– Что ты имеешь в виду? – оторопело переспрашивает Бродхед.

– Ну, Серебряный акт Шермана, – отвечает Элизабет, – когда ваше правительство обязалось каждый месяц выкупать четыре с половиной миллиона унций серебра. А до этого еще признали бумажные деньги времен Гражданской войны. Фермеры, конечно, рады были гасить кредиты дешевыми деньгами, но потом-то все должно было схлопнуться, так? Все эти железные дороги от берега до берега, пароходы один больше другого… я понимаю, производит впечатление, акции растут… чем масштабней планы, тем выше рост, это понятно. Но всей этой махиной нужно управлять, снова и снова тратить деньги на ремонт пароходов, обслуживание дорог и все прочее – а денег нет, одни бумажки, и банки рано или поздно перестанут давать кредиты, ведь потом с ними расплачиваются дешевеющим серебром и никчемными гринбэками – тут-то все и рухнет, как в Австрии в январе. Я, правда, думала, у нас есть еще полгода… ну, выходит, тоже просчиталась.

Бродхед садится на край постели.

– Откуда ты все это знаешь? – еле слышно говорит он.

Элизабет обнимает его за плечи:

– Я из семьи финансистов, ты забыл? Мой дед и два его брата полвека управляли Европой. К тому же я умею слушать, что говорят люди. В том числе ты, но не только. Слушать – и обдумывать.

– Боже мой, Лиз, тебя надо было нанять нашим представителем в Лондоне, – горько усмехается Бродхед, – хотя теперь-то, конечно, ни к чему. Нам откажут в кредите, едва узнают про банкротство. А если, не дай Бог, не откажут, мы не сможем его отдать – американская экономика вот-вот рухнет, как карточный домик.

– Ну, золото останется, – говорит Элизабет.

– У меня нет золота, Лиз, – отвечает Бродхед. – Мои деньги – в акциях железных дорог и пароходов. Ведь мы же так гордились нашими железными дорогами! Нашими железными дорогами – и нашими магнатами! Мол, не только Ротшильды и Ллойды могут, Рокфеллер с Морганом не хуже. Мы думали, вот он, золотой век Америки, мы станем вровень с цивилизованными странами Старого Света.

– Вот и хорошо, милый, – говорит Элизабет, прижимаясь к нему, – они все по-прежнему так думают. Успеешь сбросить акции, когда откроется биржа в Нью-Йорке. А что до золотого века – так ваш Марк Твен правильно сказал: это позолоченный век, а не золотой. И вот теперь позолота слетит.

Бродхед на мгновение представляет золотую статую Гермеса на вершине колонны около Старой Канцелярии в Штутгарте, где он был пару лет назад во время своей европейской поездки. Бродхед видит, как позолота слезает с Гермеса, с его воздетой руки, с его кадуцея, с округлого петаса, с крылатых сандалий – слезает слой за слоем, словно нижние юбки и сорочки, которые Бродхед два часа назад снимал с Элизабет, еще не зная, что где-то по ту сторону Атлантики уже раскручивается маховик катастрофы.

– Это как в горах, – продолжает Элизабет, – любой камешек может вызвать обвал. Через полгода те, кто уцелеет, будут считать себя везунчиками. Я думаю, не только у вас – в Европе тоже всех накроет. И это филадельфийское банкротство – только начало, за ним придет большая волна, как за землетрясением. Девяносто третий – вообще невезучий год… вспомни, что было во Франции сто лет назад.

Бродхед кивает, смутно представляя, что там было во Франции. Наполеон? Какая-нибудь революция? Но в одном Лиз права: акции он успеет сбросить. Лишь бы газеты не узнали до официального объявления о банкротстве!

Бродхед встает и, скинув халат, направляется к шкафу – за бельем и чистой рубашкой.

– Мне тоже нужно идти, – говорит Элизабет, – надо предупредить Арчибальда.

– А как объяснишь, откуда узнала про банкротство?

– Что-нибудь придумаю. – Элизабет пожимает плечами. – Арчибальд мне доверяет. Расскажу, что мне снился сон.

– Ах да! – вспоминает Бродхед. – Ни один сон не может быть просто сном.

Все то же самое, но теперь – в обратном порядке: чулки, лиф, панталоны… сорочка, корсет… нижние юбки, корсаж, шерстяная рубашка… блузка, юбка, пояс… воротничок, галстук, ботинки… пуговки, крючочки, ленты… завязывать развязанное, застегивать расстегнутое… все то же самое, что два часа назад, так же торопливо и жадно, хотя на сей раз их подгоняет не похоть, а алчность: до открытия Нью-Йоркской биржи полчаса, надо спешить.

Грядущий кризис страшнее разоблачения тайной связи: впервые они выходят из дома вдвоем, выходят не как любовники – как деловые партнеры.

(перебивает)

– Дед моего приятеля, когда началась война, сразу понял: деньги скоро обесценятся. Надо срочно их потратить. Но на что? Он подумал и решил: в ближайшие годы ни у кого не будет новой одежды, все будут перешивать старую. Пошел на рынок и купил полный чемодан иголок. И на эти иголки кормил всю семью еще лет семь…

– А я читал, во время Великой депрессии разбогатели те, кто вложился в акции швейных машинок. По той же причине: одежду никто не покупал, а чтобы шить самим – нужны машинки.

– Мне кажется, это история о разнице масштабов.

– …Или о разнице начальных условий.

Длина 560 футов, водоизмещение – десять с половиной тысяч тонн, скорость – 20 узлов, паровая машина тройного расширения, двойной гребной винт, на борту – около двух тысяч человек, три дымящие трубы, три бездействующие мачты. Почтовый пароход «Париж», один из двух, построенных в 1888 году на деньги «Международной навигационной компании» и «Филадельфийских железных дорог», опять пересекает Атлантику, на этот раз – в направлении своей новой родины. Мы – страна эмигрантов, пошутил Эндрю Бродхед месяц назад, все к нам стремятся – и люди, и пароходы. Хорошая получилась шутка, жаль только, сейчас Бродхеду уже не смешно.

Конечно, грех жаловаться: акции сбросил, деньги уже в банке Дж. П. Моргана, ждут, пока Бродхед приплывет за ними в Америку. «Париж» – самый быстрый трансатлантический пароход, обладатель мирового рекорда (5 дней 14 часов 24 минуты), но и на самом быстром пароходе время тянется медленно, когда впереди по курсу – неизвестность. Ох, сдается мне, Лиз права, Серебряный акт Шермана вот-вот обрушит банковскую систему – и тогда плакали мои денежки, пусть и в моргановском банке! Дай Бог, все не рухнет за эти пять дней – ну, а вдруг? Что я скажу Норме и Эндрю-младшему? Простите, ваш папа, такой умный и предприимчивый, не смог сохранить то, что заработал?

Бродхед заходит в обеденную залу, огромный стеклянный купол должен пропускать солнечный свет – но в этом феврале над Атлантикой не видать никакого солнца, ни сквозь стекло, ни на палубе, где только дождь и ветер. Не видать днем, за обедом, что уж говорить о позднем ужине. Но раз нет солнца – не беда, зажжем электрические лампы, зальем залу искусственным светом! Играет оркестр, официанты разливают по бокалам вино, пассажиры первого класса – смокинги, вечерние платья, обнаженные плечи и груди – орудуют серебряными приборами, и, если бы не легкая тошнота, легко представить, будто мы в каком-нибудь новом ресторане Нью-Йорка или Лондона.

Впрочем, может, тошнит и не от морской болезни?

Бродхед выходит в длинный холл, тоже накрытый стеклянным куполом, направляется в курительную. Ореховые панели, хрустальные люстры, в темно-красных кожаных креслах несколько десятков джентльменов курят сигары, обсуждают слухи о грядущей премьере «Утопия, Лимитед», долгожданной новой оперетты Гилберта и Салливана. Богатые люди, бизнесмены, финансисты, аристократы. Это их деньги сгорят в огне наступающего кризиса – но они об этом не знают. К чему тревожиться? Трансатлантический рейс – все равно что каникулы: раз нельзя работать, будемте развлекаться, словно ничего не случилось!

Я – единственный на этом судне, кто знает, что мы плывем навстречу катастрофе, думает Бродхед. Это как если бы прямо по курсу – плавучий ледяной остров, а мы идем на полной скорости, и столкновение неизбежно. Все будет, как сейчас: играет оркестр, официанты разносят вино – красное, как кровь, – дамы обмахиваются веерами и кокетливо смеются, а джентльмены в курительной наблюдают, как струйки дыма собираются под потолком в клубы, напоминающие игрушечные грозовые тучи. Никто не верит в неизбежную гибель, не спешит к спасательным шлюпкам…

Бродхед возвращается в свою каюту, одну из четырнадцати лучших на пароходе. Гостиная, туалет, ванная. Горячая и холодная вода из крана, как в дорогом отеле, никаких грохочущих при качке кувшинов.

Он снимает смокинг, облачается в пижаму, выключает электрическую лампу. Лежа в темноте, продолжает прокручивать в голове: скажем, через четыре дня он приплывает в Нью-Йорк и узнает, что банк Моргана тоже объявлен банкротом… или, напротив, все нормально, есть время снять деньги, превратить их в золото, единственное, что не обесценится в грядущем кризисе… это, конечно, если золото есть на рынке, если Казначейство не приостановило продажи… Господи, еще четыре дня, как я их проживу?

Он ворочается с боку на бок, сжимает и разжимает сильные пальцы, мужчина среднего роста и среднего возраста, плывет к своим деньгам, к своей жене и сыну… он совсем не вспоминает про Лиз Темпл, вот только от ее предсказаний ком стоит в горле, тошнит хуже, чем от морской болезни, и – лопастями винта – в мозгу одни и те же вопросы: что нас всех ждет? что там, прямо по курсу?

Лучше бы тебе уснуть, Эндрю Бродхед. Ты хорошо подготовился к кризису, а остановить его – не в твоих силах. Ты счастливчик, Эндрю Бродхед. Хотя ты не знаешь подробностей, для тебя уже все случилось – банкротства, разорения, нищета и народные волнения. Твоим соседям по «Парижу» предстоит месяц за месяцем обманывать себя, говорить всё обойдется, приходить к осознанию катастрофы, о которой уже знаешь ты и твоя Лиз.

У тебя есть фора, Эндрю Бродхед, и ты воспользуешься ею, уже воспользовался.

Девяносто третий год действительно войдет в историю как год Серебряной Паники и всемирного экономического кризиса, следом за ним придет девяносто четвертый, год первого в истории США голодного похода на Вашинтон, расстрела чикагской забастовки работников завода Пульмана, производителя тех самых пульмановских вагонов. Память о проклятом Девяносто Третьем еще долго будет пугать выживших рабочих, фермеров и финансистов – пока Великая депрессия 1929 года не затмит воспоминания о безработице, инфляции и банкротствах новыми, еще масштабнее.

Почтовый пароход «Париж», детище твоей блистательной сделки 1886 года, еще не раз пересечет Атлантику, поучаствует в войне с Испанией под именем «Йель» и в Первой мировой – под именем «Гаррисбург». В конце концов, переименованный в «Филадельфию», он закончит свои дни в Неаполе, разобранный на металлолом в 1923 году.

Если ты доживешь до этого года, Эндрю Бродхед, тебе будет семьдесят пять. Ты располнеешь и облысеешь, висячие усы утратят былую густоту, но обретут взамен благородный цвет заслуженной седины, цвет серебра. Возможно, ты, Язон, придешь к стоящему на берегу «Парижу» – если угодно, «Филадельфии» – и, спасаясь от жаркого итальянского солнца, приляжешь в его тени. Усталый, ты закроешь глаза, и тебе явится середина твоей жизни, когда, подобно крылатоногому Гермесу, ты сновал из Нью-Йорка в Лондон, вел переговоры, договаривался о кредитах, заключал сделки, покупал перчатки и кружево своей Норме и слой за слоем снимал неудобные викторианские платья со своих любовниц. Ты будешь спать, и тебе приснится невозвратное прошлое: викторианский Лондон, позолоченный век, финдесьекль, бель-эпок, Великая война и Великая депрессия. А потом десятитонный пароход обрушится на тебя, как «Арго» – на Язона, и полуденная дрема сменится вечным сном, в котором ты наконец встретишь всех, кого, казалось, потерял навсегда.

Но нет, ты – совсем не Язон, Эндрю Бродхед, поэтому не загадывай на будущее, спи сейчас, спи в чреве рукотворного кита, плывущего по ночной Атлантике на двадцати узлах. Пусть твой сон будет прозрачен, и любое толкование разобьется о его чистоту; пусть он будет ажурным обещанием счастья; пусть явится тебе образом давнего июльского полдня, зеленью строгого английского парка, обволакивающим солнечным светом… одинокой женской фигурой, застывшей как мраморная статуя, как хрупкое пророчество будущих встреч.

* * *

Открыв дверь, он оглядывается в последний раз. Вот так же он стоял здесь, в прихожей, придя сюда впервые семь лет назад. Квартира была незнакомой, непонятной. Чужой. Он прошелся, прикидывая, как расставит вещи, спрашивая себя, сможет ли быть здесь счастлив. Столетний паркет, ровесник дома, скрипел под ногами – у него будет много лет на то, чтобы запомнить эти звуки, научиться разбираться в них, различать в темноте. Но тогда он еще не знал об этом – и только подойдя к окну, внезапно задохнулся: красно-золотые осенние листья колыхались у самого стекла, ослепительной багрово-желтой завесой укрывая дом от неприветливого города, враждебного, чужого мира. Он долго стоял у окна, а когда обернулся, квартира уже стала своей, родной, уютной, созданной специально для него, под него – ждала, когда он заполнит ее своей жизнью.

Она не была податливой, нет, у нее был характер, строгий и немного ироничный. С первого же дня он знал: несмотря на обещание, данное у пылающего осеннего окна, ее любовь будет нелегко заслужить – и все эти семь лет он старался быть достоин этой любви и этого обещания.

Никогда я не буду счастлив так, как был счастлив здесь, думает он.

Осторожно кладет на комод связку ключей, выходит и захлопывает дверь – словно отрезая прошлое, словно ставя точку громким хлопком, прощаясь навсегда.

8

1895 год

В ожидании большого взрыва

К вечеру сгустилась мгла ненастного дня. Тусклый свет газовых фонарей потонул в сыром влажном тумане. Студенты, выходившие вместе с профессором Прокопом Вальдом из Политехнички, поднимали воротники своих тонких потертых пальто. Было слышно, как стучат от холода зубы.

В такую погоду все города неотличимы друг от друга, подумал Прокоп. Прага, Вена, Париж…

В этих городах он учился когда-то. Тоже выходил промозглым осенним вечером, поднимая воротник истрепанного пальто, бормоча под нос химические формулы, на память повторяя уравнения реакций.

Уже тогда он знал: буквы латиницы превращаются в символы элементов так же, как атомы, комбинируясь, создают молекулы. Во сне Фридриха Августа Кекуле атомы, взявшись за руки, водили хоровод – временами Прокоп Вальд различал тончайшие балетные па, видел сходящиеся и расходящиеся пары, слышал тихий шепоток танцующих, признания в любви, ворчливые жалобы, горькие слова расставания и разрыва.

Разрывы – вот что всю жизнь волновало Прокопа. Расставание атомов и разрыв связей, высвобождение энергий, освобождение, свобода, взрыв.

Электрический разряд проскочил между клеммами неба и земли, и спустя секунду зародившаяся в тучах над Прагой звуковая волна вибрацией отозвалась в барабанных перепонках. Прокоп поднял меховой воротник, раскрыл зонт, черный, как доска в аудитории.

В восьмистах метрах над головой профессора водяной пар сконденсировался в мельчайшие капли. Сила гравитации обрушила их на вечерний город.

Потоки воды стекали с крыш и бежали по лицам домов, как ручьи слез. Арки ворот наполнились людьми, прохожие хотели переждать непогоду.

Недостижимый для дождя, Прокоп упрямо шел по городу. Зонт накрывал его, круглый, словно купол романского собора. Острие торчало на вершине крестом, лишенным перекладины.

Гром в пустых небесах, где не было Бога, звучал вызовом. Будет ли рукотворный грохот – громче, вспышка – ярче, взрыв – разрушительней?

Эти вопросы не давали Прокопу покоя, и каждой год он заново отвечал: «Да, будет!»

Отвесные восьмидесятиметровые стены Коринфского канала – памятник этому «да», монумент величию человеческого духа. Храм, воздвигнутый во славу рекомбинации химических символов, во славу инженеров и ученых.

Да, именно инженеров и ученых должны были чествовать два года назад, в августе, когда король Георг I и королева Ольга торжественно проплыли по Коринфскому каналу. Толпа во все глаза смотрела на императора Франца-Иосифа, а подлинные строители канала, Тюрр и Герстер, остались в тени – как всегда.

Народ любит смотреть на императоров: в этом смысле ничего не изменилось со времен Нерона.

Но то, что было не под силу шести тысячам римских рабов, сделали динамит и гремучий студень, гидравлические подъемники, лебедки и полиспасты, инженеры и ученые.

В тот августовский день 1893 года Прокоп прозрел будущее: сеть каналов покроет Европу, соединит океаны, объединит народы. Франция, Германия, Австрия – и дальше, на север и на восток. Дания, Швеция, Россия. Каналы соединяют Дунай и Днепр, Дон и Волгу, Балтику и Белое море – каналы, построенные не рабами, но свободными людьми, вооруженными научными знаниями.

Ветер рвал зонт из рук Прокопа, но все также упорно, не пригибаясь, профессор шагал по улицам. Редкие электрические фонари, год назад появившиеся в Праге, сияли сквозь дождь как маяки, как светочи прогресса.

Продрогшие студенты сбивались в небольшие группки, спешили в полутемные подвалы пивниц, в убогий уют трактиров и постоялых дворов. В поисках тепла юноши жались к огню, поднимали пенные стаканы – будем веселиться, пока молоды, жизнь коротка, скоро она кончится! Шум наполнял залу, кровь быстрее бежала в жилах – и только у нескольких студентов где-то на краешке сознания чуть мерцала, покачиваясь, фигура чудаковатого профессора. Перепачканный мелом, он стоял у доски – смешной, нелепый, запинающийся. Формулы наползали друг на друга, мало кто без ошибок мог переписать в тетрадь хитросплетения мелких цифр и заглавных латинских букв.

Подняв голову, Прокоп увидел свое окно; сквозь дождь стекла казались мягкими, непрозрачными и бугристыми. Он постучал, и старый Войцех, привратник, открыл ему.

– Какой ливень, пан профессор!

Прокоп кивнул и протянул зонт, сложенный, как крылья подстреленной птицы. Вода стекала с зонта напоминанием о дожде, оставшемся за дверями.

– К пану профессору посетительница, – сказал Войцех, – я разрешил подняться. Ваш Лейба разговаривает с ней в гостиной.

Прокоп недовольно поморщился.

– Я надеюсь, пан профессор меня простит, – сказал Войцех, – я не мог оставить пани под дождем.

Прокоп снова кивнул. Он уже не помнил, когда в последний раз женщины приходили к нему домой – если, конечно, не считать уборщицы и кухарки.

Скинув на руки Войцеху сырое тяжкое пальто, Прокоп поднялся на второй этаж. Съемная квартира была слишком велика для старого холостяка, проводившего почти все время в библиотеке и лаборатории. Положение, тем не менее, обязывало.

Деньги и слава, причитавшиеся профессору Вальду, не были ему нужны – это подношения не ему, а тому делу, которому он посвятил жизнь. Взрывчатые вещества, горючие смеси, очистка и перегонка нефти – наука перестала быть пустой забавой, стала тем, чем призвана быть в грядущем веке: сердцем промышленности, движителем экономики, источником могущества и силы.

Поезда неслись по стальным рельсам. Трансатлантические пароходы пересекали океан. И вместе с ними весь мир мчался в будущее, созданное гением инженеров и ученых.

Прокоп открыл дубовую дверь в гостиную. Гостья обернулась, заслышав шаги, – но Прокоп узнал ее раньше, чем увидел лицо, почти не постаревшее за четырнадцать лет.

– Bonjour, Helen.

– Guten Abend, Herr Professor, – ответила женщина.

Первое, что она подумала: постарел. Нет, не просто постарел – отяжелел. Стал солидным, массивным, крупным. Ни следа гибкости, азарта, напора. В самом деле – герр профессор, как еще сказать?

– Ты из Парижа? – спросил Прокоп.

Элен покачала головой: последний год в Париже нечего делать. Все закончилось. Приходится начинать заново, на новом месте. Россия, Италия, Америка…

– Я был там в восемьдесят девятом, на Выставке, – сказал Прокоп и зажевал губу, умолкнув на полуслове. По старой привычке, почти машинально, Элен восстановила недосказанное и договорила за Прокопа:

– Ты искал меня.

Он кивнул.

– Я сменила фамилию, – сказала она. – И я больше не занимаюсь медициной.

Слова легко срываются с губ. «Я-больше-не-занимаюсь» – и почти без паузы – «медициной». Вот как легко, оказывается, это произнести, как легко признаться. Не кому-нибудь – мужчине, который помнил, чем была для нее возможность стать врачом, который знал – должен был знать! – от чего она ради этого отказалась.

От чего отказалась – выговорить куда труднее, да и не понятно, что говорить. Когда-то Элен думала: «от любви», иногда – «от счастья». Но в последние годы она снова узнала и счастье, и любовь – и они были такими страшными, что иногда ей хотелось забыть о них.

Но сначала, много лет назад, она отказалась от медицины. И значит, призналась себе, что все было зря: голодные годы в парижском Факюльте де Медсан, зубрежка, экзамены, мечты о будущем.

Такой отказ – что это? Великая жертва или великое предательство?

Интересно, Прокоп спросит, почему? Нет, не спросит, промолчит по обыкновению. Будет жевать губу, хмурить кустистые брови. Неужели понимает без слов, как когда-то?

Сердце стукнуло при одной мысли – Элен даже не ожидала. Была уверена: все прошло. Да ты только глянь на него – постарел, отяжелел, обрюзг.

Но нет – в груди екнуло, пульс подскочил: словно и не было четырнадцати лет.

Мальчишка принес бутылку моравского. Конечно, не бордо, но ведь Прага – не Париж, Прокоп потерял вкус к вину. Где вы, ночные попойки в кабаках Латинского квартала – до самого утра, до последнего весельчака, падавшего на пол, лицом в отсыревшие опилки? Теперь профессор Вальд позволяет себе лишь кружку чешского пива к ужину.

Прокоп узнал Элен сразу – но весь вечер вглядывался: что осталось от девушки, которую он любил когда-то? Глубокая морщина пролегла поперек лба, щеки впали, черты лица заострились. Сухие, бесцветные губы; кисти обтянуты обветренной кожей.

Тот же татарский изгиб скул, те же непослушные волосы, выбивающиеся из небрежной прически. Те же темные, глубокие глаза, тот же антрацитовый блеск.

Пятнадцать лет назад, узнав об экспериментах Хэннея, Прокоп сказал: «Блеск в глубине твоих глаз – как сияющий алмаз, скрытый в черном графите». Элен рассмеялась: «Настоящий комплимент ученого. Чтобы его понять, нужно учиться несколько лет».

Ему было двадцать четыре, ей – двадцать. Он приехал из Вены, чтобы продолжить обучение в Эколь Политехник, она была среди первых девушек, допущенных к обучению в Факюльте де Медсан. Они познакомились в одном из трактиров Латинского квартала, в день, когда итальянские анархисты справляли поминки по умершему в Берне Михаилу Бакунину.

От выпитого накануне у Прокопа раскалывалась голова, июльская жара усиливала застарелую вонь мочи и отбросов. Симфонии запахов и боли вторил невыносимо высокий голос темпераментной брюнетки:

– Бакунин велик тем, что показал паразитический характер собственности, но его программа утопична и вредна. Уже то, что он поддерживал Нечаева, этого беспринципного кровавого убийцу…

Прокоп ничего не знал ни о вредной и утопичной программе, ни о кровавом убийце Нечаеве, но имя Бакунина всплывало из глубин сознания сквозь раздражение и боль: это был русский, участник Святодуховского восстания. С похмельным отчаянием он кинулся в спор и вскоре, чудовищно коверкая французские слова, уже рассказывал, как пушки князя Виндишгреца бомбардировали Прагу в июне 1848 года – к слову сказать, за пять лет до Прокопова рождения.

В тот вечер Прокоп нашел благодарную аудиторию для своих косноязычных рассказов: еще не затихло эхо расстрельных залпов на Пер-Лашез, были живы те, кто помнил 1871 год, помнил 72 дня свободы.

Тьер – версальский палач, карлик-чудовище – триумфатором заседал в палате депутатов. Анри Рошфор, бежавший из Новой Каледонии, слал в Париж письма, наполненные неисто вой яростью побежденного.

До амнистии выжившим коммунарам оставалось целых три года.

Кровь бунтовщиков смыли с мостовых, но она текла в жилах парижан, стучала в сердца разноязыких обитателей Латинского квартала. Той ночью, смешиваясь с дешевым кислым вином, она несла желание, страх и надежду, мерным гулом истории отдавалась в ушах Прокопа и Элен.

Такую музыку лучше слушать вдвоем – и они слушали ее вместе четыре года.

Они почти не расставались: даже в библиотеке сидели рядом, и Прокоп, поднимая глаза от страницы, где редкие немецкие слова терялись среди легиона формул, встречал антрацитовый блеск зрачков, в которых только секунду назад отражались разъятые тела со страниц анатомического атласа.

– Мы – как полюса магнита, – говорил Прокоп, пытаясь объяснить подобную синхронность.

– Животный магнетизм, – улыбалась в ответ Элен.

– Да, моя принцесса, – отвечал Прокоп.

Он звал ее татарской принцессой, татарской княжной. Кто-то сказал, что Элен – внебрачная дочь русской княгини, рожденная в Париже от французского любовника и отданная на воспитание в деревню (потому, мол, и фамилия ее – Герц, сердце, мол, дитя сердца, ребенок страсти). Прокопу понравилась эта история – а сама Элен ничего не говорила о своих родителях.

Когда заканчивался уголь и гас камин, они согревали друг друга способом, спокон веку известным всем любовникам, – но под утро тускнел даже этот неутомимый огонь. Тонкое одеяло и два прохудившихся пальто служили плохой защитой от морозного воздуха мансарды – в полудреме они лежали, тесно прижавшись друг к другу, не в силах пошевелиться. Серый рассвет вползал в замерзшие окна, и Прокоп сказал:

– Если бы между химией и медициной был тот же магнетизм, что между нами… – и замолчал, покусывая губу.

– Мы бы смогли победить болезни, – продолжила Элен, но не угадала.

– Нет, – сказал Прокоп, – мы бы победили смерть. Как Франкенштейн – животным магнетизмом.

Они по-прежнему лежали неподвижно, но Элен подумала, что Прокоп должен был почувствовать, как забилось ее сердце.

– Победим смерть, – повторила она, и в груди ёкнуло.

В свои десять лет Лейба Бернштейн знал, что ему безумно повезло. Бог – суровый, лишенный облика Бог, о котором часто говорил покойный дедушка Мозес, – послал Лейбе пана Прокопа, профессора Вальда. Бог привел Лейбу в большой каменный дом, Бог поселил его здесь, на кухне.

Все началось со швейной машинки «Зингер», с поломанной машинки тети Ривки. Маленький Лейба любил смотреть, как тетя шьет, как ходит вверх-вниз игла, крутится колесо, покрытое черным, потрескавшимся и истертым лаком, металл сиял сквозь проплешины теплым латунным светом. Лейбе нравились механизмы – коляски, газовые фонари, часы. Он любил тетю Ривку и любил стрекот «Зингера» – и когда холодным зимним днем игла замерла и звук растаял в воздухе, Лейбе стало грустно, грустно даже не от того, что тетя плакала, причитая, что не успеет сдать работу в срок и, значит, они опять будут голодать, – нет, Лейбе не хватало привычного мелькания иглы, кружения колеса, пощелкивания скрытых механизмов.

И тогда он разобрал машинку, а потом собрал, а после крутанул колесо, и иголка опять пошла вверх-вниз, и машинка застрекотала. Как Лейба сделал это? Он и сам не знал. Даже дедушке не смог объяснить – но дедушка и не спрашивал, только принес старые часы и сказал: «Чини».

Через два месяца всё гетто знало: маленький Лейба Бернштейн – настоящий вундеркинд, чудо-ребенок. Наверное, поэтому полгода назад дедушка Мозес надел свой парадный сюртук и повел Лейбу в город. Там Лейба впервые увидел вагон, который катился по рельсам без лошади, а потом они пришли в большой дом на большой площади. На гербе у входа был изображен лев, держащий в лапах какой-то странный инструмент, – и Лейба подумал, что это добрый знак, ведь его и назвали в честь льва, Лейбом.

– Я скоро умру, – сказал в тот вечер дедушка Мозес, – не спорь со мной, я знаю. Ривка позаботится об остальных детях, а ты должен жить в доме пана профессора. Ты вырастешь и станешь инженером, будешь делать механизмы, будешь богатым человеком. Но ты должен учиться, много учиться. Ты понял меня, Лейба?

Лейбе не хотелось расставаться с дедушкой. Ему было страшно, что старый Мозес умрет, – но спорить было еще страшней. Лейба проглотил слезы и сказал:

– Да, дедушка, я понял.

И вот холодным ноябрьским вечером Лейба сидел на кухне и сквозь плохо прикрытую дверь смотрел, как пан Прокоп разговаривает с незнакомой пани. Она сказала, что ее зовут пани Хелена, и показала Лейбе фокус с исчезающим шариком. Пани была красивая, хотя уже очень старая.

Элен сделала глоток из хрустального бокала – и густое моравское вернуло губам цвет, которым они расцветали под поцелуями Прокопа много лет назад.

– Я рад, что Эйфелеву башню решили не разбирать, – сказал профессор Вальд. – Это лучший памятник нашему веку, веку прогресса и науки.

За окном громыхнуло. Бездомные по всей Европе прятались от дождя под мостами, в воротах. Прогресс и наука не могли ни согреть их, ни высушить.

– Почему? – спросил Прокоп и снова начал жевать губу.

– Что – почему? – не поняла Элен. Слишком много лет прошло – она больше не собирается угадывать.

– Почему ты больше не занимаешься медициной? – Похоже, эти слова дались Прокопу труднее, чем ей.

Элен пожала плечами – хотела равнодушно, а получилось зябко и потерянно.

– Не видела смысла, – и замолчала.

В самом деле – что ответить? Рассказать о женщинах, изможденных настолько, что их груди неспособны дать ни капли молока? О новорожденных, которые умерли от голода и нищеты, не прожив и нескольких недель? О редких выживших счастливцах, обреченных рыться в отбросах на обочинах тонущих в грязи улиц?

Детские тела, едва прикрытые лохмотьями.

Пятна крови на грязных тряпках.

Чахотка. Дизентерия. Сифилис.

– Медицина бессмысленна, – сказала Элен. – Какие лекарства можно прописать тем, у кого часто нет денег на еду?

Прокоп угрюмо посмотрел из-под густых бровей.

– Чистую воду, свежий воздух, физические упражнения, – сказал он.

– И еще солнечный свет, – добавила Элен.

Прокоп знал, что теперь Элен скажет: в городах нет чистой воды и свежего воздуха, а в деревнях – работы. В трущобах люди умирают от грязи и нищеты, а в деревнях – от голода.

– Не существует лекарства от нищеты, – сказал Прокоп, – но это не значит, что…

– Лекарство от нищеты существует, – перебила Элен.

Можно ли спасти обреченных на голодную смерть? Можно ли помочь тем, кто лишен всего?

Эти вопросы не давали Элен покоя, и каждый год она заново отвечала на них: «Да, можно!»

Прокоп Вальд каждым своим экспериментом утверждал могущество науки и прогресса – Элен боролась за лекарство от нищеты, за исцеление больных и за спасение умирающих.

Элен знала лекарство, потому что ей была известна причина болезни, имя гибельного микроба, заразившего мир, убивавшего людей во Франции, в Америке, в России.

Микроб назывался «собственность» – и его уничтожению Элен посвятила свою жизнь.

Впрочем, она не знала об этом четырнадцать лет назад, когда они стояли на набережной Сены, еще не прославленной как место встреч и расставаний влюбленных.

– Я получил место в пражской Политехничке, – сказал Прокоп и замолчал.

– Я не поеду с тобой, – сказала Элен. – Я должна окончить университет. Ты знаешь, еще год.

Мутные, грязные воды текли на запад, унося мечты парижан, их надежды, ожидание счастья.

– Выходи за меня замуж, – сказал Прокоп, будто не слыша.

Я ни за кого не выйду замуж, хотела сказать Элен, но только прижалась щекой к посеревшему от осенних дождей сукну старой шинели Прокопа.

– Мы будем вместе жить в Праге, – сказал он, – мне дадут квартиру. У нас будут деньги, тебе не придется работать.

Элен хотела сказать: «Может, ты останешься в Париже?», – но вместо этого в последний раз прижалась к его плечу и сказала:

– Нет. Я не признаю брак. Брак – это рабство. Любовь существует, только пока она свободна.

Свобода. Высвобождение энергии. Взрыв.

Именно это составляло суть научных интересов профессора Вальда, ставшего за годы разлуки с Элен лучшим в Европе специалистом по взрывчатым веществам.

Взрыв – универсальная метафора. Страдающие от нищеты и бесправия народные массы подобны динамиту – они ждут только искры, которая высвободит скрытую энергию бунта, восстания, революции. Первый взрыв – и детонация! Вся Евро па, весь мир охвачены огнем, который испепелит собственность и государство, огнем сияющей любви к человечеству, огнем, приносящим освобождение.

Элен не раз слышала подобные слова – в любом анархистском кружке Европы хватало проповедников спасительной искры, способной воспламенить народные массы. Она лишь пожимала плечами – навидалась говорунов за те десять лет, что причисляла себя к анархистам. К тому же в этом образе – искра, воспламеняющая пассивную массу, – ей чудилось что-то непристойное. Словно народ был женщиной, которой должен овладеть анархист-насильник – не спрашивая согласия, заранее уверенный, что следом за его крошечным взрывом неизбежно последует ее мощная детонация.

Элен была женщиной – и знала, что не от каждой искры вспыхивает пламя.

Но на самом деле – никогда не знаешь, от чего вспыхнешь.

Элен нравились взрослые, уверенные в себе мужчины, опытные, много повидавшие. Впервые увидев Эмиля Анри, она даже не обратила на него внимания. Худощавый, с едва заметными усами и небольшой бородкой. Еще один мальчишка, начитавшийся Кропоткина. Ему было всего двадцать, и Элен несколько раз встречала его старшего брата в кафе, где собирались анархисты.

Впервые они разговорились 11 июля, в годовщину казни Равашоля. Вспоминали, как Равашоль отказался от капеллана и поднялся на эшафот, распевая песню. Последними его словами были “Vive la r…” – конечно, он хотел сказать: «Да здравствует революция!»

Тогда-то Эмиль и заметил, что смерть Равашоля сделала для дела анархизма больше, чем все нападения и взрывы, осуществленные им при жизни.

– Христиане две тысячи лет говорят о жизни вечной, – сказал Эмиль, – но все равно боятся смерти. А Равашоль умер с песней на устах – хотя никакой Иисус не ждал его за гробом.

– Я стала анархисткой, чтобы бороться со смертью, – промолвила Элен.

Она хотела добавить, что до этого была врачом, но почему-то промолчала.

– Чтобы бороться со смертью, – ответил Эмиль, – надо ее не бояться. Надо быть готовым умереть.

Тогда-то Элен и заметила, какие у него глаза – такие же антрацитово-черные, с тем же скрытым алмазным блеском. Тем летом она часто вспоминала взгляд Эмиля – и все чаще и чаще встречалась с ним в парижских кафе.

Но любовниками они стали только в декабре – в тот день, когда Огюст Вайян бросил бомбу с галереи палаты депутатов. Эмиль ворвался к Элен домой, и новость, подобно взрывной волне, бросила их в объятия друг друга.

– Это – месть за Равашоля, – произнес Эмиль, когда снова смог говорить.

Несколько секунд Элен обдумывала, что он имел в виду – акт любви или атаку Вайяна, – но решила не уточнять. Эхо недавнего взрыва все еще вибрировало в глубине ее тела: это был тот самый случай, когда детонация во много раз превосходила энергию искры.

Она не могла понять, что возбудило ее: неопытная страстность Эмиля или железные гвозди, разлетевшиеся по палате депутатов?

Всю ночь, переходя из кафе в кафе, они ждали революции, но ничего не случилось. Утром, когда прощались у ее дверей, Элен не предложила Эмилю войти.

От атаки Вайяна никто не погиб – взрыв получился совсем слабым. На суде Вайян сказал, что таков и был его план. «Если бы я хотел убить, то заложил бы больший заряд и начинил кастрюли пулями, а не гвоздями».

Разумеется, судьи не поверили. Последними словами Вайяна были: «Да здравствует анархия!»

Еще одна смерть, еще одна искра, упавшая на сырое сено, – никакого взрыва, только новые разговоры в тех же самых кафе.

– Может быть, сейчас, – говорил Эмиль, – сотни молодых людей в ярости сжимают кулаки, но ничего не знают друг о друге, и каждый боится выступить в одиночку.

– Если бы мы могли наладить собственную почту, – предложил рыжебородый молодой человек, – что-то вроде секретной голубиной почты, только быструю, как телеграф. Чтобы можно было мгновенно послать короткую записку во все концы мира…

– И что тогда? – спросила Элен.

– Тогда бы люди одновременно узнавали новости. Они бы могли переписываться, в конце концов объединились бы, и тогда – революция стала бы неизбежной.

– Никакой телеграф не сделает революцию, – ответил Эмиль, – а человек, неспособный выступить в одиночку, недостоин того, чтобы с ним объединяться.

На следующий день он бросил бомбу в кафе «Терминус» на вокзале Сан-Лазар. На этот раз бомба была сделана по всем правилам – один убитый, два десятка раненых.

Когда Эмиля арестовали, портрет худощавого двадцатилетнего мальчишки был во всех газетах: злодей для буржуа, герой анархистов, последняя любовь Элен.

Даже спустя сто с лишним лет легко найти текст речи Эмиля Анри на суде. Анархистские газеты, брошюры и веб-сайты повторяют следом за ним: «Вы можете вешать нас в Чикаго, рубить головы в Германии, душить гарротой в Испании, гильотинировать во Франции, но есть одно, что вы не можете убить: сам анархизм».

В 1894 году власти Европы тоже услышали эти слова и, словно в насмешку, перевернули: возможно, анархизм в самом деле нельзя убить, но можно уничтожить анархистов – и вот уже десятки революционеров были арестованы в Италии и во Франции, а сотни испанских бойцов обречены заживо гнить в барселонском Монжуике.

Народные массы оставались инертны.

Элен осталась на свободе. После смерти Эмиля она отдалилась от прежних друзей. Иногда она думала, что ее бурная страсть внушила Эмилю ложную мечту – послужить детонатором большого взрыва. Иногда думала, что вообще больше не верит в спасительную искру, в то, что имеет смысл жертвовать жизнью, чтобы пробудить народ. В одиночестве Элен вспоминала погибших и однажды поняла, что главным были не сами взрывы, а новости о них. Неважно, кто погиб, да и погиб ли кто-нибудь, – важно, чтобы об этом написали газеты, а предсмертную речь анархиста прочитали не только буржуа, но и рабочие.

Искра, которая вызовет взрыв, не должна быть действием, поняла Элен. Достаточно, чтобы это была новость о действии.

Не нужно реальных взрывов. Можно придумать серию вымышленных нападений, о которых напишут газеты, – и вымышленных анархистов, героически погибающих с революционными лозунгами на устах.

Элен старалась не думать, что эти вымышленные герои не смогут заменить Эмиля – человека из плоти и крови.

Ее план был неосуществим: французский закон запретил присяжным судить анархистов, а газетам – публиковать выступления на суде. Анархистские книги и брошюры были приравнены к непрямому призыву к убийству.

Элен подозревала, что какой-нибудь осведомитель рассказал о ее плане полиции.

Но, может, устав бороться с людьми, государство стало бороться с идеями.

Государство и свобода несовместимы – если кому-то нужно было еще одно доказательство, Франция его предоставила.

Лучшее будущее, за которое Элен хотела отдать жизнь, ускользало, таяло в тяжелом осеннем тумане конца века. Даже хлеб отдавал горьким привкусом поражения. Мечта обернулась пшиком, и воспоминания – всё, что ей оставалось: товарищи по борьбе рассеялись по миру, мужчины, которых она любила, казнены или брошены в тюрьмы.

И тогда она подумала о профессоре Прокопе Вальде. Нет, не вспомнила – она всегда помнила о нем, – а подумала, но не как о давнем любовнике, а как о человеке, который спасет ее, спасет всех.

Если искра не может вызвать взрыв, значит, она недостаточно горяча.

Эмиль Анри первым понял: не бывает невинных буржуа. Хватит убивать судей, полицейских и монархов: нужно бросать бомбы в кафе, где сидят обыватели. Нужно, чтобы никто не чувствовал себя в безопасности, чтобы каждый, кто признаёт государство, ответил как соучастник его преступлений.

Но чтобы взорвать тихий мир обывателя, недостаточно динамита: для этого нужна взрывчатка помощней.

– Ты можешь это сделать, – сказала Элен. – Я следила за тобой все эти годы, я читала в газетах о твоих изобретениях. Ты один можешь сделать взрывчатку такой силы, чтобы мир содрогнулся.

– И что потом? – спросил Прокоп. – Вы взорвете пол-Парижа?

– Нет, – ответила Элен, – мы устроим взрыв на каком-нибудь необитаемом острове, далеко в океане. Это должен быть такой взрыв, чтобы от острова не осталось и следа. И когда мир узнает – он ужаснется. Государство падет, потому что в наших руках будет сила бо́льшая, чем сила государства: сила науки.

У него стал тяжелый взгляд, совсем не такой, как четырнадцать лет назад. Прокоп смотрел на нее из-под густых бровей, его большие руки неподвижно лежали на столе.

– Альфред Нобель думал, что динамит сделает войну невозможной, – сказал Прокоп, – но динамит сделал ее еще смертоноснее. Я не повторю его ошибки.

Каждый совершает свои ошибки. Элен поняла: ей не нужно было приезжать в Прагу, не нужно было просить помощи у Прокопа. Она все поняла, как только увидела его: былая искра погасла. Он не мог воспламенить Элен, не мог воспламенить весь мир.

Много лет назад он выбрал науку, а не любовь.

Возможно, чтобы сохранить искру, Прокопу нужно было оставить химию, как она оставила медицину. Нужно было принести жертву.

Впервые Элен подумала, что Эмиль был прав, выбрав героическую юную смерть, – она не хотела бы увидеть его постаревшим и потускневшим.

Танец атомов, сходящихся и расходящихся. Свободная любовь атомов, не знающая ни брака, ни государства, ни церкви.

Бесконечная энергия объединения.

Взрывы, которые должны смести всю Европу.

Взрывы, призванные соперничать не с громом, а с разрушительным огнем Содома и Гоморры. Универсальное оружие, последний вызов Богу.

– Мы не заговорщики, – сказала Элен, – все это ерунда, про мировой анархистский заговор. У нас нет организации, нет вождей. Нас объединяют идеи, и потому мы непобедимы – идеи нельзя победить. Может быть, прямо сейчас юношав маленьком городе читает о пропаганде действием и становится анархистом.

– Идеи – как магнитное поле, – кивнул в ответ Прокоп, – а люди – как железные опилки. Стоит опилкам оказаться рядом с магнитом – они выстраиваются в строгий узор. Хотя каждая из частиц железа не знает, что она – часть единого порядка.

Элен сердито тряхнула головой:

– Да нет же! Нет ни организации, ни заговора, ни порядка. Мы хотим разрушить любую организацию, любой порядок, хотим вернуть в мир хаос – и в этом хаосе обрести гармонию.

Прокоп улыбнулся:

– Гармония, возникающая из хаоса?

– Да, – ответила Элен, – твоя наука об этом не знает?

– Наука, – сказал Прокоп, – знает обо всем. Почти обо всем. Остались мелкие детали, которые нужно доработать, а все главные задачи уже решены.

Если бы атомы могли смеяться, Прокоп услышал бы хохот. Пройдет всего три дня, и пятидесятилетний руководитель физического института Вюрцбургского университета будет с недоумением смотреть на зеленоватое мерцание кристаллов бария, случайно забытых на столе. Катодная трубка плотно замотана черной бумагой, но кристаллы как будто знают, включена она или нет! Этому возможно только одно объяснение – какие-то неведомые лучи проникают сквозь черную бумагу.

Он почувствует волнение, но тоже не будет знать, что стоит в начале длинной цепи открытий, которые за тридцать лет полностью изменят представление человека об атомах и структуре материи.

Но даже если атомы хохочут, Прокоп не слышит их смеха: он смотрит на Элен. Лицо ее раскраснелось, тонкие пальцы сжаты в кулаки.

– Помнишь, – говорит он, – Прудон писал, что общественная собственность неизбежно победит? Уже сейчас появляются общественные парки, бесплатные музеи… может, стоит просто подождать?

– Подождать? – Голос Элен прерывается. – Тебе хорошо ждать здесь, в своей профессорской квартире, полученной от правительства, которому ты продаешь свою взрывчатку!

– Это неправда! – Прокоп багровеет. – Я получил профессора за технологию очистки и перегонки нефти! Моими патентами пользуются «Ройял Датч» и «Шелл»!

– Твоими патентами! – с презрением отвечает Элен. – Ты живешь на свои патенты как на ренту, а миллионы бедняков умирают в трущобах! Кто накормит их детей? Кто спасет их дочерей от панели и публичного дома?

Анархистская княжна, принцесса-анархия. Прокоп видит, как вздымается ее грудь, как сжимаются тонкие пальцы, слышит дрожащий от волнения голос, прерывистое дыхание…

Если бы он тогда уговорил ее поехать в Прагу, все было бы иначе.

– Их спасет наука, – отвечает Прокоп. – Наука накормит всех. Прогресс даст нам новую пищу. Поверь, в ХХ веке никто не будет голодать.

Нет, все-таки жаль, что атомы не умеют смеяться, – и Элен смеется сама, горько и отрывисто.

– Глупый Прокоп, – говорит она, – глупый, глупый старый Прокоп. Прага совсем свела тебя с ума. Ты веришь в философский камень, в превращение элементов, в эликсир молодости, в чудо-пищу, которая накормит мир.

За окнами крадется пражский туман, обволакивает дом профессора Вальда, стелется по сырым улицам, заползает в Йозефов, окутывает старые, предназначенные к сносу еврейские дома, клубится над крышей Староновой синагоги, ищет спрятанного Голема, вьется над статуями Карлова моста, нависает над Молдау, перекатывается через Олений ров, приникает к окнам Града, выкликает призрак императора Рудольфа, короля-алхимика…

А в комнате Прокопа замирает смех, остается только улыбка – такая же, как в Париже много лет назад. Элен улыбается, и антрацитовый блеск ее глаз – словно маяк, горящий в тумане.

Неподвижно они сидят друг напротив друга – словно две аллегорические фигуры, два провозвестника нового века. Им кажется, совсем просто сделать людей счастливыми – если не наука, то справедливое социальное устройство решит эту задачу.

Через сто лет жители Европы в священном ужасе замрут на развалинах двух великих утопий: революционеры предстанут одержимыми властью невежественными чудовищами, ученые окажутся виновниками грядущей экологической катастрофы.

Лейба плохо понимает, о чем говорят пан Прокоп и пани Хелена. Они ни слова не сказали по-чешски, а говорили на двух языках, один из которых совсем незнаком Лейбе, а другой похож на язык дедушки и тети, язык гетто.

На этом языке пани Хелена говорила, что в мире не должно быть бедных и богатых, люди должны жить по любви и никто не должен ими командовать. Лейба подумал, что ему бы понравилось жить в таком мире, вот только непонятно, как же богатые сами откажутся от своего богатства?

Лейба слушает, глаза его закрываются, и уже во сне он понимает, о чем говорили пан Прокоп и его гостья. Сначала – о механике, а потом пани Хелена предлагала профессору жить вместе, и Лейба порадовался, что теперь, когда они станут мужем и женой, он будет их сыном, – но пан Прокоп покачал головой и сказал, что кроме науки ему не нужно другой жены, и во сне Лейба чуть не заплакал от обиды, но потом появился дедушка, погладил Лейбу по курчавым волосам, точь-в-точь как при жизни. Погладил, а потом взял за руку и повел туда, где нет ни богатых, ни бедных, где все живут в любви и согласии, – и десятилетний Лейба, свернувшись калачиком на кухонном полу, сладко улыбается во сне.

* * *

Они танцуют – и музыка заглушает слова, заглушает шорох одежды, перестук каблуков. Они танцуют – и волосы выбиваются из прически, губы приоткрываются в улыбке (или чтобы глотнуть воздуха?), глаза вспыхивают азартом, куражом, драйвом. Они танцуют.

Их окружает сияющее море огней – и они плывут сквозь это море, один за другим, пара за парой… дрожь чужого тела, слабый запах чужой плоти, трепет прикосновения… каблуки, каблуки, каблуки…

Музыка заглушает слова, но все понятно и без слов, встречаются взгляды, губы приоткрываются в улыбке… они танцуют, все вместе, всем залом, огромный, уходящий в бесконечность танцпол, погруженный в мерцание огней… волшебный корабль, плывущий на Остров Любви… они все – на его борту, все – в одной лодке, все вместе…

Кажется, не хватит дыхания; кажется, вместе с воздухом душа срывается с полуоткрытых губ, покидает тело, взлетает к потолку лазоревой птицей… сегодня они – все вместе, непрерывный танец, волнение, восторг, экстаз…

Они танцуют – и музыка заглушает слова, заглушает шорох одежды. Они танцуют – и в этот головокружительный миг обретают легкость и свободу, покидают усталые тела, больше не принадлежат времени.

9.1

1931 год

Шанхайский тропик

Старый англичанин, почти потерявший ум от опиума, сказал Генри несколько лет назад:

– Если тебе повезло и ты в молодости жил в Шанхае, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Шанхай – это…

Тут англичанин замолчал, словно пытаясь подобрать слова. К тому моменту Генри уже знал все стандартные продолжения – «Париж Востока», «вавилонская блудница Китая», «столица Евразии», – но старик пожевал сухими губами и выплюнул: «…это Шанхай», словно отчаявшись найти определение.

Шанхай не был Парижем, не был Вавилоном, не был ни Содомом, ни Гоморрой – он был сам собой и больше ничем.

Душным летним днем 1931 года Генри стоял в тени платана на авеню Жоффе и смотрел, как мимо течет поток пешеходов и рикш. Проезжали американские автомобили, пробежал в своей остроугольной шляпе китайский разносчик. Громко говоря по-французски, прошли две девицы с кружевными парасольками, и Генри попытался представить их голыми, с раздвинутыми ногами, на широченной кровати или, наоборот, слившихся в слюнявом поцелуе.

Он выплюнул окурок на мостовую и вполголоса выругался. Черт его дернул отправиться во французский квартал, когда в кармане ни цента, в животе пусто, в штанах – чудовищна эрекция. Лучше бы он пошел в китайскую часть Шанхая, где жалкие прогнившие постройки заваливаются друг на друга, точно в утробном объятии. Китайцы щурятся, словно не могут разлепить свои узкие глазки. От стен струится вонь прогорклого бобового масла, в лучшем случае – сладковатый запах опиума. Вот оно, настоящее убожество, свалка человеческих отбросов!

В прежние времена в Нью-Йорке около Юнион-сквер или в районе босяцкой Бауэри Генри привлекали десятицентовые кунсткамеры, где были выставлены гипсовые слепки различных органов, изъеденных венерическими болезнями. Он часто вспоминал об этом в Шанхае: вот он, великий город, огромный заразный больной, разбросавшийся по постели.

Красивые улицы выглядят не так отвратительно только потому, что из них выкачали гной. Полицейский-сикх в тюрбане машет руками на перекрестке, каменные львы дремлют у ворот биржи, маленькая нищенка пристает к иностранцам: «Нет мама, нет папа, нет еда, нет чоу мэнь, нет виски-сода».

При мысли о еде сводит желудок. Ну, ничего, главное – дотянуть до вечера: Филис обещала познакомить в «Маджестике» с богатым англичанином, который от нее без ума.

– Ты представить себе не можешь, дорогуша, он чистый ангел. Мы заметили друг друга на ипподроме, два дня назад. Мы встречаемся каждый вечер, ты не поверишь. Он говорит, что всегда хотел встречаться с американкой, потому что американки в сексе – то же самое, что «роллс-ройс» для автомобилей. Ты представляешь, дорогуша? Он сравнил меня с «роллс-ройсом». И еще с вазой, как ее, миньской вазой. То же самое, что «роллс-ройс» для автомобилей и миньские вазы для фарфора. Ты не знаешь, что такое минская ваза?

– Древняя ваза династии Мин, – ответил Генри, – дорогая чудовищно.

– Вот и я тоже – чудовищно дорогая, – рассмеялась Филис. – Видишь, какие туфли Альберт купил мне на Нанкин – роуд?

И Филис перекинула ногу через ручку кресла, демонстрируя Генри лаковую туфлю на высоком каблуке и заодно – черно-белый узор своих чулок.

– Дорогуша, он сказочно богат и без ума от меня. Пока он в Шанхае, мы не будем знать никаких забот! Кроме того, он может познакомить меня с импресарио!

Значит, «Маджестик», напоминает себе Генри. Вот и хорошо.

Альберт заказал три «джин слинга», они выпили за знакомство. По лакированному полу танцзала скользили пары, мужские руки обхватывали девушек, женские ноги мелькали в разрезе ципао, груди вздымались в декольте бальных платьев. Русский оркестр играл фокстроты и вальсы. Две дюжины такси-дансерз сидели на стульях вокруг танцпола, ожидая клиентов.

– Ты знаешь, милый, что это – историческое место? – сказала Филис. – Здесь Чан Кайши женился на своей мадам.

– Я думал, они должны были жениться в каком-нибудь храме. Буддийском или конфуцианском, кто они там? – удивился Альберт.

Альберт оказался широкоплечим светловолосым крепышом, с удивительным сочетанием волевого британского подбородка, по-детски припухлых губ и доверчивого взгляда карих глаз. Он прибыл в Шанхай неделю назад, остановился в «Астор-хаусе» и во всем городе не знал ни единой души, кроме Филис и своего полубезумного дяди, полковника Чарльза Девиса.

– Они христиане, – сказал Генри, – Чан Кайши и мадам Сун. Но об этом предпочитают не слишком распространяться. Церемония была у них дома, а здесь вечеринка. Полторы тысячи гостей, что ли. Оркестр Уайти Смита из Сан-Франциско. Here Comes the Bride, Always, A Love Nest – не хуже, чем у вас в Лондоне.

– Вы там были? – спросил Альберт.

– Да, – кивнул Генри, – я как раз приехал из Нью-Йорка.

Это было почти правдой: Генри в самом деле приехал в Шанхай четыре года назад, но ни на какую свадьбу генералиссимуса его, конечно, не звали. Впрочем, достаточно было открыть любую газету, чтобы узнать детали.

– У нас пишут, что Чан Кайши – националист, – сказал Альберт. – Я думал, он должен выступать против западных влияний, как боксеры когда-то.

– Ерунда, – сказал Генри, – Чан – современный националист. Это значит, что он хочет сделать Китай таким же, как Америка. Китай меняется, приятель, – ты только посмотри вокруг.

Альберт послушно огляделся: колонны подпирали полукруглый псевдоклассический свод, у дальней стены уменьшенная копия такого же свода раковиной охватывала оркестр. В нишах второго яруса стояли слепки античных статуй, беломраморных, как и фонтан в центре зала.

– Пойдем танцевать, милый, – сказала Филис. – Шанхай – чудовищный город. Одинокой девушке негде провести время: мужчины танцуют только с хостесс.

Альберт и Филис присоединились к танцующим, Генри заказал стейк и еще три коктейля: было уже понятно, что Альберт платит за все – за еду, напитки и танцевальные билеты, купленные при входе.

– Милый, ты, конечно, будешь танцевать только со мной, – сказала Филис, – но не купить билетик – это дурной тон.

Генри взял три билета и выбрал высокую молодую блондинку: ее вырез приходился как раз на уровень его очков. Двигаясь по блестящему полу, он вдыхал запах теплого женского тела и жалел, что хостесс из «Маджестика» слишком дороги для него: они строили из себя настоящих дам и вовсе не с каждым соглашались отправиться в постель, в отличие от девчонок с улицы Чжу Бао-сан, она же – «кровавый переулок», грошовых шлюх из Транше́й, печально знаменитых кварталов Хункоу.

Танец закончился, Альберт и Филис вернулись за столик.

– Что вы делаете в Шанхае? – спросил Генри.

– Не знаю, – пожал плечами Альберт. – После Оксфорда решил попутешествовать по миру. И вот здесь подзадержался немного…

– Я журналист, – ответил Генри. – Писал для нью-йоркских газет, но после кризиса… короче, работы нет нигде, а жизнь тут дешевле, чем в Нью-Йорке.

– Альберт, милый, меня можешь даже не спрашивать, – сказала Филис. – Я тоже просто так прожигаю здесь свою юную жизнь… приплыла из Сан-Франциско, там така-а-ая скука! Денег пока хватает, но, если что, я всегда могу устроиться продавщицей в каком-нибудь магазине на Нанкин-роуд. У меня есть опыт, да!

– На самом деле, – сказал Генри, – Филис – певица. Это она шутит, про магазин.

– Да, конечно, – кивнул Альберт. – Я знаю, она мне говорила. У нее контракт в одном из здешних кабаре.

Интересно, подумал Генри, почему ему не приходит в голову спросить, когда же она поет в своем кабаре, если каждый вечер они вместе ходят по барам и танцзалам?

Он поднял высокий стакан.

– За Шанхай! – произнес он. – И за нашу встречу!

Китай меняется, приятель, сказал Генри неделю назад. В его словах звучала гордость старожила, но вообще-то он тосковал по временам, когда только приехал сюда. Четыре года назад белые еще были хозяевами в Шанхае: любой ресторан и любой магазин принимали расписки – читы – вместо наличных, а поскольку китайцы собирали долги только перед Новым годом, всегда можно было сменить гостиницу и навечно затеряться в этом городе.

Это было прекрасное место для белого человека, но все-таки не тот роскошный и богатый город, каким он стал сейчас. Иранские евреи, разбогатевшие на торговле английским опиумом, еще не застроили Бунд небоскребами. Неоновые рекламы не так густо покрывали Нанкин-роуд, еще не открылись «Цветок персика» и «Черный кот» – первые ласточки сверкающей стаи новых шанхайских кабаре.

Это был город лихорадочных заговоров, преступных и героических агентов Коминтерна, националистов, рвущихся к власти, и белых русских, проигравших свою страну в далекой кровавой войне. Город нищего разврата, безнадежного, отчаянного блядства, неприкрытого убожества, откровенного грабежа. Три полиции – французская, британская и китайская – словно соревновались друг с другом, кто подешевле продаст закон и порядок.

Генри помнит опийные притоны, сладковатый запах, стелящийся по улицам, стук костяшек маджонга и скрип рулеточного колеса, доносящиеся из окон на любой улице. Деньги, которые не доставались шлюхам, уходили содержателям казино и собачьих бегов: в конце концов, их всех контролировали одни и те же люди, не то из полиции, не то из местных банд.

Два года назад Генри подсел на собачьи бега: чередуя Стадион, «Луна-парк» и Канидром французского квартала, он тратил все деньги, которые переводили из Нью-Йорка, куда он раз в неделю писал для «Чикаго Трибьюн» репортаж о таинственной и преступной Азии. Пересказы местных сплетен Генри уснащал экзотическими деталями, почерпнутыми из фильмов про Фу Манчу, что, по его идее, должно было вызвать доверие у американского читателя, знакомого с Китаем только по кино.

Потом все закончилось: сначала американские деньги, а следом – собачьи бега. Целый год Гоминьдан требовал запрещения собачьих бегов – говорили, что запрет продавили конкуренты, мексиканские и китайские владельцы казино. Прошлым летом сдались англичане из международного сеттль мента, закрылись «Луна-парк» и Стадион. Любителям гончих остался только Канидром, да и то потому, что его владельцем был всесильный Ду Юэшэн, глава Зеленой банды, самой крупной преступной организации Шанхая.

– Гангстер? – спросил Альберт. – Как у вас в Чикаго?

– О нет, – ответил Генри, – совсем не как в Чикаго. Это же Китай: здесь гангстеры не воюют с полицией, они с ней сотрудничают.

– Дорогуша, – сказала Филис, – я и в Америке знавала города, где гангстеры сотрудничают с полицией. Собачьих бегов там не было, зато были казино.

– Казино тоже принадлежат Ду, – сказал Генри, – и половина танцзалов. Надеюсь, Альберт, это не покоробит вашу английскую честь?

– Это о’кей, – ответил Альберт, – я не боюсь крутых парней.

Он все время старался вставлять в речь американские слова. Генри только посмеивался, а Филис злилась:

– Милый, зачем ты изображаешь из себя Аль Капоне? Ты ведь настоящий ангел.

В ответ Альберт старался улыбнуться позагадочней и поглубже надвинуть шляпу на глаза. После третьего коктейля это выглядело очень смешно.

Этим вечером деньги Альберта принесли Генри удачу: на выходе из Канидрома в потрепанном бумажнике лежало 150 долларов. Альберт и Филис проиграли по полсотне каждый, но все были счастливы и пьяны. Генри крикнул двух рикш почище и велел везти на авеню Фош, в казино «Фушен».

Амфитеатр игральных столов, хрустальные люстры, широченная барная стойка, неумолчный – днем и ночью – шум: стук рулетки, шелест карт, шепот игроков, разговоры на всех языках мира, больше всего – на английском (а чему удивляться? Англия все еще королева морей!). Малайцы, сингапурцы, китайцы, египтяне, французы, русские, американцы… да, четыре года назад белые и цветные не смешивались так сильно.

Альберт взял фишек на всех, Генри поставил десятку на красное.

– Милый, будь ангелом, – сказала Филис Альберту, – возьми мне еще коктейль.

Альберт взмахнул рукой, подзывая боя. Раздался звон разбитого стекла.

Генри всегда знал, что блондины легко краснеют, но не ожидал, что лицо англичанина станет буквально свекольным.

– Ради Бога, извините, леди, – сказал он, оборачиваясь к соседке, – я такой неловкий…

Альберт запнулся на полуслове: рядом стояла молодая китаянка в шелковом, расшитом райскими птицами платье с короткими рукавами, открывавшими нежную кожу маленьких рук. Украшенные жемчугом волосы были уложены ажурными спиралями и арками, напоминая какую-то экзотическую шляпку. Генри не раз встречал таких девушек – причудливо одетых дочерей богатых китайцев. Они всегда казались ему смешными и жеманными, особенно когда по местному обычаю при разговоре почтительно наклоняли голову. На их фоне даже Филис казалась чудом естественности и хорошего европейского воспитания.

– Ничего страшного, сэр, – сказала китаянка Альберту, – бой сейчас уберет.

У нее был чудовищно забавный акцент – как, впрочем, у всех китайцев. Что поделать: чертовы азиаты настойчиво пытаются говорить по-английски.

– Позвольте, я закажу вам другой коктейль, – сказал Альберт и добавил: – У вас прекрасный английский.

– Вы слишком добры ко мне, – ответила девушка, склонив голову.

Выпало красное. Крупье пододвинул выигрыш Генри, и тот снова поставил – на этот раз на нечет.

– Я восхищен Шанхаем, этим лицом нового Китая, – сказал у него за спиной Альберт.

– О нет, – ответила девушка. – Шанхай – вовсе не китайский город. Его построили иностранцы, чтобы ввозить сюда индийский опиум.

В конце концов националисты совсем испортят этот город, подумал Генри. Теперь азиаты не только ходят с нами в одни казино и танцзалы, но и каждая узкоглазая дура норовит поговорить о политике.

– Где же иностранцу увидеть настоящий Китай? – спросил Альберт.

Девушка улыбнулась – впрочем, она почти все время улыбалась – и сказала, что можно хотя бы съездить в Сучжоу, посмотреть знаменитый канал и цветущие сады, хотя, конечно, лучше подождать весны.

– Я не уверен, что останусь здесь так надолго, – сказал Альберт.

Двадцать долларов перекочевали на сторону крупье. Генри сделал еще одну ставку, потом еще одну. Стоявшая рядом Филис не отрываясь смотрела на кружащийся шарик, раз за разом ставя на черное. Когда фишки закончились, она повернулась к Альберту.

Китаянка шла к выходу, молодой англичанин задумчиво глядел ей вслед.

– Кто это девушка? – спросил он боя.

– Это госпожа Су Линь, она часто бывает здесь.

– Милый, зачем тебе эта китайская кукла? – сказала Филис. – Лучше закажи выпить и попроси принести еще фишек.

– Мне кажется, тебе уже хватит на сегодня, – сказал Альберт, и Генри понял, что тот обиделся за «китайскую куклу».

– Дорогуша, я сама решаю, когда мне хватит, – ответила Филис. – Если тебе не нравится, сколько я пью или как я играю, можешь сказать мне об этом прямо – я уйду, и ты больше меня не увидишь. Я не какая-нибудь русская танцорка, чтобы позволить так со мной разговаривать! Я человек искусства, я певица! И, Генри, если ты не перестанешь смеяться, нашей дружбе конец!

– Скажи, Генри, она всегда такая сумасшедшая? – спросил Альберт.

– Нет, что ты, – ответил Генри. – Только с мужчинами, которые ей нравятся.

– А я ей нравлюсь?

– Конечно. Разве ты не видишь?

Альберт пожал плечами:

– Я был уверен, что она… как это сказать? – доступная девушка. Но мы вместе уже две недели, и мне ни разу не удалось…

Боже мой, подумал Генри, все-таки Филис – та еще штучка. Нельзя так изводить мужика, да еще и все время тянуть из него деньги.

– То есть ты уже почти месяц в Шанхае и еще ни разу не пробовал здешней манды?

Альберт покраснел.

– Да, я ни разу не трахался, – отважно сказал он. Глагол дался ему с большим трудом.

– Похоже, – сказал Генри, – если я не возьму дело в свои руки, ты так и уедешь отсюда, не расстегнув ширинки. Но не горюй, парень, сегодня твой день, точнее – твоя ночь. Я отведу тебя в «Дель Монте».

– Это бордель?

– О нет, это кафе, которое держат белые русские. Оно лучше любого борделя, поверь мне.

– А не поздно? – спросил Альберт.

– Там все только начинается.

– Тогда мне нужно еще выпить.

Надо было уговорить его взять рикшу, думал Генри, вышагивая рядом с Альбертом к западной окраине французского квартала. Что значит «мне надо прогуляться»? Если есть деньги – нужно ехать, а не идти ногами. Все-таки верно говорят – богатые совсем другие люди.

– Ты понимаешь по-китайски, Генри? – спросил Альберт.

– Немного. Выучился в первые два года, завел себе «спящий словарь». Если хочешь здесь задержаться – тоже советую.

– Что это?

– Любовница-китаянка. Только должна быть настоящая китаянка, без всяких этих модных европейских штучек, как твоя красавица в казино.

– В Оксфорде рассказывали, что китайские гейши владеют секретным искусством любви.

– Гейши – это в Японии, – назидательно сказал Генри. – Здесь они называются шуюй, но мы зовем их sing-song girls. Они ходят на банкеты или званые вечера и поют всякую китайскую тягомотину. До того, как китайцам привезли кино и научили их танцевать чарльстон, здесь было довольно плохо с развлечениями – девушки шли нарасхват. Само собой, давали они не каждому, да и вообще – это довольно хлопотное дело, обхаживать такую девицу. А были еще чансань, что-то вроде куртизанок. Там вообще сплошные китайские церемонии. Ни по жопе похлопать, ни пообжиматься. Ходишь в ее цветочный домик неделю за неделей и носишь подарки. Охренеть можно. Неудивительно, что теперь все китайцы как с цепи сорвались – ну, когда здесь стало все как у людей.

– А эти чансань – они еще остались? – спросил Альберт.

– Одно название. Теперь плати деньги – и вперед. Можешь сходить на Фучжоу-роуд и проверить, если будет охота. Но если ты хочешь настоящей дорогой азиатской манды, надо брать японок. Японки – почти что белые. Я знал даже пару англичан, которые женились на японках. Тут все по ранжиру: японки, потом кореянки и малазийки, а потом уже – китаянки.

А если уж иметь дело с китаянками, подумал Генри, надо выбирать дешевых шлюх. Уличные «фазанихи», расфуфыренные, как птицы, и гуляющие туда-сюда по рю Монтиньи, шустрые динпен, «маникюрщицы», прозванные так, потому что секс с ними быстр, как полировка ногтей, на худой конец – труженицы «кровавого переулка», рю Чжу Бао-сан, злачного района в Хункоу, за один юань – кусок соленой свинины, за пять – девушка и комнатка, где едва умещается одноместная кровать.

Генри любил именно таких. Как правило, они были украдены еще в детстве или проданы в бордели собственной семьей. Их отчаяние было абсолютным, им не было спасения – как и ему, как и всем. В своем дешевом разврате они были безупречно честны. Во всяком случае, честнее всех белых женщин, которых он знавал, – может быть, за исключением русских.

– Я не знаю, зачем я с тобой иду, – говорил Альберт. – Я же не люблю шлюх, мне с ними скучно и противно. Но я вообще не знаю, зачем я приехал в Шанхай. Зачем я хожу по этим танц залам, бегам и казино? У меня много денег, ты знаешь? По-настоящему много. Три поколения моей семьи выжимали эти деньги из Индии, Африки и Китая – а я не понимаю, что мне делать с этим богатством.

– Я думаю, тебе надо взять семейный бизнес в свои руки, – сказал Генри. – Продолжить дело отцов.

Пьяный пенящийся хохот распирал его, Генри говорил, едва открывая рот.

– Я не могу, мы все не можем, – ответил Альберт. – Все мы – потерянное поколение, не только я. Даже Джеймс, мой брат, и тот не смог.

Потерянное поколение, вашу мать, подумал Генри, лорды хреновы, вырожденцы европейские. Шлюхи ему не нравятся. Яйца бы лучше себе пришил!

– А что с твоим братом? – спросил он, почти не в силах сдержать смех.

– Он был на Великой войне и видел то, что не следует видеть человеку.

То, что не следует видеть человеку, можно увидеть в любом городе, подумал Генри. Надо только уметь смотреть.

– Нет, не просто кровь и смерть, – продолжал Альберт. – К этому он был готов. Мы же имперская нация, мы привыкли воевать. Но там было что-то… такое, о чем он даже не хотел говорить. Однажды я застал его пьяным, совсем пьяным, не как мы сейчас, по-настоящему пьяным, и он пытался рассказать… что-то про белесый туман, невидимое оружие… я убедил себя, что он бредит… но я-то знаю, все это – правда. Джеймс действительно увидел на фронте что-то нечеловеческое… какой-то древний ужас.

– Белесый туман. Невидимое оружие, – сказал Генри. – Конечно. Немецкие газы. Мерзость, но ничего древнего. Очень современная вещь.

Ему расхотелось смеяться. Война, вспомнил он прочитанную где-то фразу, послужила развитию пластической хирургии.

Бляди.

– Он застрелился через два года после демобилизации, – сказал Альберт. – Мой старший брат. Я всегда считал, что он умнее меня, сильнее, смелее. Круче, как сказали бы вы, американцы. А он выстрелил себе в висок. Весь стол в отцовском кабинете был в его мозгах. Все бумаги, которые он должен был подписать.

Несколько шагов они прошли молча.

– Я не могу об этом забыть, – сказал Альберт.

– Ебать! – вдруг взорвался Генри. – Ебать всё это! Не смей забывать! Какого хрена ты должен забыть своего брата? Помни о нем! Возьми лучшую девку в «Дель Монте», трахни ее, засади ей до самой матки – сделай это в память о своем брате, сделай за себя, за него, за весь этот гребаный мир! Просри свои деньги, просади их впустую, на шлюх, казино и собачьи бега. Посмотри на меня: ни работы, ни сбережений, ни надежд. И я – счастливейший человек в мире. Ты знаешь, раньше я думал, что я писатель и мне надо написать Великий Роман. А теперь у меня ничего не осталось, и я понял – ничего не надо делать. Я и так писатель. Каждый день я пишу книгу своей жизни, пинок под зад Богу, Человеку, Судьбе, Времени, Красоте и Любви. Каждый день моей жизни – новая страница моего романа, новый куплет в песне, которую я выхаркиваю миру в лицо. И ты тоже – живи так, чтобы каждый день был памятником твоему никчемному брату, напоминанием о том, что его убило. Каждая капля твоей крови, каждая капля спермы…

Тут Генри теряет равновесие, Альберт ловит его почти у самой земли.

– Черт, мои очки! – говорит Генри. – Помоги мне найти, я без них ни хрена не вижу.

Альберта и Генри встретили громкими криками радости, да и без того в «Дель Монте» стоял гам неудержимого веселья. Саксофон надрывался, публика галдела по-французски, по-английски, по-русски, по-голландски и еще на паре азиатских языков, которые трудно было разобрать. Генри захотелось сорвать с себя одежду и пуститься в дикий пляс. Они подошли к стойке бара, женщины потянулись к ним, словно мухи. Еще бы! По Альберту сразу видно – богач, так что и Генри в своем старом костюме сойдет сегодня за богатого англичанина, играющего в Гарун-аль-Рашида.

Три девки, вываливая груди из глубокого декольте, взяли их в оборот, требуя «шампанского» – на самом деле, дешевого игристого вина, если вообще не сидра, превращавшегося в шампанское только в счете.

Им было лет семнадцать, от силы – девятнадцать. Похоже, все три русские.

– Русские девки обрушили рынок шанхайской проституции, – проорал Генри в ухо Альберту. – Десять лет назад белые женщины были здесь на вес золота. А эти поначалу брали едва ли не меньше китаянок – пока русских не стали нанимать охранниками, это был единственный способ хоть как-то не сдохнуть с голоду.

За соседним столиком светловолосая девица с трудом освободилась от тесного платья и, тряся грудями, залезла на стул. Пышные подвязки жухлыми цветами алели на рыхлых бедрах.

– Аукцион! – закричала она. – Делайте ваши ставки! Я дам тому, кто предложит лучшую цену!

– Не покупай, – прошептал Генри Альберту, – переплатишь. Возьми любую другую, ты англичанин, может, они с тобой и забесплатно пойдут. У русских нет паспортов, они, чтобы отсюда выбраться, на все готовы.

В глубине зала несколько китаянок танцевали с русскими шлюхами. Статные и высокие русские были за мужчин. Генри знал: так китаянки учатся танцевать европейские танцы. Билетики дешевле любого учителя.

Девушка, просившая шампанского, уселась Альберту на колени.

– Не хочешь выпить – пойдем потанцуем. Всего три билетика за танец, а я хорошо танцую.

– Я не хочу танцевать, – сказал Альберт.

– Не стесняйся, парень, – сказал Генри. – Три билетика не деньги, потанцуй, потискай, может, решишься на что.

Девушка скривила пухлые, почти детские губы:

– Тискаться в бардак идите, я танцевать хочу.

Теперь, когда она не шептала, а говорила громко, Генри услышал, какой у нее звонкий, сильный голос. Ей бы в кабаре петь.

– Как тебя зовут? – спросил Генри.

– Таня, – ответила девушка.

– Традиционное русское имя, – он толкнул Альберта в бок. – Сходи, потанцуй, что ты, в самом деле?

– Только тише, у меня там внизу больная мать, – сказала девушка.

У половины русских шлюх, которых знал Генри, была больная мать, каждая третья из старинного княжеского рода, каждая четвертая рассказывала про свой первый бал в царском дворце.

Впрочем, сегодняшняя была слишком молода для дворцовых танцев. Большевики убили царя, когда ей было лет семь, если не пять, – Генри плохо помнил русскую историю, достаточно и того, что в Шанхае он научился не путаться в русских именах, в этих бесконечных Таньях, Соньях, Машах и Наташах.

Худощавую брюнетку, возившуюся с застежками платья, звали Олга. У нее были маленькие груди и узкие бедра.

– Не гаси свет, – сказал он. – Я люблю смотреть.

– Хорошо, – сказала Олга, – только не шуми, ради Бога.

– Конечно, – сказал Генри и завалил ее на спину. Пружины кровати жалобно скрипнули, Генри почувствовал, как напряглось худенькое тело. Раздвинув девушке ноги, он уставился на ее щель. Он не торопился: за уплаченные деньги хотелось растянуть удовольствие.

– Расскажи что-нибудь о себе, – сказал он.

– У всех русских одна и та же история, – сказала Олга, – тут не о чем рассказывать. Давай, не тяни, ты мне не за разговоры платишь.

Генри ничего не ответил. Как всегда, вид разверстого женского лона зачаровал его. Дикий смех, который рвался из глубин его существа на авеню Фош, снова поднимается к губам – и Олгина расселина начинает смеяться в ответ, хохот рвется сквозь пушистые бакенбарды лобковых волос, морщит складками поверхность бедер. Генри смотрит в этот кратер, в этот потерянный и бесследно исчезнувший мир, слышит звон колоколов Святой Руси, мелодию мазурки, тихий шепот на незнакомом языке, видит сверкающий паркет дворцовых зал, танцующие пары в бальных платьях, золоченые кареты у барочных подъездов, поводящих мордами гнедых коней, легкий пар дыхания, мужика в смешной шапке, милое, простое крестьянское лицо; слышит звон колокольцев, топот копыт, крики ямщика; видит заснеженные равнины, санный след, мчащихся всадников, летящие с неба белые хлопья, а потом – вой волков, женский визг, истошные крики, выстрелы, выстрелы – и над всем этим смех, неудержимый, рвущийся наружу красный дикий смех.

Он вошел в нее со всей страстью изголодавшегося мужчины, вжимая худенькое тело в продавленный матрас, стараясь ни о чем не думать, ничего не представлять, ничего не знать об этой девушке, быть просто мужчиной в головокружительный миг совокупления. Пальцы вцепились Генри в плечи, Олга содрогнулась с такой силой, что плотину прорвало, в ушах зазвенело, все было кончено.

– Я же просила тебя – тише, – сказала она и разрыдалась.

Лето давно кончилось. Над Бундом повисла вуаль дождя, и едва различались высотные отели, утлые лодки на волнах Хуанпу, бегущие рикши, снующие туда-сюда кули. В один из таких промозглых предрождественских дней Генри и Филис ехали в дребезжащей коляске в сторону Садового моста.

– Это совсем не смешно, дорогуша, – говорила Филис, – там были все мои деньги. Я считаю, раз Альберт дал ему мой адрес, он должен мне помочь. Все очень серьезно, поверь мне, правда.

Генри поправил запотевшие очки.

– В такую погоду все выглядит серьезным, – сказал он.

Рикша высадил их у «Астор-хауса», старейшего из новых шанхайских отелей. Альберт уже полгода занимал в нем огромный номер.

– Скотч? – спросил он и, не дожидаясь ответа, протянул Филис стакан.

– Альберт, милый, будь ангелом, выслушай меня, – сказала Филис, залпом выпив виски. – Я расскажу с самого начала, хорошо? Вчера после обеда ко мне в пансион пришел один человек. Сначала я не хотела говорить с ним, но он сказал, что знает тебя и все такое, – и я его впустила. Представился Раковским, Федором Раковским. Мол, он – парижский импресарио, здесь для того, чтобы подготовить гастроли великого русского певца… ну, ты знаешь его имя, милый, он сказал, его знает вся Европа… что-то очень русское, не то на Ч, не то на Щ… я, конечно, впервые слышала, но решила, что удивляться тут нечему. Наоборот, так даже правдоподобней, ведь чтобы наврать, любой жулик выбрал бы знаменитостей, о которых каждый день читаешь в газетах. И вот он услышал, как я пою, и решил, что хочет организовать мои гастроли в Париже.

– Где он слышал, как ты поешь, милая? – спросил Альберт.

– Это бестактный вопрос! – возмутился Генри, с трудом сдерживая смех.

– Наверно, в каком-нибудь кабаре, – пожала плечами Филис.

– Но ты сказала мне, что уже два месяца как потеряла контракт.

– Милый, будь ангелом, дай мне досказать. Он мог услышать, как я пою в баре, просто подпеваю оркестру… и вообще, иногда я пою сама для себя, он мог идти по улице и услышать мой голос… все это неважно, и вообще, обещай, что ты не будешь смеяться, а то я не смогу рассказывать дальше. Обещаешь? Ну вот, вдруг, ты не поверишь, вдруг, без всякого повода с моей стороны, он набросился на меня, и мы начали заниматься любовью. Да, я понимаю, ты не можешь в это поверить, я ведь водила тебя за нос целый месяц, но просто, Альберт, не все мужчины такие терпеливые, как ты. Нет, конечно, я сначала разозлилась, что за манера – смешивать дело с удовольствием, но потом сдалась, он был очень привлекательный, такой, в русском стиле… короче, мы так устали, что заснули, а когда я проснулась, не было ни Раковского, ни пятисот долларов, которые я отложила на черный день. Как он только нашел их, я ведь их спрятала в ящике с моим бельем. Никогда бы не подумала, что такой молодой человек будет шарить по ящикам. Как ты думаешь, Генри, может, он извращенец? Он хотел украсть мои чулки, а потом увидел деньги и не смог удержаться?

– Пятьсот долларов! – воскликнул Альберт. – Боже мой, откуда у тебя такие деньги?

– Милый, это нормальные деньги для Шанхая, – сказала Филис. – Посуди сам, во что обходится здесь жизнь для честной девушки: нормальная квартира стоит 150 долларов, да еще платья, вечеринки, автомобиль…

– У тебя разве есть автомобиль?

– Нет, конечно, у меня нет автомобиля. Откуда? У меня нет ни цента!

Альберт налил еще виски и выпил, разбавив содовой из сифона.

– Больше всего меня удивило, что он назвал твою фамилию, – сказала Филис.

– Филис, дорогая, – сказал Альберт, – не знаю, простишь ли ты меня, но я встретил этого Раковского три дня назад в баре. Он сказал, что он журналист и пишет статью про молодых американских актрис и певиц, который спасаются в Азии от Великой депрессии. Я дал ему твой адрес.

– Альберт, – взвизгнула Филис, – ты бессовестная свинья! Как ты мог так поступить со мной?

– Я думал, он в самом деле журналист, – пожал плечами Альберт, – хотя меня удивил его акцент. Но ничего страшного, я дам тебе пятьсот долларов, только съезжу в банк – и дам.

– Пятьсот долларов! – воскликнула Филис. – А мое честное имя?

– Ну, кто же тебя просил быть такой податливой, – не удержался Генри.

– Генри, дорогуша, помолчи, пожалуйста, это дело между мной и Альбертом. Я считаю, он должен поймать этого человека, поймать и примерно наказать.

– Как я его поймаю? – Альберт снова пожал плечами. – Ты ведь не хочешь идти в полицию?

– Какая полиция, милый? От полиции никакого толку! Надо обратиться к Зеленой банде.

– А при чем тут я?

– Их наверняка знает твоя китайская подружка, с которой ты то и дело встречаешься в казино «Фушен».

– Су Линь? Откуда? Она не знает никаких бандитов.

– Милый, ты такой глупый! Здесь все китайцы знают Зеленую банду. Ду Юэшэн – лучший друг Чан Кайши, помог ему избавиться от красных!

Альберт знал эту историю: дядя рассказывал, как четыре года назад Чан Кайши порвал с Коминтерном и люди Ду за несколько дней разделались с красными в Шанхае. Правда, в дядином пересказе этот эпизод приобрел какой-то невероятный масштаб: послушать его, так за несколько дней Зеленая банда перерезала пять тысяч коммунистов.

– В принципе, Филис права, – сказал Генри. – Гангстеры заправляют в Шанхае всем. Ты слышал, что Хуан Цзиньжун недавно купил развлекательный центр «Грейт Уорлд»?

– Конечно. Но мне говорили, что Цзиньжун – бывший глава полиции французского квартала.

– Вот в этом-то и разница между китайскими гангстерами и американскими, – сказал Генри. – Китайские гангстеры могут одновременно возглавлять банду и работать в полиции. Они даже отдыхают вместе, бандиты и полицейские. Крепят дружбу. Что ты хочешь? Это Азия.

– В любом случае, – сказал Альберт, – я не буду говорить об этом с Су Линь. Она не имеет никакого отношения ко всяким бандам!

– Милый, ты такой наивный! Откуда же тогда у нее столько денег? Ее отец наверняка большая шишка в Зеленой банде. Может быть, даже сам Ду Юэшэн! Помнишь «Дочь дракона»? Там как раз китайская принцесса оказалась дочкой Фу Манчу!

– Ты слишком много смотришь кино, Филис, – сказал Альберт. – Я не буду говорить с Су Линь. Это, в конце концов, просто невежливо. Мы едва знакомы.

– Милый, не ври мне! – сморщила носик Филис. – Вы видитесь каждую неделю!

– Я встречал ее всего несколько раз, – ответил Альберт, – да и вообще, почему я должен перед тобой оправдываться? К тебе в постель залезает первый попавшийся проходимец…

– Ну вот, – губы Филис задрожали, – я так и знала, что ты будешь меня этим попрекать!

– Ладно, хватит, – прервал ее Генри. – Давайте спустимся и потанцуем, как раз время «чайного танца».

«Астор-хаус» был один из первых шанхайских отелей, введших в моду танцы днем. И если по вечерам мужчины, как правило, танцевали с хостесс и такси-дансерз, то на «чайные танцы» приходили со своими подругами.

– Да, – сказал Альберт, – пойдемте вниз.

Нежно-голубые стены зала «Астор-хауса» были расписаны порхающими сильфидами, а круглый задник на сцене, где играл оркестр, изображал расписанный пятью цветами хвост павлина.

– Ты представляешь, дорогуша, – сказала Филис, подбегая к Генри, – Альберт предложил нам поехать вместе с ним! Он собирается в Макао, потом в Гонконг, потом в Ханой – я всегда мечтала там побывать! Мы будем путешествовать втроем, разве не здорово?

– Ты шутишь? – спросил Генри.

– Ничуть, – сказал Альберт. – Потом переплывем океан, отправимся в Южную Америку, пройдем Панамским каналом, доберемся до Египта, посетим Афины и повидаем старушку-Европу.

Кажется, он в самом деле не шутит, подумал Генри. В конце концов, может себе позволить такое путешествие. Разве Альберт не говорил, что у него денег куры не клюют? Одним мановением руки он изменит всю нашу жизнь.

– У вас много вещей? – спросил Альберт. – Успеете собраться до завтра?

– Да, конечно, – потерянно ответил Генри.

– Отлично. Я закажу билеты, и мы завтра вечером отплываем в Макао, – сказал Альберт.

– Милый, ты просто ангел! – сказала Филис. – Пойдем танцевать!

Оркестр заиграл вальс, пары закружились под сенью мраморных колонн, увенчанных кариатидами.

Что станет с нами? – думал Генри. – Мы не сможем остановиться, будем путешествовать втроем, с континента на континент, из одного порта в другой. Альберт женится на Филис, а я буду чем-то вроде мажордома… вроде аны у китайских уличных проституток… что-то вроде личного секретаря у Альберта.

Внезапно Генри увидел себя через десять лет: постаревший, с оплывшим подбородком, во фланелевом костюме и черно-белых туфлях, он разливает виски в гостиной отеля где-нибудь в Северной Африке.

Танцоры кружились. Музыка играла. Сжав губы, Генри глядел, как рука Альберта обнимает Филис. Другие фигуры то и дело скрывали их, пара то появлялась, то исчезала, словно в каком-то кукольном представлении.

Через несколько дней, думал Генри, мы утратим связь со всем миром простых людей, озабоченных хлебом насущным. Мы понесемся по волнам, как пьяный корабль Артюра Рембо, будем «победно проходить среди знамен и грома и проплывать вблизи ужасных глаз мостов».

Голова кружилась. Вероятно, так чувствовали себя в Средние века те, кто рискнул продать душу дьяволу. Он будто вновь заглянул в бездну – и на сей раз бездна сама позвала его, пригласила в свои глубины.

Ну вот, подумал Генри, дело сделано. Теперь я пропал.

Конечно, наши души никому не нужны: дьявол пожалеет за них даже ломаного гроша. Назавтра в полдень портье «Астор-хауса» отдаст Генри и Филис конверт, оставленный Альбертом, который покинул Шанхай утренним рейсом на Макао. Внутри были 600 долларов и записка:

Дорогие Генри и Филис!

Я не могу больше оставаться в этом проклятом городе, уезжаю немедленно. Надеюсь когда-нибудь встретиться с вами. Напишу из Макао, как устроюсь. Мне будет вас не хватать. Удачи.

Ваш Альберт Девис

– Хреновые из нас с тобой вымогатели, дорогуша! – скажет Филис, а Генри рассмеется хриплым лающим смехом.

* * *

Амой, 15 января 1932 года

Дорогие Генри и Филис,

При первой возможности шлю вам открытку. На фото – вид на гавань порта Амой, первого нормального города на пути в Макао. После морской качки с удовольствием чувствую под собой твердую почву, так что недельное ожидание парохода до Гонконга кажется не досадной помехой, а подарком судьбы.

Амой – миленький городок, уменьшенная копия нашего Шанхая: крошечный международный сеттльмент, маленькая британская концессия, даже сикхи на перекрестках кажутся ниже ростом. О местных джазовых клубах и говорить не хочется, по вечерам остается напиваться в баре с британскими чиновниками и торговцами, в равной степени страдающими от малярии.

Все это так старомодно, что даже трогательно. Вероятно, пару десятилетий назад та же жизнь была в Шанхае, да и во всех колониях. Мой дядя, наверное, до сих пор грезит о старых днях, когда британский офицер чувствовал себя как дома в любом порту Индии или Китая: те же исполнительные слуги, тот же скотч в стаканах, тот же вкус хинина. И главное – неизменное чувство превосходства. Вы не поверите, но здешние британцы до сих пор ощущают себя посланцами великой Империи, в таком киплинговском стиле. Америка для них – отрезанный ломоть, глухая провинция. Да, они слышали про Сан-Франциско – это городок, куда удирают из Амоя прощелыги-китайцы. Джаз, кино, современные танцы – все это для них новомодные глупости, недостойные настоящих мужчин.

Вчера вечером, когда жара чуть спала, я забрел на местное кладбище. Надписи на старых надгробьях показались мне исполненными печали и какой-то романтики. Люди, которые легли в эту землю десятилетия назад, жили в совсем ином мире. Уплывая из дома, они не чаяли вернуться: Империя призвала их, и они откликнулись на призыв. Старые надгробья теряются в буйной растительности, но все еще можно разобрать воинские звания, и кажется, будто «майор» или «бригадир» – это все, что они хотели рассказать о себе Богу.

Мои предки были такими же. Здесь, в старом городе, которого не коснулись суета и разврат современного мира, я вдруг испытал чувство родства – куда большее, чем на семейных обедах в Лондоне или в Оксфорде. Хотя, может быть, всему виной виски: сейчас я смутно вспоминаю, что я пытался петь «Правь, Британия!». Боюсь, местные британцы решили, что я над ними издеваюсь, но я был вполне искренен, хотя и пьян.

Милая Филис, жаль, что тебя нет со мной. Здешние англичанки страшны, как… не подберу сравнения… страшны, как англичанки, а китаянки с трудом могут связать пару слов на пиджин-инглиш. Впрочем, о чем это я? Даже будь здесь сама Марлен Дитрих, я бы все равно скучал по тебе.

Дорогой Генри, знал бы ты, как мне не хватает наших задушевных разговоров. Выпей за мое здоровье в «Дель Монте», а если будет время – черкни пару строк: в Гонконге я остановлюсь в «Глостере». Впрочем, почта такая медленная, что пиши сразу в Макао, в отель «Боа Виста» – думаю, я доберусь туда числа 27 или 28.

Остаюсь искренне ваш,

Альберт Девис

10

1928 год

Жатва гнева

Я закурил и посмотрел в окно. Поезд ехал по уродливой впадине меж двух уродливых гор, десятилетиями впитывавших в себя угольную пыль. Над всем этим расстилалось перепачканное небо, словно выползшее из заводских труб.

Мы приближались к Гоневиллу.

Много лет назад в болотистом окопе европейской войны Сэмми Треф назвал свой родной город «Говновиллом», и я подумал, что это шутка: Сэмми и доберманов называл доброманами.

Потом-то я разобрался, что к чему.

– Первый раз в этих краях? – спросил я свою соседку.

Глаза у нее были голубые, рот алый, зубы белые, локоны, видневшиеся из-под шляпки, – светло-каштановые; и был у нее носик. Словом, если не вдаваться в детали, она была миленькая. Независимо от того, начинали ли вы ее рассматривать с лица или с фигуры, результаты осмотра оказывались удовлетворительными. Даже старомодная синяя шляпка нисколько ей не вредила. Ответом мне была белозубая голубоглазая улыбка… тоже, скажем так, милая.

– Да, впервые, – ответила девушка. – Я еду к Филис. Это моя сестра, она в Гоневилле уже два года. У нее там дружок, Витторио Компито. Мама за нее очень волнуется, и, мне кажется, я должна за ней присмотреть.

Голос у нее – я знаю другие слова, но уж будем держаться этого – звучал мило. В нем был мускус, в нем был тембр. Даже среднезападный говор его не портил.

Ее звали Салли, и она ничего не знала о Говновилле. Чтобы скоротать дорогу, я рассказал ей краткую историю этого поганого места – не слишком отличающуюся от десятка других подобных историй.

Городком сорок лет подряд правила Горнодобывающая корпорация Гоневилла, точнее – старый Абрахам Джей Лертон, ее президент и главный акционер, владелец Первого национального банка и половины почти всех здешних предприятий. Говорили, что еще ему принадлежал один сенатор Соединенных Штатов, парочка членов Палаты представителей, губернатор, мэр и большинство законодателей штата.

Абрахам Джей – это и был, в сущности, Гоневилл, а может быть даже – и сам штат.

Во всяком случае, так было до войны, когда «Индустриальные рабочие мира» воспользовались моментом и выдвинули кое-какие требования. Старик пошел на уступки, но в двадцать первом отыграл назад. Ответом была восьмимесячная стачка, в которой обе стороны потеряли много крови – в фигуральном, а уоббли – и в буквальном смысле. Как известно, следом за свободой всегда приходят наемные бандиты – когда был проломлен последний череп и хрустнуло последнее ребро, в рабочей организации Гоневилла осталось столько же пороха, сколько в отгоревшей хлопушке.

Но Абрахам Джей тоже слегка просчитался. Нанятые головорезы выиграли для старика бой, а город оставили себе в уплату за труды: забрать его назад у Абрахама уже не хватило силенок. Да к тому же бандюгам было что о старике порассказать.

– И вот теперь, – закончил я, – город делят три банды. О’Лири заведует бухлом, итальянцы держат подпольные казино, а Лу Старетт дает деньги в рост и скупает в ломбардах весь левый товар, какой найдется в городе.

Витторио Компито был главой итальянского клана, но об этом я Салли говорить не стал.

– А полиция? – спросила она. – Куда смотрит полиция?

– Полиция? – Я усмехнулся. – Шеф полиции Билл Тизл – ближайший кореш Старетта. Его, если угодно, левая рука – если правой считать головореза по прозвищу Ник-Турок. Или наоборот.

Голубые глаза девушки блеснули задорным гневом.

– Неужели никто не может… – она задохнулась от возмущения, – не может очистить город от этой мрази?

Чуть повернув голову, я заметил как двое парней в видавших виды холщовых куртках направились в тамбур.

– Очистить город можно, – ответил я, – но стоит ли игра свеч? Вдруг станет только хуже?

– Люди будут сами решать свою судьбу! – сказала Салли.

Я посмотрел в ее голубые глаза. Да, она была миленькая.

– Хотите, – сказал я, улыбаясь, – я очищу этот город? Для вас.

Смех у нее тоже был милый.

– Вы шутите! – сказала она.

– Ничуть, – ответил я.

На крутом подъеме поезд чуть притормозил. Две фигуры скатились по насыпи, а потом поднялись, отряхиваясь.

– Видите этих людей, Салли? – сказал я. – Когда встретите вашу сестру, скажите ее дружку, что двое ирландцев, приехавших из самого Бостона, сошли с поезда, не дожидаясь вокзала. Только не говорите, что я вас попросил, хорошо? Скажите как бы между делом.

– Скажу, – пообещала она, – а вы мне объясните потом – зачем?

– Потом вы сами поймете, – ответил я и поднялся.

Поезд прибыл в Гоневилл.

Город изысканностью не отличался. Строителей, может, и тянуло к украшательству, но вскоре кирпичные трубы сталеплавильных заводов, торчавшие на фоне угрюмой горы, прокоптили все вокруг желтым дымом до полного унылого единообразия.

Впрочем, ничего другого я и не ожидал увидеть.

От вокзала я пешком дошел до Юнион-стрит. Первому встреченному полицейскому не мешало бы побриться. У второго на потрепанном мундире не хватало пары пуговиц. Третий, не выпуская сигары изо рта, управлял движением на перекрестке с Бродвеем.

Я сел на трамвай и уже через пятнадцать минут поднимался по скрипящей лестнице на верхний этаж почерневшего кирпичного дома. Сверяясь с бумажкой, я нашел нужную дверь. На лестничной площадке я принюхался: слабый кислый запах показался мне знакомым. Хотя я мог и ошибиться.

Дверь открылась прежде, чем я постучал.

На пороге стоял седой мужчина в свитере грубой вязки и засаленных штанах. Черный пистолет тридцать восьмого калибра удобно лежал в его руке и почти упирался мне в живот. Круглые очки не смягчали мрачного взгляда. Я ответил тем взглядом, который у меня был на данный момент.

Так прошло где-то с полминуты – довольно много, если стоять с пистолетом, направленным вам в живот. Не верите – засеките время. В конце концов я очень медленно достал из кармана красную книжицу ИРМ. Мужчина сунул пистолет в карман и протянул руку.

На следующий день я сидел на втором этаже ресторана «Полное затмение». Вдоль длинной стены тянулась стойка, на стеклянной матовой двери рядом было написано «Туалет». Тихо играло радио.

– Я хочу бифштекс с грибами и овощами, – сказал я официанту, – если только овощи свежие, а не из банок. Потом зеленый салат и кофе.

Я подмигнул, и в стакан с имбирным ситро мне плеснули виски. Хотя этикетку бутылки явно делали резиновым штампом, пойло было неплохим.

Я выпил и стал ждать.

Я знал, как это будет: может, я и не услышу звука, но почувствую толчок. Вот это мне больше всего не нравилось на войне – когда земля начинала трястись. Я сразу вспоминал 1906 год в Сан-Франциско, день, когда я стал бездомным сиротой: мать завалило обломками нашего дома, а отца расстреляли солдаты спешно введенного в город 22-го батальона. Он был неграмотный, мой старик, и не читал прокламацию мэра Шмитца, по которой федеральные войска, полиция и спецпод разделения были уполномочены расстреливать на месте за мародерство и другие преступления. А даже если бы читал, не сообразил бы, что в апреле 1906 года мародером может быть признан человек, пытающийся вынести из-под обломков собственного дома подушку и одеяло.

Старик был затюканный жизнью плотник, и мои уличные замашки никогда ему не нравились.

Мир его праху.

Говорят, некоторые полицейские неплохо поживились тогда. Может, с тех пор я и недолюбливаю копов.

Сегодня тряхануло ровно в три. Когда дело касалось взрывчатых механизмов, Леон Бернштейн был точен как часы.

Дверь туалета только слабо звякнула. Ни одна бутылка не разбилась.

Посетители «Затмения» высыпали на улицу. Бежали взволнованные люди без шляп. Машина, набитая полицейскими, обогнала меня на предельной скорости, какая была ей доступна. Проехала «скорая», звеня колоколом, забирая по тротуару там, где движение было гуще. Керни-стрит я пересек рысью. Темный проулок, уходивший в сторону Бродвея, был – пекло в праздник.

Самый праздник был там, где недавно стояла стена двухэтажного дома. Теперь мелкая кирпичная крошка покрывала искореженные остатки автомобиля и труп неизвестного мужчины.

Рядом со мной пронесли носилки, и я услышал тихий вой, такой тихий, что и криком не назовешь. Но в нем, в этом вое, будто слился страх всех, кто боится смерти.

– Что случилось? – спросил я.

– Ребята О'Лири подорвали итальяшек, – ответил возбужденный мальчишка. – Два клиента скопытились, а шлюхам – хоть бы хны.

Я давно заметил: мальчишки – они всё узнают первыми.

Высокая и стройная Филис была одета в голубое платье, открывающее то, что стоило показать: плечи, шею и верхние пять дюймов спины. Овальное розовое личико и волосы самого рыжего цвета, какой может дать хна. Одним словом, она совсем не походила на свою сестру.

Втроем мы сидели в гостиной Витторио Компито и пили пшеничный виски, разбавляя его шипучкой из сифона.

– Похоже, в самом деле канадский, – сказал я, приканчивая третий стакан.

– Ни в чем нельзя быть уверенным, дорогуша, – ответила Филис. – Эти ирландцы такие прощелыги. Никогда не знаешь, что они туда добавляют. На прошлой неделе Витторио принес бутылку джина – так мне показалось, что это была опийная настойка.

Она нервно улыбнулась, обнажив острые зубки, чуть испачканные в ярко-красной помаде.

– Я чувствую, мама не зря за тебя волновалась, – строго начала Салли. – Она просила тебе передать…

Чего боялась ее мама, я так и не узнал: дверь с грохотом распахнулась, и вошел Витторио. Это был плотный, смуглый, моложавый мужчина, с широкими скулами и узко посаженными глазами, одетый в черную шляпу-котелок, прекрасно сидевшее черное пальто, темный костюм и черные ботинки; складывалось впечатление, что все это он купил в магазине каких-то пятнадцать минут назад.

– Милый! – закричала Филис, кидаясь к нему на шею. – У нас гости. Это друг Салли, она познакомилась с ним в поезде…

– В том самом поезде, – проскрипел Витторио, – который привез сюда этих чертовых взрывников-ирландцев.

Голос у него был низкий и сиплый. Он подошел к столу и налил себе виски.

– Если настала пора собирать виноград, – сказал я по-итальянски, – я умею обращаться с серпом и винным прессом.

Он посмотрел на меня изумленно.

– Ну и акцент у тебя, – сказал он по-английски. – Ты что, итальянский в колледже учил?

– Под Витторио на Пьяве, – ответил я. – Там было жарко, но у местных девушек многому можно было научиться.

– Ты в самом деле умеешь обращаться с серпом? – спросил он, тоже переходя на итальянский.

– Si, signore, – ответил я. – И с «ремингтоном», и с «томпсоном», и с «льюисом», если в том будет нужда.

(перебивает)

Кто же из нас не умеет обращаться с серпом? Нас ведь всех в школе учили разбирать и собирать «калашников» на скорость.

Однажды в Америке мы устроили большую вечеринку. Пришли русские эмигранты-программисты. Американские профессора. Журналисты из разных стран. В том числе – один новозеландец, специалист по Афганистану. Ездил туда много раз, провел там лет десять как минимум – и в восьмидесятые, и при талибах, и при американцах.

Все выпили, стали рассказывать, кто что умеет. И наша русская подружка похвасталась, что в школе могла разобрать и собрать АК-47 за 15 секунд. Новозеландец удивился и переспросил:

– Как это: разобрать и собрать? В этом же нет никакого смысла. Его же надо разобрать, смазать и собрать!

Подружка рассмеялась и сказала:

– Вот, сразу видно: человек умеет обращаться с оружием! Наверное, и стрелять приходилось?

Он посмотрел на нас и так серьезно ответил:

– Поверьте, я никогда не стрелял в хороших русских парней!

И как-то сразу стало понятно, что встречались ему в Афганистане все больше плохие русские парни.

Мы вышли на улицу и влезли в заляпанную грязью машину. За руль сел молодой парень в кепке, низко надвинутой на глаза. Рядом с ним Витторио. Остальные устроились на заднем сиденье. Дождь хлестал по брезентовой крыше, просачиваясь в щели.

– Черт! Лучшей ночки и не придумаешь, – проворчал Витторио, пытаясь увернуться от капель. – Заедем на Контон-стрит, заберем одного паренька.

По дороге он рассказал мне, что происходит: О’Лири затеял передел города, выписал из Бостона двух профи, и сегодня они подорвали один из лучших борделей Витторио. Настала пора нанести ответный удар.

Человечек, которого подсадили в машину на Контон-стрит, был слишком толст для нашего автомобиля. И еще – слишком напуган.

– Витторио, – сказал он дрожащим голосом, – ты же понимаешь, при всей нашей дружбе…

– От тебя ничего не потребуется, – перекрывая шум дождя, сказал итальянец. – Ты только подойди, постучи в дверь и крикни: «Откройте, полиция!»

– А если они начнут стрелять?

Мне казалось, его дрожь передается сиденью – хотя, может быть, машину просто подкидывало на ухабах.

– Они же не идиоты, кто ж стреляет в полицию? – усмехнулся Витторио. – Лучше спокойно сесть в тюрьму на пару дней, а потом выйти под залог. Сам знаешь, как это делается.

Дождь прекратился, зато выбоин на мостовой стало больше. В течение следующего получаса каждому представилась возможность посидеть на коленях у соседа.

У ворот, к которым мы подрулили, висела старая электрическая вывеска. Раньше, когда лампочки в ней были целы, она гласила: «Ресторан “Парамаунт Боллрум”». За воротами, в нескольких шагах, стояло приземистое деревянное строение цвета плесени, окруженное по преимуществу мусором. Дверь и окна ресторана были закрыты.

Мы вышли из машины, Витторио вручил мне «харрингтон», а сам вынул «томпсон» и ткнул полицейского дулом.

– Пошел! – скомандовал он.

Толстый человечек вошел за ворота и, переступая через пивные жестянки, бутылки и старые газеты, направился к ресторану. Он надвинул шляпу на глаза и сунул руки в карманы плаща. Наверное, ему хотелось выглядеть крутым, но все равно в его фигуре сквозила растерянность. Обернувшись через плечо, он крикнул:

– Я только скажу: «Откройте, полиция!» – и тут же отойду, да, Витторио?

Я посмотрел на него с жалостью: он был глуп, как сухой закон.

Витторио кивнул, и человечек двинулся к заколоченной двери. Из-под ближнего подоконника вырвались огонь и гром. Я не стал надеяться на меткость бутлегеров и всадил полицейскому две пули между лопаток. Толстяк рухнул лицом к дому, как я и рассчитывал. Когда придет время, я смогу сказать О’Лири, что коп схлопотал пулю в спину, а выводы ирландец сделает сам.

Пригибаясь, мы отбежали к машине. Паренька в кепке за рулем уже не было.

– Давай, крути мясорубку, – закричал в темноту Витторио. – Шмаляй по фасаду, но пониже, будто сыр режешь.

Пулемет дал пробную очередь, восемь-десять выстрелов, затем заработал всерьез и пошел плеваться металлом – настоящий заводик по производству смерти. Витторио закурил сигару и сказал:

– Против этого не попрешь.

Я кивнул. Пулеметы я уважал еще с войны.

– Еще пять минут, и они узнают, где раки зимуют.

Когда пять минут прошло, мы пошли взглянуть на останки. Ресторан выглядел таким же заброшенным и унылым, только стены – сплошное решето. Из него больше не стреляли – видать, потому что в него постреляли как следует.

Первый этаж был по щиколотку залит спиртным – жидкость хлестала из пробитых пулями банок и бочек, которые загромождали почти весь дом. Мы побродили по зданию, дурея от запаха пролитой выпивки и разглядывая убитых ирландцев.

Кажется, О’Лири недосчитается семерых – хотя вряд ли это были серьезные бойцы.

Перед уходом я сунул в карман невредимую бутылку с фальшивой этикеткой «Дьюарса».

Остаток ночи я помню смутно. Витторио рассказывал мне, как мальчишкой уехал из Италии, когда его отец повздорил с односельчанином и тот обратился за помощью к мафии. Через неделю отца разнесли на куски выстрелом из лупары, а еще через месяц люди из мафии пришли за двенадцатилетним Витторио, подумав, что еще год-другой – и он захочет отомстить за смерть отца. Родственники отправили мальчика в Америку, где он, что называется, нашел себя.

– Эта страна, – говорил он мне, – создана для предприимчивых и смелых. Дома, на Сицилии, я никогда не смог бы добиться того, что у меня есть сегодня. Посмотри сам! Роскошный дом, новая машина, костюмы от лучших портных! Я покупаю моей девушке бриллианты и туфли, которые стоят дороже, чем крестьянин у меня в деревне зарабатывает за год!

С каждым стаканом виски мой итальянский оживал. Помню, я пытался объяснить Витторио, что итальянские шлюхи – самые лучшие, Филис визгливо смеялась и спрашивала его, почему же, если итальянки так хороши, Витторио живет с ней. Итальянец отвечал, что она лучше всех, его маленькая сладкая девочка. Салли морщила милый носик и всё порывалась сказать Филис, что мама беспокоится за нее.

– Этот обалденный город, – говорил Витторио. – Страна свободы, дом смелых. Ты думаешь, деньги можно делать только на сухом законе и шлюхах? Ничего подобного! Умный человек всегда найдет, где заработать!

Потом он что-то объяснял про маржинальные займы – сдается мне, тогда я слышал об этой фигне впервые, но так и не понял, что это такое. Потом Витторио ушел, и Салли сказала, что ей кажется, этот итальянец не пара такой девушке, как Филис, что она удивлена тем, как сестра изменилась, и что не зря мама за нее беспокоится. Филис пьяно смеялась, и в конце концов Салли уснула прямо на кушетке, так и не договорив фразы. Спящей она казалась еще милее – а может, в виски в самом деле что-то добавляли.

Филис укрыла девушку пледом и сказала, цепко схватив меня за рукав:

– Дорогуша, ты знаешь – это же моя младшая сестричка! Она ко мне приехала из этой дыры, из нашего городка, чтобы я научила ее, как надо жить. Сегодня отвела ее в магазин Сакса, и мы скупили целый этаж – все, что нужно девушке. Шелковые чулки, нижнее белье, летние платья, нормальные шляпки, а не этот ужас, в котором она приехала. Она, конечно, кривится и говорит, что я ее разочаровала, но подожди неделю, дорогуша, и ты ее не узнаешь! Это же моя сестричка! Она у нас всегда была в семье самая умная, она все на лету схватывает. Знаешь, я ее научила курить, когда ей двенадцать было: она кашляла, но курила, вот она какая у меня! Ты не смотри, что она сегодня курица курицей, ты на нее через неделю глянь – мы с ней на одно лицо, просто на одно лицо, как близняшки, хотя она и моложе на три года. Мы с ней станем актрисами. Или певицами. Уедем отсюда в Нью-Йорк, будем петь на Бродвее. Ты слышал, какой у меня голос? Я бы тебе спела, если бы Салли не боялась разбудить. Это же моя сестренка младшая, понимаешь, да?

Я кивнул и отошел к сифону. Когда я обернулся, Филис лежала на диване, обняв спящую Салли.

– Знаешь, – сказала она, – мы с ней так четырнадцать лет спали, в одной кровати. Пока я из дома не сбежала три года назад. Дома хреново было, отчим вечно пьяный, мать чуть что драться лезла. Я по ним совсем не скучаю, а Салли… Салли я сама написала. Так что теперь снова будем вместе.

Филис закрыла глаза. В этот момент девушки в самом деле показались мне похожими – кроткая миловидная блондинка и рыжая оторва, в лице которой на секунду проступило что-то детское.

Я взял шляпу, сунул в карман револьвер Витторио, проверил, на месте ли бутылка бутлегерского «Дьюарса», и вышел.

Ночь за порогом была беспросветна, как будущее честного политика.

Иногда хорошо работать по плану, а иногда лучше просто помешать палкой в болоте. Хорошо бы при этом ухитриться остаться в живых, и тут не следует уж очень часто показываться на улицах. Поэтому весь следующий день я провалялся в гостиничном номере, разбавляя «Дьюарс» содовой, и только один раз спустился в ресторан съесть стейк и выслушать очередную порцию слухов.

К вечеру я изрядно нагрузился, но был доволен: похоже, весь город говорил, что полиция перешла на сторону итальянцев и разнесла подпольный склад О’Лири в отместку за взрыв в борделе. Следующего хода я ждал от ирландца – но я ошибся.

В полдесятого, когда, прикончив «Дьюарс», я приступил к бутылке джина, заказанной у портье, в дверь постучали. Я достал револьвер и сказал:

– Войдите.

На пороге стоял вчерашний парнишка-шофер в неизменной кепке.

– Ты нужен Витторио, – сказал он.

– А мне нужно спать, – ответил я, – или хотя бы выпить.

– Ты нужен Витторио, – повторил парнишка без улыбки. – Лу Старетт украл сестру мисс Филис.

Лучше бы, конечно, ехать трезвым, но это все равно было исключено. Раз уж меня ожидала новая работа, я не хотел приступать к ней, когда спиртное у меня в желудке на последнем издыхании. Я перелил джин во фляжку и сунул ее в карман.

Через два часа я позвонил в дверь трехэтажного дома на Смит-стрит. В щелку выглянул крупный мужчина с маленькой головой и чрезмерно широкими плечами.

– Мне надо поговорить с Лу, – сказал я и добавил: – О вчерашнем налете.

Громила сказал: «Входи» – и распахнул дверь. Мне не понравилось, как он на меня смотрел – с деловитостью лесоруба, прикидывающего, куда свалить дерево.

Я кивнул ему, прошел по тускло освещенному коридору мимо двух запертых дверей. Третья внезапно открылась, и высокий светловолосый человек довольно бесцеремонно ткнул мне пистолетом в бок.

– Заходи, – сказал он с легким незнакомым акцентом.

Я вошел. На столе стояло несколько пустых бутылок пива, два колченогих стула подпирали грязные стены. Девушку, сидевшую на третьем, я узнал не сразу.

– Салли, – засмеялся я, – что ты с собой сделала?

– Сходила в парикмахерскую, – ответила она.

Голосок ее сегодня уже не казался таким милым, да и опухшее от слез лицо сильно проигрывало по сравнению с нашей первой встречей. Но главное, что делало ее не похожей на себя, – ярко-рыжие волосы, точь-в-точь того же цвета, что у сестры.

– Вы их перепутали? – спросил я блондина. – Я все не мог понять, зачем вы похитили именно ее, а теперь понял. Две девушки зашли в парикмахерскую, блондинка и рыжая. Кто-то доложил об этом Лу, и ваши громилы поехали за рыжей Филис. И когда на улицу вышла рыжая девица, ее сунули в машину и только здесь разобрались, что к чему.

– Чертова Филис! – крикнула Салли. – «Я сделаю из тебя настоящую женщину, милая!» Завтра же уеду домой! Это не город, а Содом и Гоморра! Права была мама…

– Заткнись, – прервал ее мужчина и добавил, левой рукой показав мне на стул: – Сядь.

Пистолет в его правой все еще смотрел на меня. Я сел, прикидывая, успею ли сбить его с ног, если прыгну, или все-таки схлопочу пулю еще в воздухе. Второй вариант выглядел менее предпочтительным, но куда более вероятным. Поэтому я остался сидеть.

Салли тихо заскулила.

– Меня послал Витторио, – сказал я. – Послал на разведку, потому что я – новый в городе, вы меня не знаете. Но я не дурак ради Витторио подставляться, я бы лучше с вами сам договорился.

– О чем? – спросил мужчина.

– Я кое-что знаю про вчерашний налет на склад. И готов рассказать. Но сначала отпустите девушку. Не могу разговаривать, когда рядом рыдают.

– Привыкай, – сказал мужчина. – Война – это всегда женские слезы.

Я разозлился и ответил:

– Войны я видал побольше твоего, а слез не выношу.

– Как хочешь, – пожал плечами мужчина и крикнул в открытую дверь: – Дикки! Обыщи джентльмена и унеси куда-нибудь эту шлюху!

Новый взрыв рыданий был ему ответом.

Громила Дикки обыскал меня, шустро лишив револьвера и фляжки. Передав их своему напарнику, он поднял Салли в воздух, даже не отвязывая от стула, и, не обращая внимания на крики, унес куда-то в глубину дома. Я надеялся, что ничего плохого с ней не случится.

На то, чтобы прикончить фляжку, нам понадобилось минут двадцать. Собеседником моим оказался тот самый Ник-Турок, правая рука Лу Старетта. В лице его и впрямь было что-то азиатское, хотя я никогда не слышал о светловолосых турках. Именно ему принадлежала идея похитить Филис, чтобы вынудить Витторио к переговорам.

– Лу не нужна война, – объяснил Турок. – Билли Тизл дружит с нами против ирландцев и итальянцев, а если они перебьют друг друга, Старетту не выстоять одному: его выкинут, и старик Абрахам Джей обратно заберет городок себе. О'Лири сам полез в бутылку, вот Тизл и наехал на его склад, чтоб О’Лири приструнить. Сейчас итальяшки считают, что настало время добить О'Лири, раз даже полиция против него! Витторио наверняка уже спланировал наступление. Надо было остановить его любой ценой – и мы этого добились.

– А если я скажу, что полиция не имеет отношения ко вчерашнему налету? – усмехнулся я. – Что убитый коп ел у Витторио с руки, его специально взяли с собой и грохнули, чтобы подставить Билли Тизла?

Турок посмотрел на меня с уважением:

– Твоя идея?

– У меня еще много идей, – ответил я. – Убери пистолет и давай поговорим.

– Мой дед был офицер, и мой отец был офицер, – говорил Турок. – Оба погибли, один на Кушке, другой – в Японскую. Я двух Георгиев получил на прошлой войне! Я офицер, потомственный профессионал войны! И что же? Мать умерла от тифа, сестра бежала из России, прихватив лишь самое необходимое. Мы с ней в Париже открыли русский ресторанчик, но Париж… Париж переполнен русскими ресторанами, и наш прогорел. Сестра пробовала преподавать музыку, языки и тому подобное, но куда там! Мы едва сводили концы с концами. Она умерла в двадцать пятом, я подался в Америку, в Нью-Йорке сошелся с бутлегерами, перевозил канадский виски. А почему бы и нет? Разве весь мир не взирал с равнодушием на то, как у нас отнимают все – жизнь, родину, богатство?

– Подожди, – я перебил его, – я думал, ты из Турции или откуда-то еще из Азии…

– Я же сказал – я из России, – усмехнулся Ник, – а Ник-Турок – потому что сократил свои русские имя и фамилию. Меня звали Никита Туркевич, ты и произнести не сможешь.

Я кивнул и спросил:

– Как же ты попал из Нью-Йорка в Гоневилл?

– Мы вляпались, я бежал, а здесь прибился к Лу Старетту… возглавил его маленькую армию. Я все-таки профессиональный военный, могу хорошо спланировать операцию, пусть в карманной войне и в стране, которую мои предки какие-то сто лет назад вообще не воспринимали всерьез. Когда-то в России я читал английский роман, написанный каким-то поляком, – про белого торговца, который решил стать королем у дикого африканского племени. Вот и я точно также в вашем Гоневилле. С моей помощью Лу вышвырнул из города еврейских бандитов и взял под контроль ломбарды. Мы вынудили Билли Тизла признать наши правила и обеспечить нам поддержку. Я выиграл для Лу Старетта несколько войн – но теперь я хочу мира… Вы, американцы, не понимаете, как простая ерунда, один выстрел, один труп в какой-то дыре, в каком-то Сараево, может разрушить все, что создавалось столетиями.

У вас слишком молодая страна, вам все кажется, что ей ничего не грозит, что впереди – вечность. А все может рухнуть в один злосчастный день, в какой-нибудь вторник или четверг. Если бы тогда, в 1914 году, удалось остановить войну – ничего бы не случилось, большевики никогда бы не победили, и я бы…

Турок сжал кулаки. Мне показалось, что на глазах у него выступили слезы.

– Это была поганая война, – сказал я, – точно. Мне сорок лет, и я уже не лезу в драку по собственной воле. Прошли времена, когда я дрался ради развлечения. Я помогу тебе собрать мирную конференцию и спасти этот городок. Только отдай револьвер – с револьвером в кармане мне будет сподручней бороться за мир.

Турок через стол кинул мне «харрингтон».

– Нужно, чтобы они встретились на нейтральной почве. Где-нибудь в «Полном затмении» или еще в каком кабаке. Ты договоришься с О'Лири, а я беру на себя Витторио – если вы заплатите за мою работу и отпустите девушку.

– Годится, – кивнул Турок.

Когда я вышел на Смит-стрит, ночь близилась к концу.

Улица была цвета дыма. Мои ноги звучно шаркали по мостовой.

Эхо собственных шагов казалось мне подозрительным.

Я завернул за угол, достал револьвер и откинул барабан – пусто. Проклятый русский успел разоружить меня, поэтому все, что мне оставалось, – со всей силы двинуть Дикки дулом промеж глаз. Сразу было понятно, что это пустая затея – он даже не пошатнулся. В ответ он ударил с правой, мне удалось увернуться, зато второй удар попал мне в лоб. Если бы не стена, я бы упал. Было больно, но ему должно было быть больнее, все-таки череп крепче, чем суставы пальцев.

Драться с Дикки было все равно, что пытаться голыми руками остановить грузовик. Он был силен как гризли, хотя и не такой смышленый. Через пять минут я барахтался на мостовой, а Дикки стоял на коленях и двумя руками сжимал мне шею.

Он даже не знал такой простой вещи, что нельзя задушить противника, если руки у того свободны и он знает, что рука сильнее пальца. У любого силача палец слабее руки среднего человека.

Я рассмеялся в его багровое лицо, схватил за мизинцы и дернул. Раздался треск. Дикки заревел. Я принялся за безымянные. Один хрустнул. Прежде чем сломался второй, Дикки отпустил меня.

– Ты сам виноват, – сказал я, – зачем увязался за мной? Может, я хотел встретить рассвет в одиночестве.

На самом деле я хотел спать, но спать было некогда. В гостинице я принял ледяную ванну и, взяв такси, отправился к Леону Бернштейну. Я не спал уже сутки, и алкоголя в моей крови было явно меньше, чем требовалось, – только этим и можно объяснить, что я не позвонил Витторио рассказать, что мы обо всем договорились и Салли в безопасности.

Как и в прошлый раз, Бернштейн открыл дверь раньше, чем я успел постучать. На этот раз обошлось без пистолета и фальшивого удостоверения ИРМ. Я прошел в комнату, и, едва глянув на меня, Леон сразу налил из большой мензурки прозрачной жидкости. Стаканов не было, и мы чокнулись двумя разномастными кофейными чашками.

– Tierra y libertad! – сказал он вместо тоста.

Мы выпили, и в голове словно взорвалась шутиха. Я присел на край колченогого стула и сказал:

– Сможешь взорвать «Полное затмение»?

– Целиком? – спросил Леон, и его круглые очки задорно блеснули.

– Не знаю, – ответил я. – Сегодня в три там должны собраться все заправилы. Одним ударом можно обезглавить гидру.

Бернштейн достал из кармана часы.

– Семь часов на подготовку… успею. Пронесу адскую машину в портфеле и оставлю в одном из кабинетов. Завод выставлю на три десять, на всякий случай. Разнесет полздания.

Я поднял голову – Бернштейн улыбался. То ли от выпитого, то ли от бессонной ночи меня пробила дрожь. Мысль о предстоящей бойне не радовала меня. Я не питал ненависти к Витторио, Турку, Лу или О'Лири – да и ко всем остальным, кто попадет под пресс в ближайшую неделю.

Это просто была моя работа, и ее нужно было сделать.

– Не надо так на меня смотреть, – скривился Бернштейн. – Революция – это не светский ужин, революция – это акт насилия.

«Революция, – подумал я, – это когда умные приходят к глупым и бедным, чтобы объявить им, что пора изменить жизнь. И говорят об этом до тех пор, пока всех глупых и бедных не перебьют. Потом они бегут в другое место, и все начинается заново».

– Я радуюсь не тому, что эти мерзавцы сдохнут, – продолжал Леон, – и не тому, что они захватят с собой дюжину бандитов и обывателей. Я думаю о том, что случится в этом городе завтра.

«Завтра я буду спать весь день», – подумал я, а вслух сказал:

– И что же будет завтра?

– Свобода. Libertad, как говаривали в Мексике. Ты видел когда-нибудь город без полиции, без бандитов, без власти?

Я кивнул:

– Да. Фриско после землетрясения. Сначала толчок, потом пожар, потом хаос – а через несколько часов вошли войска. И никакой свободы – только руины.

– Мы не боимся руин. Мы несем новый мир в наших сердцах, – сказал Леон и пояснил: – Это Дуррути.

– Он еще на свободе? – спросил я. – С такими взглядами?

– Да. Где-то в Аргентине. Многие сейчас бегут в Аргентину или в Чили. Я тоже думаю податься в те края, если здесь ничего не получится. Для нас, воевавших вместе с Магоном и Риверой в Мексике, вся Южная Америка – один большой дом. Вся Америка. Ты, кстати, знаешь, за что ненавидят гринго?

Я помотал головой.

– За то, что они присвоили себе название всего континента. А на самом деле, стоило Америке обрести независимость, тут же затянули у нее на шее удавку. Я не забуду, как в 1911 году США помогли предателю Мадеро ударить нам в тыл, в Мехикали и Тихуане. Я помню, многие уоббли плакали от стыда, что они тоже гринго. Были ведь настоящие анархисты, хорошие товарищи, отличные бойцы – а говорили такую чушь. Родина – изобретение буржуазии. Можно любить свой город, но нельзя любить свою страну. Почти то же самое, что любить государство. Гринго. Латинос. Индейцы. Аиды. Какая разница! Главное, у нас было целых пять месяцев свободы. Не так уж мало: Парижская коммуна продержалась только 72 дня.

«А потом вошли войска», – снова вспомнил я Сан-Франциско. Леон продолжал бубнить под нос, почти не обращая на меня внимания, чуть раскачиваясь в такт собственным словам. В то же время его руки не прекращали сортировать мелкие детали, разложенные на оцинкованном столе. Я знал, что через час или два он соберет очередную адскую машину, одну из самых совершенных бомб, созданных человеческим разумом.

Леон Бернштейн был гений.

Я собирался уходить – мне оставалось только договориться о сигнале, который я подам, когда время встречи будет окончательно утверждено, – но внезапно на меня навалилась усталость. В сонном оцепенении я продолжал слушать монолог Бернштейна.

– Когда мы проиграли, уоббли из ИРМ помогли мне перебраться в Штаты. Я избежал пальмеровских рейдов, когда сотни анархистов были высланы из страны, Local 8 укрыли меня, мы продолжили борьбу. В Филадельфии, в Портленде, во Фресно, в Отервилле, в конце концов – здесь. Мы потерпели поражение, многие отчаялись, но я – нет, я все еще жду революции.

«А еще революция – это хаос, а хаос – хорошее дело для того, кто знает, чего хочет», – подумал я, но ничего не сказал.

Когда я был моложе, я знал нескольких ребят из ИРМ. Они были серьезные парни, не такие болтуны, как Леон Бернштейн. Впрочем, со взрывчаткой он управлялся лучше любого из них – кто бы спорил.

– Я всю жизнь был анархистом, – говорил Леон, – еще в Европе, в этой мелкой уличной луже, где только детям пускать кораблики. Прудон. Бакунин. Кропоткин. Малатеста, Голдман. Беркман. Магон и Ривера, конечно. Всю жизнь, с десяти лет, когда впервые услышал Элен Герц. Она приходила к моему учителю Прокопу Вальду, великому химику-взрывнику. Ее казнили потом, в Париже – за подготовку теракта.

Я встал и еще плеснул себе из мензурки. Жидкость была прозрачная, как родниковая вода, от нее пахло чистым спиртом, без сивушной примеси бутлегерского виски.

– Мы несем новый мир в наших сердцах, – продолжал Леон. – И этот мир ширится каждую минуту. Не уверен. Не уверен. Слишком часто я видел, как новый мир скукоживался. В наших сердцах, да, и в наших сердцах тоже. Несколько часов.

72 дня. Пять месяцев. Не так уж долго. Но игра стоит свеч. Париж 1871-го стоит обедни. Завтра люди проснутся – а бандитов больше нет. И полиции тоже нет. Как в Меса-Верде, когда мы взяли штурмом тюрьму. И у людей будет совсем немного времени, чтобы стать свободными. Но если кому-нибудь удастся – о, дело того стоит. Это – навсегда, на всю жизнь. Даже если потом войдут войска. Все равно. Мы разрушим этот город подпольных баров, казино и борделей. Как в Париже в 1871-м. Как в Калифорнии в 1911-м. Как в Гоневилле в 1928-м. В Говновилле. Нет, не в Говновилле, в Гневвилле, в городе гнева.

Наверно, вторая порция сделала свое дело. Я вдруг увидел все эти города, городки и деревеньки, где на несколько дней или месяцев безвластие и хаос освободили людей. Жизнь без полиции, без принуждения, без лжи, обмана и коррупции. Наверное, это в самом деле счастье – жить свободно, искренне, от всего сердца, хотя бы несколько дней. Я подумал о Салли, привязанной к стулу в подвале дома на Смит-стрит, подумал о Филис, заглотнувшей как наживку фальшивый блеск подпольных казино и борделей, о маме, которую я даже не смог похоронить, о друзьях-солдатах, которых Родина – изобретение буржуазии – послала умирать в Италию и Фландрию. Ведь они могли бы быть счастливы. Может, Леон прав и им не хватило свободы? Может, разрушив продажную власть и уничтожив мерзавцев, мы принесем людям счастье?

Ловкие морщинистые пальцы Бернштейна продолжали собирать бомбу.

То, что осталось у меня от души, давно покрыто мозолями, но я вспомнил ребят из ИРМ, и мне стало немножко стыдно перед мужчинами и женщинами, погибшими за землю и свободу в России, Мексике или Чикаго.

Я заставил себя подняться. Пора было идти.

Я уже подходил к дому Витторио, когда меня обогнал черный «форд». Мне было хорошо видно, как машина остановилась около подъезда, полноватый мужчина в мятом костюме вышел и открыл дверь, помогая своей спутнице. Я сразу узнал Филис, мне показалось, даже расслышал, как она сказала своему спутнику «Дорогуша!» – и в этот момент с противоположного конца улицы, заезжая на тротуар и визжа покрышками, промчался «каддилак». В открытом окне несколько раз что-то сверкнуло, я услышал знакомое «та-та-та-та» «томпсона» и, пригибаясь, бросился к Филис. Ее спутник полз мне навстречу, оставляя за собой густой кровавый след. Кажется, у него не было половины черепа. Я перепрыгнул через конвульсивно дергающееся тело и подбежал к девушке.

Филис сидела, привалившись к черному боку «форда», прижимая руки к животу. Платье было в крови, хоть выжимай, да и на мостовую уже натекла изрядная лужа. Судорога прошла по ее лицу, и Филис прошептала:

– Дорогуша, меня, кажется, убили… как глупо.

До того, как ее голубые глаза потухли, она успела вцепиться в мой рукав окровавленными пальцами.

Ее похоронили 29 октября, с кладбища Витторио повез меня в свое убежище. Машина долго петляла, сбивая со следа не то полицейских, не то ирландцев. В конце концов мы остановились у маленького покосившегося дома. Круглоголовый мужчина лет пятидесяти, с волосами песочного цвета, одетый в серый, неважно сидящий на нем костюм, открыл дверь. Мы прошли на кухню, где несколько итальянцев расположились вокруг стола, на котором стоял сифон и две пустые бутылки из-под пшеничного виски. Я заметил, что над дверью вбиты два гвоздя, на каждом – по пистолету: на случай, если, открыв дверь, обнаружишь врага с револьвером и получишь приказ поднять руки.

Салли, вся в черном, тоже была здесь. В ее голубых глазах сквозил лютый холод. Завидев меня, она поднялась.

– Мы выйдем во двор, – сказала она Витторио. Он даже не кивнул.

На лице его словно застыла маска. Похоже, он не мог простить себе смерти Филис. Не дождавшись моего звонка, она, никому не сказавшись, отправилась в полицию. Зная о дружбе Лу и главного городского копа, она попросила Билли Тизла помочь освободить сестру. Не знаю, удалось ли им договориться, но Билли, на свою беду, предложил подвезти Филис до дома.

О’Лири и его головорезы уже несколько дней следили за подъездом Витторио. Увидев автомобиль шефа полиции, они утвердились в своих худших подозрениях: Витторио и полиция теперь заодно. Они были злы за сожженный склад и не хотели упускать удобный случай.

Трудно вести прицельный огонь из движущейся машины, тем более стреляя из «томпсона».

К чести Лу (или Турка?) Салли тут же отпустили, тем более что о мирной конференции речь уже не шла. Похоже, войны было не избежать, а растерянная полиция не знала, с кем дружить и на кого нападать.

– Когда вы уезжаете? – спросил я.

– Сегодня вечером, – ответила Салли надтреснутым голосом. Ни мускуса, ни былого очарования в нем не осталось.

– Мне жаль, что так вышло.

Салли кивнула.

– Да, – сказала она, – жаль. Мама все время за нее боялась. Боялась, что-нибудь с ней случится. Ну, вот и сглазила.

Мы помолчали. Дымные облака плыли по серому небу.

– Скажите, – спросила Салли, – это вы заварили эту кашу? Ведь не было никаких подрывников-ирландцев из Бостона, правда?

Я покачал головой:

– Ну не я же взорвал заведение Витторио. И само по себе оно бы не взорвалось. Значит, какие-то подрывники все же были. Из Бостона или нет – какая разница?

Салли помолчала, ковыряя землю носком. Туфли у нее были новые и дорогие.

– Помните, вы обещали мне очистить город от мрази? Там, в поезде? Вот так вы это и делаете?

Я вздохнул:

– Все это глупости, Салли. Я пошутил тогда, в поезде. Я вовсе не борец за справедливость, а просто немолодой мужчина, езжу по стране в поисках своей пригоршни долларов.

– Ах да, – сказала Салли раздраженно. – Вам же все платили. И Витторио, и Турок. Может быть, даже О'Лири.

– Нет, с О'Лири я не успел повидаться, – ответил я, – и давайте закончим об этом. Я вдвое старше вас. Почти старик. И будь я проклят, если стану объяснять причины своих поступков и выставляться идиотом. Возвращайтесь домой и забудьте Гоневилл как страшный сон. Смойте эту чудовищную хну, утешьте свою маму… выйдите замуж за хорошего парня, в конце концов.

Салли покачала головой:

– Я не вернусь домой.

– Салли, – улыбнулся я, – вспомните, что вы говорили у Лу. Про этот город и про то, что мама была права и…

– Я не вернусь домой, – с напором повторила Салли. – Мы с Филис собирались в Нью-Йорк. Стать актрисами, певицами. Выступать на Бродвее. Вы ведь так и не слышали, как она пела? У нее был голос, чистый, как горный ручей. Ангельский голос. И мама очень любила слушать, как Филис поет.

– Но Филис умерла, – сказал я мягко. – Что вам-то делать в Нью-Йорке?

– Я теперь буду за нее, – ответила девушка. – Мы же сестры.

– Послушайте, Салли, – сказал я. – Вам кажется сейчас, что мир перевернулся. Но, поверьте, если я что-то понял на войне – это то, что убийство не так сильно меняет жизнь – за исключением убитого и – иногда – убийцы.

– Я думаю, война сильно изменила вашу жизнь, – сказала Салли.

Я кивнул:

– Да. Когда я вернулся в Америку, я два года не знал, как мне жить. Колесил по стране, бродяжничал, спал в ночлежках… чувствовал себя, как корабль, который плыл по реке, по проложенному фарватеру, но вдруг привычный маршрут закончился и вода несет дальше – и мне даже все равно куда. За спиной у меня остались трупы погибших на войне, а впереди – ужасные глаза мостов.

– Глаза мостов?

– Ну да. Знаете мост тут, за городом? Через гнилой ручей, который местные называют рекой. Вот на этом мосту меня и повязали. Я проехал полстраны, передать последнее «прости» невесте погибшего друга. Правда, девушка и не ждала его, вышла замуж через месяц после гибели Сэмми, а потом и вовсе уехала из города. Но я-то этого не знал и вот пришел сюда. И как раз на мосту Билли Тизл меня и повязал. Бродяжничество. Десять суток в местной тюрьме со всяким отребьем. И каждый день я видел, как под залог выходят убийцы, сутенеры и бутлегеры, – а я отсидел свое сполна в этом их Говно-вилле.

– И когда вы вышли, вы поклялись вернуться и отомстить? – спросила Салли. – Сквитаться со всем этим городом? Уничтожить, как Содом и Гоморру?

– Ну что вы, – я попытался улыбнуться, – как же можно сквитаться с целым городом?

– По крайней мере, Билли Тизл уже мертв, – сказала Салли и, глядя мне прямо в лицо своими холодными голубыми глазами, добавила: – Отличная работа, дорогуша!

И нервно улыбнулась, обнажив острые зубки, чуть испачканные в ярко-красной помаде.

Спустя год мой приятель встретил в подпольном баре Сакраменто голубоглазую рыжую девушку. Ее звали Филис, и она сказала, что была в Гоневилле незадолго до событий, о которых много писали газеты. Я попытался ее найти и узнал, что она переехала в Сан-Франциско, откуда вроде бы отправилась в Азию с одним из своих кавалеров.

Иногда я думаю, что это была Салли, а иногда – что какая-то совсем другая девушка. А Салли послушалась моего совета, вернулась домой, вышла замуж и родила двоих или троих милых деток.

Что же касается Гоневилла, ничего хорошего с этим городом не случилось. Впрочем, что мне до этого? Я сделал свою работу – и сделал ее отлично.

Хотя бы в этом Салли была права.

* * *

Стоило ли так стараться, спрашиваю я вас? Стоило ли Господу изливать огнь и серу на Гоморру и Содом? Стоило ли превращать в пепел город за городом? Все исчезнет и так – без всяких бомб, без Божьего гнева, без кровавой жатвы. Исчезнут анархисты, мечтающие переделать мир, исчезнут короли, принимающие решения о судьбе своей страны, исчезнет выражение «адская машина», кварталы публичных домов, ночные клубы с чарльстоном и фокстротом, манера называть женщин «бейби», обращение «дорогуша», частные детективные агентства, контрабандный виски, крутые немногословные парни, умеющие носить шляпу, бары, где, небрежно облокотясь на стойку, курят мужчины, а девушки достают сигарету, чтобы поймать призывный огонек полуночных ухажеров.

Все исчезнет, и невозможно поверить, что когда-то в американском городке полиция состояла на содержании у бандитов и было не понятно, кто настоящий хозяин города. То есть, что я говорю? Всем, конечно, было понятно, кто настоящий хозяин.

Пройдет без малого сто лет – и никто не поверит, что это было в Америке. Где-нибудь в Колумбии, в Мексике, в России – пожалуйста. Но не в Америке, нет.

Так стоило ли стараться, молодой человек, стоило ли стараться?

И старик кашляет – тяжелым, надсадным кашлем человека, сделавшего свою первую затяжку раньше, чем его собеседник появился на свет.

9.2

1934 год

Прощай, Шанхай

На зал опускаются лазурные сумерки. Саксофон всхлипывает, вытянув шею, перекрывает людские крики, шорох шелковых платьев, стук каблуков. Гладкий зеркальный пол, колыхающиеся юбки и полы халатов, каблуки, каблуки, каблуки…

– Да, уже два месяца американцы пьют законно!

– Как весь остальной мир.

– Может, вернешься теперь?

– Ты шутишь?

Белые воротнички мужских рубашек, улыбающиеся женские лица. В темных углах – официанты в белом. Запах вина, запахи духов, запах английской яичницы с беконом, запах сигарет…

Альберт думает: так много незнакомых людей, а кажется – я всех их знаю.

– Да ладно, кому мешал «сухой закон»? Поверь, в Чикаго и Нью-Йорке пили не меньше, чем здесь.

– «Сухой закон» – это способ заработать на дешевой выпивке, вот что я скажу.

– Та же история с опиумом. Вы помните, как они здесь быстро его снова запретили в двадцать восьмом?

– А опиум что, был разрешен?

– Спроси лучше: он что, запрещен сейчас?

Смех, смех, смех. Черные смокинги, накрахмаленные рубашки. Протянутые руки, обнаженные плечи, жадеитовые серьги – европеец не отличит от нефрита.

Идеально круглые столы, беспорядочно расставленные стулья. Альберт Девис сидит в углу, пьет кофе, чтобы взбодриться. Такты музыки, обрывки разговора.

– Целый год, вы только представьте! Одними налогами они подняли миллионов сорок!

– Теперь-то Чан получает не меньше.

– Это уж точно.

– А в Америке опиум запрещен?

– Нет, что вы! Кому до него дело? В Америке курят только китайцы.

– Китайцы не могут не курить, такой народ.

Каблуки, каблуки, каблуки. Ноги кружат в ритмах вальса, в ритмах вальса ноги ступают легче ветра. Гладкий зеркальный пол, запах вина, запахи духов.

– «Сухого закона» больше нет! Выпьем!

Официант в белом, египетская сигара в руке, горький вкус кофе. Филис говорила, что только здесь, в Шанхае, впервые выпила, не нарушая закона. Когда у нас не было «прохибишн», я была еще девочкой, дорогуша!

Где ты, Филис?

Приталенная жакетка, юбка до колена, берет, косо сидящий на рыжих волосах. Морщила носик, смеялась, прикуривала сигарету от сигареты, с первой минуты стала называть «милый»: «Милый, будь ангелом, закажи мне еще коктейль».

Я был ангелом и заказал коктейль, а потом оплатил ей квартиру на полгода вперед: в конце концов, за один вечер на ипподроме я терял едва ли не больше, а Филис с Генри куда забавней скаковых лошадей.

Я вернулся через два года – и уже никто их не помнит.

– Журналист в круглых очках? Неплохие костюмы, но дешевая обувь? Ты шутишь! Всех не упомнишь!

– Рыжая американка? Я видел одну на прошлой неделе в «Парамаунте». Или даже двух.

– Зачем тебе? Посмотри вокруг – здесь столько девушек!

Китаянки в облегающих шелковых ципао, мягкие шелковые щечки. Глупенькие трогательные кореянки. Быстрые и хитрые японки. Ловкие мартышки-полукровки. Статные русские красавицы, глубокое декольте, вечерние платья. Словно модели Шанель и Молино, если не присматриваться, если не присматриваться.

Каблуки, каблуки, каблуки.

Ни одного знакомого лица – но все говорят как со старым приятелем. Видать, у шанхайцев хорошая память.

– Ты не вовремя уехал, старина! Пропустил небольшую войну.

– Жалко, что выиграли японцы.

– Но Шанхаю война пошла на пользу. Сам увидишь, как он изменился за два года!

– Это как в Токио после Большого Землетрясения. Новые магазины, дансинги, бары!

– Близость смерти возбуждает.

– Ты хотел сказать: близость японцев?

– Да-да. Близость японцев возбуждает.

– Особенно когда в любой момент можешь свалить.

Смех, смех, смех. Белые воротнички мужских рубашек, улыбающиеся женские лица. Зеркальный пол. Каблуки, каблуки, каблуки.

Китаянки научились танцевать, думает Альберт. Два года назад они нанимали в «Дель Монте» русских шлюх вместо учителей.

Да, Шанхай изменился – даже старых знакомых не сразу узнаешь.

Белые гвозди́ки покачиваются на висках, скрывают кончики изогнутых бровей. Она поворачивает голову – овальное лицо, высокая переносица, огромные глаза, длинные ресницы, мягкие губы, маленькие пагоды серег свисают до плеч. Танцуя, она проносится перед столиком Альберта раз, потом другой… Приникнув лицом к накрахмаленным складкам рубашки, склонив голову, утомленно смотрит из-под цветов гвоздики. Черные бархатные сапожки на высоком каблуке порхают в такт музыке, задевают края ципао, скользят, будто вороны, пролетающие под радугой.

Когда звуки «Неаполитанских ночей» растворяются в белом сиянии ламп, Альберт узнает ее. Он смотрит, как она садится, видит, как губы обхватывают соломинку, розовый коктейль плещется в высоком бокале.

– Добрый вечер, госпожа Су Линь.

– Добрый вечер, мистер Девис. Вы давно не бывали в наших краях.

– Я путешествовал. Амой, Гонконг, Макао… А вы стали еще красивее, госпожа.

Су Линь нагибает голову, серьги чуть слышно звенят – или это только кажется Альберту.

Саксофон всхлипывает, вытянув шею, перекрывает людские крики, шорох шелковых платьев, стук каблуков по зеркальному полу.

Лазурные сумерки опускаются на зал.

Жизнь кажется бесконечной, как морское путешествие. Вальс, фокстрот, чарльстон. Бак Клейтон играет в «Канидроме», Серж Эрмолл – в «Парамаунте».

Качка бесконечных танцзалов, легкая утренняя тошнота, одиночество – как горечь во рту, как соль на губах.

Время тянется незаметно. Все те же волны за бортом, все тот же ровный горизонт. Все тот же шумный перекресток Нанкин и Пекин-роуд. Те же двухэтажные автобусы, деревянные телеги, гоночные машины, сотня оборванных рикш, копошащиеся в пыли куры и стадо буйволов, которых гонят на бойню на Фирон-роуд.

Появляются новые друзья, открываются новые танцзалы. Все больше, все роскошней, все дешевле. «Парамаунт», «Скай Террас», «Венские сады»…

Никто уже не помнит двух смешных американцев – Генри и Филис.

Мне нравится эта женщина, думает Альберт. Она так устала, что, вернувшись после танца, сразу роняет голову на столик.

Третий этаж «Парамаунта». Электрические лампочки вделаны прямо в танцпол. Свет облегает ноги девушек, пробивается сквозь шелковые платья. Резкие тени падают на лица танцующих, превращая их в маски – демонические, глумливые, скорбные.

Женщина в вечернем платье прижимается щекой к столу. Альберту чудится, что она смотрит на него сквозь высокий стакан. Жидкость, точно увеличительное стекло, искажает ее черты. Коктейльная соломинка пересекает скулу, словно росчерк на картине художника-кубиста.

– Я могу присесть?

Девушка поднимает голову и устало говорит:

– Я здесь танцую, а не разговариваю.

Альберт узнает легкий славянский акцент.

– Вы русская?

Девушка кивает: «Меня зовут Таня», – и Альберт сразу вспоминает: «Дель Монте», почти три года назад, безумная ночь с Генри и русскими танцовщицами-проститутками.

– Я не хочу танцевать, – говорит он, – я дам вам ваши билетики и угощу коктейлем.

– Хорошо, – отвечает Таня. – Все равно танцами теперь не заработаешь. Китаянки сбивают цену. Помню, еще в прошлом году было три танца за доллар, а нынче – семь.

Может, это инфляция? – думает Альберт. – Или то, что всё больше девушек готовы танцевать бесплатно? Интересно, если когда-нибудь женщины станут заниматься любовью для удовольствия, как сегодня они для удовольствия танцуют, – проститутки исчезнут?

Но вслух говорит:

– Я слышал, лучшие китайские хостесс стоят больших денег. Дансинги перекупают их друг у друга.

Таня пожимает плечами.

– Я же не «голова дракона» и не «локомотив».

– Жаль, – отвечает Альберт, – я был бы вашим «вагоном». Я видел, вы хорошо танцуете.

Когда-то Генри объяснил ему, что «вагонами» называют постоянных клиентов знаменитых хостесс, которые переходят за ними из клуба в клуб, как за локомотивом.

– Да, – соглашается Таня, – я хорошо танцую. Но я не Пекинская Лилия и не одна из сестер Лян. Меня в кино снимать не будут и «императрицей танцев» не сделают. Китайцы любят блондинок, но сейчас в моде национализм: все лучшее достается местным.

– С другой стороны, вы свободны, – отвечает Альберт. – Вы же слышали историю, как сестры Лян хотели перейти из «Маджестик» в «Венские сады»?

– Да, их вернули адвокаты. Им еще повезло. Знаете, что случилось с танцовщицей из «Вены», которая шантажировала своего патрона?

Альберт слышал много таких историй: англичане любят пугать друг друга коварством и жадностью китайских танцовщиц.

– Нет, – отвечает он.

– Она просила десять тысяч юаней и грозила рассказать об их связи. Ее любовник долго упирался, а потом пошел к своему старшему брату. Тот сказал, что все уладит, и позвал Ду Юэшэна. Ду сказал девушке, что хочет с ней поговорить, а когда она пришла, его охранники связали ее, сунули в машину и отвезли на Вусон, где Хуанпу впадает в Янцзы, – и утопили.

– Черт, – говорит Альберт, – какое варварство!

– Китайцы называют это «чжу нхэ хуа», – говорит Таня, – «сажать водяные лилии». Очень образно, правда?

Альберт кивает. Интересно, думает он, узнаёт она меня или нет? В «Дель Монте», наверное, было много мужчин, всех не упомнишь.

– Ладно, – говорит Таня, – пойдемте, потанцуем. А то потом, когда все закончится, вы пожалеете, что потратили вечер на русские разговоры про смерти и убийства.

– Вы, наверное, устали, – отвечает Альберт. – Хотите, я отвезу вас домой?

– Нет, спасибо, – говорит Таня, – не надо меня провожать. Я сама доберусь.

Голос у нее напряженный и крепкий, как ноги у профессиональной танцовщицы.

Сверкающие полы дансингов, обнаженные женские плечи, крахмальные мужские рубашки. Казалось, это будет длиться вечно, но потом все как-то развернулось в другую сторону, как-то само собой закрутилось: сначала английский гребной клуб, потом бельгийские перекупщики, суматранский уголь, знакомые из Макао и Гонконга, покупатели из Германии и Австрии. Осенью Альберт снял дом, купил новый «бьюик», завел русского шофера, китайского боя и секретаршу-машинистку.

Конечно, времена британской монополии давно прошли, но даже националистам из «Движения за новую жизнь» нужны были люди со связями в Лондоне и Нью-Йорке. Недавний закон открывал доступ на американский рынок, медленно приподнимающийся после Великой депрессии. Настала пора прибрать к рукам этот отрезанный ломоть, думал Альберт, вспоминая старомодных англичан из Амоя.

Британия все еще правила морями. Пароходы везли грузы через Тихий океан, в Сан-Франциско и Сиэтл, и каждый рейс делал Альберта Девиса немного богаче.

Он вспоминал, каким был три года назад, когда приехал сюда. Не знал цену деньгам, не знал цену времени, не знал цену себе самому. И все-таки, оглядываясь назад, Альберт говорил себе, что тогда просто выжидал. Время еще не пришло. Хорош бы он был, займись коммерцией летом 1931 года! Нет, он все сделал правильно – танцевал в клубах, пил в барах, шлялся с Генри, гулял с Филис, потом уехал на два года и вернулся, когда все созрело для настоящего дела.

Разумеется, Альберт по-прежнему бывал в барах и танц-клубах. В конце концов, там бывали все его партнеры: сингапурцы, китайцы, бельгийцы, французы, даже японцы. Там заводились знакомства и заключались сделки. Альберт привык сидеть за одним столиком со знаменитыми хостесс, их патроны гордились деньгами, вложенными в знаменитых красавиц, словно это в самом деле была высокодоходная инвестиция. Сам Альберт избегал долгих связей, но кратковременные интрижки случались. В память о Филис он даже ненадолго сошелся с веснушчатой Кристи из Нью-Йорка. Впрочем, девушка быстро подтвердила репутацию своих соотечественниц – недаром один французский партнер Альберта говорил, что после пятого свидания американка просит подарить автомобиль или призового пони. Кристи, впрочем, продержалась до седьмого.

Иногда в одном из залов «Парамаунта» Альберт встречал Таню. Они танцевали и обсуждали сплетни из жизни знаменитых хостесс, но на предложение проводить девушка неизменно отвечала отказом. Каждый раз, услышав «спасибо, нет», Альберт чувствовал глухое раздражение, словно сорвалась хорошая сделка. Что она строит недотрогу? Можно подумать, он забыл «Дель Монте»! Он бы понял, если бы Таня была порядочная – ну, хотя бы такая, как Филис. Но ведь трех лет не прошло, как трясла грудями за бокал фальшивого шампанского!

Но Альберт подавлял раздражение и улыбался Тане, повторяя про себя, что надо уметь ждать, не следует спешить, рано или поздно наступит нужный момент и все случится.

Альберт верил: то, что работает в бизнесе, работает и в любви.

Косые лучи солнца чертят параллельные линии в затхлом, пахнущем опием воздухе. Полковнику Девису, должно быть, чудится, что это линии атаки, направления удара, штрихи на карте. Он неподвижно лежит на соломенной подстилке, старый китаец, проживший с ним лет десять, держит у его рта плошку с зеленым чаем. Альберт незаметно глядит на часы: он рассчитывал успеть к сводкам с закрытия Нью-Йоркской биржи, но, кажется, зря рассчитывал.

Полковник Девис бредит. Его мозг разрушен опиумом, а печень – малярией и алкоголем. Он крепко держит племянника за руку и шепчет:

– Русские идут… готовьтесь к контратаке, лейтенант Девис!

Альберт вздрагивает. Ему чудится, будто старик выкликает с того света его старшего брата, лейтенанта Джеймса Девиса. Впрочем, Джеймс никогда не воевал против русских и, наверное, бесполезен в битве, которой ждет полковник.

– Здесь нет никаких русских, сэр, – говорит Альберт, – здесь только я и Вон.

Полковник приподнимается на циновке и говорит неожиданно четко:

– Не ври! Вон докладывал мне: в Шанхае полно русских! Мы не должны потерять Шанхай. Поверь, мой мальчик, если мы отдадим Шанхай, мы проиграем всю Империю. А здесь полно русских шпионов из самого Санкт-Петербурга!

Альберт вздыхает.

– Дядя, – говорит он, – нет больше никакого Санкт-Петербурга. Столица России теперь в Москве.

– Не говори глупостей, Альберт! – сердится старик. – Столица Российской империи – Санкт-Петербург.

– Нет больше Российской империи, и Петербурга нет, – отвечает Альберт.

Старик вдруг успокаивается.

– Ага, – говорит он, – значит, мы все-таки их победили. Очень хорошо. Интересно, что сталось с подполковником Шестаковым и полковником Туркевичем? Мне бы хотелось, чтоб они уцелели. Они были настоящие джентльмены. Ты знаешь, как я с ними познакомился, мой мальчик?

Альберт кивает, но полковник все равно рассказывает старую историю о том, как перед битвой у селения Пендже молодой лейтенант Девис вместе со своим командиром встретил четверых русских офицеров. В лучших традициях Большой Игры они обменялись любезностями, разделили трапезу и распили бутылку «Вдовы Клико». Расставаясь, заверили друг друга, что будут рады встретиться в Санкт-Петербурге, Лондоне или на поле битвы.

Если эти русские также хорошо помнят дядю, то они уже ждут его, думает Альберт. Если Вон не ошибается, уже сегодня полковник вместе с ними будет пить амброзию, эту небесную «вдову Клико».

Вон подносит трубку, старик затягивается сладковато-медным дымом.

– Мы их бросили, мой мальчик, – бормочет он. – Они рассчитывали на нас, а мы их бросили. Ты бы видел, что там творилось на следующий день.

Альберт вопросительно смотрит на Вона.

– Афагани, – поясняет китаец, – река Кушка. Русские всех афагани убивать, всех.

Альберт кивает. Ну да, правильно. Молодой лейтенант Чарльз Девис был в том самом отряде, который должен был помочь афганцам в битве против русских. В последний момент было решено не доводить дело до прямого столкновения. Англичане отошли, оставив афганских союзников один на один с казаками. Разумеется, те разделали азиатов в пух и прах – но английский отряд свою миссию выполнил: русский медведь испугался и замер на границе Афганистана.

В Оксфорде Альберту говорили, что это был конец Большой Игры, соперничества царской России и викторианской Англии за Среднюю Азию и Туркестан. С тех пор прошло полвека, но для полковника Девиса битва продолжается: ядовитый дым опия кажется пороховым дымом сражения, звон уличных трамваев – сигналами к атаке, резная трубка в пожелтевшей ладони – рукоятью сабли.

Воздух хрипло вырывается из изъеденных дымом легких, сухие губы чуть приоткрыты.

– Вперед! – шепчет старик. – В атаку! Ружья к бою!

Где-то далеко-далеко, на каменистом берегу маленькой речушки, лейтенант Девис, молодой и полный сил, мчится на врага, обнажив саблю. Британские солдаты заряжают ружья, афганцы на низкорослых лошадях, заслышав английскую речь, прекращают позорное бегство и обрушиваются на врага. Огонь! бормочет полковник, и огонь вспыхивает – яркий, ослепительный, белый, словно само солнце взорвалось над афганскими горами. Всадник въезжает в это сияние, отбрасывает ненужную саблю, рука его разжимается, трубка падает на циновку…

– Полковник Девис… она умерла, – говорит Вон.

– Я распоряжусь насчет похорон, – говорит Альберт.

Ну да, биржевые сводки подождут.

Через неделю Альберт расскажет Тане о смерти дяди:

– Он до самого конца верил, что Российская Империя цела и засылает в Шанхай шпионов.

– Увы, – отвечает Таня, – сюда сейчас засылает шпионов Коминтерн.

Они будут сидеть за круглым столиком дансинга, музыка будет обволакивать их, коктейль будет скользить по узкой соломинке, достигая рта, горла, желудка, насыщая кровь алкоголем, придавая хрипотцы Таниному голосу, туманя голову Альберта.

– Мой дед тоже воевал где-то в тех местах, – скажет Таня, – помню даже слово «Кушка». В детстве оно мне казалось смешным, оно по-русски в самом деле смешное.

– А твой дед жив? – спросит Альберт.

– Нет, – покачает головой Таня, – большевики расстреляли.

Они пойдут танцевать, девушка склонит голову на грудь Альберту, помада оставит маленькое красное пятнышко на белоснежной крахмальной рубашке. Они будут молчать, и только за столиком Альберт спросит:

– Сколько тебе было лет, когда вы бежали из России?

– Семь, – скажет Таня, – мне повезло, я была маленькая.

Альберт попытается сосчитать, сколько ей сейчас. Получается – двадцать три. Много. Редкая хостесс продержится в хорошем месте после двадцати пяти. К этому времени она должна накопить денег либо найти богатого покровителя, а иначе – «кровавый переулок», матросы в Хункоу, размалеванное лицо старой шлюхи.

Таня еще держится, молодец.

Она отхлебнет коктейль и скажет, глядя в сторону:

– Бандиты насиловали мою мать два дня, пока она не умерла. А меня не тронули, пожалели. Я маленькая была.

Альберт накроет Танину руку своей ладонью и скажет, просто чтобы не молчать:

– Понимаю, почему русские не хотят возвращаться.

– Почему не хотят? – удивится Таня. – Многие хотят. Боятся просто. Я бы вот вернулась. Знаешь, я ничего не помню про Россию – всё как отрезало. Иногда только приснится – закаты над Волгой, березовые рощи, санная дорога посреди бескрайнего снежного поля… каждый раз просыпаюсь в слезах. Представь, что ты бы никогда не мог вернуться в Лондон?

– Да, это было бы ужасно, – вздохнет Альберт, а сам вдруг поймет, что легко может отказаться от Лондона и остаться здесь навсегда.

Этим вечером Таня впервые разрешит проводить ее – но не пустит в дом и не поцелует на прощанье.

У высоких ворот – дерево, керамика, черепичная крыша – один за другим останавливаются большие черные машины. Выскакивают телохранители, потом выходит хозяин – разодетый в шелка или чаще в традиционном черном халате и чикагского фасона черной шляпе: униформе местных гангстеров. Девушки в ципао, с замысловатыми прическами – никаких вечерних платьев, никаких смокингов, никакого подражания Европе. Сегодня в моде национальный стиль, особенно здесь, в «Метрополь Гарденз Боллрум», первом настоящем китайском дансинге.

Никакого бетона, никакого ар-деко, никаких псевдоантичных статуй – только национальная архитектура. Восьмиугольный узор на полу, традиционные символы процветания и богатства; на стенах – гобелены с драконами и фениксами (мужчина и женщина, император и наложница, патрон и хостесс – понимайте, как хотите). И при этом – электрические лампы, модная мебель, джазовый оркестр из десяти человек (китайцы, европейцы, американцы).

Гости – прежде всего китайцы. Городские чиновники высокого ранга, полиция, коммерсанты и, конечно, члены Зеленой банды Ду Юэшэна, вдохновителя (а поговаривают – и владельца) «Метрополь Гарденз».

Этот дансинг – одно из тех мест, куда Альберт не может себе позволить не прийти. Вечер, проведенный в «Метрополь Гарденз», как бы говорит его партнерам, что Альберт уважает Китай, уважает его культуру и историю, поддерживает «Движение за новую жизнь», генералиссимуса Чан Кайши и китайских националистов.

Конечно, он поддерживает. Разве можно не поддерживать тех, кто дает тебе возможность хорошо заработать?

Разумеется, Альберт ходит сюда не только засвидетельствовать свое почтение китайскому национализму – в «Метрополь Гарденз» всегда можно встретить нужных людей.

Впрочем, сегодня его ждет неожиданная встреча.

– Госпожа Су Линь? Как давно мы не виделись! Вас не было в городе?

Су Линь – как всегда безупречно красива, спокойна, холодна. И улыбается как всегда – сдержанно-доброжелательно.

– Я уезжала по делам.

– Какие могут быть дела у такой красивой женщины? Уж не вышли ли вы замуж?

– Нет, что вы, – легкая улыбка в ответ, – просто мой отец перевел часть нашего семейного бизнеса в Гонконг, и я должна была провести там некоторое время.

– А чем занимается ваша семья? – спрашивает Альберт. Он всегда хотел узнать.

Су Линь улыбается:

– У нас много разных дел. Торговля. Строительство. Коммерция. Мы даже издаем журналы – вот, кстати, позвольте вас познакомить, это господин Шу, журналист и литератор. А это господин Девис, он окончил Оксфорд несколько лет назад.

Господин Шу поправляет круглые очки и, привстав, пожимает Альберту руку. Пожатие у него слабое, почти женское.

– Присаживайтесь, господин Девис, – говорит Су Линь, – мы как раз говорили о будущем Шанхая. Каков ваш прогноз?

– Я думаю, – отвечает Альберт, – Шанхай будет процветать. Он находится на пересечении торговых путей, связывает Китай и всю Азию с Соединенными Штатами. Я думаю, это великий город и его ждет великое будущее.

– Что вы подразумеваете под «великим будущим», мистер Девис? – спрашивает Шу.

– Шанхай будет модернизирован, – осторожно говорит Девис, – но сохранит свою уникальную культуру. Рикш заменят автомобили, на месте лачуг будут дома – минимум в десять этажей. Возможно, даже сама карта города изменится – проложат широкие бульвары, как в Париже. И, конечно, откроются новые кинотеатры, магазины и дансинги, – тут Девис позволяет себе улыбку.

– И в этом городе будут жить богатые и счастливые люди, да? – спрашивает Шу.

– Конечно, в точности, как и сейчас, – только еще богаче и еще счастливей.

– И в точности, как и сейчас, каждого из этих богатых и счастливых будут обслуживать несколько десятков бедных и несчастных? Вы не боитесь, что рано или поздно их гнев сокрушит тот Шанхай, который вы нам обещаете?

Девис уже жалеет, что поддержал разговор.

– Я не политик, – говорит он, – мне трудно отвечать на такие вопросы. Но я бы хотел спросить, что думает о будущем нашего города госпожа Су Линь?

– Пару лет назад я прочла в одном журнале прекрасную фантазию, – отвечает молодая женщина. – Там говорилось, что однажды Шанхай станет свободным городом. Люди будут жениться и выходить замуж по любви – не обращая внимания на расу, возраст или богатство – и так же легко разводиться, когда эта любовь пройдет. Для молодых людей в парках устроят специальные кабинеты, где будут учить искусству любви. Появится еще больше кинотеатров, кабаре, клубов… одним словом, Шанхай станет раем свободного человека.

– Вам нравится такое будущее? – спрашивает Альберт.

– Конечно. А вам разве нет?

Она смотрит ему прямо в лицо, не опуская глаз, как большинство китайских девушек. Это возбуждает. Альберт думает о том, что последние месяцы женщины не волнуют его – если не считать неприступной Тани.

– Мне тоже нравится, – Альберт заставляет себя улыбнуться, – но я в него не верю. Люди не могут быть настолько свободны.

– К сожалению, я тоже не верю в такое будущее. Как не верю и в ваш вариант.

– А что же будет?

– Мистер Шу уже знает мой прогноз, – улыбается Су Линь. – Скоро Шанхай будет захвачен Японией, и все, что мы любим, исчезнет навсегда.

– Я не верю, – говорит Альберт. – Вы, китайцы, сами себя пугаете. Шанхай – открытый порт, Британия и Франция отвечают за его безопасность. Поверьте, мы никогда не отдадим Шанхай японцам. Для нас это означало бы конец Империи.

На секунду он вспоминает полковника Девиса: если мы отдадим Шанхай, мы проиграем всю Империю. Вот именно. Старик знал, что говорил.

– Я не думаю, что британцы нас защитят, – говорит Шу. – Вашим соотечественникам нет дела до китайцев. Они легко пожертвуют нами. Вы помните «Шанхайский экспресс»? С точки зрения китайца, это фильм о том, что китаянка должна спасти белую женщину, эту Лилию Шанхая. Хорошо еще, что не ценой своей жизни!

– Вы преувеличиваете, – возражает Альберт, – это только мелодрама. В фильмах с Марлен Дитрих всегда все вертится вокруг нее.

Почему-то на ум приходит Филис – впервые за много месяцев. Филис тоже хотела быть Лилией Шанхая – белой девушкой, приехавшей в самый порочный город Азии и покорившей его своей красотой.

Где ты сейчас, малышка Филис?

– Хорошо, оставим «Шанхайский экспресс», – не сдается Шу. – Возьмем любой другой фильм. Скажем, какую-нибудь картину про Фу Манчу.

– Ради Бога, – возмущается Альберт, – только не говорите, что для нас, англичан, все китайцы – злодеи, как Фу Манчу.

– Нет-нет, – Шу снова поправляет круглые очки, – я вообще не про Фу Манчу. Он злодей, с ним все понятно. Но давайте вспомним фильм, где Ан Мэй Вон – благородная китаянка из «Шанхайского экспресса» – играет его дочь. Вы его помните?

Альберт качает головой.

– Суть в том, что сначала героиня Ан Мэй Вон подпадает под влияние Фу Манчу и становится на путь зла, а потом влюбленный в нее благородный китайский полицейский гибнет, спасая белого героя и убивая Ан Мэй. Вот образцовый сюжет: лучшее, что может сделать китаец, – это умереть, спасая белого. И при этом убить женщину, которую он любит. Можно догадаться, что ждет Шанхай, если мы, китайцы, не возьмем свою судьбу в собственные руки.

– Мистер Шу, – говорит Альберт, – я, конечно, никогда не смогу вас переспорить. Вы журналист, а я всего-навсего коммерсант. Разговоры – не моя сильная сторона, извините. Я бы предпочел пригласить госпожу Су Линь на танец, если вы не возражаете.

Шу вежливо наклоняет голову.

Альберт удивлен, насколько хорошо танцует Су Линь. Шелк ципао струится под его рукой.

– Помните, вы обещали мне визит в Сучжоу?

Сдержанная улыбка:

– Конечно. Но весной, весной… сейчас слишком жарко.

– Жалко уходить: это все-таки единственное прохладное место в городе, – говорит Альберт, вставая из-за столика.

Он прав: душным августом 1935 года владельцы «Янцзы» первыми поставили себе электрический кондиционер – и вот уже неделю не знают отбоя от посетителей. Но сегодня время уже вышло – дансинг закрывается, оркестр играет последний фокстрот, Таня на прощание всей кожей вбирает прохладный воздух.

Она здесь первый раз, и уходить ей не хочется.

– Это было настоящее чудо, – говорит она.

Конечно, чудо: если бы Альберт не встретил ее сегодня в «Парамаунте», Таня никогда бы не попала в «Янцзы».

Впрочем, какое там чудо! Альберт сколько угодно может себя убеждать, что в этом дансинге у него были дела, но на самом деле он заходит в «Парамаунт» только для того, чтобы увидеть Таню. Уже несколько раз он отвозил ее на машине до дома – все так же безрезультатно: ни поцелуя, ни предложения войти. Хорошо, говорил себе Альберт, наверное, она живет не одна. Возможно, у нее даже есть муж или ребенок – от русских всего можно ожидать, – но почему она не соглашается поехать ко мне домой?

С каждым разом Танины отказы раздражали все больше: «Генри посмеялся бы надо мной. Надо же: найти в Шанхае единственную хостесс, которая не готова спать с клиентом! И вдобавок решить, что мне нужна только она! Смех один!»

Вот так они и оказались в «Янцзы», а теперь, после трех коктейлей и пяти танцев – все-таки Таня прекрасно танцевала, не сравнить с молодыми китайскими хостесс, – направляются к выходу, надеясь, что хотя бы ночью жара немного спадет.

– Я хочу пройтись, – говорит Таня. – Ты можешь отпустить своего водителя?

– Я могу ему велеть ехать за нами, – говорит Альберт. – Когда устанешь, сядем в машину.

– Я хочу, чтобы ты его отпустил, – повторяет Таня. – Я могу тебя об этом попросить?

– Конечно, – пожимает плечами Альберт. – В крайнем случае, найдем рикшу.

Неоновый свет окрашивает лица в цвет синих чернил, небо над Нанкин-роуд словно исчеркано огромными надписями. Вот английский джентльмен в красном фраке, с тростью в руках, словно монах на прогулке. У его ног вспыхивает: “Johnny Walker. Still Going Strong”.

Куда ты идешь, Джонни, кому неподвижно сияешь в душной августовской ночи?

– Я не люблю машины, – говорит Таня. – Один раз мне пришлось выпрыгивать почти на полном ходу. Я-то думала, он не станет приставать ко мне при шофере! Как бы не так! А сколько раз машина как бы случайно вдруг заезжала в какой-то глухой проулок или в поле? Помню, однажды я провела целый вечер со старым китайцем: он повез меня в «Рио-Риту», заказывал оркестру мои любимые песни, поил коктейлями, но все равно – был так отвратителен, что на обратном пути, когда он остановил машину, я вырвалась и убежала. Он схватил меня за рукав, и тот оторвался. Было страшно жалко, пришлось платье перешивать.

Огромный месяц ползет по небосклону, как по бескрайнему темному полю. Переплетаются темно-серые тени деревьев.

– Я не хочу об этом думать, – говорит Таня, и Альберт видит, как неоновый свет играет на ее скулах, – этой ночью – не хочу. Знаешь, как начнешь вспоминать, такая мерзость лезет… я иногда думаю: хорошо, что мама этого не видит. Она бы, наверное, все равно умерла. От ужаса или от стыда. Папа говорит: она мечтала, чтобы я выросла такой нежной девушкой, с тонкой душой… знаешь, из тех, что могут влюбиться в рифмочку, в картинку. У вас в Англии, наверное, такие тоже есть.

– Я таких не встречал, – говорит Альберт. – Я вообще не встречал никого, похожего на тебя.

– Не говори глупостей, – раздраженно отвечает Таня. – Таких, как я, – в каждом дансинге четверть танцпола. Скажи мне лучше: где ты живешь?

В спальне Альберт осторожно расстегивает пуговицу за пуговицей, пока платье не падает к Таниным ногам. Узкая спина матово светится в темноте, девушка оборачивается, и Альберт бережно берет в ладони ее груди. Обнаженные руки обнимают его за плечи, мягкие губы отвечают на поцелуй…

Потом они долго лежат, обнявшись, душной летней ночью.

– Какая я была дура, – говорит Таня, – зачем я тебе так долго отказывала?

– В самом деле – зачем?

– Ну, теперь-то я могу сказать. Ты же видел меня в «Дель Монте», правда? Я тебя запомнила, ты был с Генри-американцем. Он был забавный, все девочки его любили. Куда он, кстати, подевался, ты не знаешь?

– Нет, – отвечает Альберт, укладывая голову между Таниных грудей.

– Ну, ты меня видел там, и когда мы встретились в «Парамаунте», я подумала, что ты меня хочешь, ну, именно как шлюху. Как девушку, которая трясет голыми грудями перед ночными посетителями кафе.

Так оно и было, думает Альберт. Но только в самом начале.

– А я так не хотела. Ты не подумай, не то чтобы я ни с кем не спала, кого встречала в «Парамаунте». Но просто одно дело, когда я – хостесс, а другое дело – когда такая вот дешевка.

– Какие все это глупости, – говорит Альберт. – Я давно забыл про это «Дель Монте».

Вот и неправда, думает он. Конечно, я все время помню про «Дель Монте», и про изнасилованную мать, и про все, что с Таней случилось. Я, наверное, так хотел ее, потому что мне казалось, что когда мы будем вместе, здесь, в спальне, я смогу собрать воедино – маленькую русскую девочку, дешевую шлюху, опытную танцовщицу, всех женщин, которые в ней скрыты.

– А вот теперь мне, на самом деле, уже все равно, что ты про меня помнишь, что ты про меня знаешь. Хочешь, я тебе расскажу что-нибудь? Скажем, что такое black light dances? Это когда в дешевых клубах вдруг гасят свет, и мужчина, с которым ты танцуешь, начинает тебя лапать. Или даже при свете вдруг попадается такой, который все время норовит о тебя потереться… ну, ты понимаешь, да? У девушек есть специальный знак, мы друг другу сигналим мизинцем у него за спиной, чтобы все знали, с кем дело имеют.

– Какая гадость! – говорит Альберт, а Таня продолжает, будто не услышав:

– Европейцы еще ничего, а у китайцев же в чаншань не видно, когда они возбуждаются, не то что в смокинге. Вот они и…

Таня молчит, и Альберт думает: получилось или нет? Удалось ли мне найти в усталой и гордой женщине из «Парамаунта» девушку из «Дель Монте», так поразившую меня когда-то? Удастся ли разбудить ту пятилетнюю девочку, которую не может вспомнить сама Таня?

– Ты не знаешь, зачем я тебе все это рассказываю? – говорит она. – Всю вот эту мерзость? Я ведь об этом никому не говорила. И про маму я тебе первому здесь рассказала – ну, кроме русских, конечно, мы-то всё друг про друга знаем, нас ничем не удивишь. А знаешь еще? Я бы тебе дала сразу в тот вечер, когда ты мне про своего дядю рассказывал, если бы ты меня на авто домой не повез.

– Почему? – удивляется Альберт. – Чем тебе авто не угодило? Хороший «бьюик», прошлогодний.

– Дурак, – говорит Таня, – у тебя же водитель – русский. Если бы ты у меня остался или меня к себе повез, он бы считал, что я – обычная шлюха.

– Боже мой, – говорит Альберт, – какие глупости! Хочешь, я его уволю завтра и возьму китайца?

– Ты что, с ума сошел? – возмущается Таня. – Не смей так делать! Как это – русского уволить, а взять китайца? Знаешь, как трудно найти работу в Шанхае?

Потом они снова начинают целоваться, и Альберт перестает думать про «Дель Монте» и «Парамаунт», про усталую женщину и маленькую девочку, и вот они лежат, обнявшись, и на мгновение Альберту кажется, что он видит весь город, весь большой Шанхай, с его кабаре и танцзалами, барами и борделями, опиумными притонами и роскошными отелями, кажется, будто видит всех мужчин и женщин, охваченных вожделением, страстью, похотью; сплетенные тела, прерывистое дыхание, выкрики на китайском, английском, французском, русском, на всех языках азиатского Вавилона. С последним вскриком все исчезает, растворяется Шанхай, пропадает, будто и не было, – остаются только Альберт и Таня, прилипшие друг к другу, спаянные последним объятием, замершие в том бесконечном мгновении, что отделяет их от будущего, которого они не знают.

Они проведут вместе еще две ночи, а потом Таня исчезнет. Она не появится в «Парамаунте», а в доме, где она жила, никто не будет знать, куда она уехала, – или просто не захотят сказать ее новый адрес богатому англичанину, приехавшему на черном «бьюике».

Альберт больше никогда ее не увидит.

Рождественской неделей 1936 года Альберт снова сидит за столиком в «Метрополь Гарденз» и обсуждает с госпожой Су Линь ночную жизнь Шанхая. Кабаре уже не те, что раньше. Куда это годится – владельцы даже стали приглашать комиков и силачей.

– Я не могу назвать себя поклонником Пекинской Лилии, – говорит Альберт, – но мне передавали, будто она сказала, что кабаре должно быть только для танцев, а добавлять еще что-то – все равно что пририсовывать ноги змее.

Альберт не знает, стоило ли цитировать эти слова. Вдруг это не шутка Пекинской Лилии, а обычная китайская идиома, коряво переведенная на английский? Наверняка так и есть – Пекинская Лилия никогда не была особо остра на язык. Да и вообще, вся ее слава – оттого, что она была любовницей Ду Юэшэна и два года назад тот сделал так, что она победила на городском конкурсе, став «императрицей танцев».

– Да, вы правы, – говорит Су Линь, – Шанхай уже не тот. Впрочем, возможно, я говорю так, потому что собираюсь уехать.

– Надолго? – спрашивает Альберт.

– Возможно, навсегда. Моя семья завершила свои дела в этом городе.

– Наверное, я чего-то не понимаю, – говорит Альберт, – но мне кажется, что деловая жизнь в городе…

– У нас несколько разная ситуация, – прерывает его Су Линь. – Вы – англичанин, мой отец – китаец. Я, наверное, никогда не рассказывала вам, как его похитили три года назад?

Альберт хочет сказать, что Су Линь вообще никогда не говорила об отце, но лишь качает головой.

– Он возвращался домой, в сопровождении двух слуг. На него напали трое и запихнули в машину. Слуги бросились бежать и звать на помощь. Рядом с нашим домом – полицейский участок, и уже через минуту слуги были там. Им открыл заспанный англичанин, в тапках и едва ли не в халате. Похоже, он был пьян. Когда наши слуги рассказали о похищении, он взял их за шивороты и стукнул лбами, приговаривая, что они несут какую-то чушь и только отвлекают занятого человека.

– Боже мой! – ужасается Альберт. – Я надеюсь, полицейского наказали?

– Наверное, – пожимает плечами Су Линь, – мне нет до этого дела. Так или иначе, мы поняли, что в случае неприятностей нам не приходится рассчитывать ни на англичан, ни на полицию.

– Но ваш отец…

– …жив и здоров. Вы же знаете, в Шанхае есть и другие пути решения проблем, кроме официальных.

– Надеюсь, они тоже будут задействованы, чтобы освободить Чан Кайши.

Су Линь улыбается. Вот уже двенадцать дней, как глава Го миньдана генерал Чан Кайши находится в Сиане, захваченный китайскими коммунистами: по слухам, от него требуют, чтобы он согласился на совместные выступления Гоминьдана и Красной армии против японцев.

– Мне жаль, что вы уезжаете, – говорит Альберт. – Хотя мы видимся редко, я не теряю надежды однажды съездить с вами в Сучжоу.

– Возможно, мы еще успеем, – отвечает Су Линь. – Мы уедем только весной.

Сегодня на Су Линь черное платье с длинными рукавами, что-то среднее между ципао и западным вечерним платьем. Серебряные браслеты и ожерелье слегка звенят, когда девушка взмахом руки подзывает официанта. Волосы ее коротко острижены на европейский манер.

– Мне кажется, вы торопитесь, – говорит Альберт. – Я думаю, можно подождать до осени.

Су Линь пожимает плечами – и тут бармен-филиппинец вылезает на сцену и что-то громко и взволнованно читает по бумажке.

Зал взрывается криками радости.

– Что он сказал? – спрашивает Альберт.

– Чан Кайши освобожден и направляется в Нанкин, – говорит Су Линь, – но, боюсь, это все уже неважно.

– Почему? Если Чан Кайши заключит союз с коммунистами, он будет хозяином всего Китая?

Кажется, невозмутима в зале одна Су Линь. Все прочие – хостесс, танцовщицы, гости, официанты – поздравляют друг друга.

– Что они говорят? – спрашивает Альберт.

– Они уверены, что теперь мы победим японцев.

– Может, так и будет?

Крики смолкают, словно по команде. Полдюжины телохранителей деловито расчищают проход к столику у самой сцены – и вот в зал входит большеухий мужчина, высокий и худой. На нем традиционное черное чаншань и кожаные европейские туфли. Охранники провожают его до столика, с пистолетами в руках становятся рядом, оглядывая зал.

Альберт узнает главу Зеленой банды Ду Юэшэна.

– Вы все еще думаете, что хозяин Китая – именно Чан Кайши? – шепотом говорит Су Линь.

Альберт увидел его на авеню Жоффе. Как много лет назад, Генри стоял в тени платана и смотрел на поток пешеходов и рикш. Китайцы в островерхих соломенных шляпах, телеги, запряженные волами, большие черные автомобили… Альберт выскочил из «бьюика», стиснул Генри в объятиях и, еще крича: Не может быть! Старина Генри! Ты ли это? – увидел, как тот постарел.

Редкие оставшиеся на голове волосы поседели, мышцы одрябли, глаза потухли за стеклами очков. Альберт отвез его в ближайший бар, налил полный стакан скотча:

– Рассказывай, где ты был?

Генри пожал плечами:

– Сначала здесь, потом в Америке, теперь вот снова вернулся, уже два месяца.

– Я тебя искал. Никто не знал, где ты.

Генри аккуратно поставил на стол пустой стакан.

– Нечего было знать. Жил в приюте Армии Спасения, с другими бездомными. Потом собрал денег на билет до Нью-Йорка и уехал.

– В приюте Армии Спасения? Ты с ума сошел? Почему ты мне не написал? Я бы выслал тебе денег!

– Мне не хотелось, – ответил Генри. – Знаешь, мне было нечего тебе написать, если честно. Мне как-то стало все… неинтересно.

– И девки? – подмигнул Альберт.

– Девки тоже. Их было так много в моей жизни, что, наверное, надоело.

Генри был жалок. Альберт предпочел бы запомнить его молодым.

Альберт заказал еще скотч. Как бы поскорее дать Генри денег и отвязаться?

– Ты знаешь что-нибудь про Филис? – спросил Альберт, когда пауза затянулась.

– Да, – кивнул Генри, – конечно. Я знаю про Филис. Я думал, ты тоже знаешь.

Он начал рассказывать про войну 1932 года. Все случилось быстро: сначала демонстрации, потом драки, и вот уже японские корабли стоят на рейде и обстреливают город.

– Рассказывали, что японцы извинились перед англичанами и французами, что у них старые пушки и они могут случайно попасть не туда. Англичане сказали, что да, они понимают, война есть война, все в руках Господа, а французский адмирал ответил японцам, что у французов, напротив, пушки самые новые и они всегда попадают куда надо. И, как ты знаешь, ни один японский снаряд французам не достался. Все это знали – и кто мог, старался задержаться во французском квартале, носа не совал в китайский город и международный сеттльман. Можешь представить, что здесь творилось? В тот день японцы подошли к Наньтао, и беженцы с новой силой рванули сюда. Они бежали по бульвару Монтини, со всем, что могли унести. Я думаю, там было несколько десятков тысяч, когда все случилось. Страшная давка, паника… в какой-то момент я выпустил руку Филис…

Внезапно Альберт понял. Это был тот самый день, когда китайские самолеты уходили от японских истребителей и начали терять высоту. Чтобы избавиться от лишнего груза, они сбросили две бомбы. Прямо в толпу беженцев на бульваре Монтини.

– Филис была в самой гуще, – сказал Генри. – Надеюсь, что убило взрывом. Потому что еще больше народу затоптали заживо.

Третий стакан скотча пошел Генри на пользу, в голосе его появились знакомые нотки злой иронии.

– Ты знаешь, я же всегда знал, в каком мире мы живем. Великая война в Европе, гниль и разложение вокруг нас… это даже давало мне силы… ты ведь помнишь, да?

Альберт кивнул.

– Ну вот. А когда это случилось с Филис – все вдруг закончилось. Все перестало работать. Мне казалось, это высшая мудрость – помнить о смерти, об ужасе, который нас окружает. А оказалось – можно было и не помнить. Все равно, когда понадобится, нам напомнят. Самым доступным способом – ткнут носом, как котенка в его говно. Поначалу я думал, что все как-нибудь выправится, попробовал старый способ – опуститься на дно. Трущобы, ворье, шлюхи, даже опиум… ничего не помогало. В конце концов я оказался в приюте Армии Спасения и понял, что у меня одна мечта: убежать отсюда.

Альберт вспомнил Су Линь и вздохнул:

– Все бегут из Шанхая.

– Отсюда расползается что-то страшное – на фоне этого Великая война покажется детской игрой. Я сбежал в Америку, и, знаешь, там то же самое. Америки, которую я любил, больше нет. Ее убила Депрессия и отмена «сухого закона».

– Поэтому ты вернулся?

– Да, наверное. Я подумал – попытаюсь последний раз. Вдруг снова увижу Шанхай и стану таким, как пять лет назад. Не получилось.

– И что ты будешь делать? Уедешь в Европу?

– Ты не знаешь, что ли, что творится в Европе? – удивился Генри. – Одна Испания чего стоит!

– Я думаю, красные проиграют в Испании, – сказал Альберт.

– У меня есть план, – шепотом сказал Генри, – я нашел идеальное место. Никому не нужные острова. Идеальный климат. Людей мало. От всего на свете далеко. Посреди океана. Я думаю, когда все начнется, там можно будет отсидеться. Жаль, у меня нет денег на билет.

Альберт улыбнулся. Когда речь зашла о деньгах, на секунду он увидел прежнего Генри.

– Деньги я тебе дам, – сказал он, – но, может, ты лучше потратишь их в Шанхае?

– Помнишь, – ответил Генри, – мы как-то говорили с Филис и нахваливали Шанхай? А Филис сказала, что однажды уже видела один очень похожий город – и что теперь этого города больше нет?

– Не помню, – сознался Альберт.

– Ну, неважно. Короче, это такое пророчество. Скоро не будет никакого Шанхая. Я не знаю, кто придет – японцы, коммунисты, марсиане, – но этот город доживает последние дни.

– Честно говоря, – ответил Альберт, – я спокоен за Шанхай. Мы не уступим его японцам. Если такое случится – это будет конец Британской империи.

– Значит, не будет и Британской империи. И Европы тоже не будет. Даже насчет Америки я не уверен. Поэтому я и выбрал Гавайи. Знаешь, я уже присмотрел там местечко, нашел на карте. Мне название понравилось – «Жемчужная гавань». Красиво, правда?

(перебивает)

В начале восьмидесятых несколько британских пацифистов решили подготовиться к атомной войне. Проанализировали возможные места ядерных ударов. Изучили розу ветров. Посмотрели карты океанских течений. Выбрали в Атлантическом океане группу британских островов, куда радиоактивное заражение должно было добраться позже всего. Купили землю, перебрались туда жить. Через месяц на остров высадились аргентинские войска, и началась Фолклендская война.

А вот ядерного апокалипсиса так до сих пор и не случилось.

Нанкин-роуд – не лучшее место для разговоров. Еще не зажглись неоновые рекламы, но то и дело хлопают двери магазинов, впуская и выпуская новых покупателей.

– Могу ли я надеяться увидеть вас в Гонконге, если деловые интересы приведут меня туда? – спрашивает Альберт.

Су Линь затягивается сигаретой, дым тонкой струйкой поднимается к небу.

– Все может быть, – отвечает она.

Весна, новая шанхайская весна. Вечная морось сменилась душной жарой, можно позавидовать рикшам, на которых только короткие штаны. Су Линь сегодня одета по европейской моде.

– Мы знакомы пять лет, госпожа, – говорит Альберт, – и пять лет вы обещаете мне поездку в Сучжоу. Боюсь, как бы обещание новой встречи не оказалось столь же обманчивым.

Су Линь улыбается:

– Вы же можете съездить в Сучжоу без меня, мистер Девис. Это хорошо известный маршрут.

– Это будет неправильно, – отвечает Альберт. – Пусть Сучжоу навсегда останется для меня местом, куда мы не съездили с вами вдвоем.

– Хорошо, – Су Линь наклоняет голову, – возможно, в Гонконге нам больше повезет со встречей. А сейчас – прощайте, мне пора идти.

– Прощайте, госпожа, – говорит Альберт.

Мы так и не съездили в Сучжоу, повторяет он про себя. От этой фразы веет меланхолией. Так и не съездили в Сучжоу. Значит, Сучжоу будет для меня сердцем потаенного Китая, таинственного и чарующего, как Су Линь.

Девушка идет к автомобилю. Альберт смотрит вслед, представляет ее в ципао, шелк нежно переливается при каждом шаге, любое движение словно замедленно, как во сне.

Наверное, я был влюблен в нее, думает Альберт, был влюблен все эти пять лет, с того момента, как увидел в первый раз. Заходящее солнце золотит Нанкин-роуд, то тут, то там вспыхивают неоновые огни. Шофер раскрывает дверцу; садясь в машину, Су Линь оборачивается и чуть заметно улыбается.

Жаль, у меня нет с собой камеры, чтобы навек впечатать в эмульсию тонкую фигурку рядом с раскрытой дверью автомобиля, слабую улыбку на нежном лице, озаренном закатным светом. Если не фотоэмульсия, то хотя бы память пусть сохранит это мгновение.

Пройдет много лет, думает Альберт; богатый и утомленный жизнью, я буду сидеть в шанхайском кабаре, пары все также будут кружиться по зеркальному полу, я буду слушать привычный разноязыкий гомон, пить «джинслинг» и вспоминать тех, кого знал молодым, кого больше нет со мной, кто навсегда покинул Шанхай.

Шанхай! Запруженные улицы и грязные каналы, ночные бары, кинотеатры и казино, неоновый свет Нанкин-роуд и огни океанских пароходов на рейде Хуанпу. Китайские няньки-аны гуляют в парках с детьми, иностранные знаменитости фланируют по Бунду, пробегают полуголые рикши, выходят из автомобилей одетые по последней моде красавицы…

Вот он, мой Шанхай, с его любовью, музыкой и одиночеством.

Мой Шанхай, место расставания, вечный праздник разлуки.

* * *

…И из этого краткого мгновения, ради которого все и затевалось, из этого мига слепой бесконечности он почти сразу сползает в дремоту, еще перекатывая во рту «спасибо» или «ох, как мне было хорошо», выталкивая влажными губами бессмысленное «детка», «зайка», «маленькая моя», бормоча на разных языках традиционное «люблю», да, соскальзывает в дрему, не в силах снова открыть глаза, откатывается на свой край, и уже потом, за гранью сна, протягивает руку, нащупывает округлое, теплое, чуть влажное – грудь, живот, бедро? – не разглядеть из глубины ночного забытья, но все равно: чужая плоть ложится в ладонь, словно отливка в родную форму, словно глиняная модель в затвердевший отпечаток, оставленный когда-то в сыром гипсе.

До самого утра, потерянный и одинокий, он будет барахтаться в мелководье сна, вздыхать и всхрапывать, ерзать и ворочаться.

До самого утра будет протягивать руку – грудь, живот, бедро? – словно успокаивая себя, еще раз проверяя, ища опору, бросая якорь.

11

1933 год

Томек и сердце тьмы

Спустя много лет Мачек все чаще будет вспоминать тот дожд ливый день, предпоследнее воскресенье марта, когда они забрались в дощатую сторожку в дальнем конце сада Шкляревских. Сторожка могла быть капитанской каютой, калифорнийской гасиендой, факторией в джунглях Конго. На этот раз – итальянский замок.

– А может быть – башня, – сказал тогда Томек, – неважно. Главное, двери крепко заперты, и никто из нас не выйдет наружу еще десять дней.

– А что мы будем есть? – спросил Збышек и тут же покраснел. Все засмеялись.

– У нас полно запасов, – ответил Томек. – Мы ведь не просто сидим здесь, мы пируем.

Широким жестом он указал на колченогий стол, словно предлагая представить вместо одинокого графина домашнего лимонада и нескольких мутноватых стаканов – блюда с неведомыми яствами, бутылки с вином, серебряные приборы.

– А почему мы не выходим? – спросила Беата. – Нас захватили в плен?

– Нет, – ответил Томек, – мы сами заперлись. Мы не выходим, потому что снаружи – чума.

Беата кивнула, светлые локоны на секунду пришли в движение. Она была красива, как Луиза Пойндекстер, и Мачек отвернулся. За окном капли стекали по голым намокшим ветвям яблонь, по тупиковому забору горизонтальных досок, падали в жирную, грязную землю. Мачек знал: Беате нравится Томек.

Томек нравился им всем.

Его звали Томаш П. Радзаевский – и вряд ли сегодня кто-нибудь вспомнит, что значила буква «П». Томек был заводилой, вундеркиндом, самым умным мальчиком в Бжезинке, а может, и во всех окрестных деревнях, в Бабице, Будах, Райске, в Плавах и Харменже. Он был докой во всех гимназических науках, разбирался во всем, от вулканической лавы до индейских набегов. Если ему чего и не хватало, так это хитрости: Томек не умел скрывать, насколько он умен. В гимназии, решая для Юрека или Витека задачку на определение площади треугольного двора, он использовал синусы и прочую тригонометрию – хотя никто в классе и слова такого выговорить не мог.

Но главное, в чем Томек был мастером, – это придумывать игры. Это он три года назад, прочитав «Род Родригандов» Карла Мая, спланировал индейский набег на усадьбу Любовских: десять мальчишек в боевой раскраске, вооруженные копьями и одним настоящим топором, перелезли через забор и атаковали цепного пса Ганса, злющую немецкую овчарку, сидящую на цепи в конуре. Ганс захлебывался неистовым лаем, хриплым, как кашель курильщика, пани Любовска с веранды призывала матку бозку и посылала на головы мальчишек все проклятия, которые могла выговорить при детях, а в это время Томек и Марек выкрали из дома семилетнюю Злату – потому что индейцы всегда берут пленниц при набегах на гасиенды.

В тот раз Томек, как всегда, не рассчитал, насколько глупы взрослые: никому и в голову не пришло связать индейский налет с исчезновением девочки. Три часа вся Бжезинка разыскивала дочку пана Любовского, а Злата все это время, онемев от счастья, слушала о том, как Томек в прошлом году охотился на крокодилов и ловил мустангов с помощью лассо.

Еще год девочку не отпускали гулять с «этим ужасным Радзаевским», но когда ей исполнилось восемь, Злата добилась своего – и вот теперь сидит вместе со всеми, с восторгом глядя на Томека.

– Чума, – пояснил Томек, – это было вроде «испанки». От нее умерла половина Европы, может быть, даже две трети.

Злата кивнула: она слышала про «испанку», ее двоюродная тетя умерла от «испанки» еще до Златиного рождения. У бабушки до сих пор дома хранится фотографический портрет: худая девушка со старомодной прической и белым воротничком вокруг высокой шеи.

– И вот мы собрались в этом доме, – продолжал Томек, – накупили еды и вина, заперли двери, зажгли свечи и приготовились пировать, пока чума не утихнет.

– А мама? – спросил Юрек. – Маму мы не возьмем с собой?

Томек задумался на секунду.

– Наши родители в другом городе, – ответил он. – Сами мы не отсюда, мы приехали учиться в Университет. Там, за стенами нашего дворца, большой город, а не маленькое местечко, как Бжезинка.

– А, ну тогда хорошо, – успокоился Юрек.

Иренка нагнулась и что-то шепотом сказала брату по-русски. Юрек тут же стукнул ее ладонью по лбу, буркнув дура!

Злата засмеялась, но тут же замолчала, когда Томек из-под очков сердито зыркнул на Иренку и Юрека: он не любил, когда ему мешали.

– И вот мы собрались здесь и, чтобы не скучать, рассказываем друг другу всякие интересные истории: о приключениях, о путешествиях, о сражениях…

– И о любви? – добавила Беата.

Мачек едва заметно вздохнул. О любви, да. Он был влюблен в Беату уже два года – с тех пор, как прочитал «Трех мушкетеров» и решил, что у каждого настоящего авантюриста должна быть возлюбленная.

– И о любви, – согласился Томек.

– Что, и все? – огорчился Витек. – Просто сидеть и рассказывать?

– Не просто так рассказывать, – сказал Томек. – Мы должны так сочинять эти истории, чтобы они были, ну, связаны друг с другом. Как гирлянда. Чтобы одна словно цепляла другую, понятно?

– Не понятно, – сказала Иренка. – Давай ты начнешь, и мы разберемся?

– Нет, – сказал Томек, – так неинтересно. Пусть Мачек начнет.

Вот так всегда! Мачек замер в растерянности. Разве он рассказчик? Пусть бы Томек рассказывал!

– Я не знаю… – начал он.

– Это просто, – сказал Томек. – Ты придумай какую-нибудь картинку и начни ее рассказывать, а потом сочинится все остальное.

Мачек задумался. Ни одна картинка не приходила в голову. Он заговорил, надеясь, что история сложится сама:

– Ну… это несколько человек, и они сидят за столом. На столе стоят стаканы.

– С лимонадом? – спросил Збышек.

– Нет, нет, стаканы с ромом! – сказал Мачек.

– Они пираты?

– Нет, не пираты, – ответил Мачек и тут же пожалел: придумывай теперь, кто они. – Они знаменитые… знаме нитые…

– Революционеры, – выкрикнул молчавший до этого Бруно. Его двоюродный дядя жил в Советской России, Бруно считал себя коммунистом и даже хвастался, что читал «Манифест» Маркса.

– Да, – ухватился за идею Мачек, – революционеры-анархисты. Ирландские бомбисты. Они сидят за столом и готовят политическое убийство.

– Отлично, – сказал Томек.

И тут Мачек в самом деле увидел: их было двое, этих анархистов. Длинный стол, как в баре, куда Мачека отвел отец, когда они ездили в Хшанув на ярмарку. Кроме этих двоих, в баре никого не было. На одном были темные очки, как на шофере или мотоциклисте. Он подносил зажигалку к стаканам с ромом – или это был спирт? – и бледное голубое пламя стелилось над ними, как туман над лугом, отражаясь в зеркальной поверхности барной стойки. «За наших товарищей!» – сказал анархист и отправил стакан вдоль стойки к своему собеседнику.

– И что дальше? – спросил Томек.

Мачек тряхнул головой.

– Ну тебя, – сказал он, – рассказывай лучше сам. Мне ничего в голову не приходит, что ты от меня хочешь.

– Ну хорошо, – Томек вздохнул, – тогда давайте я расскажу. Представьте себе – равнина, туман, окопы и в них солдаты…

Томек умел рассказывать. Дождь барабанил по крыше сторожки, холодный мартовский ветер раскачивал голые ветви яблонь за окном, где-то вдалеке прошумел мотор автомашины – а восемь детей слушали, затаив дыхание.

Точно так же они сидели прошлым летом, почти год назад. Было жарко, Томек предложил играть в Африку – и вот уже Бжезинка превратилась в городок в Бельгийском Конго или в Камеруне, в самом, как сказал Томек, сердце тьмы, кругом расстилались джунгли, а неподалеку рабовладельцы разбили огромный лагерь…

Это была, наверное, самая грандиозная Томекова игра. Юрек украл у отца карту, старую, еще с русскими надписями – и поверх букв, которые Злата не могла прочитать, Томек вписал новые названия.

– Вот здесь главные ворота, – объяснял он, – вот тут – хижины, где живут рабы. Вот здесь – офицеры, а тут по периметру натянута колючая проволока…

– Что такое «периметр»? – спросил Витек, и Томек, вздохнув, объяснил.

Злата надеялась, что ее снова похитят – на этот раз отобьют у рабовладельцев, – но потом сообразила, что со своими рыжими косичками и веснушками совсем не похожа на негритянку-рабыню, и огорчилась.

– Не горюй, – сказал Томек, – в этом лагере не только негры, там самые разные люди. И не только люди, но даже звери!

Томек сочинял на ходу. Он вытаскивал персонажей из недавно прочитанных книжек, из американских и немецких фильмов, давал им новые имена, сталкивал друг с другом, переплетал, трансформировал. Так алхимики пытаются получить золото, трансмутируя неблагородные металлы, а кинологи выводят новые породы. Так доктор Моро на своем острове превращал животных в людей.

– Они на самом деле не рабовладельцы, – продолжал Томек, – они вивисекторы.

– Кто? – спросили хором Витек и Збышек. Это был отработанный прием: они всегда так делали, когда Томек начинал сыпать неизвестными словами.

К концу июня стало ясно, что игра будет долгой и до освобождения рабов еще далеко. Неделю Томек размечал карту: окрестные поля превратились в джунгли, деревня оказалась центром поселения, здание Польской табачной монополии стало штабом рабовладельцев, а старые австро-венгерские казармы – хижинами рабов. Потом Томек велел перенести границы лагеря на местность: посреди окрестных полей они прорывали мелкие, почти незаметные канавки: за ними начинались джунгли. Оттуда должны были прийти отважные путешественники, чтобы спасти узников, томящихся в рабстве.

Все это казалось Мачеку только подготовкой к самой игре: сейчас все разметим, думал он, а потом наконец-то начнем. Он представлял, как летним вечером они прокрадываются к трехэтажным кирпичным казармам, возможно, даже воруют оружие у солдат, уносят и прячут в сторожке… но Томек никак не мог остановиться. Он рисовал схемы лагеря, часами рассказывал, как устроена жизнь рабов. Он придумал безумного ученого, доктора Йозефа Курца, ставившего эксперименты на близнецах и карликах, мечтавшего добыть лекарство вечной молодости, скрестив негров с обезьянами.

Одним июльским вечером Томек даже показал Мачеку и Збышеку страницу из медицинской энциклопедии, где был изображен человек изнутри. Переходя с польского на латынь, Томек объяснил, откуда нужно брать специальное секретное вещество, дающее молодость.

– И зачем все это? – спросил тогда Мачек. – А нельзя, чтобы это был просто лагерь рабовладельцев?

– Так будет неинтересно, – отрезал Томек, – будет детская игра. А должно быть по-настоящему страшно.

Мачеку не было страшно – но масштаб игры захватил даже его. Это была их тайна: только Томек и его друзья знали, что на самом деле Бжезинка – это лагерь злодеев-работорговцев, затерянный в африканских джунглях. Пан Ежи, владелец небольшой лавки, официантка Кристина из солдатской столовой, полицейский пан Анджей, даже их родители – все оказались включены в игру, сами того не зная. Они были связаны с работорговцами, они могли выдать отважных путешественников, замысливших освободить несчастных, день за днем умирающих в бараках.

– А что дальше? – спросил Збышек.

Тусклые мартовские сумерки опустились на деревню, струи дождя растворились в темноте.

Мачек нащупал в кармане спичечный коробок и подумал, что где-то был огарок.

– И тут они понимают, что сражаются вовсе не с немцами, – продолжал Томек, – что против них выступают вампиры. Специальный отряд трансильванских вампиров, под командованием самого графа Дракулы.

– Кого? – хором спросили Витек и Збышек.

Злате становится страшно. Про вампиров она почти ничего не знает, но слишком хорошо рассказывает Томек: она словно видит окопы, заполненные жидкой грязью, голодных изможденных солдат, белесый туман, стелящийся над промерзшей землей, и всадника на белом коне, с огромным ружьем на плече. Томек говорит замогильным голосом: «Я поработал на Восточном фронте, настало время перемен и на Западном!»

Зачем он пугает нас? – думает Злата. – Как было хорошо раньше, мы играли в индейцев и пиратов! Меня брали в плен и привязывали к дереву, а потом, чтобы я не плакала, рассказывали чудесные истории, совсем нестрашные, очень интересные. А теперь все изменилось. Наверное, Томек читает слишком много взрослых книг, да и вообще – скоро закончит гимназию. Мама сказала, он наверняка будет поступать в лицей, и значит – уедет из Бжезинки.

Злата думает: а вдруг я его никогда не увижу? Он станет взрослым, вернется летом – и не узнает меня? Или нет, я ведь тоже вырасту, буду красивая молодая барышня, и, может быть, Томек в меня влюбится, а я скажу ему: «Нет!» – и уйду, сдерживая слезы.

Стало совсем темно, и Мачек зажег спичку: мгновение их тени колышутся на стенах, словно призраки, словно поднявшиеся из могил Великой войны трансильванские вампиры. Вздрогнув, Збышек задевает стакан – звон стекла, Бруно шипит: «Шлимазл!» – точь-в-точь как его мама, когда он сам что-нибудь разобьет.

– Пся крев, – говорит Мачек, и спичка гаснет.

Становится еще страшней. Злата вспоминает, как Томек первый раз по-настоящему ее напугал, – да, прошлым августом, когда они играли в Африку.

В тот день Томека подстригли: голова его казалась еще круглее, чем обычно, стекла очков блестели на солнце. Злата встретила его на улице – он шел, глядя в землю, словно преследуя свою тень, шаг за шагом наступая ей на ноги. Они сели под яблоню, и Томек сказал:

– Сегодня я понял, почему в этом лагере не только негры. Йозеф Курц выяснил: если скрестить людей с овцами, можно получать нежнейшее руно.

– Что такое руно? – спросила Злата.

– Шерсть. Как с барана. Ты же знаешь, аргонавты, золотое руно… в гимназии вы должны были проходить.

Злата кивнула, хотя помнила смутно. В самом деле, что-то такое было… золотой баран и его шкура.

– И вот доктор Курц заселяет бараки этими овцелюдьми. Шерсть у них отрастает быстрее, чем у обычных овец, и надсмотрщики стригут их каждый день. А Курц использует белых людей, чтобы получать не только черную, но и светлую шерсть. Например, рыжую.

Томек протянул руку и взял Злату за косичку. Он разминал ее волосы пальцами, словно пробуя – хороши ли они, годятся ли на золотое руно. Злата дернулась, но Томек держал крепко. Она хотела сказать «Отстань!», но, глянув Томеку в лицо, осеклась: пустые глаза, будто он не видел ни ее, ни пыльной деревенской улицы с косо лежащими вечерними тенями, а смотрел куда-то вдаль – может быть, туда, где за много тысяч миль простирались африканские джунгли.

– Овцелюдей стригут, а людям-слонам вырывают зубы, добывают слоновую кость, – продолжал Томек. – Ее складывают в штабеля, а шерсть пакуют в огромные тюки, в такие кучи, и каждый день эти кучи растут… И овцелюди сидят в своих стойлах, они уже не могут говорить, только жалобно блеют…

Пальцы его разжались, Злата выдернула косу, крикнула: «Дурак!» – и припустила по дороге. Она бежала и думала, что ни в коем случае нельзя рассказывать маме, как она напугалась, – тогда уж ей точно снова запретят играть с Томеком.

Она постаралась забыть эту встречу – потому что больше рассказа про людей-слонов ее напугал пустой взгляд Томека, обращенный не то вглубь себя, не то к самому сердцу темной Африки.

И только спустя много лет, уже в Лондоне, увидев в Life знакомые с детства названия, Злата вспомнит этот разговор и внезапно догадается, куда на самом деле заглядывал Томек, откуда явились к нему фантасмагорические призраки бессловесных людей, почти превратившихся в животных.

С третьей спички Мачек зажигает огарок.

– Что дальше-то? – спрашивает Збышек. Он надеется, все уже забыли про разбитый стакан.

– А дальше появляется знаменитый охотник на вампиров, армейский доктор, голландец по фамилии ван Хельсинг, – продолжает Томек. – Он приезжает… на мотоцикле. И вместе с выжившими солдатами они дают последний бой вампирам – и побеждают.

– А вампира можно взять в плен? – спрашивает Беата.

Мачек смеется, но потом вспоминает, как прошлым августом они взяли в плен нескольких мальчишек из соседнего Райска. Мачек придумал, что они – помощники рабовладельцев и надо расстрелять их в овраге за деревней, но Томек сказал, что даже если они и враги, все равно их надо сначала судить. Збышеку досталось быть адвокатом, Бруно стал прокурором. Поначалу было смешно: ребята из Райска ничего не знали про игру и потому отрицали все обвинения, как и положено настоящим преступникам. Збышек уговаривал их признать свою вину, Бруно, увлекшись, требовал революционного правосудия. Мачек уже готовился вынести приговор, как вдруг Томек прервал игру.

– Надоело, – сказал он. – Отпустите их, пускай идут. Противно.

– Ты что? – возмутился тогда Мачек. – Давай их расстреляем, а потом уже отпустим. В следующий раз мы им попадемся – и они нас расстреляют.

– Вот я и говорю: надоело, – сказал Томек. – Пусть идут.

Тогда-то и стало ясно, что африканская игра зашла в тупик: хотя Бжезинка и окрестные деревни давно превратились на карте в лагерь и джунгли, Томек каждый день вносил новые уточнения. Все уже устали, и Мачек понял, что пора готовить спасательную операцию. Бруно предложил назвать ее «Спартак» – сказал, что в честь героя книжки про римских рабов, но Мачеку по секрету признался, что на самом деле – в честь организации немецких коммунистов, основанной Розой Люксембург. Мачек не знал, кто такая Роза Люксембург, и Бруно, задыхаясь от волнения, рассказал, как во время немецкой революции полицейские по приказу капиталистов убили Розу и ее мужа Карла Либкнехта.

Томек почти не принимал участия в подготовке «Спартака». Похоже, сочинив свою страшную историю, он потерял интерес к игре. Возможно, поэтому операция так и не состоялась: в конце августа зачастили дожди, и никому не хотелось ползти в грязи к армейским баракам, рискуя столкнуться с самыми настоящими, а не выдуманными часовыми. Мачек немного обиделся на Томека, но вскоре начались занятия в гимназии, пришел новый учитель пан Тадеуш, надо было решать бесконечные задачи по геометрии, и стало не до обид.

Вечером небывалый ветер налетел на Бжезинку. Он стучал деревянными языками ставен, трещал ветвями деревьев в саду, грохотал жестяной кровлей, сторожевым псом завывал в трубах. Огонь шумел, отвечая ветру, лоскуты пламени трепетали, обхватывая почерневшие сыроватые поленья. В комнате висел тонкий креп дыма, пахнущий живицей.

На деревню спускалась ночь, Злата слышала ее звуки. В темноте кровать превращалась в лодку, скользящую по реке. Светлые пятна кукольных платьев – как отсветы лунного света на воде, а может – как призраки, привидения.

В своей лодке Злата совсем одна. Не слышен густой сердитый голос отца, тихий, бархатный мамин голос, даже истошный, хриплый лай Ганса не слышен. Злата закрывает глаза и думает, что скоро опять придет лето, Томек придумает какую-нибудь новую игру, еще интересней – а может, они все-таки доиграют прошлогоднюю, соберутся и освободят бедных овцелюдей.

Что происходит с ними зимой? – думает Злата, засыпая. – Наверно, так и стоят в своих стойлах, больные, голодные, ничего не понимают. Все забыли о них, никто не спешит на помощь, никто не шлет тайную весточку «держитесь!», не разрабатывает план спасения. Несчастные овцы, бедные овечки, они уже ничего не ждут, остались в своем хлеву, застряли на бесконечно долгую осень, зиму и весну…

Но на самом деле, думает Злата, на самом деле мы не забыли вас. Скоро опять лето – и мы вернемся, чтобы спасти, вернемся, чтобы принести вам свободу.

* * *

Вибрирующая рама вагона, стыки рельс, грохот колес. Тата, та-та, та-та. Заглушает плач младенцев, придает ритм старческим стонам – возможно, предсмертным; врывается в непрочные, не приносящие успокоения сны.

Колеса по рельсам – как метроном. Чтобы не сбиться. Тата, та-та, та-та.

Кислый, ржавый запах железнодорожных перегонов; душный, гнилой душок распадающейся плоти; резкая аммиачная вонь стариковской немощи, женской бесприютности.

Тусклый свинцовый свет сквозь щели вагона… не различить – вечер или утро, не различить лиц соседей, наших соседей, не различить – сколько нас здесь. Стук по рельсам. Едет поезд, поезд полон.

Бесчестье, бессилие, безнадега. Лишенные имущества, дома, имен. Вповалку, без различия. Эвакуация, депортация, транспортировка. Беженцы, заключенные, перемещенные лица, перемешанные в буром сумраке, в гнилостной вони, затерянные среди булькающего кашля, надрывного, с повизгиванием, плача, среди стариковских – да, теперь уже точно предсмертных – стонов, среди грохота колес, метронома, отсчитывающего стыки рельс, километры или мили, отделяющие нас от покинутого, уже несуществующего дома, среди грохота, ведущего счет оставшимся дням жизни, словно механическая кукушка сошедших с ума стенных часов, беспрестанно повторяющая свое та-та, та-та, та-та…

12

1937 год

Ночь над Европой

(Петр Колпаков)

Я помню, как началась эта ночь. На бульваре Клиши ко мне сел высокий темноволосый мужчина в хорошем сером костюме, при галстуке и с тростью. Он велел ехать в отель «Роваро»; его акцент напоминал о юге, о Средиземном море. Я еще по думал, что он был бы уместней где-нибудь на террасе прибрежного кафе или в оливковой роще, чем на ночной парижской улице. Не спросясь, он закурил сигару, откинулся на спинку сиденья и заговорил по-русски:

– Ты, шофер, не знаешь, насколько тебе повезло: жить в Париже. Ваши бабы в любви – самый шик, понимают в этом, как немцы – в машинах. Мне отец еще когда говорил: «Не попробуешь француженку – считай, любви и не знал». Старик-то еще до войны здесь обретался, застал, так сказать, ваш бель эпок. Я думал, он все больше про местных шлюх, а теперь понятно: у вас приличные женщины такое умеют!

Было понятно, что он возвращается от одной из таких приличных женщин. Он сообщал без тени стыда неприличнейшие и подробные обстоятельства проведенной ночи, наслаждаясь моим безмолвием. В истории этого Мидаса, превращавшего все, о чем он говорил, в шаловливую и безвкусную непристойность, мне отводилась роль немого тростника. Очевидно, он был уверен, что я не понимаю ни слова из его монолога, напыщенного до театральности.

– Ее зовут Жозефина. Старше меня, думаю, лет на пять. Я, знаешь ли, люблю молоденьких, свежих, ты понимаешь, да? – Он премерзко хохотнул. – Но в опытной женщине… в опытной женщине свой, как вы говорите, шик. Я сделаю ей подарок, да, царский подарок. Прямо сегодня ночью! Я напишу ей картину – она любит художников, знаешь? – нарисую ей наше армянское солнце, солнце любви! Жаркое, наполненное жизнью! Я ведь тоже художник, хоть молодой, а уже заслуженный! Молодым, как известно, везде у нас дорога – спасибо, так сказать, Советской власти. Все у нас равны – богатые и бедные, русские и армяне, рабочие и колхозники… а талантливых художников все равно мало! – Он снова хохотнул. – Мы, художники, на вес золота. Золотой валютный запас советской страны! Я вот Жозефину спросил: может у вас, в Париже, художник получить квартиру где-нибудь на Шанзелизе? Или, скажем, на Больших бульварах? Да ни в жизнь! А мне Советская власть дала и квартиру, и дачу… и даже, видишь, Париж! Представляю свою страну на Всемирной выставке, вместе, можно сказать, со МХАТом!

Он выбросил сигару в окно. Тлеющий огонек прочертил параболу в боковом зеркальце. Я по-прежнему молчал, придавленный нелепостью происходящего. Внезапно меня охватили презрение и жалость, вечные спутники моих бесконечных ночных часов. Я повернулся и сказал по-французски:

– Не мог бы месье помолчать? Ваша варварская тарабарщина отвлекает меня от дороги.

(Анита Симон-и-Марсель)

В эту субботу мы гостили в загородном доме Жюля Дюрана, коллеги моего мужа. Было жарко, и после обеда мы пошли прогуляться в поля. С нами была собака, фокстерьер, веселый и бестолковый; пес то убегал вперед, то возвращался. Внезапно он залаял и стал рыть землю.

– Кроличья нора, – сказал Жюль.

Муж рассмеялся и стал науськивать пса. Жирные комья земли летели во все стороны, черная клякса упала на подол моего платья. На мгновение мне показалось, что это не земля, а сгустившаяся до черноты кроличья кровь.

Меня вырвало.

Подняв голову, я увидела легкую гримасу брезгливости на лице мужа и бросилась к дому. Мужчины продолжили прогулку – вероятно, чтобы меня не смущать.

Меня раздирали ярость и стыд: я бежала не останавливаясь две мили до станции и первым же поездом вернулась в Париж.

Тряска успокоила меня. Глядя на попутчиков, спешивших вернуться в город до темноты, я думала о вечном повторении, об архетипах, снова и снова находящих пристанище в слабых людских телах. Пьер говорит: мы обречены разыгрывать один и тот же спектакль, бесконечно представлять одни и те же античные мифы – об инцесте, убийстве и жертвоприношении.

С одной стороны, все повторяется, думаю я, а с другой – не повторяется ничего. Никто из нас не существует: мы всего лишь точки в потоке времени, звенья в цепи причин и следствий. Не единый сюжет, а бесконечное развитие одних и тех же мотивов, как в музыке. Мотивы те же, а мелодия разная, аранжировки разные, всё разное.

Вот женщина и двое мужчин. Любой миф расскажет историю соперничества, битвы, гибели… и никогда – историю нежности, страсти, любви. Пантеон мифологических героев слишком беден – у мужчин мало сюжетов, которые они готовы воспринять.

Выйдя из вокзала, я не пошла домой, а, взяв такси, отправилась к «Франсису», где надеялась встретить Даньеля.

Первый же стакан вина отрезвил меня. С отчетливой ясностью я поняла, что двигаюсь по нисходящей, все глубже врастая в землю. Но иногда я еще испытываю великие радости этого мира, радости, подобные радостям любви.

Девочкой я жила на желтом берегу лазоревого моря, под жарким кубинским солнцем. Волны целовали мои босые ноги, а служанки в старом отцовском доме, не стесняясь меня, сговаривались с парнями, что придут к ним ночью.

Возможно, всю жизнь я снова пытаюсь обрести ту утраченную невинность.

(Петр)

Я оставил карикатурного армянина у дверей его отеля. Вряд ли Мережковский представлял грядущего хама таким: восторженный неофит, в чьей голове смешались восхищение мерзостью парижской чувственности, холуйское преклонение перед своим советским хозяином и смутные догадки о бесценности художественного дара. В своей самоуверенности он был нелеп и жалок – и акцент, равно чудовищный в обоих языках, только усиливал это впечатление.

Я вспомнил стоянку в Пасси и разговор с одним из тех русских таксистов, которые находили в себе силы сопротивляться влиянию среды и условий существования; с бескорыстным и, быть может, ненужным героизмом он занимался историческими изысканиями. Я помню морщинистую шею, потертый, лоснящийся пиджак и неумолимый запах нищеты, не отпускавший моего собеседника ни на минуту.

– Господь не послал России заморских колоний, – говорил он, кашляя голодно и прокуренно, – мы колонизировали собственный народ. И потому, сколько бы дворяне ни учили своих детей французскому, русские никогда не были европейцами. Русский бунт – не пролетарская революция, предсказанная Марксом, и не крестьянский мятеж, предвосхищенный Пугачевым. Это – успешное восстание сипаев, освобождение жителей колоний от колонизаторов.

– А как же Азия и Кавказ? – возразил кто-то из молодых.

– Колонизация Азии была нашим спасением, – ответил он. – Только там русский мужик мог почувствовать себя сахибом. Лишь пока энергия русского народа была направлена вовне, могла существовать Российская империя. В 1885 году на Кушке был достигнут предел расширения – и это стало предвестием гибели: энергия направилась внутрь и обернулась мятежом. Сейчас я пишу об этом книгу «Осуществление истории и неизбежный крах коммунизма».

Если мой собеседник был прав, вполне логично, что армянский художник представляет Советскую Россию в Париже, а грузин сидит на царском троне в Кремле. Возможно, мы, беглецы, несем Европе весть о ее грядущей судьбе: о гибели империй и нашествии колонизированных народов. В отличие от России у них будет иной цвет кожи, нежели у свергнутых господ: возможно, это поможет молодым европейцам не обмануться.

На прошлой неделе я узнал, что Володя Туркевич уехал в Испанию, как он говорил – сражаться с фашизмом. Можно его понять: он покинул Россию ребенком, и родина представляется ему потерянным раем. Чтобы обрести этот рай вновь, он заключит союз с кем угодно: с чертом, с анархистами… хоть с коммунистами.

Воспоминания о России не вызывают у меня умиления. Я равнодушен к пошлым картинам былого: звон колоколов Святой Руси, мелодия мазурки, сверкающий паркет дворцовых зал, золоченые кареты у барочных подъездов, мужики в ушанках, треньканье колокольцев, топот копыт, крики ямщика и заснеженные равнины – все это не трогает меня. Тоскую я разве что по серому небу и косому дождю – потому что их хватает здесь, в Париже, где они выглядят фальшивой, приукрашенной копией русской осени.

Что я помню? Сухую крымскую степь, пыль, оседающую на лицах живых пеплом Помпеи, скрипучий рассохшийся вагон на заброшенных путях. Я помню, как умирал Мишель Строгов, в горячечном бреду бормоча названия парижских улиц, выкликая имена товарищей, сгинувших в мясорубке Великой войны.

Красные гнали нас все дальше и дальше, и, вслушиваясь в лихорадочный шепот умирающего, я думал, что никогда не увижу великий «город света», а тоже через день-другой лягу в неглубокую могилу иссушенной степи, в землю, сопротивляющуюся лопате и штыку куда успешней, чем мы – нашим врагам. Я думал, что наши старшие братья еще застали настоящую Европу, где можно было выбирать себе смерть, бросаться в Сену с моста Мирабо, стреляться от несчастной любви или романтично чахнуть от туберкулеза, убивающего не в пример медленней «испанки».

Предчувствие обмануло меня: я добрался до Парижа и несколько лет назад даже встретил одного из тех, чьи имена Мишель повторял в предсмертном бреду. В чайной «Петушок» мне показали отца Сергия, знаменитого русского boulevardier прекрасной эпохи, обретшего Бога в тех самых окопах, где Его потеряло целое поколение молодых европейцев.

Русская чайная с ее вишневыми коврами, запыленными окнами, с ее пошлым, каким-то достоевским отчаянием. В этих декорациях отец Сергий показался мне трагически нелепым, словно туземный царек, напяливший цилиндр и смокинг съеденного миссионера.

(Анита)

Четыре года назад, едва приехав с мужем в Париж, я познакомилась с Мадлен. Высокая, нервная француженка, худая, с пылающими рыжими волосами. Хна хорошо скрывает седину, говорила она, и я верила, что Мадлен далеко за сорок, но потом узнала, что она немногим старше меня. Возможно, хне вовсе нечего было скрывать.

Мы никогда не спали с ней, и однако она соблазнила меня, создала заново, вылепила новую Аниту взамен той, которую знали мои друзья в Бостоне. Она научила ценить избыточность, экзальтацию, безумную трату всех сил, бесплодную попытку достичь невозможного. Показала путь к чистоте, вырастающей из пьянства, нищеты и разврата.

Устав ждать медленной смерти туберкулезницы, Мадлен убила себя вероналом. За месяц до этого она постучалась ко мнев пять утра. Платье ее было разорвано и замарано грязью парижских кабаков. Бурые опилки, еще недавно устилавшие пол, терялись в мятых складках ткани, липли к влажным щекам Мадлен. Она была пьяна и держалась за косяк, чтобы не упасть.

– Попробуй презирать меня, – произнесла она заплетающимся языком. – Этой ночью я наконец-то сбилась со счета. Я даже не знаю, сколько их было у меня сегодня.

Вожделение и страдание искажали ее лицо, и я – уже не впервые – подумала, что так и выглядит мученица ХХ века, только такой и может быть современная святость, святость без Бога.

Через четыре месяца я познакомилась с Даньелем – Мадлен так и не узнала его; а мне бы хотелось вместе с ними пойти в матросские ночлежки, втроем есть омлет в компании карманников, смотреть на шахматистов в кафе, куда старые актеры приходят послушать старых музыкантов, исполнявших классические квартеты.

Даньель бы понравился ей. Мадлен оценила бы его страсть к тому, что лишено внешнего лоска, наведенной красоты: непричесанные, недокрашенные женщины; официанты, не успевшие нацепить бабочку и надеть дежурную услужливую улыбку; усталые проститутки, плетущиеся на рассвете домой.

Мы хоронили Мадлен ветреным осенним днем. Жирные комья влажной земли летели во все стороны, черная клякса упала на подол моего платья сгустившимся пятном вечного траура.

Наверное, всё, что я делаю с тех пор, – жалкая попытка приблизиться к невозможной святости разврата, которой достигла Мадлен в свои последние лихорадочные месяцы.

Душная парижская ночь манит меня. Я бросаю на цинковую стойку несколько монет и выхожу на улицу все еще твердой походкой. Подняв руку, я подзываю такси.

– К «Фреду Пейну», – говорю я бритому таксисту.

Я знаю: там я встречу Даньеля.

(Петр)

Я приучил себя не думать о Советской России. Я не получаю оттуда писем и, разумеется, никогда не пишу. Я мог бы сказать, что не хочу подвергнуть опасности тех, кто остался под красной властью, – и это, конечно, правда, – но важнее, что мысль о судьбе тех, кого я любил, для меня невыносима. Невозможно представить их, когда-то молодых и красивых, в сегодняшней России, обреченной убожеству большевизма. Невыносима мысль, что какой-нибудь напыщенный армянский мазила встречает постаревшую Веру на тех же весенних московских бульварах, которыми мы гуляли двадцать с лишним лет назад.

Новости все-таки иногда вырываются из кумачовой тени, и я знаю: несколько лет назад Вера по-прежнему жила в Москве. Она на три года моложе меня – ей сейчас тридцать пять. Хочется верить, если она начала седеть, седина еще не видна в светлых волосах; а в моей памяти пусть останется только хрупкая фигурка, пронизанная солнцем, белокурый локон, бьющийся на весеннем ветру, детский, счастливый смех…

– Дайте прикурить, – хриплым голосом сказала моя пассажирка.

Молодая брюнетка, одетая со вкусом, который вырабатывается благодаря тому, что счета из магазинов оплачивает богатый муж. Она была, как сказал бы давешний армянин, приличная женщина, но увидев ее, я сразу понял: она из тех приличных женщин, кто ближе к полуночи садится в такси с мужчиной и велит везти «медленно и куда хочешь».

На светофоре я повернулся к девушке и поднес ей огоньку. Она прикурила, внимательно глядя мне прямо в лицо. Большие серые глаза могли бы показаться красивыми, если бы не были затуманены многолетними желаниями и капризами, растлевающими женщин, которые привыкли сводить мужчин с ума.

– Вы парижанин? – спросила она.

Акцент выдавал иностранку, а по моему говору даже местные не всегда распознавали во мне чужака. Я ответил, снова отвернувшись:

– Я из России.

– О, – восхищенно сказала девушка. Я ничего не ответил, продолжая следить, как справа проносятся огни кафе, а слева слепят глаза фары встречных автомобилей. Тогда она добавила: – Достоевский – один из моих любимых писателей. Вы ведь его читали?

Я кивнул и хмыкнул неопределенно, но девушку это не остановило.

– У моей подруги была эпилепсия, как у Достоевского. Именно она научила меня любить его книги. – Помолчала, ожидая ответа, а потом сказала: – Вы согласны с Андре Жидом, что героями Достоевского движет по сути либо гордыня, либо полное самоуничижение?

Я по-прежнему не отвечал, но ей, похоже, не требовался собеседник. Выпустив дым, она продолжала:

– Мне кажется, это очень по-русски: гордыня и самоуничижение. Я вот думаю, что в этом безумном, несчастном городе, вы, русские, самые мизерабельные. Ведь у вас все было, и вы всего лишились. Мне подруга рассказывала, как вы кутили тут до Великой войны…

До войны я был мальчишкой, хотел сказать я. Да и подруга твоя, скорее всего, слышала о русских кутежах от своей мадам.

Разумеется, я промолчал.

– А ты не разговорчив, – сказала девушка. – Это хорошо, в этом есть сдержанная страсть. Может быть, даже ярость.

Может, просто достоинство? В конце концов, я шофер и получаю деньги за то, чтобы довезти пассажиров до места, а не за то, чтобы развлекать их разговорами.

– Скажи, тебе ведь правда иногда хочется, чтобы все это исчезло? – сказала она, и я скорее угадал, чем увидел жест, обнимающий весь мир за окном. – Чтобы все сгинуло, провалилось в тартарары, как твой родной Петербург?

Она вцепилась мне в плечо, я скинул ее руку. Ладонь была холодная, и на мгновение мне передалась дрожь тонких пальцев.

– Мадам, – сказал я, – мы уже приехали.

Она протянула деньги и рассмеялась, хрипло и невесело:

– Иногда все заканчивается слишком рано, не так ли?

(Анита)

У «Фреда Пейна» к нам подсел щуплый светловолосый франт с повадками интеллектуального сутенера, из тех, кто кормится, выводя на панель чужие мысли.

– Старый роман умер, – говорит он. – Бальзак, Золя… даже Флобер… все они верят в существование отдельного героя, в психологическую достоверность личности, в самостоятельность и независимость каждого персонажа.

– А Достоевский?

– Достоевский лучше всех понял ортогональность русской души, – отвечает фат, – но умер вместе со своим Богом.

– Идиот и Настасья самостоятельней и независимей каждого в этом кабаке! – кричит Даньель. – А что до Бога – Достоевский возвестил о Его смерти задолго до Ницше!

Я смеюсь, нагибаясь над стойкой, дрожащей бледной рукой тянусь к стакану – и в глазах Даньеля вижу отражение своего вызывающе-непристойного декольте.

– Марсель Дюшан пишет такую книгу, – говорю я фату. – Когда я была у него, он показал мне сундук и сказал, что вот такие сундуки придут на смену книгам. Сундук был заполнен страничками из записной книжки, обрывками, отрывками, обрезками, мятыми клочками бумаги с незаконченными рисунками… Он сказал: «Не то сейчас время, чтобы создавать завершенные вещи. Сейчас время фрагментов, осколков».

Наш мир распадается на осколки. Сны и явь, пьяный бред и лихорадочный экстаз, провалы и забвения, тоска, не позволяющая телу ни на секунду расслабиться, – все это приносит изумительную легкость. В разорванном, разломанном мире исполнимы любые прихоти – в кабаке, на улице, где заблагорассудится.

– Так и есть, – кивает блондин. – Я работаю сейчас над романом, который как раз состоит из таких фрагментов. Тридцать две истории, начиная с 1785 года по 1913 год, кусочек на каждые четыре года. Вся история Европы в таких вот осколках – начиная с «дела об ожерелье», этого предвестника Великой Революции, и до кануна Великой войны. И все истории – без конца и начала, как если бы Золя вместо каждого своего романа написал всего несколько страниц, понимаете?

Я слушаю жеманного светловолосого красавчика и вижу гигантскую паутину идеологий, сводящих меня с ума. Я – женщина, и мне холодно в разреженном воздухе абсолютных идей.

– Если мы что и поняли после этой войны, – говорит блондин, – так это то, что не существует не только Бога, но и человека.

Слушая его, я думаю о религии, о Боге и католицизме. Когда мне было девять лет, святая Тереза не дала мне умереть от аппендицита. Я думаю о Боге, о бородатом старичке с моих детских картинок, о надписях по-испански и на латыни. Теперь нет ни католицизма, ни мессы, ни исповеди, ни священников. Но Бог, куда делся Бог? Где пыл и страсть моего детства?

Возможно, я лишилась Его, когда родители расстались и мы с матерью переехали в Бостон, холодный, северный город на берегу чужого океана. Вместе с ирландскими девочками я ходила в католическую школу, но Бога там не было.

Мадлен говорила, что Бог оставил ее в тот момент, когда первый оргазм открыл ей сокровенную суть ее бытия. В затопленной соседской квартире она нашла непристойные фотографии, а потом незнакомый мужчина напугал ее, и она, раскрасневшаяся от смущения, бросилась наверх. Воды потопа плескались внизу, заливали знакомые улицы и площади, она бежала по лестнице все быстрее – тут она и кончила первый раз в жизни. Я верю: ее оргазм был широк и безбрежен, как Сена, разлившаяся за окнами дома на Елисейских Полях. На дрожащих ногах маленькая Мадлен влетела в квартиру и бросилась к себе в комнату. Кровь стучала у нее в висках, она с трудом различала голос матери, бранившей мужчину, пришедшего за Мадлен следом. Ей было страшно, и она привычно перевела взгляд на распятие, висевшее на стене…

– Ты можешь не верить мне, Анита, – сказала Мадлен, – но я не увидела там ничего, кроме прибитого гвоздями полуголого человека. Бог исчез, исчез навсегда, изгнанный из мира моим оргазмом.

Я ничего не ответила, но подумала, что мой Бог остался на Кубе – чернокожий седой старик, бредущий вдоль кромки моря, слизывающего следы Его босых ног.

Бог говорит по-испански. Я вспомнила это три года назад, в Барселоне. Даньель сбежал туда от жены, а я приехала к нему, сжигаемая желанием помочь, окружить тем, что казалось мне искренней дружеской заботой. В поезде моей соседкой оказалась молодая анархистка Мари – она говорила о неизбежной революции, в которой собиралась принять участие. Рядом с ней я на мгновение показалась себе ограниченной и пошлой мещанкой.

Он встретил меня на вокзале, который почему-то напомнил мне «Галерею машин», виденную только на картинках. Такси не было – я подумала, что бастуют таксисты, но Даньель объяснил, что утром началась всеобщая забастовка и все ждут коммунистического восстания.

– Люди не решались на свои индивидуальные внутренние революции, поэтому теперь они осуществляют их коллективно, – сказала я, улыбаясь.

Барселона напоминала декорацию к шоу Буффало Билла: террасы кафе убраны, железные занавесы магазинов наполовину опущены. Послышался выстрел, потом переливистый музыкальный звон – какой-то забастовщик стрельнул по стеклам трамвая.

Вскоре ненависть, копившаяся в людях, вырвалась наружу. Меня разбудил сигнал горна, следом – ружейные залпы. Знакомо звякнуло разбитое пулей окно. Я сидела на кровати в одной пижаме, меня колотило от возбуждения и страха. Я подумала, что Даньель наверняка пойдет на улицу, где его убьют. Не одеваясь, я бросилась к нему в номер – и выстрелы на Калья-Фернандо стали аккомпанементом к нашей первой ночи любви.

Утром нас разбудила горничная – услышав испанскую речь, я разрыдалась. Мне показалось, я снова вернулась на Кубу, снова нашла маленькую девочку, любившую ласковый влажный язык океана и обжигающий желтый песок пляжа.

За окном неумолчно громыхали выстрелы – республиканские войска расстреливали каталонских мятежников. Люди умирали так близко, что моя исступленная душа, временно покидавшая тело в момент сладостных судорог, могла встретить их испуганные души, навсегда расставшиеся с изувеченной плотью.

На мгновение я вспомнила Мари – но теперь с легким превосходством. То, что происходило со мной в эти минуты, было важнее, могущественнее и значительнее любой революции.

Там, в Барселоне, я нашла свою страсть – но не вернула Бога.

– Все попытки воскресить Бога сегодня смешны, – говорит мой собеседник, и я вижу, как кривится лицо Даньеля. – Вот Честертон с его католицизмом… будь у меня время, я бы написал рассказ о том, как патер Браун расследует чью-то смерть, а оказывается, что это – смерть Бога.

– И кто же Его убил? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает блондин. – Патер Браун умрет, так этого и не поняв.

Я тянусь к стакану с вином. Даньель отворачивается. Смех клокочет во мне: мой Даньель обижается, что я все еще говорю с белокурым придурком.

Мадлен говорила: обиженный мужчина опасен, как раненый хищник в джунглях. По мне, обиженная женщина еще опасней: я вспоминаю молчаливое презрение таксиста и залпом выпиваю дешевое безвкусное вино.

(Петр)

Черноволосая девушка, вошедшая в дешевый кабак, ничего не понимала в людях. Тот, кто один раз пережил крушение, вряд ли мечтает повторить: я никогда не хотел, чтобы Париж провалился в тартарары.

Впрочем, каковы бы ни были мои желания, трудно не заметить, что Европа скользит к катастрофе. На прошлой неделе я проводил Бориса в Испанию. Он добровольцем вступил в «Рекете». То, что Борис, подполковник Нелидов, отправляется воевать рядовым, показалось мне какой-то злой нелепостью.

– Ничего, – сказал он, – второй раз карьеру делать проще: как-никак, опыта у меня побольше, чем у этих наваррцев.

Три года назад мы вместе жили в одной из сорока клетушек «Отеля де Труа Муано», где постояльцы серным дымом перегоняли друг к другу вездесущих клопов. Я платил сорок франков в неделю, а статьи в русской газете с трудом приносили тридцать пять. Когда я сдал в ломбард пальто, Борис сказал, что есть шанс неплохо заработать. Он разузнал, что в Париже действует подпольный большевистский эмиссар, некто Феликс Радзинский. Он обхаживает эмигрантов, сманивая их к большевикам, но, главное, щедро платит за статьи в «Правду».

– Нельзя упустить такой шанс, – сказал Борис, – там светят сотни франков.

Трудно было пренебречь таким соблазнительным шансом. Преуспевавший друг Бориса – официант в одном из ресторанов на Елисейских Полях – повел нас на левый берег, в конспиративную квартиру, спрятавшуюся в подъезде с вывеской «Прачечная».

Оглядевшись, мы вошли, и грузная француженка рукой, по локоть покрытой белоснежной пеной, махнула через двор, на скрипучую ветхую лестницу. Поднявшись на второй этаж, мы столкнулись с молодым человеком, густо заросшим бородой. Он спросил у нас пароль и выбранил, что мы пришли налегке. Борис удивился, и Феликс объяснил:

– Все, кто приходят к нам, идут с бельем, будто бы в прачечную. В следующий раз имейте при себе большой узел. Недопустимо наводить на след полицию.

Потом мы прошли в комнатушку с замазанными мелом окнами и портретом Ленина на стене. Усевшись за стол и раскурив трубку, Феликс сказал, что работа, за которую большевики готовы платить сто пятьдесят франков в неделю, заключается в переводе новостей из парижских газет – конечно, пересказанных соответствующим образом.

– Вы понимаете, жители молодой республики должны знать, как живет старая Европа, – сказал он, усмехаясь.

Впрочем, за вступление в тайное общество надо было заплатить взнос – двадцать франков. У нас было только тринадцать, и Борис, в приступе обычной для него прижимистости, дал пять, пообещав донести остальные, когда придем в следующий раз – «уж точно с узлом белья», добавил он.

На оставшиеся деньги мы купили вина и хлеба, этим своеобразным причастием отпраздновав наше вступление в подпольную коммунистическую организацию.

Я быстро уснул, но посреди ночи Борис разбудил меня.

– Знаешь, – сказал он, – я к ним больше не пойду.

– Сто пятьдесят франков, – сказал я, зевая.

– Все равно, – Борис покачал головой, – не могу.

Он посмотрел на меня – видимо, вид мой был жалок, потому что Борис сразу добавил:

– Но, если хочешь, ты иди. Это нормально, почему нет?

Я пожал плечами и снова опрокинулся на тахту.

– А как же пять франков? – спросил я.

– Ну и черт с ними! – сказал Борис, повеселев.

Засыпая, я думал, что сто пятьдесят франков – в самом деле хорошие деньги, а перевод статей – ну, что же, это всего-навсего перевод статей.

Я так и не пошел в прачечную, а через неделю нашел работу официанта. Через полгода сдал экзамен на знание парижских улиц и управление автомобилем, получил необходимые бумаги и стал таксистом.

Где-то за Сеной небо озарилось вспышкой, потом над головой загрохотало. Приближалась гроза, и канонада грома снова напомнила мне об Испании. Интересно, подумал я, может ли так случиться, что Борис встретит молодого Туркевича?

И кому из них я хотел бы пожелать удачи?

(Анита)

Светловолосый хлыщ вещает о наркотиках. Я смеюсь хрипло:

– О, нет! Мне наркотики не нужны – я все это ношу в себе! Я слышала много рассказов, но я бываю в таком состоянии без гашиша или опиума.

– Главное – знать надежных людей, – говорит блондин. – Париж полон мошенников. Тут в прошлом месяце заходил ко мне какой-то тип, спрашивал, нужен ли мне М или О. Я, разумеется, сказал, что не понимаю, о чем он, и быстро спровадил. Но на следующий день он снова заявился, говорит: «Вот, мы договаривались, я вам принес опиума и морфия. И, знаете, теперь я могу вас сдать полиции!»

Блондин смеется довольным смехом человека, никогда не имевшего дело с полицией. Я сдержанно улыбаюсь в ответ и снова опустошаю стакан.

– А я ему на это: «Это вряд ли, приятель. Потому что я сейчас позвоню – и я называю имя моего знакомого, очень известного человека, с большими связями в правительстве, – и тогда уже с полицией будете иметь дело вы!» Ну, он взмолился, чтобы я не губил его, поклялся, что больше я его никогда не увижу, и тут же смылся. Каков подлец, а?

– А вы знаете, – говорю я, – в прошлом году был случай. Один молодой человек решил покончить с собой, но ему было страшно одному. И вместо того чтобы найти себе такую же подружку, он отловил в кафе какого-то шапочного знакомого и предложил вместе принять кокаина или морфия. Пришли к этому знакомому домой – и к утру оба были уже мертвые. А знакомый этот и понятия не имел, представляете?

Смерть от морфия – трусливая смерть. Настоящая смерть должна быть как солнце, черное солнце небытия: смотреть на него невозможно, но именно эта невозможность делает ее столь гипнотически притягательной.

Мне хотелось бы умереть смеясь, в полном осознании своей смерти – и я стараюсь жить, как научила меня Мадлен: в состоянии экстаза, упоения полнотой жизни. Малые дозы, скромные любовные истории, полутени не трогают меня больше. Я люблю чрезмерность: книги, рвущие изнутри свои обложки, сексуальность, от которой лопаются термометры, и стихи, способные разбить окно, как брошенный булыжник.

Барселона взорвалась во мне чудовищным тропическим цветком. Вернувшись в Париж, я словно сошла с ума. Во мне клокотала обретенная страсть.

Однажды ночью, в маленьком клубе, где танцевали чарльстон и линди-хоп, я отдалась чернокожему музыканту – прямо в гардеробе, за мокрыми пальто, воротники которых пахли дохлыми крысами. Негр целовал меня огромными, будто распухшими губами, а я думала, что в Бостоне было невозможно помыслить о подобном: он бы не осмелился.

Но на Кубе… Я была маленькой девочкой и ничего не понимала про секс, но сейчас мне кажется, что на Кубе страсть не знает расовых ограничений. Помню, на грани обморока мелькнула мысль: Париж – Гавана северного полушария.

Я не ушла от мужа, но когда он уезжал из Парижа, не скрываясь жила с Даньелем какой-то странной, лихорадочной жизнью. Однажды неделю мы делили стол, кров и постель с семнадцатилетней бретонкой, приехавшей в Париж в поисках не то куска хлеба, не то приключений. Потом я рассталась с Даньелем ради Пьера, моего психоаналитика – но через полгода вернулась, потому что после Мадлен только Даньель чувствовал смерть, которая шевелилась внутри меня, только он слышал подземные толчки счастья, ужаса и страсти.

Я все еще помню молчаливое презрение русского таксиста. Какое право он имел презирать меня? Он ничего обо мне не знает. Та полнота жизни, та исчерпанность бытия, то головокружение безмерности, которое иногда меня охватывает, – неужели они не стоят его уютного мирка, разрушенного революцией?

Меня переполняет животное счастье. Не дослушав блондина, я соскальзываю со стула и делаю два нетвердых шага навстречу Даньелю. Он едва успевает меня подхватить. Я блюю ему прямо в лицо и бессильно повисаю в его объятьях.

Мы выходим под августовский ливень, мое платье сразу намокает. С тех пор как Мадлен рассказала о своем первом оргазме, потоки воды, изливающиеся с неба, напоминают мне о затопляющем, неудержимом желании.

Смеясь, я бегу в ближайший сквер и, бесстыдно задирая юбку, пытаюсь перелезть через ограду. Даньель хочет поддержать меня, но, поскользнувшись, я падаю прямо на мокрую землю, и он падает со мной, придавив своей тяжестью. Я кричу, и Даньель овладевает мной, еще сильнее вжимая в размокшую почву.

Мои грудь, плечи, лицо испачканы черной землей, голые ягодицы скользят по грязи. Он дышит как пес. На мгновение мне кажется, что я – тот самый кролик, тщетно пытающийся скрыться в норе, – а может, нора, разрываемая собакой? – но в этот момент спасительный спазм сотрясает наши тела.

(Петр)

На Восточном вокзале я высадил маленького старичка. Прикрываясь зонтиком, он побежал – смешной и нелепый. Всю дорогу рассказывал, что едет к дочери в Реймс и не то чтобы соскучился, нет, просто любит путешествовать.

– Поезд успокаивает, месье, – сказал он, – да и к тому же всегда можно говорить себе, что там, куда едешь, можно начать жизнь сначала.

Ему было лет шестьдесят пять; я подумал, что начинать сначала ему уже поздновато. Впрочем, сам-то я начинал сначала не раз – виной тому, однако, не моя непоседливость, а то, что выпало на долю моего поколения, – Гражданская война и поражение, революции, отъезды, чужие страны, путешествия в пароходных трюмах или на палубах.

Я подумал, что, будь моя воля, я бы хотел не начинать сначала, а оставить именно то начало, которое у меня было: старый дом, аллея, обсаженная липами, снег зимой, зелень летом, дождь осенью, легкий ветер незабываемого российского апреля. Но я никогда не смогу прожить ту жизнь – никто не сможет, – а проживать заново эту, которая мне досталась… увольте. Да, наверное, я хотел бы снова увидеть, как опускается солнце в волны Черного моря, окрашивая их в струящийся рыжий цвет; как падают в своей совершенной симметрии огромные северные снежинки; как бьется жилка на Вериной шее, когда она смеется, запрокинув голову, – но жизнь, случись она снова, будет наполнена чем-то иным, каким-то чужим шумом, гулом нового времени, грохотом еще не изобретенных механизмов, словами неведомого мне языка.

Бесполезно вспоминать прожитое. Жизнь проходит, и ничего никогда не повторяется. А если она чему и учит, то знание это негде применить – хоть родись заново, хоть умри навсегда.

Я возвращался на левый берег, проезжая сомнительные кварталы Сен-Дени и Тюрбиго, когда двое молодых людей буквально бросились мне под колеса. На девушке было вечернее платье, мокрое и грязное, мужчина был взъерошен и казался безумным. Оба пьяны, и если бы не пачка банкнот, которой размахивала женщина, я бы объехал их, оставив на произвол судьбы.

(Анита)

Я вздрагиваю в объятьях Даньеля, сотрясаемая не то судорогой, не то икотой. Круглый бритый затылок таксиста возвышается впереди, словно могильный холм.

– Мадлен была неправа, – шепчу я. – Если Бог умер, не оргазм убил Его. С каждым оргазмом Бог воскресает заново!

Схватив руку Даньеля, я сую ее между своих ляжек и выдыхаю ему в ухо:

– Вот Он, Бог! Он здесь! Ты чувствуешь?

Мои соки, смешавшись со спермой, текут по пальцам, марая обивку сиденья. Меня колотит, мне кажется, у меня вот-вот начнется припадок, как у Мадлен. Охваченная каким-то смутным отвращением, я отталкиваю Даньеля, резко, почти исступленно.

– Шофер, останови! – кричуя.

Авто тормозит; круглый затылок всё так же неподвижен.

Я выпихиваю Даньеля на мостовую, дверца захлопывается, и я велю шоферу ехать прочь.

Платье мое непоправимо испорчено. Я отрываю лоскут от подола, вытираю лицо и несколько зловонных пятен на сиденье, а потом, открыв окно, выбрасываю в парижскую ночь.

– Шофер, останови.

Я узнала его глаза в зеркальце заднего вида. Тяжелый взгляд мужчины, привыкшего к сюрпризам ночного города.

Те самые холодные, презрительные глаза, преследовавшие меня всю ночь.

Мужчинам легко презирать женщину. У них – вся сила этого мира, вся его слава. Их желание священно и делает им честь. Мое желание превращает меня в шлюху.

Он не смеет презирать меня! Он должен пасть передо мной на колени, слизывать грязь с моих туфель – как я в собственной прихожей целовала ноги пьяной Мадлен, поклоняясь единственной святости, что возможна сегодня.

Я выхожу из такси. Улица пуста, близится рассвет, и фонари кажутся призрачными в светлеющем воздухе утра.

Мои груди давно уже вывалились из выреза. Меня снова трясет: утренний холод, выпитое вино, внезапно нахлынувшее возбуждение – какая разница?

Я распахиваю переднюю дверь и смеюсь. Задрав юбку, я вплотную подхожу к шоферу.

– Хочу сесть на тебя, – говорю я, протянув руку к его паху, но русский хранит безмолвную неподвижность. – Ну же, – говорю я.

Шофер качает бритой головой:

– Нет, – говорит он и после небольшой паузы добавляет: – Мадам.

Я замираю – с выпроставшейся грудью, задранной юбкой, лицом, перепачканным в собственной блевоте, дрожа от холода и желания. Наверно, сейчас я выгляжу нелепо и непристойно.

– Я могу отвезти вас домой, – говорит он.

– Домой? – кричу я. – Отвези домой себя! Не смей смотреть на меня так! Ответь: где твой дом? Ты потерял его? Ты потерял все, что имел? И как ты смеешь презирать меня? Ты даже не хозяин своей жизни! У тебя отняли всё – а я хочу сама раздать себя до последней капли! Скажи мне, зачем ты живешь? Зачем развозишь по ночам шлюх, пьяниц и богатых дегенератов?

Что ты покажешь смерти, когда она придет? Свою ночную выручку?

Я гляжу ему в глаза, и мое желание сжимается судорожно, точно кулак.

(Петр)

Я подумал: она не протянет и года. Неуклонное падение навстречу очарованию смерти. Алкоголь, наркотики, незнакомые, опасные мужчины. Попадет под авто, нарвется на нож, свалится в Сену.

– Как тебя зовут, девочка? – спросил я.

Она засмеялась лающим смехом:

– Анита Дороти Эдельмира Симон-и-Марсель.

– Изрядно, – сказал я. – А теперь опусти юбку и послушай меня, Анита Дороти.

Что я хотел сказать? Что объяснить? Что мы, русские, слишком хорошо знаем непрочность мира и неизбежность смерти? Что разговоры о смерти Бога давно протухли, а русские гимназисты как Отче наш затвердили это проклятое «зачем?» – и только двадцать лет назад вдруг поняли, что не следует вопрошать так упорно?

Сказать, что я уже много лет ощущаю холодную близость смертельного пространства, на краю которого мне никого не удалось удержать, от которого мне не удалось никого спасти? Что всякий раз, оставаясь один, я чувствую рядом призрак чьей-то чужой и неотвратимой смерти?

Ничего этого я не сказал.

Она стояла передо мной – юная Европа, унесенная механическим быком таксомотора, не знающая своей судьбы, дрожащая от страха.

– Тебе кажется, что в жизни нет смысла? – сказал я. – Так и есть. Даже хуже: любой способ говорить о жизни лишен смысла. В рассуждениях о бессмысленности жизни смысла не больше, чем в разговорах о Боге или Мировом Духе. Ни в жизни, ни в смерти смысла не сыскать. И в занятии, которое тебя так прельщает, в этом взаимном трении влажных поверхностей, ты тоже смысла не найдешь.

Она опустила юбку и посмотрела мне в глаза.

– Я найду свободу, – сказала она.

Глаза у нее были серые, большие. На перепачканном лице они сияли, как два чистых зеркала в мутной дешевой оправе.

– Ты ищешь свободу, – кивнул я, – коммунисты ищут равенство, а фашисты – братство. Втроем вы в клочья разнесете весь мир.

Она рассмеялась. На мгновение мне показалось, что у нее вот-вот случится припадок.

– Свобода, равенство и братство тебе нехороши, – сказала она. – Что же ты предпочитаешь?

И тогда я ответил:

– Верность.

(Даньель)

Я плохо помню остаток ночи. В какой-то момент на террасе кафе «Флёр» человек с губами цвета кишок сказал мне:

– Должны ли мы оказать содействие последним очагам сопротивления рабочего класса, обрекая себя таким образом на безжалостную и бесполезную гибель? Или же, напротив, мы должны укрыться в безмолвии?

Меня мутило. На прошлой неделе мы с Анитой пьяные брели по переулкам Пуассоньер и Сен-Дени, она прижималась ко мне и шептала: трахни меня здесь, трахни как будто я – одна из этих девок, – и сияющая лунная белизна ее груди вываливалась мне в ладонь, огромная, бесформенная, страшная.

При этом воспоминании желание скрутило меня болезненным спазмом. Я вышел на улицу, кликнул такси и приказал ехать к «Прелестным курочкам» – знаменитому публичному дому, который знали тысячи людей во всех концах мира, в Мельбурне и Сан-Франциско, в Москве и Рио-де-Жанейро, в Токио и Вашингтоне.

Я не нашел в себе сил зайти, только перемолвился парой слов с Томá, который, как всегда, продавал порнографические открытки. Я купил одну – старую, еще довоенную – и сунул в карман пиджака. При свете фонаря не удалось толком рассмотреть сцену – я запомнил лишь двух мужчин, одетых в одни лишь гротескные полосатые чулки с подвязками. Члены их победно вздымались.

(Анита)

В начале нашего знакомства Мадлен отвела меня в русскую чайную. Я уже бывала там раньше, и в свое время меня неприятно поразила некрасивость тамошних людей, лишенных яркости и живости. В этот раз русские пели, и все выглядело иначе. Интересно, спросила Мадлен, вправду ли они так страстны, как чудится по голосам.

– Знаешь, – сказала она, – когда я заболела туберкулезом, я поначалу очень испугалась, а теперь довольна, потому что я стала жаднее до жизни и лучше ее узнала. Только близость смерти дает ощутить полноту бытия.

Я помню голоса русских и ослепительное лицо Мадлен. Вишневые ковры и замызганные окна, вялый запыленный свет и надрывное пение струн.

И Мадлен – словно эссенция всего этого: свечей, курений, тяжелых шандалов, превосходных напитков и экзотической еды.

Рядом с ней все люди казались безобразными и неживыми.

После смерти Мадлен я попыталась догнать ее, сравняться с ней мужеством отчаяния, безумием бесконечного отказа. Той ночью, глядя вслед уезжающему таксомотору, я поняла, что потерпела поражение. Во всем, что я делала, была какая-то неизбывная, натужная фальшь, дешевое актерство, ложный надрыв. Продажная девка изображает восторги любви перед каждым клиентом – а я выделывалась перед призраком умершей подруги, имитируя отчаяние и экстаз адских мук.

Для каждого ад выглядит по-своему. В моем аду я не страдала – более того, муки мои доставляли мне великую радость.

Я знала: настоящая боль вернется ко мне вместе с сознанием – и потому хотела продержаться как можно дольше.

Призрачный рассвет стелился по улицам Парижа. Я заправила грудь в растерзанное декольте и, пошатываясь, побрела по улице. Надо было попросить отвести меня на Пигаль, подумала я. Там бы я нашла себе мужчину и отдалась за двадцать франков. Для такой женщины, как я, отдаться за деньги – такое же немыслимое преступление, каким для Даньеля, наверно, было бы убийство. Крайняя точка, заколдованное, проклятое место, где растворяются последние двери.

Мне нужно домой, к мужу, неуверенно сказала я себе. Дойти до дома, выкинуть платье, принять ванну и лечь спать. Я высплюсь и, может, даже протрезвею к вечеру, когда он вернется.

Вечное возвращение.

Вернуться к мужу. К мужчине, который примет меня любой. Который забудет меня такой, какой я не хочу себя помнить. Который хранит мне верность.

А верна ли я ему? Верна ли я Даньелю? Или это и есть такая верность – двум мужчинам сразу, верность свободе, самой себе?

Я обхватила руками мокрые плечи и скорчилась у подножья церковной лестницы. Как нищенка на паперти.

Зубы стучали во рту, словно капли дождя по крыше такси.

Рассветное небо, пустое и безумное, накрыло своим куполом город.

(Даньель)

Я прихожу домой, снимаю замаранный пиджак и вешаю на гвоздь; потом запираю дверь на ключ и ложусь. Буду лежать и постараюсь заснуть.

Я вспоминаю, что, должно быть, до самого дома шел с искаженным лицом. Во всяком случае, почти все встречные оборачивались на меня.

Я ворочаюсь на кушетке, но не могу уснуть. Внезапно мне хочется рассмотреть открытку, купленную у Томá. Я встаю и, порывшись в карманах, вытаскиваю карточку. Прислонив ее к чернильнице, долго рассматриваю сцену.

Двое больших усатых мужчин в чулках с подвязками стоят с двух сторон кресла. У одного полоски на чулках вертикальные, у другого – горизонтальные, и оба смотрелись бы старинными цирковыми гимнастами, если бы не вздыбленные члены.

В глубоком кресле между ними сидит девушка. Откинув голову на спинку, она равнодушно глядит прямо в камеру. Ноги перекинуты через подлокотники, волосатая щель распахнута. Руками девушка сжимает мужские органы.

На вид ей лет восемнадцать. Сейчас, наверное, уже умерла. Впрочем, почему? Ей может быть сорок или даже пятьдесят… конечно, потолстела, обрюзгла, на ногах вздулись вены, груди обвисли. Может, я сто раз встречал ее, не обращая внимания на старуху, меряющую шагами тротуар?

Теперь мне хочется спать, но спать я не буду. Я возьму бумагу, машинку, я буду писать. Я чувствую в себе страшную силу. Я напишу рассказ про эту девушку и про фотографа, сделавшего снимок. Конечно, они уже оба умерли. Умерли, даже если еще живы. Их тела, их голоса, их души изменились навеки. То, что осталось, – всего лишь ирония, долгое ожидание смерти.

Почему-то мне делается смешно. Глядя в разверстое лоно давно умершей женщины, я начинаю смеяться. Мне чудится, будто из глубин молодого черно-белого тела мне глумливо подмигивает лишенный ресниц серый глаз, вертикальный мутный глаз Бога с белесой стекающей слезой.

(Петр)

Свобода, равенство, братство.

Я сказал: верность.

Почему не любовь?

Может, я не верю в любовь, мы оба не верим? Или наша любовь обречена, мы все – беженцы, изгнанники, эмигранты. Лишенные дома, бесприютные, никчемные. Наша любовь осталась где-то там, в прошлом. Смеющаяся Вера, косые лучи солнца, расчертившие благоуханный воздух липовой аллеи, мелкий апрельский дождь.

Верность этим воспоминаниям – вот все, что у меня есть. И эту верность я не променяю на блудливую свободу, плебейское равенство и показное братство. Моей верности не хватило, чтобы спасти тех, кого я любил, – не хватит и чтобы спасти меня самого.

Мне остается лишь каждый день просыпаться, делать гимнастику, выходить из дома, садиться за руль и везти куда-то людей, будто от этого что-то изменится в мире, будто это имеет хоть какое-то значение. Потому что я не знаю, в чем смысл этого мира, – но слишком хорошо знаю, как выглядит мир, лишенный смысла.

Без воли и без силы мы все скользим навстречу собственной смерти – и вместе с нами соскальзывает к гибели наша Европа. Ночь распростерлась над ней, беззвездная, страшная ночь, где каждая новая война – только эхо предыдущей. Сегодня в Испании фалангисты и республиканцы убивают друг друга в память о белых и красных, а русские эмигранты отправляются в последний бой, убить тех, кого не убили двадцать лет назад, умереть за то, во что верили когда-то, во что хотят поверить сегодня.

А я, почему я все еще здесь, на нелепых, трагических улицах ночного Парижа? Потому ли, что не верю в окончание войны и не хочу верить в ее вечное продолжение?

Я просто заключил сепаратный мир, вышел из игры, бросил карты на стол.

А если так, почему два года назад я не взял деньги корреспондента «Правды»? В конце концов, деньги большевиков – это мои деньги, деньги моей семьи. Было бы справедливо их вернуть. Навсегда избавиться от голода, унизительной работы… беспечными, бессмысленными переводами получить то, что принадлежит мне по праву. В одинокой жизни, лишенной смысла и ориентиров, – почему я не взял эти деньги?

Я выключаю мотор и еще некоторое время сижу неподвижно.

Я никогда не узнаю, что сталось бы со мной, если бы я пошел в квартиру над прачечной. Никогда не узнаю, какова под пальцами измаранная лунная кожа Аниты Дороти. Никогда не узнаю героической смерти в горах Каталонии, на руинах Барселоны.

Наступает утро. Я выйду из такси, поднимусь к себе, лягу в кровать и на несколько часов усну – и вместе со мной весь ночной Париж погрузится в тяжелый болезненный сон.

* * *

На улице ночного города ты заглядываешь в ярко освещенное окно. Немая сцена в переплете – словно картина в раме. Что-то в стиле Эдварда Хоппера, американская меланхолия, замершая жизнь.

Небольшое кафе, скорее даже бар. За стойкой – мужчина лет сорока, борода заплетена в косицу, в ноздре два колечка, татуировка на обнаженном плече. Судя по фартуку, это бармен, а может – хозяин бара. В руке он держит пульт от телевизора, висящего над стойкой.

Второй мужчина – лет двадцати пяти, в синих «ливайсах», легком пиджаке и дорогих очках в тонкой оправе. Перед ним стакан, где лед медленно тает в янтарной жидкости. Его взгляд устремлен на пару, сидящую у стойки, в каком-то метре от него.

Молодой смуглый брюнет обнимает женщину и что-то шепчет ей на ухо. Ее лица не видно – только растрепанные светлые волосы (скорее всего, крашеные), в которые то и дело ныряет мужская пятерня. Ты не можешь сказать, почему, но поза женщины кажется исполненной беззвучного отчаяния, а объятия не выглядят объятиями любви. Так утешают человека, попавшего в беду, которую неясно, как пережить, и которой уже не удалось избежать.

Если не считать движений руки, все четверо абсолютно неподвижны – по крайней мере, пока ты проходишь мимо, заглядывая в окно.

Что значит эта сцена? Кем приходятся друг другу трое ночных посетителей? Возможно, мужчина в очках чем-то обидел женщину, и теперь брюнет успокаивает ее. А возможно, это парочка поссорившихся и помирившихся влюбленных – и свидетель их ссоры, такой же случайный, как ты сам. А может, это любовный треугольник, крепко спаянный ревностью, страхом, страстью? И какова роль бармена в этом спектакле: безмолвный наблюдатель, участник, судья?

У тебя всего полминуты, чтобы разглядеть детали, – не будешь же ты торчать у окна всю ночь? – и вот ты уже миновал полночный бар. Напоследок ты успеваешь заметить яркую вспышку на экране телевизора и знакомый логотип MTV.

13.1

1992 год

Let It Be (remix)

Я впервые попал в Европу вскоре после того, как мы расстались с женой. Я едва выкарабкался тогда из серьезной болезни, говорить о которой сейчас неохота, скажу только, что наш жалкий и утомительный развод сильно меня подкосил. Короче, я чувствовал крутой облом, как мы говорили в те годы.

У меня месяцев пять не было секса – в двадцать пять лет это чудовищный срок, и с каждым новым обломом моя уверенность в себе, и без того невеликая, уменьшалась примерно вдвое. Неудивительно, что девушка, за которой я приударял, бортанула меня и укатила в Крым со своим дружком.

Оставалось лишь одолжить у Дэна полторы сотни баксов, упаковать старый брезентовый рюкзак и купить билеты до Бреста. Там я собирался переехать в Польшу, откуда, как мне казалось, рукой подать до настоящей Европы – Праги, Берлина, Парижа…

Никакой визы у меня не было, но их тогда и не требовалось: на принтере я напечатал несколько приглашений из европейских университетов, где якобы проходили конференции, на которых ждали мой доклад. Дэн говорил, это должно сработать, но ночью в плацкарте я вспомнил пословицу «не говори гоп, пока не переедешь через Чоп» и, хотя про Брест такой пословицы не было, сел на измену. Мне казалось, белорусские или польские пограничники обязательно меня разоблачат и я, опозоренный, вернусь в Москву.

Ночью мне приснился дурной кафкианский сон про запертые ворота и злобную стражу, так что я проснулся в холодном поту и к погранпункту подходил в суровом мандраже…

Грета закуривает сигарету, вытягивает худые длинные ноги и задумчиво смотрит на Ингу.

Знаешь, говорит она, первого живого русского я увидела в Варшаве, в 1992 году. Мне было тогда двадцать, и я в августе решила поездить по Восточной Европе. В конце концов, много лет это была закрытая зона, железный занавес, все такое… мама много рассказывала и про оссиз, и про русских. Она была левая и, кажется, даже знала кого-то из RAF – или, по крайней мере, сочувствовала. Ее отец вообще был правоверный коммунист, непонятно даже, почему после войны не перебрался в ГДР. Тоже, кстати, звали Клаус – как моего бывшего, твоего нынешнего. Не-не, не парься, я вообще не об этом. Я только хотела сказать, что в мои двадцать лет Восточная Европа для меня была терра инкогнита – неведомая зачарованная земля.

Когда рухнула Стена, все ломанулись в Берлин, но я все пропустила: не помню почему – не то учеба, не то неудачный роман, а может, болела чем-то. Я, пока жила с мамой, вечно чем-нибудь болела. Но не поверишь: стоило на пятом курсе снять квартиру – все как рукой сняло. Вот как бывает, да.

Короче, до лета 92-го я нигде восточней Вены не бывала – а тут отправилась. Прага, Будапешт, Краков… в конце концов, добралась до Варшавы. Финальная точка путешествия – тем более моя бабушка была полькой, впрочем, умерла совсем молодой, еще до моего рождения.

Честно говоря, я уже устала и хотела домой: денег было мало, жила я в хостелах, ни выспаться, ни помыться толком. Да и Варшава не впечатляла после Праги и Кракова: скучные послевоенные кварталы да туристский Старый Город, открыточный и фальшивый. Но в нем была хоть какая-то жизнь – сновали туристы, играли уличные перуанские музыканты, даже, кажется, лошади возили повозки с детьми, уже не помню.

Этот русский был милый: такой худощавый брюнет в очках, чем-то похожий на Клауса. Только у Клауса волосы светлые. Тебе бы тоже, наверно, понравился. Ладно, ладно, я шучу, не обижайся. Плесни мне лучше еще водки. Как вы говорите: на здоровье? Нет? Ну, тогда прозит!

Как познакомились? Ну, как мальчики с девочками знакомятся? Я сидела на каком-то парапете, доедала свой обед и пила пиво. Вся такая неприступная и злобная… ну, то есть мне так тогда казалось…

Не то чтобы особо неприступная и злобная – такая же, как все любители гранжа и поклонники «Нирваны»: мешковатые джинсы, прижатые к груди колени, банка пива в руке, сигарета в углу рта, челка спадает на глаза. Курт Кобейн умер за наши грехи, а миллионы подростков остались такими же, как были: бесприютными, несчастными и недовольными. Митя сразу увидел в ней родственную душу: ему было уже двадцать пять, но развод отбросил его на нескольколет назад, так что, считай, они с Гретой были сверстниками. К тому же этим летом он хотел вернуть свою молодость и всем врал, что ему двадцать три.

– День добры, – сказал он по-польски.

– Гутен таг, – буркнула Грета: за три недели она устала от знакомств с аборигенами.

– О, ты немка, – по-английски сказал Митя. – С Востока или с Запада?

– Из Штутгарта, – сквозь зубы ответила Грета.

– А я из Москвы, – Митя улыбнулся. – Ты тоже первый раз в Варшаве?

Все бывает в первый раз, знаешь? Если бы я запомнила твою фамилию, я бы сейчас поискала тебя в Интернете, может, и нашла бы – если ты, конечно, пережил эти ваши девяностые. Сейчас я бы с радостью написала тебе письмо. Спросила, помнишь ли, как мы целый день шлялись по Варшаве. Было жарко, ты снял куртку – какую-то дурацкую куртку, наверное, у вас в России все в таких ходили при коммунистах – и всё не знал, куда ее девать: перекидывал то через плечо, то через локоть и в конце концов швырнул на траву и сказал:

– Давай посидим, чего мы все время ходим?

В самом деле, что мы ходили? Нас как будто что-то подгоняло – может, потому, что я отмотала пол-Европы и не могла остановиться, а ты едва вырвался из-за своего проржавевшего занавеса. Помнишь, ты рассказывал, как перед самой границей вдруг испугался, что тебя не выпустят? Теперь-то небось весь мир объездил – куда ни попаду, всюду русских полно. А может, я тогда вспомнила, как мама рассказывала, что они молодые вот так и бродили в Париже – без плана. Называлось это, кажется, дрейф, и что-то в этом было революционное, но что – я не понимала ни тогда, ни сейчас.

Ты был страшно худой, я помню, у тебя из ворота майки выпирали ключицы. Одну ты вчера натер лямкой рюкзака, и там была такая розовая корочка, как ссадина. Знаешь, когда ребенок упадет и разобьет коленку, не сильно, а так, чуть-чуть – вот и у тебя такое было. Мне все время почему-то хотелось ее потрогать.

Интересно, у тебя есть дети? И как ты вообще? Наверно, потолстел, как Клаус, мужики после сорока за собой плохо следят. Ну, тогда был худой, да…

Интересно, у тебя фотографии сохранились? У тебя же был фотоаппарат, такой старый, металлический, еще советский. Наверно, с хорошей оптикой, не то что потом, в мыльницах. Я тебе еще адрес собиралась дать, чтобы ты снимки прислал, ну, ты помнишь, чем дело закончилось, да? Здорово, если б я тебя могла разыскать, – интересно, получился тот снимок, где мы на траве сидим? Помнишь двух девчонок из Голландии? Они нас щелкнули, и мы с ними потрепались немного. Они тоже только что были из Кракова. Помню, сказали еще так смешно: «Всего один день были, жалко, не успели в Освенцим». Тоже мне, парк развлечений.

(перебивает)

Однажды мой приятель пришел в немецкое посольство за визой. Была холодная московская зима. В здание никого не пускали. Люди ждали прямо на улице. Хорошо, что приятель захватили с собой фляжку.

Когда коньяк уже почти закончился, из посольства вышел охранник. Он был тепло одет и полон сил. Сразу стал наводить порядок, велел людям разделиться на две очереди.

Когда он дошел до моего приятеля, тот вышел вперед, поднял руки и закричал дрожащим голосом:

– Герр офицер, не надо меня в ту очередь! Посмотрите на меня, я еще могу работать!

* * *

А помнишь, как там пахло свежескошенной травой? И когда мы встали, твоя куртка была вся в зеленых пятнах, ты еще сказал «как будто камуфляж», и мы опять смеялись, я ее накинула и запела You’re in the Army Now. И ты сказал, что с моим английским получается прямо группа «Лайбах», а я не знала, кто это, и ты пытался мне напеть не то I Me Mine, не то Let It Be. И мы оба ржали, потому что ты очень смешно изображал немецкий акцент. Мне еще показалось забавным, что ты приехал из России, а рассказываешь мне про какую-то модную группу, о которой я – ни сном ни духом. Я решила, это потому, что они славяне, эти «Лайбахи», а дома послушала и поняла, что просто не люблю индастриал.

Я тогда молодая была, любила классический рок, мама мне всегда ставила. «Дорз» там, «Роллинг Стоунз», ну и «Битлз», конечно. И ты вроде тоже загибал мне что-то про дух Вудстока, помнишь? Небось всем девушкам втирал, а, сознавайся?

А помнишь, ты все время останавливался и читал, что написано на досках? В Варшаве всюду на домах были какие-то доски, я думала – мемориальные. Я спросила: «Ты что, знаешь польский?» – а ты сказал: «Да чего там знать, родственный язык, все и так понятно». А говорили мы по-английски, тоже, наверно, смешно было бы сейчас: ты с чудовищным русским акцентом, а я – с немецким. И с грамматикой у нас обоих было хреново, а денег на двоих так мало, что даже «Макдоналдс» казался дорогим. Но зато мы выпендривались и говорили про умное: я – про Фукуяму, ты – про постмодернизм. Тоже смешно сегодня вспомнить, да? Внукам своим буду рассказывать: «Моя юность пришлась на эпоху конца истории», – ну, как мама мне рассказывала про шестьдесят восьмой в Париже и своих друзей из RAF.

(перебивает)

В начале девяностых я тоже был в Польше. Ездил автостопом. В городе Люблин познакомился со студенткой-филологом из Голландии. Она рассказала мне про Лиотара и Фукуяму.

Вместе пошли смотреть средневековый замок. Во время войны там была немецкая тюрьма, а после войны – коммунистическая. На стене она увидела три доски, датированные 1956-м, 1974-м и 1990-м. Я перевел, что на первой написано про коммунистов и комсомольцев, убитых фашистами. На второй – про убитых в войну жителей Люблина. А на третьей – про борцов за свободу Польши, убитых коммунистами.

– Это, – сказал я, – как археологические слои. Для полного конца истории надо повесить последнюю доску: с такого-то года тюрьма закрыта, здесь музей, и больше здесь никогда ничего не случится.

– История, наверное, случается в другом месте, – сказала голландка. – Есть же в Люблине другая тюрьма? А настоящий конец истории – это когда весь мир превратился в музей и нет ни тюрем, ничего такого.

И тут я понял – это же то самое, что нам в школе говорили про коммунизм!

А помнишь, как вдруг пошел дождь? Мы как раз добрались до варшавской высотки, ты еще смеялся, что это типичный сталинский небоскреб, у вас в Москве таких не то семь, не то девять. Я на следующий день в путеводителе прочла, что его действительно советские построили, типа в подарок братской Польше. А до этого, сразу после войны, вывезли из Польши весь скот, вот поляки и язвили: возьмите назад свой небоскреб, верните нам наших коров!

Помнишь, мы купили где-то в ларьке две банки пива и пару гамбургеров, сели там на ступеньки, вот и был наш ужин. Мы все время смеялись, помнишь? Что там было смешного, в этой Варшаве? Наверно, просто были молодые, да?

Помнишь, когда мы доели, я увидела, что у тебя к губе прилип кусочек салата, маленький такой зеленый листочек, ну, кусочек листа, из гамбургера. И я стала тебе делать знаки, мол, сними, потому что не понимала, как сказать по-английски. Это же не Фукуяма, тут сразу все слова из головы вон, так я тебе показывала, тыкала пальцем в свою губу, а ты не понимал, а может, понимал, но притворялся, и тогда я сама этот листик стряхнула, а ты поймал мою руку и поцеловал, как бы в шутку, осторожно, и я тоже, как бы в шутку, стала вырываться, и ты сразу разжал пальцы, и я не знала, что делать дальше, и сказала: давай, сфотографируй меня! – и побежала вверх по лестнице, мимо скульптуры рабочего со скрижалями или еще какой-то вашей советской монументальной ерунды, а ты остался там, где мы сидели, взял камеру и стал меня фотографировать. Опустился на колени, чтобы найти лучший ракурс, я еще подумала: вот, впервые парень передо мной стоит на коленях.

И тут нас накрыло тучей, помнишь? Потемнело, словно прикрутили свет, и по краю зрения поползли тени, потом задул ветер, и скомканная бумага от нашего ужина, петляя, неслась по ступенькам, а две банки из-под «хайнекена» загрохотали вниз, и ты все стоял на коленях и снимал, а я не знала, как еще встать, и все поправляла светлую челку, и старалась не улыбаться, чтобы не походить на американку. Тут громыхнуло, и тяжелые капли зазвенели в воздухе, ты сразу вскочил, чтобы спрятать аппарат, и я наконец засмеялась и побежала вниз, но ты все-таки успел поднять камеру и сфотографировать, как я прыгаю по ступенькам в ореоле дождя, веселая и даже еще не очень мокрая.

Было бы здорово найти твой е-мейл. Вдруг у тебя получилась эта фотография? Я бы хотела на память – потому что в сорок лет уже как-то с трудом верится, что все это в самом деле было с нами.

Мы, конечно, сразу промокли, у тебя майка прилипла к телу, все ребра видны, я еще подумала: какой же он худой! Ты тогда протянул мне куртку, а я сказала, что нет, как феминистка не могу принять такую жертву, и мы попытались накрыться этой курткой вдвоем, и в конце концов обнялись – чтобы лучше уместиться, – и стали целоваться, потому что ну что же делать, если уже обнялись, и потому что я хотела тебя поцеловать все то время, пока сгущались тучи, ты вертелся с аппаратом, а я поправляла челку и старалась не улыбаться.

Ты помнишь, как мы целовались, да? Наверно, все прохожие на нас смотрели, тем более что дождь кончился, от ступеней поднимался пар, и мы стояли в этом мареве, как на пьедестале, обнявшись и прилипнув друг к другу.

Если бы у меня был твой мейл, я бы тебя обязательно спросила: зачем ты все испортил? Почему не мог просто увести куда-нибудь – в тот же хостел, в какой-нибудь подъезд, куда угодно – и там сделать то, чего мы оба хотели? Зачем ты, переводя дыхание между поцелуями, спросил меня:

– Тебя возбуждает, что мы с тобой тут, на ступеньках сталинского небоскреба?

Ты знаешь, я даже не поняла сначала. Что здесь может возбуждать? Сейчас я бы не обратила на это внимания и продолжала бы целоваться – ну, то есть сейчас мне трудно представить, как я целуюсь посреди улицы, но я имею в виду, если бы такое случилось, – но тогда я как дура переспросила: Чего? – а ты, как дурак, стал объяснять, что мы с тобой, русский и немка, два великих тоталитарных народа, посреди города, который наши предки захватывали и разрушали… и я совсем уже забыла целоваться, отскочила и закричала:

– Но это же было давно! Мы же тогда даже не родились, при чем тут это? Война давно закончилась!

Помнишь, что ты ответил? Война никогда не закончится.

Ты, кстати, до сих пор так считаешь?

Знаешь, сколько лет прошло – а я все равно не могу тебе этого простить. Мне было двадцать, я была маленькая девочка, я хотела, чтобы ты меня обнял, поцеловал… трахнул, в конце концов. Я не хотела отвечать ни за немецкий народ, ни за историю Европы. Я хотела, чтобы мы были просто мальчик и девочка, неужели это так трудно? Почему обязательно надо быть русским и немкой?

И поэтому я сказала:

– Bullshit.

И тогда ты наконец рассказал, что было на тех мемориальных досках, – а я и сама могла бы догадаться, слова-то, может, и незнакомые, но цифры одни и те же: 10, 15, 40 – убитые во время войны поляки, расстрелянные заложники.

Ты помнишь, я ничего тебе тогда не сказала? Но теперь, хорошо, я признаю: ты меня убедил. Война не кончается никогда. Мама ошибалась: под мостовой – вовсе не пляж, а кости убитых. Мы не в городе, а посреди громадного кладбища. Ты прав.

Но только я не могла целоваться, стоя на чужих могилах. Если мы в самом деле два народа, которые захватывали и разрушали этот город, нам лучше оставить его в покое.

(перебивает)

В России я знал одного бизнесмена. В девяностые он сделал большую технологическую компанию. За месяц до кризиса 1998-го продал ее американцам. Часть денег вложил в акции, часть положил в банк. Купил большую квартиру в Москве. Собрался построить дачу на берегу канала.

Купил землю, начал проводить геологоразведку. Звонят ему геологи, говорят: здесь почему-то всюду кости. Может, раньше кладбище было?

Он сразу понял, что это за кладбище: закапывали зэков, которые канал рыли.

Дачу, конечно, в другом месте пришлось строить. А та земля, на берегу, так и висит у него на балансе. Я его спросил:

– Что же вы ее не продали?

А он отвечает:

– Как же я ее продам? Чтобы кто-то другой на костях себе дачу строил? Я хотел какой-нибудь памятник установить, мемориальный знак, а мне в управе сказали: можете православную часовню построить, если скажете, что на деньги губернатора. Я, конечно, отказался. Какая еще православная часовня? Я же атеист, да и вообще – еврей.

Я ничего такого не сказала, стояла как дура на этой чертовой лестнице, губы у меня тряслись, в животе пульсировало, и кислый вкус во рту отдавал не пивом, а будущей рвотой.

Я швырнула твою чертову куртку и побежала вниз, а потом в своем дурацком хостеле рыдала всю ночь, не давая спать соседям.

Прошло почти двадцать лет, скажи мне: ты помнишь меня? Ведь если ты прав и ничего никогда не кончается, где-то там, в исторической вечности, немецкая девочка в мешковатых джинсах и мокрой майке все так же бежит по лестнице, сдерживая слезы и рвоту, а ты смотришь на нее и не можешь двинуться с места.

Он все еще стоит на лестнице Варшавского дома культуры и науки. Лужицы на ступенях блестят, словно осколки выбитого стекла, фигурка Греты пересекает дорогу и через мгновение скроется в толпе, нырнет в переход, исчезнет навсегда. Возвращаются домой поляки, проходят редкие туристы, вокруг шумит Варшава – захваченный, преданный, разрушенный и заново отстроенный город, город, которому хочется пожелать, чтобы для него история в самом деле закончилась, чтобы он вот так замер – в лучах предзакатного солнца, омытый грозой, все еще полный надежд на свободу, лучшую жизнь, католического Бога и президента Валенсу.

Митя провожает глазами убегающую Грету, мокрая майка липнет к телу, он вздрагивает от холода.

Сталинская высотка возвышается над ним – помпезная, как «Молодая гвардия», безнадежная, как история Европы.

Зря убежала? Ничего не зря. Я тебе, Инга, скажу: знаешь, в чем у вас, русских, проблема? Вы белые. Если бы вы были азиаты или там негры – все было бы нормально. Мы бы ожидали от вас чего-нибудь такого – что будете гордиться своей самобытностью, попрекать нас колониализмом, рассказывать о своих страданиях – и при этом хватать за сиськи или там клеиться к чужим мужикам.

Нет, это я не про тебя. Вовсе я не ревную – мы с Клаусом уже три года в разводе, делай что хочешь.

Что ты говоришь? Так у вас выглядят поиски абсолюта? Водка такая есть, «Абсолют», искать не надо, в любом магазине на полке стоит. Кстати, прозит!

И вы точно не говорите на здоровье? Не разыгрываешь меня, нет? Я ведь сама в кино слышала.

* * *

Вот они появляются – единый строй, боевая сороконожка, многоголовая змея. Обветренные губы, искаженные лица, красные от недосыпа глаза. Проходят походным маршем, исступленно разевая рты в несмолкающей песне, меж двух округ лых холмов, на верхушке каждого – покосившийся сарай. Замечают краем глаза, едва шевелится мысль: у тех, кто моложе, – о сосках и сиськах, у тех, кто поопытней: ох, не нравится мне это место.

В самом деле – все как на ладони, да еще и эхо, и отзвук строевой песни, и солнце над головой – бледное, лишенное цвета, выбеленное собственным жаром. Отчаянным маршем, без остановки, стараясь не думать, не помнить прошлого, не загадывать на будущее… глядя в знакомую до тошноты спину, впечатывая в грунт казенную обувь, забивая песней пересохшую глотку… туда, где будут убивать и умирать.

Вот они проходят – скрытые завесой пыли, прекрасные, неразличимые, лишенные судеб и лиц. Вот дрожит в сухом воздухе песня – не разобрать ни языка, ни мелодии, ни слов. Только гласные, рычащие, рыдающие звуки – одни на всех.

Вот они скрываются за холмом. Пустеет дорога, умолкает эхо, оседает пыль.

14

1929 год

Путешествие в Город Мертвых

Эту папку я обнаружила в архиве моего покойного прадеда, доктора Теодора Корженевского, некогда известного психиатра, естествоиспытателя и путешественника. Большая часть документов записаны от руки, различными почерками и на листах бумаги разного формата. Как увидит читатель, среди них есть официальные документы, фрагменты дневников, воспоминания и даже попытки – довольно неуклюжие – стилизовать традиционный нарратив приключенческих романов столетней давности.

Несмотря на то что речь идет о событиях невероятных, чтобы не сказать – фантастических, я, после некоторых раздумий, решила предать эти документы огласке. Должна заметить, мне неизвестно, как эти бумаги попали к моему прадеду. Я могу предположить, что они связаны с путешествием, предпринятым им в Камерун в конце двадцатых годов прошлого века.

Я хочу выразить благодарность Фонду Форда за грант, давший мне возможность произвести исследования в архиве моего прадеда, а также отослать заинтересовавшихся его судьбой к моей книге «Доктор Теодор Корженевский: вернувшийся с того края», намеченной к выпуску в издательстве Routledge в следующем году.

Анна Корженевска 3 августа 1929 года двое беседовали в кают-компании парохода «Нелли», курсировавшего вдоль берегов экваториальной Африки. Младший, крепко сложенный мужчина с пронзительными голубыми глазами и громким голосом, ни на миг не переставал делать какие-то заметки в своей тетради. Его собеседник напоминал тех чудаков, о которых можно прочитать в романах прошлого века, – неловкий и нескладный, полный (чтобы не сказать – толстый), с массивными очками, водруженными на кончик носа. Он говорил с горячностью, выдававшей в нем темпераментного сына Галлии:

– Далее, мой юный друг, мы обратимся к экспериментам профессора Воронова из Коллеж де Франс, ученика знаменитого Алексиса Карреля, лауреата Нобелевской премии, работающего сейчас у вас в Нью-Йорке, в институте, основанном господином Рокфеллером.

– Господин Каррель тоже занимается омоложением? – заинтересованно спросил молодой человек.

– Нет-нет, профессор Каррель известен своими работами по сосудистой хирургии и, что важно для нашей истории, трансплантологии, то есть науке о пересадке органов. Именно на этих экспериментах сосредоточился профессор Воронов, и летом 1920 года, если не ошибаюсь, в июне он совершил первую операцию по пересадке половых желез обезьяны человеку. Тонкие срезы гонад бабуина и шимпанзе были внедрены в мошонку пациента, где срослись с его яичками. Целью экспериментов профессора Волкова было омоложение – и надо сказать, что на сегодняшний день его метод прекрасно зарекомендовал себя. Воронов произвел более 240 прививок и в большинстве случаев получил блестящие результаты: у стариков вырастают волосы, уменьшается содержание жира, укрепляются мышцы, в том числе и глазные, улучшается память и даже восстанавливается половая функция!

– Вы хотите сказать, профессор, – перебил собеседника молодой человек, – что господин Воронов изобрел лекарство от полового бессилия?

– Да, молодой человек, и это тоже! Но прежде всего эксперименты Воронова экспериментально доказали верность теории Чарльза Дарвина о близком родстве обезьяны и человека!

– Потрясающе! – воскликнул юноша.

Впрочем, пора уже представить героев этой сцены: пожилой ученый (наш читатель, конечно, уже догадался, что это ученый) был знаменитый французский естествоиспытатель и путешественник доктор Жан-Мари Пердонель, почетный член множества академий и профессор едва ли не всех европейских и американских университетов. Его юный собеседник, в котором нетрудно узнать сына дымных городов Нового Света, был Джозеф Уиллард, журналист знаменитой газеты The Daily Planet, прославившийся смелыми репортажами со всех концов света. Именно Джозеф Уиллард разоблачил заговор анархистов-революционеров, планировавших взорвать зал заседаний Лиги Наций, именно благодаря его статьям был выведен на чистую воду трест Игнациуса Руфа, созданный для того, чтобы, расколов Луну управляемым снарядом, вызвать панику на бирже и, скупив акции ведущих компаний, полностью захватить власть на Земле. Одним словом, Джозеф Уиллард был из тех людей, которые каждый день преумножают славу американской журналистики.

Что же привело Уилларда к берегам Экваториальной Африки – ведь еще месяц назад он даже не задумывался о «черном континенте»? Виной всему стала небольшая заметка в эмигрантской газете «Русское время», где говорилось о смелых экспериментах профессора Ильи Иванова, решившего в лесах Гвинеи экспериментально доказать теорию Чарльза Дарвина путем гибридизации, то есть скрещивания, обезьяны и человека. Когда один из русских сотрудников The Daily Planet пересказал Уилларду эту новость, Джозеф сразу понял важность происходящего в Африке. Советы потерпели поражение в попытке создать «нового человека» и теперь хотят вырастить армию людей-обезьян, сочетающих ум и ловкость человека с хитростью, силой и жестокостью шимпанзе и горилл. Журналист немедленно вылетел в Париж, где в Пастеровском институте ему подтвердили, что опыты профессора Иванова финансирует правительство коммунистической России. Уиллард понял, что напал на след заговора, способного погубить мир, – и уже через неделю был у африканских берегов.

Счастливый случай свел его с профессором Пердонелем, который помог молодому репортеру разобраться в сложностях современной биологии, стоящей на пороге великих открытий.

* * *

(Фрагменты письма, написанного женским почерком на фирменном бланке отеля Splendor, Нью-Йорк.

Листок много раз складывали часть текста утеряна)

…как мы ездили с тобой на Кони-Айленд прошлой весной. Помнишь, как крутилось над нашими головами «Чудесное Колесо», а потом мы, обнявшись, визжали от страха на «Торнадо»? А как я на тебя злилась, когда ты затащил меня в «Дримленд-цирк»! Я полночи не могла заснуть, вспоминая всех этих уродов – мужчину с львиной головой, мальчика-аллигатора, женщину с четырьмя ногами и страшную, страшную толстуху. Мне кажется, она весила как слон. Скажи мне, неужели мужчинам такие нравятся? Я видела, как ты на нее смотрел!

Это я так шучу, милый Джо, шучу, чтобы не плакать. Мне так не хватает тебя здесь, в Нью-Йорке. Вспоминаю, как ты обнимал меня и целовал за ушком, и сердце начинает биться, как птичка в клетке. Очень скучаю по тебе, не знаю даже, что еще написать…

…за тебя так, даже когда ты в прошлом году поехал в Го невилл писать репортаж о том, как федеральные войска подавили местную криминальную войну. Мне кажется, в этой Африке тебя ждет что-то ужасное, и каждый день молюсь, чтобы ты…

…Понимаю, что ты не можешь не уезжать, ведь это твоя работа. Ты всегда говорил мне, как это важно, чтобы люди могли утром открыть газету, прочитать, что происходит в мире, узнать правду. Ты иногда такой смешной, Джо! То взрослый, сердитый, даже злой, а то – как ребенок. Какая правда? Все хотят прочитать что-то смешное или страшное, пусть даже это будет выдумка.

Может, лучше ты станешь писателем? Заведешь себе кабинет с кожаным креслом, я буду утром приходить к тебе, в кружевном пеньюаре, а ты, такой уставший, отодвинешь пишущую машинку и скажешь: «Эх, Люси, ну и славно я поработал сегодня ночью! Написал еще две главы!»

И никаких поездок, вот здорово, да?

Или наоборот, поездки вместе со мной. В Калифорнию или даже в Европу. В Париж, в Берлин, в Лондон. Я бы там накупила себе платьев и тебя тоже приодела. Тебе должны идти дорогие костюмы, милый, я в этом уверена.

Решено! Возвращайся из Африки и становись писателем, как мистер Уэллс или Синклер Льюис.

…уходил куда-то по этой дороге. И я бежала за тобой, кричала Джо, вернись! – но ты как будто не слышал и все уходил, уходил… и дорога была такая пыльная, сухая, потрескавшаяся, будто здесь никогда не идет дождь… и я бежала за тобой, кричала, и ты вдруг оглянулся! Оглянулся, но ничего не ответил, только покачал головой, и глаза у тебя были такие грустные, что мне казалось, ты сейчас заплачешь, как ты плакал, когда Тото сбила машина и мы везли его к ветеринару, помнишь?.. но ты не заплакал и ничего не сказал, повернулся и ушел, а я осталась одна на этой пыльной дороге и проснулась вся в слезах, даже подушка была мокрая.

Ой, а помнишь, у меня такая миленькая подушечка, купленная в «Джонсони Харвуд», так вот…

…говорят, даже у цирковых уродов есть дети. И они здоровые! Представляешь, какие красивые дети тогда будут у нас с тобой? Если что, это я намекаю, как я жду, пока ты вернешься и…

(Обрывок письма, написанного на серой бумаге со штампом компании «Сранодан»)

…настоящий аванпост прогресса, иначе не скажешь. Сразу по прибытии мне рассказали, что первым директором станции был какой-то непризнанный художник по фамилии не то Кайер, не то Карлье. Устав гоняться за славой на голодный желудок, он решил сыграть в Гогена и добился у влиятельных друзей перевода сюда, в Бамбола-Брагамансу, где с помощью местных негров построил роскошный тростниковый дом с тремя спальнями. Не знаю, зачем ему понадобились три спальни, – разве что он собирался завести себе гарем из местных негресс, бабушек тех, что нынче за бесценок предлагают прохожим все лучшее, что есть у них под набедренной повязкой. Так или иначе, лихорадка доконала Кайера-Карлье за полгода, но почин был положен – и радением компании «Сранодан» в Бамбола-Брагамансу потянулась из Европы всякая шваль, французская прежде всего – видать, потому что в здешних лесах водятся самые крупные в мире лягушки.

Не волнуйся за меня, Люси. Даже чудовищная буря, отправившая на дно «Нелли» вместе со всем экипажем и пассажирами, пощадила меня – хотя, похоже, только для того, чтобы подвергнуть испытанию не менее губительному: дегустации местных спиртных напитков. В результате вместо соленой воды, доставшейся моим недавним товарищам, в моем желудке нынче плещется черносмородиновая и полынная, а уши вместо предназначенных им водорослей наполнены сетованием на недостаток льда.

Послушав местных чиновников и вояк, лишний раз убеждаюсь, что употребление льда в колониях явилось толчком к моральному упадку колонизаторов, разучившихся побеждать климат одной силой духа. Стэнли, Ливингстон и Сэмюэл Бейкер безропотно утоляли жажду теплой мутной водой или, на худой конец, пальмовым вином. Охлажденный аперитив – вот что губит европейцев. Попомни мои слова, Люси, если так будет продолжаться, не пройдет и полвека, как Европа потеряет все свои колонии.

Начальник станции живет в просторном доме на сваях, нависающем над самым портом. Вероятно, ему доставляет удовольствие смотреть на вереницы негров, разгружающих трюм за трюмом. Бичи надсмотрщиков щелкают, чернокожие цепочкой карабкаются по хлипким сходням, водрузив на голову корзины с грузом и с трудом сохраняя равновесие. Я подумал, что они скорее напоминают прямоходящих муравьев, чем людей в привычном нам смысле слова, но потом заметил, что у некоторых на спине виднеется черный бугорок: это матери тащат с собой своих детей. Вряд ли муравьи способны так надрываться.

Как я и ожидал, директор станции показал себя не только неотесанным чурбаном, но и человеком крайне низкой культуры. Достаточно сказать, что он ни разу в жизни не слышал о The Daily Planet. Я спросил об ученом, собирающемся скрестить обезьяну с человеком, вместо ответа он пнул негритянку, которая, сидя на корточках у стола, занималась своими ногами, ковыряя в них щепкой.

– Пошла отсюда, бочка, – прикрикнул он, – сбегай позови боя. И принеси льду!

Когда женщина ушла – не так уж, кстати, она была и толста, не сравнить с той уродиной в цирке, к которой ты меня приревновала! – директор буркнул:

– Вы бы потише об этом, при черномазых. Они и так уверены, что все белые доктора приехали сюда, чтобы навести на них порчу. Вот и мрут, как мухи. Мы должны быть ответственны, старина. Бремя белого человека, все такое. Раз ниггер пришел к врачу, а не к знахарю – пусть получит нормальное лечение, ну, без лишних трат, конечно, но и без издевательств. Верно я говорю?

Я не успел ответить, как явился бой. Похоже, директор решил, что слуга не слишком торопился, потому что вскочил, как подброшенный пружиной, и встретил боя парой пощечин и двумя ударами в низ живота.

– Он меня в гроб вгонит, – простонал он и рухнул в кресло, покрытое желтым полотном, измятым и засаленным. Отдышавшись, он продолжил: – Послушайте, Уиллард, вам надо плыть в Бардамю, это старая французская станция в верховьях реки. «Лорд Уэйн» отправляется туда завтра. Го ворят, в Бардамю окопался какой-то докторишка… негры ловят ему животных, в том числе бабуинов и горилл. Небось, он и есть ваш доктор Моро!

Директор захохотал.

Я записал в блокнот название станции и парохода, который должен отправить меня навстречу моей судьбе.

Я тоже скучаю по тебе, милая Люси, но на этот раз я замыслил пробраться в самое сердце черной Африки. Что ж, я надеюсь вернуться в Нью-Йорк со славой, а там уже можно подумать и про книгу и даже про малюток, на которых ты так мило намекаешь в своем письме.

Целую тебя крепким африканским поцелуем.

Твой Джо

(Из блокнота Джозефа Уилларда)

Двадцать лет назад лучшими матросами считались каннибалы – до тех пор, пока однажды они не съели полностью всех белых на одном из пароходов. Потом выяснилось, что компания наняла их работать на полгода за еженедельную плату в три куска латунной проволоки дюймов десять длиной. Никакой еды для негров на борт не взяли: предполагалось, что этой ходячей монетой они будут расплачиваться в прибрежных деревнях. Но то ли деревень не было, то ли жители были настроены враждебно, то ли капитану неохота было останавливать пароход – короче, каннибалы голодали пару недель, а потом не вытерпели и сожрали всех, кто был на борту.

По местному поверью, убив леопарда, необходимо опалить ему усы. Иначе дух леопарда найдет охотника и отомстит – даже если охотник уедет очень далеко, в Европу или в Америку. Рассказывают о русском путешественнике, которого дух убитого леопарда настиг в революционной России, посреди охваченного восстанием Петербурга. Здесь вообще подозрительно часто поминают русских – кажется, я на верном пути.

К. подтвердил слухи о совокуплении обезьян с женщинами, сказав, что много раз слышал о нападении равнинных горилл на негритянок. Молодые самцы-одиночки, изгнанные из стада, воспринимают их как самок. Учитывая силу и ловкость обезьян, вырваться из их объятий фактически невозможно (реакция сжатия сильнее человеческой в 25 р., проверить перед публикацией). К сожалению, при совокуплении самец обычно ломает грудную клетку женщины, и та умирает. Если же насильником выступают более слабые шимпанзе, жертва все равно обречена: племя изгоняет ее.

Бывают ли у обезьян венерические заболевания? Может ли человек заразиться от обезьяны каким-нибудь еще неизвестным науке сифилисом? Спросить в Пастер-ском инст-те, когда буду в Париже.

(Ниже следует расшифровка фрагмента, записанного стенографической скорописью на больших желтых листах)

Большую часть путешествия по реке я не помню. Первый приступ малярии свалил меня на борту хлипкого парохода, гордо называвшегося «Лорд Уэйн». Матросы снесли меня на пристань в Бардамю и без промедления отплыли.

Честно говоря, я не могу их винить.

Я не знаю, сколько дней я провалялся в бреду. Меня преследовал запах вербены и меда, в горячке мне виделась окруженная клубами дыма голова мужчины – лысая, почти круглая. И голос! Его голос! Я слышал его все время. Он, казалось, звучал изнутри моего черепа.

Я знал, что кто-то был рядом со мной в эти страшные дни, какой-то человек, наделенный, как мне казалось, небывалым, почти божественным могуществом.

Позже я понял, что не я один так воспринимал профессора Курта Кляйна.

Как описать его? Высокий, крупный мужчина, лет пятидесяти, очень полный, с бритой налысо головой, большими руками и глубоким, громким голосом. Он прекрасно говорил по-английски, а легкий немецкий акцент придавал его речи ту строгость и решительность, которой иногда так не хватает нашему языку.

Я оставался рядом с ним до самого конца – и хотя этот человек до сих пор вызывает во мне ужас и омерзение, я, вне сомнения, считаю его одним из величайших умов нашего века, и потому мой долг – рассказать о нем все, что мне удалось узнать.

Впервые Курт Кляйн попал в Африку, когда, блестяще закончив Берлинский университет, отказался от работы в одной из лучших клиник Германии и отправился в колонии, движимый, как он однажды обмолвился, непростительным юношеским идеализмом. В Юго-Западной Африке он провел пять лет, после чего вернулся в Берлин, навсегда оставив идею медицинской практики. Следующие пятнадцать лет, проведенные в лучших лабораториях Европы, сделали из него универсального гения, подобного Леонардо, – насколько я мог судить, он блестяще знал физику, химию и математику, не говоря уже о медицине и биологии.

Тем не менее пять лет назад он внезапно покинул Европу и вернулся в Африку, дабы продолжать свои исследования здесь, на заброшенной станции в глубине экваториальных джунглей.

Когда я немного оправился от малярии, Курт Кляйн устроил мне экскурсию по станции. Большую часть занимал своеобразный зверинец, где в просторных вольерах содержались всевозможные животные, частично неизвестные мне. Тут же в хижинах жили негры, беспрекословно подчинявшиеся доктору.

Сам Кляйн занимал большой дом, который он называл Лабораторией. Несмотря на мое любопытство, он не разрешил мне заходить внутрь, сказав, что там содержатся животные, предназначенные для особо сложных и ответственных экспериментов. Я обратил внимание на низкую пристройку к Лаборатории, несколько десятков узких и тесных клетушек: я предположил, что именно туда помещаются животные перед проведением опытов. Насколько я мог видеть, почти все клетки были пусты – только в нескольких я заметил черные фигуры крупных приматов.

Станция, или, как предпочитал говорить доктор Кляйн, лагерь был обнесен высоким забором, по углам которого я заметил неподвижные фигуры вооруженных охранников. Когда я спросил о них доктора, он рассмеялся:

– Это не охранники. Это мои полые люди.

Я взглянул на него, не понимая.

– Чучела, а не люди, – пояснил Кляйн, – труха в голове. Стоят здесь, чтобы негров пугать.

Только тут я догадался, что доктор Кляйн был единственным белым человеком на станции.

Вечером, сидя на веранде Лаборатории, мы раскурили трубку арабского табака, который доктор Кляйн называл киф и рекомендовал как лучшее средство от малярии.

– Арабы, – объяснил он, – пришли в Экваториальную Африку семьсот лет назад. Собственно, они-то и завели здесь рабство, а потом стали основными поставщиками черного товара для работорговцев. Там, где белые мерли как мухи, арабы выживали. Отмена рабства была для них сильным ударом. Многие вернулись в Марокко и Египет, но мне удалось вступить в контакт с несколькими отрядами, все еще промышляющими в здешних джунглях.

– Они поставляют вам киф? – спросил я.

– И не только, – ответил доктор Кляйн. – Они ведь не забыли свое старое ремесло.

Я промолчал в ответ. Лицо доктора было погружено в тень, и голос, раздававшийся из темноты, казался порождением самой ночи.

Послышался тихий звон. Вздрогнув, я обернулся: совсем рядом со мной стояла молодая негритянка, стройная и гибкая. Она почти сливалась с темнотой: белела лишь повязка, едва прикрывавшая бедра. Ткань была намотана небрежно, длинный конец свисал сзади, словно призывая дернуть.

Она молча подошла к доктору и опустилась на пол рядом с креслом. Двигалась она бесшумно, с какой-то кошачьей грацией, и только звон браслетов выдавал ее присутствие. Женщина замерла у ног Кляйна, и он по-хозяйски положил руку на ее голову.

– Чистоплюи в Европе запрещают эксперименты на людях, – сказал он, – в темные века приходилось прятаться, чтобы вскрывать трупы, а теперь приходится скрывать малейший опыт на человеке. Между тем прогресс требует жертв: сколько народу гибнет под колесами автомобилей, но никто же не ратует за возвращение конных экипажей! Я уверен, жизни нескольких десятков или даже сотен hominum sapientium недорого стоят на весах науки.

В этот момент нечто подобное лаю донеслось из Лаборатории. Мне не раз приходилось слышать этот звук за время моей жизни на станции, но я все равно затрудняюсь описать, на что он был похож – предсмертный хрип? стон неведомой боли?

В ночном воздухе тропического леса он звучал отголоском древнего ужаса.

Кляйн что-то сказал негритянке по-немецки. Женщина поднялась и, позвякивая браслетами, побежала к дому. Она что-то крикнула на незнакомом языке, и ей ответил хриплый мужской голос. Через минуту раздался визг, и наступила тишина.

– Это какое-нибудь животное? – спросил я. – Оно, наверное, больно чем-нибудь?

– Попробуй найди здесь здоровое животное, – ответил Кляйн. – Эти негры такие тупые… знаете, как они ловят шимпанзе? Сначала поднимают шум, идут всем племенем, стучат в свои барабаны… загоняют шимпанзе на дерево, потом разводят под ним костер, кидают туда всякую дрянь, пока обезьяны не прыгают вниз, прямо в огонь. Там их молотят дубинами, но, конечно, предпочитают не связываться с крупными особями. И что я получаю в результате? Неполовозрелых шимпанзе-подростков, не годных для серьезных опытов, да еще и покалеченных. – Кляйн фыркнул. – Нет, что ни говори, негры достаются мне в куда лучшем состоянии.

– Вы не боитесь бунта? – спросил я и тут же пожалел о сказанном. Достаточно было посмотреть на этого человека, огромного как гора, излучавшего невиданную силу, чтобы понять: страх ему неведом.

– Бунта? – переспросил Кляйн. – Они не способны на бунт. Я держу их в узде. К каждому народу нужен свой подход. Для немцев, например, главное – разум. Разум и порядок. А для этих африканцев главное – вождь. Сакральная, почти божественная фигура. Один народ, одно племя, один вождь – для них это всё едино. С немцами такой трюк бы не прошел. А эти ниггеры… знаете, что они понимают?

– Силу? – предположил я.

Кляйн расхохотался. В ночной тишине его смех показался мне таким же пугающим, как недавние звуки.

– Нет, – сказал доктор, отсмеявшись, – они понимают только ужас. Надо все время поддерживать в них это чувство – и тогда они будут твоими.

– Но как… – начал я.

– Это очень просто, – сказал Кляйн, – вы еще увидите.

Несмотря на духоту тропической ночи, мурашки поползли у меня по спине. Мне показалось, что ужас, о котором говорил доктор, уже коснулся меня своим дыханием.

Несмотря на целительное действие кифа, приступы малярии то и дело укладывали меня обратно в постель. Обычно весь день я проводил в своей комнате (доктор отдал мне старое здание станции). Еду мне приносила старая карлица-негритянка, чем-то похожая на ежиху Ухти-Тухти из сказок моего детства.

По вечерам, когда жара немного спадала, я сидел вместе с доктором Кляйном на веранде. Чаще всего мы просто молчали, глядя, как дым исчезает в ночной тьме. Иногда Кляйн говорил – и его сильный глухой голос, казалось, заполнял весь лагерь.

– Мы с вами, – говорил он, – выражаем два полюса нынешнего века. Ученый – и журналист. Невероятное стремление проникнуть вглубь, добраться до сути вещей – и поверхностность, возведенная в абсолют. Служение человечеству – и угодливость перед публикой.

– Я мог бы поспорить с вами, доктор Кляйн, – сказал я. – Газетчики тоже стремятся проникнуть вглубь. Мы не угождаем публике – мы открываем людям глаза, вскрываем язвы современного общества.

– Современное общество – одна сплошная язва. Позорный кагал лицемеров, благодаря которым Европа утеряла боевой рыцарственный дух, некогда ей присущий.

– Мне кажется, – попытался возразить я, – Европа утратила боевой дух после Великой войны. Слишком много напрасных жертв, слишком много крови…

– Напрасные жертвы? – фыркнул Кляйн. – Любые жертвы ненапрасны, они закаляют боевой дух живых! Что до войны, то вы, наверное, знаете слова Фрица Габера? Во время мира ученый принадлежит человечеству, во время войны он принадлежит своей стране.

Я, разумеется, кивнул, хотя впервые слышал и эти слова, и фамилию Габер.

– Фриц был великий человек, один из тех, кого я могу с гордостью назвать своими учителями, – продолжал Кляйн, – но здесь он не прав. Мир – это только иллюзия, суть жизни – это война. Бесконечная борьба, воспетая Дарвином. Сильный должен уничтожить слабого, это – категорический императив. Речь не идет о желании или об удовольствии, речь идет о долге.

– Но разве мы не должны стараться сделать войну гуманнее? – спросил я. – Разве не в гуманности смысл эволюции человечества? Красный Крест, Гаагские соглашения, запрет отравляющих газов…

Я тут же пожалел о своих словах. Доктор Кляйн привстал в кресле, глаза его гневно сверкнули:

– Запрет отравляющих газов? Что за ерунда! Газы во сто крат гуманней снарядов и мин! И к тому же смерть есть смерть, что бы ее ни вызвало. Во время войны я работал вместе с Габером… вы еще не все знаете, что мы пробовали! Однажды мы синтезировали газ, сводящий противника с ума. Во Фландрии целая рота в буквальном смысле загрызла друг друга! – Кляйн снова расхохотался. – Но, конечно, командование предпочитало что-нибудь не столь пугающее. Фосген, иприт… ну, вы знаете. Фриц получил за эти работы звание капитана, хотя никогда не был на военной службе. Да и сейчас в его институте продолжаются исследования. Все, что было во время войны, – это детский лепет. Будущее за производными синильной кислоты. Вот настоящая гуманная смерть!

В устах этого человека слово «гуманный» звучало страшнейшим ругательством – и вскоре мне пришлось увидеть, как представлял себе идеальную смерть доктор Кляйн.

В свое время в Бамбола-Брагамансу я навидался ленивых и нерадивых чернокожих слуг, но с первых дней пребывания в лагере заметил, что негры повинуются доктору Кляйну беспрекословно. При виде его дикари замирали в низком поклоне, склонившись до самой земли.

– Вы знаете, как я этого добился? – спросил однажды доктор и сам ответил: – Они просто боятся смотреть мне в глаза.

Хотя взгляд Кляйна было в самом деле нелегко выдержать, доктор, конечно, шутил: он поддерживал железную дисциплину более традиционными методами.

К концу первой недели я заметил, что негры в лагере принадлежат к нескольким разным фенотипам. Среди них были пигмеи – низкие, почти карлики, чьи тела местами были покрыты черными кучерявыми волосами; были, напротив, стройные и гибкие, как девушка, сидевшая в первый вечер у ног Кляйна. Особое место занимали крупные могучие мужчины, которым, как я догадался, была отведена роль охранников. Несколько из них почти всегда следовали за Кляйном в отдалении, готовые вмешаться по первому слову хозяина. Насколько я мог судить, жили они в Лаборатории.

Надо сказать, я ни разу не видел в лагере детей, хотя, как я знал, туземки обычно приносят большое потомство. Возможно, думал я, дети просто прячутся.

Так оно и было: на исходе второй недели я заметил, что чьи-то блестящие глаза внимательно следят за мной из кустарника, обозначающего границы небольшой лужайки перед моим домом. Раззадоренный, я решил выманить ребенка из засады.

Мне не удалось придумать приманки лучше куклы. Я срезал несколько гибких ветвей кустарника и сплел из них туловище с торчащими во все стороны руками и ногами. Затем из пустой тыквы приделал голову – так что оставалось только одеть мою игрушку.

Я попросил служанку, приносившую еду, добыть мне кусок материи, но женщина, похоже, не понимала по-английски, поэтому мне пришлось попросить у доктора. На его вопрос я ответил, что задумал одну смешную штуку и обязательно расскажу, если у меня получится. Кляйн что-то крикнул на немецком в темноту, и через несколько минут негритянка принесла кусок ткани, почти такой же, что был обмотан вокруг ее бедер. Девушка протянула мне узелок, и ее обнаженные груди оказались совсем рядом с моим лицом. Я почувствовал пряный, звериный запах черной женщины и, к своему стыду, испытал сильное возбуждение.

Кукла была готова на следующий день, и я положил ее в центр поляны, так, чтобы ребенок, подглядывающий из кустов, не мог добраться до нее, не покинув своего убежища. Сам я спрятался в дом и через щель в ставнях стал наблюдать.

Хитрость моя увенчалась успехом: через пять минут от кустов отделилась черная тень, и девчушка лет пяти в несколько прыжков достигла приманки. Кукла, впрочем, была привязана к перилам крыльца длинной и прочной веревкой, поэтому маленькая негритянка никак не могла утащить ее с собой. Поколебавшись мгновение, она нагнулась и, словно какой-то диковинный зверек, стала острыми зубками грызть веревку.

Вдруг тень легла на поляну. Девочка замерла, в испуге подняв голову, – и тут же, бросив куклу, метнулась назад к кустам.

Я распахнул ставни и на краю лужайки увидел доктора Кляйна. Обернувшись, он что-то крикнул по-немецки, показав туда, где скрылась беглянка. Тут же двое охранников бросились к кустам и выволокли визжащую девочку.

– Доктор Кляйн, – крикнул я, – прикажите им отпустить ее. Она не делала ничего плохого, я только хотел с ней поиграть!

Кляйн, казалось, не слышал меня. Он подошел к девочке и, нагнувшись, внимательно на нее посмотрел. Потом раскрыл ей рот пальцами, ощупал плечи, живот и половые органы. Довольно кивнув, он что-то приказал охранникам. Один из них перекинул девочку через плечо и понес к Лаборатории.

Все это время девчушка визжала не переставая – и, надо сказать, ее крики до сих пор стоят у меня в ушах.

– Доктор, – спросил я, – зачем вам понадобилась эта девочка?

– Я еще не решил, – ответил Кляйн, – у меня есть несколько идей. В любом случае, это прекрасный экземпляр, грех было бы его упустить.

– Вы же не хотите сказать… – начал я.

– Ради Бога, Уиллард, кончайте ваше нытье, – перебил меня Кляйн. – Если бы это был котенок или морская свинка, которую забрали для экспериментов, вы бы тоже так переживали?

– Но это же не морская свинка! – в отчаянии крикнул я.

– Конечно, нет, – согласился Кляйн. – Это детеныш примата, что-то вроде маленькой мартышки. Еще Альфред Уоллес, человек, едва ли не опередивший Дарвина, говорил, что естественный отбор мог снабдить дикаря мозгом, лишь немного превосходящим мозг обезьяны. Так что смотрите на вашу подружку как на обезьянку.

Не успел я возразить, как на сцене появилось новое действующее лицо: молодая негритянка, одетая в яркие тряпки, бросилась на Кляйна, крича что-то на непонятном языке. Перед лицом этой разъяренной фурии доктор сохранял поразительное хладнокровие. Не прошло, впрочем, и полминуты, как один из охранников набросился на нее и повалил. Кляйн отдал короткое приказание, и несчастную увели.

– Это, наверное, мать девочки, – растерянно сказал я.

– У примитивных народов, – ответил Кляйн, – не может быть материнского чувства в том смысле, который мы вкладываем в это слово, точно так же, как у них не может быть семьи или супружеской любви. Они живут в свальном грехе, все самки стада, как и дети, принадлежат главному самцу. Впрочем, это хорошо, что она подвернулась нам под руку, – давненько здесь не было представлений.

Последнее слово он выделил голосом, будто заключил в кавычки.

Что доктор Кляйн называл «представлением», мне было суждено узнать тем же вечером.

Все обитатели лагеря собрались на большой поляне у Лаборатории. Похоже, охранники насильно согнали сюда всех: большую часть толпы составляли жители деревни, но можно было заметить пигмеев и нескольких высоких и гибких девушек, разместившихся у самого крыльца.

Охранники выволокли женщину из клетки. Она была полностью обнажена, даже без набедренной повязки. Она что-то лепетала на своем языке, но ее быстро повалили и привязали к четырем заранее вбитым колышкам, растянув наподобие звезды или, если угодно, распятия.

Доктор Кляйн поднялся из кресла, туземцы упали на землю, подобно правоверным мусульманам на молитве.

Кляйн заговорил, и в его устах слова незнакомого мне языка звучали устрашающе, подобно грому. Он говорил недолго, и когда речь закончилась, двое негров притащили из Лаборатории большой кувшин, вроде тех, в которых негры держат пальмовое вино. Перевернув вверх дном, кувшин установили на живот распятой женщины, после чего закрепили, крест-накрест пропустив сквозь ручки две длинные палки, концы которых вогнали в землю.

Где-то забили барабаны. Единый крик вырвался из сотни глоток. Негры-охранники начали колотить палками по дну кувшина. Привязанная женщина истошно закричала. С ужасом я догадался, что происходит: это была старинная китайская пытка, о которой мне рассказывали когда-то.

Не знаю, сколько длилась казнь, – я хотел уйти, но не смог. Я знал, что эта женщина гибнет по моей вине, – и оставался до тех пор, пока она не дернулась последний раз, пока не метнулась в кусты перемазанная в крови крупная древесная крыса, пока не смолкли барабаны. Лишь тогда я смог оторвать глаза от «представления».

Доктора Кляйна уже не было на веранде, не было и его наложниц. Подавленный, я вернулся к себе.

Между тем в комнате меня ожидало еще одно…

(Текст не дописан, дальше следует отдельно вложенный листок, почерк не похож на тот, которым написана большая часть документов)

гибкая как кошка ласковая нежная обнимает охватывает будто сама тьма прижимает к своему сердцу упругие груди шелковые бедра одуряющий запах дикого зверя ее когти царапают оставляют борозды на моей коже лоно сочится влагой заглатывает мой пенис принимает поглощает сжимает втягивает проникаю в нее пронзаю насквозь погружаюсь в самые глубины до самого сердца тьмы впиваюсь зубами в черную плоть прорываюсь словно крыса в открытую рану под барабанный ритм крови в моих висках до самого последнего содрогания да да дааааа

(Два листа из блокнота Джозефа Уилларда)

…никаких сомнений: доктор Кляйн безумен.

Этой ночью я рискнул подобраться к клеткам, примыкавшим к Лаборатории. Мои худшие подозрения подтвердились: странные существа, сидевшие в них, не были ни людьми, ни животными. Цирковые уродцы, которых мы с Люси видели в «Дримленде», показались бы рядом с этими чудищами прекрасными, как римские статуи.

Отталкивающие, пугающие гибриды. Свиные уши на человечьей голове. Леопардовые пятна, оспинами покрывающие спину. Клыки хищных зверей, торчащие из-за полных негроидных губ. Мне даже показалось, что в одной из клеток я увидел пигмея, скрещенного с крысой, – то самое существо, размером с крупную кошку, которое прикончило бедную женщину.

Теперь все встало на свои места: разговоры про эксперименты на людях, презрение к гуманности, таинственная любовь к уединению. Даже то, что директор компании назвал Курта Кляйна «доктором Моро», было неслучайным.

По доброй воле я оказался пленником опасного безумца, человеконенавистника, вивисектора, маньяка. Спасения нет: ужас, который доктор Кляйн вселял в туземцев, охватил и меня. Как и они, я обречен оставаться здесь, пока не понадоблюсь ему для каких-то новых чудовищных экспериментов.

Мысль о том, что я больше не увижу Люси, сводит меня с ума. Возможно, побег? Но куда бежать? И как смогу я обмануть проницательность доктора Кляйна?

Теперь, когда тайна его раскрыта, доктор больше не таится. Сегодня он разрешил мне вместе с ним подняться в Лабораторию. Нет сил описать, что я увидел! При одном воспоминании меня охватывают тошнота и отвращение.

Теперь я стараюсь поменьше выходить из дома. Слава Богу, у меня есть запасы кифа, дающие мне пусть краткое, но забвение.

Господи, смилуйся надо мной!

(Расшифровка продолжения стенограммы)

…внезапно. Я проснулся от грохота и воя, спросонья мне показалось, что я снова на «Нелли» в ночь роковой бури.

Кто-то колотил в мою дверь. Я отодвинул засов: какое-то существо, отпихнув меня, ринулось в комнату и рухнуло у моей кровати. Я схватился за нож, с которым не расставался последние дни, – я решил, что меня атакует один из монстров доктора Кляйна.

– Уиллард, – услышал я слабый незнакомый голос. – Уиллард!

Я зажег лампу и нагнулся над телом ночного гостя.

Да, сомнений быть не могло: то был доктор Кляйн. Скорчившись, он лежал на полу, весь в грязи и крови. Я заметил несколько рваных ран, одна из них – на горле – пузырилась багровым. Воздух рвался наружу с присвистом.

Из последних сил доктор Кляйн прошептал:

– Они вырвались наружу, Уиллард… я слишком полагался на этих горилл… они вышли из повиновения…

На мгновение у меня появилась надежда, что я смогу перевязать и спасти доктора Кляйна. Каким бы чудовищем ни был Курт Кляйн, он все-таки был белым человеком посреди враждебного африканского мира – и мой долг был помочь ему.

– Я помогу вам, – сказал я.

– Не тратьте время, – прошептал Кляйн, – убейте их всех!

Кровь хлынула у него изо рта. Доктор Кляйн последний раз дернулся и замер.

Я выбежал на крыльцо. Лаборатория была охвачена огнем. В ярком свете пожара толпа негров шныряла по лагерю туда-сюда. Вначале я подумал, что они бегут к реке за водой, но потом понял, что дикари слишком неразвиты для такой организованной деятельности: они бегали без всякой цели, визжа и завывая.

Внезапно один из них приблизился ко мне. В свете пожара он казался огромным, каким был в минуты своего триумфа доктор Кляйн.

– Доктор Кляйн? – спросил меня негр. – Она мертвая?

Я кивнул – и неистовый крик радости был мне ответом.

Сотни глоток эхом откликнулись из темноты. Через несколько минут мой дом был окружен плотным кольцом черных лоснящихся тел. Мне казалось, все монстры, порожденные больным гением Кляйна, собрались на его поминки.

Я был обречен. Только страх перед Кляйном до поры до времени удерживал эту толпу от расправы. Доктор мертв, и я стану их следующей жертвой.

Внезапно прозрение ударило меня, словно молния. Я вспомнил роман Уэллса, который повторился в моей жизни с такой пугающей буквальностью. Набрав воздух в легкие, я закричал прямо в лицо приближающимся дикарям:

– Доктор Кляйн не умер! Он переменил свой образ, переменил свое тело! Некоторое время вы не увидите его. Он там, – закричал я, указывая на черное ночное небо, освещенное сполохами пожара, – и оттуда смотрит на вас. Вы не можете его видеть, но он видит вас! Бойтесь его, потому что ужасен его гнев, страшна его ярость!

Толпа замерла. Не знаю, поняли ли они мои слова или на дикарей произвела впечатление моя решимость, но спустя несколько минут я стоял на крыльце один.

Старина Герберт Уэллс, прошептал я, мог ли ты надеяться, что твоя книга спасет кому-нибудь жизнь?

Не буду рассказывать, как я выбрался оттуда. Еле живой, оборванный и истощенный, я снова очутился в Бамбола-Брагамансу.

Признаюсь, в то время я был не совсем здоров. Меня посещали мысли, которые сегодня я сам назвал бы бредовыми. Так, я переживал, что, по местному обычаю, не подпалил усы убитым мною зверолюдям, и мне казалось, что они преследуют меня.

За это время директор забыл обо мне – а может, просто не узнал. Я, в свою очередь, теперь все видел в ином свете. Директор напоминал свинью, его подчиненные – крыс. Конечно, я понимал, что меня окружают обычные люди, – но в каждом прозревал черты того или иного зверя. Вышибала казался мне гориллой, девицы в баре – мартышками или гиенами. Однажды в проулке мне показалось, будто я снова встретил женщину-пантеру, – бросился к ней, но то была лишь бледная тень, не гордая пума, а ободранная кошка.

Самое смешное, что никто из них не знал о своей подлинной животной природе. У меня не было особого желания их просвещать, но я с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться при виде их глупо-самоуверенных лиц.

Я бродил по улицам Бамбола-Брагамансу под солнцем, красным как рана, и в ожидании парохода в Европу горько усмехался, глядя на этих почтенных людей. Допускаю, что я вел себя непозволительно, но в те дни моя температура редко бывала нормальной…

(Выписка из истории болезни, уверенный мужской почерк, мелованная бумага с гербом лечебницы Хелтфул-Хаус, Северная Каролина)

Больной, мистер Джозеф Уиллард, был направлен к нам в январе 1930 года по просьбе его невесты мисс Люси Треф. Диагностирован тяжелый бред, вероятно, вызванный последствием малярии и регулярным курением гашиша, к которому больной, по его словам, пристрастился в Африке. В преследующих его видениях легко обнаружить фрагменты прочитанных книг, полностью подменивших реальные воспоминания пациента.

Консилиум психиатров диагностировал Dementia Praecox и прописал пациенту покой и теплые ванны. В случае отсутствия положительной динамики было предложено провести иссечение лобных долей мозга.

По просьбе доктора Херберта, заинтересовавшегося некоторыми подробностями навязчивого бреда мистера Уилларда, мы навели необходимые справки о докторе Кляйне. Профессор Курц из Обществе кайзера Вильгельма по развитию науки сообщил, что никому в Германии ничего не известно о докторе Курте Кляйне. Возможно, предположил он, речь идет о самозваном полковнике Кляйне, одном из участников подавления африканского восстания готтентотов 1904 года. Как и многие немецкие поселенцы, мистер Кляйн отважно сражался, защищая немецких колонистов от озверевших туземцев и, вероятно, поэтому посчитал возможным присвоить себе звание полковника. Подтвердилось знакомство мистера Кляйна с проф. Фрицем Габером, одним из ведущих немецких химиков. Впрочем, неизвестно, работал ли мистер Кляйн в группе, созданной проф. Габером во время войны для разработки отравляющих газов.

Так или иначе, в начале 1920-х годов следы «полковника» Кляйна теряются, и проф. Курц не исключает, что тот в самом деле мог вернуться в Африку. Возможно, он действительно жил на заброшенной станции, о которой рассказывает мистер Уиллард.

Окончательный ответ на вопрос о судьбе мистера Кляйна могли бы дать туземцы, которых не представляется возможным разыскать. Впрочем, даже найди мы этих дикарей, толку от них было бы немного: как известно, африканские негры не способны долго сохранять в памяти события собственной жизни и тем более рассказывать о них другим. В этом смысле они немногим отличаются от животных – на сей предмет мы вынуждены согласиться с мистером Уиллардом.

(Следующие листы заполнены крупными, почти печатными буквами)

…на вторую неделю своих блужданий по колдунным лесам в два часа по полуночному времени мы встретили 400 мертвых детей, которые не пели погребальные песни, а маршировали, словно солдаты. Они держали в руках дубинки и с бормотанием погнались за нами. Они были маленькие и совсем прозрачные, но крепко схватили нас за руки и за ноги, так что мы не могли даже тронуться с места.

– Отпустите нас, – повелел я духам, – но сначала скажите, кто вы такие?

– Мы – абику, – сказали духи, – духи нерожденных детей и духи детей, умерших во младенчестве. Мы были обречены смерти, а теперь обречены скитаться по лесам, не в силах найти дорогу в Город Мертвых.

– Отпустите нас, – сказал я им, – мы найдем дорогу в Город Мертвых, а потом вернемся, чтобы указать ее вам.

– Мы не верим тебе, – закричали духи, – ты такой же, как все взрослые, такой же, как наши родители. Ты обманешь нас! Нет, мы отпустим только тебя, а твою женщину оставим с нами, пусть она будет нам вместо матери.

Сказав так, абику отпустили меня, но по-прежнему крепко держали мою жену. Тепло простившись с ней, я пустился в путь, пообещав обязательно вернуться и указать абику дорогу в Город Мертвых. При расставании моя жена сказала мне волшебные слова:

– Кто-без-страха-тот-бес-страшный-а-кто-бес-страха-бесне-страшный.

Я не понял, что она хотела сказать, но давно уже привык, что она так разговаривает: такая уж у меня была жена.

Долго шел я по лесу, но вот вышел к городу, что был обнесен высокой стеной, а на башнях стояли мертвые люди и несли свою стражу. Я сразу понял, что это и есть Город Мертвых, но все равно очень испугался.

Тут из чащи вышел бродячий торговец и купил у меня Страх за 35 фунтов 9 шиллингов и 3 пенса. Лишившись Страха, я легко отворил ворота и вошел в город. Меня тут же окружили Диковинные Существа – слабые и несчастные, но ни на что не похожие, поэтому я не могу их здесь описать. Их Король стал задавать мне разные вопросы, а когда я на все его вопросы ответил, он объявил, что их город – Безвозвратный и населен несчастными и слабыми существами.

– Как же вы попали сюда? – спросил я, а Король ответил:

– Когда-то мы тоже были людьми: в древние времена, стародавние дни – тогда, как известно, у каждого человека глаза располагались на коленях (для удобства), – в те времена мы были людьми.

– Что же случилось с вами? – спросил я, а Король ответил:

– Боги Войны пришли в нашу деревню, а главный Бог Войны дышал, как машина, – вдыхал и выдыхал один раз в пять минут и выпускал из ноздрей раскаленный пар, а говорил громче, чем 1000 сирен. Мы пололи батат на нашем огороде, но главный Бог приказал тонким стеблям батата связать нас, а толстым стеблям батата – колотить нас. Мы почувствовали боль и попросили пощады, но главный Бог велел нам идти за ним, и нас привели в этот город, где мы живем теперь. Мы очень устали в пути, а когда проснулись, увидели, что мы больше не люди, а Диковинные Существа.

– Хотите вы снова стать людьми? – спросил я, а Диковинные Существа зашумели и закричали:

– Да, да, ничего бы на свете мы не хотели так сильно, как снова стать людьми! Но Некоторый Зверибог, повелитель этого города, забрал наше человеческое обличье и не отдает его нам.

– Кто же такой этот Зверибог? – спросил я. – Он Зверь или он – Бог? И как он выглядит?

– Он и Зверь, и Бог, – ответили Диковинные Существа, – а ростом он с огромного слона, голова раз в десять больше, чем туловище, у него четыре глаза, два настоящих, а два стеклянных. В каждой руке он держит нож, такой острый, что проходит сквозь тело, словно сквозь воду, – вот какой это Зверибог. Мы так боимся его, что не можем даже посмотреть ему в глаза.

Я сказал им, что не испугаюсь Зверибога, но Диковинные Существа не поверили мне – они не знали, что я продал свой Страх. Потом я огляделся и увидел, что среди Диковинных Существ нет ни одной женщины и ни одного ребенка.

– Где же ваши женщины и где же ваши дети? – спросил я их.

Диковинные Существа заплакали и рассказали мне, что их жен и детей забрал Некоторый Зверибог, что сначала он забрал всех детей старше десяти лет, потом – старше пяти, потом самых маленьких, а сейчас он забрал всех женщин, которые были на сносях и должны родить. Он запер их в своем Большом Доме, и никто из них никогда больше не вернется. Я сразу понял, что духи этих детей и держат в плену мою жену.

– Что же станет с вашими нерожденными детьми, с вашими абику? – спросил я. – Неужели вы не сможете оплакать их и совершить над ними погребальные обряды?

Диковинные Существа заплакали еще громче и ничего мне не сказали. И тогда я понял, что должен пойти во дворец, потому что только после этого я смогу вернуться и указать абику дорогу в Город Мертвых.

Я подошел к дворцу и закричал:

– Эй, Некоторый Зверибог, выходи, выходи на битву, потому что пришел я – Отец Богов Всенасветемогущий!

Ворота дворца распахнулись, и Некоторый Зверибог вышел мне навстречу. Все Диковинные Существа тут же попадали на землю от страха, таким ужасным он им казался. Но я-то продал свой Страх, и потому Зверибог совсем не напугал меня. Не такой уж он оказался и огромный – похож был на толстого человека с круглой головой и двумя парами глаз.

Все вокруг тряслись от ужаса, и я понял, что Некоторый Зверибог – это и есть бес страха, Некоторый Ужас, вот почему все эти Диковинные Существа умирали – они умирали от страха. Ведь ужас – главная работа Ужаса, этим он зарабатывает себе на пропитание.

Как только я увидел Некоторого Зверибога, я сразу же понял волшебные слова, которые моя жена сказала мне в лесу: я продал свой Страх и остался без Страха, а Бес Страха был нестрашный бес, и теперь я мог правильно повторить волшебные слова:

КТО БЕЗ СТРАХА – ТОТ БЕССТРАШНЫЙ, А КТО БЕС СТРАХА – БЕС НЕСТРАШНЫЙ.

– Отдай этим людям их человеческое обличие и дай упокоение душам их детей, – сказал я Бесу Страха, – тогда я уйду и не трону тебя.

Бес Страха очень испугался – никогда еще он не видел человека, который бы его не боялся. Он затрясся всем телом и залепетал свои магические заклинания: «Пуле, мёты, гарни, зоны, парти, заны, приго, воры, конво, иры, гене, ралы», – но я и тогда не испугался.

Неудивительно: Страха-то у меня не было.

– Барабаны-гбеду, – приказал я, – бейте, барабаны! Я начну свой танец!

Верно говорили наши прадеды: Если танцоры и музыканты искусны, нам кружат головы горделивые чувства, – потому что едва я начал танцевать, все абику из колдунных лесов слетелись на зов барабана, на зов моего танца, и перед дворцом Некоторого Зверибога встретились все три волшебных мира – мир умерших, мир нерожденных и мир танцующих-под-барабаны.

Бес Страха затрясся от ужаса: весь его Страх вернулся к нему, покинув Диковинных Существ. И тогда Диковинные Существа обратно превратились в людей, таких, как мы с вами, и они накинулись на Некоторого Зверибога и разорвали его на две части – на Зверя и на Бога, а потом разорвали на две части каждую из этих частей, а потом еще и еще раз, и так до тех пор, пока от него ничего не осталось.

Гбеду, королевские барабаны, продолжают бить, Диковинные Существа, превратившиеся в людей, танцуют и поют:

Густою тьмой накрыла нас ночь,

Как нам найти дорогу домой?

Отец Богов Всенасветемогущий танцует и поет:

Река никогда не бывает столь глубока,

Чтобы рыбы не видели неба.

И тьма Чернейшей ночи не может сбить

Белесого от проказы человека с пути,

Ряженый скроется за густою листвой,

Ребенок найдет дорогу домой.

Абику танцуют и поют:

Ночь, дающая абику жизнь,

Расцветает смертельным утром,

А схватки родов рождают крик,

Исторгаемый хваткой смерти.

Созревшее лоно рождает плод,

Но созревший плод умирает –

Мать дарует Абику смерть –

Вечную его праматерь.

Отец Богов Всенасветемогущий танцует и поет:

Стрела, стремительный парус ладьи,

Серебристый туман мечты,

Лучик, взрезающий на пути

Немую черную стынь,

Челнок, ткущий над черной волной

Воздушное полотно.

Он ширит круги – всеобъемлющий ум

Над бездонным безмолвием волн,

Он летит, прорезая безбрежную тьму

Белым немым лучом.

Диковинные Существа, превратившиеся в людей, танцуют и поют:

Вот мы и не чувствуем тяготенья земли

Странные голоса направляют наш путь…[1]

Так закончилось мое путешествие в Город Мертвых. А теперь разрешите мне произнести три здравия – пусть они и завершат мой рассказ. Да будет наш мир по-настоящему нашим, да возмужают черные народы в силе и мудрости своей, да не отстанут они больше никогда от других наций земли – ура, ура, ура, – и дай мне Бог не ошибиться, считая, что мой рассказ понравился вам.

* * *

Женщина убирает за ухо светлый локон. – Ну же, – говорит она, – иди сюда, иди сюда, мой маленький!

Это только ей кажется, что комната совсем крошечная, – для младенца, начинающего ходить, комната огромна. Неуверенно он делает первый шажок, губы кривятся, сейчас заплачет.

Женщина подбегает, протягивает палец – на, держись!

Она пахнет теплым телом, крепким сном, покоем, молоком.

Ребенок едва заметно улыбается, и гримаска, чуть вздернувшая вверх уголки рта, отзывается в сердце женщины болью и счастьем. Вот так и его отец, думает она, и откуда только оно берется?

Большой, красивый, сильный мужчина – и крошечный младенец, не способный шагу ступить. Они ведь даже не видели друг друга ни разу, а поди ж ты! Одна и та же улыбка, один и тот же изгиб губ.

Наш сын! – думает женщина и прижимает к себе ребенка.

Почувствовав знакомый запах, мальчик теребит платье, морщит ткань упрямым кулачком, тянется к материнской груди. Женщина садится поудобней, скидывает бретельку с плеча. Упругие твердые губы обхватывают сосок.

Настойчивей самых страстных любовников, требовательней, чем любой мужчина, который был с ней; решительней, чем самый любимый, незабываемый, единственный – его отец.

Крохотная попа целиком умещается в ладони. Он такой маленький, думает женщина. Такой маленький, что ему никто не нужен, кроме меня.

Она сидит на полу, прислонившись к стене, младенец сосет грудь, солнце косым лучом делит комнату, светлый локон упорно лезет в глаза, но теперь не убрать – руки заняты.

Он такой маленький, повторяет про себя женщина.

Высокий мужчина стоит в дверном проеме, улыбается презрительно и нежно. Он задержался всего на мгновение, перед тем как уйти навсегда.

Прошлое или будущее, отец или сын?

Конечно, он уйдет, говорит себе женщина, но это еще когда будет. Впереди еще вон сколько лет, пятнадцать, может быть, и все двадцать, а сейчас он совсем маленький, волноваться нечего.

Волноваться нечего.

Она знает – сколько бы времени ни прошло, что бы ни случилось, никто не отберет это утро, запах молока и счастья, косой луч солнца, детские губы, сжимающие сосок.

Мой сын, говорит она шепотом, мой сын, мой.

15

1942 год

Последний год

Весь Париж стучит деревянными подошвами, кожа ушла на нужды армии. В пять утра в Bon Marché выстраивается очередь домохозяек – за маслом и хлебом. В телефонных будках иногда находят листовки «мы все – с генералом де Голлем», но нацистские офицеры ходят по улице без оружия. Сталинградская битва еще не началась, а до высадки в Нормандии – два года.

Мадам Анн Дюран возвращается домой. В сумке лежит фуагра, камамбер и кусок говяжьей вырезки – на черном рынке можно найти что угодно, были бы деньги. Призрачный февральский воздух туманом сгущается за ее спиной.

Она открывает тяжелые двери парадного, проходит мимо привратницкой.

– Добрый день, мадам Дюран, – говорит консьержка. – Пока вас не было, к вам заходил молодой человек с девочкой…

– С дамочкой? – удивленно переспрашивает мадам Дюран.

– Нет, с девочкой. Маленькая девочка, года два-три, я думаю, – неуверенно говорит консьержка: у нее нет детей, и у мадам Дюран тоже. – Он оставил вам чемодан и письмо.

Кожаный потертый чемодан, перевязанный шпагатом. Конверт – из серой бумаги, имя написано неровным почерком.

– Спасибо, – говорит мадам Дюран. – Это, наверное, родственники из деревни передали.

Консьержка знает, что она врет, но, в конце концов, ей-то какое дело? Мадам Дюран забирает чемодан и поднимается по лестнице к себе на второй этаж.

Бумажные лоскуты рассыпаны по столу, как обрезки шелка на полу ателье, вот только цвета пожухли, под стать февральским сумеркам. Блеклые, серые листки… лиловые, выцветшие каракули; каллиграфический бисер; неразборчивая вязь чужого алфавита.

С улицы – дробь деревянных подошв, словно стук кастаньет. Мадам Анн Дюран наклоняется над россыпью писем. Сухая бумага в сухих пальцах, на указательном все еще чудится слабый след, напоминание о кольце, скормленном молоху черного рынка.

Кто же захочет поститься в масленицу, кто голодным встретит мардигра?

На секунду – словно включили волшебный фонарь, словно серые глаза Анн приобрели рентгеновское зрение – перед ней проносится видение: ярко освещенная зала, кружащиеся пары, женские платья, перешитые Ниной Риччи из довоенных новинок, кокетливые улыбки, раскрасневшиеся щеки… над возбужденными лицами – радостные шляпки от Альбуи – тюль, вуали, ленты и страусиные перья… хотя кое-кто, опережая моду, уже накручивает тюрбаны из шелковых платков Hermes с их идиллическими сельскими пейзажами, патриотически-галльскими петушками и призывом вернуться к земле… танцующие женщины, счастливые, что вместо стрелок, нарисованных на голых ногах, могут позволить себе настоящие шелковые чулки… а рядом с ними – их кавалеры… волевые лица, скрип кожаных сапог, ладно сидящие мундиры, снисходительные улыбочки победителей. На тулье-другой мелькнет изображение черепа, как memento mori, как едва различимый намек на старую новеллу Эдгара По…

Лихорадочный карнавал, dance macabre, пляска грядущей смерти.

Но сама мадам Дюран с 14 июня перестала принимать приглашения, как будто внезапно вспомнила о трауре по мужу, вот уже два года как упокоившемуся в семейном склепе, а может быть, наоборот – приготовилась к трауру по бывшим любовникам, друзьям и подругам, по всем, кому предстоит умереть.

Анн разглаживает пальцами пожелтевшую бумагу – надо же, сколько писем хранила Ариадна! И что теперь делать с ними? Ну, конечно, переложить в неприметную шляпную коробку, спрятать в дальний шкаф и продолжать верить, что когда-нибудь придет пора отдать их наследнице…

Лепестки облетевших воспоминаний, опавшие листья прошедших жизней… Анн одно за другим перекладывает письма в коробку, но тут в ее руках замирает прямоугольная картонка фотоснимка: смазанные контуры, крупнозернистый туман, патина, скрывающая очертания пяти фигур – двое мужчин и три девушки.

Анн подносит карточку к глазам, руки дрожат… ей кажется, она слышит пьяный гомон, треньканье гитары… кастаньетный перестук каблучков, перезвон сережек, шелковый шорох шарфов и шалей… сейчас, вот сейчас распахнутся двери, и Анн увидит, как анфиладой комнат, танцуя, идет муза «Бродячего кролика», парадно обнаженная Марианна, веселая смерть десятых годов… а следом, опираясь на руку очередного кавалера, бледным, прозрачным призраком скользит задумчивая, невозмутимая Ариадна – и вот уже квартира, слишком большая для одинокой вдовы, наполняется голосами и смехом, звоном бокалов, пиликаньем скрипок… как будто стены расступились и потолок вспух наподобие купола танцевального зала… свет вспыхнул, словно отменили режим экономии… гротескные, карикатурные лица, маскарадные костюмы, череда дон жуанов, волхвов, фаустов и дорианов греев… причудливо перемешанная колода характеров и типов Тринадцатого Года взбалмошным пасьянсом разлетается перед глазами.

Анн знает, что перевернув последнюю карту – растительный орнамент на «рубашке», переплетение цветов и ветвей, не то модерн, не то ар-деко, – она увидит третью грацию, рыжеволосую и смеющуюся, в агатовом ожерелье, обхватившем длинную шею… увидит – и замрет под взглядом серых глаз, словно встретив взгляд Медузы.

– Здравствуй, – скажет она самой себе, – ты узнаешь меня?

Узнаю ли я себя? Помню ли, какой была тридцать лет назад, в двадцать с небольшим? Медно-рыжий всполох волос, гибкое мальчишеское тело, хриплый, прокуренный голос… слова не передают ничего, они стерты и тусклы, как вот эта поблекшая фотокарточка. Моя память сохранила разрозненные образы, капризные сцены из жизни, но и они подернуты дымкой – не то в подражание туману с картин Мориса Дени, не то напоминанием о залпах Великой войны. Вспоминая нас троих, я вижу сегодня наши лица и фигуры словно через полупрозрачный тюль, которым мы так любили когда-то драпировать свою наготу.

Кто первый сказал про нас – «три грации»? Итальянский художник, безуспешно ухаживавший за Ариадной? Английский аристократ, содержавший Марианну летом двенадцатого года? Или все-таки Серж? Пусть будет Серж, в конце концов, это справедливо: если бы не он, может, мы бы вовсе не познакомились.

Он не был первым моим любовником, но именно он ввел меня, провинциалку, в мир актеров, художников и заезжих иностранцев. Прозрачным июньским днем мы отправились в Шатле на премьеру «Дафниса и Хлои». «Русские сезоны» были в моде, «Послеполуденный отдых фавна» только что расколол артистический Париж. Я надела туфли со шнуровкой, узкую «хромую» юбку, а черная шляпка с мелкой тульей подчеркивала тусклый солнечный блеск моих волос. В фойе Серж раскланивался со знакомыми, небрежно переходя с французского на русский и английский, прокладывая курс сквозь толпу, подобно новейшему пароходу (тогда сравнение показалось бы рискованным – «Титаник» погиб всего два месяца назад). В конце концов он подвел меня к двум девушкам.

– Позволь представить тебе мою золотоволосую красавицу, – сказал он, приобнимая меня за талию. – А это – мое белокурое чудо, подруга моих детских игр Ариадна, наша парижская дебютантка.

Ариадна улыбнулась и протянула руку. Она была одета в светло-бежевый «неогрек», в тему дягилевскому балету. С первого взгляда меня поразила ее мраморная бледность, только губы чуть-чуть розовели. Я бы не удивилась, окажись ее пальцы холодными, как у статуи, – но нет, даже сквозь перчатку я ощутила тепло.

– Ты представишь нас твоей подруге? – спросил Серж, и Ариадна, все так же улыбаясь, обернулась к своей спутнице и просто сказала:

– Марианна.

Ты едва наклонила голову и ничего не ответила, и это движение – полукивок, полупоклон – я запомнила куда лучше, чем знаменитые летающие прыжки Нижинского. В твоем жесте были вызов и смирение, равнодушие и любопытство, светская вежливость и обещание дружбы. Я была молода и самоуверенна, мне казалось, я умею обращаться с мужчинами, но тут я замерла, как замирает художник, впервые увидевший картину Рафаэля или Боттичелли.

После спектакля мы отправились на Холм, где к нам должен был присоединиться твой английский любовник. Именно тогда Серж и сравнил нас с тремя нимфами, танцующими в конце первой картины «Дафниса и Хлои», – и только через пару недель, когда мы трое стали неразлучны, догадался назвать тремя грациями.

Сегодня, когда твои новые подруги танцуют вместе с тобой на изумрудных лугах Элизия, я могу признаться: ты всегда была центром нашей троицы, той из граций, которая обращена спиной к зрителю у Рафаэля и вполоборота смотрит на Меркурия у Боттичелли. Не помню, что означала каждая из граций для древних, но в нашей троице Ариадне с ее полупрозрачной беломраморной красотой досталась вечная небесная любовь, мне – плотская любовь, любовь-удовлетворение, любовь-жизнь. Ты же, сама того не зная, символизировала неутолимое желание, ускользающий соблазн, несбывшиеся обещания.

Ты считалась актрисой и танцоркой, но мы редко видели тебя на сцене. Твоими подмостками были танцевальные залы и кабаре Монмартра. Я помню, как ты исполняла свой коронный номер в «Бродячем кролике» – начиная танцевать закутанной в несколько слоев полупрозрачных шифона и тюля, а потом, во время вечера, подобно Саломее, одно за другим скидывая эти покрывала, чтобы под утро остаться совсем обнаженной. Я помню, как Ариадна смотрела на этот танец, улыбаясь своей обычной застенчивой улыбкой, – и сейчас мне жаль, что я так и не спросила, о чем она думала тогда.

Ты никогда не говорила о своем прошлом. Ни Ариадна, ни я не знали, откуда ты появилась в Париже и как попала в круг богемы Монмартра. Возможно, ты ничего не скрывала – ты просто не любила слова. Тебе хватало едва прорисованных жестов – легкий кивок, взмах руки, приподнятый подол платья, еле заметное дрожание век.

Осенью Серж на пару месяцев покинул Париж, и я тут же завела короткий роман с известным бульвардером, немолодым любителем женской красоты и альковных утех, одним из тех мужчин, которых небо посылает легкомысленным девушкам, испытывающим вечный недостаток в деньгах. Как-то раз он обмолвился, что звездой парижского полусвета тебя сделал некто Кинэт, темный тип, не то революционер, не то полицейский провокатор, бесследно сгинувший год назад, – но мне даже в голову не пришло спрашивать тебя о нем.

Мы были молоды и беспечны. В кабаре, где мы проводили вечера, можно было встретить кого угодно – молчаливых анархистов, вдохновенных студентов-революционеров, полицейских шпиков и обычных головорезов из предместий. Мы почти не боялись их – нам казалось, они только придают остроту нашей пресной повседневности. Сегодня, оглядываясь на годы моей юности, я думаю, что куда опасней были обычные краснобаи и богемные болтуны, лжепророки и фальшивые визионеры, прозревавшие очистительный огонь, по ту сторону которого нас должны были ждать новые небеса и новая земля.

Теперь я знаю, что полуправда хуже лжи: их предсказания сбылись только частично – обещанный огонь в самом деле спалил наш мир, но не принес ни очищения, ни новых небес.

Впрочем, если бы даже знали заранее – что бы изменилось? Мы были молоды и беспечны: жадная до наслаждений провинциалка, настойчивая белокожая наблюдательница и ты, воплощенный соблазн, Саломея под семью покрывалами безмолвия.

Замаскированные масоны и открытые коммунисты, редкие последователи доктора Фрейда и многочисленные поклонники мадам Блаватской, теоретики нового искусства и практики оккультных наук – мы вместе с ними танцевали в «Мулен де ля Галетт», проводили время в одних и тех же кабаре и театрах, ходили на одни и те же выставки, принимали их у себя и приходили к ним на званые вечера. Для нас они были пряным развлечением – чем-то вроде синематографа. Чем нелепей были их идеи, чем топорнее исполнение, тем больше мы веселились, тем с большей радостью шли к следующему шулеру.

Однажды Серж отвел нас к медиуму, очередному лже-Калиостро, выделявшемуся из числа своих собратьев разве что сильным восточным акцентом. Его звали Поль Липотин, и, как все прочие шарлатаны, он жил на пожертвования своих поклонников. Тогда мне не приходило в голову, что хотя бы в этом мы были с ним коллегами.

В полутемной комнате собралось человек десять, мы вчетвером, как всегда, опоздали. Липотин что-то недовольно сказал Сержу, нам освободили место у стола. Как и положено, мы сняли кольца, кулоны и брошки, а потом взялись за руки, образовав цепь. Липотин предупредил, что наш круг ни в коем случае нельзя разрывать – последствия могут быть ужасными как для него, так и для всех собравшихся. После обычных процедур хозяин впал в транс – сейчас уже не разберешь, настоящий или поддельный, – гости стали вызывать мертвых и задавать вопросы.

Все казалось даже нелепее, чем обычно: кто-то спросил Эмиля Золя, случайно ли он умер или верны слухи, что дымоход в его доме специально забили клерикалы, которые не простили ему защиты Дрейфуса и знаменитого «Я обвиняю». Все это было для меня далекой историей, и я удивилась, что она кому-то еще интересна. (Кстати, Золя сказал, что не знает ответа: «Я задохнулся – вот и всё. Здесь мне есть чем заняться, кроме расследования собственной смерти».)

Как всегда, вызвали Наполеона и спросили о будущем Франции. Медиум провыл, что имперский орел еще раскинет крылья над всей Европой. Спросивший удовлетворенно улыбнулся, но сегодня я подозреваю, что речь шла об орле Третьего рейха – если, конечно, можно обсуждать эти ответы всерьез.

Под конец, когда силы уже почти покинули Липотина, вдруг заговорила Ариадна.

– Я бы хотела вызвать Бога, – сказала она и пояснила: – Мы все знаем, что Бог умер. Ницше сказал нам об этом почти тридцать лет назад. И раз мы вызываем мертвых, то можем вызвать и мертвого Бога.

Раздался тихий ропот: если бы не сделанное заранее строгое предупреждение, часть гостей ушли бы, возмущенные. Впрочем, я слышала, как присвистнул Серж, главный поклонник Ницше в нашем маленьком кружке.

И тут Липотин сказал глубоким и глухим голосом:

– Я здесь.

– Прости, что потревожили Тебя, – сказала Ариадна, – но Ты, однажды умерший и воскресший и снова умерший уже совсем недавно, скажи нам – где нам найти смысл, утерянный с Твоей смертью?

Липотин закашлялся, каким-то старческим, дребезжащим кашлем и снова заговорил еле слышно:

– Вы все время спрашиваете одно и то же! Где найти, где найти! А он был у вас под носом все это время! Левый столбик у изголовья кровати, он полый! Там все и лежит! – Липотин снова зашелся кашлем, на этот раз громким и раскатистым, а потом сказал, почему-то с сильным немецким акцентом: – Как же вы мне все надоели!

Раздались смешки: похоже, сеанс позорно провалился.

Когда зажегся свет и гости перешли в соседнюю залу (Липотин вел себя как ни в чем не бывало), я заметила юношу, почти мальчика. Светловолосый и голубоглазый, он не сводил с тебя глаз. Пожалев его, я попросила Сержа нас представить – и до сих пор мне стыдно об этом вспоминать.

Его звали Валентэн, и он тоже был русским, как Ариадна и Серж, – ты помнишь, в те годы русские были в моде.

Не знаю, зачем я рассказываю тебе об этом. Может, там, на другом берегу Леты, еще одним покрывалом на тебя опустилось забвение, и я приподнимаю его, пытаясь поговорить с тобой, напомнить о днях, которые мы прожили вместе? Или, может, хочу увидеть то время заново, через волшебное стекло всего, что узнала после? Из сорок второго года я гляжу, точно с высокой башни, на то, с чем когда-то простилась, и, словно вызванный медиумом дух, обращаюсь к трем молодым девушкам. Не беда, что мы не знали своего будущего, – но мы не понимали даже, что происходило с нами.

Может, теперь, спустя тридцать лет, мы вместе сможем разобраться, что случилось тогда? Ведь не только в прошлом зреет будущее, но и в будущем медленно догнивает прошлое, словно мертвая позабытая листва или письма на неизвестном языке.

Прямоугольник фотографии дрожит в моих пальцах, полуночный хоровод призраков сотрясает дом. Зачем вы пришли ко мне сегодня, в жирный вторник голодного года, зачем старые маски не дают мне узнать ваши лица? Кто вы, Калиостро и Санчо-Пансы, Афродиты и Елены, варвары и патриции… и почему лишь один из вас не скрывает лица?

Большие голубые глаза, пушистые ресницы, светлые волосы – нежная красота андрогина, беззащитность вечерней жертвы…

Он пропал в тот самый момент, когда увидел тебя. Твои сомнамбулические движения, равнодушный взгляд и сонная грация всегда действовали на мужчин, как магнит на железо, – но твои кавалеры были расчетливые ловеласы, умудренные донжуаны, опытные казановы… и лишь Валентэн был невинен, как девственник.

Мы не успели заметить, как из поклонника и ухажера он превратился в пажа. Взрослый мужчина добивается женщины, словно играет партию: сама игра доставляет удовольствие, даже если в финале он уйдет ни с чем. Юный Валентэн бросился в любовь как в омут – я знаю, что сегодня эта метафора звучит пошло, – бросился без всякой надежды выплыть, со слепым отчаянием безумца.

Он таскался за тобой из театра – в кабаре, из кабаре – в кабак. Он задаривал тебя пармскими фиалками, потому что у него не было денег на драгоценности, а ты по утрам принимала его в своей спальне, где нарисованные на стенах изогнутые стебли лилий и лотосов вторили расставленным тут и там живым букетам, принимала почти такой же обнаженной, как в конце своего знаменитого танца. Ты слушала его рассказы с тем чарующе-равнодушным видом, с которым всегда смотрела на мир, – и он никак не мог расшифровать, что это значит: твоя нагота, твои полуулыбки, твой ленивый взгляд… это сводило с ума, и, запинаясь, он прерывал собственный рассказ, заговаривал о своей любви, и тогда ты вставала, парадно обнаженная, позволяя в качестве особой милости подать тебе шелковый китайский халат.

Он был единственным Пьеро в нашем мире Арлекинов и Коломбин – и поэтому мы смеялись над ним.

Я никогда не спрашивала тебя – а теперь ты уже не ответишь, – удалось ли Валентэну хоть раз припасть к твоим запретным вратам или он так и провел эти полгода, смущенно ожидая, пока ты откроешь для него калитку в свой потаенный Эдем. Смиренным паладином он стоял на страже, вечный часовой любви, не догадываясь, сколь для многих сей сокровенный сад наслаждений был не таинственней Булонского леса.

Не помню, когда мы сделали эту фотографию – наверно, в марте или в апреле тринадцатого. Ариадна в очередной раз разогнала всех своих поклонников, и мы почти все время проводили впятером: три грации, Серж на правах моего постоянного любовника, Валентэн в роли твоего пажа.

Я думала, мне хорошо памятна эта весна, но сейчас не могу вспомнить ни ателье, ни фотографа, ни даже почему мы решили сделать снимок. Уж точно мы не предполагали, что эта карточка придет ко мне спустя тридцать лет, словно открытка с того света.

Так мы и стоим: ты в центре, мы с Ариадной по бокам, Серж хозяйским жестом обнимает меня за плечи, Валентэн, стоя подле Ариадны, глядит на тебя. Выцветшее серебро не позволяет различить взгляд, но я уверена: он такой же, как всегда, – преданно-собачий, безнадежно-восторженный.

Кажется, именно Ариадна предложила пойти на Бал Четырех Искусств. Наверно, только ей, вечно невозмутимой наблюдательнице наших безумств, могла прийти в голову идея отправиться на ежегодный костюмированный праздник, почти неизбежно завершавшийся оргией. Придуманный студентами Школы изящных искусств лет двадцать назад, Бал был знаменит своей разнузданностью, и даже привыкших ко всему парижан шокировали голые люди, выходящие проветриться на улицу, так что в конце концов праздник перенесли за черту города, в Ньюи или другие пригороды.

Впрочем, летом тринадцатого года организаторам удалось снять большой каток на рю д'Эдинбург, недалеко от вокзала Сен-Лазар. Тему Бала «Варвары захватывают Галлию» сегодня нетрудно счесть за пророчество – и даже за два, – но тогда это был всего-навсего удобный повод изобразить, как грязные мужланы в вонючих шкурах овладевают нежными пастушками. На афише великан с тяжеленной дубинкой взвешивал на ладони томно откинувшуюся рыжеволосую красавицу, а трое других покорно ждали своей очереди. Хочется верить, что в Элизиуме нет недостатка в синематографах, и тебе, как и мне, пришла на ум эта картинка, когда Кинг-Конг ворвался на их серебряные экраны.

Может, ты помнишь этот Бал, а если и нет, я все равно не хочу его описывать, особенно сейчас, когда варвары в самом деле захватили Галлию, а юные девы вполне добровольно им отдаются. Нынче варвары щеголяют в новой, с иголочки, форме – звериные шкуры пошли бы им больше, да и дубинки куда лучше автоматов.

Тогда, в тринадцатом году, все сошлись на том, что праздник удался, хотя, на мой вкус, там было слишком много людей, и никакие духи́ не могли перебить запах, напоминавший об отцовском хлеве, – увы, не самое эротичное воспоминание.

Неинтересно говорить про этот Бал, я бы только спросила: когда ты почувствовала, что Серж хочет тебя? Нет, я не в обиде, ни тогда, ни сейчас, мы ведь договорились – дружба дороже, мужчины приходят и уходят, если очень хочется, то почему нет? Просто интересно: я была его любовницей почти год, как я пропустила момент, когда он начал смотреть на тебя тем зачарованным взглядом охотника, который я всегда безошибочно узнавала?

Когда ты догадалась? Когда мы только пришли? Когда с тебя сорвали первые вуали? Когда Серж танцевал с тобой, уже почти раздетой? Или только в последний миг, когда он со звериным рыком перекинул тебя через плечо и, по-обезьяньи ухая, помчался прочь?

Я помню, все очень смеялись тогда, и я, конечно, тоже. Это в самом деле было смешно: Серж играл варвара, как Поль Липотин – медиума, но в игре Сержа был скрытый смех, осознание своей нелепости и вместе с тем своей власти, потому что чем больше ты смеялась, тем яснее было, что сейчас он в самом деле унесет тебя прочь, увезет к себе или в твою утопающую в цветах спальню… так что даже когда вы скрылись за дверью, мы с Ариадной продолжали смеяться.

До тех пор, пока я не увидела Валентэна.

Он был бледнее Ариадны, прозрачно-мертвенной бледностью человека, который вот-вот упадет в обморок. Шутя мы называли его Пьеро, но в то мгновение его будто и впрямь присыпали белой пудрой.

Я сказала ему:

– Похоже, не у всех русских сегодня хватило варварства овладеть чужой пастушкой…

Когда-то мы втроем договорились не ревновать друг к другу, но, конечно, мне все равно было обидно. Поэтому я взяла Валентэна за руку и призывно взглянула в ангелическое лицо, опушенное льняными кудрями. В больших глазах застыли слезы.

– Не грусти, – с улыбкой сказала Ариадна, – в Галлии много других пастушек. Это когда-нибудь должно было закончиться.

Он вырвал руку и кинулся прочь – я рассмеялась вслед. Что мне еще оставалось делать?

В тот вечер мы потеряли его из виду, и два дня он не казал к нам носу, так что в конце концов я сама отправилась к нему в гостиницу, все еще раздумывая, не одарить ли нежного юношу тем, в чем отказывала ему ты. Недовольный хозяин проворчал, что не видел русского месье уже два дня. Наверное, гуляет где-нибудь, добавил он.

Только к концу недели мы сложили части головоломки: заметка о бросившемся в Сену юноше, оставленная на мосту шинель с визитными карточками Валентэна в кармане… Было поздно даже искать тело – если не съели речные рыбы, воды Сены давно унесли бренные останки.

Скажи мне, ты хотя бы плакала? Я никогда не спрашивала, но ты плакала о нем? Он таскался за тобой полгода, верный паж и преданный паладин, ты смеялась над ним, дразнила недоступной наготой, но ведь после смерти он заслужил хотя бы нескольких твоих драгоценных слезинок?

Он бы сравнил их с жемчугами – да, оригинальные сравнения никогда не были его сильной стороной.

В «Бродячем кролике» летнее солнцестояние всегда отмечали специальным представлением. Мне не хотелось идти, но ты сказала, что будешь танцевать, и кривила губы так жалобно и капризно, что в конце концов я согласилась.

Поначалу нам с Ариадной пьеса не понравилась: то была история дряхлого умирающего Пьеро, а мы были слишком молоды, чтобы думать о смерти от старости. В поисках спасения Пьеро бежал к врачам, потом – к священникам, следом – к новомодным шарлатанам, но никто не в силах был помочь ему. К нему пришел Арлекин и привел акробатов, актеров, поэтов, ораву танцовщиц, трех волшебников, толленбургских студентов-гуляк и путешественника с Тапробаны. Все вместе они запели гимн «Кролика»:

Мы не строим строгой мины,

Всякий петь и пить готов!

И тут, поначалу никем не замеченная, на сцену вышла ты.

Синий плащ скрывал тебя с головы до пят, и мы с Ариадной, переглянувшись, решили, что, вероятно, под ним ты совсем нагая.

Ты прошла вдоль задника и безмолвно присела на скамью. Поэты читали свои стихи (поэты были настоящие), танцовщицы одна за другой кружились в танце, Пьеро мало-помалу оживал и смеялся вместе со всеми. В конце концов все пустились в пляс, казалось, только ты оставалась неподвижной. Кто-то обратил на тебя внимание и попытался увлечь за собой. Медленно, словно нехотя ты поднялась со скамьи, а потом сбросила плащ.

Мы с Ариадной ошибались – ты была закутана в тончайший тюль, но на этот раз на нем были нарисованы кости. Ты повернулась к зрителям, и все увидели, что лицо твое закрывает маска – улыбающийся оскал черепа. Актеры замерли, а ты, взяв за руку Пьеро, повела его за кулисы… хоровод гостей потянулся следом как зачарованный. Но едва ты уже почти достигла занавеса, снова заиграла музыка – и ты пустилась в пляс.

Наверное, то был лучший твой танец – сначала сомнабулически-медленный, потом все быстрее и быстрее, движения резче и порывистее, нарисованные кости кружились, словно листья, подхваченные ветром. Пьеро, Арлекин, волшебники, танцовщицы и студенты неслись вслед за тобой по сцене.

Внезапно ты сорвала маску – и я увидела, что ты смеешься. Рот твой был распахнут в гримасе хохота, глаза закатились, лихорадочный румянец покрывал щеки. Танцоры пели:

Наш тесно-дружный хоровод

Под землю ты зовешь,

На небо, на небо, на небо уведешь!

Ты скрылась за кулисами – а следом за тобой Пьеро и его гости.

И в тот же миг из-за кулис колесом выкатился на сцену Арлекин. Перекувырнувшись, он остановился прямо напротив нас и радостно закричал:

– Несчастный Пьеро умер!!!!

Мы с Ариадной посмотрели друг на друга и без слов поняли: это был реквием по Валентэну.

Через неделю Серж увез тебя в Довиль, и наша троица распалась. Мы делали вид, будто верим в новую встречу грядущей осенью, но, наверное, все понимали – что-то закончилось. Не знаю, что нас развело – гибель несчастного мальчика или вакханалия, которой ты почтила его смерть, – но мы больше не могли быть вместе.

На последнем балу Валентэна Ариадна сказала: «Это когда-нибудь должно было закончиться». Ее слова оказались пророчеством – все закончилось: наша дружба, а потом и вся Европа нашей прекрасной юности. На следующий год началась война, Ариадна вернулась в Россию, я потеряла тебя из виду.

И вот сейчас я говорю с тобой из сорок второго года, Марианна, милая моя Марианна, я говорю с тобой из Парижа новой войны, из Галлии, захваченной варварами. Что я могу сказать тебе? Если б мы знали, что нас ждет, – разве б мы жили иначе? Разве мы могли бы жить иначе?

Сегодня картонный прямоугольник, исписанный на обороте славянскими буквами, вызвал твой призрак с зеленых идиллических лугов Элизия – и я говорю с тобой, потому что так и не поговорила тогда, в тринадцатом году, в четырнадцатом, в восемнадцатом, так и не пришла к тебе в больницу, когда ты умирала от «испанки». Тем летом ты подцепила «испанку», а я – своего будущего мужа. До тебя ли мне было? Я знаю, тут ты меня поймешь, тем более мы не встречались уже два года, да я и не знала, что ты умираешь. Но все равно: мне жаль, что мы так и не поговорили, когда ты еще была жива.

Мы были молоды и беспечны, мы играли, как дети. Нам казалось, секс и смерть – всего лишь фигуры на карнавале, праздник вечен, и всё в мире – лишь фигуры танца, беспечный балет, где финальный занавес отменяет наши ошибки, и на следующий день мы станцуем снова, еще лучше, еще бесстыдней, еще беззаботней.

За музыкой мы не слышали шума времени, тяжелых каменных шагов, не заметили приближения настоящего, не календарного, двадцатого века. Только однажды, в июне тринадцатого, после смерти Валентэна, на меня повеяло холодом, словно открылась дыра в ледяную пустоту. Только сейчас я поняла: то был сквозняк из будущего.

Судьба подарила нам, трем молодым и беспечным грациям, еще и этот подарок: настоящее, не фальшивое пророчество – но мы не разглядели его, не разгадали.

Марианна, милая Марианна, неужели мы в самом деле жили той весной тринадцатого года – молодые, прекрасные, беззаботные?

Я не держала тебя за руку, когда ты умирала. Я так и не призналась тебе: ты была самой красивой из нас троих, вообще – самой красивой женщиной в предвоенном Париже, в Париже прекрасной, навсегда ушедшей эпохи.

Когда ты умирала, война закончилась. Вскоре в Версале подписали мирный договор, толпы ликовали на улицах, и только прозорливый маршал Фош сказал: «Это не мир, а всего лишь двадцатилетнее перемирие», – но мы его, конечно, не слушали. Мы хотели вернуться в мирную жизнь, мы требовали возвратить всё назад, рвались в наш тринадцатый год, хотели новых балов, новых танцев, новой музыки и новой любви.

Мне повезло, что в этот момент судьба столкнула меня с Жюлем. Дело даже не в деньгах, не в огромной парижской квартире и загородном поместье – Жюль открыл для меня то, чего мне так не хватало до встречи с ним. Он собирал картины и возил меня по музеям – так я научилась отличать старых мастеров от жалких подражателей. Он читал мне стихи – и я научилась любить поэзию. Он любил литературу – и я не просто прочла всего Пруста, но даже дважды перечитала все тома великого романа.

Недавно я поняла: в отличие от Пруста в своем поиске утраченного времени мы попытались по-настоящему вернуть нашу довоенную жизнь – и это отнимало столько сил, что нам уже некогда было вспоминать о ней.

Мы так старались забыть войну, что научились не вспоминать ни о чем.

И тебя я тоже не вспоминала – но я тебя помнила. Не знаю, ясна ли разница, такое понимание приходит с годами, а ты умерла, когда тебе, наверное, не было и тридцати. Я помнила тебя все эти годы, а вспомнила только сегодня, глядя на фотокарточку, оставшуюся от Ариадны.

Я не знаю, что сталось с Сержем. Я слышала, он сражался где-то во Фландрии, потом, после революции, в России. Кто-то из постаревших друзей нашей молодости сказал, что он сошел с ума, кто-то говорил, что он стал священником. Если учесть, что он обычно говорил о Боге, это, пожалуй, одно и то же.

Году в двадцать пятом мы заново обставляли нашу квартиру. Я выходила из «Галери Лафайет», приказчица несла за мной пакеты, шофер открывал дверцу «де дион-бутона». Какая-то женщина с ребенком пыталась проскочить между мной и машиной, мы едва не столкнулись. Она повернулась ко мне, и я узнала эту белизну даже прежде, чем поняла, что это Ариадна.

Мы обнялись, прямо там, у дверей «Галери Лафайет». Я отослала шофера с покупками домой, а сама пошла в кафе вместе с Ариадной и ее дочкой. Девочке было лет десять, Ариадна звала ее Женья.

Во встречах через годы есть что-то унизительно поспешное, плебейски-конспективное: старые друзья пытаются вложить десять или двадцать лет жизни в пять-шесть минут разговора. В памяти не остается почти ничего, кроме случайных деталей – морщины в уголках рта Ариадны, чем-то похожие на трещины в мраморе.

Она, конечно, рассказала о своем муже, не помню, как они познакомились, помню только, что он умер – на одной войне или на другой, от тифа или от «испанки», да это и неважно. Ариадна бежала от большевиков и уже два года жила в Париже.

Я, конечно, предложила ей денег, она, конечно, отказалась, но я сумела настоять. Мы обе понимали, что вряд ли скоро увидимся: я с трудом представляла, как я познакомлю Ариадну с Жюлем, да и слишком много случилось с той поры, как мы были двумя грациями из твоей свиты. Я оставила свой телефон и взяла ее адрес; время от времени я посылала ей деньги. Надеюсь, она не думала, что я пытаюсь откупиться от нашей давней дружбы, – просто я была слишком занята тем, чтобы наладить новую жизнь.

Иногда мы все-таки встречались, в кафе, на час-полтора. Ариадна никогда не звонила мне и не писала – если не считать письма, которое пришло от нее после смерти Жюля. На первый взгляд обычные соболезнования («…я не знала твоего мужа, но по твоим рассказам поняла, насколько…»), но благодаря Жюлю я научилась ценить слог и обратила внимание, сколь выразителен был ее письменный французский.

Не буду рассказывать, что чувствует женщина, потерявшая мужа. Я рассчитала слуг и оставила только одну приходящую служанку, прибиравшуюся раз в неделю. Первые полгода мне было трудно заставить себя выходить из дома, но однажды, солнечным днем нового апреля, первого апреля без Жюля, я постучала в дверь комнаты, которую снимала Ариадна.

Мы снова сидели в кафе, и она рассказывала, что ее дочь вышла замуж. Тоже за русского, старше ее на пятнадцать лет. Я сказала, что это не так уж и плохо – Жюль тоже был старше меня.

– Ты всегда любила пожилых, – сказала Ариадна, и мы рассмеялись. Теперь уже мы сами стали пожилыми, а наши щедрые любовники давно упокоились на семейных кладбищах и полях Марны.

Мрамор ее лица потрескался еще больше, всегдашняя белизна казалась теперь какой-то болезненной. Я предложила переехать ко мне, но она отказалась. Думаю, не хотела быть в тягость, а у меня не хватило сил ее переубедить.

– До войны я думала, мне неважно, где жить: в Москве, в Петербурге, в Риме, в Париже… – сказала она. – Я думала, мне открыт весь мир. Ты же помнишь, у меня были друзья со всего света. А теперь, когда России не стало, оказалось, мне хорошо только с русскими. То есть нет, с ними тоже не хорошо, но с ними мы хотя бы понимаем друг друга. И тем не менее – эмиграция выпихивает меня, выталкивает отсюда…

– Так возвращайся, – беззаботно сказала я, – ведь какие-то русские теперь возвращаются.

Ариадна посмотрела на меня удивленно:

– Ты не понимаешь. Возвращаются только те, кто работает на Коминтерн. Ты же не предлагаешь мне?..

– Боже упаси! – Я всплеснула руками. Для меня Коминтерн был всего лишь словом из газет, туманной угрозой, в которую я не очень-то и верила.

– И все равно, – сказала она, – мои стихи могут жить только там, в России. Здесь они никому не нужны – ни французам, ни русским.

Я всегда забывала, что Ариадна писала стихи, – русского я не знаю, а на французский их, кажется, так и не перевели.

Прощаясь, я чуть сжала ее руку – на этот раз ее кисть была холодна, как тот самый мрамор.

Ее дочь позвонила мне через неделю: Ариадна повесилась у себя в комнате, оставив записку всего с одной фразой: «Это когда-нибудь должно было закончиться». Впервые за много лет я вспомнила Бал Четырех Искусств, несчастного Валентэна и наш смех тем вечером…

На похоронах я увидела ее зятя, круглоголового мужчину лет сорока. Он работал таксистом и подвез нас от кладбища до ресторана, где проходили поминки. Было много русских, все, говорившие со мной, выражали сожаление, что я не могу прочесть прекрасные Ариаднины стихи. Заплаканная Женья в углу кормила грудью маленькую девочку, и я удивилась, что Ариадна не рассказала, что стала бабушкой. Я не помню никого из гостей и вряд ли когда-нибудь узнаю, кто из них принес мне чемодан с бумагами Ариадны.

Почти все они уже в шляпной коробке. На столе – фотокарточка и письмо. Я перечитываю еще раз:

Дорогая мадам Дюран,

Мать Эужении, мадам Ариадна Потапова, всегда называла вас своей единственной близкой подругой. Как вы, возможно, знаете, Эужению арестовали три месяца назад и интернировали в один из немецких лагерей. Сегодня нам стало известно, что ее муж Петр Колпаков вместе со своими товарищами приговорен к расстрелу. Мы с их дочерью Асей вынуждены срочно покинуть Париж – мы надеемся добраться до свободной зоны. Просим вас сохранить архив госпожи Потаповой для ее дочери или внучки.

Подписи, конечно, нет, но внизу, видимо, в спешке приписано: «Вы можете сами убедиться, это просто личные бумаги, хранить их совершенно безопасно».

Безопасно! Как бы не так! Прошлое нельзя ворошить.

Я кладу фотокарточку в коробку. На обороте что-то написано мелким почерком, судя по буквам – по-русски. Если Еужения вернется, она, наверное, сможет прочитать, а вот маленькая Ася – вряд ли.

Но я сохраню для нее эти письма и фотографию тех, кто умер, кто сошел с ума.

Ты знаешь, Марианна, я поняла главное: наша история – это история поражения. Наша мечта обернулась пшиком, и воспоминания – всё, что нам осталось. Мы что-то сделали не так, возможно – загадали не то желание. Мы обманывали себя все эти годы. Мы хотели верить, что война закончилась и все снова будет как раньше. Затянутся раны, забудутся трупы… но теперь-то, после Компьена и Виши, понятно, что маршал Фош был прав: мы так и не подписали мир. Война продолжалась все эти двадцать лет, глухим подземным током, прорываясь наружу манифестациями «Огненных крестов» и «Народного фронта», маршем на Рим, бойней в Испании… и вот теперь вернулась во всей красе, с голодом, нищетой, смертью. Разряженный скелет, бренча костями, покачивая мертвой головой, ведет шутовской хоровод, увлекает за собой безжалостных убийц и доверчивых девиц, юных идеалистов и постаревших красавиц, лихорадочный карнавал, вечный dance macabre… мы выбираем на свой вкус: танцы в праздничных залах черно-красных знамен, потаенные убежища в лесах и каменоломнях, затворничество в собственном доме – все равно, все вместе мы смеемся и плачем, пляшем, взявшись за руки, и черная сажа Пепельной среды опускается на наши головы.

Тринадцатый год был последним годом, он не вернется никогда.

Бедный Валентэн, глупый мальчик! Ты выбрал лучшую смерть, ты не барахтался в грязи Фландрии, не выкашливал ядовитый воздух Ипра, не сражался против старых друзей в России и Испании. Не бежал из своей страны, не пережил родных, не познал изгнание и нищету.

Холодным февральским рассветом ты не будешь стоять у кирпичной стены Мон-Валерьен в ожидании отрывистого немецкого “Feuer!”.

У тебя не будет детей, и перед смертью ты не будешь беспокоиться об их судьбе.

Счастливы те, кто умер в тринадцатом году. И если там, за гробом, ты в самом деле встретишь Марианну – не забудь сказать ей «спасибо» за свою раннюю и прекрасную смерть.

И передай: я помню ее все эти годы, помню и люблю.

* * *

Старый дом на склоне горы догорел вчера вечером, но пепелище еще хранило тепло, и, возможно, где-то в глубине таился настоящий жар. По дороге мальчик выломал в лесу подходящую палку – он хорошо знал, как легко обжечься, угодив голой рукой в тлеющие угли.

Наверное, после такого пожара ничего съестного не осталось, хотя – вдруг в подвале были припасы? Скажем, несколько банок тушенки? В самом деле, чего тушенке сделается – особенно если в подвале, где и пожара-то толком не бывает. Ребята рассказывали: одну тетку с двумя детьми завалило во время налета. Когда через три дня откопали – она еще жива была! Так что не зря он сюда идет, надо копать поглубже, вдруг что-нибудь да найдется?

Палка годилась ворошить угли – а вот по-настоящему копать никак не получалось. Мальчишка вспомнил, что видел в саду не тронутую огнем садовую беседку, и сообразил, что кусок рыжей глиняной черепицы вполне заменит если не лопату, то совок.

Через два часа он признал: у него нет шансов докопаться до подвала. Дом был большой, и сгоревшие останки – минимум в метр глубиной. Это плохо; еще хуже, что мальчишка не знал, как попасть в подвал. Где-то должен быть люк, или лестница, или еще какой-то спуск, но чтобы их найти, пришлось бы расчистить всё, кроме фундамента: работа, которой хватило бы на неделю нескольким взрослым мужчинам.

Разочарованный мальчик посмотрел на сложенные в кучку трофеи. Почерневшие ржавые гвозди; два железных уголка, вероятно, когда-то прибитые к углам дорожного сундука; металлическая коробка из-под леденцов, точь-в-точь как та, в которой до войны он держал свои «секретики» (пустая); граненое стеклянное яйцо, чуть больше голубиного, с трудом умещающееся в ладони.

Мальчик рукавом рубахи стер с яйца копоть и повертел в руках. Солнечные лучи вспыхнули разноцветными радугами. Не стекло – хрусталь, догадался мальчик. Такие же радуги, как в хрустальной люстре.

Он завязал находки в узелок и стал спускаться к озеру. Полдня провозился, а толку чуть. Лучше бы в лес сходил, поискал грибы или орехи – тоже не наешься, но хоть что-то. А тут – тьфу!

Он плюнул в воду, потом поднял камешек и запустил его, стараясь сделать «блинчик». Плюх! Камень ушел на дно, следом за ним – второй и третий. Невезучий день, подумал мальчик. Все впустую.

Он развязал узел и еще раз осмотрел трофеи. Лучше всего тут же их и выкинуть, разве что коробочка может пригодиться. И хрустальное яйцо можно сменять на что-нибудь съестное… Впрочем, кому посреди разоренной страны нужны разноцветные радуги?

Он повертел яйцо в руках. Казалось, солнце отражается одновременно от всех его граней: яйцо сверкало, как маленький праздник, как память о мирной жизни, о милых безделках, смешных мелочах… о времени, когда еда стояла на кухонной полке и потому ценилась меньше, чем забавные украшения и блестящие побрякушки. Как память о времени, когда у него были дом и семья.

Он размахнулся и метнул яйцо подальше. Словно на прощание, оно еще разок вспыхнуло в полете и без всплеска исчезло под водой.

Мальчик сунул в карман штанов жестяную коробку и, не оглядываясь, пошел прочь.

13.2

1992 год

Вечеринки завтрашнего дня (remix)

Польские ребята, с которыми я подружился в Варшаве, говорили, что стопом никто не ездит. Мол, водители подбирают только солдат да красивых девчонок. Но у меня все равно не было денег, чтобы добраться до Праги на поезде, и я попросил кого-нибудь из новых друзей подбросить меня до трассы, а там – будь что будет.

Для меня автостоп всегда был посланием из легендарных шестидесятых, из заповедного времени хиппи, фри-лава, Easy Rider и Riders on the Storm. Даже автостоп в России – что уж говорить о Европе.

Первую попутку я поймал через полчаса – до самого Вроцлава. Судя по карте, это была как раз половина дороги, так что я посмеялся над дурными пророчествами варшавских друзей и взгромоздился на сиденье рядом с грузным усатым водителем, мужиком лет сорока, который, как и все поляки его поколения, неплохо понимал по-русски. Узнав, что я еду в Прагу, он сказал, что может подбросить меня по трассе еще километров восемьдесят за Вроцлавом. Потом мне сворачивать, сказал он, распушив усы довольной ухмылкой, у меня там есть где заночевать.

Мне казалось, он даже подмигнул – мол, понимаешь, о чем я, парень? – но мне нечего было ему сказать в ответ: Варшава так и не прервала мой вынужденный целибат. Все надежды были на Прагу с ее репутацией Парижа Восточной Европы и точки притяжения богемной молодежи.

Водитель, как и обещал, высадил меня в восьмидесяти километрах за Вроцлавом. Было часа три, до Праги оставалось километров двести, так что первые полчаса я беспечным взглядом провожал каждую машину, не удостоившую меня остановки. Но ближе к четырем небо заволокло тучами, и я всерьез обеспокоился – не придется ли мокнуть под дождем? Мокрого человека берут куда менее охотно, хотя вроде бы продрогший путешественник должен вызывать больше сочувствия. Вздохнув, я вскинул рюкзак на плечи и пошел вдоль трассы, надеясь найти какую-нибудь автобусную остановку или другое укрытие.

За поворотом трасса уходила вниз и, спустившись, я увидел указатель. Солнце выглянуло из-за туч, и я, свалив рюкзак в траву, снова начал голосовать. Машины были по-прежнему редки, и никто даже не думал останавливаться. В какой-то момент, устав ждать удачи, я оглянулся на указатель, на фоне которого позировал последний час. Удивительно, что только тут мне пришло в голову прочесть надпись, которая изрядно меня развеселила.

Городок, рядом с которым я провел уже два часа, назывался Bardo – не как французская актриса с t на конце, а как загробный мир у тибетских буддистов. Я представил себя рассказ под названием «Застрявший в Бардо» – не то про автостопщика, не то про призрака или вампира, заблудившегося в посмертных скитаниях.

Придумать концовку я не успел: меня подобрал фольксвагеновский микроавтобус. Дюжина молодых поляков ехала в Прагу на рок-фестиваль, так что вскоре я уже был в курсе ближайших культурных событий в «Париже Восточной Европы».

* * *

К вечеру сгустилась мгла ненастного дня. Тусклый свет электрических фонарей потонул во влажном пражском тумане. Он крадется по городу, обволакивает дома, стелется по сырым улицам, заползает в Йозефов, окутывает то, что осталось от еврейского квартала, клубится над крышей Староновой синагоги, ищет спрятанного Голема, вьется над статуями Карлова моста, нависает над Влтавой, перекатывается через Олений ров, приникает к окнам Града, выкликает призрак императора Рудольфа, короля-алхимика… Но только Вацлав Гавел, президент-писатель, смотрит на город сквозь потускневшее от сырости стекло.

Город засыпает, но в маленьком клубе в подвале бывшего общежития в Страхове вовсю грохочет музыка. Шум наполняет маленький зал, кровь быстрее бежит в жилах…

Я заметил эту девушку сразу: она была рыжая, а я всегда перся от рыжих, даже если это были крашенные хной провинциальные дурехи, приехавшие в Прагу из своих Брно или Остравы. Она танцевала прямо напротив солиста, и когда выскочила в освещенный пятачок у самой сцены, я заметил, как вспыхнули лисьим огнем длинные волосы. Тут уж я не спускал с нее глаз и постепенно пробирался поближе, стараясь разглядеть, как она подпрыгивает и размахивает руками в такт завываниям патлатого солиста в драной майке.

Даже если крашеная – она все равно была хороша.

Честно говоря, на панк-концертах редко таких встретишь – даже когда приезжает из Бристоля Disorder или еще какие западные звезды, девчонки попадаются сплошь страшные. Хорошенькие любят классический рок, в крайнем случае – выходящий из моды heavy metal, а панк, он, конечно, not dead, но чешские панкушки временами выглядят так, будто их только что выкопали из могилы.

А эта, вот уж точно, совсем не из местных. Туристок я за милю чую. После Бархатной революции девчонки со всей Европы рванули в Злату Прагу, воздух свободы, «Обчански Форум», Havela na Hrad. Легкая добыча – цепляешь в самых туристских местах, на Карловом мосту, на Староместской, говоришь по-английски, обещаешь частный тур по революционному городу. Вот окно, из которого выбросили Яна Масарика, вот здесь сжег себя Ян Палах, вот тут шли советские танки в 1968-м, а тут прошли мы 17 ноября 1989-го.

Последняя остановка – постель одинокого революционера. Какая же туристка не захочет увезти с собой воспоминание о бархатной ночи революционных объятий?

Но если девушка еще не готова, я веду ее в «007», знаменитую «семерку» – старейший андерграундный клуб, открытый в 1969-м, на следующий год после советских танков.

Сегодня, впрочем, я пришел сюда один, но, ейда, не будь я Вацлав Птачков, если не уйду отсюда вместе с этой рыжей.

– Я в Москве смотрел фильм Годара, – говорит русский, – «Германия, год нулевой». И там, после падения Стены, бродит такой неприкаянный шпион и всюду реклама сигарет, где написано “Test West”, а он не может понять, где здесь West. Точно так же, я думаю, и Джеймс Бонд…

Вот ведь увязался! Вацлав было решил, все уже на мази, – но нет, глядите! Очки на носу, нечесаные длинные волосы, третьего дня приехал автостопом… теперь, когда их танки убрались, они тоже ездят сюда туристами. Зачем? Знамо дело, чтобы клеить наших девушек!

Рыжая Камилла, впрочем, совсем не наша – хотя за англичанку Вацлав бы ее тоже никогда не принял. Что-то есть в ней славянское, не то овал лица, не то полные, ярко накрашенные губы… то и дело она подносит к ним тлеющую сигарету, через мгновение выдыхает тонкую струйку дыма, растворяющегося в прокуренном воздухе полночной пивницы.

– Я думаю, все не так, – говорит она. – Джеймс Бонд просто состарился. Манипенни умерла старой девой, Q живет бобылем на пенсии, ни с кем не видится и голосует за тори.

– А Бонд? – спрашивает Вацлав.

– Бонд давно в отставке, – говорит Камилла, – он тоскует и иногда путешествует по тем местам, где ему довелось поработать.

– Москва? – говорит русский.

– Бонд никогда не был в Москве, – кривится Вацлав. В отличие от русских он-то читал все романы Флеминга.

– Нет-нет, он ездит в какие-нибудь туристские места, – говорит Камилла, – куда-нибудь в Японию, на Гавайи, в Танжер… да хоть в Лас-Вегас. Он болен, у него… – Она поднимает худой палец с длинным ногтем, и Вацлав тут же говорит: У него рак! Камилла благодарно кивает и продолжает: –…И вот он лежит в гостиничном номере, пьет свой мартини с водкой, вспоминает старые приключения и грустит по временам холодной войны.

– Если он протянет еще пару лет, его рак научатся лечить, – говорит Вацлав. – Поверьте мне, я биохимик, знаю, что говорю.

– Биохимик, правда? – поднимает брови Камилла. – И когда вы разгадаете загадку вечной жизни?

Говорят, есть какие-то специальные методы, чтобы склеить девушку. Даже книги об этом пишут. Я, впрочем, книг не читал, у меня своя теория. Главное, чтобы ей было интересно. Тему надо правильно подобрать. Не о сексе, но о чем-то возбуждающем. Еще недавно хорошо шла революция, бархатная, как Velvet Underground, но нынче бархат потерся, утратил свежесть и сексапил.

Поэтому я говорю про биохимию. Невиданный прогресс. Решение социальных проблем. Генномодифицированные растения. Наука накормит всех. Прогресс даст новую пищу. В XXI веке никто не будет голодать.

И разумеется, гены, размножение, клонирование. Ничто, конечно, не заменит двух людей, которые любят друг друга и зачинают новую жизнь… и тут взять за руку и посмотреть в глаза с такой хитрой плутовской улыбкой: мол, я и сам понимаю, что смешно выгляжу, но не могу удержаться.

Но на самом деле я знаю: неважно, что говорить. Главное – у меня в голове. Нужно весь вечер представлять, как мы утром просыпаемся вместе. Не то, как я ее раздеваю, не секс, не поцелуи – нет. Для женщины главное – это утро завтрашнего дня. И то обещание, которое я безмолвно даю, – когда все уже закончится, быть нежным, как рассветный луч на бархатной девичьей щеке.

– Опять же – вечная жизнь, – говорит Вацлав. – Я уверен, в ближайшие десятилетия наука решит вопрос вечной жизни.

– Мне кажется, – отвечает Камилла, – много лет назад я уже слышала, что в новом веке наука решит все проблемы. Едва ли не тут, в Праге, на лекции одного профессора.

– Бессмертие вообще традиционная пражская тема, – подмигивает ей русский. – Философский камень и прочее…

– Вы знаете историю про князя Лукаша из Жижкова? – говорит Вацлав. – Он пил кровь девственниц, чтобы стать бессмертным.

– Знал бы он, как трудно нынче найти столько девственниц, – смеется Камилла, облизывая острым язычком алые губы. – Да и зачем вам бессмертие? К чему жить долго? Разве вы хотите знать будущее? – («Будущее…» – начинает Вацлав, но Камилла прикладывает тонкий палец к его рту.) – Может, сейчас самый счастливый момент в истории Европы? Стена разрушена, Великая Утопия повержена, морок рассеялся, кровавые революции сменились бархатными… разве вы хотите дожить до того дня, когда русские и немецкие танки снова будут утюжить дороги Восточной Европы, потому что мир выродил новую Идею, ради которой люди снова готовы убивать?

– Это уже невозможно, – говорит русский. – Франсуа Лиотар еще в семидесятые писал: Большие Нарративы мертвы.

– Большие Нарративы… гм… я люблю, чтобы нарративы были побольше, – игриво говорит Камилла (а Вацлав тем временем целует ее тонкие пальцы).

– Большие Нарративы, – неуверенно поясняет русский, – это, ну, такие глобальные теории всего. Когда-то это были религии – христианство, ислам и так далее. Они конкурировали, но их было немного. А после того как Ницше провозгласил смерть Бога, религии очистили площадку, и на их место пришли эти самые Большие Нарративы. Психоанализ. Марксизм. Фашизм. Научное мировоззрение и так далее. Но лет пятнадцать-двадцать назад они все скукожились, фактически исчезли. Так сказать, как призраки с первыми лучами солнца.

– Может, не исчезли, а отправились спать? – смеется Камилла. – Как вампиры? И ждут, пока солнце снова зайдет? Как людям жить без Больших Нарративов? Как без них они будут отвечать на вопрос: «Ты кто такой?»

– Я буду говорить: я просто человек, – говорит русский.

– Ты же не просто человек, – отвечает Камилла. – Как минимум ты – мужчина. Y-хромосома, борода, всякое прочее там, внизу… с девушкой не спутаешь. Вы оба за этим столиком, потому что вы мужчины, – но как ты объяснишь мне, чем вы различаетесь?

– Он – русский, – говорит Вацлав, на мгновение прекращая свои поцелуи.

– Мне это неважно, – говорит русский.

– Это потому, что вам, русским, нечем гордиться, – отвечает Вацлав. – Вы проиграли, и вам стыдно. А мы, чехи, победили и стали частью свободной Европы!

– Мы не проиграли! – возмущается русский. – Мы сами скинули наших коммунистов! И Россия тоже всегда была частью Европы!

Камилла смеется.

– Не ссорьтесь, мальчики, – говорит она, – и не спешите стать частью чего-то. Вы же там, внутри, потеряетесь. Растворитесь. Особенно если у вас нет своего, пусть даже не очень большого нарратива.

Русский подзывает официанта. Тот смотрит сонно и сурово, приносит еще пива и уходит, дважды чиркнув по бирдекелю.

Нет, не крашеная, точно. Цвет волос – свой собственный, наверняка. У рыжих особая кожа – тонкая, светлая, сухая. Я провожу языком по ладони Камиллы, и она чуть сгибает пальцы, легонько царапая щеку длинными ногтями.

Есть такие девочки – как кошки. Царапаются и мурлычут.

Я поднимаю глаза на русского: так и есть, он уже гладит левую руку Камиллы. Похоже, у него не хватает фантазии на что-нибудь оригинальное: он повторяет ходы за мной, как неудачливый шахматист.

– Фукуяма, – говорит он. – Конец истории.

Ишь какой умный! Я тоже такие слова знаю!

– Нет-нет, – говорит Камилла, мягко отстраняя левую руку, – это не конец истории, это всего-навсего конец ХХ века. ХХ век оказался чуть короче ста лет: начался в 14-м и заканчивается сейчас, в Югославии. Не век, а одна большая война: Великая, Мировая, холодная, подземная…

– Бархатная, – говорит Вацлав, на секунду прервав поцелуи, – бархатная подземная война.

Камилла требовательным жестом возвращает его губы к ладони.

– ХХ век закончился, – улыбается она, – но война будет продолжаться.

В ее улыбке – предчувствие будущих этнических чисток, натовских бомбежек, горящих покрышек на площадях Киева и вооруженных людей на улицах Донецка.

– На днях одна милая девушка в Варшаве, – говорит Митя, – объясняла, что война давным-давно закончилась.

– Это у них в Варшаве, – говорит Камилла. – А для бывших империй войны так быстро не кончаются. Когда в Азии воюют Индия и Пакистан, мы понимаем, что это продолжение нашей истории. Вы, русские, – последние европейцы, пережившие распад империи. Вы еще будете сладко вспоминать свои семидесятые, как мы вспоминаем тридцатые или викторианскую Англию.

– Легко ностальгировать по временам, которых не застал, – отвечает русский.

Камилла улыбается и проводит рукой по его щеке.

– Я застала больше, чем ты думаешь, – говорит она, – и сейчас я скажу тебе, что будет дальше. Сегодня вам кажется, что границы вот-вот исчезнут, мир будет единым и свободным. Но чем свободней будет мир – тем сильнее соперничество. Сто лет назад никакие русские не сидели здесь и не мешали юным чехам получить то, что они так хотят получить, потому что им было не так-то просто добраться сюда.

– Русские ездили в Европу!

– Они ездили не так, как ты, но это детали. Просто поверь: когда исчезают границы и наступает свобода – соперничество усиливается. Между мужчинами, между компаниями, между народами. И в этом соперничестве каждому нужно уметь рассказывать свою историю, свой, как ты говоришь, нарратив. Ты рассказываешь, как вы победили коммунизм, а наш чешский друг пытается мне что-то объяснять про биохимию. Рассказы, истории – это ваше оружие, как теория твоего Лиотара была оружием в соперничестве Запада и коммунистов. Это было хорошее оружие, но оно отслужило свое.

– Мы обязательно должны соперничать? – говорит русский и смотрит сквозь очки большими глазами. – Разве мы не можем, как хиппи, любить друг друга?

– Все втроем? – смеется Камилла. – Нет, я не так голодна сегодня. Одного мужчины с меня хватит. И вообще – ты же читал Маркса в своем СССР? Конкуренция и соперничество – основа капитализма и свободного рынка. В этой конкурентной борьбе выиграет сильнейший, тот, у кого нарратив окажется побольше. Потому что чем бы вас, мальчиков, ни утешали, размер имеет значение.

– Хочешь сравнить? – говорит русский.

– Не хочу, – отмахивается Камилла, – потому что и так знаю. Ты же сам сказал: самые старые нарративы – самые большие. Ислам. Христианство. Старый добрый национализм. Вы и глазом не успеете моргнуть, как все это вернется – причем в самом диком виде, как в каком-нибудь Иране. Фундаментализм и всякое такое. Духовные основы, моральная нетерпимость, консервативные ценности, исконные традиции – в ход пойдет всё, что сможет объяснить вам, почему вы не похожи на соседа. Все, что сможет мобилизовать вас для соперничества с соседом. А всякая сексуальная свобода, мир, любовь и прочее отправятся в дальний чулан, откуда их, возможно, вытащат ваши внуки, уверенные, что сами придумали такие прекрасные вещи. Но сегодня уже только ты всерьез говоришь слово «хиппи» – и то потому, что провел последние двадцать лет за железным занавесом.

– Слово не важно, – говорит русский, – но люди не откажутся от того, что принесли им шестидесятые. И это не только секс-драгз-рок-н-ролл – это и уважение к правам меньшинств, борьба с расизмом и ксенофобией…

– С ксенофобией нельзя бороться, – говорит Камилла, – ксенофобия естественна, человек боится чужих и, к слову, правильно делает. А что до прав меньшинств – это просто трюк, который придумали белые в ожидании неизбежного момента, когда сами окажутся меньшинством. Но не думаю, что Третий Мир на это купится: все-таки старые нарративы будут посильней. Они выберут фундаментализм, а потом он перекинется и сюда, в Европу.

– Но Бог умер, – говорит русский. – Какой может быть фундаментализм без Бога?

– Ты образованный мальчик, – говорит Камилла, – ты знаешь, целое поколение, поколение Камю и Экзюпери, пыталось быть святым без Бога. Так что фундаменталистом без Бога тоже можно быть. И к тому же Бог умер не впервые, а если учесть, что до этого Он всегда воскресал, я бы не обольщалась… Помнишь, у Стивена Кинга? Иногда они возвращаются…

– Звучит страшновато, – после паузы говорит русский, – но вдруг ты ошибаешься? Нельзя же знать будущее.

Интересно, что чувствует парень, когда у него на глазах другой кадрит девушку, на которую он уже положил глаз? Каково это – быть неудачником? Только и остается, что налегать на местное светлое.

Губами я подбираюсь к запястью Камиллы, где бьется тонкая жилка, на секунду поднимаю голову и спрашиваю, глядя в темные антрацитовые глаза:

– Почему ты не носишь колец? Тебе пойдет серебро.

– Я не люблю серебро, – строго отвечает Камилла и левой рукой возвращает мои губы к прерванному поцелую, – не отвлекайся.

Я снова целую ее сухую кожу и улыбаюсь. Камилла поворачивается к русскому и говорит, что будущее нельзя знать, но можно предчувствовать.

– Хочешь, – говорит она, – я расскажу историю о детях, которые думали, что изобретают волшебный мир, а на самом деле – прозревали то, что ждало их собственный? Говоришь, ты приехал из Варшавы? Тогда представь себе польский городок, даже деревню, название которой тогда еще не попало в учебники…

Камилла рассказывает, но я не слушаю.

Закрыв глаза, я представляю наше завтрашнее утро.

– Ваше такси приехало, пани, – говорит хозяин. Камилла протягивает ему несколько мятых влажных крон и встает.

– Может, я тебя провожу? – говорит Митя.

Камилла качает головой:

– Не надо, – и рыжие волосы разлетаются во все стороны, – тебе это не надо.

На секунду задержавшись, она поворачивается и целует Митю в губы – коротким, жалящим поцелуем, острой вспышкой боли и возбуждения.

– Пойдем, – говорит она Вацлаву.

Они выходят, и влажный туман поглощает их.

В такси она спросила: правда ли, что чехи обирают туристов? Заманивают их, опаивают и грабят. Конечно, всякое бывает, подумал я, но вслух сказал, что это и есть та самая ксенофобия, о которой они говорили с русским, мы – нормальные цивилизованные европейцы, в Праге не опасней, чем в Париже, и вообще, мы едем к ней в гостиницу, если она хочет, я могу показать на ресепшене свой ID…

Камилла рассмеялась:

– Уж за себя-то я не боюсь!

Впрочем, в отеле нет никакого ресепшена: мы проходим темным садом, Камилла отпирает дверь своим ключом, и мы сразу идем в спальню: большая кровать, плотно задернутые шторы.

– Я знаю, ты любишь утреннее солнце, – говорит Камилла, – но я терпеть не могу, когда меня будит рассветный луч на бархатной девичьей щеке.

Она улыбается. Я помогаю ей стянуть футболку и опять думаю о русском пареньке, который, наверно, одиноко дрочит сейчас в своем дешевом хостеле. Слишком серьезный, чтобы нравиться девушкам. Если встречу снова – расскажу, в чем секрет. А то никто ему так и не даст – по крайней мере здесь, в Праге.

Я расстегиваю лифчик и, перед тем как сунуть в рот темно-красный сосок, чуть слышно шепчу:

– Я рад, что ты выбрала меня.

Камилла проводит острым ногтем по моим губам и отвечает:

– У русского не было шансов. Я предпочитаю local food.

Проклятое чешское пиво, думает Митя. Надо же так нажраться: полночи проворочался с боку на бок, уснул с рассветом, проснулся под вечер, голова раскалывается, трясет, будто в лихорадке. Простыл, что ли, или подцепил какой-нибудь местный вирус?

Он натягивает джинсы, плетется в туалет, плещет в лицо ледяной водой, с отвращением смотрит в зеркало. Ну и видок: мешки на пол-лица, капилляры полопались, глаза красные, как у кролика, да еще и нижнюю губу раздуло, словно от герпеса.

Фу, гадость. Надо, наверно, в аптеку, купить какую-нибудь мазь? Или лучше пластырь. И больше не надираться так бестолково. Ведь с самого начала, когда появился этот Вацлав, было понятно, что англичанка даст ему.

В Восточной Европе русские нынче не в моде. По всем статьям проигрывают в конкурентной борьбе.

Подхватив рюкзак, Митя выходит в вечерние сумерки. На краю сознания бьется слабое воспоминание, зыбкая тень недавнего сна, кошмара, липкого, как несвежее белье хостела, влажного, как пражский туман.

Ему снилось, будто они с Камиллой занимаются любовью. В темной спальне старого дома, за плотно занавешенными окнами. Страстный секс, какого никогда не было в Митиной жизни. Камилла бьется, кричит и стонет, кусается, царапает спину, а потом долго слизывает капельки крови, и Митя понимает: это не он, а Вацлав слабеет в объятиях рыжеволосой красавицы, это Вацлав бессильно замирает и проваливается в сон, такой же беспокойный и тревожный, как Митин… проваливается, чтобы проснуться на холодной земле среди надгробий Ольшанского кладбища.

Ни спальни, ни дома, ни сада. Никаких рассветных лучей, влажные пражские сумерки. Вацлава бьет озноб, вирус бессмертия бродит в его крови.

Биохимия, цедит Митя сквозь раздутую губу. Вот тебе и биохимия.

* * *

Ничего не подгадывал, все само сложилось: пара дринков в баре, несколько гитарных рифов из проезжающей машины, холодный ночной воздух, слегка обжигающий легкие… и в конце переулка, по ту сторону пешеходного перехода – ярко-красная неоновая вывеска. Он смотрел на нее, потому что как раз туда и направлялся, собственно, шел домой, и не так чтобы был пьяный или какой-то по-особенному взволнованный, но вдруг светофор переключился с зеленого на красный, вспыхнул неожиданной рифмой к этой вывеске, в динамиках машины дрогнули далекие гитарные струны – и он замер, зачарованный невыразимой красотой момента, его абсолютным совершенством.

Как оно сложилось? Он не знает. Ни раньше, ни позже с ним не бывало ничего подобного. Он хорошо запомнил это внезапное мгновение городской гармонии; никому не рассказал о нем, но если бы спросили, в чем было дело, ответил бы: «Этот миг принадлежал вечности – один-единственный миг за всю мою жизнь».

16

1945 год

День Трансфигурации

Эта история началась в один из тех неприветливых, холодных августовских дней, когда солнечный свет отливает не золотом, а, скорее, серебром, или нет – не серебром, а свинцом. К полудню тучи заволокли небо, пошел дождь, и могло показаться, что календарь только в насмешку относит август к трем летним месяцам. Старый поезд, направлявшийся в S**, с грохотом мчался между холмов Корнуолла. Поэты называли их изумрудными или хотя бы зелеными, но сегодня сквозь пелену дождя они казались такими же серыми, как затянутое облаками низкое небо.

Лейтенант Стивен Нейл сидел у залитого дождем окна и провожал взглядом пейзаж, однообразный, как северное море. Волосы у Стивена были вьющиеся, но светлые, коротко стриженные; переносицу украшали круглые очки. Военная форма сидела не без некоторого щегольства, выдававшего в нем человека, всю войну ни разу не подходившего к линии фронта ближе, чем на выстрел «ФАУ-2». Впрочем, его заслуги перед Англией были несомненны: Стивен был математик, точнее – криптограф, иными словами, один из тех, кто в засекреченных лабораториях Блетчли-парка расшифровывал коды немецких подлодок, чтобы вернее навести на них наши корабли.

Принято считать, что математикам чужды эмоции. Между тем Стивену было всего двадцать пять, и, как положено молодому человеку его лет, он был безнадежно влюблен. По тому, глядя на мокрое стекло, он воображал золотистые локоны и нежный профиль той, к которой его мчал через серые холмы Корнуолла поезд, и радовался, что его шеф, майор Энтони Лиманс, легко дал ему увольнительную и попросил всего лишь докладывать, если Стивен заметит что-нибудь подозрительное.

Но что подозрительного может быть в такой медвежьей глуши? Тем более теперь, когда война в Европе окончена.

Пожилой мужчина vis-a-vis Стивена тоже был погружен в свои мысли, однако взгляд его, вместо того чтобы устремиться к окну, был прикован к страницам журнала, в начале путешествия извлеченного из потрепанного портфеля.

Двое пассажиров в соседнем купе представляли собой престранную пару: грустная молодая женщина в коричневой накидке и коротышка в черной сутане католического священника, похожий на грубо вырезанного из дерева Ноя с игрушечного ковчега. Они тоже молчали. Женщина читала книгу, а священник, казалось, пристально разглядывал своих спутников сквозь толстые стекла очков.

Дождь ли тому виной, ритмическое ли покачивание вагона, но постепенно глаза соседа Стивена закрылись, и журнал выпал из его рук. Отвлекшись от фантазий о прелестной Злате, Стивен нагнулся: на обложке было написано «Журнал теоретической физики», и это дало новое направление его мыслям.

– Простите, вы физик? – спросил он своего спутника.

– Когда-то был, – ответил тот, – во времена, когда физика еще была наукой.

– Мне кажется, как раз сейчас физика становится наукой по-настоящему! – горячо воскликнул молодой человек. – Мы как никогда близки к разгадке тайны строения атома!

– Ученые не разгадывают тайн, тайны – территория мистиков. И каждая тайна, разгаданная ими, только нагоняет еще больше туману, в котором еще проще одурачить простофиль, охочих до модных теорий.

Стивен замолчал, сбитый с толку таким неожиданно страстным ответом.

– Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор, – услышал он голос низенького священника, – но я услышал, что вы говорите о вещах, к которым я имею самое прямое, я бы сказал – профессиональное отношение.

Стивен с досадой обернулся к священнику, однако круглое лицо патера было столь простодушно, что раздражение тут же покинуло юношу.

– Разве святой отец – физик? – спросил он.

– Нет, что вы, – и священник смущенно улыбнулся. – Я не так умен, чтобы разбираться в современной науке. Но вы говорили о мистиках, а мне, в силу моей работы, приходится иметь с этим дело.

– Я говорил о мистике в переносном смысле, – сказал пожилой мужчина. – Я не имел в виду все эти ваши превращения вина в кровь и тому подобное.

– Странно, что вы заговорили о превращении, – пробормотал священник, – и именно сегодня, в преддверии…

– Впрочем, – продолжал мужчина, – так называемая современная физика причудливее вашего религиозного шарлатанства. Если у вас вино становится кровью, у копенгагенцев вино одновременно является и вином, и кровью и окончательно превращается в то либо в другое, лишь когда делаешь первый глоток. Они называют это «эффектом наблюдателя».

– Я слышал о таком, – кивнул Стивен, – мне показалось забавным…

– Вам показалось забавным? – резко сказал мужчина. – Интересно, показалось ли бы забавным святому отцу, если бы богоматерь превращалась в Иисуса?

– Богоматерь не превращается в Иисуса, – смиренно сказал священник, – но Бог, как мы знаем, един в трех лицах. Мне кажется, это близко к тому, о чем говорите вы.

Мужчина фыркнул:

– Электрон-отец, электрон-сын и электрон-святой дух. Очень смешно.

– Вы обвинили современных физиков в том, что, раскрыв покров одной тайны, они приносят на смену ей еще одну, – сказал священник. – Но как раз это и доказывает, что если они и мистики, то настоящие. Истинные мистики ничего не оставят в тени, а тайна так и пребудет тайной. Это мистику-дилетанту не обойтись без покрова таинственности, за которым всегда прячется нечто вполне тривиальное.

– Это слишком сложно для меня, отец…

– Патер Фейн, с вашего позволения, – сказал коротышка.

– Профессор Эванс, – склонил голову физик.

Юноша тоже поспешил представиться, и только молодая женщина по-прежнему хранила молчание. Ее тонкие бледные губы были сжаты, черные локоны обрамляли бледное лицо, подобно траурной раме, а вся неподвижная фигура, казалось, выражала скорбь.

Как кошка. Как будто у нее девять жизней. Девять – или ни одной. Падает на четыре лапы, хвост трубой. Черный дым. Если умирать – то тоже девять раз. Маленькая смерть кошки. Совсем маленькая смерть. Девять маленьких смертей. Девять тысяч смертей. Девять миллионов.

Черная шерстка или рыжая. Красная от крови. Рыжая от ржавчины. Колючая проволока, пропущенная сквозь плоть. Дети переминаются с ноги на ногу. Улыбаются. Они улыбаются, ты видишь – они улыбаются! Улыбнись, улыбнись тоже. Но кузов полон. Ценный груз. Вповалку, без различия.

Фотографии не умеют кричать.

Life значит «жизнь».

Они называют это иронией. Немецкие романтики. Романтики. Немецкие.

Вповалку, без различия. Стук колес по рельсам. Проволока через плоть, крест-накрест через окно. Поезд, поезд полон. Ценный груз. Девять тысяч маленьких смертей.

Когда я умру, я умру одна. Мне повезет. Если мне повезет.

Я тренируюсь. Каждый день, каждый час. Как кошка. Девять тысяч раз. Девять миллионов.

Колеса по рельсам – как метроном. Чтобы не сбиться. Раз за разом. Чтобы успеть, пока поезд не остановился.

Они сошли на мокрую от дождя дощатую платформу. Ну да, все четверо приехали в один и тот же приморский городок, скорее даже – деревушку. Стивен хотел помочь женщине понести чемодан, но, когда протянул руку, она отшатнулась. Патер Фейн взял ее за локоть и что-то тихо сказал.

Стивен обогнал их и следом за профессором Эвансом направился к единственной гостинице, высившейся в дюнах. Безлюдное однообразие пейзажа лишь подчеркивали редкие фонарные столбы, напоминавшие о городской цивилизации меньше, чем лесные деревья, и деревья несуразнее фонарных столбов в этом пейзаже. Молодой человек невольно задумался, насколько кажущийся беспорядок растущих тут и там сосен богаче и разнообразней упорядоченной структуры фонарей. Если бы кто-то захотел зашифровать здесь послание, только деревья могли бы послужить ему верными помощниками: столбы годились лишь на то, чтобы задать координатную сетку, внутри которой умелый шифровальщик мог бы скрыть достаточно информации, чтобы обеспечить Стивена работой на ближайшие дни.

По счастью, если Бог и говорил со своими созданиями символами, Он не унижался до математических головоломок. Старик не играет в кости – Стивен вспомнил Эйнштейна. Или теперь принято считать, что все-таки играет?

Он хотел было спросить об этом профессора Эванса, но тот, с неожиданной для его возраста резвостью, ушел далеко вперед. Стивен прибавил шагу, и тут его окликнули.

Юноша обернулся: прислонившись к дереву, на него смотрела женщина. Она была одета не по погоде, это сразу бросалось в глаза: шляпе с широкими полями, украшенной кружевной вуалью, полагалось защищать хозяйку от ярких солнечных лучей, на которые в ближайшие дни не приходилось надеяться. Довоенное платье немного старомодное, но даже неопытный в таких вещах Стивен понял, что когда-то оно было дорогим и модным.

Женщина молчала, только слегка качала бедрами и время от времени подносила ко рту зажженную сигарету: облачко дыма не давало различить лицо, и без того скрытое в тени.

Стивен поздоровался и уже собирался продолжить путь, когда дама сказала:

– Меня зовут Ольга.

Голос у нее был глухой и надтреснутый, и Стивен сразу уловил какой-то восточноевропейский акцент, так похожий на акцент Златы.

– Ольга Норманд, – сказала женщина после паузы, и Стивену показалось, что она смотрит на него вопросительно, будто он должен ее знать.

– Меня зовут Стивен, – сказал он, – я рад знакомству.

Женщина шагнула ему навстречу, как бы предлагая протянуть ей руку.

– Вы тоже к Фортунату? – спросила она.

– Нет, – сказал Стивен, беря ее под руку, – я ищу одну девушку.

– Если вы не интересуетесь местными крестьянками, – сказала Ольга, – я, вероятно, могу отгадать ее имя. Здесь немного женщин: я и мисс Любовска.

– Злата, – сказал Стивен, не в силах удержаться, чтобы лишний раз не произнести имя объекта своей страсти.

– Ей повезло, – сказала женщина, – ради нее вы отправились на край света.

– А вы зачем приехали сюда? – спросил Стивен.

Идя рядом с женщиной, он смог ее рассмотреть. Наверно, десять лет назад она была очень хороша: во всяком случае, гордая осанка до сих пор намекала, что когда-то молодые люди были готовы отправиться за ней даже дальше, чем на край света. Но сегодня лицо, густо покрытое белилами, вызывало мысли о посмертной маске. На крутом подъеме женщина прижалась к Стивену, и юноша невольно вздрогнул.

– Затем же, зачем и все, – сказала госпожа Норманд. – Мы готовимся к празднику. Вы любите праздники, мой мальчик? Я – очень люблю.

Что он понимает в праздниках, этот мальчик, который пятнадцать лет назад рыдал бы у дверей ее номера, угрожая самоубийством, а сегодня даже не смотрит на нее, мечтая о своей дурашке Злате? Разве они, поколение новой великой войны, знают, что такое настоящий праздник?

А она всё помнит: захлебывающийся саксофон в «Синей птице», горькие шутки Якова Южного, игольчатый вкус шампанского, пустые предрассветные проспекты Берлина, тихоокеанский бриз и мужскую руку, накидывающую меховое манто на обнаженные плечи. Шесть лет великого праздника раскинулись от Берлина до Лос-Анджелеса, софиты слепят глаза, сверкают фасады «Эль Капитана» и «Китайского театра», собственное лицо на афишах чарующе незнакомо, от запаха лилий в спальне кружится по утрам голова.

Ольга спускалась по лестнице навстречу вспышкам фотокамер, взвизгам толпы, вздохам поклонников. Улыбалась загадочно и страстно, точь-в-точь как на экране. Улыбалась, не говоря ни слова.

Слова не нужны, когда говорит сердце. Она верила в это. Все верили, пока звук не вернул кино в ярмарочный балаган, откуда оно некогда вышло, не разрушил то, что делало его искусством. Пока не оказалось, что взлет бровей, блеск глаз, изломанность жестов и гибкость движений ничего не значат, потому что акцент разрушает образ.

Идиоты! Образ – это и есть изображение, акцент – это только звук.

Ну что же. Ольга играла русских графинь, красавиц-цыганок и обворожительных комиссарш, выбирающих свободный мир, как она сама выбрала его когда-то. Она покинула Голливуд ради подмостков Лондона, но, увы, англичане оказались даже более слепы, чем американцы, а потом война и бомбежки окончательно прикончили само воспоминание о празднике, взамен вызвав из памяти давно позабытое: однажды, пересекая Трафальгар-сквер морозным утром сорок четвертого, Ольга поняла, что она снова в Петербурге восемнадцатого… ей холодно и хочется есть, ей двадцать три, и вся жизнь еще впереди.

Для Мнемозины не существует географии: в памяти съемочные площадки MGM и УФА сливаются в одно блистательное видение, в серебристую амальгаму черно-белого райского оазиса, затерявшегося посреди ледяной пустыни голода и отчаяния, двух войн и двух имперских столиц.

Нищета и война объединили Лондон и Петербург, слили воедино рассвет и закат ее жизни.

Но когда Ольга уже решила, что все кончено, она встретила Фортуната.

В холле гостиницы Златы не было. За одним из двух столов, вероятно, еще помнящих войну Алой и Белой розы, сидел худощавый светловолосый юноша, за соседним – немолодой полковник. Перед этим последним стояла бутылка виски и полупустой стакан без всякого признака льда.

Лейтенант Нейл отдал честь, гордясь еще одной возможностью показать свою принадлежность к армии, только что победившей в величайшей войне.

– Вольно, лейтенант, – кивнул ему полковник, – садитесь и выпейте со мной.

Почему-то ослушаться показалось невозможным, и Стивен присел на колченогий стул – хотя сердце его, конечно, рвалось на поиски Златы.

– Давно с континента? – спросил полковник.

– К сожалению, я служил в Англии, сэр, – ответил Стивен, и румянец вспыхнул лишним доказательством его простодушия и молодости.

– К счастью, лейтенант, – сказал полковник, – исключительно к счастью.

Лицо его было из тех, про которые говорят «будто вырублено из куска гранита»: волевое и решительное, но уже изборожденное морщинами. Глядя на такое лицо, англичанин невольно вспомнил бы о колониальных войнах давно прошедшей эпохи: хотя было очевидно, что полковнику не исполнилось еще и пятидесяти, при взгляде на его смуглое лицо хотелось спросить о Хартуме, Кимберли и Вазиристане.

– Я служил в войсках связи, сэр, – пояснил Стивен, – расшифровывал немецкие радиограммы. Я бы хотел увидеть Европу…

– Европы больше нет, – перебил его полковник. – Старушку раздели, изнасиловали и расчленили. Вас привлекает некрофилия, лейтенант?

– Нет, сэр, – и Стивен снова покраснел.

– Тогда вам нечего делать в Европе. Хотя по молодости можно получить удовольствие в самых неожиданных обстоятельствах. – Полковник закурил и откинулся на спинку стула, опасно скрипнувшего под его весом. – Когда я был чуть старше вас, мне довелось прожить несколько лет в городе равно отвратительном и завораживающем. Сейчас мне кажется, что увиденное там было всего лишь слабым намеком, если угодно – пророчеством.

Дверь гостиницы раскрылась, и уже знакомые нам священник и молодая женщина направились к стойке портье. Стивен проводил их взглядом: коротышка со своей надвинутой на лоб круглой шляпой и потрепанным бесформенным зонтиком был в этой провинциальной гостинице так же уместен, как Стивен – у грифельной доски с мелом в руках.

– Этот город тоже был поделен на зоны, – продолжал полковник. – Французы, англичане, американцы…только вместо русских – китайцы и японцы. Русских, впрочем, хватало повсюду. Черт, хотел бы я никогда не иметь дела с этим народом!

– Они хорошо сражались, сэр, – заметил Стивен.

– Русские всегда хорошо сражаются и всегда проигрывают сами себе, – ответил полковник. – Боюсь, что нам, британцам, в ближайшие годы придется этому у них выучиться. Мы даже не заметили, как проворонили Империю.

– Мы выиграли войну, сэр, – с упреком сказал Стивен в приступе патриотического воодушевления, столь естественного для любого честного и искреннего юноши.

– Мы выиграли войну, но проиграли Империю, – ответил полковник. – Теперь Советы и американцы будут делить Европу, как китайцы и японцы делили Шанхай. В конце концов кто-то победит, но солнце уже навсегда зайдет над Британской империей. Мир никогда не будет прежним: даже если уничтожим Японию, мы не загоним косоглазого черта назад в табакерку. Не пройдет и пятнадцати лет, мы потеряем Азию, а потом и Африку. Мой дядя говорил мне об этом еще в тридцать четвертом, а я не верил. Поверьте же вы мне – нет никакого великого будущего для Великой Британии. Лучшие умы моего поколения разрушены безумием. Наша мечта обернулась пшиком, и воспоминания – все, что нам осталось. Мы что-то сделали не так, возможно – загадали не то желание. Наша история – это история поражения.

При этих словах блондин за соседним столом привстал и воскликнул:

– Верно! Поражение! Мы проворонили Империю! Мы здесь, в Англии, предали простого человека – и скоро настанет расплата.

Было видно, что блондин заметно пьян. Пошатываясь, он перетащил свой стул и подсел к Стивену и полковнику.

– Мы всё проворонили еще в тридцатом! Надо было принять программу постройки дорог – ту самую, которую потом осуществил Рузвельт! – и сотни тысяч получили бы работу, власть в стране перешла бы к тем, кто думал о благе Британии и никогда не позволил бы мировой плутократии втянуть нас в бессмысленную войну.

– Простите, что вмешиваюсь, – сказал маленький священник, подходя к столу, – но когда я слышу слова «мировая плутократия», мне всегда хочется спросить, как вы себе представляете эту плутократию? Плуты собираются в кабинетах где-нибудь на Уолл-стрит и придумывают войны, кризисы и прочие катастрофы?

– А вы, конечно, в это не верите? – раздраженно сказал блондин. – Или, напротив, знаете наверняка, как оно происходит? Разве не иезуиты первыми научились тайно управлять миром?

– Тут нечему учиться, – сказал священник, – тайно управлять миром очень просто. Это может любой.

– Опять вы наводите тень на плетень! – И блондин стукнул кулаком по столу.

Полковник подхватил подпрыгнувший стакан и посмотрел на пьяного с неприязнью.

– Да нет же, вы неверно меня поняли! – воскликнул коротышка. – Мир живет по Божьим законам, и только безумец всерьез может считать, что вызывает войны или кризисы. Но втайне каждый может тешить себя мыслью, что управляет морскими приливами или восходом солнца. Главное – приказать солнцу каждое утро появляться на востоке и каждый вечер опускаться в море на западе. И считай сколько угодно, что ты им управляешь.

– Вы чокнутый старикашка, – сказал блондин, поднимаясь. – Я всегда говорил, что Освальд Мосли зря так доверял католикам. Слава Богу, в этом наш Фортунат куда мудрее! Надо гнать вас из доброй старой Англии вместе с пархатой нечистью.

– Я люблю добрую старую Англию, – простодушно сказал патер Фейн, – но, сдается мне, Англия, о которой вы говорите, не так уж стара и уж точно – совсем не добра.

– Старая Англия совсем не добра, – подтвердил полковник. – Буры и суданцы могли бы много рассказать о ее доброте, если бы успели вставить хоть слово между очередями «максима».

Я слишком много пью в последнее время. Даже в Шанхае с Генри мы столько не пили! Шанхай, черт возьми! Как же давно все было! Что там я говорил этому лейтенанту? Разделенный на зоны город – пророчество о судьбе послевоенной Европы? Чушь! Главное пророчество Шанхая – что его больше нет. Как нет больше Германии, Италии или Польши.

Да и Англии тоже нет. Старой доброй Англии, которая покорила полмира, посылая индусов убивать африканцев и продавая китайцам индийский опиум. Великая Империя, позвавшая своих детей на веселый пикник Вдовы! Гитлер недаром выбрал своим символом свастику, славный знак нашей Индии – жалкий подражатель, он пытался повторить то, что мы уже сделали сто лет назад. Потому он и предлагал поделить мир, оставив нам Африку и Азию, забрав себе Европу. Мы не согласились – честь нам и хвала! – не согласились и сокрушили Тысячелетний рейх, подорвав свои силы, расшатав цингой европейской войны клыки своей империи.

Гибель рейха – это наш закат. А возможно – новая заря, заря советской империи, идущей нам на смену.

Не дай, конечно, Бог.

Все говорят: война в Европе закончилась! Армагеддон отгремел, зло повержено, закрылся вселявший ужас багровый паучий глаз. Но военные и политики знают: войны не заканчиваются, они десятилетиями спят, словно микроб чумы в завитушках мебели или в стопке белья.

Каждая война несет в себе зерна следующей. В Шанхае я был молод и ничего не понимал: когда японские канонерки вошли в залив, я не догадался, что это были первые залпы новой мировой войны.

Какая, к чертовой матери, Польша, какая Чехословакия? Мировая война началась на Востоке – на Востоке она и завершится, когда американцы и Советы уничтожат Японию, как уже уничтожили Германию.

Старая добрая Англия закончилась в четырнадцатом году. А я – я еще застал тех, кто помнил истинное рыцарство военного братства! Перед битвой при Кушке мой дядя Чарльз Девис пил шампанское с русскими офицерами, зная, что на следующий день те поведут своих солдат в атаку на его людей.

Сегодня не то что с врагом – даже с союзником лучше не пить. С таким союзником, как русские, лучше не пить и не заключать договоров. А если заключил – не выполнять.

Конечно, офицер должен исполнять приказы. Исполнять – а потом уже пить, пить беспробудно, больше, чем в юности, больше, чем в полузабытом, в незабвенном Шанхае, пить, чтобы забыть, как колонна русских DPS идет по мосту, идет под конвоем британских солдат, туда, где ветер мнет и раздувает кроваво-кумачовые флаги, туда, где звучат бравурные песни на варварском языке. Пить, чтобы забыть, как рыжеволосая девчонка вырывается из колонны, перебрасывает через перила младенца, а потом – прыгает сама, навстречу смерти и свободе.

(перебивает)

Мне теща недавно рассказала. В шестидесятые работал у них на предприятии один фронтовик. Обычный такой мужик. До Берлина дошел. Войну, впрочем, никогда не вспоминал. Но однажды на каком-то празднике выпил и разговорился. Рассказал, что когда наши пришли в Германию, то увидели, как там немцы живут. Домики чистенькие, ухоженные. Машины. Велосипеды. Хозяйство. Ни колхозов, ни голода, ни раскулачивания. Даже морозов настоящих зимой нет. И как-то, сказал он, стало нам обидно. Что же им, фрицам, не сиделось у себя дома, если у них тут всё так хорошо? Зачем же они к нам-то полезли? Чего им здесь не хватало?

Как-то это несправедливо: им ни за что ни про что выдали сытую и богатую жизнь, а они ее не ценили!

Вот поэтому мы там никого и не жалели, сказал он. Страшные мы вещи делали, страшные. Никак я этого забыть не могу.

Сказал – и больше с сослуживцами никогда про войну не разговаривал.

Теща моя тоже раньше об этом не рассказывала. Только говорила, что у них один сумасшедший работает и она боится с ним по вечерам вдвоем оставаться.

Пейзаж был прост, как картина современного художника: полоса песка, над ней – полоса предзакатного неба, которое все окрашивало в мрачные тона: мертвенно-зеленый, свинцовый, коричневый и густо-желтый, в этом освещении, впрочем, не тусклый, а скорее таинственный – таинственнее, чем золото. В этот тревожный вечерний час двое шли по тропинке вдоль песчаного пляжа: грузный усталый мужчина и юная девушка с непокорными рыжими локонами, которые холодный ветер то и дело бросал ей в лицо.

– Теперь, после победы, вы разве не собираетесь вернуться в Дрезден? – спросила она.

– Мне некуда возвращаться, Злата, – ответил мужчина, – Дрездена больше нет. Авиация союзников уничтожила его, как и Гамбург два года назад. Знаете, как это делается? Сначала кидают фугаски, чтобы разрушить крыши домов и выбить стекла, а потом – зажигательные бомбы. Начинаются пожары, теплый воздух поднимается вверх и образуется тяга, как в печи, – огонь подсасывает холодный воздух с периферии, он тоже нагревается и движется вверх. Короче, это такой огненный смерч. Сгорает все, что может гореть, – включая людей в бомбоубежищах.

– Ах, Клаус, – и девушка цепко взяла мужчину за руку, – несмотря на нашу победу, я все время думаю – как все-таки ужасна война!

– Видит Бог, мы бы ее не допустили, если бы смогли победить на тех выборах. А мы бы смогли, если б не социал-предатели! – Клаус взмахнул рукой и упавшим голосом закончил: – Впрочем, что теперь говорить?

– Но теперь у вас есть шанс сделать то, о чем вы мечтали, – сказала Злата. – Русские помогут восстановить страну и создать там справедливый строй.

– Когда я слышу вас, Злата, – ответил Клаус, – я чувствую себя таким старым. Мне кажется, все мои мечты давно остались в прошлом. Сгорели в огне, как Дрезден и Гамбург.

– Я прошу вас, не отчаивайтесь, – и Злата обхватила Клауса за шею. – Хотя бы ради Фортуната, ради нас с вами – не отчаивайтесь!

Их губы сблизились. Увлеченные поцелуем, они не заметили фигуру молодого Стивена, растерянно замершую там, где кончается пляж, а бурьян и камыш почти сливаются с полосой водорослей вдоль воды.

– А днем он никогда не выходит? – спросил маленький католический священник. Ольге он казался похожим на большой черный гриб, приземистый и неуклюжий.

– Нет. Днем Фортунат медитирует и бережет свои силы для ночных бдений.

– Мне кажется странным, – сказал патер Фейн, – он ведь не сова, не летучая мышь. Зачем бодрствовать ночью и спать днем, закрыв окна тяжелыми занавесками?

– Сейчас вы скажете, что Господь предназначил день для трудов, а ночь для сна.

– Удивительное дело, – ответил патер Фейн. – Хотя я священник, все почему-то ждут, что я буду нарушать третью заповедь.

– Про зависть?

– Нет. Не поминай Господа своего всуе, – священник простодушно улыбнулся. – Мне в самом деле кажется, что нет нужды ссылаться на Господа, говоря, что естественней спать, когда темно, и выходить в мир, когда светло. Я называю это здравым смыслом.

Пляж, где ветер и песок еще не стерли следы Златы и Клауса, поворачивал к вдававшемуся в залив мысу, на оконечности которого на холме возвышалась высокая каменная башня маяка. Священник и старая актриса как раз стояли у подножья холма. Потом они начали взбираться по склону, покрытому побуревшей травой.

– Как вы познакомились с Фортунатом? – запыхавшись, спросил патер Фейн.

– В очереди к мяснику. Я пришла зарегистрировать мои карточки на ветчину и бекон, он оказался рядом, я о чем-то спросила. Он ничего не ответил, и я еще раз повторила вопрос, знаете, уже раздраженно. А он сказал: «Прошу прощения, я забыл, что мы изъясняемся словами. Среди своих мы привыкли разговаривать мысленно и поэтому всегда правильно понимаем друг друга. Удивительно, до чего вы здесь боготворите слова и доверяете им».

– Но сказал он это словами?

– Конечно, – пожала плечами Ольга, – я же еще не достигла уровня посвящения каппа, на котором слова не нужны. Хотя, знаете, – и она внезапно схватила патера Фейна за плечо, – в молодости я прекрасно обходилась без слов. В те времена, когда кино еще было искусством, ну, вы понимаете, да?

Стоя у подножья башни, они видели всю бухту, деревушку в ложбине холмов, ветхое здание гостиницы и уходящие за горизонт рельсы, по которым только раз в день проносился поезд – механический вестник XX века.

В своей комнате профессор Чарльз Эванс смотрит, как сгущаются за окном сумерки. Последний луч тусклого солнца спаивает свинцовое небо и оловянное море в единый сплав, серый, как одежда бедняка. Профессор Эванс переводит взгляд на зеркало и поправляет узел галстука – безупречный как всегда.

Эванс всегда старался быть безупречным – если бы не усердие, разве стал бы он, мальчишка из шахтерского поселка в Южном Уэльсе, признанным профессором физики, внушающим страх студентам и уважение – коллегам? Он был обречен иной судьбе – как отец и дед, каждое утро спускаться в забой, а вечером, пошатываясь от усталости или алкоголя, вваливаться в дом, без сил падать в кровать, пугая детей и вызывая у жены нежность, слитую со страхом и тревогой. Угольная пыль въедалась бы в кожу, забивалась под ногти, скрывала седину и подчеркивала морщины – если бы он дожил до седины и морщин.

Чарли было восемь лет, когда погиб его отец – а с ним еще двести девяносто шахтеров. Взрыв метана и угольной пыли превратил шахту в братскую могилу – только шестнадцать человек удалось вытащить, и только пятеро выжили. Тело Чарльза Эванса-старшего обгорело так, что мать Чарли не смогла опознать мужа.

Через две недели высокая кирпичная труба снова выплюнула черное облачко угольного дыма – шахта опять заработала. Еще через месяц вдова Эванс перебралась к сестре в Понтипридд, некоронованную столицу шахтерского края, где Чарли пошел в народную школу, чтобы узнать силу цифр и начать восхождение к вершинам знаний.

Физика завораживала отточенной красотой формул. Они не оставляли места тревоге и неопределенности, раз и навсегда познанные законы внушали уверенность, и эта уверенность передавалась юному Чарли: в восемнадцать лет, к удивлению матери, он отправился в Кардифф, где поступил в Университет Уэльса, не подозревая о свинцово-серых тучах квантовой теории, которые ветер нового века скоро принесет из Копенгагена и Манчестера, навсегда омрачив небесную голубизну классической физики, стройной и непротиворечивой.

Чарли Эванс избежал участи пьющего многодетного шахтера – но в новой жизни, где черный цвет был прежде всего цветом грифельной доски, он не обрел ни жены, ни детей, ни друзей. Теперь Гейзенберг и Шрёдингер пытались отнять последнее, что у него было: логическую незамутненность вселенной, уверенность и определенность.

Шестидесятилетний профессор Эванс последний раз бросает взгляд в зеркало, берет трость и спускается к ужину.

Это не то, что ты думаешь, сказала Злата, я потом все объясню. Сказала – и вихрем взлетела по лестнице к себе в комнату.

Что же значит «не то, что думаешь»? Два человека целуются на берегу – куда уж понятней. Не такой уж сложный код, чего там расшифровывать?

За ужином все собрались в большом зале, Злата сидела рядом с Клаусом Нойнманном на другом конце стола. Стивен оказался между профессором Эвансом и молчаливой девушкой в черном, католический священник – напротив. Казалось, патер Фейн слушал и наблюдал, хотя слова собравшихся проходили мимо его сознания, как перестук колес не мешает усталому пассажиру, как примелькавшийся рисунок обоев в комнате человека, прикованного к постели, больше не останавливает на себе взгляда.

Застольная беседа вертелась вокруг погоды и сроков окончания войны с Японией. Стивену было нечего сказать по обоим вопросам, и, чтобы не смотреть на Злату, он пытался угадать, что привело сюда всех этих людей. Точнее, что объ единило их, кроме таинственного Фортуната, чье имя то и дело произносили, понижая голос и поглядывая на широкую лестницу на второй этаж.

Если угодно – тоже шифр, ждущий разгадки. Почему именно эти люди, именно в этом месте, именно в этот день?

Внезапно все замолчали. Стивен оглянулся и увидел безмолвно стоящего на лестнице высокого мужчину с коротко подстриженной черной бородой. Одет он был во что-то вроде темного балахона, расшитого серебряными звездами и символами. Вероятно, он стоял так уже некоторое время, не прерывая трапезу и дожидаясь, пока его заметят.

– Я вижу, у нас пополнение, – сказал он гулким и глубоким голосом.

– Меня зовут Стивен, – сказал молодой человек, привставая, – я приехал сюда…

Фортунат отмахнулся:

– О том, зачем вы приехали сюда, я знаю больше, чем вы сами.

Слова звучали сурово и веско – мурашки пробежали по коже сидевших за столом. Тишину нарушил голос католического священника:

– Меня зовут патер Фейн, и, по просьбе одной из моих прихожанок, я сопровождаю мисс Сильвию.

Фортунат кивнул:

– Добро пожаловать, святой отец. Тверды ли вы в своей вере?

Маленький, похожий на брюкву священник только развел руками, и Стивен услышал приглушенное хихиканье.

– Ну что же, – сказал Фортунат, – боюсь, вера ваша подвергнется здесь испытаниям. Впрочем, точно также испытаниям подвергается все, во что верим мы. Мастер Алистер учил меня, что проявлением наибольшего милосердия в нашем мире является неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир в себя включает. Разрозненные клочки информации, секретные донесения, частные истории – грустные, трогательные или страшные, сны и воспоминания, вырезки из газет и фрагменты радиопередач – все они, расположенные в правильном порядке и постигнутые развитым сознанием, умеющим видеть скрытые связи и тайные смыслы, способны отбросить покров с величайших тайн, для постижения которых еще не созрел человеческий разум.

Он обвел глазами притихшую аудиторию. Все застыли, и даже маленький священник пристально вглядывался в Фортуната через круглые очки.

– Последние двести лет в поисках тайного знания европейцы смотрели на Восток. Они прославляли владык Востока, которые показались бы безумцами обычному человеку, и восхваляли восточные сокровища – даже если любой ювелир легко опознал бы в них фальшивку. Они не знали, что Восток всегда врет. Все, что он может дать нам, – фата-моргану, призрак, иллюзию. Посмотрите: Европа лежит в руинах. Орды варваров маршируют по ее дорогам, сменяя друг друга и соревнуясь за право разрушать то, что создавалось веками. Многим кажется: настали последние дни. Но я говорю: настало время повернуться лицом к Западу. К подлинному, тайному Западу, сокрытому за свинцовыми туманами Атлантики… Я, Великий Магистр, привел вас сюда, на самый край Британии. Можно сказать – на самый край мира. В Серебристую Гавань, откуда отплывали в свой последний путь мертвые друиды. Туда, откуда открывается дорога в Гринленд, волшебную зеленую страну.

Фортунат взмахнул рукой, указывая на океан, невидимый за темными окнами.

– Там, на дне, лежат Неведомые Боги, – сказал он. – Их щупальца сплетены узлами. Их жабры неподвижны. Их фасеточные глаза закрыты. Ницше сказал бы, что они мертвы, – но они только спят.

Завтра ночью, в канун праздника Претворения, праздника Трансфигурации они пробудятся, поднимутся на поверхность вод и откроют глаза. Мы заглянем в эти глаза, но что мы там увидим? В фасеточных глазах Неведомых Богов отражается вся история человечества: в каждой грани, в каждом омматидии – история страны, история города, история человека. Но все эти картинки, все эти кусочки мозаики, части великого пазла почти неотличимы друг от друга. Вряд ли мы сможем понять – где Германия, а где Англия, где Берлин, а где Шанхай, где каждый из нас.

История любой страны, любого города, любого человека – всего лишь беспредельное совершенство мироздания, отраженное в одной из бесчисленных фасет Божественного Глаза.

Я собрал вас здесь, всех девятерых, всех, кто необходим для праздника Претворения, праздника Трансфигурации. Завтра ночью мы поднимемся на маяк и распахнем врата восприятия – тогда откроются глаза Неведомых Богов, и все сущее предстанет вам таким, как оно есть. Великая Тайна откроется вам, Великая Истина коснется вас.

Это самая важная ночь в вашей жизни – будьте готовы к ней. Отныне и до окончания ритуала: ни капли вина, ни крошки хлеба. С ясной головой должны вы встретить Истину Новой Зари.

Да помогут вам Неведомые Боги!

Гостиница погружается в ночь, как ковчег в воду. Каждой твари по паре, неудачники и пораженцы, беженцы, изгнанники, эмигранты, перемещенные лица. Бездомные, безропотные, отчаявшиеся. В узких гостиничных кроватях, как в корабельных койках. Звездный клин между верхушек сосен, холодный океан набегает на грязный песок, багровый глаз маяка пронзает ночь, тревожную, словно сон атеиста.

Спят, как дети в ожидании праздника, как дети, приманенные крысоловом, как крысы, внимающие волшебной свирели, ждущие отплытия лодки.

Им обещали надежду – широко распахнутые двери в неведомое. Преображение, превращение.

Случайные жизни, одинокие, бесприютные.

Неудачники, пережившие великую войну.

Счастливцы, спасшиеся от смерти.

Победители.

Ворочается в своей кровати Уильям Смит, бывший чернорубашечник, член Британского союза фашистов. Он думает: как же так получилось, что я не могу радоваться победе собственной страны? Я – настоящий патриот Великой Британии, враг либералов, всю жизнь защищавший от них Британскую империю, – в час триумфа моей страны в растерянности сижу на краю света, слушая ровный шум прибоя, глядя, как алый луч маяка пронзает серую ночную мглу.

А ведь мы радовались двенадцать лет назад, радовались за Германию! Мы надеялись на ее героический пример, верили, что фюрер и дуче, словно два светоча, укажут путь заблудшим!

Кто мог подумать, что все кончится такой войной и такой победой?

Историю пишут победители. И теперь фашизм навсегда будет означать голод, смерть, кровь и лагеря. А ведь фашизм – это свобода! Настоящая демократическая свобода, без диктата банков, без безработицы, без ежедневной лжи в газетах.

В 1933 году умерла мама – не на что было даже похоронить. И я, и брат – оба без работы, как три миллиона других англичан. Зато банкиры жировали на Бонд-стрит, британские евреи выдавали займы французским, чтобы те заполонили Англию дешевыми товарами, чтобы еще больше заводов закрылось, еще больше рабочих оказалось на улице без гроша за душой.

Да, я надел черную рубашку! Я называл себя фашистом и вскидывал руку в приветственном салюте! Я слушал сэра Освальда Мосли, я верил ему, и мне нечего стыдиться. Я не бомбил Польшу и не топил британские корабли в Ла-Манше. А ракеты немецкого блица все равно падали на головы английских рабочих куда чаще, чем на особняки Блумсбери.

Если бы мы победили в тридцатых – войны бы не было. Гитлер всегда уважал Британскую империю. Даже во время войны он все время предлагал нам мир. Если бы не этот Черчилль, с потрохами купленный Ротшильдами и Оппенгеймами! В союзе с Гитлером мы бы раздавили большевиков, прижали к ногтю американскую жидовню… Не было бы ни бомбежек, ни карточек, ни голода. У нас был шанс, шанс на счастливую жизнь, на Британскую империю, где народ был бы по-настоящему един, где сила государства питала бы живую жизнь простых людей, где могущество нашей армии заставило бы весь мир склониться перед нами.

А теперь мы разгромлены. Так называемая победа – наше поражение. Империя обескровлена, и стервятники вот-вот слетятся. Те, кто ликует сегодня, не знают, что наша Родина движется к пропасти – и ничто уже не может ее спасти. Это только вопрос времени. Возможно, мне повезет умереть и не увидеть гибель моей страны, но все равно страшно подумать, что выпадет на долю моей трехлетней дочурки.

Эх, если бы мы победили десять лет назад! Но мы не смогли победить – и теперь мы, британские фашисты, единственные настоящие патриоты на всю эту сраную страну, оказались врагами Англии. Врагами собственной нации, собственного народа. Как сказал бы фюрер – национал-предателями.

Солнце не восходит. Только тусклый свет. Только мелкий дождь. Так будет после смерти. На пересыльной станции, на пересадке. Сидеть и ждать. Всю вечность.

Чужие слова – как шелест дождя. Как зовут этих мужчин?

Уильям и Клаус.

Клаус и Уильям.

Они все время говорят.

Когда придет время – я заговорю. Пока храни молчание. Придет время.

Сегодня ночью. Откроются двери. Разомкнутся уста.

Храни молчание.

Сотни пар детских сандалий. Десятки тюков с одеждой. Золотые коронки. Вагоны – один за другим. Как слова, крепко сцепленные во фразы. Сцепленные в поезда.

Капитализм – это система, при которой капитал использует нацию для своих целей. Фашизм – это система, при которой нация использует капитал.

Два голоса. Перебивают друг друга. Клаус и Уильям. Уильям.

Я хотела назвать своего сына Уильям. Билли.

Не успела. У него не было имени. Ни имени, ни тела, ни дня рождения.

Безымянный. Неродившийся. Мой сын.

Мы отменим капитал вообще. При коммунизме не будет ни денег, ни капитала.

Два голоса. Перебивая друг друга.

Обреченная на молчание. Как после смерти.

Мой безымянный мальчик, вместе со множеством других, вповалку, без различия, на пересыльной станции, на пересадке, под шелест дождя.

Маленький трупик. В душном вагоне. У меня в животе. По обе стороны Ла-Манша – одна и та же смерть.

Времени не будет. Уже нет.

Придет время – я заговорю.

Храни молчание. Храни молчание.

В холле гостиницы – безмолвная Сильвия и одинокий полковник Девис будто не слушают, как Уильям и Клаус делятся друг с другом своим поражением: мы хотели построить государство, где рабочий человек был бы свободен и счастлив. Исполняется на два голоса, с незначительными вариациями.

Они спорят, а Клаус все думает о Злате: если бы он не был коммунистом и верил в Бога, то каждый час благодарил бы Его за этот подарок. Что она нашла в нем, юная полька, с кожей белой, как накрахмаленное белье, с глазами голубыми, как летнее небо Саксонии, высокая, стройная, выше его на голову, моложе на двадцать лет?

Глядя на Злату, он вспоминает свои восемнадцать, баррикады Гамбурга, безнадежную, героическую попытку спартаковской революции. Они знакомы со Златой всего три дня – а память уже обманывает, Клаусу кажется, он помнит ее, там, на Бармбеке, в красном платке, с отбитой у полицейских винтовкой, готовой, как они все, победить или умереть.

А может, она в самом деле погибла? Хрупкое тело на мостовой, багровая лужа все шире и шире… он видит ясно, как в кино. Может, память играет в прятки, а может, в самом деле – была тогда в двадцать третьем в их «красной крепости» молодая блондинка, стояла рядом, кричала «да здравствует революция!», передергивала затвор винтовки, а потом сползала по внутреннему склону баррикады, умирая, превращаясь в мертвое тело.

А была ли Злата рядом через три года, когда решался вопрос о конфискации имущества княжеских родов? Правые бойкотировали референдум, крестьяне боялись идти на участки, и Клаус ходил агитировать вместе с друзьями – и, кажется, опять рядом с ним была высокая стройная блондинка с голубыми глазами и легким польским акцентом.

Теперь, вспоминая свою жизнь, свою борьбу, Клаус то и дело встречал Злату – как будто, подобно ангелу-хранителю, она осеняла его свечением белокурых волос, вечно растрепанных ветром истории, бьющим прямо в лицо. Двадцать с лишним лет Клаус жил, боролся и страдал для того, чтобы это видение превратилось в живую девушку, обрело имя в тот самый миг, когда он неудержимо соскальзывал в бездонную впадину тоски и отчаяния. Мировой финансовый капитал сначала вырастил Гитлера, а потом предал Германию, обрек огню ее города. Сначала Гамбург, город его революционной юности, а потом и Дрезден, его любимый город, город борьбы и надежды, уничтожены огненным смерчем, стерты с лица земли.

В прошлом году Клауса вызвали в генштаб, где вежливый военный расспрашивал о настроении немецких рабочих. Клаус сказал то, во что верил: достаточно искры, чтобы немецкий народ сбросил с себя наваждение и восстал против нацизма! Военный слушал, улыбаясь под небольшими седеющими усами.

Потом Клаус узнал: это был маршал ВВС Артур Харрис, человек, отдавший приказ о бомбежках Гамбурга и Дрездена. Налеты должны были вызвать народное восстание – поэтому планировались так, чтобы не щадить ни город, ни население.

Выходит, советы Клауса не пропали даром.

Он все чаще стал засиживаться в лондонских барах, перейдя от пива к виски, – и совсем бы пропал, если б не встретил Фортуната, а следом за тем – Злату.

Улыбаясь, Клаус смотрит на Уильяма. Да, ребята, вы в самом деле проиграли вашу войну – а у нас впереди много лет счастливого социалистического строительства!

– Я вернусь в Дрезден, – говорит он, – и мы отстроим его заново. На развалинах Тысячелетнего Рейха мы построим новый мир. Советские товарищи…

Громкий смех прерывает речь Клауса. Это смеется Альберт Девис, диким, лающим смехом, которому научил его много лет назад в Шанхае Генри-американец.

– Ты собрался в Дрезден? – говорит полковник, поднимаясь во весь рост. – К большевикам? Ты идиот! Знаешь, что они с тобой сделают? Расстреляют в двадцать четыре часа!

Клаус улыбается. Мысль о Злате наполняет его спокойствием и уверенностью.

– Буржуазная пропаганда, – говорит он. – Этими баснями вы пытаетесь запугать рабочих…

– Пропаганда? – лает полковник Девис. – Да я своими глазами видел, как СМЕРШ отводил русских, которых им выдали, в ближайшую рощу! Несколько залпов – и они возвращались назад, за следующей порцией.

– Это были предатели, – дрогнувшим голосом говорит Клаус.

– Это не были предатели, – полковник перестает смеяться и говорит очень тихо, – это были обычные люди. Даже не военные. Немцы угнали их на работу, а мы вернули домой – как и требовали Ялтинские соглашения.

– Я не верю… – начинает Клаус, но тут какой-то смерч проносится у него за спиной. Это мисс Норманд, знаменитая актриса, чьи фильмы он видел еще в Германии, колотит полковника маленькими кулачками.

– Ты! Ты их выдал! – кричит она. – Выдал русских Сталину? Чтобы их расстреляли у тебя на глазах? Подонок! Ты хуже Гитлера, хуже фашистов!

Уильям тяжело вздыхает: да, он так и знал. Отныне и навсегда «фашист» станет самым страшным ругательством.

А мы ведь думали только об английском народе: хотели, чтобы люди жили счастливо, отцы ходили на работу, матери играли с детьми, а наша страна, наша Англия становилась все краше год от года.

Водная гладь представлялась застывшей; ни единой живой души на многие мили вокруг. Куда ни кинь взгляд – мелкий серый дождь висит в воздухе. Лишь двое неторопливо двигались вдоль берега, прикрывшись зонтами.

– Понимаете, святой отец, – сказал Стивен, – дело в том, что Злата не любит меня. И потому нам никогда не быть вместе.

Патер Фейн вздохнул и поглядел вдаль сквозь запотевшие очки.

– Ровно наоборот, – сказал он, – она любит вас, и поэтому вам никогда не быть вместе.

– Я заметил, вы склонны к парадоксам, святой отец.

– Такая у меня беда, – ответил патер Фейн, – как только пытаюсь что-то объяснить, все видят парадокс. А между тем всё просто: если бы Злата не любила вас, у вас был бы шанс добиться ее кратковременной благосклонности – на одну ночь, может быть, на две. Но влюбленная девушка никогда так не поступит с тем, кого любит.

– Откуда вы знаете, что она любит меня? – дрогнувшим голосом спросил молодой человек.

– Мне ли не знать, – просто сказал патер Фейн. – Кто еще, кроме священника, так часто имеет дело со страстями человеческими? Конечно, я всегда могу отличить влюбленную девушку. Да вы и сами бы все увидели, если бы любовь вам не мешала.

– Но если она любит меня – почему же мы не можем быть вместе? Я готов жениться! Если она католичка – ведь поляки католики, да? – я готов перейти в католичество…

– Не спешите, Стивен, – вздохнул маленький священник. – Ваша Злата не может выйти за вас, потому что она не свободна.

– Она замужем? – Юноша задохнулся. – Но почему она не сказала…

Патер Фейн покачал головой:

– Она не замужем. Или, точнее, я не знаю, замужем ли она. Я знаю только, что здесь, в Корнуолле, она на работе. Я понял это сразу, когда услышал, как бегло она говорит по-немецки.

– Да, она учила немецкий в Польше.

– Понимаю, еще в школе. Стивен, она бы забыла его за годы эмиграции. А у нее беглый немецкий, как у человека, который практикуется почти каждый день. Во время войны, когда прекращаются торговля и путешествия, такая практика остается только у военных и шпионов.

Профессор Эванс сажает Ольгу на шаткий стул, наливает ей воды (черт, как жаль, что Фортунат запретил им сегодня пить!). Она что-то бормочет по-русски.

– Я все хотел сказать, – начинает Эванс, – что я большой, просто огромный поклонник вашего таланта. «Бульвар Голливуд» я видел двенадцать раз, а «На небесах от счастья» – пять. И, конечно, я не пропускал ни одного фильма с вашим участием…

– Спасибо, – с легкой грустью говорит Ольга, – жаль, я давно уже не снимаюсь. Хотя у меня есть идеи… есть планы… молодые авторы присылают мне сценарии… возможно, я еще сыграю Саломею.

– Кинематограф деградировал сегодня, – говорит Эванс. – Я убежден, что всему виной звук, эта дурацкая идея, что актеры должны говорить! На самом деле кино – это не театр, это прежде всего движущийся, динамический образ…

Ольга благодарно улыбается ему.

– Мы очень похожи с вами, – говорит Эванс. – Вы пережили немое кино, где была красота, а я – классическую физику, где была ясность.

Вопреки тому, что можно было предположить, комната Фортуната выглядела совсем заурядно. Там был стол; была кровать с высокой спинкой и резной шкаф, ровесники века. Сам Фортунат, одетый в брюки и рубашку без галстука (то есть вполне по-европейски), лежал на кровати, лениво листая книгу, когда в дверь постучали. Не поднимаясь, он крикнул:

– Заходите, святой отец.

Дверь приоткрылась. Сначала в комнате появилось лицо, точь-в-точь как у добродушного домового, а затем последовал и сам патер Фейн.

– Как вы догадались, что это я? – спросил он, присаживаясь к столу.

Фортунат отложил книгу и сел на кровати.

– Только у вас хватило бы смелости презреть мои запреты, – сказал он. – Вчера, внизу, я сразу понял: они все – статисты, а мы с вами – два игрока.

– Если честно, – смиренно сказал патер Фейн, – я не большой знаток азартных игр.

Фортунат рассмеялся. На вид ему было лет тридцать пять – сорок, то есть был он в том возрасте, когда мужчине начинает казаться, будто он знает, как подступиться к любой задаче, которую подкинет ему жизнь.

– Разве не удивительно, – сказал он, – что все эти люди собрались здесь, дабы сыграть свои роли в предназначенной им драме?

– Меня, – ответил патер Фейн, – давно перестали удивлять дела, замысел которых нашептан в преисподней.

Фортунат улыбнулся, но потом улыбка сбежала с его лица.

– Однажды я побывал в аду, – серьезно сказал он, – но это было давно. И, честное слово, никто не нашептывал мне там никаких замыслов. Так что если мы говорим о преисподней, лучшее представление о ней может дать сегодняшняя Европа.

– Да, – кивнул патер Фейн, – и вы не спешите туда, в отличие от проходимцев всех мастей, которые сегодня как стервятники обгладывают труп побежденной Германии, толкая падающих и добивая раненых. Но вы – артист своего дела, вы не ищете легкой добычи. Мошенничество, обман – это для вас своеобразное искусство. И вместо того чтобы мародерствовать на развалинах Европы, вы отправились сюда, в стан победителей, уверенный, что и здесь найдете тех, кто несет в себе боль и рану.

– Там, где вы видите рану и боль, – ответил Фортунат, – я вижу силу и мужество. Вижу людей, которые знают, что победитель ничем не отличается от побежденного, а каждая победа несет семена собственной гибели. Победитель не получает ничего, и он лучше проигравшего лишь потому, что победа избавляет от иллюзий: ведь потерпевший поражение может утешать себя тем, что сложись его судьба иначе, он насладился бы победой. Но лишь победитель знает: разницы нет – судьба всегда судьба. Поэтому там, где вы видите слабость, я вижу волю. Вижу готовность идти на самый край, туда, где человек остается один.

– Бросьте, – ответил маленький священник. – Когда я слышу о «крае, где человек остается один», мне хочется назвать вас шарлатаном. Мы оба знаем: каждого из нас за гранью ждет Тот, Кто никогда не оставит нас в одиночестве. Его заботам вверяем мы себя на той последней грани, о которой вы говорите.

– Сказки, – пожал плечами Фортунат, – давно надоевшие сказки. Сознайтесь: мы с вами коллеги. Мы оба дарим людям обман, даем нашим адептам спасительную иллюзию. Но вы, христиане, уже который век вышиваете по знакомой канве, а люди, подобные мне, не ленятся каждый раз подбирать новый узор, стараются дать своей пастве именно то, что нужно ей сегодня.

– Обманывайте других, Фортунат, если таков ваш выбор, но не обманывайте себя. Какой новый узор вы можете дать этим людям? Чем вы утешите человека, чей город сожгли дотла? Что скажете поэту, неспособному больше писать стихи? Актрисе, которая пережила свой талант, и ученому, который больше не верит в свою науку? Девушке, растоптавшей свою любовь ради шпионажа, и юноше, потерявшему эту любовь? Патриоту, который увидел, как его патриотизм превращается в предательство, и офицеру, который, выполняя приказ, отдал мирных жителей на растерзание тирану? Чем вы поможете им?

– Я дам им иллюзию. Блистательную иллюзию власти и силы, с которой они смогут начать жизнь заново. Я даю им волю к жизни, даю им новую жизнь. А вы, святой отец, что можете дать им вы?

– Что я могу дать им? – переспросил маленький священник и ответил со спокойным величием уверенности, твердой, как гранитная скала: – Я могу дать им единственное, что нужно каждому: не новую жизнь, но жизнь вечную.

Милый Стивен, говорит Злата, перебирая вьющиеся кудри юноши, милый Стивен, твой маленький священник дьявольски проницателен. Ну да, я получила новое задание, потому и умчалась из Лондона так стремительно. И конечно потому, что ты нравишься мне больше, чем я могу себе позволить.

Понимаешь, уже два года я работаю на британскую разведку. Большей частью – во Франции. Немецкие офицеры, иногда довольно высокопоставленные. Информация и дезинформация, обычные шпионские дела. Я думаю, где-то в огромных сейфах Блетчли-парка наши доклады могли оказаться на соседней полке – скажем, мои образцы шифров и твои расшифровки.

Как ты понял, сейчас мой объект – Клаус. Мне надо выяснить, был ли он все эти годы связан с Коминтерном, а если нет – сможет ли найти туда ходы. Война всегда заканчивается рокировкой, друзья меняются местами с врагами, и теперь нам надо держать руку на пульсе у Советов.

Возможно, я поеду с ним в Дрезден, в советскую зону. В конце концов, оттуда ближе до Польши. Я, конечно, была еще совсем девчонкой, но я помню запах жимолости и крохотные белые цветы на садовой изгороди, помню легкую тень перистых облаков на рябом зеркале не тронутого ряской пруда. Помню разбегающиеся трещины в штукатурке старого отцовского дома – не то реки, не то дороги на карте вымышленной местности. Помню заросший, неухоженный сад, покосившуюся сторожку, где мы играли детьми. Помню Беату и Томека… Мачека, Збышека… первых мальчишек, в которых я влюблялась, первых мальчишек, которые влюблялись в меня.

Я всех их помню, Стивен, но совсем не знаю, что с ними сталось. Кто угодно мог их убить – не коммунисты, так фашисты… там, где мы играли детьми, теперь только смерть и разрушение. Но даже стертая с карты, это все равно моя страна, понимаешь?

Милый Стивен, в другой жизни, в другом столетии я была бы счастлива стать твоей. Но нам не повезло – мы встретились в Англии сорок пятого года, в конце самой страшной войны, какую знало человечество. Миллионы людей заплатили жизнью, мы заплатили любовью.

(перебивает)

Злата бежала из Польши, когда ей было пятнадцать?

Есть у меня одна знакомая девушка. Родом из Баку. Рассказывает, как там все дружно жили в советское время. А когда ей было пятнадцать, как раз случились армянские погромы.

– Иду я утром в школу, – рассказывает она, – а на улицах лежат трупы.

Ее родители быстро собрались и уехали в Москву. Москва была совсем не похожа на Баку. Не было моря. Все говорили только по-русски. Девушки одевались крайне легкомысленно.

– Когда я первый раз вышла из дома в юбке до колена, – вспоминает знакомая, – мне казалось – вся улица на меня смотрит. Будто я голая. А осенью я пошла в школу. И там было самое страшное. В Баку я о таком даже подумать не могла!

Что же в Москве девяностого года так напугало девушку, бежавшую от погромов?

В московских школах дрались не только мальчики, но и девочки.

– Вы видите в них жертв, что хотят обрести вечную жизнь взамен утерянной, – сказал Фортунат, – а я вижу символы ХХ века. Если угодно – его первой половины. Фашист и коммунист. Математик и физик. Заговорившая актриса немого кино и замолчавшая поэтесса. Офицер империи, одержавшей пиррову победу, – и солдат Христова воинства, не признающего своего поражения. Победители или побежденные, вы принадлежите эпохе, которая завершилась. Сегодня Европа и весь мир подводят черту, итожат опыт первой половины века. Пусть эта половина была страшной – но она была беспечной, легкой, горькой и молодой, а ту, новую половину, еще только предстоит прожить. Но вы все – отбросы уходящего времени, его герои и символы.

– Если мы – символы уходящего времени, то кто же вы? – спросил патер Фейн.

– Я – тот, кто собрал вас в серой гавани на краю света, чтобы на волшебной ладье навсегда увести за грань этого мира.

Я – Харон на единственном берегу бесконечной реки, которую нельзя переплыть.

– Полноте! – Патер Фейн рассмеялся, и его круглое лицо стало еще круглее. – Я давно слежу за вами. Я всего-навсего маленький священник, но умею собирать информацию… умею анализировать… вы не Харон, вы обычный мошенник. Талантливый и артистичный мошенник, который уже несколько лет под разными именами орудует в Англии. Когда я услышал о вашей секте, я сразу понял, что это вы.

– И вот вы нашли меня, – рассмеялся в ответ Фортунат, – и что же дальше? Вызовите полицию? Но мне нечего предъявить – закон не запрещает морочить людям голову, а взять с них денег я еще не успел.

– Я не буду вызывать полицию, – тихо сказал патер Фейн. – Я хочу только поговорить с вами. Мне кажется, сегодня хороший день для такого разговора, сегодня – канун настоящего праздника, не фальшивого праздника, которым вы морочите голову вашей пастве, а одного из самых глубоких и важных праздников христианства – Преображение Господне. Это день, когда в облаке светлом явился Дух Святой, открыв путь спасения для этого мира, поврежденного грехом. Это день, когда мы молим сиянием Света очистить каждого человека от его первородного греха. Это день, когда любой из нас может очиститься.

– Как и в любой другой день, – заметил Фортунат.

– Послушайте меня, – продолжал маленький священник. – У вас есть молодость, и честь, и юмор, но при вашей профессии их ненадолго хватит. Можно держаться на одном и том же уровне добра, но никому никогда не удавалось удержаться на одном уровне зла. Этот путь ведет под гору.

– Вы не уговорите меня, – ответил Фортунат. – Даже если мой путь идет под гору, я пройду его до конца.

– Если я не могу уговорить вас, я уговорю этих людей, – уверенно сказал священник. – Вам не с кем будет проводить свой ритуал этим вечером.

– Ну что же, – улыбнулся Фортунат, – это честный поединок, в стиле рыцарства, столь любимого в этих краях. Вы бросаете мне вызов – и я принимаю его. Пусть этой ночью круглый стол прибрежной башни рассудит нас. Пусть вы не признаёте во мне коллегу, я признаю в вас достойного соперника – и за это достоинство я предлагаю выпить.

Он открыл резную дверцу, достал темно-зеленую бутылку и два стеклянных бокала. Разлив вино, Фортунат протянул один бокал священнику.

– Вы же велели вашим адептам поститься, – простодушно улыбнулся патер Фейн. – Или, как всегда, человеческие законы писаны не для всех человеков?

– Для знающего есть один закон: следуй своей воле! – тоже с улыбкой ответил Фортунат. – Пейте, святой отец!

Патер Фейн поднес бокал к лицу и вдохнул аромат.

– Вы думаете, не отравлено ли вино? – спросил Фортунат. – Как копенгагенские физики, вы одновременно доверяете мне и опасаетесь меня. Этот бокал – знак мира или очередная ловушка? Ну что же, вы узнаете, только если выпьете. Впрочем, если это для вас важно, я скажу, что не собираюсь вас убивать. Но до того, как вы выпьете – или выльете – вино, я хочу задать вам еще один вопрос: Фейн – это ваша настоящая фамилия?

– Не совсем, – удивленно ответил священник, – это фамилия моей матери, мисс Элизабет Фейн. Она развелась с отцом и…

– Мелочи не важны, – сказал Фортунат, – мне просто забавно, что мое имя и ваша фамилия начинаются на одну букву. Для меня это значит больше, чем вы можете подумать. А теперь – пейте ваше вино или вылейте его. Нас ждут.

Вы понимаете, говорит Эванс, не произнося ни слова, вся эта история про кошку Шрёдингера – это не просто глумление над здравым смыслом, это личное оскорбление для меня. Кошка в ящике – как шахтер, запертый в забое. Пока его не откопают, никто не знает, жив он или мертв. Но это мы не знаем – а сам шахтер либо уже умер, либо еще нет. Глупо считать, что пока его не отрыли, он пребывает в каком-то промежуточном состоянии между смертью и жизнью – и только кирка спасателя придает этому состоянию определенность. Вы ведь понимаете меня, правда?

Вы понимаете, говорит Ольга, не произнося ни слова, я влюблялась всю жизнь. В мужчин, а случалось, и в женщин, но больше всего – в города и страны. Конечно, я знала: возлюбленные изменяют или уходят, и даже страны исчезают с карты. Но вам не кажется, что надо мной тяготеет какое-то проклятье? Два города, где я была счастливей всего, – Санкт-Петербург и Берлин – больше не существуют. Первый назвали именем тирана, а второй уничтожили бомбы, пожары и безумие. И я думаю: может, это из-за меня? Вы ведь понимаете, о чем я говорю, правда?

Вы понимаете, говорит Эванс, не произнося ни слова, это всего лишь гордыня: считать, будто наблюдатель что-то определяет. Все определено заранее и без нас. Даже если человечество погибнет – а все идет к этому, – планеты будут так же вращаться по Кеплеровым орбитам, а сила тяготения будет определяться законом обратных квадратов. Неопределенность – это сбой в системе, несчастный случай, что-то вроде пожара на шахте. Его всегда можно избежать, если соблюдать правила безопасности. А если горнодобывающая компания решит немного сэкономить – вот тут-то и появляется неопределенность. Из-под земли достают обгорелые трупы, и вдовы не могут определить своих мужей. Вы понимаете, что я имею в виду, правда?

Вы понимаете, говорит Ольга, не разжимая увядающих ярко накрашенных губ, я уверена, что Лос-Анджелес не переживет этой войны. Японские подводные лодки уничтожат его. Они проплывут Тихим океаном и вынырнут у пляжей Санта-Барбары и набережных Венеции. Я вижу, как пылают пальмы, превращаются в руины мраморные виллы, а их обитатели тщетно ищут спасения во вскипающих от жара бассейнах. Лос-Анджелес обречен: ведь это третий город, где я была счастлива. Вы правы: нет никакой неопределенности, наблюдатель не решает ничего – всё гибнет, а Старик не играет ни в кости, ни в рулетку: зачем играть, если в конце всегда выпадает зеро. Вы ведь это понимаете лучше многих, правда?

Они сидят, взявшись за руки, глядя друг другу в глаза, не говоря ни слова, не разжимая губ. Два наблюдателя, два героя ушедшей эпохи – актриса немого кино, профессор классической физики.

Стивен все-таки отправил подробную телеграмму майору Лимансу, зашифровав донесение заранее согласованным (и крайне примитивным) кодом. В гостиной он сел на свободное место, и тут же на лестнице появились патер Фейн и Фортунат.

– Я только что провел увлекательнейший час со святым отцом, – объявил Фортунат, – и, мне кажется, справедливо будет предоставить ему первое слово.

Рядом с Фортунатом в его экзотическом и роскошном одеянии патер Фейн казался еще меньше и нелепее. Вжав голову в плечи, он обернулся на своего спутника, сделал два шага вниз и заговорил негромко и смущенно:

– Вы знаете, я священник римско-католической церкви, но сейчас я стою перед вами как человек. Наш хозяин предлагает нам сегодня участие в магическом ритуале, который откроет нам великие тайны. Когда я слышу о таком, я испытываю то же самое, что испытывает любой взрослый, узнав, что где-то рядом дети играют в мяч посреди оживленной улицы. Не надо быть священником, чтобы избегать неведомых ритуалов. И не надо быть священником, чтобы советовать другим избегать их.

Слушатели молчали. Патер Фейн достал платок и вытер вспотевший лоб. Невольно Стивен восхитился мужеством и решимостью этого человечка, в одиночку пошедшего против всеобщих ожиданий.

– А теперь я скажу вам как священник. Вчера наш хозяин, стоя на этой лестнице, говорил про Неведомых Богов… ну что ж, они мне в самом деле неведомы. Но один Неведомый Бог знаком мне слишком хорошо. Мне известно его имя, это Сатана. Истинный Бог был рожден во плоти и жил среди нас. И я говорю вам: где бы вы ни увидели людей, кои обещают открыть вам неведомые тайны, знайте: в этой тайне заключено зло – или же банальный обман.

Патер Фейн опять вытер лоб и нерешительно сделал еще один шаг к слушателям. Левая нога заскользила по ступенькам, он не удержал равновесия и кубарем скатился с лестницы.

Стивен подбежал к нему первый: маленький священник был неподвижен.

– Он умер, – сказал Фортунат, взяв запястье патера Фейна.

На секунду в комнате воцарилась тягостная тишина. Быть может (так сверхъестественно слово «умер»), каждый заглянул в это мгновение в свою душу и увидел, что она маленькая, как сморщенная горошина.

– Вызвать врача? – неуверенно предложил Стивен.

– Нет, – сказал Фортунат, – уже поздно, сердце остановилось. Здесь медицина бессильна. Но сегодня такой день, когда открываются врата: давайте же отнесем его тело на вершину маяка и попросим Неведомых Богов, в которых патер не верил, воскресить его.

Почти на самом верху маяка, на уровень ниже огня, указующего кораблям путь в ночи, была небольшая комната. Девять человек с трудом разместились в ней; тело маленького священника положили на круглый стол в центре.

Фортунат зажег светильники, и по стенам заплясали гротескно вытянутые тени. Стивен стал рядом со Златой и незаметно взял ее за руку. Девушка ответила слабым пожатием.

Между тем из складок мантии Фортунат вынул красный шар. Стивен сразу заметил тончайшую линию экватора, соединяющую два полушария. Материал чем-то напоминал слоновую кость.

– Этот шар, – сказал Фортунат, и голос его прозвучал глухо и тревожно, – я много лет назад получил от Павла Тимофеевича Липотина, адепта древнейшего магического ордена Тибетского Востока. Сегодня мне бы хотелось, чтобы его соотечественница была моей ассистенткой в том, что нам предстоит. Прошу вас, Ольга.

Мисс Норманд слабо вскрикнула, а потом сделала несколько шагов к Фортунату. Стивен заметил, что профессор Эванс до последнего старался не выпускать ее руку.

– В согласии с древней традицией, вам следует обнажиться.

Мисс Норманд на секунду замялась, но вскоре платье с шорохом упало на каменные плиты пола.

– Теперь, – сказал Фортунат, – возьмите шар.

Мисс Норманд взяла из рук церемониймейстера шар и поместила его между грудями. Ловким движением Фортунат снял верхнюю полусферу и положил на стол рядом с телом священника. При слабом свете Стивен различил, что шар наполнен алой с перламутровым оттенком пудрой, мельчайшими сланцевыми чешуйками пурпурного цвета.

Затем Фортунат достал фиал и плеснул в чашу какой-то бесцветной жидкости.

– Сейчас я возожгу огонь. Вдыхайте целебные дымы, и пусть откроются врата!

Щелкнула зажигалка, над полусферой поднялся едкий горьковатый дымок. Мисс Норманд стала обходить участников ритуала, давая каждому несколько раз вдохнуть.

– Пх’нглуи мглвнафх, пх’нглуи мглвнафх, пх’нглуи мглвнафх, – монотонно повторял Фортунат.

Ольга успела трижды обойти вокруг стола, прежде чем огонь внутри шара погас. Стивен чувствовал, что у него слегка закружилась голова, но куда сильнее было чувство неловкости. Он, хорошо образованный, неглупый человек, PhD и лейтенант британской армии, дышит какими-то дымами, словно курильщик опиума.

– Теперь, мисс Норманд, я попрошу вас лечь рядом с патером Фейном, – сказал Фортунат.

Стол был довольно высокий, и потому Ольге, пытавшейся сохранить изящество, не сразу удалось забраться. Когда она укладывалась рядом с маленьким священником, Стивен отвел глаза, сам не зная – от стыда или от жалости.

– Ну что же, – произнес Фортунат, – теперь настало время воскрешения. Сегодня древний алхимический праздник, День Трансфигурации. Магической силой, данной мне Древними, я приказываю тебе, патер Фейн: во имя Неведомых Богов – встань и иди!

Стивен был молод и влюблен. Любовь погнала его на самый край Корнуолла, любовь вовлекла в нелепые ритуалы. Но сколь бы сильной ни была эта любовь, она не могла надолго пригасить силу аналитического ума. Когда Фортунат простер руку над телом маленького священника, к которому прижалась обнаженная пятидесятилетняя Ольга Норманд, Стивен внезапно понял, что происходит на вершине маяка.

Это – спектакль. Каждому досталась своя роль. Фортунат играл магистра неведомого ордена, повелителя жизни и смерти. Вышедшая в тираж голливудская звезда еще один раз – возможно, последний – исполняла роль, не требующую слов. Добродушный и доверчивый священник играл труп.

Патер Фейн не мертв – он лишь одурманен. Улегшись рядом, мисс Норманд незаметно дала ему противоядие, которое должно вернуть священника к жизни, доказав тем самым великую силу Неведомых Богов.

Фортунат простер руку и еще раз повторил:

– Встань и иди!

Священник по-прежнему неподвижен, Ольга Норманд зябнет и ерзает на столе. Фортунат стоит с простертой рукой.

Стивена разбирает смех. Он знает, что священник вот-вот очнется, ему кажется безумно смешной эта сцена, пародия на воскрешение Лазаря и воскресение Христа.

Фортунат нагибается над столом и что-то шепотом говорит Ольге. Так же шепотом она отвечает. Фортунат еще раз берет руку священника, словно щупая пульс.

– Он умер, – говорит Фортунат, – он умер и не воскреснет. Сегодня, в великий День Трансфигурации, 1945 года от Рождества Христова, здесь, на западной оконечности мира, я возвещаю конец эры Христа. Новые Боги идут ему на смену, неведомые западные боги. Они несут новую религию, и отныне мы все – ее адепты. С этой высокой башни понесем мы новую весть, весть о религии, которая не признает воскрешения. Отныне и навсегда те, кто умирает, умирают на самом деле. Ницше провозгласил смерть Бога – сегодня мы провозглашаем смерть Человека.

Стивен мелко смеется: он видит, что маленький священник начинает шевелиться. Сначала легкая рябь проходит по его пальцам, потом в движение приходят нос и кончики ушей. Ольга Норманд сползает со стола, в движениях ее больше плавности, чем в любом фильме. Она стекает на пол и пропадает из поля зрения.

Стивен поднимает глаза на Фортуната – магистр неведомого ордена волшебным образом преобразился: кожа его сияет, черные волосы кажутся живыми, на щеках алмазами блестят слезы.

– Прощай, – говорит Фортунат, – прощай, добрый пастырь Фейн. Пусть Неведомые Боги упокоят твою душу и даруют мне прощение.

Стивен смотрит на стол и видит, что мертвое тело исчезло. Вместо маленького священника на столе лежит большой черный гриб, приземистый и неуклюжий, в черной нахлобученной шляпке.

Мы должны съесть его, содрогнувшись, думает Стивен, вспоминая слова, сказанные на Тайной вечере, те самые, про плоть и кровь. В ужасе он закрывает глаза – и тут же перед ним вырастает огромный сияющий гриб, состоящий, кажется, из чистого света, сгущенной энергии. Он вырастает выше самых высоких домов, рвется к небесам, гонит по улицам города огненный смерч, сжигает нас, превращает в тени, навеки впечатывает в стены и тротуары.

Стивен падает на колени, увлекая за собой Злату. Слова молитвы рвутся с губ, но превращаются в бессмысленные завывания, неразборчивые мантры Неведомых Богов – и вот уже все восемь адептов в наркотическом исступлении ползают по полу, цепляясь друг за друга, рыдая и скуля.

Тело маленького священника лежит на столе, Фортунат держит его за руку.

По щекам Великого Магистра текут слезы.

* * *

Просыпаться ночью от тишины или утром – от пения птиц. Просыпаться в холодном поту, резким, адреналиновым пробуждением, не разлепляя глаз, нащупывать оружие – и, только не найдя его, вспоминать: для тебя война окончена, ты – дома.

Там, где ты побывал, не было тишины и птицы не пели. В уханье снарядов вы научились разбираться лучше, чем орнитолог в птичьих трелях… калибр, марка орудия, расстояние до цели… стальные друзья солдата, безупречные машины смерти, вызывающие уважение, едва ли не любовь… даже когда их дула нацелены на тебя, даже когда несут тебе смерть…

Смерть – повседневное дело войны, что-то вроде завтрака или обеда мирной жизни, слабый эмоциональный всплеск, короткий вздох удивления, срывающийся финальный вскрик. Говорят, к смерти нельзя привыкнуть – но ты же привык, да так, что теперь куда трудней привыкнуть, что ее нет рядом. Точнее, есть – но совсем невидимая… тихая, секретная смерть.

Смутным, смурным предрассветным часом ты лежишь в сероватой тьме, слушаешь сонное женское сопение, пытаешься заснуть и все еще надеешься, что там, во сне, услышишь наконец сигнал к атаке, выберешься наконец из этого проклятого окопа и с криком «ура!» побежишь навстречу ослепительной последней тишине.

17

1961 год

Ночной туман

– Вот ты сидишь в кафе, а тут входит Пикассо!

– И я ему так небрежно: Привет, Пабло!

– А потом вы заказываете перно…

– Или коньяк…

– Или просто чашечку кофе.

– А он мне говорит… что он может мне сказать?

– Ну, понятно что: бонжур, мон ами!

– «Мон ами» – это…

– Это значит «мой друг»

– Да ты, похоже, во французском поднаторел.

– Да ладно, это ж все знают: мон ами, мон амур…

Ну да, все знают. А ты, что ты знаешь? Что ты помнишь, что позабыл? Гулкое эхо в арках проходных дворов, брусчатку площадей, кованые решетки набережных…

Кого ты помнишь, кого позабыл? Что ты делаешь тут в этот час с этими людьми, добрыми друзьями, которых не знал вчера и не узнаешь завтра, с которыми по чистой случайности пересекся во времени и пространстве? Ты перебираешь имена, словно надеясь сохранить в памяти до того момента, как поезд снова увезет тебя прочь от города, где прошло твое детство.

Вифредо поднимает воротник. Мелкий дождь висит в воздухе, в ботинках хлюпает. Он и забыл, как в этом городе бывает мокро! За пять лет забыл многое. Хорошо еще, помнит собственное имя, родной язык да обрывки французского. А вот от города остались слабые воспоминания – ну да, гулкое эхо в арках, брусчатка площадей, узкие тесные улочки, тепло алкоголя в желудке, жидкий огонь в крови… но карта стерта из памяти, выжжена дотла аминазином и электрошоком…

Виктор подмигивает через стол: ну как, освоился? Теперь ведь не то, что два года назад, а? Мальчишками нас бы сюда и на порог не пустили, скажи, старик? Ты опрокидываешь еще одну стопку, словно надеясь, что алкоголь вернет ощущение реальности, как будто ты никуда не уезжал, ничего не забыл, эти два года стучал подметками по все той же брусчатке, вдыхал все тот же мелкий дождь, все так же выпивал со старыми друзьями – хотя бы с Виктором, да, – со старыми и новыми, чьих имен так и не удается запомнить, да и зовут их кличками, как в школе: Очкарик, Рыжий, Жирный…

Тебя-то помнишь как звали? Жердяем, точно! С твоим-то ростом!

– Счастливчик, чего уж там, – говорит Рыжий. – Мотался туда-сюда, всех знал, со всеми выпивал – Матисс, Элюар, Модильяни, Леже…

– Пикассо, – вставляет Очкарик.

– Диего Ривера, – подсказываешь ты, – Марк Шагал…

– Ну да, – кивает Рыжий, – я же говорю – со всеми. А теперь еще и книжку накатал, чтоб мы лопнули от зависти.

– Еще не вечер, – говорит Виктор. – Может, наши дети будут нам завидовать! Может, о тех, кто учится сегодня в Горном, тоже будут писать воспоминания!

Как раз в этот момент Вифредо проходит мимо Горной школы, проходит, даже не поднимая головы на барельефы главного входа – а когда-то они казались забавными: молоток геолога, оплетенный дубовыми листьями. Слишком мокро, чтобы смотреть по сторонам, и, кажется, он не помнит (не хочет вспоминать?), сколько раз проходил по бульвару мимо кованых чугунных ворот, туда-сюда, будто бы случайно, только чтобы увидеть тонкую фигурку и улыбнуться, ничуть не удивляясь, потому что, ну как же, нечаянная встреча – самое чаянное в жизни, а заранее договариваются о встречах лишь те, кто пишет друг другу письма только на линованной бумаге, а зубную пасту из тюбика выжимает аккуратно, с самого дна.

И как, получалось? Ну, когда как. Иногда – да, иногда – нет, и это значило, что Асия вовсе не пошла сегодня в Институт, и, значит, надо пройти по бульвару Сен-Мишель дальше, до пересечения с Сен-Жермен, там свернуть налево, а потом по улице Сен добраться до арки, выходящей на набережную, чтобы – если повезет – увидеть, как в плывущем над рекою пепельно-оливковом воздухе проступают контуры и тоненькая фигурка возникает на мосту дез Ар.

Может быть, и сейчас?.. Может, Асия по-прежнему ждет, застыв у железных перил, глядя в мутную воду Сены, в бесконечную морось дождя? Что с ней сталось за эти годы? – думает Вифредо.

Что с ней сталось? Да, вот единственный вопрос, который ты хочешь задать Виктору, пока его друзья говорят об Эренбурге («тогда русские еще были частью Европы, не то что теперь!»). Может, в самом деле, так и сделать – спросить небрежно: как там Галя? Что с ней?

Тоненькая фигурка в пролете каменной арки, перешитое трофейное пальто, потрепанный школьный портфель оттягивает руку… ты бежишь к ней, говоришь небрежно: давай понесу! – и вот вы, болтая, идете проходными дворами. А ты никогда не хотела поиграть в северо-западный проход, как в рассказе Уэллса? Ну как же, про тайную дверь где-то в Лондоне, которая то тут, то там, а за ней – ну, всякая красота, типа рая или сада, – и тут, за квартал до школы, Галя резко вырывает портфель и убегает, чтобы никто не подумал, будто ты ее провожаешь, ну да, тили-тили-тесто, жених и невеста, еще не хватало… Ты и сейчас видишь, как она недовольно морщит нос и выдувает морозное облачко через капризно надутые губы.

– Вовсе не я вам нужна, – небрежным, чуть обиженным тоном, – вам подойдет любой трофей. Мне просто не повезло, что я тогда вошла в бар…

– Нам просто повезло, что ты тогда вошла в бар, – отвечал Раймон, и все сначала смеялись, а потом наперебой объясняли Асии, что нет, конечно, именно она, коротко стриженная, худая, с почти мальчишечьей фигуркой, им нужна именно она, а то, что она появилась как раз на словах Исидора о том, что в ХХ веке у всех живущих в Париже гениев должна быть русская любовница, – вот это чистая случайность, им всем и дела нет до того, русская она или, скажем, итальянка.

Они тогда много – даже по их меркам – выпили, и Исидор, загибая пальцы, перечислял имена:

– Гала и Дали, Пикассо и Олга, Батай и Диана…

– Как? – раздается голос Джонни. – Разве Диана – русское имя?

– А разве Батай – великий? – встревает Раймон.

– Да, русское, да, великий, – отмахивается Исидор и снова загибает пальцы: – Леже и Надя, Матисс и Лидия…

– Маревна и Диего Ривера, – говорит Вифредо, и тут незаметно вошедшая Асия начинает аплодировать, лениво и чуть иронично: мол, браво, браво, какие все эрудиты!

Не эрудиты, нет. Они, конечно, считали себя гениями, чего уж там. Уже какое по счету поколение великих художников, приехавших покорять Париж. Наследники la belle époque, ревущих двадцатых, Монмартра и Монпарнаса. Всё при них: желанье славы, острый, свежий взгляд, оригинальность и мастерство… талант, в конце концов! Для финального рывка не хватает только русской любовницы.

Коротко стриженная, худая, с почти мальчишечьей фигуркой, она стояла на перроне, кто-то за спиной шел по проходу, спотыкаясь о вещи и смачно ругаясь, а дождь лился с неба, будто вместо зимы наступила осень, и сквозь текущую по оконному стеклу небесную воду не было видно, плачет Галя или это просто капли дождя бегут по щекам. Мама сжала Сережину руку сухой и горячей ладонью, нагнулась и выдохнула тихим шепотом: нелегко терять любовь, – а он так и не понял, говорит она про него и Галю или про себя и Вардана, Сережиного отчима, заслуженного художника СССР, признанного мастера полотен из жизни передового советского села.

На необъятных картинах (метра два на три, иногда – все четыре на шесть) оранжевые всполохи южного солнца вторили колыханию золотистой пшеницы, а крепкие, ядреные колхозницы в красных косынках озирали с высоты трактора волнующуюся ниву или вечером трудного дня возвращались домой, потные, цветущие, счастливые.

– Я рисую солнце, а говорю, что это солнце социализма, – с легким армянским акцентом объяснял Вардан пасынку. – Солнце светит всем, какая разница, как называются люди внутри пейзажа? Хотят колхозников – пусть будут колхозники, я не жадный.

Позже Сергей понял: главным в картинах отчима была тоска по могучему южному солнцу, горячему шару в ослепительно-синем небе – потому своих передовиков Вардан предпочитал рисовать в Грузии, Ставрополье или Казахстане. С Дона, из такой вот творческой командировки, он и привез главный трофей – Сережину маму.

– Ты моя русская муза, – говорил он ей. – Если бы мы жили в другую эпоху, я бы писал тебя обнаженной.

Так в восемь лет Сережа очутился в непривычно просторной квартире, где на потолке меланхолические ангелы сжимали в потрескавшихся от питерской сырости кулачках каменные виноградные гроздья – слабое напоминание о тех краях, где вызревает виноград и светит солнце… о краях, совсем не похожих на холодный послеблокадный Ленинград.

– Дядя Вардан, а почему вы не живете в Армении? – спрашивал Сережа, и отчим неизменно отвечал:

– Мы, армяне, такой народ – вечно нам на месте не сидится! Да и в наше время, сынок, лучше жить подальше от людей, которые помнят тебя молодым.

Он всегда называл Сережу «сынок», Сережа смущался, но так и не смог сказать в ответ «папа»: папа был крошащейся под пальцами фотографией, где магниевая вспышка сделала почти неразличимыми черты позабытого лица, на которое, если верить маме, было так похоже Сережино.

А вот отца Вардана, старого Саркиса, Сережа легко называл дедушкой. Старик родился еще в прошлом веке, и Сережа любил слушать его рассказы о революции и Гражданской войне. Эх, жаль, не догадался за ним записать! А теперь уже поздно, что поделать…

Сергей наливает себе водки. Вот, теперь у меня нет ни отца, ни отчима, ни деда. Я – единственный мужчина в семье! – и пьяная жалость щекочет уголки глаз.

– Что значит «единственная»? – смеется Асия. – Можно подумать, вы не бегаете к шлюшкам в Бельвиль или куда там!

– Но это совсем другое дело, – отвечает Раймон. – Мы не говорим про секс, мы говорим про любовь. И ты – наша единственная любовь, одна на всех. Наша русская муза.

– Я – ваша Белоснежка. Вам бы еще парочку карликов – и было бы семь гномов.

Нас, значит, было пятеро, вспоминает Вифредо. Он сам, Раймон, Джонни, Исидор и Генрих. Генрих самый богатый, дядя посылал ему ежемесячное пособие, хватало не только на еду, вино и шлюх, но даже на студию – единственную студию на всех, с большим окном на восточную сторону.

На какой улице? На каком этаже? Вот этого Вифредо не помнит, но стоит сказать «Генрих» – и на влажном, сотканном из дождя экране, словно в кинотеатре, возникают тонкие пальцы, сжимающие «голуаз», сиреневый дым, проколотый солнечными лучами… худые голые ключицы, маленькая, почти мальчишеская грудь, вжавшаяся в ребра будто бы от страха… чуть заметный отпечаток резинки чулка на левом бедре.

Они писали Асию с пяти точек – окружили со своими мольбертами, как студенты в классе, как дикари, несущие дары к подножью тотемного столба, этого воплощения варварской красоты подлинного примитивизма. Сидели так близко, что Вифредо чувствовал запах духов – горький, как бесконечный кофе в ресторанчиках, названия которых аминазин стер из памяти.

Солнце садилось, мягкие сумерки окутывали пятерых художников и тело Асии, желанное и недоступное: только так, всем вместе, им и удавалось добиться близости, в которой она отказывала каждому в отдельности.

– Я замерзла, – сказала Асия, поднимаясь. – Покажите, что получилось. – И добавила сквозь шорох платья: – Зажгите уже свет, ничего же не видно.

Что они нарисовали? Вифредо помнит только изгиб бледно-розовых губ, капризно сморщенный носик:

– Ну, все это вы могли нарисовать, не глядя на меня!

– А как же вдохновение? – сказал Раймон.

– А ты ждала, что мы будем слепо копировать реальность, как буржуазные академики? – скривился Исидор. – Ты же знаешь: я рисую подлинную суть вещей. Когда я пишу солнце, я пишу не просто солнце, а солнце социализма, солнце всеобщей свободы! И сейчас я изображал не твое тело, а то, что скрыто в нем, словно бабочка в коконе.

– Когда мы выворачиваем наизнанку внешнюю оболочку, – сказал Генрих, – мы совершаем переворот форм, настоящую революцию.

– А я решил, – объявляет Джонни, – что больше не буду писать картин вообще. В смысле – на холсте. Нужно расписывать улицы. Дома. Сделать город своим холстом, разрушив лже-порядок буржуазных городов. Дать дорогу подлинному желанию.

– Желанию масс, – говорит Раймон.

– Желанию каждого отдельного человека, – поправляет Исидор.

Ну да, конечно, они все были левые – как Пикассо, Ривера или Малевич. Левые – и настоящие гении, слишком гениальные, чтобы просто нарисовать живую обнаженную девушку. Но писать картины на стенах домов – это чересчур даже для них.

– Настоящий гений, старик, да. – Рыжий хлопает Виктора по плечу. – Особенно финал – вообще отпад!

Оказывается, все трое – поэты, теперь читают свои стихи один за другим, Сергею нравится. Витька запоздало представляет своих друзей – оказывается, Очкарик тоже учится в Политехе.

– О, и я в Политехе, – смеется Сергей, – только в Новочеркасском!

– О, в Новочеркасске тоже есть Политех?

– Да, у нас много что есть. Даже Дворцовая площадь, только ее переименовали в площадь Карла Маркса.

Как ты оказался в Новочеркасске? Мать вернулась на Дон, там Сергей доучился в школе и поступил, где поближе. А чего, новочеркасский Политех не хуже ленинградского. Стихов там, правда, не пишут – ну и ладно. Эти стихи только под водку и хороши. А Рыжий с Очкариком – ну какие они, в самом деле, гении? Разве гении могут появиться в городе, пережившем голод, бомбежки и людоедство блокады? Разве гениальность – сорная трава, чтобы прорастать среди осыпающихся руин?

Он вспоминает узкую, как гроб, комнату в коммуналке, где Галя жила вдвоем с бабушкой Верой, единственным человеком из всей Галиной семьи, пережившим войну. Невысокая сухая старушка неловко суетилась, встречая пришедшего в гости Сережу – и только стоящая на комоде фотография в бумажной ажурной рамке, с косым оттиском старинного, с ятем на конце, ателье, напоминала, что когда-то Вера была молода, красива и не догадывалась, что главным достижением ее жизни станет то, что она переживет две войны, революцию и блокаду.

Сергей глядит в окно, и серый питерский туман отвечает ему задумчивым взглядом. Летербург, город-фантом. Что здесь еще остается, кроме как верить в собственную гениальность? Что остается, кроме как смотреть в подрагивающую завесу вечной сырости и ждать, пока сквозь нее, вывернув город наизнанку, не проступят иное место, иное время? Что остается, кроме как повторять «старик, ты гений» и ждать, что от этих слов хоть один из нас почувствует себя в эренбурговской «Ротонде», в «Клозери-де-Лила», в барах Латинского квартала, где за окном тоже идет дождь и вода течет по стеклам, точно слезы тех, кого нельзя вернуть, течет, омывая израненную душу Вифредо, возвращая память о давно прошедшем.

А вот еще был случай. Нет, не тогда, раньше, еще до войны. Один парень приехал сюда из твоих краев. Как же его звали? Фернандес? Или Флорес? Короче, как-то на ф. Нет, не с Кубы, из Аргентины. Какая, в сущности, разница, сам посуди? Получил стипендию от своего города, должен был нарисовать картину в честь какой-то великой битвы, где одни аргентинцы наваляли другим. Он, конечно, ни сном ни духом – ну, то есть снял мастерскую, купил холст два на три метра, краски, а дальше как-то отвлекся, ну, «Де Маго», «Липп», всё такое… И вот приходит телеграмма: деньги закончились, немедленно возвращайтесь. Даже, наверно, билет прислали. Ну, что парню делать? На последнее купил вина, позвал гостей, а когда все выпили, говорит: чуваки, такая история, мне домой пора, а у меня конь не валялся, я, собственно, даже и не научился ничему, кроме разве что пары приемчиков, как девок пялить. Так что будьте друзьями… нарисуйте какую-нибудь битву!

– И что? – спрашивает Асия. – Нарисовали?

– А то! – говорит Джонни. – Часа за три весь холст расписали. Ну, парень упаковал его и уехал в свою Аргентину.

– И о чем эта история? – спрашивает Вифредо. – О пользе коллективного труда или о том, что все латиносы – прохиндеи и бездельники?

– Да нет, – говорит Джонни, – это о том, что где-то в Аргентине есть картина, совместно нарисованная десятком великих художников ХХ века.

– Так этот Флорес – гений! Представь, сколько она сейчас стоит!

– Если, конечно, муниципалитет не выкинул ее на свалку, – говорит Асия.

– Брехня, – говорит Раймонд, – городская легенда о неизвестной великой картине.

– Не-не, – возмущается Джонни, – мне Жозефина рассказала, она их всех знала, даже в мастерской у этого Фернандеса была.

– Да, – кивает Исидор, – известное дело, Жозефина любит смуглых: по молодости ни Флореса, ни Фернандеса точно бы не пропустила. А к тебе, Вифредо, старушка не подкатывала?

– Иди ты, – бурчит Вифредо, – она мне в матери годится.

– Да и вообще, – говорит Джонни, – спать с Жозефиной – все равно что трахаться в музее.

– А почему нет? – спрашивает Асия и улыбается и подносит к бледным губам стакан дешевого, но очень красного вина.

Вифредо глядит в окно, и серый парижский туман отвечает задумчивым взглядом. Да, кажется, именно в этом баре Джонни и рассказал историю про Флореса. Вифредо смотрит на мужчину за стойкой – черт его разберет, вроде бы смутно знаком. Может, спросить про Асию? Не помнит ли он русскую девушку, сироту, чьи родители погибли в Сопротивлении? Впрочем, откуда бармену знать про ее родителей? Она рассказала о них только Вифредо, в тот самый вечер на мосту дез Ар.

– Совсем их не помню, – и пожала худыми беззащитными плечами, – мне было всего три, когда их расстреляли в сорок втором.

Прозрачные пальцы сжимают черные перила, Сена, свинцовая как парижские крыши, отражает дождливое небо, лишенное цвета.

– Значит, сейчас тебе…

– Семнадцать, – кивает Асия, – я думала, вы все знаете. Скоро восемнадцать, красивое число, надо будет отметить.

На этот день рождения он так и не смог прийти. Все случилось слишком быстро – он вернулся из школы, а мама уже запихивала в чемодан ситцевое платье, в котором приехала с Дона семь лет назад, всхлипывала, бормотала себе под нос: все оставлю, ничего не нужно, пусть подавится, кобель армянский! – и Сергей хотел было сказать «мама, зачем ты так?» – но вовремя осекся, потому что поймал мамин взгляд: черные, бездонные зрачки плавали в набухающей влаге.

Каменные ангелы смотрели с оштукатуренных небес, и Сережа вдруг понял, что это вовсе не ангелы, а амуры, легкомысленные покровители непостоянной любви.

– Не уезжай, – сказала ему Галя и сморщила нос, – у меня же день рождения в эту субботу.

– Я не могу, – ответил Сережа, – ты понимаешь, мама…

– Я понимаю, – и Галя отвернулась, чтобы он не увидел, как судорожно дергаются бледные губы.

Они стояли в том самом месте, где Сережа встречал ее каждый день. Мимо шли люди, и никому не было дела до двух подростков, замерших в двух шагах друг от друга, обрамленных каменной аркой проходного двора.

Надо все-таки спросить Витьку, уже в который раз думает Сергей. Он закуривает и замечает: рука дрожит. Совсем расклеился, думает он, никуда не годится. В шуме голосов за соседним столиком ухо раз за разом различает слова «Алжир», «алжирцы». Разве не туда Раймон собирался увести Асию? Или в Танжер? Вифредо помнит: они бредили Северной Африкой, влажной парижской зимой сухие африканские пустыни казались видением рая, стократ усиленным гашишем, впитавшим сказочные миражи французского востока.

(перебивает)

Я когда-то тоже любил покурить, а сейчас почти перестал. Но я никогда много не потреблял. Зато у меня была одна приятельница – она по-настоящему дула. Сворачивала с вечера косяк, просыпалась – и сразу затягивалась.

Однажды сказала, что если не курит – ей очень страшно жить.

– Вот я покурила и, скажем, слышу голоса – это ведь нормально? Легкие слуховые галлюцинации. А когда я ничего не курю и те же самые голоса слышу – мне страшно становится. Будто я с ума сошла. Поэтому я и курю. Тем более трава – это даже не наркотик. В Штатах ее врачи больным выписывают.

Короче, выкурив трубку-другую, они отправлялись странствовать. В такие дни Париж переставал быть городом широких проспектов и бульваров, проложенных бароном Османом для лучшего подавления будущих мятежей. Он превращался в ландшафт подлинных чувств и скрытых смыслов. Мост дез Ар стал мостом сладкого сна, анестезии, Анастасии, Асии. Улица Сен, где на стене было криво нацарапано «никогда не работайте», превратилась в Зону Вечной Субботы. Район между пляс де Контрэскарп и улицей Арбалет с легкой руки Исидора был окрещен Новым Синаем – куда можно прийти, подобно Моисею, но, в отличие от Моисея, обнаружить зияющее отсутствие Бога, встретиться лицом к лицу с забвением и дезориентацией.

Они говорили про побег из реальности, но настоящей целью этих прогулок было растворение и дезинтеграция. Сначала они теряли Париж туристов и буржуа, потом – Париж студентов и художников, в конце концов – самих себя. Иногда Вифредо казалось, что шутка Асии верна, на самом деле их семеро, просто они не умеют правильно считать. Иногда казалось, что он совсем один, а остальные – лишь порождение его воображения, миражи, сотканные из тумана, дождя и сырости. В последний месяц, реконструируя свои блуждания, Вифредо все чаще натыкался на зоны полного забвения. Даже задавая осторожные вопросы Исидору и Раймону, он не мог установить, что происходило с ним в эти периоды, длившиеся от нескольких минут до получаса. Возможно, он действительно исчезал, растворялся в тумане снов и забвения.

Во время этих прогулок Вифредо навсегда забыл карту Парижа. Вежливые люди в белых халатах, аминазин и электрошок только довершили дело.

Эта карта, карта Парижа! Сена, изогнутая брезгливой гримасой недовольных губ, два острова, словно чуть высунутый язычок, раскинувшаяся ризомой беспорядочная сетка улиц! Сережа и Витька часами рассматривали ее, повторяя маршруты, которыми д’Артаньян преследовал Констанцию, Людовик XIV покидал мятежный город, а граф Монте-Кристо ехал в Оперу из особняка на Елисейских Полях, дом тридцать.

Карту еще до войны привез Вардан, отправленный партией на какой-то конгресс, – и Сережа без малейшего зазрения совести на пару дней позаимствовал ее из секретера. Сначала пара дней превратилась в месяц, потом Витька выпросил карту всего на недельку, а там и мама, всхлипывая, стала собирать вещи, проклиная армянскую похоть и малолетних шалав, охочих до чужих мужиков.

И вот теперь карта лежит на столе в «Восточном ресторане», все, понятное дело, пьяны, стрезва кто бы стал вынимать такую ценность на людях? Да и все остальное лучше бы говорить подальше от чужих ушей, только где такое место найдешь? Все ютятся по углам и коммуналкам, до знаменитых диссидентских кухонь еще нужно дожить.

С другой стороны – в зале уже никого, только одинокий пьяный старик дремлет за столиком.

– Всё хочу узнать, где здесь тетка моя жила. Мне мать говорила – она после революции в Константинополь сбежала, оттуда – в Париж, а там вроде актрисой стала. Я и не верил сначала, а потом – помните, небось, трофейный фильм был, «На небесах от счастья». Так она там главную роль играла. Фамилию поменяла, звалась Норманд или как-то так, но я бы все равно узнал: вылитая мама, точь-в-точь.

– А, это байки всё! Мне тоже однажды дед по пьяни рассказал, что ему двоюродный брат из Штатов привет передал. Типа кто-то бросил конверт в ящик, без марки, понятное дело, только с именем, а там написано, мол, сестра умерла в Париже, я еле добрался до Америки, тут все нормально, работаю по специальности, твой брат Никита.

– А кто он был по специальности?

– Не знаю. Наверное, военный, как и дед.

– А вот, ребята, я что скажу. Если хочется отсюда сделать ноги – так это раз плюнуть. Есть много способов.

– Первый – устроится Карацупой на границу!

– А лучше – Индусом!

– Нет, для собак есть надежный способ: кошки. Ловишь кошек, полный мешок, выпускаешь их на границе – и всем пограничникам ближайшие сутки не до тебя, их овчарки гоняют кошек.

– А если кошки черные, пограничники тем более боятся хоть шаг сделать!

– Ладно, ладно, я серьезно. Надо просто много заниматься спортом.

– И тогда сможешь очень быстро убежать?

– Дурак! Тогда тебя пошлют на какое-нибудь соревнование, и ты сможешь там и остаться.

– Ага! Много заниматься спортом! Лучше просто самолет угнать. Берешь у фатера трофейный «вальтер», направляешь на летчика и говоришь…

– Лети в Париж!

– Нет, до Парижа не долетит. Говоришь: лети в Турцию!

– В Константинополь, как твоя тетя!

Сергей смеется вместе со всеми, но вдруг замечает, что пьяный старик встал и обманчиво твердым шагом направляется к их столику.

– Чуваки, – шепчет Сергей, – шухер, чуваки.

– Париж, – сипит старик, – фигня этот ваш Париж. Ваши отцы наконец победили в Большой Игре. Создали империю, равную британской. Захватили пол-Европы! А вы, дураки, мечтаете о Париже! Лучше мечтайте о Востоке, о новых колониях. О Китае и Индии! Об Афганистане и Иране! А Париж… придет время, мы захватим и Париж!

Полная диссоциация. Исчезновение и растворение. Иначе – кто в самом деле в это поверит? Да, ресторан «Восточный» в самом деле существовал, первый этаж гостиницы «Европейская», перекресток Невского и Бродского (ага, Бродского! У географии тоже есть чувство юмора), поэты из Горного института в самом деле собирались там, прозаики, кстати, тоже, и все они были будущие гении, как же без этого, но чтобы вот такое нести вслух – про кошек, самолет и трофейный «вальтер»? Когда всего год назад Алик Гинзбург получил срок за издание «Синтаксиса»? Помилуйте, никто так себя не вел. Сережа, видимо, перепил и задремал…

А старик с его мечтами о мировой советской империи? Безумцев, конечно, всегда хватало, но чтобы так, в ресторане, к незнакомым людям? Нет, говорите что хотите, но здесь мы опять в области зыбких снов и забвения, почти такой же, в какой потерялся Вифредо, заплативший за свои свободные путешествия пятью годами репрессивной лечебницы для умалишенных.

А его друзья, искатели северо-западных проходов, соратники по ночным хаотическим блужданиям? Что сталось с ними? Найдем ли мы в музеях их картины, а в учебниках – имена? Или в конце концов Париж оскудел и перестал каждые десять лет выплевывать новое поколение гениальных художников?

Вифредо заказывает еще один пол-литровый графин вина, допивает в четыре приема. За окнами – или внутри черепной коробки? – нарастает знакомый гул Парижа. Вифредо кривит губы, морщит нос и, нагнувшись к бармену, спрашивает:

– Я здесь бывал лет пять назад, не помнишь? Нас пятеро было, негр из Америки, немец, румын и француз. Не помнишь?

– Пять лет? – переспрашивает бармен. – Большой срок. А ты-то где пропадал?

Вифредо не слышит его:

– И еще девчонка, совсем молодая. Такая худая, с короткой стрижкой. Может, хоть ее помнишь?

– Разве упомнишь всех девчонок, которые были молодые пять лет назад?

– Ее звали Анастасия, Асия. Русская.

Бармен замирает, словно задумавшись.

– Вроде была одна такая, но пару лет как уехала из Парижа. Не то в Китай, не то в Россию.

– В Россию?

– А может, и на Кубу. – Бармен забирает пустой графин и протягивает руку за мелочью. – Ты, парень, не задерживайся: комендантский час на носу.

– Комендантский час?

– Комендантский час, а как же. И не думай, что тебя не касается: в темноте сам черт не разберет, араб ты или метис. В участке потом будешь доказывать, хреном необрезанным трясти.

Вифредо выходит в сырой туман. Комендантский час, надо же. Похоже, он опять заблудился – на этот раз во времени. Какой год-то на дворе? 1942? 1944? Сейчас из тусклых сумерек появится немецкий патруль, шнель, шнель, хенде хох, добро пожаловать в одну компанию к родителям твоей Асии! Кирпичная стена, белесая мгла вместо воздуха, вспышки выстрелов… еще один иностранец пал смертью храбрых за la belle France. Вечная память героям! Спи спокойно, ты будешь отомщен: после Победы слабых на передок парижанок обреют налысо.

– Слушай, Серега, – ерничает Толстый, – а ты сам – не кубинец? Высокий, смуглый, с бородой.

– Я донской казак! – бурчит Сергей. – А что смуглый, так мы же с юга.

– А я-то думал, у нас здесь свой вива-фидель завелся!

– Иди ты!

Как они выбрались из «Восточного ресторана», никто уже не помнит. Слава Богу, не расколошматили легендарное зеркало в вестибюле – Сергей почти вошел в него, но Рыжий с Витькой удержали. Очкарик все это время втирал им про хатха-йогу, индуизм и Блаватскую, а Толстый пытался втянуть всех в спор о сравнительных достоинствах Фолкнера и Хемингуэя.

(перебивает)

Когда мне было лет двадцать, я прочитал «Праздник, который всегда с тобой». Был потрясен. Особо запомнилась мысль, что настоящий писатель должен голодать. Я хотел быть писателем и решил последовать совету Хемингуэя.

Несколько дней я съедал по два-три куска хлеба. Был очень собой горд. Заодно и деньги экономил.

Потом я пришел в гости к одному старому еврею, физику-ракетчику. Он жил вдвоем с женой в большой генеральской квартире. Был, кажется, единственный штатский на весь дом.

Жена накрыла на стол. Поставила салаты, селедку под шубой. Принесла запотевший графинчик.

Мы выпили с хозяином по рюмке. Он предложил закусить, и я сказал, что не ем. Голодаю, потому что хочу быть писателем, как Хемингуэй.

– Я тоже в молодости голодал, – кивнул старый физик. – Когда из Гомеля в Москву приехал. Допоздна в библиотеке сидел, а потом шел пешком через весь город в общежитие. Как сейчас помню: иду по трамвайным путям – и так есть хочется! Аж живот сводит.

Мне стало стыдно. Я тут же положил себе полную тарелку оливье и решил, что рецепт Хемингуэя не годится для России.

Если повезло родиться в сытое время – не надо выпендриваться.

Это было в середине восьмидесятых – так что потом мне довелось голодать безо всякого Хемингуэя.

Потом, конечно, никто не мог вспомнить, кому первому пришла в голову идея «сыграть в Париж». Во всяком случае, Сергей до конца жизни был уверен, что именно он втянул новых друзей в эту авантюру.

– Мир, – якобы объяснял он, – состоит из тонкой материи. Силой нашего сознания мы можем ее порвать – или трансформировать! Нас здесь пятеро, мы молоды и сильны, – тут Сергей пошатнулся: он занимался боксом и был ростом под два метра, но, видать, ленинградская водка оказалась слишком крепкой. – Да, молоды и сильны! У нас есть город – и есть карта. Если мы совместим их, то силой нашего сознания сможем на эту ночь превратить Питер – в Париж.

Виктор понял сразу, остальным пришлось объяснять еще раз. Сергей порывался достать карту, но Виктор удержал:

– Промокнет, ты чего! Да и зачем нам карта! Вот наш бульвар Монпарнас, другого нет и не будет, – и он махнул рукой в ту сторону, где Невский упирался в невидимое Адмиралтейство.

– Наш Монпарнас! – взревел Толстый. – А где же наша «Ротонда»?

– Наша «Ротонда» будет прямо здесь! – и Виктор хлюпнул ногой по луже. – На Малой Садовой!

– Надо войти и пропустить стаканчик!

– Нет, чуваки, «Ротонда» закрыта…

– На учет?

– Навсегда! Папаша Либион продал ее, разве не помните?

– Нет! На учет! Учтут наши пожелания – и откроют.

– Через пару лет.

– Через пару десятков лет!

Потом они двинулись дальше по бульвару Монпарнас в сторону «Клозери-де-Лила». Дождь прекратился, промозглая ночь дышала туманом и болотным духом.

– В Париже тоже есть болото! – провозгласил невидимый Витька, а Толстый захрюкал, настолько смешной показалась ему мысль о парижском болоте.

– Что Париж? – сказал Очкарик. – Там тепло, там солнце. Вечная весна. Что нам там делать? Мы же здесь выросли. Мы знаем такое, что парижанам и не снилось.

– Холод и зиму?

– Холод и зиму, да. И надежду на весну.

– На оттепель.

– На весну. На настоящую весну. Это закаляет характер: каждый год знать, что весна наступит, хотя надежды уже нет.

– Да, это тебе не камень в гору раз за разом…

– Да разве они могут догадаться, что значит…

– Чуваки, пришли!

Витька, знаток карты, тормознул на углу Невского и Литейного.

– Вот, значит, здесь у нас будет «Клозери-де-Лила», – разочарованно промычал Толстый.

– И тут будут собираться художники и поэты, – сказал Витька.

Сергей засмеялся. Ему вдруг стало легко, словно приоткрылась калитка в какое-то иное, счастливое будущее, будто в самом деле повеяло весной. Точно так же Вифредо и его друзья повторяли слово «Танжер», словно пароль, открывающий дверцу в грядущее десятилетие, где толпы длинноволосых любителей гашиша продолжат следом за ними паломничество на Восток.

А пока Сергей смеется – и смех растворяется во влажной питерской ночи, и Сергей понимает, что не ошибся, увидев в желтом свете фонаря зябкую женскую фигурку.

Здесь, на углу Невского и Литейного его в самом деле ждет Галя.

Париж – город-призрак. Любой город – фантом, удерживаемый на зыбкой грани реальности силой наших чувств. Страстью, страхом, любовью. Париж, Гавана, Буэнос-Айрес – любой город. Стоит отвернуться – и он соскальзывает в небытие. Хлюп – и нет больше Парижа, а на его месте какой-то футуристический Нью-Йорк или, напротив, ветер гонит радиоактивный пепел, здравствуй, Хиросима, моя любовь. Ни тебе Эйфелевой башни, ни Больших бульваров, ни Нотр-Дам.

Шесть лет назад Исидор и Раймон до хрипоты спорили: правы ли были художники, не давшие во время Парижской коммуны взорвать Собор Парижской Богоматери? Каждый человек должен построить свой собственный собор, объяснял в лечебнице один сумасшедший. А это значит – старые соборы не нужны. А как памятники культуры? Но не является ли превращение Собора в Музей проявлением реакционного по своей сути присвоения трансцендентного? А если это не музей архитектуры, а музей сопротивления? Побойся Бога, Раймон, какого сопротивления? Ты разве не знаешь? Пять лет назад Мишель Мур переоделся монахом-доминиканцем и провозгласил смерть Бога с амвона Нотр-Дам. И что? Толпа его чуть не разорвала, полиция с трудом отбила. А скажи, Раймон, хорошо ли прибегать к помощи полиции? Наверно, не очень, Исидор. Но если хочешь – можешь повторить и дать разорвать себя на части. И тогда это будет не Собор Парижской Богоматери, а Собор Св. Исидора-мученика. Очень смешно, Раймон.

Неслучайно Вифредо вспомнил этот разговор. Даже если забыть карту навсегда – что-то меняется в воздухе: похоже, Сена уже близко. Может, там, на одном из мостов, Асия по-прежнему ждет его?

Он узнал ее сразу: зябко ежится, притоптывает замерзшими ногами, брызги из лужи мелкими фонтанчиками, в свете фонаря – бескровные губы, побелевшие от холода.

– Галя, ты меня здесь ждешь?

– Нет, автобуса! Откуда же мне знать, что ты здесь появишься?

– Ну как же, нечаянная встреча – самое чаянное в жизни, а заранее договариваются о встречах лишь те, кто пишет на скучной линованной бумаге.

Она целует его в щеку – ты совсем не изменился! – влажный поцелуй, мокрая щека, вода, вода кругом, весь город пропитан влагой.

– Я провожу тебя?

– Конечно!

Приходит автобус… или нет, откуда автобус глухой ленинградской ночью? Где-то мелькает зеленый глазок такси, но кто будет его останавливать? И зачем?

Сергей и Галя идут вдоль Невского, оставив Витю и троих друзей позади (на Невском или все-таки на бульваре Монпарнас? Кто их знает, этой ночью все так зыбко), Галя держит его под руку, но не прижимается.

– Откуда ты здесь? Надолго?

– Всего на день. Завтра вечером возвращаюсь в Новочеркасск. Прямо с поминок и поеду.

– С поминок? – Она разворачивается, в свете фонаря на секунду видны удивленно приподнятые брови, желтая искорка лампы отражается в зрачках.

– Да, дедушка Саркис умер, Вардан телеграмму прислал.

– А твоя мама?..

– Не поехала, конечно. До сих пор не простила.

– Говорят, они живут теперь вместе. Вардан и эта… его пассия.

– А правда, что она совсем молодая?

– Ага. Говорят, на пару лет нас старше.

– Мне кажется, в этом есть что-то мерзкое, нет?

– Говорят, у Хемингуэя тоже молодая жена. И у Пикассо.

Если ты сегодня ответишь мне «да», думает Сергей, я никогда не променяю тебя…

Он неловко пытается обнять Галю, она выскальзывает из рук:

– Прости, слишком мокро.

Она сказала «прости»? Значит, если бы не дождь?..

– Я по тебе скучала, – говорит Галя, – жалко, ты только на один день.

– Позови – и я еще приеду.

Если это не признание в любви – то что?

– А как же занятия?

– Ну, зимой, после сессии…

– Ой, на каникулах меня здесь не будет. Уезжаю в Домбай.

– В Домбай? Зачем?

– Кататься на лыжах. Знаешь, какие там горы? Дух захватывает! В прошлом году мы с Валерой всю неделю буквально не уходили со склона.

С Валерой? Кто такой Валера?

– Ты не знаешь? – Галя оборачивается.

А разве он спросил вслух? Или она, как и раньше, читает его мысли?

– Я же вышла замуж. Еще на первом курсе. Думала, Витя тебе написал.

Что нужно сказать? Ах да, поздравляю.

– Я очень рад за тебя.

Прозвучало неубедительно. С другой стороны – зачем убеждать Галю? И в чем? Когда она сказала «замуж», Сергей вдруг понял, что приехал не на похороны: он любил дедушку Саркиса, но приехал, чтобы увидеть девочку, с которой два с лишним года назад попрощался на залитом дождем перроне. И вот сейчас, в слабом свете фонарей всматриваясь в Галино лицо, Сергей понимает: этой девочки больше нет, и нет больше города, в который он стремился.

Ленинград, Петербург – город-призрак, туманный фантом, удерживаемый на зыбкой грани реальности силой его чувств. Страстью, страхом, любовью. Стоит отвернуться – и он соскальзывает в небытие. Хлюп – и нет больше Питера, словно на него разом обрушились бомбы всех немецких самолетов, сбитых ленинградскими зенитками.

Как там, у Достоевского, про город на болоте, про одинокого медного всадника?

Да, думает Сергей, если бы мы жили в Париже, у нашей любви был бы шанс, – и тут Галя берет его за руку и говорит:

– Ты знаешь, в школе я была немножко влюблена в тебя.

Первая любовь всегда обречена. Нежная, как нераспустившийся цветок, она боится себя назвать и увядает в одиночестве. Двое подростков глядят друг на друга, и каждый видит только свое отражение. В это отражение они и влюбляются, и эта любовь существует лишь в тот краткий миг, когда они замирают перед неизбежным превращением в мужчин и женщин.

Волшебное зеркало разбито: там, где еще вчера было твое отражение, ты видишь другого человека, которого, конечно, уже невозможно полюбить.

Хлюп! Это всплеск воды, потом еще один. Вифредо выходит на набережную Монтебелло, собор Святого Исидора-мученика многоголовой горгульей вздымается на том берегу. Смуглый мужчина бежит навстречу, крича: «Убийцы, убийцы!» Вифредо прибавляет шагу, влажный воздух раздвигается перед ним, как занавес в кинотеатре, мост Сен-Мишель высится сюрреалистической декорацией, крики, ругань, плеск воды. Туман вбирает крики, в блеклом свете фонарей видно: кто-то висит, вцепившись в карниз моста, раскачиваясь на рекой, – Вифредо видит, как взлетает в воздух полицейская дубинка, короткий вскрик – хлюп! – ночь и туман смыкаются над упавшим в воду телом.

Вифредо замирает, потом поспешно поднимает руки – смотрите, герр офицер, я безоружен! – но никто не обращает на него внимания.

Снова всплеск, потом еще и еще. Ну да, они сбрасывают трупы в Сену! В своих блужданиях Вифредо отворил заветную дверь в стене, но вместо райского сада провалился в ад сорок второго года. Вот только на этот раз евреев не увозят в Дранси и Освенцим, их убивают прямо здесь, в центре города, священной жертвой у самых стен Нотр-Дам. На этот раз французы обошлись без немцев, все сделали сами. Свиньи. Убийцы.

Туман глушит выстрелы – или это всего лишь сирены полицейских труповозок, спешащих к месту бойни? Вифредо неподвижен, как соляной столб. Как жена Лота, последним взглядом он провожает любимый город, исчезающий в небытии. Будь проклята эта страна, шепчет он одними губами. Чтоб они все сдохли! Великая цивилизация? Al carajo!

И снова, одними губами: чтоб они все сдохли! Пусть еще поговорят про свой социализм! – и бегом с площади Карла Маркса, спотыкаясь, стараясь не видеть детских панамок, потерянных туфель, красно-бурых луж… по Московской улице, бормоча: пусть только попробуют сказать! Через семь месяцев Сергей, сдерживая слезы, будет бежать по улицам Новочеркасска… А Париж? Что Париж? Никто в Париже не будет стрелять в безоружных, все-таки Франция – цивилизованная страна, надо понимать разницу.

Но это все – только следующим летом. А сейчас, похмельным утром 18 октября, Сергей стоит в актовом зале Гидро-метео рологического института… алый кумач, черный креп, головная боль, траурные речи.

Осеннее солнце желтыми полосами рассекает шеренги академиков, докторов и младших научных сотрудников, словно отдавая свою дань уроженцу страны, щедрой на яркий свет, синее небо и контрастные цвета. Саркис стал большевиком еще в те времена, когда мы с ним учили гидродинамику в Париже, шамкает с кафедры академик, похожий на поседевшего моржа, и Сергей думает: надо же, я и не знал, что дедушка жил в Париже. В одно время с Эренбургом, даже странно представить.

Сергей снова думает: эх, жаль, что я не догадался расспросить – а теперь уже поздно, что поделать… Надо было при ехать пораньше, в прошлом году, сразу после школы. И почему я решил, что не поступлю в здешний Политех? Учился бы вместе с Толстым, тоже писал бы стихи.

Подходят прощаться – шаркая ногами, один за другим, траурной очередью, вот они – пережившие сверстники, скорбные завистники, благодарные ученики, равнодушные зрители, вот так же, один за другим, и отправятся в могилу, в том порядке или ином, неотвратимо, как капли дождя осенью, как чужие словоблудия на похоронах твоих близких, как собственные праздные мысли. А потом ты в свой черед подходишь к гробу, ежась от внезапной мысли – это ж мой первый умерший! – нагибаешься и целуешь холодную твердую щеку, исколотую изнутри пробившейся посмертной щетиной, мертвый больничный запах, последний прощальный поцелуй. Нет, не обманывай себя, не дедушку Саркиса ты целуешь – ты целуешь труп.

Сергей выпрямляется и впервые замечает отчима. Вардан стоит прямо, плотно сжав мясистые губы, пиджак топырится на вздувшемся животе, пальцы теребят пуговицу, вот-вот оторвется – а рядом она, малолетняя шалава, охочая до чужих мужиков, худая, коротко стриженная, из выреза черного платья выпирают острые ключицы, хрупкая ладонь ложится на локоть Вардана, словно успокаивая.

Похожа на Галю, думает Сергей. Как странно. На секунду ему кажется: это Галя и есть. Не безвестный Валера, а заслуженный художник Вардан Асламазян увел у него первую любовь, любовь всей его жизни. Он опоздал, опоздал навсегда: опоздал к рассказам деда, к Галиной любви, к славе, яркому солнцу Армении, Монмартру и Парижу, к бескрайнему миру по ту сторону железного занавеса.

Не он один – всё поколение. Они опоздали. Другие художники написали великие картины, другие фланёры обжили улицы, наполнили их смыслом, создали городу славу и легенду. Другим достались Нади и Гали, Ольги и Лидии, царственные любовницы, вдохновлявшие на шедевры, дарившие бессмертие. Другим досталось мужество, готовность к схватке, верность идеалам.

Вифредо свешивается с моста, смотрит на мутные воды. Уехать из города? Куда? Пересечь океан, вернуться домой? А может, попросту перекинуть ногу через перила, взглянуть напоследок на свинцовое парижское небо, помпезные фасады дворцов, одинокие фигуры, бредущие вдоль набережных? Взглянуть – а потом оттолкнуться и хоть на секунду взмыть в небо, набрав в легкие прохладного осеннего воздуха, взлететь – и с тихим плеском уйти под воду, словно труп, сброшенный ночью с моста? Но – бррр! – вода такая холодная, в кармане – билет на поезд, и Вифредо бросает последний взгляд на прихотливые речные волны, поплотнее запахивает пальто, а потом исчезает в толчее набережных, Невского проспекта и бульвара Монпарнас.

* * *

Понимаешь, Россия – это такая страна, откуда все всё время уезжают. Кто-то возвращается, кто-то приезжает снова, но все равно – для нас это такая страна, откуда все бесконечно уезжают. Эмигранты после революции, беженцы в войну, евреи в семидесятые… у моих родителей уехали ближайшие друзья, так что все мое детство прошло в размышлениях об их судьбе. Даже не о том, что лучше – уехать или остаться, а просто о том, какова жизнь там, по ту сторону. Я представлял себе ностальгию, воображал, что чувствует человек, который знает, что никогда-никогда не сможет вернуться туда, где прошли его детство и юность…

Но я не собирался уезжать. Я знал наизусть «не с теми я, кто бросил землю на растерзание врагам» и «я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был», ахматовскую классику, – ну, и других авторов, похуже, что-то вроде «но всем живым нельзя уехать с живой земли» или «уезжайте – а я останусь, я на этой земле останусь, кто-то должен, презрев усталость, наших мертвых стеречь покой».

А потом наступил конец восьмидесятых, занавес рухнул, все снова стали уезжать. Я прочитал у Дмитрия Савицкого: «Москва превратилась в густонаселенную пустыню», – и подумал, что это про меня, так много друзей и приятелей уехало. И все девяностые мы, оставшиеся, спрашивали себя: правильно ли мы сделали?.. или нет, мы говорили, что те, другие, потеряли возможность жить в удивительное время. Я спросил приятельницу, не жалеет ли она, что уехала, а она ответила: «Можно подумать, ты остался!» – и в самом деле, той страны, где мы жили, уже нет, так что, оказалось, мы все уехали, тем более что многие, наоборот, вернулись в Москву – и из Израиля, и из Америки…

А потом наступили двухтысячные, и постепенно все стали снова уезжать… вначале еще говорили про дауншифтинг, расслабленную жизнь в Азии, возможность быть гражданином мира, жить на три столицы, но чем дальше, тем увереннее возвращалась знакомая риторика моего детства: навсегда забыть эту страну, выбрать свободу; и, наоборот: кому мы там нужны? надо остаться, чтобы сохранить верность своим идеям, надо попытаться хоть что-то изменить здесь… Ощущение дурного замкнутого круга было так сильно, что я, наверно, и уехал для того, чтобы мои дети или хотя бы мои внуки больше не принимали в этом участия. Даже если они будут думать «а не вернуться ли мне в Россию?», это будут их персональные размышления, а не морок, охвативший всех вокруг.

Чего я не чувствую, так это ностальгии. Если я чем-то и заплатил, то лишь стыдом, который испытываю, читая в «Фейсбуке»: «Если бы они не уезжали последние двадцать лет, сегодня на улицы вышло бы не пятьдесят тысяч, а полмиллиона, как в 1990-м». Ну да, стыдно, а как же иначе? Я ведь вырос, повторяя, как мантру, что с живой земли нельзя уехать всем живым, и убежденный, что кто-кто, а уж я-то точно буду с моим народом там, где он окажется.

13.2

1992 год

Бисмилляхир рахманир рахим (remix)

После каввали всегда приходит опустошение: как будто Аллах покидает Зульфакара, а вместе с Ним из тела уходят все силы. Мастер Ахмед Хан говорил: это потому, что ты мало уделяешь внимания молитве. Ты поёшь, как певец на концерте, ты опьяняешься звуками своего голоса – и когда каввали заканчивается, тебе плохо, как пьянице, у которого закончилось вино. А надо петь так, будто ты молишься, – и тогда после каввали в твоем сердце будет одна лишь умиротворенность – как после молитвы.

Конечно, мастер прав – но здесь, в Европе, вдали от сияющих снежных гор и ледяного голубого неба, Зульфакару почти никогда не удавалось петь, как его учил Ахмед Хан. Всё, что он мог сделать после концерта: сесть, закрыть глаза и постараться увидеть, как взлетают к небесно-синему куполу гробницы святого Али белые голуби – крылатое эхо заснеженных вершин, окружающих Мазари-Шариф. Сто тысяч птиц чистейшего алебастрового цвета, без единой черной или сизой отметины, которая запятнала бы чистоту Голубой мечети, ее святость.

Когда-то давно старший брат, Али, рассказал, что если случайно к стае прибьется серый голубь, через несколько часов Аллах очистит его, – и маленький Зульфакар часами просиживал на площади, поджав под себя больную ногу и мечтая увидеть чудо собственными глазами. Возможно, он думал, что Аллах, стирающий пятна с птичьих крыльев, мог бы мимоходом исцелить и его, – но Зульфакару так ни разу и не довелось увидеть сизого, черного или серого голубя: видать, Аллах очищал их еще в воздухе, на подлете к священному месту.

Нечистые птицы так и не прилетели – но в Мазари-Шариф пришли воины неверных. Впрочем, шурави тоже остались для Зульфакара невидимыми – ночью перед вторжением отец вывел семью из Мазари-Шарифа, и весь долгий путь до Хайберского прохода Зульфакар думал, сумеет ли Аллах очистить души неверных, как очищает крылья голубей. Увы, и это чудо – если оно свершилось – осталось от Зульфакара сокрытым: доходили слухи о шурави, принявших истинную веру, но никто не мог сказать, случилось это у стен Голубой мечети или в палатке полевого командира, после пристрастного допроса.

Самому Зульфакару ни один шурави так и не встретился – ни в Пешаваре, ни в Хайбере, ни здесь, в Европе, где он живет уже четыре года.

В Европе не хватает гор. Голландия, Бельгия, Германия – плоские страны. Говорят, на юге, в Швейцарии и Франции, есть Альпы – Зульфакар, если будет воля Аллаха, надеется их увидеть. А еще больше надеется вернуться в Мазари-Шариф – особенно теперь, когда шурави ушли из Афганистана. На прошлой неделе он получил письмо из Пешавара от дяди Мохаммеда: мол, война скоро подойдет к концу. Да и здесь, в Берлине, говорят, что после того, как генерал Дустум перешел на сторону моджахедов, а Наджибулла бежал из Кабула, конец джихада близок.

Джихад закончится, и Зульфакар так и не сдержит клятвы, данной шесть лет назад над искалеченным телом Али, любимого старшего брата. Зульфакар поклялся, что убьет первого же шурави, которого встретит, даже если потом ему и самому придется умереть.

Зульфакар умолял отца отпустить его в горы, но вместо этого отец отослал его к Ахмеду Хану, чтобы тот научил Зульфакара искусству каввали. А потом – седобородый Фарид, Европа, один город за другим, выступление за выступлением… шурави давно ушли из Афганистана, война скоро закончится, а Зульфакар так и не исполнит своей клятвы: кому в горах нужен хромой калека?

Фарид говорит, что пение Зульфакара тоже служит делу джихада, что деньги, собранные на концертах, помогают покупать оружие для воинов, но Зульфакар все равно стыдится своей бесполезности, своего уродства, своей хромоты. Он верит: когда Аллах повелел ему явиться на свет увечным, у Него были на то причины. Но причины эти не были явлены Зульфакару – как не было явлено ему чудо очищения голубей, – и хотя мастер Ахмед Хан говорил, что, изувечив ногу, Аллах наградил Зульфакара дивным голосом, все равно в часы тоски Зульфакар все чаще сомневался, что когда-нибудь узнает, зачем Всевышний направил его калекой в этот мир.

Зульфакар открывает глаза – и видение белых птиц над голубым куполом покидает его. В комнате человек десять, большей частью – как всегда – незнакомые. Хозяин, молодой немец по имени Клаус, раскуривает большой кальян. Фарид, Абдул и Мухаммед пьют чай за круглым столиком, высокая худая девушка о чем-то говорит с худым темноволосым парнем в очках. Все остальные сгрудились вокруг Клауса, глядя, как он разминает в пальцах небольшой шарик гашиша.

Клаус впервые попробовал гашиш лет в пятнадцать, еще в школе – как, наверно, все его одноклассники. В конце концов, на Цоо можно было купить наркотики куда круче – от ЛСД до героина, а те, кто постарше, еще помнили конец семидесятых, когда Западный Берлин называли наркоперекрестком Европы. Полиция постаралась навести порядок – но приграничный город, где в казармах тоскуют молодые ребята из Штатов, Англии и Франции, всегда найдет, что предложить тому, кто ищет кайфа или забвения.

Клаус любил курить за Рейхстагом – это была восточная территория, полиция туда не заходила.

Удивительный все-таки город был наш Западный Берлин! – думает Клаус. – Я только после двадцати понял, каким странным было мое детство: улицы обрывались тупиками, контрольно-пропускные пункты были частью пейзажа, а в Грюнвальдском лесу мы играли, бегая между танков и подбирая упавшие банки с крекерами и конфетами. Американские солдаты – с оружием и в камуфляже – нас не гоняли, это был наш общий лес.

Репортеры по телевизору называли иностранных солдат «защитниками» или даже «победителями», но родительские друзья говорили «оккупационные войска» или «оккупанты» – и в этом не было никакой оценки, только привычка.

Солдаты почти не смешивались с берлинцами, даже ходили в другие дискотеки – типа взорванной ливийцами La Belle в Рокси-Паласт.

Были, конечно, и другие иностранцы – все больше музыканты и художники, они-то и открыли Клаусу глаза на родной город: ты не представляешь, насколько здесь круто! С ними вместе Клаус стал заезжать на Восток, даже завел приятелей в гэдээровском Берлине. Впрочем, они, наверно, ценили его как источник информации, гашиша и свежей музыки – после падения стены все куда-то потерялись.

Зато теперь иностранцев в городе стало куда больше. Вот прямо сейчас в квартире Клауса – группа афганских музыкантов с их антрепренером; Дик и Бетти, двое только тут познакомившихся англичан; студент из России и какие-то ребята из неизвестной восточно-европейской страны.

Вот такое берлинское афтер-пати 1992 года, все курят гашиш и беседуют про умное.

– «Конец истории» – это, может, и хорошо, – говорит Дик, – но все-таки немного обидно. Вспомните, что было сто лет назад! Ницше провозгласил смерть Бога, и все рванули на штурм пустых небес. Анархисты собирались жить без государства и собственности, сионисты, наоборот, хотели свое государство, коммунисты мечтали освободить рабочих от власти капитала, нацисты алкали древней магии и еврейской крови! А чем кончилось? Пшиком. Анархисты годятся только махать черными флагами, нацисты отправились на свалку истории еще до нашего рождения, а коммунисты – у нас на глазах. И что пришло на смену?

– Глобальные корпорации! – говорит из своего угла Бетти, высокая худая брюнетка. – Финансовые и страховые компании!

– Вот именно! Когда христианство умерло вместе с Богом, всем казалось, что мир открылся для множества новых религий, новых вер, но ни одна не сумела удержаться. Все сдулись, все обосрались!

– Фашисты и коммунисты, русские диссиденты и калифорнийские хиппи, – говорит русский юноша в очках, – они все принадлежали эпохе, которая завершилась. А сегодня мир подводит черту, итожит опыт двадцатого века. Этот век был страшен – но он был наполнен силой и славой, могуществом и красотой. Не только Аушвиц и ГУЛАГ – еще Гагарин и Вудсток. Но он закончился – и сегодня старая Европа, как герои Толкина, стоит на причале в Серебристой Гавани, в ожидании волшебной ладьи, что увезет ее в небытие.

Русский затягивается и передает мундштук хромому афганцу.

Как он пел сегодня, а? Клаус до сих пор не может забыть!

Зульфакар с грустью смотрит на кальян – дешевая турецкая поделка, купленная на Цоо, – и глубоко затягивается. Если Аллаху будет угодно, этот гашиш окажется хотя бы на десятую часть так же хорош, как тот, что делают в Хайбере его родные.

Лучшая в мире конопля растет на склонах гор вокруг Мазари-Шариф. Лет через пять после того, как туда пришли шурави, они решили уничтожить все посевы – и тогда в Пешавар к дяде Мохаммеду явился англичанин, предложивший заплатить огромные деньги за два килограмма семян мазарийской конопли. Сначала все над ним смеялись – никто не покупает семена, все покупают гашиш, – но англичанин объяснил, что из разных семян вырастают разные растения. И семена с полей вокруг Мазари-Шарифа – лучшие. Зульфакар тогда подумал, что это глупость: важны ведь не семена, а то, насколько жарким было лето, были ли дожди, на солнечном или тенистом склоне растет конопля, – но деньги предлагали хорошие, и Али вместе с несколькими моджахедами отправился к их родному городу, в глубь страны, захваченной неверными.

Никогда еще Зульфакар так не проклинал свое увечье! Как бы хотел он пойти вместе с братом и еще раз увидеть голубые купола Мазари-Шарифа!

Они вернулись через четыре дня, и, видимо, слова англичанина убедили Али: они принесли не два, а три килограмма – самим проверить, действительно ли мазарийские семена лучше тех, что столетьями используют местные крестьяне.

– Ну как? – спрашивает парень в очках. – Хорошая вещь, да?

Зульфакар рад, что уже немного понимает английский. Правда, когда европейцы говорят между собой, он не разбирает, о чем речь, – но когда обращаются к нему, почти всегда может ответить.

Вот сейчас парень спросил его, хороший ли гашиш, который они курят. Зульфакар вспоминает, как готовят гашиш в Мазари-Шарифе: зацветшую коноплю катают в свернутом ковре, пока вся пыльца не осядет на ворсе; потом растения выбрасывают, а свалявшуюся пыльцу собирают, формуют длинные тонкие колбаски. В Хайбере ждут, когда растение даст первые цветки, срезают и крошат верхушку, потом заворачивают в белую козлиную шкуру и кладут в землю. Вторые цветки срезают и заворачивают в коричневую козлиную шкуру, а третьи – в черную. Лучший гашиш получается из шкуры белого цвета – цвета снегов и голубиных крыльев, – но его всегда бывает очень мало. Из коричневой и черной шкуры выходит куда больше – и именно этот гашиш продают в Европу и Америку.

Зульфакар прислушивается к себе: в этом гашише даже вторых цветков едва-едва. Но, как положено гостю, он серьезно кивает и отвечает:

– Да-да, хороший.

Фарид, антрепренер афганцев, пьет чай с другими музыкантами. У него молодое лицо и почти седая борода. Покурившему Клаусу чудится, будто он уже встречал Фарида много лет назад, во времена западно-берлинского панк-рока и подпольных концертов на восточной стороне. Только бороды у него не было. Было бы смешно, если бы он ее специально отрастил… и покрасил… ну, чтобы выглядеть солидней и вызывать уважение.

Чуть покачиваясь на каблуках, Бетти подходит к Фариду.

– Я не знаю афганского, – говорит она, – но все равно чувствую в каввали мощную духовную компоненту. Ведь правда, каввали – это что-то вроде духовной практики?

– Каввали, – отвечает Фарид, – это такой способ уменьшить расстояние между Творцом и творением. Можно сказать – молитва.

Он говорит по-английски чисто, как человек, который давно живет в Европе. Нет, точно, где-то я его встречал, думает Клаус.

– В исламе меня привлекает его чистота, – говорит Бетти, – Я думаю даже принять когда-нибудь ислам. Вы не знаете, что для этого нужно сделать?

– Нужно произнести шахаду, свидетельство веры, – отвечает Фарид, – признать, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – его Посланник и Пророк.

– И всё?

– Да. Но произнести это нужно так, чтобы слова шли от сердца.

– Бетти, хочешь принять ислам? – переспрашивает Дик. – Будешь носить хиджаб и все такое?

– Ну, хиджаб, наверно, не обязательно, – Бетти надувает ярко-красные губы, – но мне надо быстро определиться с религией: а то лето кончится, я вернусь в Лондон и там с тоски пойду работать в какую-нибудь корпорацию… ну, страховую или финансовую… тогда – прощай, духовное развитие. Стану обычной офисной крысой.

– Ну что ты, – говорит Дик, – даже в офисе будет видно, что ты – особенная.

Чуть заметная улыбка мелькает на лице Фарида – потом он подносит ко рту чашку.

На соседнем диване русский пытается разговорить Зульфакара.

– Меня зовут Митя, – представляется он, – а ты из Афганистана? – (Зульфакар кивает.) – Вот, не поверишь, впервые вижу афганца. Очень, знаешь, странное чувство: я всегда эту войну осуждал, ты не думай, я вообще был очень антисоветски настроен… но мне казалось, что она ко мне, типа, не имеет отношения. Друзья мои в армию не ходили, цинковых гробов никому из знакомых не присылали, ну, и я жил, как люди живут: в кино, на лекции… или там с девушками… Совершенно не держал в голове, что моя страна в твоей стране воюет. Я, наверное, должен перед тобой извиниться – ну, потому что это неправильно. Даже если я не протестовал, как хиппи в шестидесятые, то хотя бы помнить об этом должен был, да?

Зульфакар растерянно оглядывается – кажется, он не очень хорошо понимает английский. Подходит Фарид, они обмениваются несколькими фразами на пушту, и Фарид поясняет Мите:

– Шурави убили его старшего брата.

– Вот я и говорю – прости, – говорит Митя. – Это ужасно, что была эта война, и я очень рад, что наши войска наконец ушли, ну и так далее. Короче, ты понимаешь… но у нас в СССР не было вообще никакой возможности ничего поделать. Ну, вышел бы я на площадь с плакатом, ну, посадили бы меня в тюрьму – ничего бы не изменилось, понимаешь? Я бы его брата точно не спас! И это все-таки было очень далеко, за самыми южными границами, я даже близко там не бывал! Короче, ты переведи ему, что я извиняюсь.

Фарид нагибается к Зульфакару, а Дик говорит русскому:

– Расслабься, парень. Когда-то мы делили их страну, и это была наша Большая Игра. Кто-то из моих предков воевал там, может, даже с кем-то из твоих. Воевали наши – а убивали все больше местных. Так что теперь они хотят, чтобы мы оплатили счета за два века – и ты, и я. По-своему справедливо, нет?

– Знаешь, – отвечает Митя, – я устал, что мне все время предъявляют. Зульфакар – погибшего брата, ты – погибшую маму, поляки – Катынь, а чехи – шестьдесят восьмой год.

– Это и есть бремя белых, – поясняет Дик. – Мы, англичане, через это прошли, вы, русские, проходите сейчас, а вот американцам еще предстоит.

– Но это же чушь! – кричит Митя. – Это же коллективная ответственность! Это как брать заложников! Я не могу отвечать за Катынь и за шестьдесят восьмой год – я и родился-то в шестьдесят седьмом! Даже за «боинг» и за Афган не могу! Я же не предъявляю немцам Освенцим, сожженные белорусские деревни и блокаду Ленинграда?

– Это потому, – говорит Бетти, – что немцы провели денацификацию. Они раскаялись в своем прошлом, и вам, русским, тоже надо.

– Что нам надо? – спрашивает Митя. – Мы же не немцы, нас никто не освобождал. Мы сами своих коммунистов свергли, можно сказать, без всякой вашей помощи!

– А мне не нравится наша денацификация, – вступает в разговор Клаус. – Мы делаем вид, что нацизм – это был несчастный случай. Такая «болезнь», от которой можно «вылечиться», – пальцами он расставляет в воздухе кавычки, – а это не так.

– Почему? – спрашивает Бетти.

– То, что вызвало нацизм, – это органическая часть нашей немецкой души, немецкой аниме. Стремление к порядку. Поиск всемирной гармонии. Вселенский масштаб. И это никуда не делось, оно по-прежнему здесь, но куда удобней ничего не замечать и говорить, что нацизм – это «темные страницы в нашей истории». А ведь то, что породило Гитлера, породило, я не знаю… Баха и Генделя. Надо признать это – и тогда мы сможем контролировать эту сторону нашей души. А надежда «вылечиться» – утопия, что-то вроде попытки создать «нового человека». Вредный самообман.

(перебивает)

Пару лет назад я оказался в музее «Мерседеса» в Штутгарте. Там вся история Германии в ХХ веке представлена через призму истории корпорации «Даймлер-Бенц». Раньше рассказ обрывался в 1933 году – и снова начинался в 1945-м, но теперь эту лакуну заполнили.

Посетителям напоминают, какие страшные преступления совершил Гитлер. Он развязал мировую войну. Отправлял людей в концлагеря. Использовал подневольный труд жителей Восточной Европы. В конце концов привел Германию к поражению. Союзники разбомбили наши города. Промышленность была уничтожена. Страна лежала в руинах.

И все это – по вине Гитлера и его режима.

Правда, в тридцатые годы он строил Очень Хорошие Шоссе. И покровительствовал автогонкам.

Как мы, лидеры немецкого автомобилестроения, могли остаться в стороне?

Смотрите: вот наши машины побеждают в соревнованиях. Вот наши спортсмены на пьедестале почета поднимают руку в приветствии. В обычном для того времени приветствии.

Да, мы использовали труд военнопленных, но после войны мы всем выплатили компенсацию. Кому смогли. И, главное, как только сюда пришли американцы – мы с первого же дня помогали восстанавливать Германию после той катастрофы, к которой ее привел Гитлер.

Очень хороший музей. Не то про Германию, не то про крупный бизнес вообще. Или про оправдания тех, кто очень хочет сотрудничать с государством.

У нас в России такого музея нет. Может, потому, что наши города еще не разбомбили союзные войска.

– Выходит, у немцев это стремление к мировой гармонии, – задумчиво говорит Митя, – а у русских, наверное, поиски абсолюта. Быть русским – это значит жаждать абсолюта, стремиться довести все до предела – и даже дальше, по ту сторону.

– Похоже на поиски Бога, – говорит Дик.

– В том-то наша беда, – отвечает Митя, – что русские сплошь и рядом жаждут абсолюта, но отвергают небеса.

– Мне кажется, вы, русские, себе льстите, – возражает Клаус. – Вас превращает в чудовищ тоска о сильном государстве. Вы будете ему служить или с ним бороться, убивать за него или за него извиняться – но за него, а не за себя. А оно в ответ вас накормит, напоит и обогреет.

– Так это же welfare state, – смеется Дик, – заветная мечта Америки и Европы!

– Нет, Америке это не страшно, – отвечает Клаус, – у Америки – другая история. Американцев будут ненавидеть за то, что сделало их великими, за то, что гнало первых пуритан через Атлантический океан: уверенность в собственной непогрешимости и неготовность жить по чужим правилам.

Зульфакар смотрит на Митю. Фарид сказал, что Митя – шурави. Мой первый шурави. Пойди и убей его – ты же поклялся над телом Али, над тем, что от него осталось. Выйди на кухню, возьми нож, вернись – и убей.

Я ведь резал в деревне баранов, вспоминает Зульфакар. Одно движение – и готово. Этот Митя – ничего не стоит с ним справиться. Взять костыль, доковылять до кухни, достать нож…

Но Зульфакар не в силах пошевелиться – будто Аллах лишил его воли, превратил в камень, искалечил все члены, не только правую ногу.

Аллах всемилостивый и милосердный, взывает Зульфакар, дай мне силы сдержать клятву! Неужели я слишком долго живу в земле неверных и отвернулся от Тебя?

Он вспоминает слова Ахмеда Хана: каввали нужно исполнять только в ханаке мастера или у суфийского даргаха, иногда – на махфил-и сэма, собрании слушателей. Концерты в земле неверных для неверных только иссушают душу.

Может быть, если бы я встретил Ахмеда Хана мальчишкой, если бы мастер воспитывал меня так, как воспитывают детей суфии, я бы лучше понимал каввали, думает Зульфакар, я бы лучше понимал, что это значит – быть единым с Аллахом, чувствовал бы это всем сердцем, как Ахмед Хан или Фарид. Но я – всего лишь крестьянин, которого Аллах одарил голосом, и потому каввали не приносят мне успокоения, не дарят высшей радости, о которой говорят суфии.

Поэтому я сижу неподвижно, не в силах сдержать свою клятву.

– Я думаю, – говорит Бетти, – темная сторона вашей души вылезла только в ХХ веке, потому что нас подкосила эта самая смерть Бога, о которой ты говорил.

– Это Ницше говорил, – отвечает Клаус.

– Ну, неважно, – взмахивает худенькой рукой Бетти, – просто когда Бог умер, все пошло наперекосяк.

Я все-таки совсем не знаю английского, думает Зульфакар. Они спорят о чем-то, но даже знакомые слова лишены смысла. Что значит «смерть Бога»? Смерть, которую несет Бог? Смерть, которой Аллах покарает неверных?

Зульфакар с тревогой смотрит на своего антрепренера, и, встретив его взгляд, Фарид встает.

– Бог не умер, – говорит Фарид. – Я не знаю, о каком Боге вы говорите, но единый и милосердный Бог никогда не умирал. Его имя – Аллах, и Мухаммед – его Пророк! Я слушаю вас, вы все такие умные, но вы ничего не понимаете! Вы обсуждаете, кто из вас русский, кто немец, кто афганец, обсуждаете, кто больше перед кем виноват – но это неважно! Надо просто принять истинную веру – и тогда вы все будете едины, тогда вы все поймете, что Аллах в каждом из вас, в бродячей собаке у Центрального вокзала, в нищем у станции метро, в каждой песчинке на морском берегу, каждом камне на склоне горы, каждой музыкальной ноте, каждом слове. Потому что куда я ни взгляну – я не увижу ничего, кроме Аллаха! И куда бы я ни пошел – я могу прийти только к Нему! В мире нет и не будет ничего, кроме Аллаха. А теперь – повторяйте за мной, повторяйте всем сердцем!

Фарид стоит посреди притихших гостей, и его голос набирает силу, и вот уже звучит из самой глубины его существа:

– Ашхаду алля иляха илля Ллах, – говорит Фарид. – Ва ашхаду анна Мухаммадан абдуху ва расулюх.

Теперь Зульфакар понимает, что происходит. Фарид хочет привести неверных к Аллаху, он свидетельствует Его силу, могущество и милосердие. Зульфакару кажется, что тело Фарида исполнено ослепительного сияния, мощь и величие переполняют его. Ему кажется – он сам сейчас может отбросить костыль, ступать легко и без усилий, как ангелы ступают по воздуху. Зульфакар вспоминает мунаджат Аль-Халладжа, которому учил его Ахмед Хан:

Я кого люблю, кто мой любимый?

Мы – два духа в одном теле.

Если меня видишь, Его видишь.

Если Его видишь, нас обоих видишь.

Зульфакар набирает воздуха в легкие, чтобы запеть, но замечает, что люди в комнате сидят, смущенно потупившись. Ни один не повторил за Фаридом шахаду, ни один не принял Истинную Веру.

Вот это и придет после вашего конца истории, думает Клаус. Афганцы, иранцы, арабы. Для них Бог не умирал, они от больших нарративов не отказывались. Они готовы сражаться с коммунистами в Афганистане и взрывать дискотеки в Берлине. И поют они хорошо.

Будущее за вами, воины Аллаха! – думает Клаус и хочет даже подмигнуть Фариду, но не может поймать его взгляд.

О Аллах, всемилостивый и милосердный, безмолвно молится Зульфакар, я не могу больше здесь, в краю неверных. Позволь мне вернуться в горы, и пусть меня лучше убьют в моей земле, чем я дальше буду здесь петь Твои молитвы перед людьми, которые не верят в Тебя, не соблюдают Твоих заповедей, не признают Истинной Веры. Они так много говорят, но ничего не понимают. Я знаю, Ты послал меня сюда как воина веры, чтобы я нес им Твое слово, – но Ты видишь, из меня никудышный воин. Моя нога искалечена, мой дух слаб. Отпусти меня, дай мне вернуться домой, ведь дунья тир аст, жизнь проходит так быстро!

Ну да, жизнь проходит, гости начинают понемногу расходиться. Митя говорит Бетти: пойдем, я тебя провожу, а она отвечает: не надо, я сегодня здесь останусь; так что он опять уходит один-одинешенек, как в Варшаве и в Праге, никому не нужный неудачник, настырный умник из развалившейся империи.

Клаус заваривает еще чаю, Дик и Бетти взасос целуются на диване.

Если Аллах во всем, думает Зульфакар, и в мире нет ничего, кроме Него, то для Него всё едино. И, значит, нет разницы между пуштунами и шурави, нет разницы между мусульманами и неверными.

Где-то в полутьме комнаты – вздохи и поцелуи, приглушенные голоса, звук льющейся воды. За окном – город, недавно разделенный, теперь – сшитый воедино, сшитый на живую нитку.

За окном – беспросветная берлинская ночь. Одними губами Зульфакар повторяет суру Аль-Фатиха, открывающую Коран:

Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного,

Хвала Аллаху, Господу Миров

Всемилостивому и милосердному,

Властелину дня Воздаяния.

Тебе поклоняемся мы и Тебя одного просим о помощи,

Веди нас прямым путем,

Путем тех, кто одарен Твоей милостью,

И да убереги нас от пути прогневавших Тебя

И блуждающих в неверии.

* * *

Они стреляют, опустившись на колено, перебегая от одного горящего дома к другому, будто в самом деле ожидая ответного выстрела, будто веря, что здесь есть кто-то, кроме женщин и детей, кроме запаха гари и собственного пота, кроме обманчивой утренней свежести, стонов раненых, детского плача, разрывов гранат, одиночных выстрелов… двое тащат упирающуюся девушку, совсем молоденькую, лет пятнадцати, бросают на пригорок у въезда в деревню, один заламывает ей руки за голову, садится на них, другой разрывает платье и, разведя ноги в стороны, деловито насилует.

Звуки уходят один за другим: прекращаются стоны и плач, смолкают выстрелы, не слышно взрывов. Последним звуком угасает женский крик – это кто-то из подошедших запихал девушке в рот лоскут, испачканный землей и гарью. Слышно только сопение насильников, без единого слова сменяющих друг друга. Девушка затихает, разведенные колени не дергаются больше, и тот, кто придерживал руки, поднимается, чтобы занять свое место около развороченной промежности. Достав нож, тычет в женскую грудь – тело дергается в краткой мучительной судороге: а, значит, жива! Насильник опускается между раздвинутых ног и принимается за дело.

Через полчаса все кончено. Они скрываются за холмом. Пустеет дорога, умолкает эхо, оседает пыль – и только черный дым поднимается над пепелищем.

18

1969 год

Лето нашей любви

С чего же начать, какими словами? Поди знай, как это рассказать: то ли от третьего лица, то ли от второго, а может, от первого и во множественном числе? В прошедшем времени или в настоящем? А может – в будущем?

Кажется, это случилось очень давно, почти полжизни назад. Ну, не полжизни, но уж четверть – точно. Тем летом из-за дачных дощатых заборов доносилось эти глаза напротив, по телевизору рассказывали, как папирусная лодка плывет через океан, американцы высаживаются на Луну, а в Москве проходит международный конкурс балета.

Мне было пятнадцать лет, и я была влюблена в Олега, а может быть – в Олега, Настю и Леночку.

И в Тату. Тем летом все мы были влюблены в Тату.

Четверть жизни назад – а помню как сегодня. Выходишь из электрички – душной, пропахшей незнакомыми сдавленными телами, колбасой и маслом в авоськах, субботним перегаром, чужим по́том – выходишь, спрыгиваешь, делаешь этот самый один шаг – маленький шаг для всего человечества, можно сказать, почти никакой, зато огромный для меня, – делаешь этот шаг и, словно Элли, оказываешься в волшебной стране. Пахнет ветром, сиренью, солнцем, влажными от дождя досками, скошенной травой, нагретыми рельсами железной дороги – запах дачи, запах детства, запах лета.

Мама ставит сумки на лавку, вытирает пот со лба и говорит:

– Чувствуешь, Светочка, какой тут воздух?

Вечером в воскресенье мама уедет, утром ей на работу, я останусь на даче вдвоем с Мишей, мол, старший брат за тобой присмотрит, ты его слушайся – конечно, мама, конечно. Она поцелует меня на прощание и пойдет дачной просекой к станции, откуда доносятся гудки скорых, перестук колес.

Мама будет приезжать каждые выходные – но ни на одной картинке, оставшейся в памяти от этого лета, мамы нет: как будто я была там вдвоем с Мишей, точнее – с Мишей и его друзьями: Олегом, Леночкой, Настей и Татой.

Там, на пристанционном пруду, есть маленький островок – туда они и плывут, на двух лодках, наперегонки. Света, как самая легкая, на носу, и каждый раз, когда Миша подается вперед, до нее доносится запах его разгоряченного тела. Леночка переплетает на корме длинные ноги, кричит: и раз, и два! – а в соседней лодке Олег и Настя, вдвоем на веслах, гребут молча, сосредоточенно и вразнобой.

Кто победил, кто пришел первым к финишу? Да какая разница!

Раскладывают подстилку, режут хлеб и сыр, открывают «саперави».

– Ну, Мишка, за сдачу сессии! – говорит Олег.

– Да какая нынче сессия, – отшучивается Миша, – я и не готовился вовсе. Вот на первом курсе да, страшно вспомнить!

Все смеются, разбирают бутерброды. Леночка протягивает Насте клубнику, ярко-красную, словно наполненную солнцем. Ягода лежит в ладони, точно алое яйцо невиданной птицы в слишком большом для него гнезде. Капли воды блестят на смуглой Настиной коже, мокрые короткие волосы кажутся чернее.

Настя говорит о, какая большая! – и надкусывает ягоду. Сладкий сок на деснах и языке, алые капли на ладони.

– Ты только что была вылитая Ева, – говорит подруге Леночка.

– Вот мой Адам, – отвечает Настя, обнимая Олега.

Они целуются, сначала прищурившись, будто от солнца – в самом деле, яркого и слепящего, – а потом и вовсе закрыв глаза, и Света хочет отвернуться, но не может, смотрит не отрываясь, первый взрослый поцелуй в ее жизни, не в кино, а рядом, совсем близко.

– Эй, кончайте уже, – говорит Леночка. Она хочет еще сказать «тут дети», но видит серьезное, сосредоточенное Светино лицо и вместо этого добавляет: – Тут пенсионеры плавают!

С островка видно пять-шесть лодок. В некоторых и правда немолодые пары с внуками, старики в белых в дырочку шляпах гребут, бабушки обмахиваются сложенной веером газетой, малыши брызгаются, норовят свалиться в воду. Лет десять назад и они вот так катались: Олег, Настя, Леночка и Мишка. Каждое лето, сколько себя помнят, встречались здесь, на дачах, сначала – совсем дети, потом – подростки, а вот теперь – студенты, без пяти минут молодые специалисты, строители будущего.

Леночка поднимается, делает еще глоток саперави, облизывает губы.

– Надо было портвейн купить, я сладкое больше люблю, – говорит она.

– Ой, по такой жаре меня со сладкого развезет, – отвечает Настя.

Леночка скручивает на затылке длинные светлые волосы. Когда она поднимает руки, грудь под темным купальником кажется еще больше. Как всегда, глядя на Леночкин бюст, Света думает, какая маленькая ее собственная грудь. Впрочем, Свете только пятнадцать, может, еще пара лет у нее есть?

Леночка худая и длинноногая, красивая, но совсем не спортивная, не то что Мишка: чемпион экономического факультета МГУ по бегу, участник университетских легкоатлетических турниров, к.м.с. по плаванью – можно гордиться таким братом. Впрочем, Света им всегда гордилась, с самого детского сада. Все девчонки во дворе знали, какой у нее брат.

Леночка с визгом вбегает в воду, окруженная радугой брызг, смешно выкидывая вбок длинные красивые ноги. Мишка догоняет ее, хватает на руки и…

– …и за борт ее бросает в набежавшую волну, – комментирует Олег.

Потом они снова сидят на берегу, мокрые и счастливые, Олег обнимает Настю, Леночка кладет голову на колени Мишке. Света ложится на спину и, прищурившись, смотрит на солнце. Буду загорать, пока не сгорю совсем, думает она, но потом вспоминает, как прошлым летом целую неделю ходила розовая как поросенок, и отползает в тень.

Мишка перебирает светлые Леночкины волосы, наматывая на палец локон за локоном. Олег просит Настю почитать стихи, и Настино лицо сразу делается задумчивым, словно она перебирает в уме каталожные карточки.

– Мне с тобою пьяным весело, смысла нет в твоих рассказах, – начинает она, и Света думает: как это нет смысла? Это у Олега-то? Она не сомневается, что Настя читает именно Олегу: кому же еще читать любовные стихи, как не ему? Вот и он сам смотрит влюбленно из-под очков, будто не слышит слов, а только видит, как двигаются темно-красные Настины губы. Настя читает серьезно, ни на кого не глядя, полуприкрыв глаза, будто целуется, и только после последних слов – …не покину я товарища, и беспутного и нежного – улыбается и смотрит на Олега.

– Это Цветаева? – спрашивает Мишка.

– Ахматова, – говорит Леночка. – «Вечер», 1912 год. – Потом добавляет: – La fleur des vigne pousse, Et j'ai vingt ans ce soir.

Леночка все-таки страшная пижонка: знает, что, кроме нее, французского никто не понимает, вот и выпендривается. Ей, впрочем, положено: не зря же она учится в Инязе. Оглядев всех победным взглядом, она милостиво переводит:

– Распускается цветок винограда, а мне сегодня вечером двадцать лет.

Им четверым тоже по двадцать лет. Вот они впятером стоят на платформе, прозрачный вечерний воздух наполнен стрекотом, не разберешь – не то провода, не то кузнечики. Девочка-подросток, две девушки, двое юношей. Брат и сестра, двое друзей, две подруги. Две влюбленные пары и взволнованный наблюдатель. Дачная платформа, дощатая будка кассы. Вот они стоят впятером, Леночка на высоченных каблуках, считай, одного роста с Мишкой, рядом Настя – белая мини, смуглые узкие бедра. Околдованный этим контрастом, Олег то и дело скользит взглядом по ее ногам. Лицо восторженное и зачарованное, и Света не может отвести глаз, так и смотрит на Олега, даже когда из-за спины нарастает гул московской электрички и все подаются к краю платформы – встречать.

Распахиваются зеленые двери, поезд выдыхает людскую толпу. Полные женщины в душных платьях, мужчины в светлых шляпах и мятых костюмах, усталые, злые, измученные, приготовившиеся к последнему рывку до спасительной прохлады дачного участка, к марш-броску по пристанционной аллее, мимо почты, милиции, мимо закрытого магазина, а потом – по зеленым улочкам между дощатых заборов чужих дач, с авоськами, сумками, портфелями, нагруженные купленными в городе хлебом, колбасой, сыром, сливочным маслом, молоком в протекающих пирамидках бумажных пакетов, макаронами, крупой, луком, полуфабрикатами, реже – солью.

Полный мужчина вытирает лысину носовым платком, плачет какой-то ребенок, электричка с грохотом набирает скорость, обдавая Свету прощальной воздушной волной. Платформа пустеет, и только на дальнем краю стоит девичья фигурка и машет рукой.

Это приехала Тата Шарова.

Кто первый придумал положить в воланчик камушек, чтобы не сдувало ветром? Да какая разница!

Кстати, камушек это был или шишка? Наверно, все-таки камушек, у Звенигородских на участке растут одни сосны, а сосновую шишку фиг засунешь в воланчик, годятся только еловые. Значит, камушек. Да, точно, камушек: Олег отряхивал его от земли, взвешивал на ладони, словно прикидывал, сравнивал с результатом каких-то сложных математических вычислений: правильный ли вес, хороша ли форма? Что говорит на эту тему термодинамика?

Или нет – аэродинамика. Тьфу, за четыре года Леночка совсем забыла физику, а ведь когда-то была пятерка.

У школе у нас всех были пятерки, да и сейчас тоже у всех – повышенная стипендия, Олег идет на красный диплом, он все-таки самый умный.

Умный-то умный, а в бадминтон играет плохо: ни одной подачи отбить не может, то и дело нагибается, ищет воланчик в траве. Камушек, видать, плохо помогает, и в конце концов он отдает ракетку Насте, а сам садится на ступеньки летней кухни рядом с Татой и маленькой Светочкой. Они чистят картошку на ужин, серпантин кожуры собирается горкой у их ног.

– Идите к нам, девушка, – машет Олег Леночке, – я дам вам парабеллум. В смысле – нож.

Леночка качает головой: лень вылезать из гамака. Покачиваясь, она смотрит, как в сумерках летает белый волан, слушает равномерные глухие удары о натянутые струны ракеток, считает про себя: десять, одиннадцать, двенадцать… Воланчик чертит в воздухе резкую параболу, Настя вытягивается во весь невысокий рост, подпрыгивает, смеется – есть! Воланчик падает в траву, на этот раз Мишка так до него и не дотянулся. Он расстегивает рубашку, снимает и кидает Леночке.

– Становится жарко, – говорит он.

От рубашки пахнет Мишкиным потом, разгоряченным мужским телом, натренированными мускулами. Леночка слышит прерывистое дыхание игроков, вскрики, смешки; считает: одиннадцать, двенадцать, тринадцать… загадывает: если доиграют до двадцати – все будет хорошо.

Что всё? Как именно хорошо? И у кого? Да какая разница! У них всех: у Насти и Олега, у нее с Мишкой, у Мишкиной сестры, даже у Настиной однокурсницы Таты, которую Леночка видит первый раз в жизни.

Пусть у всех всё будет хорошо, ей не жалко. Сегодня такой вечер, такое лето, что кажется – счастья хватит на всех.

Темнеет, фигуры игроков почти не видны, только едва различимое белое пятнышко летает в воздухе туда-сюда под аккомпанемент упругих ударов ракеток, отсчитывающих свои четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…

Из открытой двери летней кухни льется свет, Тата встает и собирается нести кастрюлю с картошкой к плите. Олег, конечно, отбирает.

– Она совсем легкая, – говорит Тата.

– Ну, все равно, – отвечает Олег, – тебе лучше не таскать тяжести.

– Тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы, – невпопад говорит Тата.

Интересно, думает Леночка, на каком она месяце? Пятом? Шестом?

Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать – отсчитывают ракетки. Комар кусает Леночку в предплечье, и она прихлопывает его, снова сбившись со счета.

Каждое утро Мишка и Света завтракают вдвоем, поздно, часов в одиннадцать. К полудню подтягиваются остальные, решают, что будут делать, куда пойдут – на пруд или в лес, а может, в соседний дом отдыха, позвонить в Москву из единственного на две станции телефона-автомата. Или кататься на велосипедах, собирать в полях васильки и ромашки, прекрасные сорняки меж полезных колосьев?

На сковородке скворчит глазунья, по утрам Света – за женщину-хозяйку. Каждый раз Мишка благодарит ее, а потом показательно вытирает тарелку хлебом, чтобы ни капли желтка не пропало. Вот и сегодня Света ждет, пока брат не отодвинет чистую тарелку, и только потом, собравшись с духом, спрашивает:

– Миш, а это очень плохо, что я люблю Олега?

Мишка, наверное, думает: о, а девочка-то выросла! – но вслух говорит будничным тоном:

– А чего в этом плохого?

– Ну как… – отвечает Света. – Он же с Настей, правда? Это как чужого мужа любить, да?

Мишка смеется. Как же объяснить? Ведь это так понятно, а словами не скажешь, слова все какие-то дурацкие, плоские… школьные, что ли? Что там Настя читала про мертвые слова, которые как пчелы в пустом улье?

Мертвые слова не важны, знает Миша, важны только живые люди, из плоти и крови, с душистой кожей, с нежным румянцем на щеках, с развевающимися по ветру волосами, с губами, приоткрытыми для поцелуя, с глазами, наполненными желанием, любовью или просто – глядящими в ожидании ответа.

– Да нет, – говорит Мишка, – любить ведь можно кого угодно. В этом не может быть ничего плохого.

– А как же Настя? – спрашивает Света.

– А Настя тоже его любит, – отвечает Мишка, – и он любит Настю. И я, кстати, его тоже люблю, и Леночка тоже, и Тата.

– Это все-таки другое дело, – говорит Света, – вы по-другому его любите, чем Настя.

– Конечно, по-другому. И ты – по-другому. Два разных человека не могут любить одинаково. Это как с электронами – двух одинаковых не бывает. Закон Паули. Помнишь, Олег рассказывал?

Но Света не хочет говорить про закон Паули, она задумчиво смотрит на брата и спрашивает:

– А вот если бы ты влюбился в Настю – ты бы как себя чувствовал?

– Нормально я бы себя чувствовал, – отвечает Мишка, – и вообще, что значит «если бы влюбился»? Я вполне Настю люблю.

– Но это другая любовь! – говорит Света раздраженно.

– Почему ты так думаешь? – отвечает Мишка, широко улыбаясь.

Нет, ничего он не сможет объяснить: слишком еще маленькая. Не будет ведь он рассказывать, как неделю назад, когда белое пятно воланчика окончательно растворилось в сумерках, они с Настей швырнули в траву ракетки, бросились друг к другу и обнялись так, что маленькие холмики ее грудей, набухшие под мокрой от пота футболкой, прижались к нему, Настины пальцы на секунду замерли на его спине, а горячие губы сначала ткнулись куда-то между щекой и носом, но со второй попытки встретились с его губами, пусть и всего на одну секунду, и в темноте не было даже видно – закрыла Настя глаза или нет.

В самом деле, что об этом рассказывать – все ведь там были, Леночка лежала в гамаке, Светка с Татой сидели на крыльце. Все сами видели, чего рассказывать? Да и как об этом расскажешь? Не важно ведь, что было, – важно, что он чувствовал тогда.

А что он чувствовал? Желание? Возбуждение? Нежность? Любовь?

Да, конечно. Все это вместе – и то, для чего еще только предстоит изобрести слова. Вот Настя с Татой филологи, лингвисты – пусть и придумают.

– Чего ты боишься, дурочка? – говорит он, продолжая улыбаться, и Света отвечает очень серьезно:

– Я боюсь все испортить. У вас все так хорошо, а я…

И тут хлопает калитка, Тата с Настей кричат наперебой: Мишка! Светка! Вы где? – и от звенящих и зовущих счастливых голосов, от радостного солнечного света, от ветра в девичьих волосах, от воспоминания о мимолетном поцелуе Мишка находит слова, которых так не хватало, и, уже поднимаясь из-за стола, говорит сестре:

– Да ты пойми: любовью ничего нельзя испортить. Любви никогда не может быть много.

– Пешки – это не орешки, – назидательно говорит Олег, снимая с поля С5 черную пешку. – Не правда ли, дядя Кирилл?

– Посмотрим, посмотрим, молодой человек, – отвечает дядя Кирилл. Ему едва за тридцать, но выглядит он чуть старше – наверное, из-за полуседой хемингуэевской бороды.

Мы сидим на веранде у Леночки. Кирилл Альбертович, дядя Кирилл – дальний родственник Леночкиной мамы – приехал сегодня из города, говорит, взял отгул, говорит – воздухом подышать. Впрочем, какой тут воздух, думает Настя, уже третий час сидят, играют в шахматы.

– Гроссмейстер жертвовал фигуры и пешки направо и налево, – говорит Олег и снимает еще одну пешку с доски.

– Не учите меня жить, – тоже цитатой отвечает дядя Кирилл, поднимая свою ладью, – помните, что у нас было две партии назад? А как учит Маркс, история повторяется дважды…

– Это как же? – спрашивает Олег.

– Один раз как трагедия, а второй раз – как фарс, – подсказывает Миша.

– Нет, – говорит дядя Кирилл, – один раз как трагедия, а второй раз – для дураков!.. Шах!

Олег обхватывает голову руками, а Настя смотрит на него, вглядывается в тонкие черты умного лица, склоненного над шахматной доской, думает: какой он все-таки красивый! Как это я не замечала столько лет? А в этом июне – словно пелена с глаз спала, как только увидела его снова – сразу сердце оборвалось. А ведь еще в феврале, на дне рождения, он меня только раздражал. А когда ушел провожать Тату, я даже на него обиделась.

Так я, наверно, потому и обиделась, что он мне уже нравился! догадывается Настя. Я его приревновала к Тате. Вот глупость! Теперь я даже не понимаю: как вообще можно ревновать? Тем более к Тате! Это же Тата, самая первая подруга, с самого первого курса, Тата, легкомысленная, легконогая, невесомая. Огненной бабочкой она пролетала по коридорам Моховой, и отсвет ее рыжих волос лежал на лицах всех немногочисленных мальчиков-филологов, и губы их помнили вкус ее поцелуев, а руки – хрупкость плеч. Легкомысленная, легкая, воздушная… даже девочки не могли обижаться на нее, и уж тем более странно обижаться Насте, самой близкой, самой любимой подруге.

– Но многократно повторенный фарс, молодой человек, – это и есть трагедия, – провозглашает дядя Кирилл, ставя Олегу очередной мат. Они начинают новую партию, а Настя берет гитару и пытается подобрать песню про кораблик – но уже через минуту Олег говорит: «Зайчик, ты мне мешаешь», – и Настя уходит в беседку, сидеть в одиночестве и грустно перебирать струны.

Я мечтала о морях и кораллах. Я поесть хотела суп черепаший. Ну, а я сижу одна, тут в беседке… пока мой Олег себя развлекает… настоящими мужскими делами.

Насте становится грустно. Она напевает: «То одна зима идет, то другая. За окошком все метель завывает. Ну а я сижу одна тут в беседке и немножечко тебя забываю».

Приходит Тата, садится рядом.

– Грустишь? – бодро спрашивает она.

– Нет, – упавшим голосом говорит Настя, – просто так сижу.

– Чудесно, что ты меня сюда пригласила, – говорит Тата. – Тут у вас замечательно.

– Ну, я тебя каждый год звала! – с легкой обидой отвечает Настя.

– Ты же знаешь – я летом в Коктебель езжу. Ну, когда я налегке, а не как сейчас, – и Тата поглаживает раздутую на животе светлую футболку, – так что и у беременности есть плюсы. Опять же – грудь увеличилась на размер, мне идет. Правда?

Настя поспешно кивает. Она смущается обсуждать с Татой ее беременность – с того дня, как, набравшись смелости, спросила, кто же отец, а Тата ответила, что понятия не имеет. Понимаешь, сказала она, тут у меня сильно больше возможных кандидатов, чем… ну, чем у тебя. И как-то мне не хочется выяснять, с кем это у меня так плодотворно получилось. Какая разница?

– То есть как – какая разница? – удивилась тогда Настя. – Тебе не важно, кто отец ребенка?

– Не-а, – безмятежно покачала головой Тата. – Главное, что это дитя любви, а остальное – неважно.

– Почему – дитя любви? – спросила Настя.

– Потому что у меня по-другому не бывает. У меня без любви ничего не происходит. Пусть маленькая – но любовь.

И вот теперь они сидят в беседке, меланхолическая Настя в обнимку с гитарой и жизнерадостная беременная Тата. Схватив подругу за руки, она прикладывает ее ладони к своей груди:

– Посмотри, правда, больше стали? Скоро будут как у Леночки!

– Я ей всегда завидовала, – говорит Настя.

– Ой, я никому не завидую, – отвечает Тата. – Леночка такая чудесная! Я не очень люблю блондинок, но она настоящая красавица… И целуется прекрасно!

– А это ты откуда знаешь? – удивляется Настя.

– Ну-у-у, – тянет Тата, – ну-у-у… например, я видела, как она с Мишкой целуется.

– Тьфу на тебя, – смеется Настя, – я уж думала, ты сама проверяла.

– Я могу, ты знаешь, – и Тата быстро целует Настю в губы несерьезным, почти детским поцелуем.

– Дядя Кирилл, а вы в «Технике – молодежи» читали рецепты спасения Пизанской башни? – спрашивает Олег. – Вы вот что об этом думаете?

– Я думаю, – отвечает дядя Кирилл, – пизанцы сами справятся, нас не спросят.

Мы сидим за столом на той же веранде. Шахматы отставлены в сторону, и, судя по всему, финальный счет не в пользу Олега. Дядя Кирилл привез бутылку «Столичной», и пока мы пьем наше саперави, мальчики деловито опрокидывают «по пятьдесят». Когда на соседних дачах зажигаются окна, все уже достаточно пьяны – кроме Таты, которая сидит в глубоком кресле и улыбается безмолвно.

– Значит, здесь у нас и физики, и лирики? – спрашивает дядя Кирилл.

– Глупости все это, дядь Кирилл, вы уж извините, – говорит Олег, – я вот математик, так что – я не люблю поэзию? Или там музыку? Или вот спросите Настю – она расскажет, что и лингвистам сегодня без математики никуда. Мне кажется, это деление на физиков и лириков – как у Свифта, с тупоконечниками и остроконечниками, помните?

– Помню, помню, – кивает дядя Кирилл. – И почему же тогда, молодой человек, об этом так много говорили и даже в газетах писали? Всего несколько лет назад, совсем недавно.

– Я думаю, – говорит Миша, – это потому, что надо же о чем-то писать. Ну а люди, которые работают в газетах, они ведь, извините, когда журналистами стали? Когда было принято все делить на белое и черное, на левое и правое. Ну, вот и делят на физиков и лириков. По привычке.

– То есть ваше поколение не делит все на белое и черное? – спрашивает дядя Кирилл.

– Нет, наше поколение – не делит. И знаете почему?

– Почему же?

– Потому что мы первые советские люди, которые выросли, не зная войны.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – стучит дядя Кирилл по столу. – Выпьем, чтобы и дальше обошлось.

Мужчины разливают остатки водки, девочки допивают красное. Тата скрещивает руки на животе и говорит:

– Мы не только выросли без войны, мы выросли и без Сталина. Без культа личности. Без веры в живого бога на земле, без его смерти, похорон и разоблачения.

Настя замирает. Она не любит разговоров «за политику». Особенно со взрослыми. Уж сколько раз так было – скажешь что-нибудь, а потом – крики, шум, мы за вас кровь проливали, мы с его именем Берлин брали! Не знаешь, куда деться от стыда.

Но дядя Кирилл отвечает спокойно:

– А, вот вы о чем! Ну, так я тоже вырос без Сталина. Но черного и белого в моем детстве хватало.

– Как это – без Сталина? – удивляется Миша. – Вам, дядя Кирилл, извините, сколько лет?

– Все свои, – отвечает тот, – но вырос все равно без всякого Сталина. Дед мой с матерью после Гражданской бежали на Дальний Восток, в Китай. Харбин, потом Шанхай. Там я и родился, а сюда только после войны приехал, в 1947-м, когда все иностранцы из Шанхая бежали. Кто поумней – в Штаты, а некоторые, как мы, – сюда, на Родину. Маму мою, Татьяну Валентиновну, сразу в лагерь, а меня – сначала в спецраспределитель, а потом – тоже лес валить. Но про белое и черное я еще в Шанхае выучил, когда мы с парнями из немецкой школы стенка на стенку дрались.

Интересно, думает Настя, Леночка про это знала раньше? Наверное, нет, а то бы мне рассказала. Интересно ведь: человек вырос не в Советском Союзе! С ума сойти!

Миша расспрашивает про Шанхай, дядя Кирилл рассказывает долго, подробно – про климат, про китайцев, про опиекурильни, про всякие восточные лекарства («вот сейчас всюду пишут про мумиё, так я вам вот что скажу…»), про то, как был устроен город («словно Европа после войны – всюду разные зоны: английская, французская… еще японская была, и евреи отдельно жили»), про то, как бедствовали русские эмигранты, и про то, как тяжело было его матери одной прокормить семью…

Уже давно погасли окна соседних дач, уснули уставшие за день бабушки и дедушки, уснули их внуки и внучки, выгулянные, вымытые, накормленные досыта. Уснули физики и математики, получившие дачи в пятидесятые, уснули художники и музыканты, приехавшие за последние десять лет, уснули владельцы домов и их наследники, уснули снимающие по две комнаты дачники, уснул весь поселок – и только на веранде у Леночки горит свет, и пятеро молодых людей слушают рассказы о городе, которого больше нет.

– Вот такая у нас была жизнь, – говорит дядя Кирилл, сам немного удивленный своей разговорчивостью.

– Я вот хотела спросить, – говорит из своего кресла Тата. – Вы рассказывали, как ваша мама много работала. А отец ваш – он где был в это время?

Дядя Кирилл смотрит на девушку, словно раздумывая, отвечать или нет, а потом говорит, вставая:

– А кто ж его знает! Я не видел его ни разу. У мамы такая жизнь была до меня… много там их было, моих отцов. Мама говорила, он англичанин, влюблен был в нее сильно. Но мама гордая, не хотела, чтобы он думал, будто она из-за паспорта… короче, так я и вырос безотцовщиной. А то жил бы сейчас где-нибудь в Англии, в собственном поместье.

Настя смотрит на Тату: худые руки сцеплены на животе, глаза горят на белокожем лице. Ей кажется, она сейчас спросит: «Но ведь у вашей мамы это тоже была любовь? Не могло же, чтобы без любви?» – но Тата только улыбается, а потом говорит:

– Ваш отец наверняка был хороший человек. Я все-таки верю в генетику.

Шлепая по лужам, Светка возвращается из дачного клуба. Дураки они, думает она, зря не пошли. Кино – обхохочешься. Весь зал в лежку от смеха. «Упал. Очнулся – гипс». Осенью в Москве еще раз схожу. А Мишка с друзьями – ну, не хотят как хотят, им же хуже.

И ведь что обидно: еще вчера собирались идти все вместе, но в последний момент все разладилось: зарядил дождь, Леночка сказала, что в такой ливень она простудится, Настя вообще ни с того ни с сего расхандрилась – короче, пришлось Светке идти одной. Ну и ладно, главное, кино смешное. Да и дождь прошел.

Она открывает калитку и идет к дому. Посреди поляны – той самой, где обычно играют в бадминтон, – замирает. Веранда ярко освещена, шторы, как всегда, не задернуты. Вот, оказывается, как оно со стороны, думает Светка, когда мы вечером сидим, мы, значит, как на ладони. Хорошо еще, с улицы ничего не видно. Ничего плохого, конечно, не делаем, но все-таки неприятно представить, как кто-то смотрит на тебя из темноты, – ровно так, как она сама сейчас глядит на брата и его друзей.

Светка представляет человека, который крадучись переходит с участка на участок и каждый раз заглядывает в освещенные окна, словно ему показывают длинный фильм, составленный из множества коротких сценок. Сложится ли из множества картин одна большая картина – например, картина их поселка? Получится ли из множества коротких историй одна большая? И если да – про что она будет?

Мишка, наверное, сказал бы, что про любовь.

Светка подходит поближе и осторожно заглядывает в окно. Тата сидит в центре большого, еще дедушкиного, дивана, слева и справа, тесно прижавшись к ней, – Леночка и Настя. Тата положила голову Леночке на плечо, свободной рукой обняла Настю. Молодые люди сидят на полу, Мишка у Настиных ног, Олег – у ног Леночки. Все четверо нежно и бережно гладят большой Татин живот. Что они говорят – да и говорят ли вообще, – Светка не слышит.

Мы, прижавшись к Тате, разговариваем с ее ребенком. Наши руки встречаются на ее животе, наш тихий шепот сливается в нежный убаюкивающий гул, и мы сами не можем разобрать, чьи слова слышим. Мы – как будто феи из старой сказки, мы приносим будущей принцессе наши дары, нашу любовь.

Нам кажется, это справедливо: если у ребенка нет отца, мы все будем ему родителями. Конечно, мы поможем Тате! Пусть она нормально окончит Университет, пусть потом пойдет работать. Мы уже решили: будем сидеть с ребенком по очереди. Это ведь наш общий ребенок, ты согласна, Тата? Пусть он вырастет красивым и умным… пусть у него будет много друзей… и, конечно, интересная работа… и пусть он много путешествует… объездит всю страну… да что страну! весь мир!.. и пусть он будет ученым… и художником… и поэтом… и пусть он будет счастлив… да, конечно, это главное, пусть будет счастлив!

А он ведь обязательно будет, правда? Дитя новой эры, новый ребенок для нового мира, мира без войн, без лагерей, без культа личности, арестов и расстрелов. Он будет жить в таком мире, мы уверены, в прекрасном новом мире всеобщей, пронизывающей все любви. И он будет счастлив. Потому что наша любовь столь огромна, что ее должно хватить хотя бы на одного маленького человечка.

Правда, Тата? Ты ведь тоже в это веришь?

И в ответ Тата обнимает каждого из нас, гладит по голове, еще крепче прижимает к себе – каким-то неведомым, волшебным образом ее рук хватило на всех, – да, она обнимает нас и говорит:

– Конечно, верю. Мы ведь любим друг друга – и это главное.

Приближается август, скоро уже начнут сворачиваться, усыхать листья, пожухнет трава вдоль дачных заборов, потускнеет зелень, недавно еще ярко-изумрудная, полная жизни. Но уже и сейчас улицы то тут, то там преграждают неуспевающие высыхать лужи.

Эх, хорошо было бы прокатиться на велосипеде, и пусть воздух свистит в ушах, ветер приносит прохладу, грязные брызги разлетаются во все стороны, только успевай задирать ноги, проезжая очередное море! Мы бы домчали до дальнего луга минут за десять! Может, даже за пять! А потом бросили бы велосипеды в траву и, счастливые, рухнули и лежали бы, глядя в небо, подставляя тела яркому солнцу, впитывая жар лета.

Эх, хорошо было бы на велосипеде – но как-нибудь в другой раз. Мы все абсолютно уверены – беременной Тате ни к чему велосипедные прогулки. Врачи мы, конечно, никакие, но это мы точно знаем.

– Может, я тогда дома посижу? – сказала Тата. – Что вы из-за меня пешком пойдете?

– Нет-нет, – сказали мы, – это невозможно! Ты же тогда не увидишь дальний луг, наш самый любимый луг, наполненный цветами, жужжанием шмелей, стрекотом кузнечиков! Что значит – следующим летом? Ты же опять уедешь в Коктебель! И к тому же – следующее лето так нескоро, фиг с ними, с велосипедами, пойдем пешком, прекрасная прогулка, нам всем только полезно, правда, ребята?

Да, правда. Мы все согласны, только полезно.

И вот мы идем вдоль дощатых заборов, нет, не глухих заборов, защищающих от чужих глаз и лихих людей, обычных невысоких заборов, ну, штакетник, типа две планки, на них набиты доски, между досками – просвет, такой, что кошка легко пролезет, а временами даже собака. Или волк? Нет, откуда тут волки, ты что! Тоже сказала: волк!

Мы можем заглянуть на любой участок, правда. Только зачем? Там всюду – одно и то же, висят между сосен старые качели, дом с верандой, бочки с дождевой водой, летняя кухня, вытоптанная площадка, иногда – куча песка, детям играть. То же самое, в сущности, у нас – но наши дачи пронизаны памятью о нашем детстве, нашими воспоминаниями, нашей любовью. Мы знаем, что когда на будущий год мы вернемся – на наших участках мы легко найдем следы и этого лета, лета 1969 года, лета нашей любви.

А пока мы идем по улицам, дачники смотрят на нас из-за штакетника. Что они думают, о чем они говорят? Неужели всё еще осуждают длинные волосы у мужчин и короткие юбки у женщин? Неужели перешептываются, что беременным надо скромно сидеть дома, а не выставлять пузо всему поселку напоказ – особенно если отца-то, представляете, никто и не знает! Неужели у наших соседей в голове только давно протухшие глупости, неужели они не хотят распахнуть двери своего восприятия, не хотят протереть тусклое стекло своих заблуждений, не хотят вглядеться в нас – и почувствовать всю силу нашей любви? Поверьте, наша любовь так огромна, что ее хватит на всех!

Ну хорошо, вы не можете, не хотите поверить. Тогда спросите своих детей, маленьких мальчиков и девочек, тех, кому принадлежит завтрашний день. Попросите их спеть самую свежую, самую любимую песню – из того самого мультфильма, с той самой пластинки, песню, что поется на простенькую симпатичную мелодию наших времен. Пусть ваши дети споют, а вы послушайте, это песня про нас, потому что это наше счастье – жить такой судьбою.

И вот мы приходим на луг. Всего-то сорок минут, зато посмотри – какая красота! Видишь, его еще не скосили, вот он – во всей красе! Все как в песне, мы же только что сказали. Ковер – цветочная поляна, сосны вместо стен, а над головой – самый прекрасный, самый синий потолок в мире!

Трава сама ложится под ноги, небо разворачивается перед глазами.

И мы бежим по лугу, а потом, как и собирались, падаем и молча лежим, глядя на солнце, слушая стрекот кузнечиков, жужжание шмелей, шелест травы под ветром. А потом собираем цветы и плетем огромный венок, желтый, синий, красный, не венок – огромную круглую радугу, которую мы, смеясь, возлагаем на огромный Татин живот, и Тата лежит на спине и хохочет, а ее рыжие волосы разметались среди травы лепестками еще одного гигантского и прекрасного цветка.

И мы все понимаем, а кто-то даже говорит вслух, что каждый из нас – как цветок, и все вместе мы точно сплетены в гирлянду, в чудесный неувядающий венок, и мы такие счастливые, и мы еще не знаем, что гирлянды бывают и траурные.

И, сидя посреди луга, мы говорим обо всем этом – о цветах, лете, любви, счастье – ну да, говорим и смеемся, и даже целуемся, совсем немножко, потому что – баба-ах! бум! трах-тарах! – гремит гром, солнце исчезает в тучах, зато вспыхивают молнии, и начинается гроза, резко, будто на небе повернули какой-то кран или даже множество кранов, потому что вода льется отовсюду, со всех сторон неба, и мы бегом мчимся к лесу, даже не потому, что надеемся не промокнуть, а просто так положено – если гроза, надо бежать и прятаться.

Спрятаться, конечно, не удается – от такого ливня и лес не помогает. Светка промокла до нитки при первом же залпе дождя, промокла и сказала себе, что теперь все равно, мокрее не будет. Сказала – и ошиблась. Мокрее, конечно, уже некуда, но стоять полчаса под холодным душем – это увольте! Светка мелко дрожит, мокрое платье липнет, в сандалиях – жидкая противная грязь. Почему-то все вокруг смеются, хотя ей совсем не смешно. Ржут как идиоты, а вроде без пяти минут взрослые люди.

Что они, с ума посходили, что ли? Усадили Тату на пень и прыгают вокруг нее, с хохотом и визгом. На себя бы лучше посмотрели: мокрые, грязные, у девушек платье прилипло к телу, считай, его и нет вовсе – все видно, и трусы, и грудь. Надо же, эти идиотки сегодня не надели лифчики, при их-то размерах! Леночке и Насте, видать, все равно, что ребята пялятся на их соски, а она, Светка, прикрывает свою маленькую грудь ладошками, стоит, обхватив себя руками, прижавшись к шершавой, мокрой коже сосны, смотрит на брата и его друзей, молча злится.

– Слушайте, – кричит Тата, – у меня прекрасная идея! Мы – в одной большой душевой, принимаем самый лучший, самый природный душ. Так что вы как хотите, а я раздеваюсь.

И после этого действительно стаскивает мокрое платье, и Светка видит, какой у нее на самом деле большой живот, просто огромный, а сама она – совсем худенькая, можно сказать, только бюст и живот. Ну хорошо, еще волосы, роскошные рыжие волосы – но сейчас мокрые, не роскошные и даже не рыжие, а скорее бурые.

– Уф! – говорит Тата. – Хоть вздохнула свободно. Так, по-моему, даже теплее!

И снова усаживается на свой лесной трон, мокрая и довольная.

– Светка, – кричит Миша сквозь шум дождя, – что ты там стоишь одна, как Золушка? Иди к нам!

Светка качает головой – нет, не пойду, еще разок попросите, я тогда подумаю.

Но просить ее никто не собирается – Миша и Олег с гиканьем бросаются к ней, и – раз-два взяли! – подхватывают и волокут, словно кавказскую пленницу. Светка брыкается и визжит, но ей уже не обидно, а смешно, вот и Леночка с Настей кричат: сюда, сюда, Света милая, Света, Света, Светик, цветик-семицветик, давай к нам, мы тебя обнимем, мы тебя согреем, иди, иди к нам! – они кричат, а Тата только смеется, сидит на своем пне, ноги расставила, живот почти лежит на коленях, так нагнулась вперед, тянет к Свете руки, манит – сюда, мол, сюда!

И вот вчетвером мы несем Свету к Тате и кричим:

О лесная богиня, богиня летнего луга, внезапной грозы, мокрой одежды, твоей наготы! Прими под свою защиту это невинное дитя, свет наших очей! Ты видишь – она заблудилась в твоем лесу, вымокла до нитки под твоим дождем, ее напугали твой гром и твои молнии, она забыла о твоей божественной любви! Прими же ее в лоно свое, будь с ней добра и ласкова!

И мы опускаем Свету к Татиным ногам, и Тата простирает к ней руки, и прижимает ее мокрую голову к нагому животу своему, невинному, чистому, добела омытому потоками небесной воды, а Света замирает и сквозь шум дождя, раскаты грома, смех и крики слышит тихое тук-тук-тук.

Это бьется сердце Татиного ребенка.

До конца лета осталось не так уж долго. Как и все шестидесятые, оно закончится раньше календарного срока. Что еще нам осталось успеть, что еще мы забыли?

Что мы вспомним, как найдем в себе силы вспоминать это лето?

Ну, например, мы вспомним, как дождь шел несколько дней, мы никуда не выходили, собирались утром у Мишки со Светой или у Насти с Татой и весь день играли в разные игры. В какие? В самые простые, обычные дачные игры. В лото. В шарады. В черное-и-белое-не-называть. А потом кто-то из нас придумал новую игру, в Декамерон.

Мы играли, будто снаружи – чума, мы не можем выйти из дома (ведь так, собственно, и было, пойти нам совершенно некуда) и, как герои Боккаччо, мы рассказываем истории. Кто-то предложил: пусть это будут вымышленные истории, не случаи из жизни, не пересказ прочитанных книг, нет, истории, придуманные нами для нас, нами про нас, и пусть каждый постарается утащить в свою историю кого-нибудь из слушателей. Не в одной, так в другой появится умник-очкарик, мускулистый спортсмен, длинноногая блондинка, невысокая, склонная к меланхолии темноволосая девушка, ну и, конечно, рыжая красавица, иногда беременная, а иногда – уже нет.

Это была прекрасная игра, и истории были самые разные – смешные, грустные, даже страшные. Но мы не уверены, что вспомним сейчас хоть одну.

Когда нам надоедало, мы играли в высадку на Луну. Тата ложилась на спину, а мы из дальнего угла кидали бумажные самолетики на ее живот, огромный и круглый, как Луна. И тот, кому удавалось так рассчитать скорость и направление полета, чтобы самолетик лег на Татин живот и не упал, даже когда Тата начинала смеяться, – тот мог подойти и осторожно двумя пальцами пройтись по поверхности Луны, приговаривая: маленький шаг для маленького ребенка, большой шаг для большого человечества.

Почему-то нам казалось – это очень смешная игра.

А потом дождь закончился, мы вышли на улицу и стали придумывать игры для улицы, ведь старые игры уже никуда не годились, мы готовились жить в новом мире, мире, предназначенном для Татиного ребенка. И потому в наших новых играх не могло быть победителей и проигравших, не было разницы, кто первый, кто последний. Правила были очень простые – и вместе с тем сложные, каждый мог поменять или дополнить их в любой момент, надо было только сказать об этом.

Когда кончилось наше лето, мы забыли и эти игры – кроме одной, да и то мы не уверены, что в самом деле играли в нее, а не услышали позднее, не подглядели в каком-нибудь фильме, не прочитали в какой-нибудь книге.

Она очень похожа на бадминтон. Мы становимся в круг, каждый берет ракетку, и мы начинаем. Правила такие же, как в обычном бадминтоне, только без волана. И потому можно отбить любой удар и продолжать не то что до двадцати или пятидесяти, а до тех пор, пока нам всем не надоедало, и мы придумывали новую игру, или шли на веранду пить чай и рассказывать наши истории, которые потом никто так и не смог вспомнить.

И вот наступает вечер 8 августа. Поздний вечер, почти ночь, все разошлись по домам, Мишка принес воды из колодца, Света помыла посуду, и они уже собираются спать, когда прибегает Олег, растерянный и взъерошенный, спрашивает: а Настя не заходила? – а Света с Мишкой отвечают: Нет, конечно, зачем ей заходить? Ты же сам пошел проводить ее с Татой до дома, а Олег бурчит что-то и хочет уйти, но Миша хватает его за руку, говорит: ты что, чувак? Расскажи, чего случилось? – и Олег еще пять минут рассказывает, что они поругались с Настей: Тата ушла спать, а они сидели вдвоем в беседке, и он сказал что-то… кажется, про Тату, а Настя вдруг заплакала, закричала ты меня больше не любишь! – и убежала, а Олег сначала разозлился, а потом помчался искать, но нигде не нашел и пришел сюда, а сейчас надо к Леночке, а потом снова к Насте, вдруг она уже дома? А если нет, то совсем не понятно, где ее искать, не уехала же она в Москву на ночь глядя?

Конечно, Миша и Света видят: Олег немножко не в себе, ну, ясно, поругался со своей девушкой, кому такое понравится? – и они предлагают пойти с ним, но Олег кричит: нет, я должен сам, только сам! – и убегает.

Он разбудил Леночку, и, конечно, никакой Насти там не было, ты, Борджевский, сдурел, что ли? Она дома уже небось! – и вот Олег вернулся к Настиной даче и, наверное, разбудил Тату и ей тоже рассказал с самого начала, про то, как поругались, как Настя убежала, а потом брякнул что-то вроде: это все из-за тебя! – и, наверное, Тата, как всегда, рассмеялась и сказала, чтобы он не валял дурака и никуда не ходил, а если волнуется, пусть останется и дождется Настю, ей, Тате, тоже будет спокойней, она боится ночевать на даче одна. И, наверное, Олег закричал, а Тата снова рассмеялась.

Вот так заканчивается лето любви – на песчаных пляжах Южной Калифорнии, на улицах Чикаго, в садах подмосковных дач, на мостовых Парижа и Праги. Угасают шестидесятые, умирает безумное и праздничное десятилетие, растворяется в сумерках последняя утопия ХХ века.

На другом конце света бородатый длинноволосый мужчина дает последние указания своей Семье, а Миша со Светой опять собираются ложиться, но снова скрипит калитка, шумят шаги, они думают: что, опять Олег? – но как раз наоборот, это Настя, заплаканная и перепачканная, сразу начинает рыдать, говорит, что это она, она все испортила, она дура, она недостойна таких друзей, повела себя как мещанка, вот именно, очень точное слово – мещанка, да! Потому что они же все друзья, они же любят друг друга, столько раз об этом говорили, и ей самой нравилось, что они все вместе, и Олег, и Леночка, и Миша, и, конечно, Тата. Она ведь сама ее сюда пригласила, Тата – ее лучшая подруга, какая тут может быть ревность? Но вот… словно затмение какое-то нашло, и ей, Насте, так стыдно, что она все это наговорила, просто не могла уже больше молчать, ведь все время, все время приходилось себя сдерживать, потому что, конечно, Тата – ее лучшая подруга, и вообще – ревновать глупо, это все знают, но она не могла больше, ведь даже неизвестно, от кого у Таты ребенок, Тата ей не говорит, а по срокам, между прочим, всё как раз сходится, вот она и должна, должна была сказать Олегу, но что же ей теперь делать, когда она всё разрушила, а ведь было так хорошо!

Настя плачет, Миша обнимает ее и снова вспоминает ночь, когда они дотемна играли в бадминтон, и вытирает Настины слезы, и говорит: знаешь что, давай ты у нас останешься? Я тебе в родительской спальне постелю, там кровать большая, тебе понравится. Настя, всхлипнув, соглашается, и Миша ведет ее в эту самую родительскую спальню, а Светка идет к себе и, как только ложится в кровать, сразу засыпает, потому что уже поздно, она устала, и всю ночь Светка спит так крепко, что даже сны ей не снятся, а если и снятся – она их утром не вспомнит, и неудивительно, ведь утром она проснется от резкого крика, даже не крика, нет, визга, воя, она такого даже в кино не слышала – ведь тогда в России не показывали фильмы ужасов.

В России – ранее утро, а в Калифорнии – ночь, и, значит, три девушки и один парень уже подъезжают к дому 10050 по Сьело-драйв, и на двери один из них скоро напишет слово «свинья». Конечно, никто из нас об это мне знает, мы только слышим крик, и Светка бежит во двор, сталкивается с Мишкой, а там, снаружи, посреди поляны катается по земле Настя – воет, кричит, плачет, – и они даже не сразу разбирают слова, хотя что может быть понятней, чем эти два слова, это не про любовь объяснять младшей сестре, да уж, ничего нет проще этих двух слов – Тату убили! – хотя все равно невозможно такое понять и поверить тоже невозможно.

Даже сейчас, спустя много лет, старожилы хорошо помнят эту историю. Неохотно рассказывают, разве что под утро, когда последняя бутылка почти пуста, все спят и лишь самый упорный гость еще подливает хозяйке, и ей понятно, к чему он клонит, чем вот-вот закончатся эти посиделки, – и если хозяйка хочет и спать одна уйти, и гостя не обидеть, она выпивает еще пятьдесят и рассказывает эту историю.

Это история про компанию молодых людей, первых советских хиппи, которые жили здесь вот такой коммуной, ну, сам понимаешь, секс-драгз-рок-н-ролл, и оргии, небось, тоже, ну, в смысле групповуха. И одна девочка от кого-то из них забеременела, понятно, никто не знал от кого, ДНК-анализа тогда не было, но, если честно, все думали на одного парня, сына академика Борджевского. Игорь его звали… нет, не Игорь, Олег, точно. Все на него думали с самого начала, а как все случилось, совсем стало ясно, он-то в бега и ушел, когда ее убили, то есть ее убили ночью, а утром, когда тело нашли, его уже и след простыл.

Тут обычно гость забывает про свои романтические планы, ну да, история такая неприятная, выпито много, да и ночь на исходе, забывает и спрашивает что-то вроде: а как девушку убили-то? – и хозяйка расскажет, с бóльшими или меньшими подробностями: перерезали горло, вспороли живот, выкинули младенца, вся дача в крови была, едва ли не на стене что-то написали, но тут хозяйка не уверена, может, и путает. Зато точно знает: дом потом снесли, отмывать никто не хотел, столько кровищи. А этот Олег, ну, сын академика Борджевского, он исчез наутро, я же говорю.

– А друзья его… ну, эти хиппи?

– А что друзья? Они, конечно, его искали. Они же не верили, что он убийца. Как такое может быть – умненький мальчик, из хорошей семьи, всеобщий любимец. Кто ж поверит?

Ну да, они стали его искать – но не сразу. Потому что сначала вызвали милицию, дали показания, ответили на вопросы, ну, обычные вопросы типа «Когда и где вы познакомились с покойной?», «В каких были отношениях?», «Где может быть Олег Борджевский?» и все такое прочее.

Потом их, конечно, отпустили, и вот они стоят на крыльце райотдела милиции, Лена, Миша, Настя и Светка. Солнце в зените, времени часа два, пыльная улица, идут со станции люди, авоськи, портфели, сумки, всё как всегда – и тут Миша кричит: «Я хочу знать, кто ее убил!!!» – а Света думает, что это уже совсем не важно, кто. Какая разница, Таты больше нет, и ее ребенка тоже, и маленькое сердце, стук которого она так хорошо помнит, уже никогда не будет биться. Пожалуй, думает Света, это к лучшему. Ничего хорошего его не ждало в этом мире.

Они идут по улице, и соседи снова смотрят из-за штакетника, на этот раз, наверное, думают что-то вроде доигрались! или даже вот оно чем кончается… – ну, в смысле про длинные волосы и короткие юбки, и сначала они, все четверо, бесцельно бродят по улицам, а потом начинают проверять то одно, то другое место, хорошо бы найти Олега раньше милиции, ну, чтоб он глупостей не наделал, и все такое, а потом кому-то приходит в голову пойти на пристанционный пруд, взять лодку и сплавать на остров, хотя, конечно, вряд ли Олег стал бы там прятаться, да и вообще непонятно, как бы он туда добрался без лодки, Миша вот – другое дело, к.м.с. по плаванью, озеро переплыть – раз плюнуть, непонятно только, говорят они это вслух или думают, но вот лодка тыкается носом в берег, Миша выскакивает и кричит: «Олег, ты тут?» – и тогда из кустов поднимается Олег, очки разбиты, лицо в крови, губы трясутся, и Света не может поверить, что была влюблена в него все лето, примерещилось, наверное, вот и мама говорит – переходный возраст, а Миша осторожно шагает ему навстречу и говорит: Ну, ты что, чувак? – волны пруда плещут, светит августовское солнце, и голос Олега дрожит, когда он отвечает:

– Это я ее убил, я!

* * *

Сделав два шага по песку, женщина останавливается. С трудом балансируя, снимает левую туфлю, затем правую. Светлая юбка плещется у колен, как волны вокруг прибрежных камней, наполовину погруженных в воду, вот тут, совсем рядом, всего несколько шагов.

Пустынный пляж – и женская фигура у кромки прилива. Туфли в руках, влажный песок под босыми ступнями, соленый воздух щекочет ноздри. Волна за волной заливает щиколотки, ей кажется – море целует пальцы, обнаженные, освобожденные. Кажется: море ласково лижет, нежно проводит влажным огромным языком, колышется, опадает ажурным кружевом, словно сброшенное белье – белое, голубое, бирюзовое.

Много лет назад в совсем другой стране был один мужчина…

Соленый ветер выбеленной вуалью набрасывает волосы на лицо, словно опускает занавес. Вот, похоже, и жизнь прошла, думает женщина. А может – только молодость.

Поднимает голову: бескрайний переливающийся простор, трепещущая шелковая простыня, под ней – рыбы, дельфины, киты; спруты, креветки, кальмары.

Волны – как морщины на коже, сперва мелкие морщинки у глаз, потом бороздки на лбу, складки на животе, трещинки на ладонях. Темные водоросли всплывают непрошеными родинками, пигментными пятнами.

Мне уже пора, думает женщина, мне пора идти.

Но все стоит неподвижно по щиколотку в воде, там, где море вечно впечатывает в песок свой волнистый контур, опять и опять, раз за разом, рисует и снова стирает.

19

1968 год

Проект революции

Обычно вначале – образ, картинка, фотография… может, даже несколько. Утроба лимузина, мягкая, обволакивающая, поглощающая – седой мужчина в дорогом костюме, ведерко с ледяным шампанским, пуленепробиваемые окна, отгораживающие от реальности. Кто он? Миллионер? Президент? Мэр города? Декан университета? Мошенник? Я еще не знаю.

А иногда – какой-то навязчивый узор, скажем, гексагональная сетка, пчелиные соты, шестиугольники, пригнанные один к одному. Или совсем простая картинка, как из детской книжки: резной лист пальмы – крупный, чуть изогнутый, напоминающий перо экзотической птицы, – лист пальмы на фоне выбеленно-синего неба, не зеленый, а черный, резкий контур, словно вырезанный из бумаги. Шевелится под ветром, и, кажется, кто-то прощально машет рукой. Длинные пальцы, смуглые, почти черные, резкий контур на фоне белой скатерти столика, пальцы поигрывают авторучкой, солнечные зайчики от хромированного колпачка – рифмой к бликам на темно-зеленых волнах залива.

Полуденный час в приморском кафе. Пять круглых столиков на веранде, старые афиши на стенах, официант в белом льняном костюме приносит бутылку местного пива, запотевшую, как из телерекламы… а вот, кстати, и включенный телевизор виден в приоткрытую дверь кухни.

Они сидят за соседним столиком, я хорошо их вижу: мужчина средних лет – голубые джинсы, расстегнутая цветастая рубашка, чуть-чуть седины в волосах, конский хвост, бородка, – и смуглая девушка в коротком платье, с пятью нитками бус на длинной шее, фенечки на запястьях, ремешки сандалий обхватывают щиколотки. Длинные стройные ноги, чуть-чуть полноватые выше колен, ниже бахромы подола. Левая ступня едва касается пола, выложенного шестиугольными плитками. Перед девушкой стопка брошюр – или листовок; одну из них мужчина только что отодвинул от себя.

– Политика, – медленно говорит он, – меня больше не интересует.

У него глубокий голос, грудной, размеренный. Голос человека, который привык, что его слушают и слышат.

– Политика – это обман. Инструмент, который использует бюрократия, чтобы обмануть нас, сделать из нас роботов и рабов! Не политика должна быть нашим оружием – а революционное действие!

Аудитория отвечает громом аплодисментов и криками. В комнате десятка два человек, СДО, МОУБ, «Движение 22 марта», FSM, анархисты, троцкисты, маоисты. Сильно накурено, и, возможно, натренированный нос различит сладковатые нотки марихуаны в многолетнем запахе табака, въевшемся в деревянные панели стен, блеклые обои, истоптанный ковер с шестиугольным узором. Я кричу вместе со всеми, восторг поднимается вдоль позвоночника подобно энергии кундалини, устремляется к высшим чакрам. Маленькая Моник (тогда еще совсем маленькая, всего лишь крохотный зародыш) мирно, как в колыбели, спит в обволакивающей глубине моей матки. Мой ребенок, думаю я, вырастет красивым и умным… он объездит весь мир!.. и будет музыкантом… и художником… и поэтом… и будет счастлив… да, конечно, это главное, пусть будет счастлив!

Мой ребенок, думаю я, будет жить в мире после революции.

Аплодисменты не успели стихнуть, когда вскакивает рыжеволосая девушка – черный свитер с глухим воротом подчеркивает большую грудь, взгляды парней невольно скользят по округлым очертаниям.

– Действие – да, но какое действие? Не следует забывать, что кризис производительных сил в капиталистическом обществе с каждым днем обостряется, автоматизация неизбежно влечет за собой массовую безработицу, которая охватывает все более широкие слои трудящихся. В борьбе против пауперизации буржуазия прибегнет к фашизму и подавлению рабочего движения. И потому главная цель реформы образования – изгнание из университета двух третей студентов.

– Но зачем это нужно буржуазии? – кричит худощавый студент в круглых, как у Джона Леннона, очках. – Буржуазия хочет сохранить элитарный характер образования! Что случится, если мы добьемся своих целей, и дети рабочих смогут учиться в университете? Буржуазия обесценит университетское образование! Потому что в условиях капиталистического производства обществу не требуется столько образованных людей! Только революция может освободить общество и дать достойную работу всем образованным детям рабочих!

Рыжеволосая девушка продолжает, не слушая его:

– В этих условиях мы считаем, что акции, подобные захвату здания администрации, следует расценивать как авантюристские провокации, результат, если не цель, которых – пособничество полицейским силам, стремящимся обезглавить студенческое профсоюзное движение.

Лицо раскраснелось, румянец заливает широкие скулы, чуть припухшие губы дрожат от возбуждения.

– Вы принимали участие в гражданском движении? Были активистом?

Мужчина кивает. Еле заметная улыбка легко прячется в густой бороде.

– Поэтому я здесь, – говорит он, – туда мне путь закрыт.

– А я могу узнать ваше имя? – Девушка щелкает авторучкой, и звук далеко разносится в ленивом воздухе сиесты.

– Мое настоящее имя вам ни к чему, – говорит мужчина, – но можете звать меня Фернандо. Или Фидель.

Революция – лучший афродизиак. Нет верней приманки, чем постель одинокого революционера, – какая же цыпочка не захочет увезти с собой из Индии воспоминание о ночи революционных объятий со знаменитым изгнанником, которого до сих пор разыскивает ЦРУ? Сколько таких болтунов встречалось мне за последние годы! Каждый как минимум курил дурь с Джерри Рубином, а то и лично строил баррикады, сражался с копами и поставлял оружие «черным пантерам». Все это – лишь для того, чтобы залезть под юбку мне или какой-нибудь девчонке помоложе и подоверчивей. Выходит, я знаю цену этим рассказам – чуть выше тарифа местной проститутки.

Я опускаю глаза. Столешница покрыта сетью трещин, словно старое зеркало, с изнанки подернутое патиной. В зеркале отражается задняя комнатка кафетерия, пять круглых столиков, бутылка теплого пива, сильно накурено, они сидят совсем рядом: молодой парень в голубых джинсах и расстегнутой цветастой рубашке, конский хвост, бородка – и рыжеволосая девушка в коротком платье, длинные стройные ноги, чуть полноватые выше колен, ниже бахромы подола. Из зала доносится грохот барабанов и вой электрогитар, музыка почти заглушает слова:

– Обезглавить профсоюзное движение? Профсоюзы давно уже продались, времена уоббли давно прошли! Сегодня студенты – самый революционный класс. Каждый, кто хотя бы раз заглянул в Маркса, знает: массы стихийно настроены тредюнионистски, потому что находятся под влиянием идеологии буржуазии, которая их эксплуатирует.

– Ты прав на сто процентов! – отвечает девушка. – Я тоже поддерживаю акцию, даже если участие в ней будет стоить мне стипендии!

Кожаные ремешки сандалий охватывают тонкие щиколотки. Она покачивает левой ногой и вызывающе-эротичным жестом подносит к чуть припухшим губам горлышко бутылки. Я отвожу глаза туда, где солнечные блики играют на волнах залива, точно мириады фотовспышек. Мужской голос, глубокий, грудной, размеренный, доносится из-за соседнего столика. Уверенный голос человека, привыкшего, что его слушают и слышат. Теперь я не вижу его спутницу, но хорошо представляю слегка покрасневшую от загара белую кожу северянки, копну светлых волос, разноцветное узорчатое платье из тех, что называют этническими… длинные пальцы поигрывают авторучкой…

– Вы всерьез надеялись победить?

Голос чуть дрожит, я безошибочно определяю этот тембр – смесь волнения, смущения, вожделения…

– Мы потерпели поражение. Поэтому я и сказал – политика меня больше не интересует. Мы раздавлены, уничтожены, сметены…

Давит на жалость, думаю я. Но эти слова – раздавлены, уничтожены, сметены – отзываются в моем теле, слезами набухают в глазах. Я мечтала, что мой ребенок будет жить после революции, – так и получилось. Моник живет после революции, после поражения революции, после надежды на революцию.

– Это было весной шестьдесят восьмого, и многое так и не попало в газеты. Но я расскажу тебе, детка, как оно было… все куда проще, чем вы думаете сегодня: мы всего-навсего верили, что можем изменить мир. Как-никак мы были первым поколением, выросшим с телевизором и спутником. И первое поколение, выросшее после войны, еще в школе узнавшее об Освенциме и Хиросиме. Ты не представляешь, что это было: впервые увидеть те самые фотографии, в журнале Life. Мир раскололся. Это как если бы ты залезла в стол к отцу и нашла там грязную порнуху, чудовищный снафф. Вот что мы испытали, малышка.

Это слово будто само слетает с губ и на мгновение повисает в прокуренном воздухе кафетерия. Высокая блондинка в кожаной куртке вскакивает:

– Я не желаю слышать на наших собраниях этого омерзительного слова! Малышка! Киска! Я же зову тебя «товарищ», а не «маленький петушок»!

Аплодисменты, хохот, крики. Смуглая девушка – возможно, мулатка – победно и одобрительно поднимает кулак. В паузу врывается истошный рок-н-ролл.

Когда мы слушали эту музыку – мы верили в победу революции.

– А в какой стране все это было? – спрашивает девушка.

– Неважно… – говорит мужчина. – В одной маленькой стране на востоке Европы… ты, наверно, даже не знаешь ее названия… скажу только, что мы вовсе не были антикоммунистами, которыми нас рисует западная пресса, – мы просто верили, что коммунизм должен обрести человеческое лицо.

– А Маркс?

– Конечно, мы читали Маркса. Маркса, Мао и Маркузе. Той весной в Риме мы несли флаг с тремя «М», нашим ответом трем «К» Ку-клукс-клана, несли, выражая поддержку «Лету свободы в Миссисипи», равенству рас и наций! Но мы читали не только Маркса, Мао и Маркузе! Уильям Блейк, Кен Кизи, Джек Керуак. И, конечно, Аллен Гинзберг. Он был коронован в Праге, в мае шестьдесят пятого, назван майским королем. В центре коммунистической Европы – ты представляешь, что это значило для нас? Я видел лучшие умы своего поколения, разрушенные безумием… когда он появлялся на кампусе… о, когда он появлялся – все замирало!

Шестиугольные плитки главного университетского двора, тень резного пальмового листа – крупного, чуть изогнутого, напоминающего перо экзотической птицы, – черный резкий контур, словно вырезанный из бумаги. Женская нога в сандалии пересекает тень, ремешки скрещены на щиколотке, короткий подол юбки открывает чуть полноватые бедра. Ступня едва касается земли, девушка бежит к открытой двери корпуса, следом за ней – два десятка человек. Меж приоткрытых створок в полусумраке мерцает телеэкран, звука не слышно, но сцена видна во всех подробностях: действие происходит на берегу моря, полуденный час в приморском кафе. Пять круглых столиков на веранде, официант в белом льняном костюме приносит ведерко с ледяным шампанским. Мужчина в смокинге, чуть-чуть седины в волосах, девушка в коктейльном платье, золотая цепочка на длинной шее, браслеты на запястьях. Они сидят почти неподвижно, но мы замечаем, что она смотрит на него влюбленно, пронзительные голубые глаза, длинные пальцы сжимают ножку высокого бокала, дрожат, я безошибочно определяю эту дрожь – смесь волнения, смущения, вожделения…

Косая трещина рассекает экран, будто внезапно включили звук, мы слышим голос – уверенный голос человека, привыкшего, что его слушают и слышат:

– До каких пор нас будут пичкать салонными драмами? До каких пор буржуазия и аристократия будут навязывать нам свою реальность? Кислота, марихуана и секс открывают нам иные миры – и в этих мирах у них нет власти! Когда революция победит – мы построим другой мир…

– Но Троцкий говорил, что революция – это процесс. Как она может победить?

– Это пораженчество, товарищ! Революция победит там, где революционное насилие сольется с все порождающим хаосом!

Гром аплодисментов и крики. Смуглая девушка в черном свитере, тесно облегающем ее бюст, кричит, приложив ладони ко рту: «Мы здесь власть!» Ее голос дрожит, и дрожь передается шестигранным плиткам пола, словно калифорнийская земля снова вспомнила землетрясение 1906 года. Мы здесь власть! Воображение – к власти!

– Вы помните, кто придумал этот лозунг?

Авторучка бликует в длинных пальцах, девушка что-то быстро помечает в блокноте.

– Я расскажу, откуда он взялся. Давным-давно, еще при Сталине, один мальчик в России увидел в отрывном календаре картинку. Два колхозника идут по свежему снегу, и один говорит другому: «Снежок-то хрустит!» – а тот отвечает: «А под ним – капуста!» Наверное, художник хотел обличить бесхозяйственность колхозов, это позволялось в СССР в качестве самокритики – но фраза о потаенной капусте, скрытой под снегом, стала одним из лозунгов хеленуктов, подпольной группы русских сюрреалистов. Спустя много лет эта фраза добралась до Парижа, где и превратилась в знаменитое «Под брусчаткой – пляж».

– Вы в самом деле разбирали мостовую, чтобы строить баррикады?

– Это национальная традиция, крошка. Во всех революциях XIX века шли в ход европейские булыжники. А мы считали себя наследниками Коммуны! Кровь бунтовщиков смыли с мостовых, но она текла в наших жилах, стучала в наших сердцах. Смешиваясь с апельсиновым соком Веселых Проказников, со сладковатым дымом индийской конопли, она несла желание, страх и надежду, раскалывалась канонадой и мерным гулом истории отдавалась в ушах. Такую музыку лучше слушать вдвоем – ты понимаешь, о чем я?

Мы не можем с определенностью сказать, понимает ли мужчину его собеседница, но сами, конечно, прекрасно понимаем. Музыка, чтобы слушать вдвоем, – это скрип матрасных пружин, скрип рассохшихся кроватей общаг и хостелов, аккомпанемент, в удачный день несущийся из-за каждой закрытой двери. Я знаю цену такой музыке – чуть выше тарифа местной проститутки.

– А когда вы захватили административный корпус, вы в самом деле там… ну… занимались сексом?

Зал парадных заседаний. Глубокие кресла, мягкие, обволакивающие, поглощающие. Бархат сидений. Багровый плюш занавесей. Огромный полированный стол, сверкающий, как поверхность моря. Полноватая блондинка в тугих джинсах полуложится на него, оттопырив аппетитную попку и почти вывалив роскошную грудь из расстегнутого ворота ковбойки:

– Я хочу заняться любовью! Прямо здесь!

Раймон, самый старший из нас, одергивает ее:

– Не будем превращать революцию в бордель!

– И тут же десяток голосов, один за другим:

– Как сказал Бол-Кунац министру: «Если вы сами импотент – не мешайте трахаться другим!»

– Мао сказал: «Секс – это хорошо, но не слишком часто!»

– Ну, возможно, для китайцев так и есть!

– Революция не нуждается в самооскоплении активистов…

– Мы не потерпим расизма, товарищ!

Громкие, резкие, спешат высказаться, перебивают друг друга. Вы слышите их? Спустя годы далекое эхо этих голосов все еще звучит в университетских библиотеках и залах.

– Парижская Коммуна длилась всего 72 дня – но это были 72 дня свободы! Мы хотели создать свою утопию, свою Зону, в которой, пусть ненадолго, могли бы быть свободны… мы хотели взорвать мир… мы мечтали… в переполненных аудиториях университета, в прокуренных комнатах, за столиками кафе… Мы надеялись, нам на выручку придут негры из Окленда и Гарлема… не прекраснодушные наследники преподобного Мартина Лютера Кинга, нет, боевики «черных пантер», крутые уличные парни, в кожаных куртках, в беретах, вооруженные бейсбольными битами… ножами… пистолетами… автоматами… целая армия угнетенных… передовой отряд третьего мира.

Девушка кивает. Ее большие губы приоткрыты, ослепительно-белая полоска зубов, широкие крылья приплюснутого носа, распахнутые глаза, массивные кольца оттягивают черные мочки ушей. Она сидит нога на ногу, щиколотку охватывают ремешки сандалий, левая ступня едва касается шестиугольных узоров трибального ковра. Длинные пальцы скручивают косяк, браслеты на запястьях бликуют в лучах полуденного солнца. Рядом с ней – белый мужчина, в голубых джинсах, цветастой рубашке, распахнутой на груди, волосы собраны в конский хвост, борода растрепана. В правой руке у него пистолет, на лице застыла зловещая улыбка. Крупные красные буквы косо пересекают афишу, но надпись не разобрать – декан не узнаёт алфавит. Славянский? Греческий? Хинди? Суахили? Ему хочется сорвать афишу, но их разделяет дымчатое стекло: загорается зеленый, «кадиллак» трогается, позади остается захваченный университет, расклеенные на столбах листовки и афиши, гомонящая толпа студентов, унижение и бессилие…

– Мы явились на переговоры в купальных костюмах: девчонки в бикини, мы в обтягивающих плавках. Мы взяли с собой зонтики – большие черные зонты! И вот такой процессией прошли к месту встречи с деканом, скандируя лозунги, цитируя Мао, Троцкого и Че Гевару. Они, конечно, рассвирепели!

Я перевожу взгляд на пару за соседним столиком. Мужчина уже накрыл ладонью кисть рыжеволосой девушки.

– И что вы сделали тогда? – спрашивает она.

Ее лицо раскраснелось, румянец заливает широкие скулы, чуть припухшие губы дрожат. Я безошибочно определяю эту дрожь – дрожь боли, возмущения, ярости.

– Мы не можем это так оставить! – (Негативная вибрация злости, ненависти, бессилия.) – Наших товарищей, вышедших на мирную демонстрацию, польское правительство бросило в тюрьму! Мы должны выступить! Пусть нас арестуют, изобьют! Пусть, и даже чем хуже, тем лучше!

Глубокий голос, грудной, размеренный. Толпа затихает при первых звуках. Он поправляет очки, отбрасывает назад взлохмаченные рыжие волосы:

– Я ослышался? Что значит: «Чем хуже, тем лучше»? Если кто хочет предаться мазохистским радостям, если кому охота доказать чистоту своей революционной веры, став мучеником, – вперед, я отговаривать не стану. Но не забудьте: цель революционного действия – успех Революции, а не личное самосовершенствование с целью обеспечить себе местечко в раю марксистских героев. Не ошибитесь храмом, товарищи, здесь веруют в счастье, христианская жертвенность – вход рядом. А наша цель – добиться, чтобы власть наложила в штаны, и мы вовсе не хотим помочь ей оттрахать нас без всякой пользы и, в частности, без пользы для товарищей, которые уже сидят в тюряге!

Девушка в светлом платье в бежевую полоску кричит «браво!» – такая хорошенькая, что же он не заметил ее раньше? Одобрительные возгласы, гром аплодисментов. Занавес падает, антракт, зрители спешат в фойе, к круглым столикам буфета, официанты в белоснежных костюмах разносят ведерки с ледяным шампанским. Мы замечаем немолодого мужчину в смокинге, чуть-чуть седины в волосах, собранных в конский хвост, девушка в вечернем платье, золотая цепочка на длинной шее, браслеты на запястьях вспыхивают алмазным блеском.

– Все было не так, – размеренно говорит мужчина. – Они плевать хотели на все эти собрания. Они боялись только рабочих. Мы придумали план: на Первое мая рабочие должны пойти гулять между их особняков. Не демонстрация, просто прогулка. С детьми, с семьями… толпа рабочих… не за что арестовывать, некого разгонять…

– И рабочие пошли?

– Нет, конечно. Каждый, кто хотя бы раз заглянул в Маркса, знает, что рабочие массы находятся под влиянием идеологии буржуазии, которая их эксплуатирует.

– И что вы сделали тогда?

– О, мы придумали прекрасный ход! Мы выдвинули делегатом в студенческий совет университета морскую свинку. Потом, в августе, Эбби Хоффман в Чикаго прожужжал все уши со своим мистером Пигасом, кандидатом в президенты, но изначальная идея была наша. Морская свинка – лучший представитель студентов для диалога с профессорами!

– А в каком университете это было?

– Да не важно… – говорит мужчина. – Я и так сказал слишком много.

– А это правда, что вы собирались кислотой отравить водопровод?

– Почему – отравить? Скорее уж – облагородить!

Апельсиновый сок Кена Кизи, синие таблетки Аузли по 500 микрограмм… шестиугольные плитки, замостившие пол, текут как вода. Под брусчаткой – пляж? Как бы не так! Брусчатка – и есть вода! Она течет, перекатывается через тонкие щиколотки, сплетается с ремешками сандалий, взбирается по нежной коже, растворяет, рассредоточивает, охватывает, укачивает, расцвечивает, словно текучие пятна бензедрина – черт, бензина! – на водной поверхности… наших лиц не осталось, наших тел больше нет, наши души взлетают прямо в космос, ракетой устремляются вдоль каналов кундалини, взрывают верхние чакры… радужный космос переливчатых линий… они же – звуки, они же – касания, они же – стихи и запахи, прикосновения и поцелуи… прикосновения – это звук, запах – это свет… синхронизация, объединение, единство… главная революция – это революция сознания… никто из нас не один, но мы едины, едины с космосом, едины друг с другом… усталый шофер, ведущий рейсовый автобус сквозь ночь… официант-индус, несущий бутылку холодного пива девушке за столиком… постаревший полицейский, прислушивающийся к тревожным звукам притаившегося города… укурившийся солдат, ранним утром входящий в деревню… воздух еще свеж, роса блестит на листьях, словно капли влаги на бутылке ледяного пива… он слышит тяжелое дыхание напарника, щелчок снятого предохранителя, автоматически передергивает затвор, деревенская улица пуста, опасность за любым углом… они могут выстрелить с крыши, наброситься, напасть… гребаная война, в которой нет мирных жителей… старик нагибается над грядкой, ищет припрятанную гранату… девушка стыдливо прикрывает лицо, завлекает, уводит в ловушку, подставляет под пули снайпера… ребенок машет тебе рукой, чтобы потом выстрелить в спину… проклятые чучмеки, любая старуха, любой малец могут убить тебя, убить тех, с кем ты пришел сюда, с кем делишь солдатский паек… ты вздрагиваешь от каждого шороха, не веришь самому себе… стреляешь на любой звук, на хрустнувшую ветку, на шарканье подошв, на скрип двери… сначала стреляешь, и только потом видишь, кого убил, только потом отдаешь приказ, бессмысленный приказ на абсурдной войне, кричишь убейте их всех! – и солдаты стреляют, опустившись на колено, перебегая от одного горящего дома к другому, будто в самом деле ожидая ответного выстрела, будто веря, что здесь есть кто-то, кроме женщин и детей, кроме запаха горящего бамбука и собственного пота, кроме обманчивой утренней свежести, стонов раненых, детского плача, разрывов гранат, одиночных выстрелов… когда участвуешь в абсурдной войне, для придания ей смысла иногда делаешь что-то непонятное… убиваешь людей, чтобы дать себе разрядку, дать выход своей ненависти, своему гневу, своему страху… обжигающий металл раскаленного ствола – это невнятное бормотание на чужом языке, прерванное выстрелом… вонь горящей плоти – это вспышка взрыва… прикосновения – это звук, запах – это свет… синхронизация, объединение, единство… дурной трип – это то же самое, что удачный трип, детка… ты же читала Тимоти Лири?.. тибетская книга мертвых для тех, кто принимает кислоту…

(перебивает)

Иногда никакой кислоты не надо – и так всё понимаешь.

Однажды в Вене я накурился и пошел в Музей истории искусств. Я его хорошо знаю и очень люблю. В зале Брейгеля я долго рассматривал «Возвращение охотников», «Ловцов птиц» и «Пост и карнавал». Потом подошел к «Избиению младенцев». Там воины Ирода изображены в виде ландскнехтов с флагами Габсбургов. Историческая достоверность, как мы знаем, не интересовала старых мастеров.

Я смотрел на эту картину – и вдруг я ее почувствовал! Прозрачный горный воздух, утренний морозец, приятный такой, бодрящий… вдыхаешь полной грудью, хорошо-то как!.. а кругом женские визги, детский плач, кто-то убегает, а ты поднимаешь этот свой меч, и на душе такая молодецкая удаль… вот сейчас рука пойдет вниз, тяжелый меч придает ей ускорение, сталь входит в плоть, рассекает с одного удара, без сопротивления, почти без задержки. И такая гордость за свое мастерство, за хороший удар, такая, знаешь, радость: верное оружие, хороший конь, надежные друзья, из наших никто не погиб…

Я там, наверное, полчаса стоял. Мне после этого никаких военных воспоминаний не надо: я и так понял, как происходит зачистка.

Девушка смотрит на него влюбленно, глубокие черные глаза, длинные пальцы сжимают ножку бокала, дрожат, стекло чуть запотело, капли влаги сверкают, как бриллианты в лучах полуденного солнца.

– И что дальше? – спрашивает она.

Чуть припухшие губы приоткрыты, он слышит ее прерывистое дыхание. Он бережно расстегивает «молнию», она через голову стаскивает светлое полосатое платье. Рыжая копна волос рассыпается по плечам, струится сиянием. Набирает полный рот дыма, выдыхает первым же поцелуем… клубящийся сладковатый волшебный туман наполняет легкие, проникает в переплетенье альвеол, Мария Хуана венчает нас этой ночью. Наших тел больше нет, наши души взлетают прямо в космос, ракетой устремляются вдоль каналов кундалини, взрывают верхние чакры.

Иногда занимаешься сексом, просто чтобы дать себе разрядку, дать выход своей ненависти, своему гневу, своему страху… но этой ночью – нет, этой ночью был акт любви, синхронизация, объединение, единство…

– Если у нас будет ребенок, он будет жить уже после революции, после победы революции…

– Это будет дитя новой эры, эры Водолея…

– Мы будем принимать кислоту, чтобы учиться у него…

– Он придет в новый, в лучший мир…

– Мы будем бороться за этот мир…

– Будем бороться и победим!

– Пусть нас арестуют, изобьют, бросят в тюрьму – мы не сдадимся, мы не уйдем!

И хор тысячи голосов отвечает: «Мы не уйдем!» Взявшись за руки, сцепившись локтями, усевшись прямо на мостовую, встав рядом, плечом к плечу… все вместе, в едином порыве:

– Мы не уйдем, мы не уйдем!

– Когда пустят слезоточивый газ – уйдем как миленькие, – говорят за спиной, но никто не оборачивается.

Они стоят незыблемо. Стоят, как коммунары у стены Пер-Лашез. Стоят, как чикагские анархисты 1888 года. Стоят, как ступени той самой лестницы, о которой через три года споют Led Zeppelin.

Они стоят как скала. Их голоса – единый хор. Их голоса звучат вразнобой. Их голоса ведут каждый свою партию, сливаясь в единую мелодию. Аллен Гинзберг тянет свое ОММММ – и земля вибрирует, земля дрожит.

Я безошибочно определяю эту дрожь – это дрожь революции.

Революцию – немедленно!

Make Love Not War!

Парк принадлежит народу!

Polska czekana swego Dubczeka!

Меньше монументов – больше мыслей!

Девственность – причина рака!

Мы все – немецкие евреи!

Они лежат, обнявшись, вжавшись друг в друга, и она шепчет:

– Я-то в самом деле почти что немецкая еврейка, мой отец – немецкий коммунист, а мать – полька, а это, считай, еврейка. Мама даже хотела назвать меня Беатой, в честь подруги детства, погибшей в лагере.

Они лежат обнявшись, при свете крупных южных звезд, тихим шепотом она читает стихи Сильвии Фейн про девять маленьких смертей, девять миллионов…

– Во время войны у нее случился выкидыш, и она написала стихи обо всех погибших детях и посвятила памяти своего нерожденного Билли. Мне кажется, это лучшие стихи XX века.

Черное море бьется о берег Львиной бухты. В лунном свете девичья кожа отливает золотом и слоновой костью. Крупные звезды сияют, словно бриллианты, качающиеся на подвесках вдоль тонкой высокой шеи, словно капли влаги на запотевшем стекле… я делаю еще глоток пива и слышу, как девушка за соседним столиком спрашивает:

– Вы действительно после занятий любовью читали стихи… об Освенциме?

– Конечно. Память об Освенциме – двигатель революции. А чем больше мы занимались любовью, тем больше жаждали революции.

Теперь мужская рука поглаживает смуглое колено, ползет по полноватому бедру, ворошит бахрому подола. Я опускаю глаза на лежащую на столе газету – на первой полосе цветной снимок: фаланга полицейских, лица скрыты масками, квадратные плечи, настоящие солдаты Империи, надвигаются один за другим, земля дрожит у них под ногами… действие внезапно возобновляется – вновь та же самая сцена, она разворачивается стремительно, всегда подобная себе самой.

– Мы не уйдем! – кричат демонстранты. – Мы – партизаны ФНО! Здесь наш Вьетнам!

– Расходись! Расходись! Расходись! – скандирует полиция. С дубинками в руках отряд прокладывает путь в облаке слезоточивого газа. – Расходись! Расходись! Расходись!

Баррикады Латинского квартала встречают их градом булыжников, и длинные зеленые фургоны, готовясь к атаке, рассредоточиваются вдоль 116-й улицы. В 2:30 ночи тысяча полицейских штурмом берут Университет Освобождения им. Малькольма Икс (бывший Гамильтон-Холл), а потом, сметая все на своем пути, выдвигаются к Грант-парку, где все еще гудит ОМММ изрядно охрипшего Гинзберга. В небе над Беркли появляются вертолеты, я слышу, как кто-то кричит:

– Они зальют нас напалмом, как во Вьетнаме!

Глаза слезятся, это пустили мейс, а может, горят покрышки на Грушевского. Русские танки входят в Прагу, китайские утюжат Тяньаньмэнь, на станции Гдыня-Судоверфь раздаются первые выстрелы… только глава вымышленной республики Карадаг все еще храбрится:

– У меня пятьдесят бойцов, и все мужчины, а не маменькины сынки. Если они высадят десант, нет никаких сомнений: мы его сбросим в море.

– Лицом к стене, ублюдок! – орут полицейские.

– Свиньи, свиньи! – скандируем мы в ответ.

Клубы слезоточивого газа наполняют легкие, проникают в переплетенье альвеол… дубинкой – по почкам, кастетом – по лицу, в пах – сапогом… волосы намотаны на кулак, у самых глаз – брусчатка, но пляжа под ней не разглядеть… в черепной коробке взрывается фейерверк, седьмая чакра распахивается, ты покидаешь тело, как покидают горящий дом, ракетой устремляешься к небесам, уходящей тональностью затихаешь в воздухе, из небесной выси видишь, как смыкаются две толпы, проникают друг в друга множеством тентаклей, смешиваются, переплетаются, в смертной схватке, в отчаянном броске, в жадном порыве… просто чтобы дать себе разрядку, дать выход ненависти, гневу, страху…

– Свиньи, свиньи!

Запах черемухи, слезы на глазах, боль, тошнота. Наш американский Освенцим. Если бы вместо слезоточивого и нервнопаралитического им выдали «Циклон-Б», они были бы только рады!

– Свиньи, свиньи! – лучшим рок-н-роллом. – Свиньи, свиньи! – как грохот африканских барабанов. – Свиньи, свиньи! – апофеоз, взрыв, крещендо!

Мы не сдадимся! Они разомкнули наши объятия, разорвали нашу цепочку, отлавливали по одному, избивали и кидали в тюрьмы – но мы не сдадимся! В подвалах, на подпольных квартирах, в сумасшедших домах, на полу общежитий – не сдадимся! Сквозь слезы, сквозь тошноту, из последних сил… это наш фронт… наш с тобой… наш рок-н-ролльный фронт!

Они будут прятать трупы, запугивать родственников убитых, врать по телевизору и радио… но мы все равно не забудем тех, кто погиб за любовь и свободу, за революцию и справедливость, за хлеб и вольность, за новую Польшу, новую Францию, новую Чехословакию, новую Америку!

Ночью граффити проступают на стенах города как «мене, мене, текел, упарсин». Написанные краской и мелом, процарапанные в штукатурке старых домов, размашистым почерком, во всю улицу, словно рукой гиганта: «Запрещено запрещать!», «Здесь не Вьетнам!», «Социализму – да, оккупации – нет!», «Никогда не работайте!», «Я провозглашаю вечное государство счастья!»

Да ладно врать! Эти лозунги никогда не появлялись в одном и том же городе! Ты просто собрал воедино все байки, которые рассказывают о героическом Шестьдесят Восьмом, – и теперь втираешь встречным цыпочкам в надежде задурить им голову. Придумал Народную Республику Рок-н-Ролла, выдумал «маленькую страну в Восточной Европе» – не то Польшу, не то Чехословакию, не то какую-то республику Карадаг – и, лапая собеседницу под столом, вещаешь про героическую борьбу.

Капуста под снегом, пляж под брусчаткой, дайте хлеб – голодным, миру – шанс, власть – воображению и секс – неудовлетворенным старым врунам, похотливым сатирам с их бесконечными повторами, с пересказом сцен, сюжет которых всем заранее известен. В очередной раз наступает ночь любви, ночь перед битвой, ночь решительной схватки… в очередной раз ложь проникает в уши, словно готовя другие отверстия к другим проникновениям… в очередной раз потная мужская рука ползет по бедру, забирается под бахрому юбки, ощупывает, тискает, мнет… ох, неужели ни одна девчонка не ответит так, как он заслуживает, – презрительным смехом, пощечиной, ударом в лицо?

Рука взлетает ввысь, ладонь рассекает воздух, со звоном входит в соприкосновение со щекой… он едва не падает вместе со стулом, красное пятно расплывается на скуле…

– Кончай врать! Эти лозунги никогда не появлялись в одном и том же городе. Последний раз: где это случилось?

– В римском квартале Чехаго, офицер. В старинном городе на берегу восточно-европейского озера Мичиган, как раз там, где в него впадает Сена.

– В какой стране?

– Я же сказал: в республике Карадаг. В августе 1968 года.

– Сколько было участников выступлений?

– Офицер, вам это лучше знать. Все газеты пишут, что мы – удолбанные наркоманы, неспособные сосчитать до десяти. Нам кажется, что на митинге были десятки тысяч человек, а полицейский доклад говорит, что их было не больше трехсот.

– Возможно, так оно и было? Давайте запишем: человек двести – двести пятьдесят?

– Иногда я думаю, что только семь. Или восемь. Максимум – девять, если считать младенца в коляске.

– Арифметика – не ваша сильная сторона, обвиняемый.

– Я плохо умею считать, офицер. Цифры применимы к деньгам, к банковским процентам, к росту производства по сравнению с 1913-м или 1939 годом. Но каждый человек уникален, в каждом – целый мир. Как можно складывать людей? Ты – во мне, я – в тебе. По сути, мы едины.

– Вот только я останусь в этой комнате, а ты отправишься в свою камеру.

– Это лишь потому, что еще не победила революция. Когда революция победит – мы вас сажать не будем. Мы считаем, что всех полицейских и политиков можно реабилитировать. Мы отправим вас в лагеря бесплатно овладевать полезными профессиями.

– Ага! Вот ты как? Отправить в лагеря? Как коммунисты и нацисты?

– Нет-нет, если вы не захотите отправиться в лагерь и освоить полезную профессию, вас никто не станет заставлять. После революции вы сможете жить на пособие.

– Правда ли, что после революции вы уничтожите не только частную собственность, но и семью?

– Секс будет освобожден. На каждом перекрестке воздвигнут подмостки, самых красивых девушек города уложат там в разнообразных позах. Любой прохожий сможет принять участие в ритуальном совокуплении. По своему вкусу ты сможешь выбирать, под чем это делать, – под кислотой, бензедрином, гашишем… под DMT… под секоналом, амиталом, нембуталом, туиналом… Это будут цирковые игрища, наподобие античных, – невиданный пир секса, наркотиков и революционного насилия.

– Мысли о сексе заводят тебя?

– Синхронизация, крошка. Синхронизация, объединение, единство. Секс помогает нам раскрыть это единство. Марксисты говорили от лица рабочих, анархисты – от лица свободных людей. Мы выступаем от имени таламуса, желез внутренней секреции, клеток организма! Мы не станем людьми в том смысле, в каком обезьяны – это обезьяны, а собаки – собаки, пока не начнем трахаться, когда и где нам захочется, как другие животные. Ебля на улицах – не эпатаж, а освобождение наших тел. Не освободив наши тела, мы по-прежнему останемся добропорядочными благоразумными роботами!

Она слышит прерывистое дыхание. Бережно расстегивает «молнию» на его ширинке, опускается перед ним на колени. Ее припухшие губы чуть приоткрыты. Рыжая копна волос рассыпается по плечам, струится сиянием послеполуденного солнца, отраженным от гладкой поверхности залива. Пять шестиугольных столиков, смуглый официант в белой куртке, на стенах – застекленные постеры старых фильмов. За соседним столиком – юная блондинка в голубых джинсах и цветастой рубашке, расстегнутой так, что виднеется молодая, не стесненная лифчиком грудь. Ремешок сандалий охватывает тонкую щиколотку, блондинка сидит нога на ногу, чуть покачивая левой, возможно – в такт колебаниям теней пальмовых листьев. Вызывающе-эротическим движением подносит ко рту запотевшую бутылку пива, чуть припухшие губы обхватывают горлышко мягким, обволакивающим кольцом.

Нам не виден мужчина, который сидит рядом с ней, мы слышим только его голос – уверенный, спокойный, глубокий. Голос человека, привыкшего отдавать приказания.

– Мы называли их фашистами, но мы были неправы. Нацизм ликвидирует оппозиционеров, а либеральный капитализм их нейтрализует. Они никогда не простят нам, что под кислотой мы узнали: смерти нет, мы никогда не умрем. Как контролировать население, знающее, что никогда не умрет? Кислота дала нам рентгеновское зрение, им надо было отнять его у нас, заполнить каждую минуту нашей жизни ложью, усадить напротив телевизора, превратить рок-н-ролл в колыбельную. Так они победили. Они снова усыпили нас, заставили забыть, что жизнь пульсирует в каждой плитке пола, в каждой песчинке пляжа, что каждая крупинка бытия сияет и переливается отблеском вечности, что мы все едины и каждый из нас един с космосом, – и в конце концов они добились своего, заставили нас забыть, что мы не умрем. И потому я говорю: сила либерализма – в его мягкости, в его каучуковости, в его тактике амортизации. Режим вбирает в себя любой протест.

– Но насилие… насилие, направленное против капиталистического общества… разве это не единственное, что общество не может вобрать в себя?

– Милая моя малышка, увы, это ложно, даже если так учил Маркузе, даже если это сказал сам Бол-Кунац! Система вбирает в себя и насилие. Либеральный капитализм обращает насилие оппозиции в свой капитал, запугивает им средние классы, их страхом укрепляя свою власть.

– Значит, Система непобедима? – с улыбкой говорит блондинка, ставя бокал на белоснежную скатерть. Звенит третий звонок, зрители один за другим покидают фойе. Пожилой мужчина с волосами, чуть тронутыми сединой, подает руку своей спутнице:

– Да. Система убьет одних и инкорпорирует других. Вот и весь выбор: стать частью системы или умереть. И ты знаешь мой выбор.

Зрители рассаживаются, мягкие бархатные кресла принимают их в свои объятья, инкорпорируют их ягодицы, обхватывают обнаженные спины дам, усталые, полусогнутые спины их спутников.

Это – история поражения. Система убила одних и инкорпорировала других, а меня – выплюнула, как изжеванный, потерявший вкус чуингам. Я мечтала, что моя дочь будет расти в новом мире, но мать сразу после роддома забрала у меня Моник. Ты даже не знаешь, кто ее отец, – пусть и она не знает, что ты – ее мать. Год в психиатрической лечебнице ломал и не таких, как я. Вежливые люди в белых халатах, смирительная рубашка, мягкие стены, аминазин и электрошок перемешали мои воспоминания, перетасовали, как колоду крапленых карт. Я видела лучшие умы своего поколения, мой ум разрушен безумием, я больше не верю в победу, не верю в борьбу… теперь я – только зритель.

Поднимается занавес. На сцене – комната, стены покрыты шестиугольными плитками. В центре – привязанный к стулу бородатый и длинноволосый юноша в испачканных голубых джинсах и разорванной рубашке. Хорошо виден мускулистый торс, покрытый густым волосом. Женский голос спрашивает, вероятней всего – из скрытых динамиков:

– Как ваше имя?

– Куронь и Модзелевский.

– Что?

– Куронь и Модзелевский, – повторяет юноша.

По залу проносится шепоток недоумения. Зрители переглядываются: он что, обдолбался? Что он несет? В конце концов, это неуважение к суду.

– Обвиняемый, перестаньте валять дурака!

– Ваша честь, я хочу сказать, что сегодня в коммунистической Польше судят двух диссидентов, Яцека Куроня и Кароля Модзелевского, и я взял себе их имена, дабы показать, что борьба за свободу…

– А не потому, что ваша любовница – наполовину полька?

– Она – немецкая еврейка, ваша честь. Мы все – немецкие евреи.

Полицейский с размаху бьет юношу дубинкой чуть выше поясницы. Тот падает вместе со стулом. Полицейский поднимает его, намотав на кулак длинные волосы.

– Жаль, твои родители не сдохли в Освенциме, говнюк, – шипит он сквозь зубы. – Мне бы не пришлось с тобой возиться! – Следует еще один удар.

– И что было дальше? – спрашивает женский голос. Я различаю едва заметную дрожь – и хотя я не вижу ту, что говорит, готова поклясться, что щеки ее раскраснелись, припухшие губы чуть приоткрыты, а глаза расширены от возбуждения.

– Я постарался не думать о боли. Каждый удар я представлял себе крошечным оргазмом. Я ощущал, как лопаются мои кровеносные сосуды, и воображал, что они эякулируют. Перед тем как потерять сознание, я кончил, как не кончал ни с одной женщиной.

– Ты, должно быть, мазохист.

– Нет, это просто власть воображения. Для меня тюремная камера превращалась в комнату, где мы провели нашу единственную ночь. Я хорошо запомнил гексагональный узор на обоях, словно пчелиные соты. Обнявшись, мы лежали на узкой кровати, я вдыхал запах ее тела.

– Оно пахло удовлетворенной женщиной?

– Оно пахло солнцем и морем, нагретыми за день скалами, крупными южными звездами. Той ночью она сказала, что ее отец – крупный криптограф, всю жизнь работающий на Пентагон, а мать – эмигрантка, бежавшая из Польши во время войны. Ее даже должны были назвать Беатой, но в последний момент передумали.

– И как ее назвали?

– Она не сказала. Я называл ее Беатой в ту ночь. Потом я узнал, что это по-польски значит «приносящая счастье».

– Она делала тебя счастливым? А я?

Девушка улыбается. На ней – декольтированное золотистое платье, обнажающее худые плечи и маленькую грудь профессиональной модели, подол едва прикрывает колени, щиколотки туго стянуты ремешками сандалий, рыжие волосы коротко острижены, в мочках ушей – крупные, африканского вида серьги. Судя по всему, она стоит на подиуме, левая рука уперта в бедро, правая опущена вдоль тела. Подпись под фотографией непонятна, как и все надписи в этой стране.

Я складываю газету и окликаю смуглого официанта, уже десять минут как скрывшегося в подсобке. Моя бутылка пуста, я хотела бы еще пива. Официант не появляется, я иду разыскивать его. Проходя мимо соседнего столика, бросаю быстрый взгляд на сидящую там пару: молодая брюнетка в шортах и гавайской рубашке и седоволосый мужчина средних лет, деловито лапающий ее под столом.

– Это – история поражения, – говорит он. – Конечно, у меня было много женщин, и каждый раз я надеялся, что снова встречу Беату. Каждый человек уникален, в каждом – целый мир, но по сути люди – едины. Сакральный акт секса говорит нам об этом. Ты – во мне, я – в тебе. Но если так – Беата может таиться в любой из моих…

На секунду мужчина замолкает, будто стараясь подобрать слово. Как лучше сказать? Любовниц? Возлюбленных? Партнерш? Подруг? Кисок?

– Мне омерзительна эта мизогинистическая лексика, – говорит затянутая в кожу брюнетка и с размаху бьет дубинкой привязанного к стулу юношу. – Не для того мы сделали революцию, чтобы слушать мужских шовинистов!

Связанный, он валяется на полу, покрытом шестиугольниками. Три девушки в коже – блондинка, брюнетка и рыжая – стоят над ним, время от времени нанося новые и новые удары.

– Секс – это революционное насилие…

– Ты же любишь насилие, а?

– Попытайся кончить, говнюк…

– Представь, что каждый удар – это оргазм.

– На что тебе воображение?

– Или у тебя есть только член?

Яркая вспышка – и изображение гаснет. Смущенный официант поднимается с продавленного кресла, выключив телевизор.

– Простите, мэм, – говорит он, – я не слышал, что вы меня звали.

Он достает из холодильника бутылку:

– За счет заведения!

Я делаю глоток.

Губы плотно охватывают горлышко, но все равно несколько капель стекают по подбородку, потом – по длинной шее, неестественно белой для такого солнца, и в конце концов исчезают в вырезе цветастой рубашки, вероятно, иссякнув где-то между двумя полными грудями. Девушка вытирает рот и смеется, мужчина плотоядно смотрит ей за пазуху.

Власть воображения велика. Я могу представить, как они выходят на парковку, садятся в его малолитражку и едут к нему. По дороге он то и дело кладет ладонь ей на колено, а в квартире набрасывается прямо в прихожей, жадно, ненасытно. Так успешный биржевой брокер рвет одежду на журналистке-практикантке, решившей взять у него интервью… мнет в горсти маленькие груди, коленом раздвигает ноги, задирает юбку, затыкает рот мокрым поцелуем… и вот уже сопротивление слабеет, бедра раздвигаются, губы открываются навстречу… в последний момент она выскакивает из объятий и шепчет:

– Подожди, мне надо в душ.

В ванной она долго смотрит на свое отражение. Копна светлых волос, крупный рот, тяжелые груди, длинные ноги – отлично выглядит для своих двадцати пяти. И зачем она, такая молодая и красивая, собирается трахаться с этим старым козлом? Только потому, что он разжалобил ее рассказом о своей молодости и потерянной любви? Фу, какая дешевка!

Это – история поражения. Она нагибается, чтобы расстегнуть ремешок сандалий. Шестиугольные плитки пола образуют идеальный узор, уравновешенный, симметричный. Так выглядят пчелиные соты – и нам неслучайно нравится этот рисунок. Улей – лучшая модель нашего общества, в котором у каждого есть свое место. Доводилось ли вам слышать о революции пчел?

– Никогда.

– Вот именно. И дело не в том, что пчелам не хватает разума, – это одни из самых умных животных. Напротив, пчелы достаточно разумны, чтобы понимать, что улей создан для них, а они – для улья. Это и есть социальная гармония, идеальная система.

– И кто ты в этом улье? Уж точно не рабочая пчела! – Брюнетка в вечернем платье улыбается своему спутнику. – Тогда трутень?

– Нет, – отвечает мужчина, – я – матка. Я – в самом центре улья.

– Но матка – женщина.

– Это неважно. Мы же всегда выступали за равноправие полов.

Женщина смеется и, едва опираясь на руку своего кавалера, начинает спускаться по лестнице. Каблуки ее босоножек звонко стучат по мрамору, золотистые ремешки туго обхватывают тонкие щиколотки. Шофер распахивает дверцу лимузина, и пара скрывается в утробе автомобиля.

Это – история поражения. Власть осталась старикам. В мире без революции Моник воспитывают мои родители, говоря ей, что я – ее сестра. Моя дочь вырастет скучной. Воспитанная стариками, она будет старухой с самого своего детства.

Лимузин останавливается у парадного входа. Коринфские колонны, греческий портик, пошлая роскошь ложного классицизма. Каблуки босоножек монотонно ударяют по мраморным ступеням, золотистые ремешки туго обхватывают тонкие щиколотки. Ухоженная рука немолодой женщины расстегивает застежку, сандалии падают на вымощенный шестиугольной плиткой пол ванной комнаты. Она поднимает глаза: золотая рама превращает зеркало в картину. Амальгама, свет. Два на три метра. Обнаженная купальщица. Скорее Рубенс, чем Ренуар. Полные бедра, немного отвисшие груди, вполне заметный живот. Седину закрасить проще всего – и потому волосы такие же черные, как в молодости. Она осторожно опускает ногу на дно ванны – размером почти с бассейн – и включает горячую воду. Из-за запертой двери доносится голос – глубокий, грудной, размеренный:

– Ты скоро?

Она выскальзывает из ванной, накинув видавший виды халат. Может, это комплекс Электры? – думает она. – Или просто акт благотворительности? Можно представить, что я в Индии и подаю милостыню нищему. Или бросила квотер бездомному в Сан-Франциско. Впрочем, и здесь, в Греции, наверняка полно бездомных.

Она глядит в окно: солнце медленно клонится к закату, раскатав от горизонта до берега красную ковровую дорожку, словно на подиуме или на ступенях каннского Дворца фестивалей. За такой вид я и люблю этот ресторан: большие панорамные окна искупают несовершенство кухни. Удивительно, как мало людей знают про это место. Кроме меня, в зале почти никого нет, если не считать пары, сидящей на диванчике лицом к океану. Видны аккуратная мужская стрижка и рыжая копна волос его спутницы. Время от времени появляется тонкая рука и, позвякивая серебряными браслетами на запястье, поправляет прическу. До меня доносятся только обрывки разговора:

– …она может таиться в любой из моих подруг…

– …но если ты так изменился, то и она… вы просто не узнаете друг друга, если даже и встретитесь…

– …я должен почувствовать…вспомнить…

– …вы же были удолбанные… что там запомнишь?.. и что ты ей скажешь?

– …предали мечты своей юности…

– …лежать рядом и вспоминать друг друга, не зная даже, что вспоминаете человека, до которого рукой подать.

– …по сути, все люди едины…

Я ударяю по телевизору кулаком, звук становится четче. Торжественная музыка, фортепьяно, струнные, возможно, даже орган… никаких ударных и электрогитар… на экране – просторная спальня в богатом доме, пол покрыт ковром с трибальными гексагональными узорами, на стенах – картины в золотых рамах: морской пейзаж с заходящим солнцем, по-японски минималистическое изображение пальмового листа – скорее силуэт, чем лист, – и Венера (нимфа? Сусанна?), вытирающая после ванны свое пышное тело.

В центре спальни – большая кровать. Укрывшись одеялом, в ней лежит седоволосый мужчина с аккуратно подстриженной бородой. На противоположном краю сидит немолодая женщина в шелковом пеньюаре. Она вынимает из ушей маленькие бриллиантовые сережки и осторожно кладет их на туалетный столик. Мы видим, как ее длинные пальцы нажимают кнопку выключателя. Затемнение.

Мгновение – и мы видим двух молодых людей, исступленно занимающихся любовью в слабоосвещенной комнате. Их страсть, очевидно, контрастирует с усталостью и взаимным равнодушием уснувшей семейной пары. Волосы спадают девушке на лицо, мы не можем рассмотреть ее черты. И вообще – вся сцена подернута дымкой не то от сигарет и косяков, не то от патины, которой память покрывает полузабытые, но милые сердцу образы. Где-то вдалеке слышны аккорды рок-н-ролла, барабаны и гитарное соло. Они затихают по мере того, как гаснет экран. На секунду вспыхивает надпись «это – история поражения» (а может, нам только почудилось?), юные лица в любовном экстазе, тонущая в сумраке роскошная спальня, всплеск ударных, титр «конец фильма», яркий свет, зрители тянутся к выходу, и только парочка в заднем ряду никак не может оторваться друг от друга.

Тьма снова опускается на пустой зал, на экране проступает полуденное кафе у моря. Резкие тени пальмовых листьев колышутся на полу, вымощенном шестиугольной плиткой. В кафе никого нет, если не считать немолодого мужчины в гавайской рубашке и линялых джинсах. Одиноко он сидит за круглым столом, перед ним несколько пустых бутылок из-под пива. Это уже не человек, привыкший, что его слушают, а просто старик, растерявший идеалы своей молодости. Может, он штурмовал административные здания, выходил на митинги, дрался с полицией… может, он взрывал бомбы… может быть, он вообще не участвовал в борьбе. Он сидит неподвижно, камера приближает его лицо, и мужчина говорит, обращаясь к опустевшему залу, спокойно и глухо:

– Как меня зовут? В какой стране это было? В каком городе? Да разве это важно? Как вверху – так и внизу. В каждом городке мог быть свой шестьдесят восьмой год. Не все, что не попало в телевизор, никогда не существовало.

Он закуривает – не то самокрутку, не то косяк.

– Если я и соврал, – говорит он, – то не соврал в самом главном. Мы действительно верили, что гексагональные клетки нашего социального улья растворяются в кислоте, что ЛСД делает мир гибким и текучим. Но Система устояла. Лучшие умы моего поколения разрушены безумием. Наша мечта обернулась пшиком, и воспоминания – все, что нам осталось. Мы что-то сделали не так, возможно – загадали не то желание. Наркотики и рок-н-ролл не принесли нам свободу, а секс… Система инкорпорировала его, чтобы закабалить нас еще больше.

На мгновение камера фокусируется на плакате за спиной мужчины. Молодая девушка в бикини, нитки бус на длинной шее, фенечки на запястьях, ремешки сандалий обхватывают тонкие щиколотки. По-прежнему слышен мужской голос:

– Родись я на двадцать лет раньше, я был бы сейчас благополучно женат, разве что ходил бы к проституткам. Если бы за всю жизнь у меня было две-три любовницы, я считал бы себя донжуаном. А так я при виде любой цыпочки распускаю хвост, что индийский петух, и начинаю заливать, как круто все было в шестьдесят восьмом, как мы сражались и изменили мир. Ну да, девчонки любят победителей. Но мы-то знаем – мы проиграли. Наша история – это история поражения. И дело даже не в том, что Система пожрала нас, – просто зря мы верили, что тот, кто вкусил секса, наркотиков и рок-н-ролла, навсегда останется свободным. Оказалось – свобода заканчивается, как любой другой трип. Остаются только воспоминания, только привычка к тому, что когда-то означало свободу. Только аддикции.

Он стряхивает пепел в горлышко бутылки. Хлопья за стеклом опускаются, как серый снег, как память обо всех сгоревших надеждах.

– Политика, – медленно говорит он, – меня больше не интересует.

Внезапно мужчина оборачивается, словно увидев или услышав что-то, скрытое за рамкой кадра, затем поспешно встает и уходит. Камера берет панорамный вид: солнце опускается в залив, раскатав по его поверхности красную дорожку, листья пальм контрастно выделяются на фоне закатного неба, в прибрежном кафе ни души.

Крупный план шестиугольных плиток пола. Стук быстрых женских шагов. Тишина. Затемнение.

* * *

Персонажи, говоришь, путаются? Ну, мы, люди, вообще склонны преувеличивать нашу уникальность – а нас можно легко одного на другого заменить, не так уж у нас много свободы воли и всякого прочего. Я это понял еще в школе, когда прочитал восточную сказку про царские сны и мудрую змею. Не знаешь? Ну, я расскажу, она не очень длинная.

Однажды царю, как водится в сказках, приснился сон, будто у него в спальне над головой висит лиса. Ну, он пообещал награду любому, кто разгадает сон, и вот явился к нему крестьянин и сказал, что лиса – это обман, и, значит, придворные замышляют предательство. Царь вызвал начальника своей службы безопасности, тот произвел расследование, разумеется, заговорщиков нашли и наказали. Крестьянин получил награду и пошел домой.

На следующий год царю приснилось, будто у него над головой висит меч, и он снова послал за крестьянином. Но год назад крестьянину подсказала правильный ответ мудрая змея, он обещал ей поделиться наградой, однако пожадничал и обманул. Когда же его снова позвали к царю, крестьянин побежал к змее, поклялся, что в этот раз все отдаст вдвое, и змея объяснила: меч – это символ войны, твои, царь, соседи собираются напасть на твое царство.

Крестьянин так и рассказал, и служба внешней разведки, как и в прошлый раз, всё подтвердила, царь ударил первым, разбил врага, а крестьянина пожаловал драгоценным мечом. Но на обратном пути крестьянину опять стало жалко делиться, и, увидев змею, он ударил ее мечом – но не убил, а только отсек кусок хвоста.

Само собой, на третий год царю снова снится сон – на этот раз над ним висят волк и ягненок. Он опять за крестьянином, тот идет, весь никакой, и – оп! – снова змея. Ну, крестьянин кается, клянется, что в этот раз все будет по-честному, но змея как-то даже не слушает его объяснений и говорит: волк и ягненок – символ мирной, счастливой жизни… ну, понятно, почему, возлягут вместе и все такое.

Крестьянин – к царю, так, мол, и так, обрадованный царь ему – награду от всей души, а крестьянин из дворца сразу к змее. Вот, мол, обещанное, отдаю тебе все и еще из дома принесу за прошлые годы. Скажи мне только, почему ты была ко мне так добра? Я же тебя обманул, убить пытался, а ты все равно мне помогала.

А змея отвечает:

– Ничего ты не делал. Просто первый год был год предательства – и ты меня предал. Второй год был год войны – и ты пролил мою кровь. А сейчас год безопасности и мира – и ты примирился со мной. Ну, и иди теперь с миром, не нужны мне никакие сокровища.

Вот то же самое со всеми нами, и даже не с людьми, а с народами. Приходит время мира – все говорят про конец истории. Приходит время лжи и предательства – все включают пропаганду и дают показания на друзей. Приходит время войны – все несутся расширять свои границы, а кто не успел первым – воюет на своей территории. И никакой железный занавес никого не спасает – ведь время лжи или там войны приходит одновременно на всей земле. Может, солнечная активность, может, циклы какие, я откуда знаю? Змея, кажется, тоже не знала, отчего годы меняются.

Что ты говоришь? Если мы будем знать, какой год наступил, тогда и в этот год сможем вести себя не как крестьянин или царь, а как змея? Освободимся, то есть, от проклятия и обретем ту самую уникальность?

Мне это никогда не приходило в голову, если честно. Да к тому же мы и не знаем, кого там змея предала или убила, – сказка-то не про змею, а про крестьянина.

13.4

1992 год

Хрустальный корабль

Колыбельная(remix)

Маргарет двадцать три года. Черная челка спадает на глаза, румянец играет на высоких скулах, бусы побрякивают в такт шагам, соски небольших грудей вызывающе оттопыривают ткань дешевого платья, такого короткого, что едва прикрывает резинку чулка. А может, никаких чулок и нет? Да, точно, никаких чулок, голые длинные ноги, никаких чулок и никаких туфель, босая, Маргарет идет по парижской мостовой, и все оборачиваются ей вслед.

Никто не оборачивается. Никто не обращает внимания.

На самом деле Маргарет минимум на тридцать футов тяжелее, чем надо, чтобы ходить в коротких платьях, тем более босиком. И грудь у нее такая, что без лифчика сразу обвисает, поэтому никаких вызывающих сосков, никакого дешевого платья, да и никаких бус. Кроссовки, джинсы, клетчатая рубашка.

На самом деле Маргарет сорок шесть.

Так что в остатке – черная крашеная челка и, наверное, румянец. Потому что она действительно взволнована. Все-таки первый раз в Европе, да к тому же – в самом Париже.

Она уже посмотрела Нотр-Дам и Джоконду, поднялась на Эйфелеву башню, поплавала по Сене, прислушиваясь к искаженному шумами голосу гида, на плохом английском вещавшего о мостах и набережных.

В Париже никто толком не говорит по-английски, но у Маргарет разговорник, поэтому она не унывает. Вот и сейчас бодро сказала официантке бонжур, мадемуазель, кафе э круассан, сильвупле, – и официантка все поняла, принесла чашечку кофе и настоящий парижский круассан.

Кофе в Париже в маленьких чашках, очень крепкий, и нигде не предлагают долить бесплатно, как в дайнере «У Джо», в Парквилле, штат Колорадо.

Маргарет в Париже уже неделю и немного скучает по дому. Как там ее собаки, Лорд и Бампер? Кэрол такая растяпа, вдруг что-нибудь напутала? Вчера вечером Маргарет даже хотела ей позвонить – но во всех путеводителях написано, что звонить из гостиницы в Америку стоит целое состояние, да к тому же в Колорадо был полдень, Кэрол все равно стояла на кассе № 5 в Walmart'e, щелкала клавишами и кокетничала с покупателями.

Маргарет работала на кассе № 6 – и когда народу было мало, Кэрол жаловалась Маргарет на мужа, хвалилась школьными успехами дочки или просто обсуждала вчерашние теленовости.

Кэрол была страшная болтушка, но Маргарет ее любила. А может, просто привыкла за десять лет.

За соседним столиком что-то тараторят двое азиатов – судя по фотоаппаратам, японцев. Уже немолодые, старше Маргарет лет на пятнадцать. Японка тычет сморщенным пальцем в путеводитель, а муж, затянутый в строгий костюм, что-то бурчит в ответ, глядя на нее поверх квадратных очков.

Наверное, в японском путеводителе написано то же самое, что у Маргарет в «Зеленом “Мишлене”»: знаменитое кафе, где любили сидеть Хемингуэй и Скотт Фицджеральд. А может, там написано о каких-нибудь японских писателях, которые тоже жили в Париже, но о которых Маргарет и понятия не имеет.

Должны же быть в Японии свои писатели или там художники? Не только автомобили и электроника.

Отец Маргарет, старый Дональд «Дон» Пейн, не верил в японские машины. Япошкины тачки, бурчал он. В сорок пятом-то им не до тачек было, когда мы им жопу надрали.

Упрямый был старик: ни за что не хотел иметь дело ни с «тойотой», ни с «хондой». Я, говорил он, торгую американскими машинами. Мощный двигатель, большой салон, настоящее качество. А эти (Дон презрительно махал рукой) – они для карликов. Япошки-то ростом не вышли, вот и машины у них – плюнуть стыдно. А что у наших бензина больше уходит – ну, не так уж и намного. Зато за рулем хоть человеком себя чувствуешь, разве нет?

Упрямый был старик – и когда он умер, от мастерской ничего, кроме долгов, не осталось. На похороны прилетел с восточного побережья Майк с красавицей женой и двумя чудесными малышами. Неделю разбирал бумаги, а потом сказал: придется продавать мастерскую. Маргарет всхлипнула и кивнула – все ж таки Майк был мужчина, да к тому же единственный из семьи, кто окончил колледж, понимал, то есть, в деньгах получше их с матерью.

Но и теперь, двенадцать лет спустя, Маргарет не любит ездить по той улице – неприятно видеть логотипы «тойоты» и «хонды» там, где когда-то светились только неоновые трубки «крайслера», «форда» и «доджа».

Маргарет оставляет чаевые – как привыкла дома, 20 %, – и выходит на улицу. Жарко. Она вытирает пот, открывает путеводитель и смотрит, куда еще советуют пойти.

Немолодая американка идет по бульвару Клиши. В руках зеленая мишленовская книжка, за спиной рюкзак (ветровка от дождя, бутылка воды, сигареты да всякие мелочи, без которых не привыкла выходить из дома), на ногах кроссовки. Она просыпается рано утром – как-никак джетлаг! – а к вечеру совсем валится с ног. У нее есть карта города, у нее есть путеводитель, у нее есть план, она знает, что́ хочет увидеть до отъезда, – и поэтому идет упругим спортивным шагом, иногда останавливаясь, чтобы прочитать табличку с названием улицы и свериться с картой.

Говорят, Париж – город влюбленных. И в самом деле, всюду – целующиеся парочки, молодые ребята идут, взявшись за руки или обнявшись. В Парквилле не принято так себя вести, хотя Майк говорил, что это нормально – целоваться прилюдно. У них в колледже тоже все валялись в обнимку на газоне прямо посреди кампуса. Майк привозил фотографии, да и в новостях, когда показывали студенческие волнения, было видно, что все эти студенты – настоящие хиппи, длинноволосые, увешанные бусами, четками да фенечками, разрисованные пацификами да надписями про мир и любовь.

Если бы Маргарет поступила в колледж, она бы тоже ходила босиком в коротких платьях, носила бусы и занималась любовью прямо на газоне. И все звали бы ее не Маргарет, а Марго. Или, наоборот, Рита, lovely Rita, как у «Битлз». Но в колледж она не пошла, как-то сразу было понятно, что туда отправится Майк, потому что он умный мальчик, а Маргарет в конце концов выйдет замуж и будет рожать детей, к чему тратить деньги на учебу? Пусть она лучше поможет отцу в мастерской.

Замуж Маргарет так и не вышла. Был у нее, конечно, парень, пятнадцать лет назад, но что-то не сложилось: встречались два года, потом расстались.

Незнакомые люди в метро, незнакомые люди в кафе, незнакомые люди по всему городу, до того – в самолете, в аэропорту. Если выросла в маленьком городке, если прожила там жизнь, это так непривычно. Ты никого не знаешь, никто не знает тебя. Париж – город влюбленных, здесь может случиться что угодно.

Тебе двадцать три года, бусы гремят на груди, босиком в мини-платье по мостовой, откинув челку, вытирая пот со лба.

Тебе сорок шесть, на двадцать три года старше, на сорок шесть фунтов тяжелей. Слишком много, чтобы быть счастливой.

Маргарет заходит в магазин и покупает бусы – яркие, туристские, совсем дешевые, – покупает сразу несколько штук. Надевает на шею, смотрится в зеркало. Подумав, расстегивает еще одну пуговицу на рубашке.

Мать не любила, когда отец вспоминал о Париже. Сердито чиркала зажигалкой, затягивалась сигаретой, сжимала тонкие губы. Дон смеялся, приговаривал: Вот накопим денег и съездим в Европу! Покажу вам места боевой славы! – и хотя все давно понимали, что денег не накопят, да и вообще – какие там дальние поездки, мастерскую не на кого оставить! – мама все равно злилась, и тогда отец подмигивал Майку и говорил:

А девушки! Какие там девушки! – чтобы дождаться, когда мать хлопнет дверью веранды, и крикнуть ей вслед: Ты чего? Они же не смогли меня остановить, я все равно вернулся к тебе!

И впрямь – вернулся. Они поженились в самом конце сорок пятого. Черно-белые фотографии: молодой отец в военной форме, забинтованная рука на перевязи, молодая смущенная мама в самом обычном платье, с букетом цветов в расфокусе, кажется – роз.

Прошлым летом Маргарет разбирала мамины вещи, нашла старый флакон из-под духов “Guerlain”: тех самых, которые отец купил когда-то за четыре доллара в освобожденном городе.

Наверное, тогда она и поняла, что все-таки поедет в Париж.

Ангелы и камни. Скорбные фигуры с закрытыми лицами. Девушки с обнаженной грудью. Резные мраморные беседки. Стелы. Колонны. Бронзовые венки.

Лестницы уходят вниз, дорожки бегут по склонам холмов и вдруг обрываются.

Так не похоже на Парквилль, где на ровном зеленом лугу под прямоугольными табличками лежат мама и папа.

Путеводитель говорит, что в 1872 году здесь были расстреляны последние парижские коммунары – Коммуна, как известно, продержалась всего 72 дня. Стена Коммунаров – до сих пор место паломничества левых со всего мира. В юности Маргарет считала себя левой – но не до такой степени, чтобы смотреть на стену, под которой кого-то расстреляли.

О том, что урна с прахом знаменитого анархиста Нестора Махно хранится в местном колумбарии, путеводитель умалчивает. Зато сообщает, что на Пер-Лашез похоронены английский писатель Оскар Уайльд, французский поэт Гийом Аполлинер, французский прозаик Марсель Пруст и американский певец Джим Моррисон.

Из них всех она знает только Моррисона.

Когда Майк первый раз приехал домой из колледжа, он привез с собой пластинку с нежным, почти женским лицом и желтыми буквами на конверте. Днем, пока отец был в мастерской, Майк включил старый проигрыватель – и Маргарет сначала скривилась, было слишком громко, слишком яростно, слишком темно и непонятно, а Майк все подпрыгивал, подпевал, всем видом показывал «ну разве не здорово?!», и только на третьей песне Маргарет наконец улыбнулась, потому что представила, как вот этот юноша с обложки просит у нее еще один поцелуй, прежде чем она уснет, а потом поет про хрустальный корабль и миллион способов прожить свою жизнь – поет, как самую нежную колыбельную на свете.

Только эту песню она и запомнила, а Майк все говорил о прорыве на другую сторону, вратах восприятия, о кельтской мифологии и еще о чем-то, во что она так и не врубилась, тем более что перед этим Майк достал привезенный с собой косяк, и она тоже затянулась пару раз, вдыхая запах незнакомой жизни далеких университетских кампусов, рок-н-ролла и свободной любви.

Она проходит мимо надгробия бедного Оскара, как называл его сэр Эдуард Грей. Мраморный ангел весь в багровых следах от женских поцелуев… интересно, почему именно могила Уайльда? Впрочем, Маргарет не задается этим вопросом – она вообще не знает, кто такой Уайльд, и тем более не знает, что он был геем.

Да формально говоря, Уайльд не был геем – в конце XIX века геев называли иначе.

Маргарет проходит по дорожкам Пер-Лашез. Скорбные фигуры с закрытыми лицами. Девушки с обнаженной грудью. Моррисону, должно быть, нравится здесь лежать.

Она спускается по дорожке и думает, как расскажет Майку, что вот побывала на той самой могиле. Майк-то не был в Париже, вообще не был в Европе, хотя зарабатывает куда больше, но все-таки жена и двое детей…

А у нее – только две собаки. Она надеется, что Кэрол не забывает гулять с ними дважды в день.

Ангелы и камни. Кресты, склепы и надгробья.

Мужчины и женщины, мраморные и бронзовые, лежат, глядя в синее парижское небо.

Несколько японских туристов фотографируются на память и отходят. В Японии, значит, тоже слушают Джима Моррисона. Точнее, Джеймса Дугласа Моррисона – Маргарет и не знала, что его так звали.

Под именем – даты жизни и несколько слов на незнакомом языке. Прямоугольник могилы заполнен до краев: цветы, фотографии, мелкие украшения. Словно тот самый корабль, полный тысячью скорбных вздохов.

Маргарет снимает нитку бус и опускает их на землю. Подношение. Дань памяти тому далекому лету.

И тут она замечает косяк.

Большой, в полтора пальца, туго скрученный. Она не курила траву уже лет пятнадцать – Майк женился и перестал, приезжая, уводить на задний двор с неизменным «ну что, сестренка, дунем разок?», а сама она никогда бы не стала покупать наркотики.

Не так уж ей и нравится марихуана, если честно.

Она вертит косяк в руках, потом оглядывается – чисто девчонка в школьном дворе! – и достает из кармашка рюкзака зажигалку.

– Извините, – кто-то трогает за плечо. Маргарет вздрагивает и чуть не роняет окурок.

Волосы до плеч, большие глаза за стеклами очков, рваные джинсы, брезентовый рюкзак за спиной. Совсем молодой парень, лет двадцать с небольшим. Жестом показывает – можно?

Маргарет передает ему косяк, он затягивается и отдает обратно. Они садятся на каменный бордюр соседней могилы и в три затяжки добивают джойнт.

– Меня зовут Митя, – говорит парень, – я из России.

Какой у него смешной акцент, думает она и протягивает руку:

– Марго. Из Парквилля, Колорадо.

– О, Америка! – отвечает Митя, но ее руки не выпускает.

Потом он снимет свою фенечку и наденет ей на запястье, а она возьмет бисерный браслет с могилы Моррисона и отдаст Мите. Вместе они пройдут между крестами, склепами и надгробьями. Скорбные ангелы простятся с ними, обнаженные девушки проводят взглядом, кованые ворота выпустят на бульвар Менильмонтан.

Ему двадцать три, он ровно в два раза моложе, родился через два года после Лета Любви, в год Вудстока и Чарли Мэнсона, по ту сторону железного занавеса.

Он спросит ее: Как это было? – и она начнет рассказывать все, что слышала от Майка: как студенты курили траву и занимались любовью – прямо посреди кампуса! – как протестовали против вьетнамской войны, приковывали себя наручниками к дверям аудиторий, скандировали «Власть студентам!», “Make Love Not War!” и “Free Dope!”. Как ей было двадцать три и она ходила в коротком платье, босиком по мостовым американских городов, на ходу бренчала бусами, рисовала на лице пацифик, писала слова «мир» и «любовь», автостопом пересекла Америку от океана до океана, ела кактусы в Мексике и кислоту в Калифорнии, видела «Битлз» в «Кэндлстик-парке», голой целовалась под дождем, перемазанная счастливой грязью Вудстока.

Он скажет: мы мечтали об этом всю жизнь, мы хотели, чтобы это случилось с нами. Мы слушали вашу музыку, смотрели ваши фильмы, мы верили: у нас будет свой Вудсток.

– Но вы свалили коммунистов! – неуверенно скажет Маргарет.

– Да, – с гордостью ответит Митя, – это круче, чем отставка Никсона.

Они купят вина и поднимутся к ней в номер, слишком тесный для двоих. Будут целоваться, а потом он расстегнет пуговицы на ее рубашке и выпустит груди из чашечек бюстгальтера.

– Мне сорок шесть, – скажет Маргарет, – ты хотя бы умеешь считать? Мне лет как твоей маме.

Он ответит: Mother, I want to fuck you – она не узнает цитаты, но все равно снимет джинсы, и он припадет к ней, словно путник, опустившийся на колени перед волшебным родником. Первоисток, начало жизни, прорыв на другую сторону, тайное причастие, заколдованная гавань, хрустальный корабль в изум рудной воде.

Затертые кассеты, переснятые обложки, рваные джинсы, хайратник и ксивник, поднятый палец на обочине, советские шоссе, польские дороги, немецкие автобаны, европейское странствие, автостопный блюз.

Будут лежать, обнявшись, и он станет вспоминать всё, что услышал сегодня, и, глядя на засыпающую Маргарет, увидит женщину, которая всю жизнь сражалась за мир и любовь, за секс, драгз и рок-н-ролл, сражалась за то, во что верили несколько поколений юношей и девушек со всей планеты; увидит женщину, которая сражалась за свою и его свободу, немолодую, уставшую, заслужившую покой. И тогда он вполголоса запоет, тихо-тихо, нежно-нежно, совсем не так, как она слышала когда-то:

Ты знаешь, день разрушает ночь,

Ночь разделяет день,

Ты устала бежать, устала прятаться.

На другую сторону, уходи на другую сторону.

И под эту колыбельную она соскользнет в сон… летучий миг надежды на блаженство и снова – поцелуй.

* * *

Колонны окружают его, как стволы гигантских деревьев. Та самая Дантова чаща, смутный намек, что ты как минимум до середины прошел свой земной путь… хотя кто знает, когда наступает середина жизни?

В ранний час в соборе почти пусто, от каменных стен веет холодом. Зажигает свечу, на мгновение согревая пальцы огоньком спички, и продолжает свой путь, свой земной путь, промеж исполинских колонн. Останавливается в южном приделе, поворачивается лицом к северной розе, той самой, пережившей Великую Революцию, единственной сохранившейся со Средних веков. Как всегда, на мгновение задерживает дыхание, перед тем как поднять на нее глаза.

Она сияет.

Сияет в средневековой полутьме собора, подсвеченная снаружи лучами утреннего солнца. Богоматерь с младенцем Иисусом, вокруг – восемь радужных кругов, следом – шестнадцать лепестков, каждый потом разделяется еще на два… мерцающие, сливающиеся в единый узор, словно хвост сказочного павлина, словно оперенье Жар-Птицы… сияет.

Он переводит взгляд на огонек свечи, произносит первые слова молитвы… волшебная роза, распахнув лепестки, смотрит на него гигантским фасеточным глазом Бога.

Небесная синь, багровые тона, изумрудная зелень. Свинцовые рамы, цветные стекла.

Восемь, шестнадцать, тридцать два. Степени двойки, школьная математика.

Семьсот лет переливается радугой, семьсот лет светит в полутьме храма, семьсот лет сияет.

Последний раз произнеся «аминь», он ставит наполовину догоревшую свечу перед иконой Божьей Матери. Ежась от холода идет назад – между колонн-деревьев, средь каменной чащи.

Высокими воротами выходит на площадь перед собором. С небес на Париж падает снег – приветом из прошлого, напоминанием о России.

20.1

1975 год

Римские каникулы

Последняя дверь захлопнулась за спиной. Яркий солнечный свет ударил по глазам. Филипп Бонфон замер, опираясь на палку, вдыхая воздух горячего римского полдня.

А ведь в какой-то момент уже не верилось, что в жизни снова будет вот такая пустая улица, южное солнце, ветви пиний, чистый прозрачный воздух без конца и края… пять лет казались ему вечностью.

Пять лет казались вечностью, но и они прошли.

За свою почти полувековую карьеру он впервые оказался взаперти так надолго. Раньше всегда успевал убежать. Из России, Берлина, Парижа, Шанхая, из Нью-Йорка и Чикаго, из британской оккупационной зоны, из самой Британии, из Бретани, и опять из Парижа, из Марселя, из Ниццы…

Всех мест уже не вспомнишь. Получается, убегал всю жизнь.

Жизнь казалась вечностью, но и она прошла.

Куда идти, когда жизнь прошла? Когда перед тобой снова – пустая улица, залитая летним солнцем, бесконечный прозрачный воздух? Бежать из Рима? Снова отправиться в Париж? Или в Америку? В Южную или Северную?

Грузный седой человек неуверенно выходит из тени, отбрасываемой тюремной стеной.

Вот я и на свободе, думает он.

Идти, в сущности, некуда. Его нигде не ждут.

Гудок клаксона разрывает дремоту полдня, черный лакированный лимузин сонной акулой подкатывает к воротам, из дверей высовывается коротышка-очкарик, кричит по-французски:

– Месье Бонфон, месье Бонфон, сюда, сюда!

Боже мой, какой у него чудовищный акцент!

У Софии Компито было две пачки эновида, семьдесят пять презервативов, пять пар настоящих французских чулок с распродажи в Walmart'e, целый межгалактический парад планет разноцветных лифчиков и трусиков, чтобы мужчины визжали от восторга и смеялись от счастья… а также диктофон, несколько блокнотов, путеводитель по Риму, «От Калигари до Гитлера» Кракауэра, два первых тома «Что такое кино?» Андре Базена, несколько номеров «Роллинг Стоуна», «Кайе дю синема» и «Плейбоя».

София чувствует себя Хантером С. Томпсоном.

Она вытягивает ноги и пробует вино. С видом знатока кивает – мол, очень недурно, спасибо – и тут же изображает легкую скуку: ах, как мне надоели эти трансатлантические перелеты!

София летит на самолете первый раз в жизни.

Ее знакомство с вином ограничивается тем, что наливает на семейных застольях дедушка Витторио.

Ей двадцать лет, и она летит в Рим.

Рим! Колыбель европейской культуры, родина подлинного искусства, обитель истинной свободы!

Из комфортабельного кресла «Пан Американ» вся прошлая жизнь кажется Софии каким-то сном: маленький городок в Миннесоте, тоскливый бубнеж школьных учителей, жаркие поцелуи в полутьме кинозала, воюющие с застежкой лифчика потные пальцы Джека или Джима, спертый дух первого косяка, залитый солнцем сентябрьский двор колледжа, курс сравнительной этики профессора Мефисто, класс теории кино профессора Гриндла, шумная демонстрация с требованием отставки Никсона… всё было только приготовлением к этому путешествию.

Как хорошо, что родители заплатили за эту поездку – награда за блестящее окончание второго курса! Как жаль, что они совсем не понимают Софию, подменяя деньгами подлинные человеческие чувства!

С самого детства – только разговоры о деньгах! Дедушка Витторио, кажется, до сих пор не может пережить, что Великая депрессия уничтожила его респектабельный и прибыльный бизнес, папа вечно причитает, что дети требуют столько денег, а мама вздыхает: как ты дорого нам обходишься!

Противно. София никогда не будет такой.

Погруженная в свои мысли, София ловко разделывается с беконом, нафаршированным куриной печенкой.

Да, в семидесятые годы на трансатлантических рейсах отлично кормили! И расстояния между кресел были такими, что София легко вытягивает ноги – все 85 сантиметров плюс каблуки.

София гордится своими ногами и натуральной грудью размера D. Она рассчитывает: итальянцы оценят ее фигуру, и она осуществит заветную мечту – не просто увидит музеи Ватикана, Колизей и Собор святого Петра, но и напишет для университетской газеты репортаж о съемках Настоящего Европейского Фильма.

Конечно, проникнуть на съемочную площадку будет нелегко – и потому София чувствует себя Хантером С. Томпсоном в юбке, настоящей гонзо-журналисткой!

А может быть, думает София, доедая последнюю ложечку малинового желе, я стану не просто журналисткой, а журналисткой-актрисой? Я докажу, что женщина, обладающая идеальным телом, может быть не только хорошенькой куколкой… что писать для лучших журналов… для «Роллинг Синема»… «Голливуд Стоуна»… да… Голливуд…

София спит, вытянувшись в кресле. Ее большая грудь мирно вздымается.

Большая грудь Кьяры матово светится в кожаной темноте салона. Она улыбается накрашенными губами:

– Бонжур, месье!

Старик, кряхтя, садится на диван. Сальваторе, суетясь, бормочет что-то по-французски. Пухлой ручкой показывает на серебристое ведерко с шампанским, на полуобнаженную улыбающуюся Кьяру, на зеркальце с двумя дорожками белого порошка.

Старик молчит, словно не понимает. Кьяра ловит на себе его изучающий взгляд, пристальный, цепкий. Улыбка становится все неувереннее, губы чуть подрагивают.

– Сильвупле, месье, – говорит она, полностью исчерпав запас французских слов.

– Шампань, – говорит старик, а потом добавляет по-итальянски: – И давайте вы перестанете говорить по-французски, у вас чудовищный акцент.

Сальваторе протягивает старику бокал шампанского, а сам, нагнувшись над столиком, всасывает дорожку кокаина.

– О, так даже проще, даже проще, месье Бонфон, – быстро говорит он, – я сейчас все объясню, вы поймете, все очень просто.

Старик делает небольшой глоток и кивает – не то оценивая шампанское, не то выражая готовность слушать.

– У меня для вас… предложение, – говорит Сальваторе все быстрее, – хорошо оплачиваемое, почти легальное. Я, вы уже знаете, режиссер. А наше кино сейчас переживает не лучшие времена, особенно с финансовой точки зрения. И все чаще приходится участвовать в совместном производстве – ну, то есть часть денег дают французы или американцы. Конечно, они ставят свои условия, это бизнес, иначе не бывает. Хорошо, если дело ограничивается сценарием, – но нет, они еще и требуют, чтобы мы снимали их актеров! Зачем? На деньги для американца средней руки мы можем нанять пять-шесть прекрасных невзыскательных и некапризных итальянцев. И еще экономим на переводчике! Убедительные доводы, не правда ли? – (Старик сдержанно кивает.) – Да, убедительные! Но действуют не на всех. И вот результат: сейчас я снимаю фильм, прекрасный высокохудожественный фильм «Девственная кровь ХХ века» – и что же? Мне навязали это ничтожество, Терри Нортена! Вы знаете, кто это такой? Нет? Вот и правильно! За последние десять лет он не снялся ни в одной мало-мальски заметной картине. Но этот американский толстосум, этот крысий дрын, этот, извините за выражение, горе-продюсер Лесс Харрисон любил его фильмы пятнадцать лет назад – и потребовал, чтобы у нас была роль для Терри Нортена. Ужасно, да?

Кьяра уже не слушает. Хочется верить, что ей все равно заплатят. Работать, конечно, не пришлось, но так или иначе – полдня насмарку. Впрочем, хорошо, что не пришлось трахаться с таким стариком… только что из тюрьмы, мало ли чего у него в голове. Слава богу, выбрал шампанское.

– Итак, ваш мистер Нортен исчез, не доехав до гостиницы, – говорит старик, – и вы хотите, чтобы я… изобразил его? Но ведь я не американец и не актер.

– Месье Бонфон! – восклицает Сальваторе. – Все знают, что вы – гений перевоплощения. Это не удалось доказать в суде, но все об этом знают. Вы изображали оперного певца в Милане, не умея взять ни одной ноты! Вы успешно выдали себя за шефа китайских Триад, не зная ни слова по-китайски и вообще не слишком напоминая китайца! Вы продали Статую Свободы четырем нью-йоркским промышленникам сразу!

– Ну-у-у, не преувеличивайте, – говорит Бонфон. – Двум, только двум. Правда, за очень хорошие деньги.

Старик впервые улыбается. Кьяра неожиданно понимает, что ей нравится его улыбка: простая, открытая улыбка, полная радости жизни и собственного достоинства. Такая же, как у ее деда.

– Месье Бонфон! У меня нет очень хороших денег, но я готов заплатить полмиллиона лир за то, чтобы вы две недели изображали господина Нортена как на съемочной площадке, так и вокруг.

– Но когда фильм выйдет на экраны, обман раскроется? – спрашивает старик.

– А, когда это еще будет! – машет рукой Сальваторе. – В нашем деле главное: снять свой фильм, оставить след в искусстве. А что потом будет – пусть беспокоится Лесс Харрисон. К тому же никто все равно уже не помнит, как выглядит этот мистер Нортен. А я для вас все подготовил: сценарии его фильмов, вырезки из таблоидов… все пятнадцать лет его увядающей карьеры.

Сальваторе показывает на потрепанный кожаный портфель. Старик кивает:

– Хорошо. У меня только два вопроса. Какой у нас сейчас курс лиры и как зовут синьориту?

Да, поработать все-таки придется, с тоской думает Кьяра. Может, объявить двойной тариф?

– Amore, oh, amore mio! – кричит София. Вот незадача – как ей не пришло в голову заранее узнать, что кричат итальянские девушки, когда хотят показать итальянским парням, что уже достигли вершины экстаза и хотят немного передохнуть? Впрочем, у кого бы она спросила? Вряд ли бабушка или тем более мама могли бы… – Oh, fuck! – кричит София: это Джузеппе в порыве страсти увеличил амплитуду так, что София врезалась макушкой в изголовье.

Английское слово оказывает на итальянца волшебное действие – с мужественным рыком он разряжается и, не меняя позы, высыпает на спину Софии еще немножко кокаина. Хрюк! – и Джузеппе пошлепал в ванную.

– О, моя конфетка, ты настоящая богиня! – кричит он. – Я буду рад показать тебе Рим и все его окрестности!

– Милый, – говорит София, – у меня только одна просьба: мне хотелось бы попасть на съемку какого-нибудь фильма… ну, настоящего фильма, из тех, что потом показывают на фестивале.

– Не вопрос, бейби, – Джузеппе деловито натягивает брюки, – у меня полно знакомых среди киношников. Можно сказать – они все мои клиенты. Фредерико, Микеланджело, Роберто, сам Дино – я знаю этих мошенников как облупленных! Всегда хотят получить товар в кредит!

– Ты знаком с Феллини и Антониони? – шепчет София.

– Конечно, конфетка, конечно. Ты тоже познакомишься, когда-нибудь потом… а сейчас мне пора. – Джузеппе поправляет галстук у зеркала. – Давай рассчитаемся, а завтра я отведу тебя на съемочную площадку к самому Сальваторе Лава!

– В каком смысле – рассчитаемся? – спрашивает София. Неужели ее приняли за проститутку, и сейчас она получит первые в своей жизни деньги за секс? Прекрасное начало репортажа! Даже Хантер С. Томпсон не был настолько в материале!

– За кокаин, – говорит Джузеппе. – Мы уделали полтора грамма, так что с тебя 90 тысяч лир.

Странно, думает София, я-то вынюхала всего одну дорожку. Сколько же это в него лезет! Ну, что поделать, настоящий профессионал.

Стоя под душем после ухода своего первого итальянского любовника, София счастливо напевает любимую мелодию из «Александра Невского». Еще бы: завтра она попадет на съемки настоящего европейского фильма!

Ее немного беспокоит только один вопрос: какой у нас сейчас курс лиры?

Антонелла Костини в полупрозрачной ночной рубашке неуклюже изображает танец, перебегая от одного бронзового юноши к другому. Фонтан с черепахами и дельфинами, конечно, павильонная декорация, но вода – самая настоящая. Мокрая ткань облегает тело Антонеллы, обрисовывая знаменитые формы, любимые миллионами итальянских кинозрителей.

Эх, если бы она при этом еще умела играть, думает Ренато Путти, итальянский сопродюсер фильма «Девственная кровь ХХ века». И если бы этот крысий дрын Харрисон не слал то и дело панических телеграмм о перерасходе средств! И если бы идиот Джузеппе научился не опаздывать! И все эти жулики, которые воруют мои деньги, провалились сквозь землю! Да, жизнь была бы намного лучше.

Хорошо еще, Сальваторе сказал, что Нортен нашелся. Ушел, сволочь, в загул – а едва деньги кончились, прибежал как миленький.

Ренато привычно хлюпает носом. Где же проклятый Джузеппе?

А, вот и он! Теперь быстро в вагончик, расплатиться, подзаправиться… хммм… гораздо лучше, гораздо.

– Слушай, Ренато, – говорит Джузеппе, – у меня к тебе еще дело есть. Отличная телочка. Энтузиастка. Хочет познакомиться.

– И что? – говорит Ренато. – У меня знаешь сколько желающих это… познакомиться?

– Да нет! – говорит Джузеппе. – Она американка! Богатая. Безотказная. Не эти твои старлетки!

– Американка? – повторяет Ренато. Внутри все похолодело. Вот оно, значит, как. Шпионка Харрисона. Как же быть? Отказать? Нет, ни в коем случае! Лесс насторожится, придумает что-нибудь похитрее. Нет, принять как родную, навешать лапши на уши – и отправить обратно в Америку!

– Давай ее сюда, – говорит Ренато.

Раскаленная летним полднем черепица холмов. Одурь желтой площади. Терри Нортен в мятой рубахе и грязных джинсах сидит, привалившись к стене. Голова раскалывается, солнце слепит глаза, Нортен прикрывает веки.

Он видит выжженные холмы Сицилии, клубы дыма в небе, горящий остов самолета в сухой траве. Слышит рокот «шермана», дробный перестук пулеметов, уханье падающих бомб.

Предсмертные стоны? Их он не помнит. За тридцать лет Терри забыл, что на войне убивают. Все эти годы он помнит другую Италию – не поле боя, а место любви.

Что мог знать о любви двадцатилетний девственник со Среднего Запада? Само слово он слышал только в кино и в церкви. «Я люблю тебя», – говорила Вивьен Ли или Лоретта Янг, и затемнение не давало рассмотреть поцелуй. «Бог любит тебя», – говорил воскресным утром патер Уотерхауз, и эти две любви словно уничтожали друг друга, аннигилировались, исчезали. И потому он не верил ни в Бога, ни в романтическое голливудское кино, вскормленное кодексом Хейса.

Что знал двадцатилетний Терри о сексе? Тусклая, захватанная сотней пальцев белизна фотографических бедер, пышная подвязка чулка, грудь почти неразличима, сгиб затертой карточки пришелся на правый сосок. Он держал картонку в руках всего полминуты, потом криво усмехнулся и отдал Чарли.

Это было накануне высадки, и тем вечером Терри больше думал о смерти, чем о сексе.

Спустя тридцать с лишним лет он не помнит смертей – помнит только секс, мятые простыни итальянских борделей, подворотни роскошных дворцов, грязные, засыпанные обломками переулки. Бедра, груди, круглый живот, нежная кожа лядвий, колечки ворса между ног. Юлия, Цинтия, Микела… Нортен почти не помнит имен, он и тридцать лет назад не всегда их спрашивал.

Он был молодой американский солдат. Итальянки были прекрасны и голодны. К чему тут имена?

Он запомнил только Лючию – девятнадцатилетнюю шлюху из римского борделя, к которой он незадолго до отправки домой заходил почти каждый день. Жалко, так и не удалось проститься. Была какая-то история, Нортен уже не помнит. Да, Лючия… куда она подевалась?

Нортен делает еще глоток, но головная боль не отпускает. Во рту – кислятина. Вот странно – те военные поцелуи до сих пор отдаются в памяти вином и солнцем, а вчерашние за одну ночь протухли, превратились в уксус.

Нортен поднимается и, морщась, сворачивает в проулок.

Знаменитые лабиринты итальянских улиц! Приключение ждало молодого Терри за каждым поворотом! Банка тушенки, буханка хлеба, несколько банкнот – да, тридцать лет назад с такими богатствами он был Аладдином! Оливковые груди выскальзывали из выреза, юбки взлетали к бедрам, густые черные волосы рассыпались по обнаженным плечам… Лучшие дни его жизни.

Конечно, тогда Терри не знал об этом. Как все, он мечтал, что война окончится, и он вернется домой, к друзьям и родным, не понимая, что у него больше нет дома: за два года родные стали чужими, а друзья… когда он вернулся, оказалось, что друзьями были как раз те, с кем он оказался в Италии.

Он бросил свой городок и уехал в Нью-Йорк. Пробовал встречаться с девушками, водил в рестораны и кино, хвастал боевыми подвигами – своими и чужими, настоящими и выдуманными. (Теперь он знал: красивое слово дороже правды – этому его тоже научила Италия.) Терри был молодой красивый ветеран, солдат-победитель. Девушки легко сдавались под его напором – и потом, стоя в душе, Терри каждый раз спрашивал себя: зачем? Что ему было нужно от этой Кристи, Пегги, Мэри? Что они могли ему дать? Их кожа не знала южного солн ца, нагота была блеклой, как затертая открытка, а стоны – тихи, как предсмертный вздох.

Наверно, говорил себе Терри, итальянским девушкам придавала очарование опасность войны. Через несколько лет он стал добавлять «…и моя молодость», привыкая смотреть на себя как на много повидавшего мужчину, чьи лучшие годы остались в прошлом. Романтическое разочарование привело его в небольшую театральную студию. Терри был молод и красив; критики заметили его, и в середине пятидесятых он перебрался в Голливуд – где оказалось, что он рано похоронил себя.

Солнце Калифорнии было жарким, как сицилийское, океан – соленым, как Адриатическое море, и хотя мексиканские официантки были смуглей итальянок, их черные волосы также рассыпались по подушке, а полные губы также алели от страсти и дешевой помады.

Молодость вернулась, а следом пришла слава.

Слава означала много денег и еще больше секса. Терри Нортен был знаменит и красив; американки прекрасны и голодны, голодны новым голодом сексуального желания, равенства полов и женского освобождения. Теперь даже деньги были не нужны – и Терри Нортен опять перестал спрашивать имена, называя подружек «бейби», «киска» или «конфетка».

Иногда они обижались, иногда – нет.

Нортен блуждает по узким улицам Рима, путаясь в перекрестках и воспоминаниях. Где дорога в этот чертов отель? Где он сбился с пути? В какой момент фортуна отвернулась от него?

Он ведь делал то же, что все: трахался, пил, курил дурь, нюхал гадость. То же, что все ребята: Деннис, Питер, Марлон или Дастин. Почему же они остались звездами, а он, Терри Нортен, пять лет назад проснулся в обшарпанной гостинице, и смуглая девушка, чье тело он мял всю ночь, сказала: ты же не думаешь, что я бесплатно с тобой пошла?

Куда-то делся дом в Беверли-Хиллз, прекратились звонки от продюсеров и старых киношных друзей. Нортена иногда еще звали сыграть в эпизодах «человека с трудной судьбой», но впереди уже маячил день, когда он сможет рассчитывать только на участие в массовке.

Бесплатный секс закончился. Денег не было. Молодость прошла – во второй раз и, похоже, навсегда.

Надежда оставила Нортена – и тут его нашел Лесс Харрисон по прозвищу «крысий дрын», ленивый старый сластолюбец. Он предложил главную роль, хороший аванс и поездку в Италию. Гонорар был не так уж велик, но Нортен вспомнил дешевизну итальянской жизни и согласился.

Тридцать лет назад римский аэропорт выглядел совсем иначе. Территория была обнесена колючей проволокой, а бульдозеры сгребли в большие кучи каменное крошево, в которое бомбежки превратили административные здания.

Пройдя паспортный контроль, Нортен не узнал места. Такси подъезжали одно за другим, воздух звенел от автомобильных гудков.

Нортена должны были встречать; итальянцы, как всегда, опаздывали.

– Мистер, мистер, хороший отель! – кричал черноволосый водитель, высовываясь из окна.

Нортен улыбнулся и сел в машину.

– А девочки там есть? – по-итальянски спросил он.

– Si, signore! – ответил водитель, и такси повезло Нортена туда, где его ждал терпкий вкус красного вина, комнатки в маленьких отелях, безымянные шлюхи, оливковая кожа, бедра, груди, колечки ворса, густые черные волосы, в которых застревает пятерня…

В этих узких улицах легко потеряться – и Нортен опять не понимает, где свернул не туда, в какой момент ошибся, почему во рту – уксусный вкус, в бумажнике – последняя банкнота, голова раскалывается, а сквозь боль все яснее проступает мысль, что надо из ближайшего бара позвонить этому Сальваторе, потребовать отвезти в отель.

Я же в конце концов звезда! – говорит себе Нортен. – Яркая пылающая звезда. Пусть они побегают!

– Я же, в конце концов, звезда, – говорит Филипп, аккуратно разравнивая порошок кредиткой Сальваторе, – хотя имя, конечно, на афише не напишешь.

Когда-то мы обходились без кредиток, думает он. Нюхали с ногтя, с гусиного пера. Иногда добавляли в вино, размешивали и пили. Теперь нюхают через банкноту. Наверное, потому что цены выросли. В Париже в 1929-м Павел Тимофеевич рассказывал: до войны в Петербурге цена была – 50 копеек за грамм, смешные деньги, два раза кофе выпить. В Америке так и вовсе несколько центов – ну, если верить Джеки, хотя этому жучиле, конечно, трудно верить. Как раз под кокаин и душевные разговоры он и всучил мне в Потсдаме вагон просроченной армейской тушенки. Умелый был человек, настоящий профи.

Сейчас уже умер небось. Ему тогда было за пятьдесят, лет на пятнадцать меня старше.

Все великие аферисты умерли, я последний остался, думает Филипп. Ни детей, ни наследников.

Лоренцо хохочет:

– Имя не напишешь, да! А какое писать? Филипп Бонфон, Феликс Радзинский, Франк Метье… как еще?

– Всех не припомню, – отвечает Бонфон. – Фабьен де ле Мер, Фриц фон Шлосс, Федор Раковский… Фортунат был вообще без фамилии. Обратите внимание – все на «ф».

– Почему?

– «Ф» значит «фальшивка», – поясняет Филипп.

Лоренцо морщит лоб. Филипп втягивает дорожку, приятный холодок разливается по нёбу, заиндевевшие губы сами улыбаются.

Все не так страшно, говорит он себе. Эта рыжая Кьяра – она же уродлива, как крокодил. Сиськи отвисли, из дыры воняет. Неудивительно, что не встало. Возраст тут ни при чем. Была бы молодая девка – все было бы иначе. Все и будет иначе, думает Филипп и заправляет вторую ноздрю.

Что значит – нет наследников? Может, вот эти ребята – Лоренцо и Сальваторе – и будут его наследниками? Ловкие, пройдошистые, находчивые. Чего придумали, а? Выдать его за американского актера.

Интересно, сколько они на этом заработают?

– Но ведь Феникс начинается с “Ph”? – спрашивает наконец Лоренцо. – А Теодор – так вовсе с “Т”.

– Это по-итальянски он «Теодор», – отвечает Филипп, – а по-русски – Федор. И Феникс по-русски – тоже с «Ф».

– А Феникс разве русское имя?

– Не, я думаю, греческое. Но я-то был – Феликс. И к тому же русский.

Лоренцо застывает в изумлении. Филипп, не в силах сдержаться, хохочет. Черт, когда он в последний раз рассказывал о себе правду? Надо же: действует крепче любой лжи.

– Красный? – с преувеличенным ужасом спрашивает Лоренцо. – СМЕРЧ? Как там у Джеймса Бонда?

– СМЕРШ, – поправляет Филипп. – Нет, я белый, не красный. Бежал от большевиков мальчишкой, в пятнадцать лет из Крыма с бароном Врангелем. Потом Берлин, Париж… я поначалу с русскими работал. Прикидывался агентом Коминтерна. Все обставлял как надо: портрет Ленина, конспиративная явка, вербовка… мол, будем исправно платить, причем не за шпионаж, а за всякую ерунду: статьи в «Правду» и все такое прочее. Только вначале надо вступить в нашу организацию и заплатить совсем маленький членский взнос. Не поверишь: за неделю можно было окучить человек пятьдесят! И главное – они сами приходили, идиоты!

Бонфон хохочет. Хорошее было время, здорово быть молодым! Все по заветам Павла Тимофеевича: трать деньги, не держись за них!

Старик знал, что говорил: сам-то потерял в России все, что нажил на военных поставках и спекуляциях. И потому учил: радуйся, пока молод, черпай полной ложкой!

Да он ведь и тогда был молод, думает Филипп, это мне только казалось, что старик. Сорок ему было, от силы – сорок пять.

– А я вот хочу спросить, – смущенно говорит Лоренцо. – Вы только не обижайтесь, хорошо? Вам их никогда не было жалко? Ну, этих русских, которых вы облапошили? Все-таки соотечественники…

– Нет, ни капли, – ладонь Филиппа разрезает воздух, – ни в малейшей степени. Они же хотели продаться большевикам, работать на Совдеп! Они же были предатели нашего белого дела!

Лоренцо кивает с уважением:

– То есть вы как бы мстили за погибших друзей и вашу загубленную молодость…

Филипп опять разражается хохотом.

– Я пошутил, идиот, – говорит он, – ни за кого я не мстил. Мне было насрать, белые они или красные. Они были жадные дураки – и за это я их наказал. Тот, кто видел изнанку жизни, не верит во всякие идеи. Да и вообще – у нас, русских, специальные отношения с проблематикой добра и зла.

– Да, Достоевский, – кивает Лоренцо. Не то с уважением, не то с издевкой.

– На хрен Достоевского, – отвечает Филипп. – Мы, русские, знаем настоящую реальность. Аморальный клокочущий хаос разрушения и гибели. Во как!

Бонфон хлюпает носом. Вот ведь забирает, думает он, иначе с чего бы я так разошелся? Вроде не на работе, чтоб заливать про настоящую реальность.

– Никому я, короче, не мстил, – устало говорит он, – кому мстить-то? Вот я в Шанхае продавал фальшивые билеты на концерт Шаляпина…

– Кто такой Шаляпин? – спрашивает Лоренцо.

– Ничего вы не знаете, молодые, – говорит Филипп. – Великий певец, вроде вашего Карузо.

– Вы знаете, – говорит Лоренцо, – у меня есть прекрасная идея. Давайте снимем о вас фильм. Я же сценарист, работаю с Сальваторе уже на восьмой картине. Я все запишу, детали мы поменяем, конечно, чтобы проблем не было. Вы сыграете себя в старости, и мы подберем пару актеров, лет двадцати и сорока, чтобы охватить все периоды вашей биографии… и если вы еще будете говорить что-то за кадром… у нас получится новый жанр, смесь документального кино и художественного.

– И назовем его «“Ф” значит “фальшивка”», – улыбается Филипп.

– Да, отличное название, – задумчиво кивает Лоренцо, – хотя, кажется, такой фильм уже есть…

(перебивает)

Великие обманщики мне не встречались. Разве что мелкие мошенники и шулеры.

Однажды на вокзале я познакомился с наперсточником. Я опоздал на свой поезд, следующий был только утром. Наперсточник уже отработал свое и повел меня в ресторан. Я был бедным студентом, он меня угощал и учил жизни.

Под утро я осмелел и спросил:

– Скажите, в чем секрет? Я же понимаю, что это не просто так все – шарик налево, шарик направо, кручу-верчу, обмануть хочу. Есть же тут какой-то секрет, правда?

Наперсточник, немолодой, плотно сбитый мужчина с поседевшими висками, посмотрел на меня тяжелым взглядом:

– Не скажу я тебе никакого секрета. Я тебе, парень, другое скажу…

Потом он нагнулся ко мне через стол (я замер) и прошептал:

– Не играй!

Дверь вагончика распахивается, на пороге взъерошенный Сальваторе:

– У нас проблемы!

– Опять выяснилось, что синьорита Костини не умеет играть? – хихикает Лоренцо. – Или ее любимому сиамцу не принесли утром молока?

Филипп хохочет. Ему нравятся эти двое, прекрасная парочка. Низенький толстенький Сальваторе – и поджарый высокий Лоренцо. Комическое трио: два клоуна и старик. Могли бы работать вместе. Надо только придумать, кого будем дурить.

– Черт с ней, с Антонеллой, – говорит Сальваторе, – все хуже. Во-первых, Лесс прислал своего человека. То есть не человека, а телку. Американскую итальянку. Понимает и по-нашему, и по-ихнему. Как всегда – прислал тайно. Мол, студентка, пишет работу про итальянское кино. Ренато только что накрутил мне хвост и велел тебе ею заняться. Надо пустить девке пыль в глаза, наврать с три короба и главное – к площадке ни в коем случае даже близко не подпускать.

– С три короба – это я легко, – кивает Лоренцо. – Телка хотя бы хорошенькая?

– Не знаю, – скрипит зубами Сальваторе, – сам разберешься. Во-вторых, у нас нашелся Терри Нортен. В тяжелом похмелье и злой как черт. Хочет денег и работы.

– В чем же дело? – улыбается Лоренцо. – Пускай снимается.

Ишь, какой шустрый, думает Бонфон и говорит:

– Э, нет, так не пойдет! Я свою работу хорошо делаю и рассчитываю на полный гонорар.

– Я бы тоже предпочел снять в своем фильме вас, месье Бонфон, – говорит Сальваторе, – но куда мы денем настоящего Нортена?

– Я решал проблемы и посложней, – говорит Бонфон. – Что же мы, втроем не справимся с одним америкашкой? Сейчас посидим, подумаем…

Он разрыхляет белый порошок. Хотели поработать вместе – вот и представился случай, вот и хорошо.

– Мне кажется, в современном кино слишком много реализма, слишком много желания сделать «как в жизни», – говорит София, – но ведь на самом деле кино – это сверхреальность, высшая реальность. Конечно, Годар говорил о двадцати четырех кадрах правды в секунду, но мы должны понимать, что это – высшая правда.

Она немного смущена. Черт, когда об этом говорил профессор Гриндл, все звучало гораздо убедительней. А у нее звучит как заученные чужие слова, неуверенный ответ на экзамене.

Да, точно, ответ на экзамене. Вся эта поездка – самый главный экзамен в ее жизни, тест, проба. Сможет ли она быть достойной идей, в которые верит? Не провалится ли?

Экзамен, да. И одета она сегодня также, как обычно одевалась на экзамены: юбка едва прикрывает бедра, высоченные платформы делают ноги еще длиннее, блузка обтягивает грудь, не стесненную лифчиком, три верхние пуговки расстегнуты.

Глаза Лоренцо прикованы к четвертой пуговке, словно ему кажется, что и она вот-вот расстегнется.

– Понимаете, София, – говорит он, – дело не в реализме. Просто итальянское кино сейчас обрело новое дыхание. Вы же видели «Последнее танго в Париже»? «Ночного портье»? «Большую жратву»? Вы понимаете, что происходит? Рушатся последние табу, последние запреты. Назовем вещи своими именами: это не реалистическое кино, это эротическое кино. Оно выходит из подполья, становится частью большого кинематографа. Теперь секс на экране вовсе не значит, что фильм смотрят только любители подрочить… ой, простите.

София смущенно улыбается, опускает глаза, хлопает ресницами от Елены Рубинштейн. На этот раз все должно получиться, думает она… а этот Ренато, наверное, просто был педик!

Уж как она старалась! И прижималась как бы случайно, и нагибалась над столом, почти вываливая грудь на россыпь кокаина, и поправляла чулок – нет, ничего не помогало.

С каждой новой попыткой Ренато становился все официальнее.

София была готова, что для достижения своих целей ей придется переспать со множеством мужчин – но что мужчины окажутся столь недоступны… Конечно, говорит она себе, это Европа, другой мир. Тут совсем иное отношение к сексу, к свободе, отношениям полов. Никого не удивишь сексуальной открытостью – тем более киношников. Они все-таки особенные люди, не похожие на тех, кого я встречала в Америке. Даром, что ли, они имеют дело не с приземленной реальностью, а с высшей реальностью целлулоида, света и фотоэмульсии.

Но, черт возьми, если мне не удастся затащить в постель этого симпатичного сценариста – какая же я гонзо-журналистка?

И в ответ на «подрочить» София произносит глубоким грудным голосом: да, я полностью согласна! – придвигается поближе и заглядывает Лоренцо в глаза.

– И вот то же самое хотим сделать мы с Сальваторе, – продолжает сценарист, – но мы берем за основу другой жанр, наш специальный итальянский жанр – джалло, барочно-изысканный фильм ужасов, живописный и жестокий. Очень итальянский жанр – мы в Италии все время про разврат, кровь и искусство, будь это Рим, Ренессанс или наши дни.

– Я обожаю Италию, – мурлычет София, но Лоренцо слишком увлечен и не слышит:

– Вот сейчас Бертолуччи снимает картину, куда хочет впихнуть всю историю Италии ХХ века, а мы ответим на это фильмом, где будет вся мировая история ХХ века! Точнее – самые болезненные, самые трагические эпизоды этой истории!

– Историческая драма? – с придыханием говорит София.

– Нет, нет, я же сказал. Все события ХХ века будут нанизаны, как на шампур, на традиционный сюжет джалло – маньяк-убийца, невинные девушки, кровь, насилие, смерть.

– Насилие очень возбуждает, – говорит София, эротично облизывая указательный палец.

– Да, так и есть! – восклицает Лоренцо. – В этом и секрет жанра! Возьмем хотя бы эпизод, который мы снимали на той неделе: синьорита Костини купается в фонтане на пьяцце Маттеи, а потом на нее нападает маньяк-убийца. Вы, конечно, понимаете, это – прямая отсылка к «Сладкой жизни» Феллини, к сцене, где Анита Экберг…

– …Да, в фонтане Треви, – говорит София, – я так люблю этот фильм! – и ладонью накрывает руку Лоренцо.

– Да, да, хорошее кино, настоящая классика, – с еле заметным раздражением соглашается сценарист, – но тут важно, что́ мы туда добавляем, как меняем смысл эпизода. Пьяцца Маттеи – у самых ворот еврейского гетто. По ночам гетто запирали, и евреи не могли набрать воды, водопровода тогда не было. И вот жаркими ночами, изнывая от жажды, они слушают плеск этого фонтана! А потом, уже в нашем веке, как раз оттуда их потомки отправлялись в концлагеря! И мы, превращая фривольную и кокетливую сцену из «Сладкой жизни» в кровавый гиньоль, заставляем зрителя вспомнить о холокосте, о трагической судьбе еврейства.

– Как это глубоко! – восклицает София. – О, расскажите что-нибудь еще! – и обхватывает Лоренцо за плечи, навалившись на него всей грудью.

Она не очень понимает, при чем тут евреи, – разве евреи были не только в Германии? – но она слишком увлечена своей задачей, чтобы вникать в слова Лоренцо.

София сказала, что насилие возбуждает, но, конечно, ей совсем не хочется думать об убитых евреях, залезая на колени к парню, которого она собралась трахнуть.

– Другая тема: знаменитые убийства, – говорит Лоренцо, вытирая вспотевший лоб. – Мартин Лютер Кинг, Шэрон Тейт, Джон Ф. Кеннеди… О Боже мой! Что вы делаете, синьорита?

– Продолжайте, продолжайте, – щебечет София, устраиваясь на коленях Лоренцо, обхватив его бедра своими, лицом к лицу. Юбка ее задралась, юноша не знает, куда девать руки, и в конце концов опускает их на ягодицы Софии.

Боже мой, думает Лоренцо, кажется, ее возбуждает разговор о смерти и убийстве! Я всю жизнь мечтал о женщине, с которой у меня будет так совпадать… о Боже мой!

– Убийство Шэрон Тейт, – продолжает он, хрипло дыша и елозя ладонями по ягодицам Софии, – убийство Шэрон Тейт семьей Мэнсона. Вы же знаете, о, да, знаете, это была беременная жена режиссера Поланского, и они ее… ох… да, вот так, еще, еще… и они ее убили. И мы тоже снимем… снимем убийство беременной женщины… во всех подробностях… чтобы было как… аааа… как… как в жизни.

– Оооо, – стонет София, – я тоже хочу сняться в этом фильме! Я хочу, о да, я хочу в вашу команду! Напишите мне роль, я ведь американка, я могу сыграть Джеки Кеннеди…

– Нет-нет, Джеки ведь не убили… зачем она нам… ради Бога, осторожней, не так резко, ох, ох… мы хотим снять убийство Мартины Лютеры Квин… у вас нету подружки-негритянки?

– Нет, ой, нет… но обещай мне, обещай, что напишешь роль для меня? Обещай или я уйду!

– Нет, не уходи, постой, останься, вот, вот, и еще немножко, конечно, напишу роль, да, конечно, роль, да, напишу, ох, Боже, Боже мой!

Идеальный расклад, думает Бонфон, два самовлюбленных дурака. Бездарная красотка и надутый американец. Классика: лев против крокодила, хищник против… против кого, кстати?.. против пришельца, да. Тоже можно кино снять.

Мне всегда нравилось кино. Моя работа – сродни актерской. И эти двое ребятишек – как дети, которых у меня никогда не было.

– Слушайте меня, дети мои! – гремит Бонфон. – Одним выстрелом мы убьем двух зайцев. Точнее, мы позволим зайцам перестрелять друг друга.

– Перегрызть глотки, – хихикает Лоренцо.

– Вот именно! – Бонфон кивает. – Слушайте меня, и я избавлю вас не только от вашего Нортена, но и от вашей бездарной Костини с ее сиамским котом. Мы поимеем их обоих!

Раз уж я не могу поиметь эту Антонеллу иначе, с грустью думает Бонфон.

Он знает: его план хорош. Как-никак почти полвека практики. Но, если честно, Бонфон охотно поменял бы половину своего жизненного опыта на лишние двадцать пять лет молодости.

– Постой, – говорит Сальваторе, – а как мы доснимем кино без Антонеллы? У нас еще несколько сцен! И мы планировали, что ее героиню, красавицу-журналистку, убьет безумный ветеран Вьетнама, и это символизирует гибель свободы слова…

– Погоди, – встревает Лоренцо, – какая еще гибель свободы слова? Сейчас телевидение – главная власть, ты же знаешь! Давай вместо этого у нас безумные сатанисты убьют беременную польскую актрису.

– Почему – польскую? – оторопело спрашивает Сальваторе.

– Потому что это – дело Шэрон Тейт! А ее муж, Роман Поланский, – поляк.

– Он еврей! И Шэрон Тейт, наверное, тоже! И уж точно – не полька!

– Ну и ладно. Значит, это будет намек на его фамилию.

– И где мы возьмем беременную польку?

– Найдем где-нибудь. Ты послушай, как я здорово придумал! Удивительно, что мы сразу не догадались. Ведь это убийство – это и есть дефлорация шестидесятых годов в Америке, утрата невинности, пролитие девственной крови всех хиппи мира. Как мы можем это не показать? Когда мы с Софией это придумали…

– С какой Софией?

Бонфон ровняет дорожку и думает: все-таки они идиоты. Им это сраное кино дороже его гениального плана. Киношники – сумасшедшие.

Бонфон вспоминает август сорок пятого, побережье Корнуолла. Как звали эту худую блондинку с обвисшим лицом? Нина? Ольга? Пятнадцать лет нигде не снималась, а все еще считала себя звездой.

Всегда старался работать аккуратно, думает Бонфон, но без накладок не обходится. Вон в Корнуолле как все было хорошо задумано: смерть и воскрешение священника! Несколько капель снадобья, вызывающего глубокий обморок, похожий на смерть, потом – волшебная пилюля, тайком засунутая в рот этой самой Ольгой, – и… аллилуйя! – славьтесь, Неведомые Боги, новые властители Вселенной! Все без обмана, священник самый настоящий, никакого сговора. Все бы поверили. А патер, старый дурак, взял и умер на самом деле. Сердце не выдержало.

Вот глупость.

– Ты сошел с ума! – гремит Сальваторе. – Что тебе было сказано? Не пускать эту шлюху на площадку! А ты что делаешь? Ты ей пишешь роль!

– И что тут такого? – отвечает Лоренцо. – Я – сценарист, я пишу ей роль. А ты – режиссер, ты не снимаешь ее в этой роли. Вот и всё.

– Заткнитесь оба, – не выдерживает Бонфон. – Вам что, не интересно, как мы спустим в унитаз Нортена и Антонеллу?

– Ладно, – Сальваторе мрачно кивает Лоренцо, – с тобой я потом разберусь. Рассказывайте, месье Бонфон.

– Товарищ Бонфон, – хихикает Лоренцо, – он же русский.

* * *

Когда-то каждый новый мужчина был открытием, чаще всего – неприятным. Грязные желания, дурные фантазии, неожиданная, незнакомая раньше боль. Потом они слились в одного бесконечно повторяющегося клиента – грубоватого, торопливого, бормочущего что-то на непонятном языке, тискающего грудь и задницу, оставляющего засосы и синяки, вертевшего в постели, как надувную куклу из секс-шопа. Притворно вскрикивая от несуществующего удовольствия, она, чтобы не было так противно, считала заработанные деньги, представляла их – купюра к купюре, бумажка к бумажке… мятые, стыдливо переданные из рук в руки, гордо выложенные на прикроватную тумбочку, отсчитанные один в один или щедро превысившие тариф. Ей казалось, купюры она помнит лучше, чем мужчин, – а потом она снова начала различать лица и тела, крепость объятий и резкость движений… скорострельная порывистость молодых, холодная старательность опытных плейбоев, мучительная борьба со старческой плотью.

Он лежит рядом, уставший, вымотанный, выжатый не столько заранее оплаченным сексом, сколько одинокой старостью и долгой бессмысленной жизнью, лежит и мнет ее грудь – скорее по привычке, чем от возбуждения, – и говорит, говорит… если вслушаться, она почти все поймет, но ей платят не за это. И потому она молча и устало глядит через плечо старика на панорамное окно, за ним – мечтой из далекой юности – светятся огни волшебного города, вспыхивают неоновые рекламы… чудесные, манящие, обещающие немыслимую удачу, невиданное шоу, взлетающие ввысь ноги танцовщиц, вожделение без конца и края, утоление страстей, надежду на счастье, на вечную жизнь в искусственном раю.

21

1997 год

Шесть дней в марте

В детстве Лорен любила смотреть, как взлетают самолеты. Гигантские металлические птицы отрывались от земли и спустя минуту превращались в сверкающую точку в голубом небе. Над аэропортами ее детства всегда расстилалась нежнейшая синева, серебряные блестки лайнеров вспыхивали в ней волшебным прощальным приветом, унося пассажиров в чудесные дальние страны, к новой неведомой жизни, по ту сторону скучной школьной рутины. Ожидание в аэропорту Лорен любила больше самих полетов – пока не объявлена посадка, можно воображать, что на этот раз она в самом деле полетит в волшебную страну, в питерпэновский Неверленд, в аляповато раскрашенный Оз. Но вот голос диктора объявляет рейс, место назначения названо, сказка закончилась.

Позже, уже подростком, Лорен поняла, что большинство американских девочек считали бы ее жизнь удивительной и полной приключений: ей довелось пожить в Европе, в Катаре, в Японии и вот теперь – в Южной Корее. Но школа – всегда школа, а школа на военной базе – школа вдвойне; даже в маленьком городке больше шансов спрятаться, чем в Сигонелле, Мисаве или Осане – все знают твоих родителей, все знают тебя, все знают, когда ты должна быть в школе, а когда – делать уроки. И, конечно, у военных всегда первым делом – дисциплина.

Когда мама брала Лорен в город, девочка как зачарованная смотрела сквозь затененные стекла машины на своих смуглокожих, черноволосых сверстниц, играющих на улице в неведомые Лорен игры. Девочки казались неуловимо прекрасными, свободными и недоступными, как принцессы.

Разумеется, Лорен с мамой много летали: с одной базы на другую, на каникулы к бабушкам и дедушкам, а последние два года – в Бостон, где учился Артур. Полеты стали рутиной, и мало-помалу Лорен перестала следить за самолетами: в аэропорту садилась в кресло и утыкалась в книжку, не имевшую отношения к реальности и потому не сулившую разочарований. Она навсегда запомнила: тем сентябрьским днем она читала «Унесенных ветром». Мама не была уверена, что эта книга хороша для пятнадцатилетней девочки, но отобрать бабушкин подарок на день рождения все-таки не решилась. На обложке мужчина с дурацкими усиками держал на руках черноволосую красавицу в алом платье; потом выяснилось, что это афиша знаменитого фильма, но тем утром, когда они с мамой поехали встречать отца, Лорен еще ничего не знала ни о Кларке Гейбле, ни о Вивьен Ли.

Самолет из Нью-Йорка прилетал в шесть утра, и за пять лет – до самой маминой смерти – Лорен так ни разу и не заставила себя спросить, зачем та взяла ее с собой в такую рань, – еще девочкой Лорен приучилась не задавать лишних вопросов. От базы до Сеульского аэропорта был час езды, в машине Лорен спала, и редкие рекламные щиты, подсвеченные галогеновыми лампами, проносились за окном, бросая отсвет на лицо: припухлые губы, светлая челка, длинные ресницы то и дело вздрагивают во сне.

В аэропорту мама велела «сидеть здесь», а сама ушла – не то в туалет, не то по каким-то делам. Лорен открыла книжку, там было все то же: Юг проигрывал войну, янки осаждали Атланту, а Скарлетт О’Хара в очередной раз собралась подумать завтра о тех вещах, мысли о которых не следовало бы откладывать. Лорен не сразу заметила, как рядом сел заспанный мальчик лет двенадцати, в круглых очках и майке с Суперменом.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – буркнула Лорен.

– Интересная книжка?

– Да, – и отвернулась, чтобы прекратить расспросы.

– Меня зовут Ричард Мейуард, – сообщил мальчик, – но, если мы будем друзьями, можешь звать меня Дик.

– Ричард, – сказала Лорен, – мы не будем друзьями. Я читаю, а ты мне мешаешь.

Дик вздохнул и поднялся.

– Пойду куплю колу, – сказал он, – тебе взять?

Лорен покачала головой и снова уткнулась в книгу. Пришла мама и села рядом, развернула The Christian Science Monitor. До прибытия самолета оставалось еще десять минут.

Вернулся надоедливый мальчишка со своей колой, мама дочитала газету, посмотрела на часы и сказала:

– Что-то он запаздывает… – Потом отошла посмотреть табло и вернулась раздраженная. – Даже неизвестно, насколько. У этих гражданских всегда бардак.

– А вы с военной базы? – спросил мальчик.

– А ты откуда? – спросила мама.

– Из города, – Дик махнул рукой. – Мы с папой встречаем маму. Она летит из Нью-Йорка.

– Значит, она тоже задерживается, – мама взяла инициативу в свои руки, и Лорен могла читать спокойно.

Через десять минут прилетел самолет из Анкориджа, и, не отрываясь от книги, Лорен слышала разноязыкие приветственные возгласы, поцелуи и скрип чемоданных колесиков. Постепенно радостный гомон удалялся, ему на смену приходил тревожный шепот, взволнованные голоса, раздраженные выкрики: люди толпились у стойки «Корейских авиалиний», мама тоже то и дело отходила и, недовольная, возвращалась ни с чем. Все это время маленький Ричард сидел рядом: он уже допил свою колу и пытался читать через плечо. Лорен не обращала на него внимания, как и на все, происходящее вокруг.

– Ни черта не знают, – сказала мама. – Пойду позвоню на базу, может, там…

Лорен еще удивилась – откуда на базе могут знать, почему опаздывает гражданский самолет, – но только кивнула.

– Наш самолет опаздывает, – сказал мальчик. – Какие-то непредвиденные трудности, но топлива еще на три часа.

Лорен посмотрела на него изумленно.

– Только что объявили, – пояснил мальчик. – Вот, сейчас и по-английски то же самое.

– Ты знаешь корейский? – удивилась Лорен.

– Немножко, – кивнул Ричард, – учу в школе. Сложный язык, совсем на английский не похож.

Вернулась мама: полчаса назад по каналу ABC передали то же сообщение, больше на базе ничего не знают.

– По телику? – удивилась Лорен. – А он так сильно опаздывает?

– Ты что, ничего не слышишь? – Мать с раздражением вырвала у Лорен книгу. – Уже на час с лишним. Неизвестно даже, где он.

Лорен подняла глаза: кожа туго обтягивала мамины скулы, узкие губы побелели, глаза широко раскрыты. В животе у Лорен что-то екнуло, хлопчатая майка сразу намокла, стало трудно дышать. Она хотела протянуть руку за книгой, но не смогла.

– Да не волнуйся, – сказал мальчик, – я уверен, все будет хорошо. Моя мама однажды на два часа опоздала, самолет не мог взлететь, а мы тут все переживали.

– Самолет взлетел, – сказала мама Лорен и опять пошла к стойке «Корейских авиалиний».

Лорен забралась на сиденье с ногами и руками обхватила колени. Цифры на табло менялись с шорохом, но единственная строчка, на которую она смотрела, оставалась пустой. Предательский ком ёкнул в животе, рванул вверх по пищеводу, Лорен быстро-быстро, часто-часто задышала…

– Как называется твоя книжка? – спросил мальчик. – Я у мамы попрошу, мне понравилось.

– Мама тебе не купит, – ответила Лорен, – тебе еще рано.

– Ну, рано так рано, – маленький Ричард пожал плечами. – Тогда ты расскажи, с чего там все началось.

– Вот еще! – и Лорен покрепче сжалась в комок.

– Не будь гадиной, – сказал Ричард, – мне страшно и одиноко, я волнуюсь за маму, а ты не хочешь мне книжку рассказать? Тебе жалко, что ли?

Лорен вздохнула и начала:

– Это все было на Юге, еще до Гражданской войны…

Мальчик слушал внимательно, не перебивал. Очки поблескивали в свете люминесцентных ламп аэропорта, он придвинулся поближе и взял Лорен за руку. Ладошка у него была теплая и влажная, и Лорен понемногу успокоилась, стараясь растянуть пересказ на подольше, как самолет, летящий над океаном, старается растянуть запас бензина.

Наверняка к ним подходили отец Ричарда и мать Лорен – но она не запомнила. Для нее эти два с половиной часа спрессовались в бесконечный рассказ о далекой войне, о несчастной любви и о мирной жизни американского Юга, навсегда унесенной ветром истории. Странно пересказывать эту книгу двенадцатилетнему мальчику – но Ричард слушал так внимательно, ладошка была такой теплой, а распахнутые глаза за стеклами очков были наполнены такой надеждой, таким страхом, что Лорен вспоминала все новые детали, удивляясь собственной памяти, стараясь не смотреть на часы и не думать о том, что же могло случиться с самолетом.

Если бы Лорен следила за временем, она бы знала, что счет идет на минуты. Ровно в десять утра, через три часа после первого объявления, в тот самый момент, когда топливо у «боинга» должно было закончиться, служащие «Корейских авиалиний» сделали объявление: министр иностранных дел Южной Кореи сообщил, что, по данным ЦРУ, самолет благополучно приземлился на Сахалине, команда и пассажиры находятся в безопасности. Еще через час вице-президент авиакомпании лично прибыл в аэропорт, чтобы успокоить родственников и журналистов. Было объявлено, что на возвращение пассажиров потребуется время, и мама поволокла Лорен в кафетерий – я так перенервничала, мне надо что-нибудь съесть! Когда Лорен оглянулась, Ричард все так же сидел в кресле. Встретившись с ней глазами, он улыбнулся и помахал рукой.

Первый день

Паспортный контроль. Лорен Гомес, 28 лет, синий американский паспорт. Миловидная пограничница с огромными миндалевидными глазами и прямыми волосами, черным шатром укрывающими кукольное личико, ставит штамп, сверкнув знакомой с детства матовой улыбкой чуть кривоватых зубов, не знающих американской ортодонтии:

– Добро пожаловать в Гонконг, мэм!

Лорен проходит зеленым коридором – да, ее ждут, как и обещал Артур. Невысокий полноватый китаец с табличкой «Миссис Гомес». Улыбается, подхватывает чемодан, раздвигая толпу, ведет к машине – ну, разумеется, лимузин, зная Артура, можно было не сомневаться. Интересно, есть ли в салоне бутылка охлажденного шампанского, как показывают в кино?

Нет, слава богу, обошлось: никакого шампанского, только записка: «Милая сестренка, извини, не смог встретить. Отдохни с дороги, увидимся за ужином в “Пенисуле”. Твой А.» – и причудливая закорючка вместо подписи.

Мог бы, кстати, вовсе не подписывать: его почерк она знает с детства.

Лимузин останавливается у сияющего огнями входа в «Шангри-Ла»: путеводитель описывает его как «роскошный отель в новейшем комплексе “Пасифик-Плейс” с восхитительным видом на порт». Ну да, так и есть: Лорен подходит к окну, прижимается лбом к холодному стеклу. По ту сторону – влажный теплый азиатский март. Последний март британского Гонконга.

Лорен смотрит на часы: в Аризоне глубокая ночь, звонить сейчас Хуану – не лучшая идея. Можно спуститься в бизнес-центр и послать е-мейл: мол, долетела хорошо, люблю, скучаю, поцелуй мальчишек. Спасибо, что отпустил. Впрочем, весь последний месяц, едва Лорен начинала благодарить мужа, он отмахивался и кричал: брось, что за ерунда! Ты меня тоже куда-нибудь отпустишь! – так что единственная форма благодарности, которая оставалась Лорен, – преувеличенная страстность их участившихся соитий. Если честно, с тех пор, как родились близнецы, Лорен совсем охладела к сексу – сейчас ей даже трудно вспомнить эротические подробности медового месяца… не того, который они после свадьбы провели на Гавайях, а самого первого месяца их романа, когда они искали каждого подходящего случая, чтобы уединиться. Впрочем, и тогда Лорен чувствовала легкое разочарование – в книгах, которые она любила, секс выглядел более загадочным и волнующим, на пике страсти героини теряли сознание, улетали в космос и кричали «Боже, Боже!» Кричать Лорен тоже научилась, но ничего божественного не ощущала: медленно поднимающееся возбуждение и короткая разрядка оргазма – вот и все, стоило ли ради этого исписывать столько страниц?

До бизнес-центра Лорен так и не дошла: выйдя из душа, на минутку прилегла на широченную кровать и тут же вырубилась. Ей снилось, что она опять сидит в кресле самолета, туго стянутая ремнями безопасности. Азиатские стюардессы, прекрасные неживой фарфоровой красотой, проносят подносы с китайской едой, пряный запах щекочет ноздри, но почему-то Лорен ни о чем не может попросить. Наконец, на нее вопросительно смотрит одна из стюардесс – сегодняшняя пограничница, дистиллированная сном до химически-чистой глянцевой прелести. Пожалуйста, говорит Лорен, и поднос в руках девушки дрожит, приборы дребезжат, скользят к краю, со звоном обрушиваются куда-то вниз…

Лорен дернулась и проснулась: звонил телефон. Мужской голос с сильным акцентом напомнил, что через полчаса миссис Гомес ждет машина.

Ах, Артур, подумала Лорен, обо всем позаботился!

Они не виделись почти два года. Когда родились близнецы, Артур прилетел поздравить, деликатно спросил, можно ли не придумывать подарок, а просто оставить чек. Вскрыв конверт после отъезда брата, Лорен не то растрогалась, не то растерялась: Артур оказался слишком щедр для родственника, с которым видишься раз в пару лет. Хотя что поделать – кому азиатские рынки, кому – приемный покой больницы в Фениксе. Потому и встречаемся на рождениях и похоронах.

Каждый раз, когда Лорен видела брата, она вспоминала родительские фотографии: Артур вырос высоким и спортивным, как отец, – обезоруживающая улыбка, безукоризненная прическа, пристальный, ироничный взгляд карих глаз. Улучшенная, осовремененная версия: так утюги с электрическим термостатом и тефлоновым покрытием когда-то заменили чугунных собратьев. Артур был гибче, мягче, пластичней отца – и взамен военной формы предпочитал костюмы, пошитые на заказ в «Сэмз Тейлор».

Он поднимается навстречу Лорен:

– Сестренка!

– Братишка!

Целуются, официант отодвигает для Лорен кресло. Она смущается, Артур смеется: привыкай, мол, к азиатскому комфорту!

Обсуждение меню и обсуждение родных; названия блюд и имена двоюродных тетушек: ты такого никогда не пробовала? ты вообще забыл, кто это? – официант принимает заказ и только тогда из сумочки извлекается на свет «кодаковский» конверт: ну, угадаешь, кто здесь Артур-младший? Нет, нет, это Говард-джуниор, не попал!

– Ну, они же близнецы, сестренка! Как я могу…

Они смеются, словно не было всех этих лет. Словно на дворе восьмидесятый, восемьдесят первый, восемьдесят второй год. Январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август восемьдесят третьего. Словно ничего еще не случилось.

Приносят блюда. Пряный запах, как в недавнем сне, запах из детства. Лорен отправляет в рот кусочек мяса… или курицы… или рыбы? Ах, черт возьми, как вкусно! Признайся, братик, ты выбрал Азию, потому что здесь самая вкусная еда? А растущие рынки – только отговорка? Нет, нет, мне все говорят, что в Америке тоже есть парочка неплохих китайских ресторанов, что ты!

Почему-то весь ужин не удается говорить ни о чем, кроме еды. Ах, восклицает Артур, если бы ты была мужчина, я бы посоветовал тебе попробовать тигровый член в «Джамбо»! О, смеется Лорен, кажется, это единственная ситуация, когда гетеросексуальный мужчина не стесняется признать, что засовывал член себе в рот!

Доходит очередь до десерта – согласись, вот тут европейцы все-таки обставили китайцев? Нет, нет, ты все-таки попробуй…

– Ох, – говорит Лорен, – я сейчас лопну. Если всю неделю в Гонконге ты будешь меня кормить, мне придется обновить гардероб, как после беременности. А я уже два года мечтаю скинуть пяток килограммов.

– Не смеши меня, сестренка, ты в прекрасной форме. Хочешь удостовериться – зайди в любой бар, китайские мужчины прохода тебе не дадут.

– Они просто хотят свалить, пока Китай не прибрал Гонконг к рукам. Я – их последний шанс, будь я даже огромна как бегемот.

– Ох, Лорен, вечно ты отказываешь себе в мелких радостях. Какая разница, на что они надеются: ты же знаешь, азиатский секс – это нечто!

– Ты перепутал меня с одним из своих бизнес-партнеров, – отвечает Лорен без улыбки. – И к тому же забыл, что я замужем.

– А, я тоже женат, – Артур легкомысленно машет рукой. – На то и есть деловые поездки, чтобы забыть об этом.

– Оставим, – говорит Лорен. – Скажи, что у нас в программе на завтра?

– Встречаемся в конференц-зале в одиннадцать, – говорит Артур, и его улыбка исчезает, как минуту назад исчезла улыбка Лорен, – и Фред Хэррис расскажет, ради чего мы здесь собрались.

– Ты встречался с ним раньше? Разговаривал?

– Разумеется. Мне кажется, его стоит послушать.

Лорен вздыхает:

– Не хочу ворошить прошлое. Если бы не возможность увидеть тебя, я бы вообще не поехала.

Артур молча улыбается. Ах черт, он видит меня насквозь, как в детстве. Вот паршивец!

Второй день

Когда Лорен входит в конференц-зал, все уже сидят. Устраивается с краю, высматривая Артура: ну, конечно, он рядом с молодой китаянкой, длинные серьги маятниками качаются при каждом повороте головы, короткая аккуратненькая стрижка – вот ведь везет азиаткам, что ни делай с волосами, все равно глаз не отвести – не сравнить с моими блеклыми кудряшками! И, надувшись, Лорен переводит взгляд на экран, где зажигается первый слайд презентации.

Фреду Хэррису за сорок, лысоват, одышлив, костюм явно не из «Сэмз Тэйлор», старомодные усики, как у Кларка Гейбла на обложке той самой книги. Поправляет очки в тяжелой оправе, щелкает пультом…

– Друзья! Я надеюсь, вы позволите мне так вас называть? Ведь мы – товарищи по несчастью, жертвы чудовищного преступления, случившегося четырнадцать лет назад. Мы собрались здесь – граждане восьми стран, молодые и старые, бедные и богатые… но перед нашим несчастьем мы равны. В самолете «Корейских авиалиний» летели наши родители, супруги, дети… среди них был и мой брат Джером… Мы не видели их уже четырнадцать лет! О случившемся написаны тысячи страниц – но правда об этой трагедии по-прежнему остается сокрытой!

Зачем я приехала сюда? – думает Лорен. – Я не верю в теории заговора, меня вполне устраивает официальная версия о советской ракете, точнее – двух ракетах. Зачем я бросила мужа и близняшек? Что хочу услышать?

– Вы, наверное, ждете, что я расскажу какую-нибудь удивительную теорию, не так ли? – продолжает Фред Хэррис. – Вы думаете: ага, да этот парень чокнутый! Любитель конспирологии, охотник за убийцами президента Кеннеди, искатель Ангара 18 и потерянного ковчега. Вы ведь так думаете, правда?

Фред Хэррис обводит аудиторию глазами, Лорен следует за его взглядом. В зале пятнадцать человек: десять азиатов (включая красавицу-соседку Артура), седая старушка, немолодой еврей, похожий на Вуди Аллена, стройный темноволосый юноша в белой футболке и голубых джинсах, ну, и они с Артуром.

– Нет, я поступлю иначе, – продолжает Фред Хэррис, – я расскажу несколько версий, и вы сами выберете, какая покажется вам самой убедительной. И если мы сойдемся во мнении, мы сможем объединить наши усилия, чтобы добиться справедливости… а может быть, и большего!

Хэррис щелкает переключателем, на экране появляется карта Дальнего Востока СССР, Лорен узнает очертания острова Сахалин.

– Согласно официальной версии, Советы сбили южнокорейский «боинг» вот здесь, – говорит Фред Хэррис, тыча в экран лазерной указкой: красная точка кружит на месте, словно мошка вокруг лампы. – Но, удивительное дело, на месте катастрофы не было найдено ни одного тела. Ни одного! Книги, очки, сумки – да, но ни одного тела! И еще: найдены предметы одежды – порванные, но при этом застегнутые на молнию и пустые внутри! На следующем слайде – перевод интервью русского капитана Михаила Гирса, который вел спасательные работы…

На выходе из конференц-зала Лорен поджидает Артура.

– Познакомься, – говорит он, – это Су Чень.

– Можете звать меня Тамми, – представляется девушка.

Рядом с китаянкой Лорен еще острее чувствует себя некрасивой, неопрятной, жирной. На Тамми – переливающийся шелковый пиджак, узкая обтягивающая юбка чуть выше колена… длинные серьги, на тонких пальцах – несколько колец, Лорен видит: старинные, дорогие.

– Это моя сестра Лорен, – продолжает Артур. – Как вы знаете, мы потеряли отца.

– А мы с Лесли – бабушку, – Тамми показывает на молодого китайца, который чуть в стороне разговаривает с пожилой женщиной. – Нелепая, страшная судьба!

Внезапно – комок в горле, холодный пот, Лорен начинает дышать быстро-быстро, часто-часто. Мне срочно надо выйти, думает она, но не может тронуться с места.

Тамми трогает ее запястье… нежное касание точеных пальцев.

– Вам нехорошо? – говорит она. – Вы так побледнели…

Легкий акцент, почти незаметный. А может, Лорен с детства привыкла к азиатскому говору.

– Сейчас пройдет, – говорит она и накрывает пальцы Тамми рукой. – Спасибо, мне уже лучше.

В холле Лорен на негнущихся ногах подходит к киоску. Газеты на английском, кантонском и мандаринском. Цветные журналы. Вертикальный стеллаж пейпербэков. Не читая названий, Лорен механически поворачивает стойку. После двух оборотов бессильно опускает руку, ничего не видя, смотрит на цветные обложки… за спиной раздается мужской голос:

– Что, Лорен, опять «Унесенные ветром»?

Вздрагивает: да, в самом деле, прямо на нее смотрят Кларк Гейбл и Вивьен Ли. Нервно улыбнувшись, оборачивается: давешний юноша в белой футболке и джинсах. Худощавый, субтильный. Короткая аккуратная прическа.

– Я – Ричард, – говорит он, – вы меня не помните?

Желтые зерна кукурузы, зеленый горох, золотистые кусочки омлета… Лорен палочками вылавливает в рисе креветку, отправляет в рот.

– Надо было идти в сычуаньский ресторан, – шепотом говорит она Артуру. – Янг чоу я и в Америке поесть могу.

– Ну, мы все-таки в Гонконге, – отвечает Артур тоже шепотом, – и, боюсь, от сычуаньского чили глаза нашего нью-йоркского друга из очков выпрыгнут.

Лорен поднимает взгляд: на лице профессора Гэри Розенцвейга и без того растерянность, словно на Манхэттене он никогда не спускался ниже Гранд-стрит. Розенцвейг ковыряет палочками в тарелке и, нагнувшись к Тамми, спрашивает:

– Это правда птичье гнездо?

– Нет, что вы! – отвечает Тамми, но Лесли разражается нарочито громким смехом:

– Конечно, настоящее птичье гнездо! Веточки императорской сливы, скрепленные ласточкиным пометом! Традиционная китайская еда, приятель, ты не знал? Сотня долларов за порцию, настоящий деликатес!

– Перестань! – тихо говорит Тамми, и Лорен кажется: китаянка чуть покраснела. Через стол Лорен любуется: Тамми одета в черное, что-то среднее между традиционным ципао и европейским вечерним платьем, а серебряные браслеты и ожерелье слегка звенят, когда она поднимает руку, чтобы поправить прядь, выбившуюся из аккуратной прически.

– Завтра отведу вас в какой-нибудь чхачханьтхэн, – говорит Ричард, обращаясь как бы ко всем, но больше всего – к Лорен. – Вот где настоящая гонконгская кухня! Довольно демократично, но в самом деле уникально. Каждый раз, когда прилетаю сюда, обязательно захожу – и вам тоже грех пропустить.

– Часто бываете в Гонконге? – спрашивает Лорен.

– Ну да, – улыбается Ричард, – мне же не надо лететь через океан, как вам. А это – один из лучших городов мира, по крайней мере, на мой вкус.

– К тому же ему недолго осталось, – говорит Артур. – Придут китайцы – и хлоп!

Он забрасывает в рот кусочек обжаренной свинины, словно ставя восклицательный знак в конце фразы.

– Что значит «придут китайцы»? – говорит Лесли. – Мы и есть китайцы. Мы – один народ. Здесь, на континенте, на Тайване.

– А вы не боитесь политических репрессий? – спрашивает Розенцвейг, поправляя очки.

– Ваша пропаганда немного преувеличивает масштаб репрессий, – отвечает Лесли. – Они касаются только отщепенцев. Любая страна должна защищаться, особенно такая, как Китай. Мы все понимаем, что Запад спит и видит развалить КНР, как развалил Советский Союз.

– Хорош, а? – шепчет Артур одними губами. – Новый гонконгский тип китайского патриота.

– Понимаю ваше беспокойство, – говорит Розенцвейг. – На Западе еще очень сильно колониальное наследие. Но все-таки Советский Союз развалился сам: его народы стремились к свободе, а погрязшие в бюрократии советские коммунисты…

Нервничает, думает Лорен. Боится выглядеть белым колонизатором, стыдится нашей победы в холодной войне. А чего стыдиться? В конце концов, Советы убили наших родителей – и мы должны радоваться, что эта Империя Зла и десяти лет не протянула после их гибели.

Если бы отец был жив, он бы так и сказал: мы разобрались с русскими комми, а надо будет – разберемся и с китайскими. Уж точно не стал бы извиняться. Всегда переключал канал, когда говорили про Вьетнамскую войну, только однажды буркнул: если бы не нью-йоркские умники, мы бы через два года их додавили.

Профессор Гэри Розенцвейг такой вот и есть – нью-йоркский умник. Если бы папа был жив, он бы не одобрил этого ужина. Впрочем, будь он жив, они бы здесь не сидели.

– Лучше свои коммунисты, чем британские колонизаторы, – говорит Лесли, и Тамми поворачивается к нему (длинные серьги качнулись над черным шелком узких плеч) и что-то резко говорит на кантонском. Ричард хмыкает и еле слышно переводит:

– Сказала: заткнись и не позорь меня.

– Вы понимаете кантонский? – удивляется Лорен.

– Чуть-чуть, – отвечает Ричард. – Мандарин я неплохо выучил, а кантонский… так, немножко.

– Мужчинам в Азии просто учить языки, – говорит Артур. – Заводишь себе местную любовницу. Когда-то это называлось «спящий словарь».

– Я думал, подобные формы неоколониализма давно остались в прошлом, – возмущенно говорит Розенцвейг. – Этот подход кажется мне архаичным и оскорбительным для обеих сторон.

– А если бы речь шла о Франции – вы бы тоже считали его оскорбительным? – быстро отвечает Артур.

Когда он смеется, он совсем похож на отца, каким тот остался на старых снимках – папа в военной форме, мама в летнем платье, на фоне достопримечательностей в расфокусе, в зале ожидания неопознанного аэропорта, на высоком крыльце коттеджа, на самом краю света, где за несколькими рядами оград, колючей проволоки и чекпойнтов – имитация нехитрой архитектуры американского субурба. Всегда в одной и той же позе – папа обнимает маму за плечи, улыбается в камеру, а она стоит, чуть задрав подбородок, глядит влюбленным взглядом, словно знает: им отмерено так немного.

Интересно, когда Артур стоит перед зеркалом – он тоже высматривает отцовские черты, как высматриваю их я при наших редких встречах? И удается ли ему найти в моем лице, в повороте головы, в походке слабый мамин отзвук? Хорошо, если так, – потому что мое отражение давно уже не говорит со мной о маме, а только о том, что я потолстела после родов, подурнела, расплылась.

Мама учила быть в спортивной форме, в тонусе, строгой, подтянутой. Даже после смерти отца держалась, как могла, – натаскивала Лорен на экзамены, заставляла раз за разом заполнять контрольные тесты, ночами сидела рядом, подбадривая себя чашками черного, не по-американски крепкого кофе, а когда Лорен поступила в Университет Оклахомы и уехала в Норман, просто сгорела за полгода от рака печени, никому ничего не говоря до прощальных дней, когда врачи включили обратный отсчет.

– Может быть, тела выкинуло декомпрессией? – говорит Лесли. – Давлением выбросило из одежды, а потом унесло течением?

– Ерунда, – говорит Артур. – Как это – «давлением выбросило из одежды»? Нонсенс!

– А может, тела съели какие-то подводные организмы? – предполагает Розенцвейг. – Рачки, крабы?

Лорен смотрит на креветку, зажатую палочками. Морская живность в птичьем гнезде. Рачки в обломках самолета, крабы выедают начинку большой серебряной птицы.

– А паспорта? Почему они были все вместе, словно их подложили специально? – говорит Артур.

Он знает отгадку, понимает Лорен. Не зря он согласился оплатить конференц-зал: наверняка Фред все рассказал ему заранее. Предложил версию, которая так понравилась Артуру, что он вызвался организовать встречу родственников жертв корейского «боинга».

Лорен смотрит на тарелку жареного риса. Желтые зерна кукурузы, зеленый горох, золотистые кусочки омлета… словно мелкие обломки среди морского песка, останки прожитых жизней…

Третий день

Не зажигая света, сходила в ванную, вернулась, стараясь не смотреть на мерцающие зеленые цифры будильника, нырнула под одеяло, закрыла глаза. Пять пятнадцать! Неужели опять ворочаться до утра? Или спуститься в бизнес-центр, посмотреть, нет ли мейла от Хуана… а может, просто позвонить? Пусть Артур оплатит трансконтинентальный звонок, не обеднеет.

Зря вспомнила Артура, теперь уж точно не уснет, будет лежать в полутьме огромного люкса и, не открывая глаз, злиться на брата. Нет, а зачем он вечером затеял разговор про стрип-бары? Лесли, ты местный, покажешь нам с Ричардом и Гэри, где лучшие девчонки в городе? А куда на Ван Чае лучше идти? Гэри сразу смутился, забормотал, что устал и пойдет в номер, а Лорен сердито буркнула до завтра! и ушла, огорчаясь, что раздвижной дверью нельзя возмущенно хлопнуть.

Лорен ежится. Противно, мерзко, гадко… почти как тогда, много лет назад, когда Артур отправлялся в свой Бостон, а Лорен заподозрила, что брат прихватил с собой ее любимую тетрадку – с Люком Скайуокером и принцессой Леей. Расстегнув молнию на рюкзаке, она начала рыться в вещах. Тетради не было, но между учебником по алгебре и потрепанной книжкой Яна Флеминга Лорен нашла сложенный вчетверо лист New York Post и, сама не зная зачем, развернула. Внутри было вложено несколько фотографий, Лорен сразу поняла – неприличных, тех самых, о которых говорила на переменке Линда. Та нашла их у отца, полковника Дэвидсона, и там были сняты мужчина и женщина, занимающиеся этим самым. В двенадцать лет Лорен делала вид, что это самое ей совсем не интересно, поэтому вовсе не собиралась смотреть грязные картинки старшего брата, но в последний момент все-таки перевернула маленький плотный прямоугольник – и замерла.

Никакого «этого самого». Вообще не понять – мужчина или женщина: скорчившееся тело, вылезшие из орбит раскосые глаза, раскрытый, точно воронка немого ужаса, рот…

– Что ты шаришь по моим вещам! – закричал Артур и тут же запнулся, увидев снимок у нее в руках, и тихо сказал: – Отдай.

– Что это? – так же тихо спросила Лорен.

– Напалм. Во Вьетнаме. Стэн мне дал, сказал: отец найдет – прибьет, а выбросить жалко.

Предательский ком булькнул в животе, рывками поднимался по пищеводу, Лорен быстро-быстро, часто-часто задышала…

– Отдай мне, – повторил Артур. – Если хочешь – я сам выкину, только папе не говори.

Ну да, мы все были дети войны, думает Лорен. Наши отцы воевали в Корее и Вьетнаме, готовились воевать в Латинской Америке и Африке, если надо – в Европе и России. Какой-то солдат, ошалевший от жары, страха смерти, слепого возбуждения и жажды крови, нажал на кнопку «лейки» или «кодака» – хочется верить, за минуту до того, как нажал на спуск M16 и навсегда прекратил мучения вьетнамца, потерявшего пол, возраст и 80 % кожи. Потом, уже дома, проявил пленку, вставил в фотоувеличитель, при свете красного фонаря смотрел, как в кювете с раствором проступают пейзажи, боевые машины, лица друзей – живых и мертвых – и в конце концов из небытия выплыл забытый кадр: сожженное напалмом тело, искаженное мукой лицо, на заднем плане – горящие бамбуковые хижины. Весточка с проигранной войны, трофей из тропического ада, карманный апокалипсис… Что потом? Он выбросил снимок в ведро? Заботливо спрятал среди других фотографий? Отдал тыловому любителю макабра? Фото переходило из рук в руки, его рассматривали с ужасом, отвращением, возбуждением… и вот оно дрожит в руках двенадцатилетней девочки, в детской комнате на военной базе в Мисаве.

– Не говори отцу, – просит Артур и забирает фотографию.

Сегодня Лорен понимает: эта открытка из Вьетнама была посланием из будущего, напоминанием, что война – всегда рядом, пророчеством о дне, когда она постучится к Лорен и Артуру, настойчиво и неизбежно. Лорен думает: если военные водолазы подняли тела раньше, чем до обломков самолета добрались Михаил Гирс и его люди, возможно, где-то на бескрайних просторах распавшейся Империи Зла кто-то хранит последнюю фотографию моего отца: секретного утопленника, пассажира «того самого боинга»…

Нет, сегодня Лорен уже точно не уснет: она вылезает из-под одеяла, идет в душ, стараясь не смотреть на отражение в огромном стенном зеркале. Злость на брата утихла: Лорен недовольно смотрит в запотевшее зеркало на припухшее со сна лицо и показывает отсутствующему Артуру язык – точь-в-точь как делала в детстве.

Фред Хэррис подтянут и свеж – вот кто, видать, не страдает от джетлага. Белый в полоску костюм, лазерная указка, пульт от проектора…

– Итак, версия номер один, на которой настаивали Советы в 1983 году. KAL 007 пересек границу СССР не случайно, он выполнял шпионскую миссию. Возможно, на нем было установлено специальное оборудование для фотосъемки, возможно, его задача была в том, чтобы активировать советское ПВО, а американские спутники зафиксировали ключевые точки для будущей атаки. Конечно, в тот момент Советам никто не поверил – кто же поверит империи зла? – но сегодня мы можем беспристрастно рассмотреть существующие доказательства.

Фред щелкает пультом, на серебристом экране конференц-зала – следующий слайд. Лорен шепчет Артуру: сходил вчера в свой стрип-клуб, старый потаскун? Артур подносит палец к губам, мол, не мешай, я слушаю.

– На карте показаны американские радары, вот здесь, на Аляске, мыс Ньюэнем и мыс Романзоф. Они входят в систему DEW/ACW, позволяющую отслеживать перемещения самолетов вот в этой зоне, – красная мушка лазера обводит овалом область на карте. – Очевидно, эти станции должны были засечь, что «боинг» сбился с курса, и операторы должны были сообщить пилотам – но этого не произошло. Более того, все записи с этих станций за 1 сентября засекречены. – Фред снова щелкает пультом. – А здесь мы видим еще три радара, на алеутском острове Симия и на корабле «Остров наблюдения»…

Лорен перестает слушать. Можно заранее предсказать ближайшие слайды: радары, станции слежения, записи переговоров диспетчеров – все, что могло бы пролить свет на катастрофу, окажется засекречено. Учитывая военную паранойю, это неудивительно – и ничего не доказывает. Работа диагноста приучила Лорен: не всегда несколько симптомов дают верный диагноз.

– Если тебя так надирало отправиться к шлюхам, – шепчет она Артуру, – мог бы подождать, пока мы с Тамми уйдем.

– Не будь ханжой, сестренка, – отвечает Артур. – Секс – это нормально и для мужчин, и для женщин. Здесь, в Азии, к этому относятся куда спокойней. Я хотел, чтобы ты сама убедилась…

– То есть ты специально заговорил об этом при мне! – От злости Лорен повышает голос и сидящая в переднем ряду старушка недовольно оборачивается. Артур покаянно разводит руками. Вздохнув, Лорен снова смотрит на экран. Фред продолжает:

– Эта версия также объясняет, почему ЦРУ сначала сообщило, что самолет благополучно приземлился на Сахалине: им нужно было выиграть время и замести следы.

Да, то самое объявление в аэропорту. После него они с мамой пошли в кафетерий – я так перенервничала, мне надо что-нибудь съесть! Последний раз они завтракали, думая, что отец жив.

С тех пор Лорен не верила хорошим новостям – и мама тоже не верила. Врач так и сказал Лорен на похоронах: ваша мать обладала редким даром – с удивительным мужеством смотреть в лицо неприятным фактам, отвергая любые утешительные версии. Лорен кивнула и не стала объяснять, что мама стала такой после того сахалинского объявления.

– И наконец, последний довод в пользу шпионской версии. В январе прошлого года Ганс Эфраимсон, возглавляющий известную вам «Американскую Ассоциацию семей жертв KAL 007», сообщил, что южнокорейский президент Чон Ду-Хван в свое время получил от «Корейских авиалиний» четыре миллиона долларов на обеспечение «правительственной защиты». Иными словами, сотрудники «Корейских авиалиний» знали о подлинной миссии рейса 007.

Интересно, думает Лорен, скажет он, что этот рейс был выбран не случайно, а с намеком на Джеймса Бонда? Можно обнаружить здесь британский след, MI5, все такое. Она вспоминает, что отец всегда посмеивался над шпионскими фильмами, хотя Шон Коннери ему нравился. Самое то для воспитания молодежи, говорил он и неизменно добавлял: хотя в жизни все, конечно, совсем по-другому.

– Знаешь, – говорит Лорен брату, – эта версия папе бы понравилась. Типа он погиб не от несчастного случая, а на боевом задании, как и положено солдату.

Сойти с туристских маршрутов, оставить за спиной щелчки и вспышки фотоаппаратов, пренебречь пиком Виктория и Золотым Буддой, идти следом за Ричардом узкими душными переулками, совсем не изменившимися с детства, вдыхать запах разогретых уличных жаровен, горячего масла, шумного азиатского города. Задержать на мгновение дыхание, взять Ричарда под руку – и в конце концов оказаться в крошечном чхачханьтхэне, утонуть в непонятных звуках тоновой речи, звона посуды, скрипа отодвигаемых стульев, в доносящихся с кухни скворчании, шипении, бульканье…

– Уникальный гонконгский жанр, – Ричард старается перекричать шум. – В пятидесятые простые гонконгцы открыли для себя европейскую кухню, а потом лет за десять переделали ее до неузнаваемости. Сначала это были такие британские чайные залы для бедных, но потом вместе с булочками, сэндвичами и гренками стали подавать цзунцзы, запеченный рис с сыром, японский рамэн и даже всякие супы.

– Примерно то же самое делают с азиатской едой в Штатах, – кивает Лорен, – только наоборот.

– Вот-вот, – улыбается Ричард, – но я-то здесь больше всего люблю не еду, а напитки. Даже не знаю, чем тебя угостить сначала: вареной кока-колой с имбирем или фирменным юаньяном.

– Вареная кока-кола как-то не вдохновляет, – качает головой Лорен, – а юаньян – это?..

– Более традиционная вещь: кофе, чай и сгущенное молоко.

Лорен смеется. На зеленоватый стеклянный столик официант одно за другим выставляет блюдца с закусками.

– И, главное, все стоит сущие гроши, – говорит Ричард. – Не сравнить с ресторанами, которые выбирает твой брат.

– Он испорчен своей работой, что поделать! – Лорен пожимает плечами и с опаской подносит к губам чашку с юаньяном.

– Нет, грех жаловаться, если бы не он, мы бы сюда не прилетели. Очень мило с его стороны оплатить нам отель…

– Он оплатил вам всем отель? – Лорен едва успевает сделать глоток, чуть не поперхнувшись от изумления. – Я думала, только мне, как сестре.

– Да, оплатил отель, но не дорогу. Поэтому здесь почти одни азиаты – им недалеко лететь.

– Зачем ему? – недоумевает Лорен. – И почему тут, а не в Штатах?

– Я тоже спросил. А Фред сказал, что накануне присоединения к Китаю в Гонконге работает одновременно столько шпионов и разведок, что нам будет проще затеряться, не привлекая лишнего внимания.

Лорен незаметно оглядывает зал: все верно, они здесь единственные европейцы, и местные пялятся на них во все глаза. Ну да, не привлекать к себе лишнего внимания, тот самый случай. Впрочем, в «Шангри-Ла» они выделяются меньше, что правда, то правда.

– А чем ты занимаешься в Сингапуре? – спрашивает Лорен.

– Изучаю восточную медицину. Вообще-то я гомеопат, но стараюсь использовать разные методы лечения.

– И все, как я понимаю, нетрадиционные?

– Наоборот: традиционные. Проверенные веками. Без антибиотиков, дорогих лекарств и побочных явлений: так что ни младенцев с ластами после талидомида, ни аутизма после прививок… ничего интересного.

– Мы, выходит, коллеги, – говорит Лорен, откусывая кусок от гренка, намазанного арахисовым маслом и политого сиропом. – Я тоже врач, но, так сказать, мейнстримного типа. Диагностика, работа в больнице, все такое.

Сверху на гренке лежит брикет желтоватой массы. Лорен принюхивается.

– Маргарин, – поясняет Ричард, – классический гренок по-гонконгски. Очень здоровая пища: маргарин делают из растительных жиров, поэтому в нем нет холестерина.

– Да-да, – говорит Лорен, – холестерина нет, только чтобы этот маргарин переработать, наша печень выделяет холестерина примерно как если бы мы гамбургер съели. Хотя, конечно, традиционная медицина может придерживаться на эту тему другого мнения, – ехидно добавляет она.

– Вот только не будем ссориться, – смеется Ричард. – Я не против обычной медицины, я просто не люблю Большую Фарму.

Лорен откладывает гренок обратно на тарелку и тянется к завернутым в бамбуковый лист рисовым колобкам.

– А чем тебе не мила Большая Фарма? В конце концов, если бы не они – у нас бы не было антибиотиков, а люди до сих пор умирали бы от послеоперационного перитонита.

Ричард с удовольствием доедает свой гренок, запивает его чаем и говорит:

– Антибиотики – это такая гонка вооружений. Каждый год появляются новые резистентные формы бактерий, и Большая Фарма отвечает на это новыми антибиотиками. И так – до бесконечности. Самовоспроизводящаяся система.

– А традиционная медицина…

– Традиционная медицина рассчитывает на внутренние силы человеческого организма. На тонкий баланс.

Лорен скептически улыбается.

– Гуморы, – говорит она, – Средние века. Если бы не медицина, люди бы мерли, как двести лет назад.

– Это не медицина, – парирует Ричард, – это гигиена. Чистая вода. Кипячение. Ну, сама знаешь. А если бы медицинские корпорации беспокоило, что люди умирают, они бы не скрывали лекарства от Эболы, лихорадки Западного Нила и прочих тропических болезней.

– А они скрывают?

– Конечно. Такие лекарства дороги в производстве, у больных денег на них нет, а ООН, не ровен час, заставит раздавать их бесплатно или продавать по себестоимости – из гуманитарных соображений. Поэтому проще потратить еще полмиллиарда на новый антидепрессант, который за десять лет превратит тихого меланхолика в психопата, склонного к расширенному суициду.

– Зато африканцы могут рассчитывать на внутренние силы человеческого организма и тонкий баланс инь и ян… или чего там?

– Не будем спорить. – Ричард улыбается и накрывает руку Лорен своей. – Мы не на конференции.

– Я заметила, – и Лорен кивает на официанта, принесшего еще две тарелки: – Лучше скажи: это что такое?

Ричард объясняет, Лорен пробует, им подливают чай, юаньян и холодный кофе, голоса за соседними столиками сливаются в монотонный гул, блики неонового света ползут по зеленоватой столешнице, Ричард полощет свои палочки в чашке чая – традиционный способ, ты правильно поняла! – Лорен смеется и заказывает еще цзунцзы.

– Если честно, – говорит Ричард, – я прилетел, потому что надеялся увидеть тебя снова.

Лорен поднимает брови – быстрее, чем успевает удивиться на самом деле:

– Да ну?

– Понимаешь, каждый раз, когда я думаю о том утре в сеульском аэропорту, я вспоминаю, как ты пересказывала мне Маргарет Митчелл. Прямо настоящая Шахерезада!

На мгновение все возвращается – жесткое аэропортовское сиденье, побелевшие мамины губы, зеленые цифры, застывшие на табло прибытия… Кларк Гейбл и Вивьен Ли на глянцевой обложке с золотыми рельефными буквами.

– Я прочитал «Унесенных ветром» той же осенью, – продолжает Ричард, – и когда читал, все время думал, что где-то есть девочка, которая читает ту же книгу и тоже только что потеряла… – не окончив фразу, он отпивает холодный кофе с лимоном.

– Это была любимая книжка моей бабушки, – говорит Лорен, – папиной мамы. Она считала, что настоящая женщина и должна быть такой: что бы ни случилось – оставаться красивой и решительной. Она так всю жизнь и прожила, будто у нее за спиной пылает Атланта и ей нужно срочно сшить платье из штор.

Ричард улыбается, а Лорен вспоминает бабушку на поминальной службе по отцу. Черное платье, прямая спина, аккуратная старомодная прическа, застывшее, словно каменное лицо. Думала ли она о том, что Скарлетт тоже потеряла ребенка? Четырехлетняя Бонни разбилась, упав с пони, а ее мальчик, майор Коллман, в сорок два года погиб в самолете, сбитом вражеской ракетой. Офицер, он погиб в бою. Бабушка могла им гордиться.

– Мне кажется, – говорит Ричард, – главная беда Скарлетт в том, что она сама не знает, чего хочет.

Это так по-женски, думает Лорен. Чтобы там ни говорили феминистки, суть женщины – страстно и увлеченно желать сама не знаю чего. Она улыбается Ричарду и говорит, будто не понимая:

– В смысле – думала, что любит Эшли, а сама любила Ретта Батлера?

Как-то это смешно и глупо, думает Лорен, всерьез обсуждать «Унесенных ветром» в 1997 году и в 28 лет. Ей вдруг становится легко и спокойно: как будто где-то приоткрылась волшебная дверца, и за ней – тот самый невероятный мир, о котором грезилось в детстве, мир милых дурачеств, ни к чему не обязывающих разговоров, чудесных превращений и неисчислимых новых возможностей.

– Если честно, – говорит Ричард, – они оба мне не особо нравились, и Ретт, и Эшли.

– Мне тоже, – улыбается Лорен, – мне было интересно только про Скарлетт.

– А я думал, все девочки влюблены в Ретта. – Ричард распрямляет спину, делает героическое лицо, а потом, обмакнув палец в кофе, пытается изобразить над верхней губой тонкую ниточку усов – как у Кларка Гейбла и Фреда Хэрриса.

Лорен смеется.

– Я была влюблена в Скарлетт, – говорит она, – а Ретт мне всегда казался пронафталиненным мужским шовинистом.

– Ну да, – Ричард вытирает лицо салфеткой, – вроде Джеймса Бонда.

Агент 007, тот же номер, что у корейского «боинга». Улыбка слетает с лица Лорен.

– Я никудышная Шахерезада, – говорит она. – Моя история никого не спасла.

Ричард кладет на стол несколько гонконгских купюр и протягивает Лорен руку.

– Пойдем, – говорит он, – мы здесь засиделись.

В самом деле – уже стемнело. Неоновые огни, яркие витрины, лабиринт узких улиц. Как он только ориентируется здесь, думает Лорен, крепче сжимая локоть Ричарда, – и тут на них обрушивается весенний ливень, они бегут сквозь потоки воды, и город расплывается в струях дождя, теряет резкость, определенность, означенность, на глазах превращается в фата-моргану, обманку, иллюзию. Мигающие иероглифы вывесок и реклам (для Лорен – декоративные и лишенные всякого смысла) отражаются в лужах и дробятся на осколки, когда носок туфли с плеском погружается в воду. Хорошо, что я взяла запасную пару, думает Лорен, и струйка стекает у нее вдоль позвоночника, пробив дорогу под насквозь мокрым платьем. Ричард обнимает ее за плечи, они вбегают в бар, где, расталкивая таких же промокших людей, пробираются к стойке. Табачный дым щиплет глаза, и город по ту сторону залитой дождем витрины кажется еще нереальнее, расплывчатее.

– Что будешь пить? – спрашивает Ричард. Он по-прежнему обнимает ее, да и сама Лорен прижимается к нему, чувствуя щекой мокрый хлопок футболки.

– Что-нибудь традиционное, – отвечает она. – Например, пиво.

Бармен ставит перед ними два «циндао» – слишком холодного для такой погоды.

– Дождь скоро пройдет, – говорит Ричард. – Если хочешь, пойдем потанцуем. Я знаю хороший клуб.

Лорен смотрит на него. Серые глаза, резко очерченные скулы, широкая белозубая улыбка. Крепкое, уверенное мужское объятие.

– Нет, – качает головой Лорен, – я устала и хочу спать. Давай вызовем такси.

В номере Лорен примет горячую ванну, закутается в белоснежный гостиничный халат и, забравшись в кровать, будет переключать каналы с одного китайского фильма на другой, думая, что, будь она героиней кино, сейчас бы достала фотографию мужа или детей, чтобы долго смотреть на них, как бы взвешивая, правильное ли решение приняла. Зрительницы в зале надеялись бы, что вот-вот зазвонит телефон или Ричард сам постучит в дверь… играла бы грустная, но светлая музыка, и камера крупным планом показывала бы ее большие печальные глаза…

Хорошо, что она – Лорен Гомес, а не героиня сентиментального фильма. Ей не хочется рыться в сумочке в поисках «кодаковского» конверта с семейными снимками, не хочется ни о чем жалеть, не нужно себя ни в чем убеждать. Она выключает телевизор, сворачивается клубочком под огромным мягким одеялом. Лорен засыпает – в большой двуспальной кровати; в слишком просторном номере; в гостинице с видом на гавань, дождь и небеса; в неоновом городе, обреченном своей судьбе.

Четвертый день

– Вернемся к исчезнувшим телам. – Фред Хэррис нацеливает лазерную указку на карту. – Версия о тайной шпионской миссии многое объясняет, но не дает ответа на вопрос, почему советские водолазы не нашли тел. Вряд ли американцы успели добраться до места катастрофы раньше и их вывезти, правда? – И Хэррис с улыбкой обводит взглядом аудиторию.

Аудитория не отвечает, даже Артур сидит квелый, уронив голову на грудь. Да и вообще – почти у всех такой вид, будто джетлаг оказался заразен. Но скорее всего, решает Лорен, просто похмелье.

– Первое, что приходит в голову, – самолет упал не там, где его искали. Вся спасательная операция затеяна для отвода глаз. С грузового самолета были сброшены обломки и часть предметов, поднятых в месте настоящего падения. Это объясняет паспорта, отсутствие трупов и чемоданов… Но где же настоящее место падения «боинга»?

Фред Хэррис переходит к следующему слайду, а Лорен думает, что надо сегодня после «лекции» написать подробное письмо Хуану – он-то обожает всякие загадки и теории заговора. В свое время их роман чуть было не закончился, не начавшись: на первом свидании она рассказала про отца, и Хуан проговорил об авиакатастрофах весь вечер. Он рассказал Лорен – хотя она не просила – об иранском рейсе 655, сбитом по ошибке американской ракетой, о PanAm, взорванном над Локерби по приказу Каддафи, и об итальянском самолете, уничтоженном французскими истребителями, принявшими его за ливийский «Борт Номер Один». Хуан был настолько возбужден, что Лорен подумала: он, похоже, из тех парней, которые дрочат на конспирологию! К счастью, ошиблась. Когда она вернулась после похорон матери, Хуан был единственный, кто остался с ней рядом, – все подружки разбежались, словно боясь заразиться смертью от девочки, оставшейся сиротой в двадцать лет.

– …Иными словами, у нас есть свидетельства, что пилот вел переговоры спустя сорок минут после того, как полковник Осипович дважды поразил «боинг» ракетами со своего Су-15. То есть KAL 007 успел улететь намного дальше, чем предполагалось. Не сюда, – (красный зигзаг по карте), – и даже не сюда, – (еще один зигзаг), – а вот сюда, почти к самым берегам Японии, к северному побережью острова Хонсю. И теперь, дамы и господа, главный вопрос: почему эту информацию скрывают от нас все эти годы?

А действительно, думает Лорен, почему? Какая разница, где упал самолет? Если советские сбили его и он рухнул не через десять минут, а через сорок, почему пилоты не совершили посадку или не запросили помощь? А может быть, они просили, но это тоже скрывают?

Ну да, вот так и работает паранойя.

– Если это в самом деле был разведывательный полет, на что могли рассчитывать его организаторы? – продолжает Хэррис. – Ведь после возвращения самолета скрыть правду было бы невозможно! Дело предали бы огласке! А это значит, что самолет не должен был вернуться: Советы должны были его сбить! Как мы теперь знаем, этого не случилось: две ракеты недостаточно повредили «боинг», поэтому организаторы привели в действие план Б – и самолет сбили у берегов Японии несколькими дополнительными ракетными залпами!

Ну да, вот так и работает паранойя. Правдоподобное, но ложное предположение – а дальше умозаключения все абсурднее. Точь-в-точь как Ричард с его «Большой Фармой»: наверняка можно разработать лекарства от тропических болезней, а если мы их не знаем, значит, их скрывают. Налицо заговор, тайна, преступление.

– На этом слайде вы видите обломок ракеты, выброшенный на побережье японского острова Монерон 10 сентября 1983 года. Видите – латинская буква N, ее нет в русском алфавите.

Почему это обломок ракеты? Почему не часть фюзеляжа? И если это буква N, которой нет у русских, то ведь у японцев вообще нет букв… впрочем, у них, кажется, не было своего вооружения.

– Французский исследователь Мишель Брюн приводит анонимное свидетельство японского пилота, сообщившего в марте 1991 года, что он лично знает человека, сбившего «боинг», – это его бывший коллега, работающий таксистом в Токио. В свою очередь, мне удалось выйти на человека, который, если бы захотел, мог бы подтвердить или опровергнуть эту версию. Речь идет о Барни Хенде, резиденте ЦРУ в Корее. К сожалению, мистер Хенд отказался поделиться со мной имеющейся у него информацией.

На фотографии – седовласый поджарый мужчина, вроде постаревшего Клинта Иствуда. Он стоит на пороге дома, гневно выставив руку, – вероятно, Фред сделал снимок, как раз когда Барни Хенд отказывался делиться информацией.

– Простите, – в зале поднимается немолодой азиат, – но то, что вы говорите, – это какая-то чушь. Если бы мы по ошибке сбили этот самолет, об этом было бы объявлено! Япония умеет признавать свои ошибки!

Зал взрывается приглушенным гулом возмущения. Ну да, соображает Лорен, тут же полно корейцев, а у них свои счеты с Японией. И насчет признавать ошибки… тут тоже могут быть разные мнения. Что-то там было во время войны: кореянки, отправленные в бордели-концлагеря, или еще какая мерзость…

– Спокойней, – Фред Хэррис поднимает руку. Вот теперь он в своей стихии, публика наконец-то реагирует бурно, как надо. – Спокойней! Вы сказали, что эта версия – какая-то чушь? Но главное правило конспирологии гласит: чем невероятней кажется предположение, тем больше шансов, что дальнейшие исследования подтвердят именно его! Я не утверждаю, – он почти с трудом перекрикивает шум, – что версия о японском летчике единственно верная, – я только призываю внимательно ее рассмотреть! В конце концов, завтра нас ждет еще одно объяснение – и тогда вы сами решите, что же случилось над Сахалином четырнадцать лет назад.

Лекция окончена. Слушатели поднимаются с мест и тянутся к выходу. Группа корейцев, перешептываясь, косится на пожилого японца. Сухонькая старушка убирает очки в старомодный ридикюль. У дверей зала профессор Розенцвейг нагоняет Тамми. Со своего места Лорен не слышит, что он говорит, только любуется на тонкую фигуру в шелковом, расшитом цветами платье. С изумлением Лорен видит, как Лесли хватает сестру за локоть и оттаскивает в сторону. Несколько минут они разговаривают, и по их лицам, обычно невозмутимым, видно, что оба в ярости. В конце концов Тамми выдергивает руку и быстрым шагом догоняет Розенцвейга – Лорен успевает заметить промельк бедра в разрезе длинного платья.

– Хочешь знать, о чем они говорили? – спрашивает подошедший Ричард. – Я слышал.

– Ах да, – улыбается ему Лорен, – никто же не знает, что ты понимаешь кантонский!

– Тамми хотела отправиться обедать с Розенцвейгом, а брат обозвал ее шлюхой и сказал, что она готова лечь под любого, у кого американский паспорт и кто поможет ей уехать из Гонконга.

Неужели они переспят? – думает Лорен и представляет, как Розенцвейг целует Тамми, снимает шелковое платье и начинает заниматься… фу, какая мерзость. А еще говорил о неоколониализме! Как можно допустить, чтобы красавица Тамми оказалась в одной постели с лысеющим нью-йоркским евреем! По большому счету это то же самое, что бордели с пленными кореянками. Мужчина-победитель использует женщин захваченной страны – а Гэри уже победитель, потому что он – американец. Неужели такие люди, как отец, потратили всю жизнь, чтобы расширить сексуальный опыт нью-йоркских умников типа профессора Розенцвейга?

– Короче, отвратительная сцена, – заканчивает рассказ Ричард.

– Очень знакомо, – говорит подошедший Артур. – Лорен сейчас скажет, что старшие братья всегда лезут не в свое дело!

– В самом деле – ты лезешь не в свое дело! – говорит Лорен. – Если бы я хотела пригласить Ричарда пообедать с нами – я бы сделала это сама!

Артур вытаскивает кусочек свинины из россыпи обжаренного в масле перца и улыбается сестре:

– Ты разве не видишь, как он на тебя смотрит? И ведь вполне себе красавчик… надо брать, пока дают!

– Я еще как-то могу понять Лесли – он типа оберегает честь сестры, – но почему тебе так нужно, чтобы я с кем-то здесь переспала?

Лорен раскраснелась – не то от ярости, не то дает себя знать острота сычуаньской кухни.

– А почему тебе так нужно быть верной мужу? – спрашивает Артур. – А почему ты уверена, что муж верен тебе?

Лорен пытается рассмеяться в ответ – но не может. Ну да, не то ярость, не то сычуаньский перец. Как всегда – несколько версий: что в диагностике, что в конспирологии, что за обедом…

Но в самом деле – почему она уверена в Хуане? Только потому, что пару раз в месяц она занимается с ним скучным супружеским сексом, вовсе не похожим на то, что показывают в порнофильмах? Или просто знает: Хуан любит ее и ему не нужна никакая другая женщина?

Лорен набивает рот рисом – никогда не запивай острую пищу, заедай ее! – и Артур, словно прочитав ее мысли, говорит:

– Ну и что, что он тебя любит? Я тоже люблю жену – но это же не мешает мне развлекаться! В конце концов, секс – это еще один способ достичь близости с другим человеком. Может, не единственный, но всяко лучше, чем бухло и наркота.

– Ты просто циник, – говорит Лорен, отдышавшись.

– Нет, я просто долго жил в Азии, – отвечает Артур. – Помнишь инь и ян? Гармония мира и все такое, да? Так вот, там в центре черной области есть белый кружок – и наоборот. Почему? Потому что каждое высказывание – например, «я люблю жену» – содержит в себе слабый намек на свою противоположность. В каждом тезисе есть антитезис, говоря по-научному. И если круг – это брак, белое – верность, а черное – измена, то внутри каждой измены есть зерно верности, а внутри каждой верности – зародыш измены.

Тонкий баланс, вспоминает Лорен. Традиционная медицина. Внутри каждой болезни – зародыш выздоровления. Не для меня.

– Я – западный человек, – говорит она. – Я способна оценить изящество твоих построений, но…

– Вот опять, – говорит Артур, – «западный человек». Тот же инь и ян. Внутри каждого западного человека сидит маленький дикарь, варвар, восточный мудрец. И внутри тебя тоже.

– Дикарь – еще куда ни шло, но мудрец… – смеется Лорен.

– И мудрец тоже, – говорит Артур. – Ты только перестань делить мир на черное и белое, на свободу и диктатуру, на атеизм и веру, на коммунизм и частное предпринимательство… знаешь, мне тоже нелегко было это принять, папа все-таки был военным, а это накладывает… тут наши, там враги, ну, сама знаешь… а потом я понял, лет пять назад. Вот Америка и Советы – мы же были враги, правильно? Но на самом деле у них внутри тлел огонек свободы, и, когда он разгорелся, Советы сдулись и убрались из Европы без единого выстрела.

– А у нас?

– А у нас внутри – зародыш коммунизма. Догматизм, узколобость, политкорректность. Словечки типа «неоколониализм» и «мужской шовинизм».

– Нью-йоркские умники, как говорил папа, – улыбается Лорен.

– Не только. Военная бюрократия, тайная полиция, слежка и бесконечные досье – все это тоже коммунизм. То есть мы не выиграли холодную войну, а просто поменялись местами, понимаешь?

Папе бы это не понравилось, думает Лорен. Он бы предпочел считать, что в конце концов мы надрали Советам задницу.

– Может быть, – пожимает она плечами. – Но все-таки, почему тебе так важно обратить меня в свою веру и подложить кому-нибудь в постель?

Артур улыбается, и Лорен снова вспоминает отцовскую фотографию – на этот раз за столиком дайнера где-то в Монтане, на каникулах, лопасти вентилятора под потолком, официантки в коротких юбках, мама смеется нечего, нечего на них заглядываться! – достает «кодак», щелкает… еще не знает – это последняя фотография.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты была счастлива, – говорит Артур.

– Я счастлива, – отвечает Лорен, но ей хочется, чтобы в голосе было чуть больше уверенности.

– Нет, – Артур качает головой. – Моя сестра достойна большего, чем какой-то мексиканец.

На секунду – вспышка памяти, словно кадр видеопроектора: залитый солнцем двор военной базы, тяжесть камня в правой руке, от ярости перехватывает дыхание, бросок – изо всех детских сил, – глухой удар, уходящий подросток приседает на одно колено, в светлых волосах расплывается багровое пятно: ах ты сучка! Ты мне голову разбила! – а ведь сейчас Лорен даже не вспомнит, в чем было дело, в памяти осталась только жаркая слепая ярость, точь-в-точь как сейчас.

– Что. Ты. Сказал? – очень медленно говорит она. Палочки трясутся в руке.

– Да ладно тебе, – Артур продолжает улыбаться. – Я пошутил, ты что? Какая мне разница – мексиканец или кореец? Да будь он хоть стопроцентным WASP'ом с «Мэйфлауэра», все равно был бы вялый и бесполезный, как хер импотента!

– Ты просто не любишь Хуана, – резюмирует Лорен.

– Я просто люблю тебя, – отвечает Артур.

Пятый день

Тамми и Розенцвейг входят в конференц-зал вместе. Узкие черные брюки, красные туфли на высоком каблуке, шелковая блузка переливается отражением лунного света в воде гонконгской гавани, неизменные длинные серьги гипнотически раскачиваются при каждом шаге – у Лорен перехватывает дыхание, она едва скользит взглядом по лысеющему профессору в карикатурных очках.

Неужели Лесли прав, и у них был секс?

– Сегодня вы услышите последнюю версию, – провозглашает Фред Хэррис, – и для этого вернемся на шаг назад. Что, если «боинг» не был подбит японцами, а все-таки смог совершить посадку? Вы скажете: тогда пассажиры выбрались бы наружу и хоть кто-нибудь из них спасся. Это объяснило бы отсутствие трупов и спасательных жилетов и даже то, что, согласно показаниям водолазов, ремни безопасности были расстегнуты. Но что случилось со спасшимися? Почему мы ничего не знаем об их судьбе? – Фред Хэррис обводит взглядом притихшую аудиторию. – Все просто: первыми к месту катастрофы подоспели советские корабли. Они взяли людей на борт и увезли в Россию. Возможно, моряки были искренне уверены, что везут спасенных пассажиров для передачи родным и близким, – но тут в игру вступает знаменитое Ка Гэ Бэ!

Во всю стену – эмблема со щитом и мечом. На самом деле – ничуть не страшнее, чем наш цээрушный орел, думает Лорен. Фред Хэррис щелкает переключателем – черно-белая фотография мужчины с крупным подбородком, волевым и решительным лицом.

– Возможно, вы узнаёте этот портрет. Это конгрессмен Ларри Макдональд, один из пассажиров рейса KAL 007. Мистер Макдональд был ярым борцом с коммунизмом, он многократно пытался провести через Конгресс закон, запрещающий продавать оружие подобным режимам и их союзникам. Разумеется, оружейное лобби и либералы блокировали его попытки, но все равно каждое выступление Ларри было ударом по Советскому Союзу. Поставьте себя на место КГБ: вам в руки попал такой человек – вы бы его отпустили?

Да, Фред Хэррис рассчитал верно: уставшая от шпионских версий аудитория не ожидает такого поворота. Пятнадцать пар глаз смотрят на невысокого мужчину с усиками Кларка Гейбла. Тот продолжает:

– Есть многочисленные, хотя и не до конца подтвержденные свидетельства, что конгрессмена Макдональда видели в тайных тюрьмах КГБ, на Лубянке и в Лефортово. Также известны номера детских домов, куда были помещены 23 ребенка с этого рейса.

Слева от Лорен вскрикивает молодая кореянка – и тут же прикрывает рот ладонью. Так и сидит – воплощением немого, задушенного крика.

– То есть вы допускаете, что кто-то из пассажиров жив до сих пор? – спрашивает вчерашний японец.

– Да, – кивает Фред Хэррис, – возможно, наши родные и близкие много лет томятся в подвалах Лубянки, как томился похищенный Сталиным шведский дипломат Рауль Валленберг. И наша задача – добиться их освобождения!

– Но почему Россия не отпустит тех, кто выжил? – спрашивает Розенцвейг. – Это ведь больше не СССР, они отреклись от коммунистического прошлого и все такое…

– Не смешите нас, профессор! – отвечает ему Лесли. – Коммунисты приходят и уходят, а страны не меняются. Россия была вашим врагом и им осталась. Это империя, опухоль на теле Евразии.

– Убедительное выступление, – кивает довольный Фред Хэррис. – Не забывайте: люди из КГБ – всегда люди из КГБ, как бы оно ни называлось.

– Вот погодите, они еще чего-нибудь собьют, – замечает Лесли. – Так что я бы хотел предостеречь профессора Розенцвейга от излишних иллюзий на счет русских – они не меняются. По крайней мере, пока кто-нибудь не поступит с Москвой так, как поступили в сорок пятом с Берлином.

– Боюсь, эта задача нам не по силам, – улыбается Фред Хэррис. – Давайте лучше сосредоточимся на судьбе наших близких…

– Простите, – перебивает Фреда пожилой азиат в душном черном костюме, – мне кажется, леди нехорошо. Надо вызвать врача.

– Я врач, – вскакивает Лорен и видит, что одновременно поднимается Ричард. Через минуту они оба склоняются над обмякшей в кресле сухонькой старушкой. Лорен берет ее за руку.

– Пульс есть, – говорит она. – Кажется, просто обморок. Надо дать ей…

– Ничего не надо давать, – говорит Ричард.

Он прикладывает два пальца к сонной артерии, а потом несколько раз несильно ударяет старушку по щекам и щелкает по носу. Она вздрагивает и открывает глаза.

– Как вы себя чувствуете, мэм? – спрашивает Лорен.

– Извините меня, – лепечет старушка. – Я, кажется, потеряла сознание. Я думаю, мне надо на воздух.

– Мы попросим вас перенести… – начинает Лорен, но старушка вдруг вскакивает с кресла и поворачивается к Ричарду:

– Подайте мне руку, молодой человек.

– Нет-нет, не волнуйтесь. У меня все хорошо. Я только посижу здесь – и все пройдет. Это я от радости, да. Я же всегда знала, что Фрэнсис не погиб. Никто не верил, даже его дети не верили, но я тоже не верила – я знала. Я, молодые люди, девяносто пять лет прожила, я знаю – все повторяется, надо только подождать. Людям кажется: они уникальные, судьба их уникальная, любовь, ненависть, все такое… а я знаю: у Господа нашего не так много материалов, чтобы каждый раз начинать заново. Он-то работает, как хороший мастер, по готовым лекалам. Отец мой, царство ему небесное, был портной, старая школа, не то что нынче, костюмы на заказ, готовое платье тогда только оборванцы носили – но даже он повторялся, понимаете? Хотя сколько времени проработал – лет сорок, не больше. А Господу надо заполнить вечность, совсем другой масштаб, правда ведь? Все повторяется – вот я и верила: Фрэнсис вернется. Когда-то, много лет назад, до вашего рождения, даже до войны, мой будущий муж пропал без вести – в самом сердце черной Африки. Не сочтите меня расисткой, среди черных тоже встречаются хорошие люди, но там, в Африке, еще оставался каннибализм и, конечно, всякие сатанинские ритуалы… все были уверены, что Джозеф погиб, и только я верила: он вернется. Тогда еще не знала, а верила! Понимаете разницу, молодые люди? Верила – и Джозеф вернулся. Весь больной, можно сказать, не в себе – еще бы, такие ужасы! – но я ухаживала за ним, не ленилась, трудилась, как Господь велел, год за годом, много лет… и, с Божьей помощью, выходила! Поженились мы и тридцать лет вместе прожили, даже внука успели покрестить… ну, и Фрэнсиса, конечно, на ноги поставили. У вас-то есть дети, молодые люди? Нет? Так я и думала, нынче молодежь не очень-то спешит. А я так считаю: неправильно это. Вы лучше не тяните, какая это семья без детей? Вы согласны, юная леди?

Старушка грозит Лорен сухим пальцем, и Ричард неожиданно краснеет.

(перебивает)

Как она сказала? Все повторяется, надо только подождать?

У нас есть знакомая, фоторепортер. Однажды она показала нам свои снимки из горячих точек. Израиль. Шри-Ланка. Восточный Тимор. На одном фото со спины был снят взвод «голубых касок». Молодой солдат, обернувшись через плечо, глядел в камеру. Лицо растерянное, даже немного детское. Такой контраст между живой уникальной эмоцией – и одинаковыми касками.

– Снимок постановочный? – предположил я.

– Нет, конечно, – возмутилась фотограф. – Я шла за ними, и вдруг этот солдат обернулся.

– И ты успела?!

– Увы, нет. Это только в кино можно камеру за секунду вскинуть, выставить резкость, свет… А я не в кино, я не успела.

– И ты его окликнула, чтобы он обернулся снова?

– Нет, я приготовила камеру и пошла следом. Минут через сорок парень опять обернулся – и тут я нажала кнопку.

– А ты была уверена, что он снова обернется? – спросил я.

– Конечно. Это все фотографы знают: если что-то случилось один раз – оно случится снова. Надо только подождать.

Двери конференц-зала открываются, первым выбегает Артур:

– Как миссис Уиллард? Вы вызвали гостиничного врача?

– Кажется, она сама справилась, – говорит Ричард и неуверенно берет Лорен за руку. Она сжимает его ладонь, скорее дружески, чем нежно, мол, мы хорошо поработали, коллега, было интересно посмотреть ваши методы в действии, – но тут мимо проходят Тамми и Розенцвейг, никого не замечают, профессор что-то говорит, размахивая руками, девушка слушает, и длинные серьги гипнотически колышутся подле длинной шеи. Лорен смотрит ей вслед, представляет ее в ципао, шелк нежно переливается при каждом шаге, всякое движение замедленно, как во сне…

Мы никогда больше не увидимся, думает Лорен.

– Не жалеешь, что приехала? – спрашивает Артур.

– Конечно нет, – отвечает Лорен, – мы же столько не виделись! И когда бы я еще выбралась в Гонконг?

– А Фред, мистер Хэррис? Что ты думаешь?

Лорен задумчиво гоняет по тарелке одинокий димсум.

– Я как-то о нем не особо задумывалась… но, знаешь, он как Шахерезада из «Тысячи и одной ночи», такой рассказчик сказок. А мы все – как благодарные слушатели в таком мини-«Декамероне»: четыре дня вместо десяти и никакой чумы снаружи.

– А то, что Фред говорил? По-моему, очень убедительно излагал.

Лорен изумленно поднимает брови:

– Убедительно? Ну так он же сказочник. Подводное царство, тайные тюрьмы… я как-то не восприняла это всерьез.

– Ты просто не дослушала последнюю версию, она – самая правдоподобная! – горячо говорит Артур. – Конгрессмен Макдональд был главой Общества Джона Бёрча, очень влиятельным человеком, серьезным политиком. И собирался баллотироваться в президенты – а против него, конечно, никакой Рейган бы не потянул.

Артур рехнулся, думает Лорен. Все вокруг рехнулись. Ричард верит в заговор Большой Фармы, а Артур…

– И Рейган специально не стал предавать огласке данные о том, что пассажиры живы? – саркастически спрашивает она. – Ты это серьезно?

– Погоди, – перебивает Артур, – есть еще версия: ЦРУ вступило с КГБ в сговор. Они специально перенастроили навигационные приборы «боинга», чтобы направить Ларри Макдональда прямо в сердце ГУЛАГа, где его уже ждали.

Артур шумно дышит, глаза расширены, руки дрожат. Он сошел с ума, понимает Лорен, ни хрена себе, мой старший брат – псих! Черт с ним, с Ричардом, но если такие люди, как Артур, богатые и успешные, готовы поверить в любой бред, с миром явно что-то не так.

– Разумеется, эта история была полностью засекречена, – продолжает Артур. – От Советов контактным лицом был генерал Пуго, покончивший с собой при странных обстоятельствах. Но люди в Америке, которые и спланировали эту операцию, живы до сих пор.

А почему я так уверена, что это неправда? – думает Лорен. – Если мой брат сошел с ума, почему не поверить, что в свое время рехнулся вице-президент Буш или президент Рейган? Может, чем больше у человека власти, тем больше он готов поверить в любую страшилку? И, выходит, по сравнению с теми, кто управляет миром, мой брат – уравновешенный, здравомыслящий человек? А если мы говорим о масштабе, ключ от ядерного чемоданчика любого превратит в безумного параноика.

Предательский ком булькает у Лорен в животе, поднимается по пищеводу, она быстро-быстро, часто-часто дышит…

– Выпей чаю, – говорит Артур и протягивает чашку.

Лорен кивает с благодарностью. Два больших глотка, два глубоких вдоха. Ты хотя бы сама с ума не сходи, хорошо?

– Понимаешь, – говорит она, отдышавшись, – я не люблю конспирологию. Я даже «Секретные материалы» не люблю, ты же знаешь. Конспирология – это всегда про неодолимые силы, про злой умысел, про хитрый и сложный план. А я верю в идиотов, а не в злой умысел – потому что в жизни я не встречала ни одного гения зла, а идиотов вижу каждый день в клинике.

– Если ты их не встречала… – начинает Артур.

– …это не значит, что их нет, да, – кивает Лорен. – Но, помнишь, ты вчера говорил про инь и ян? Так вот, в сердцевине каждого хитрого замысла спрятана червоточина: это – человеческая глупость. И будь ты хоть Самый Главный Гениальный Злыдень, глупость разрушит любой твой план, все пойдет сикось-накось, а не как задумано.

– То есть ты не веришь, что папа жив? – говорит Артур.

Не верю, хочет сказать Лорен. Он умер – и умер так давно, что мне уже безразлично, что там случилось и кто виноват в его смерти. От этого немного грустно, ведь мое «безразлично» значит, что я так давно живу без папы, – но не этому клоуну Фреду Хэррису разгонять мою грусть.

Вот что Лорен хочет сказать, но смотрит на брата и говорит:

– Папа со мной. Я всегда его помню.

– Тебе повезло, – отвечает Артур. – Я, когда учился в колледже, почти его не видел. А до этого – ты помнишь, как мы ругались… какие уж тут сладкие воспоминания!

– Я помню, – говорит Лорен, – что ты всегда был его любимчиком.

– Любимчиком? Может быть. Но он хотел мною гордиться, хотел, чтобы я… – голос Артура прерывается, – чтобы я взлетел… высоко. Чтобы у меня было то, чего ему не досталось, – устойчивость, укорененность, свой дом… и много денег, конечно. И я всего добился, даже большего, чем папа мог надеяться. Но если он и вправду погиб – то для кого я старался, кому я предъявлю свои успехи? Дом за два миллиона, красавицу-жену, семизначный счет в банке – кому? Азиатским девкам, которых трахаю? Тебе?

В какое же поганое время мы живем, думает Лорен. Сто лет назад я бы сказала: папа видит тебя с небес – и это было бы утешение, а сегодня… небеса пусты, остались только божьи птицы и рукотворные самолеты, такие ненадежные, такие хрупкие…

Лорен молчит, и Артур, залпом допив остывший чай, говорит:

– Я все равно хочу дать Фреду денег на продолжение расследования. Если есть хотя бы малый шанс…

Лорен кивает: конечно, если есть шанс, дай ему денег, почему нет?

– А ты сама как думаешь – что случилось с «боингом»?

– Я все эти годы думала примерно то, что говорили по ящику, – вздыхает Лорен. – Его сбили Советы, потому что они были Империя Зла. Но, знаешь, я сейчас подумала, что, может, они просто испугались. Время было такое – все боялись мировой войны. И наши, и советские… и когда к ним залетел самолет и не отвечал на радиосигналы – они подумали… не знаю, что они подумали… короче, испугались и сбили. Я же, когда началась гласность, читала все эти интервью: мы были уверены, что это неизвестный военный самолет, потому и сбили. А знали бы, что гражданский, – проводили бы до границы и отпустили с Богом. Что мы, злодеи какие?

– Бла-бла-бла, – кривится Артур. – И ты им веришь?

– Верю, – отвечает Лорен, – потому что это не они говорят, а их страх. Все так боялись мировой войны, что чуть было не развязали ее на самом деле. В «Звездных войнах», кстати, что-то было на эту тему, во втором фильме – про страх и темную сторону.

– Хорошо, – говорит Артур, – не будем об этом. Скажи мне лучше, ты все-таки переспала с этим Ричардом?

– С чего бы? – отвечает Лорен. – Я же объяснила: я – верная жена, все эти гулянки не про меня.

– А знаешь почему? – спрашивает Артур и, откинувшись на спинку кресла, достает сигару: – Не возражаешь?

Лорен пожимает плечами, мол, нет, пожалуйста, если тебе своих легких не жалко.

Артур выпускает струйку дыма к потолку и задумчиво провожает взглядом.

– Знаешь почему? – повторяет он. – Я тут смотрел на тебя и всё понял.

– Прямо-таки всё?

– Ну, в смысле, почему Ричарду не обломилось и почему у тебя муж такой, какой есть… рассказать?

– Ну, расскажи. – Лорен пожимает плечами и вдруг вспоминает, как десятилетний Артур уговаривал ее, когда они играли в парикмахерскую, постричь куклу Барби. Но у нее такие красивые волосы! – говорила маленькая Лорен. Ничего, утешал Артур, они отрастут.

Не отросли. До сих пор обидно.

– Твой секрет в том, что ты не любишь мужиков, – говорит Артур, – вообще. Не любишь – и всё. Конечно, я имею в виду секс с ними, так-то – почему бы тебе не любить меня или там твоего Хуана? Хотя Хуан твой, между нами, никакой не мужик, а так… баба средней руки. Короче, любишь ты много кого, а хочешь – женщин. Молодых азиатских девушек. Я три дня наблюдал, как ты вьешься вокруг этой Тамми. Она бы с тобой, кстати, пошла, если бы ты предложила, – у нее всего три месяца, чтобы свалить, счет буквально на дни. Ну, тут ты, увы, упустила свой шанс – еврейчик из Нью-Йорка подсуетился, – но у меня есть идея. Хочешь, я сосватаю тебе проститутку? Азиаточку, как ты любишь. Длинные ножки, маленькая грудка – всё на месте.

Лорен не отвечает. Бледное лицо, бескровные губы. Человеческая статуя. Надгробный памятник самой себе.

– Я же говорю: я хочу, чтобы ты была счастлива. Ну вот, я и предлагаю, – продолжает Артур. – Никто ничего не узнает, только я и ты, и я обещаю – я с тобой об этом никогда не заговорю, если сама не начнешь… Это даже не будет измена, просто опыт, эксперимент. Решайся. Может, хоть что-то поймешь про себя, кто ты есть на самом деле. А?

Лорен открывает рот, чтобы ответить, и слова, одно за другим, падают, словно обломки, обрывки незаконченных фраз, тяжелые, как зажатый в ладони камень, разделенные паузами, одинокие, бесполезные.

– Ты, – роняет она. – Мне. Никогда. Этого. Не. Говорил.

– Ну, вот сейчас говорю, – нерешительно отвечает Артур.

– Нет, – Лорен качает головой. – Ты – не говорил. Запомни: я. Никогда. Этого. Не. Слышала.

– Ну, как хочешь, – нервно усмехается Артур. – Это был твой шанс. Ничейная земля. Город, которого больше не будет. Если бы я был педофилом, – добавляет он, – проводил бы здесь с мальчиками ночи напролет.

Лорен молча встает из-за стола и, взяв сумочку, направляется к выходу. Артур выпускает еще одно кольцо дыма и грустно глядит ей вслед.

Опускается ночь, южная ночь, полная звезд.

Ричард в своем номере смотрит гонконгское телешоу (субтитры на мандаринском). Изредка смеется удачным шуткам, но публика в зале смеется чаще.

Лорен в бизнес-центре читает е-мейл от Хуана: «…проверил в Интернете: никакого Хэрриса среди пассажиров не было. Да и вообще о нем никто не слышал. По-моему, этот Фред – какой-то прощелыга…» Перечитывает два раза, нажимает кнопку «переслать».

Артур у барной стойки смотрит на длинный ряд бутылок. Хочет сказать: по одной – каждого! – но удерживается и заказывает сто грамм Macallan со льдом.

Фред Хэррис в маленькой лавке на углу Жервуа и Хиллиер собирается выпить змеиную желчь. Три тысячи гонконгских долларов. Морщась, залпом опрокидывает стакан темно-зеленой жидкости, едва разбавленной бренди.

Миссис Люси Уиллард спит в своем номере – безмятежным сном человека, убежденного в своей правоте.

Золотой Будда смотрит с высоты на Гонконг… эфемерный, иллюзорный город… затерянная среди моря горсть небоскребов, роскошных отелей, дорогих ресторанов… дешевых закусочных, китайских чайных… ночных клубов, борделей, баров, притонов…

Пройдет три месяца – и он исчезнет, будто его унесет ветром, будто поглотят волны.

Так много лет назад волны поглотили корейский «боинг», рейс KAL 007.

В нем было 269 пассажиров.

Население Гонконга – шесть с половиной миллионов.

Кто сбил «боинг»? Известно кто – русские.

А может быть, японцы. Или даже – американцы.

Но никто не спрашивает: кто сбил Гонконг?

Шестой день

На рассвете такси увозит Лорен в аэропорт. Через сутки она обнимет Хуана и мальчишек, но до этого – пятнадцать часов полета, потом пересадка в Нью-Йорке, два часа – и дома… Лорен вытягивает ноги и устраивается в кресле поудобней. Все-таки спасибо Артуру за бизнес-класс – в экономе она бы такого полета не выдержала.

Лорен достает из сумки книжку, в последний момент купленную в киоске. Обложка не изменилась за эти годы, и Ретт Батлер все также несет на руках Скарлетт О’Хара, в алом платье, с развевающимися черными волосами… Вчера перед сном Лорен сказала себе: «Я подумаю об этом завтра», – и вот завтра настало, но теперь она не может вспомнить, о чем собиралась подумать.

Лорен помнит – перед тем как лечь, она долго стояла перед огромным зеркалом, скинув белоснежный гостиничный халат, придирчиво осматривая каждую морщинку, каждую складочку. Ну что же, для матери двоих детей – вполне неплохо.

А вот для женщины двадцати восьми лет – никуда не годится.

Отвисшие груди. Растяжки на животе. Лишние пять килограммов на бедрах.

Если бы она была лесбиянкой – это тело бы ее не возбудило.

Мужчина рад засунуть в любую дырку, с презрением подумала она. Чтобы спать с женщинами, надо быть красивой.

Ты поймешь про себя, кто ты есть на самом деле, сказал ей Артур.

Лорен и так знает ответ: толстая, некрасивая, раньше срока постаревшая, с телом, обезображенным родами… что еще нужно знать о себе?

Ах да. Она – честная женщина. Верная жена и любящая мать.

Фред Хэррис недоуменно смотрит на портье:

– Я думал, номер оплачен еще на трое суток… а господин Коллман обнулил мой счет… а больше он ничего не просил передать?.. Письмо? Да, спасибо, я спущусь через десять минут.

Быстро пробегает глазами: «…Наш милый розыгрыш немного затянулся… у всякой шутки есть свои границы… глумление над памятью…» – и, скомкав, выкидывает в корзину.

– Я могу оставить свой чемодан на несколько часов? – спрашивает он и через пять минут выходит из «Шангри-Ла» – полосатый костюмчик, тоненькие усики, довольная улыбка.

Как же назывался тот бар, куда мы ходили с Коллманом третьего дня? – вспоминает Фред. – «Пей до дна», точно. Дюжина китайских девчонок, за деньги готовых на всё – и готовых заплатить любые деньги, чтобы поскорее убраться из Гонконга. Я еще подумал, что может получиться неплохой бизнес – подписать европейских геев спасать китайских проституток от надвигающихся коммунистов. Политкорректно, безопасно, а парни еще и подзаработают. Себе брать 20, нет, 30 % комиссионных… минус оплата билетов и оформление документов… если успеть оприходовать хотя бы десяточку – будет нормальный навар.

Фред просит портье написать название бара иероглифами и вызвать такси.

Ничего, думает он, сорвался самолет – отыграемся на девчонках. Кстати, на себя я возьму самую сладкую, похожую на эту – как ее? – Тамми Су!

Длинные ножки, маленькая грудка – все на месте.

«Боинг» взлетает. Гигантская металлическая птица отрывается от земли и спустя минуту превращается в сверкающую точку в голубом, как в детстве, небе.

Зачем я прилетела сюда, думает Лорен. Чтобы увидеть брата, немножко развеяться, вспомнить то, о чем не могла себя заставить думать уже много лет. Уж вовсе не для того, чтобы узнать, что случилось над Японским морем четырнадцать лет назад.

В конце концов, всегда есть вопросы, на которые я никогда не узнаю ответа. Дала ли Тамми профессору Розенцвейгу? А если дала, удастся ли ей сбежать, пока китайцы не прикрыли выезд?

Увижу ли я когда-нибудь Артура?

Узнаю ли, кто я есть на самом деле?

Лорен усмехается. Все-таки она врач и знает, что иногда так и не удается поставить правильный диагноз. Или удается слишком поздно, когда уже ничего не изменить.

Лорен засыпает, и ей снится, будто этот «боинг» тоже падает в океан, разваливается в воздухе на тысячу серебристых кусочков, и Лорен летит в их сверкающем ореоле – одно головокружительное мгновение – молодая, свободная, невесомая…

* * *

Одинокая кляча резво бежит по мостовой. Возница в высоком цилиндре, два тусклых фонаря по бокам фиакра. Внутри двое: юркий щеголь с усиками и в котелке и немолодой грузный мужчина. Глаза его полуприкрыты, лицо усталое.

– Было нелегко, месье, – повторяет молодой, – ох, как нелегко. Пришлось заплатить тройную цену, все ж таки дело знаменитое, не абы кто. Но зато – все как вы хотели, лучшее окно, вид – как в царской ложе. Считай, что в Оперу сходили.

Мужчина не отвечает.

Фиакр останавливается у облезлых деревянных ворот. Щеголь дает вознице монету, помогает своему спутнику выйти и условным стуком барабанит в калитку. Открывает женщина, закутанная в темный клетчатый плед. Щеголь передает ей несколько купюр, которые она внимательно пересчитывает при свете уличного фонаря.

Все трое входят во двор, потом в подъезд. Женщина зажигает лампу и поднимается по лестнице. Мужчины идут следом.

Наверху, отдернув кружевную занавеску, она открывает окно, и холодный ночной воздух наполняет комнату.

– Лучшее окно, – говорит женщина, – когда все закончится, просто уходите. А я спать.

Мужчина опирается рукой на оконную раму. Он тяжело дышит – то ли подъем слишком крут, то ли дают себя знать две последние бессонные ночи. Он выглядывает: напротив – кирпичная стена со слепыми глазницами окон, перед ней – люди, окружившие конструкцию из дерева и металла, сто с лишним лет назад придуманную, чтобы сделать казнь гуманней, ставшую символом Революции, а потом – заурядной машиной для убийства.

Мужчина неподвижно стоит у окна. Он ждет.

Они появятся только под утро. Щеголь давно уснет на не застланной постели и не увидит, как рассветные лучи слабо вспыхнут на штыках солдат. В голове процессии, как всегда, будет идти священник, затем двое под руки выведут осужденную. Она откажется поцеловать крест, и перед тем как ее пристегнут ремнями к деревянной плахе, на секунду поднимет голову.

Там, наверху, в распахнутом окне, почти у самого неба, она увидит замершую фигуру своего постаревшего любовника, мужчину, с которым уже давно навсегда простилась; подумает, что это всего лишь видение, и даже успеет удивиться.

22

1996 год

Форма круга

Наше представление о городе всегда несколько анахронично, и потому Буэнос-Айрес представлялся мне загадочным городом трущоб и библиотек. Возможно, он и был таким когда-то, но сегодня мало что напоминает город, любимый по книгам, прочитанным в те годы, когда трудно было помыслить о столь дальнем путешествии.

Надо сказать, что моя поездка была вовсе не туристической. История, предшествовавшая ей, обычна для тех бурных лет: на исходе московской перестройки несколько друзей затеяли совместный бизнес, но через несколько лет выяснилось, что один из них слишком вольно отнесся к общим финансам и потратил все деньги на девушек и другие развлечения. Кредиторы и бандиты начинают преследовать партнеров незадачливого предпринимателя, и им остается только бежать.

Я был одним из таких беглецов. Латинская Америка всегда представлялась мне идеальным местом для бегства: чувствуешь себя если не бывшим нацистом, то каким-нибудь Артюром Рембо.

В первый вечер, бросив вещи в гостинице, я углубился в лабиринт улиц, слишком непохожих на те, которые рисовало когда-то мое воображение. Впрочем, болезненное возбуждение, вызванное многочасовым перелетом, не оставляло мне другого выхода – я не мог заснуть и решил побороть джетлаг алкоголем, совершив ночную прогулку по барам. Вопреки подспудному ожиданию, танго вовсе не доносилось из любой двери: музыкальный ассортимент был вполне интернационален. Я налегал на текилу – из напитков, знакомых мне по Москве, это был географически самый близкий к Буэнос-Айресу.

По мере того как я напивался, город нравился мне все больше. Девушки хорошели, в мужчинах проступали черты легендарных гаучо, которыми были в лучшем случае их прадеды. Я переходил из бара в бар, пока усталость не сбила меня с ног в небольшом полуночном розовом кафе. Я опустился за столик в форме круга и понял, что на сегодня мое ночное путешествие окончено. Я заказал текилу и только после второй рюмки вдруг заметил, что в колонках играет танго «Эль Чокло»: мотив, известный каждому советскому школьнику, знаменитая одесская песня про пивную, открывшуюся на Дерибасовской. Много лет назад подруга, понимавшая по-испански, сказала, что сюжеты у песен тоже схожи. Какая, в самом деле, разница, пьяно думал я, Одесса или Буэнос-Айрес? Море, порт, кабаки, матросы, девицы. Да еще евреи. И, кажется, диктатура – но тут я был не слишком уверен. Одну и ту же историю можно рассказать на разных языках, поместив героев в разные времена и страны, – и это, конечно, не случайно, потому что… потому что…

Я, видимо, задремал, хотя мне казалось, что всего лишь на секунду положил голову на скрещенные руки. Очнувшись, я заметил, что мелодия поменялась, а напротив меня сидит старик в мятой шляпе и старой куртке. Он был словно отполирован временем и сразу понравился мне. Почему-то я подумал, что он – символ моего, давно исчезнувшего Буэнос-Айреса.

Я поздоровался, исчерпав половину своего словарного запаса на испанском. Старик улыбнулся и ответил по-английски. Я предложил текилы, он согласился. Мало-помалу мы разговорились.

Я, как мог кратко, рассказал свою историю: друг-предатель, исчезнувшие деньги, бандиты-кредиторы… Рассказывая о своих злоключениях на чужом языке и в чужом городе, я подумал, что в реальности герои столь любимых мной аргентинских рассказов были, скорее всего, похожи на московских братков.

– А когда ты вернешься? – спросил старик.

– Не знаю, – ответил я с пьяной беспечностью, – может – никогда. Если вернусь – меня запросто убьют. Останусь здесь.

– Трудно жить вдали от родины, – сказал старик, – а еще труднее – умирать.

Мы помолчали, официант принес еще текилы, мы выпили, и старик рассказал историю, которую я попытаюсь передать, стараясь сохранить безыскусное очарование его повествования.

Много лет назад мой отец тоже бежал в Буэнос-Айрес. Когда он появился в городе, он был уже в летах, но внутренняя сила привлекала к нему людей и вселяла уважение. Вы, наверное, знаете, каким был Буэнос-Айрес в те времена? Киломбос и карты, полынная настойка и калья, аламсены и поножовщина… особенно в Палермо, Корралесе и Бахо. И вот мой отец приехал сюда и остался. Он всегда говорил, что он с Севера, возможно, это значило – из Штатов. Лунфардо он совсем не знал, да и вообще говорил по-нашему с акцентом. Имя, которым он назвался, было настолько ненастоящим, что сейчас я даже не могу его вспомнить. Тем более что все у нас в квартале называли его Механиком, потому что он мог разобраться с любым механизмом.

Он снял комнату на втором этаже у вдовы, сеньоры Клементины, достойной женщины.

Я уже говорил, он был в годах, но заставил уважать себя. Го ворили, что он никогда не спит: он всегда слышал, если кто-то приближался к его двери, и успевал открыть ее раньше, чем гость брался за ручку. Скоро как-то само собой получилось, что рядом с ним почти всегда находилось несколько верных парней, из тех, что хорошо умеют обращаться с ножом. Вместе они проворачивали разные дела, и рассказы о них затмили даже славу дона Элисио из шайки квартала Ориенталь. Впрочем, там не было ничего такого, что стоило бы вспоминать спустя столько лет. Вскоре Механик завел себе женщину, Луханеру, и черный, с отливом, мотоцикл.

Дружба не менее таинственна, чем любовь или какое-нибудь другое обличие путаницы, именуемой жизнью. Среди парней, окружавших Механика, был некто Сантьяго Фишбейн, бедный рыжий паренек с окраины, застенчивый и трусоватый. Я никогда не мог понять, чем он так понравился Механику, что тот приблизил его.

По вечерам Сантьяго сидел в аламсене с Механиком и Луханерой, пил калью и слушал хабанеру. Механик называл Сантьяго «сынок» и, может, действительно видел в нем сына, которого у него никогда не было.

Никто не знал, отчего Механик бежал. Говорили, что он – знаменитый бандит, который взрывал сейфы в Сан-Франциско. Другие говорили, что он – революционер, скрывающийся от полиции. Как-то вечером, когда лампы в аламсене светили особенно тускло, а хабанера заставляла грустить и вспоминать прошлое, Механик обмолвился Сантьяго, что его предал человек, которому он доверял.

– Мы вместе провернули одно дельце, – сказал Механик. – Вдвоем, против целого города. Там было много крутых парней, а в конце не осталось ни одного. И тогда-то я понял, что мой товарищ просто выполняет заказ хозяина этого городка, старика Абрахама Джея.

– Он сдал вас в полицию? – спросил Сантьяго.

– Нет, я убежал раньше, – ответил Механик, – сразу после того, как в город вошли федеральные войска.

Тогда Сантьяго подумал, что речь идет о каком-то эпизоде гражданской войны – возможно, в Мексике. Он все равно не понял деталей, но через несколько дней знакомый полицейский сказал, что за голову Механика давно уже назначена награда.

Однажды ночью, на танцах у Парды, Механик услышал Фриду. Я говорю «услышал», потому что смотреть там было не на что: смуглая, полуеврейка-полуиндианка, со сросшимися бровями, да еще и хромая. Говорили, девчонкой она попала в аварию и осталась калекой на всю жизнь. Тогда были совсем иные времена. Женщине, чтобы выжить, нужен был мужчина. А на что могла рассчитывать Фрида, которая не могла даже танцевать?

Но у нее был голос. Столько лет прошло, а когда вспоминаю, как она пела, – мурашки по коже. Однажды кто-то из парней сказал Фриде, что ей бы со сцены выступать, – но она только рассмеялась. По вечерам она пела в аламсенах, бывало, сама играла на гитаре, а иногда ей аккомпанировал кто-то из музыкантов.

Так вот, когда Механик услышал ее голос – он забыл обо всем. Он встал и пошел к Фриде, оставив вдвоем Луханеру и Сантьяго.

Сейчас Луханера давно умерла, но надо было видеть ее в свое время. Одни глаза чего стоили: увидишь – не уснешь.

Одним словом, это была не такая женщина, которую можно было запросто бросить. Она посмотрела на Сантьяго. Глаза у нее были черные и бездонные.

На следующий вечер Сантьяго зашел к Механику. Как всегда, Механик открыл дверь, едва гость поднялся на площадку, – и там, на площадке, Сантьяго несколько раз ударил его ножом в грудь. Прибежавшая на шум сеньора Клементина рассказывала, что Механик посмотрел на убийцу с мягким укором и сказал с медлительным удивлением: «Ну и ну, парень!» – а потом добавил несколько слов на неизвестном языке. Так или иначе, через минуту Механик уже напоминал ненужный хлам, как все мертвецы. Сеньора Клементина так и сказала, когда пришла полиция:

– Был настоящий мужчина, а теперь нужен одним только мухам.

Ни полиция, ни дружки Механика так и не поймали Сантьяго. Говорили, парень бежал в Восточную Республику и устроился рабочим. Однажды вечером он выходил с фабрики, кирпичный цвет ее стен сливался с закатным небом. Сантьяго вспомнил, как расплывалось пятно крови на груди Механика, когда тот, умирая, сказал на идиш:

– Противно сдохнуть вдали от Родины.

Это и были последние слова Механика, а вовсе не «ну и ну, парень», которые еще много лет передавали из уст в уста в аламсенах и барах. Но об этом никто так и не узнал: сеньора Клементина не понимала на идиш, а Сантьяго никому не рассказывал.

Спустя много лет, когда эта история забылась, он вернулся в Буэнос-Айрес и поселился в Сан-Тельмо, который всегда был тихим кварталом.

Почему Сантьяго убил Механика? Одни говорили, что из-за Луханеры, другие – что ему заплатил дон Элисио или он соблазнился обещанной наградой. Так ли это важно? Просто встретились два человека, старый и молодой. Старый называл молодого своим сыном, а тот его убил. Вот и все.

Боюсь, что в моем пересказе эта история звучит слишком высокопарно, – возможно, виной тому текила, подменившая подлинные слова прочитанными в книгах. Да к тому же история человека, который делал революцию, а получил полицейский режим, хорошо знакома любому русскому; то, что изгнанник встретил свою смерть в Латинской Америке, только прибавляет местного колориту.

Чтобы отплатить старику за историю, я рассказал о молодой американке, нашедшей на Кубе свою любовь и счастье, – или какую-то другую байку из числа тех, что я всегда любил рассказывать.

В такси по дороге в отель я вырубился – и эти пятнадцать минут протрезвили меня. Ворочаясь без сна в гостиничной кровати, я никак не мог отделаться от ощущения, что рассказанная мне история прервалась на полуслове, будто у меня были какие-то вопросы, на которые я все еще ожидал услышать ответ.

Только утром, когда темные портьеры уже не могли сдержать натиск яркого солнца, я понял: рассказчик начал с того, что назвал Механика своим отцом, – и все время я пытался угадать, кто же из героинь истории окажется его матерью. Я думал о Луханере и о Фриде, возможно, даже о сеньоре Клементине – но мой собеседник ничего об этом не сказал. Возможно, он придумывал свою историю на ходу и к концу рассказа уже забыл, с чего начал.

Впрочем, одна деталь навела меня на догадку, которая теперь кажется мне единственно правильной. Только Сантьяго знал последние слова Механика и никогда никому их не передавал. Откуда же эти слова узнал рассказчик? Возможен только один ответ: он и был Сантьяго, предателем, который убил своего названого отца – и спустя много лет даже не помнит, из-за чего.

Разговаривая с пьяным иностранцем в полночном баре, Сантьяго хотел исповедоваться. Он проговаривался и оставлял в своем рассказе зацепки, будто надеясь, что собеседник сам задаст роковой вопрос. Возможно, он собирался раскрыться в самом конце, но ему не хватило мужества – возможно, уже не в первый раз. Легко презирать его за это – возможно, даже легче, чем за убийство, совершенное в далекой молодости.

Но кто я такой, чтобы презирать Сантьяго? Если бы я рассказывал историю своего бегства из Москвы, вряд ли бы я нашел силы признаться, что именно я обманул своих друзей, потратив деньги на кокаин и проценты по глупым бандитским кредитам. Возможно, только в самом конце я смог бы на это намекнуть.

Теперь я обречен убегать всю жизнь. Два дня назад я занял деньги у Пашки, последнего, кто верил мне. Я сказал, что отдам долг через месяц, и, возможно, он до сих пор надеется через месяц увидеть меня.

Никто не ждет меня в Москве, кроме кредиторов и убийц. Возможно, это не так уж важно, и я все-таки вернусь. Возможно, смерть – лучше, чем изгнание, лучше, чем вечное бегство.

В непрочном утреннем сне я увидел Механика. На его свитере расплывалось кровавое пятно, глаза в круглых очках глядели растерянно и удивленно. Он протянул мне руку и несколько раз сказал что-то на языке, которого я не знал. Но там, во сне, я был уверен, что Механик говорит то же, что много лет назад: противно сдохнуть вдали от Родины, – раз за разом повторяет, словно дожидаясь, пока я пойму.

* * *

Ну посмотри на себя, говорит он зеркалу. Мешки под глазами, морщины у рта, в волосах – седые пряди. Жирные плечи, впалая грудь, живот – как бурдюк, наполненный сам-знаешь-чем. Задницы не видно, но можно догадаться – задница отвисла. Ножки кривые, синие вены сбегают по ним, как струйки воды. А ведь тебе еще нет пятидесяти, может, впереди еще столько же, а?

В зеркале – чужой мужчина, немолодой, но еще и не очень старый, некрасивый, чуть сгорбленный… при некотором воображении легко представить, как он будет выглядеть лет через пятнадцать-двадцать, лет через двадцать пять – тридцать… пока наконец не уляжется спокойно, скрестив руки на груди, с закрытыми глазами и зашитым, чтобы не отваливалась нижняя челюсть, ртом.

Мое тело уже начало путь к распаду, думает он и тут же поправляет себя: давно начало, еще когда я рыскал молодым поджарым волком, резвым неугомонным псом, загонял дичь в угоду своему вожделению, своей гордыне, своей алчности. Мне казалось – сил хватит на целую вечность, но вечность не наступила, а силы закончились. Куда же делись широкие плечи, плоский живот, густые черные волосы, куда делись удаль и лихость, жажда жизни, стремление к счастью?

Мужчина криво улыбается отражению. Стремление к счастью никуда не делось, вот только где оно – счастье? Стоит ли стремиться к тому, чего нет?

Усмехаясь, он начинает одеваться. Отражение краем глаза следит, как едва тронутая морщинами кожа прячется от чужих взглядов под одеждой… и повседневный наряд – словно защитный костюм, словно преграда между тобой и временем, неумолимо делающим свою работу.

Он бросает в зеркало последний взгляд и знакомым отцовским жестом проводит расческой по волосам. Мелькает мысль: четверть века назад папа тоже так смотрел на свое отражение, а еще раньше – дед и прадед… сетовали на то, что время делает с ними, не зная, что сам этот момент – времени неподвластен, ведь их внук и правнук в свой срок так же встанет у зеркала, неизменной, вневременной фигурой – вечный памятник мужчине, впервые заметившему приближающуюся старость.

20.2

1975 год

Римские каникулы (продолжение)

Приезжать в Италию было ошибкой, – думает Терри Нортен. – Как я позволил этому Лессу так меня надурить?

Он лежит в номере, шторы плотно задернуты: так меньше болит голова. Итальяшки обманули: не выдали ни единой лиры, поселили в номере без мини-бара, говорят сквозь зубы. Суки. Мало мы их драли тридцать лет назад.

Пора признаться: Италии, которую Терри любил, больше нет. Осталась жалкая пародия. Изжога от дрянного вина. Слезящиеся от яркого солнца глаза. Головная боль с похмелья.

И это их кино про девственную кровь ХХ века – такая же пародия. Бессмысленный трэш, который в Америке постеснялся бы снимать даже Роджер Корман. И при этом – сколько самомнения, сколько уверенности в своем величии! Великий режиссер Сальваторе Лава! Великая актриса Антонелла Костини! Тьфу.

Вся эта поездка – пародия, думает Нортен. Пародия на Италию моей молодости, на Голливуд времен моей славы. Одним выстрелом Лесс Харрисон прикончил два лучших воспоминания моей жизни.

Отныне и до самой смерти крик «мотор!» будет напоминать о пухленьком коротышке-очкарике и бездарной диве с бюстом шестого размера. Отныне и до самой смерти итальянское вино, итальянское солнце и итальянские девушки будут напоминать о кислятине во рту, оскомине и стыде.

Моя Италия умерла. Превратилась в туристскую открытку, глянцевую, цветную, бездушную, захватанную сотней рук, словно порнографическая карточка, которую когда-то показал мне Чарли.

Тридцать лет назад все было иным.

Но ведь все фальшивое когда-то было настоящим. Даже девушка на той карточке – она ведь не всегда была черно-белой, зернистой, нечеткой. В тот день, когда она разделась перед фотографом, она была живой, молодой. Наверно, даже красивой. Ее тело возбуждало. Любовники смотрели на нее со страстью и вожделением.

Но вспыхнул магний, свет коснулся фотоэмульсии, изображение легло на бумагу – и девушка превратилась в замусоленную открытку со сгибом поперек правого соска.

А моя Лючия? Что сталось с ней? Я помню наши ночи, помню, как учил ее английскому, а она меня – итальянскому. Сколько ей сейчас лет? Было девятнадцать, значит, теперь сорок девять. Совсем уже старуха.

Да и я не молод – но это другое дело.

Неделю назад итальянская шлюха спросила его: «Почему ты такой злобный?» – а он гордо и пьяно ответил:

– Неправда. Мне просто шестой десяток, и я знаю, что к чему.

Терри улыбается. Да, вот они, радости зрелого возраста. Знать, что к чему, не дать жизни себя обмануть.

Жизнь – это пародия. Фальшивка.

Нортен слышит шорох, открывает глаза, с трудом поворачивает голову к двери и замечает конверт на полу. Это еще что такое?

В конверте – ключ и короткая записка на ломаном английском: «Дорогая Терри, мистер Норт, я всегда был ваша большая воздыхательница и мечтать отдаться Вам. Вот ключ от моя комната, вы можете приходить, когда захочется, но лучше ночью. Ваша Антонелла Костини».

Похоже, бесплатный секс еще не закончен, думает Нортен. Будем надеяться, в постели она не так бездарна, как на съемочной площадке.

Бонфон довольно улыбается. Сегодня он – кот, съевший рыбу. Или нет, не кот, сегодня он – великий артист, раскланивающийся у рампы. Или нет, лучше – поэт, получающий главную поэтическую премию мира.

– Она визжала на весь отель! – захлебывается от восторга Сальваторе. – Старикан вломился в номер, называл «бейби» и что-то лепетал про сиськи – ее английского хватило понять эти два слова, ха-ха! И да, уходя, он наступил на ее сиамца!

– Сиамец цел? – волнуется Бонфон.

– Слава богу, да, – Сальваторе потирает руки. – Она так визжала! Я надеюсь, завтра она перекроет этот рекорд!

– А Нортен?

– Он был весь зеленый от ярости. До сих пор уверен, что Антонелла сама над ним подшутила! И ей, сучке, тоже наука! Звезда хренова! Ни одной сцены нормально сыграть не может!

– Ну, ничего, – говорит Бонфон, – одну-то сцену она тебе сыграет на все пять, это я гарантирую.

Все-таки, думает Бонфон, ничто не доставляет такого удовольствия, как бескорыстно наколоть ближнего своего. Ну, пусть не совсем бескорыстно, конечно, – но, честное слово, уж тут-то деньги не главное! Я всегда говорил: мошенничество – разновидность чистого искусства.

Наверное, поэтому мне так нравятся эти ребята. Жулики высокого полета. Снимают порнуху, а всем втирают про великое кино. Молодцы.

В дверях вагончика появляется Лоренцо.

– Не понимаю, – говорит он, – почему я работаю у тебя кастинг-директором?

– Потому что кастинг у нас официально завершен месяц назад, – отвечает Сальваторе, – а ты все переписываешь сценарий.

– И он становится все лучше, ведь правда?

– Правда, – соглашается Сальваторе. – Так кого ты нашел на этот раз?

– Беременную польку! То есть не польку, а русскую, но это без разницы. Блондинка, на шестом месяце, молоденькая, отличная!

– Откуда она здесь взялась? – удивляется Сальваторе.

– Уехала из своего Союза, – отвечает Лоренцо, – уже месяца три как в Риме. Ни работы, ни друзей, ничего. Я думал, согласится на любую работу.

Новые русские, думает Бонфон. Старые – те, что удрали в гражданку и во время Второй мировой, до того, как опустился железный занавес. А эти – занавес проломили. Вырвались на ту сторону. Молодцы.

– Одна беда, – вздыхает Лоренцо. – Она не хочет сниматься.

– Денег мало?

– Да нет, она про деньги даже не спросила. Отказалась – и все. Я не очень понял, почему. Она же по-итальянски – ни бум-бум, только по-английски. А у меня с этим, ты знаешь, проблемы.

– Месье Бонфон, – оживляется Сальваторе, – может быть, вы уговорите соотечественницу? Ведь русский – ваш родной язык!

Бонфон качает головой:

– Нет. Я и язык забыл, и вообще – не люблю вспоминать, что я русский. Да и к тому же – зачем она вам? Снимите итальянку. Пусть изобразит славянский акцент. Русские все равно ваш фильм никогда не увидят.

– Почему? – возмущается Сальваторе. – Вот представьте, месье Бонфон, пройдет много лет, коммунизм падет, и наш фильм покажут в освобожденной России.

– Ваш фильм забудут через полгода после премьеры, – раздраженно отвечает Бонфон.

Настроение испорчено. Сил нет. Как всегда, когда дело сделано. Или – когда закончился кокаин, а Джузеппе все не едет.

– Наш фильм будут помнить много лет, – говорит Сальваторе. – Искусство – вечно!

– Искусство в Лувре висит, – назидательно парирует Бонфон, – а голыми сиськами в фонтане трясти и беременные животы резать – какое это искусство? Балаган. Гиньоль.

– Дай я ему объясню, – говорит Лоренцо, – дай я! Тут очень важно чтó понять – одну и ту же историю можно рассказывать по-разному. Можно – как трагедию, можно – как мелодраму, можно даже как комедию. А мы стараемся рассказывать наши истории как богато декорированный кровавый гиньоль. И не потому, что нам это нравится…

– Хотя нам это нравится! – вставляет Сальваторе.

– …а потому что это и есть самая сокровенная правда истории! Вот вы посмотрите, скажем, американские фильмы про войну. Пафос, торжественная музыка, слова всякие высокие, ну, как будто это клевая такая штука – война. А у меня дядя был в партизанах, его фашисты расстреляли. А другого дядю забрали на фронт, и его грохнули американцы. Как вы хотите, чтобы я про это кино делал? Мне кажется, голая девка в окровавленном фонтане куда лучше передает суть истории.

– Это наш ответ Системе, – говорит Сальваторе. – Не «красные бригады», не RAF, не террор – вот такое кино, которое маскируется под балаган. Вот это и есть главное оружие уничтожения Системы сегодня.

Наследники хреновы, думает Бонфон. Идиоты. Они, оказывается, занимаются высоким искусством. А я думал – морочат всем голову.

Кокаин отпустил, навалилось оцепенение. Зачем все это? Им что, в самом деле есть дело до Системы, до ее разрушения?

– А еще, – продолжает Сальваторе, – если хорошо делать свою работу, в любой области, рано или поздно слава тебя найдет.

И что тебе с этой славы? – думает Бонфон. – Рано или поздно нас найдет смерть, а сначала – старость, болезни и импотенция.

– И, может, когда-нибудь в истории итальянского кино мое имя будет стоять рядом с именами Феллини и Висконти. Потому что мое кино – это тоже способ обрести бессмертие. Перейти на ту сторону.

– На ту сторону чего? – спрашивает Бонфон. – В тюрьме я понимаю, на той стороне – воля. А здесь-то где у тебя другая сторона?

– Ну-у-у-у, – тянет Сальваторе, – в трансцендентном смысле.

Стук в дверь, радостные крики: это пришел Джузеппе. Пакетик переходит из рук в руки, мелькают красочные итальянские купюры.

Зеркальце, карточка, трубочка. Деловитое «хлюп-хлюп».

– Ладно, – говорит Бонфон, – у меня есть идея. Пошлите эту Софи, у нее с английским все хорошо.

– Вы что, с ума сошли? – говорит Сальваторе. – Она же шпион! Мы от нее должны скрываться!

– Никакой она не шпион, – отвечает Бонфон. – Я за ней понаблюдал пару дней. Настоящая американская студентка, без мозгов и с могучим сексуальным темпераментом.

– А что она тогда здесь делает? – спрашивает Сальваторе.

– Что сказала, то и делает. Хочет в кино сняться. Статью для университетской газеты написать. Потрахаться, пока молодая. Что еще?

Вот они, настоящие ценности. А то заладили – «на ту сторону, на ту сторону».

Одно слово – идиоты.

Они сидят в каком-то римском кафе (редкий случай в этом городе, думает София, на столе не рассыпан кокаин), две женщины, почти сверстницы: высокая крашенная в блондинку американка и беременная русская, огромный живот, не гигантский, конечно, но вполне себе огромный. Софи хочет спросить про срок, но не решается.

– Я пыталась объяснить, – говорит русская, – но этот Лоренцо… его английский не очень хорош. Я не хочу играть эту вашу голливудскую актрису…

У русской тоже не слишком хорошо с английским – школьная грамматика, ужасное произношение. Ну, хотя бы не тараторит как все итальянцы.

– Ну, это все-таки не совсем Шэрон Тейт, – говорит София. – Это, ну, такой оммаж… такое творческое переосмысление…

Трудно говорить: совершенно непонятно, знает ли русская слово «переосмысление». Может, у них в России вообще нет такого понятия.

– Давайте я попробую объяснять. Итак, шесть лет назад у меня была подруга… это было в Советском Союзе… У меня была подруга, у меня и моего старшего брата. Мы дружили все вместе… Она была беременная, и ее зарезали.

– Ох, мне так жаль! – восклицает София.

Ей в самом деле жаль эту девушку. Каково это – жить за железным занавесом всю жизнь? Террор, аресты, всюду шпионы кей-джи-би. Убийства беременных.

Ужас.

– Был один мальчик, один молодой человек. Он был влюблен в нее, в эту девушку. И все решили, что это он убил ее. Он последний видел ее живой, первый нашел ее труп. И он кричал, что он виноват. Он имел в виду, что он ушел и оставил ее дома одну, но она просила его не делать так. Но полиция решила, что он говорит, что виноват в убийстве. Я понятно объясняю?

София кивает:

– Да, да, понятно. И полиция арестовала этого человека? Его отправили в лагерь в Сибирь, хотя он был невиновен?

– Нет, в последний момент поймали настоящего убийцу. Какой-то психопат.

– Серийный убийца, – понимающе кивает София.

– Да, как в сериале. Он в пригороде Москвы влезал в летние дома, в дачи, грабил и убивал. Советские газеты никогда не пишут о таком, так что никто не знал. Это очень хорошо, что его поймали. Олег очень удачлив.

– И вы поэтому не хотите? – спрашивает София. – Потому что, ну, это была ваша подруга, и до сих пор эта история…

– Ну да, – говорит русская, – именно так.

София думает, что сейчас ей не помешала бы пара дорожек кокаина. Уговорить русскую – ее последнее задание. Режиссер сказал, что если русская откажется, то всю линию про сатанистов придется вырезать и, значит, София так и не сыграет в этом фильме. Даже Лоренцо ничего не сможет тут поделать.

Лоренцо очень милый, трогательный такой, нежный. И не подумаешь, что пишет сценарии к этим жутким фильмам.

Наверное, такими и должны быть настоящие люди искусства.

– Давайте я попробую еще раз объяснить, – говорит София. – Это не просто какой-нибудь банальный триллер, обычный криминальный фильм. Это – настоящее кино, искусство, такая история ХХ века, увиденная через призму насилия и террора… через изображение насилия и жестокости.

Русская кивает.

– Когда я говорю «насилие», я имею в виду и насилие над женщинами, сексуальное насилие. Проявление мужского стремления к убийству в истории как противоположность женскому стремлению к продолжению жизни.

Русская пожимает плечами:

– Я никогда не думала, что между мужчинами и женщинами такая уж большая разница. Оба они хотят любви, оба они не могут ее удержать.

«Оба они» – значит «мужчины и женщины», переводит про себя София и ужасается: черт, у них в Советской России наверняка запрещены всякий феминизм и борьба за права женщин. Как же объяснить?

– Я хочу сказать, что участие в этом фильме – дань памяти вашей покойной подруги… э-э-э… то, что вы можете сделать в ее память. В память всех женщин, с которыми такое случилось.

– Мне не надо ничего делать ради Татиной памяти. Я ее всегда помню.

Тонкие руки обхватывают огромный живот, ладони поглаживают, словно успокаивая.

– А еще, – говорит София, – это шанс лично для вас. Если вы сможете это сыграть – вы с этим расстанетесь. Это называется сублимация, это еще у Фрейда описано. Вы ведь, наверное, читали Фрейда?

– Нет, – говорит русская – у нас его не переводят. Фрейд запрещен в Советском Союзе.

Ах да, как я могла забыть. В Советской России запрещено все, что несет свободу. И Фрейд, конечно, тоже.

– Ну, я сама попробую объяснить, – неуверенно продолжает София. – Тут главная идея, что самые страшные воспоминания можно как-то выразить художественно и таким образом от них освободиться. Понимаете?

Русская кивает.

– Я не хочу освобождаться, – говорит она, – но я подумаю. У меня есть телефон Лоренцо, я позвоню, если решу.

Она протягивает тонкую руку. Замешкавшись, София пожимает худую холодную ладонь.

Русская смотрит без улыбки.

– Будете звонить, – вдруг говорит София, – просите побольше. Для ребенка. Дети очень дорого обходятся.

(перебивает)

Неудивительно, что у нее денег не было. Когда люди эмигрировали из СССР, они ничего с собой вывезти не могли. Выкручивались, как умели.

У меня есть одна знакомая, сейчас живет в Германии. Когда ее родители уезжали, ей было лет семнадцать. Она была влюблена в одного непризнанного андерграундного художника. Как положено в семнадцать лет – безумно. Никуда уезжать не хотела. Надеялась, что все сорвется.

Уже начиналась перестройка, им выдали разрешение на выезд. Художник в аэропорт не приехал. Девочка обняла напоследок остающихся в Москве подружек и следом за родителями прошла через таможню к регистрации.

Сначала вылет задержали на час. Потом еще на два. Сквозь стеклянную стену девочка стала посматривать на телефон-автомат. Спросила маму, можно ли выйти позвонить. Мама запретила.

Потом рейс задержали еще на час. В зоне ожидания не было никаких магазинов. Таможенники стали выпускать пассажиров купить воды. Девочка, дождавшись, пока мама отвернется, выскочила следом. В телефоне-автомате набрала номер любимого и в сотый раз стала прощаться.

Через десять минут мама нашла ее и увела на посадку. Всю дорогу они молчали.

Спустя много лет мама сказала:

– Ты думаешь, почему я тебя не отпускала?

– Боялась, что сбегу?

– Нет, ты что! У тебя просто в резинке для волос были зашиты бриллианты – и я не хотела, чтобы ты лишний раз туда-сюда через таможню ходила.

Бриллианты – ненадежное вложение. У меня есть в Израиле знакомый индус. То есть еврей из Индии. Его отец был крупным адвокатом, и мальчик все детство жил в настоящем дворце.

Однажды он признался, что до пяти лет вообще не ходил.

– Что-то с ногами? – спросил я.

– Нет, – ответил он, – слуги носили.

Потом в Индии случилась деколонизация. Имущество белых адвокатов было национализировано. Родители продали всё, что могли. На все деньги купили бриллиантов, стали готовится к отъезду.

В Англии их никто не ждал. В Америке – тем более. Бывший адвокат вспомнил еврейских предков, и они, полные надежд, отправились в Израиль.

Надежды не сбылись. Бриллианты украли в первую же неделю. Хорошую работу найти не удалось. Пока мальчик не начал зарабатывать, семья жила в нищете.

Когда я его встречаю, я думаю: какая странная судьба. Десять лет жить во дворце как раджа, а следующие пять – в позорной бедности.

Принц и нищий в одном лице.

– Мотор!

Антонелла не спеша, чтобы зрители успели рассмотреть ее совершенную фигуру, идет к огромной кровати.

– Приготовиться! – командует Сальваторе. – Сейчас ты ляжешь и увидишь, что на простынях выступает кровь! Приготовься орать! Ори что есть силы! Как будто к тебе в трусы залезла змея!

Антонелла забирается в кровать, жеманно вынимает испачканную в краске руку из-под одеяла и слабо взвизгивает.

– Не так, не так, больше страсти! – кричит Сальваторе. – Запусти туда руку поглубже, будто мандавошек у себя давишь – и ори как следует!

Антонелла шарит рукой под одеялом, на ее лице выражение брезгливой скуки сменяется удивлением и любопытством. Она откидывает одеяло – и вот тут наконец-то раздается тот самый крик! Звукооператор подскакивает, Сальваторе чуть слышно произносит «есть!», Лоренцо на заднем плане приплясывает от восторга.

Антонелла орет, закрыв лицо руками, отползает к краю, окровавленная рубашка задирается до самого зада, она судорожно перебирает ногами, словно в агонии.

Съемочная группа потрясенно замирает. Слышен шепот: ничего себе дает! – и только через минуту кто-то наконец замечает: в кровати Антонеллы лежит отрезанная голова ее сиамского кота.

Выбросили на улицу, повторяет про себя Нортен. Как ненужную рухлядь. Подставили, оклеветали и выкинули на улицу. Не убивал я ее кошку, Бог мой, конечно, не убивал. Я вообще люблю животных. А что я к ней пришел две ночи назад – так было же письмо!

Да, фальшивое письмо. Опять фальшивка, как вся эта поездка.

А Лесс Харрисон? Тоже хорош, крысий дрын, дешевка! Сдал меня, как итальяшки – сбитого летчика. Стоило этой шлюхе сказать «либо я, либо он», сразу прислал телеграмму: «Согласен Костини важнее фильма чем Нортен. Уволить выплатив компенсацию».

Компенсация! Гроши! Хорошо еще – обратный билет. Быстрее в аэропорт – и домой.

Выбросили на улицу, повторяет он про себя. Выбросили на улицу.

Ноги опять несут Нортена лабиринтом римских переулков. Пусть туристы любуются Колизеем и форумом – он предпочитает узкие улочки, случайные встречи, поблекшие воспоминания.

В Колизей Терри привела Лючия. После бомбежек руинами его было не удивить – и он даже не сразу понял, что эти развалины – не результат нынешней войны. Бутылка вина, немного сыра и фруктов – они закатили настоящий пир в ведущем на арену коридоре, примерно там, где спустя тридцать без малого лет Брюс Ли на радость мальчишкам всего мира будет драться с Чаком Норрисом. Медно-рыжие волосы Лючии сверкали на солнце, а губы ее были красны от поцелуев и дешевой помады с черного рынка. Они были влюблены (по крайней мере, Терри был влюблен) и потому не помнили, что две тысячи лет назад на этой арене умирали и убивали. Не помнить было совсем просто – за годы войны они научились не думать о тех, кто уже умер, о тех, кто morituri, идет на смерть.

Что мне смотреть на Колизей? – думает Нортен. – Разве моя жизнь – не тот же Колизей? Величественная руина, памятник былой славы.

Он горько ухмыляется, понимая, что в определенном возрасте любой турист думает о себе так же.

Внезапно Нортен останавливается. Он узнал улицу. Там, за углом, был дом, где в квартире с тремя коридорами жила Лючия и другие шлюхи. Он узнал место – и внезапно вспомнил, как был здесь последний раз, зимой, накануне отправки в Америку.

Он сам не знал, зачем шел к Лючии в тот раз. Попрощаться? Позвать с собой? Пообещать вернуться и найти ее? До последней минуты Терри не знал, что скажет.

В конце концов, ему было всего двадцать два. Простой парнишка со Среднего Запада, сполна хлебнувший войны и любви.

Квартира была разгромлена. Все перевернуто вверх дном. Разодранные занавески и скатерти валялись на полу. Стулья, столы и комоды разломаны. Все, что можно искорежить и разрушить, было искорежено и разрушено. От обстановки квартиры не осталось почти ничего. Стекла выбиты, и ночь заглядывала в окна призрачными черными зрачками. Девицы сгинули, осталась только одна старуха, нацепившая на себя все свои кофты и юбки, обмотавшая голову шалью.

Военная полиция разгромила бордель. Девочек выбросили на улицу, не дав даже толком одеться.

Да, сказал себе Нортен, вот почему я не попрощался с Лючией. Я не нашел ее здесь, а искать по городу уже не было времени. Я убрался из города. И забыл о ней. Предал ее. И вот сейчас снова вернулся сюда, не на место любви – на место преступления. Да, моя жизнь – развалина, но не величественная руина Колизея, а разоренный бордель с выбитыми окнами и разломанной мебелью.

Всех, кто был там когда-то счастлив, выбросили на улицу: сначала – Лючию, теперь – его самого.

Нортену кажется: стоит повернуть за угол, он опять увидит зияющие провалы выбитых стекол и на пороге – замотанную в тряпье старуху.

Нет. Прошлого не осталось. Разгромленная квартира Лючии не была бы фальшивкой, была бы единственным настоящим местом в этом Риме.

Окна, конечно, давно вставили, в квартиру вселились новые жильцы, завезли новую мебель. Никто даже не помнит, что было здесь тридцать лет назад.

Терри Нортен поворачивает за угол – но, не успев рассмотреть дом, видит: навстречу идет женщина, медно-рыжие волосы спадают на плечи, в низком вырезе вздымается большая грудь, короткая юбка плещется у самых бедер.

– Привет, красавчик, – говорит она, – хочешь поразвлечься?

София чувствует себя усталой и разбитой. Полчаса бродила по площади, пытаясь найти волшебное место, описанное путеводителем как «один из двух геометрических центров колоннады». Якобы если встать туда, колонны сольются в одну. Как могут слиться в одну столько колонн, София не понимала, но как бы то ни было, места она не нашла, только замучилась от жары и слепящего солнца.

Нырнула в спасительное убежище собора – здесь хотя бы прохладно. Теперь ходит, задрав голову, рассматривая росписи.

Интересно, думает София, если бы в их городке была такая роскошная церковь – она бы поверила в Бога? Если Бог взирает с фрески пронзительными глазами и свет льется через витражи – это ведь совсем другое дело, чем когда преподобный отец Добсон каждое воскресенье талдычит одно и то же, мыча и запинаясь.

А может, и нет никакой разницы. Если Бог есть – почему Он являет себя только в Риме, а не в городе Мэйплвуд, штат Миннесота?

София подходит к скамейке, секунду колеблется – не стать ли на колени, как положено. От каменных плит поднимается холод, ей зябко, вовсе не хочется голыми коленками на низкую деревянную ступеньку. Она садится, спрятав под сиденье длинные ноги, оправив короткую юбку.

Ну вот, думает София, так мечтала увидеть Собор святого Петра – и что? Ей грустно и одиноко, как никогда еще не бывало в Риме. Наверное, при взгляде на этих людей: они верят в Бога, Он помогает им с небес, а она, София, совсем одна.

Простуженно хлюпает носом и с тоской вспоминает пакетик, оставленный в отеле. Что я делаю в Риме? – думает она. – Зачем все это? Я ведь сама себя обманываю, как и все эти люди. Только они придумали себе Бога, а я – великий фильм, в котором снимаюсь. А на самом деле это обычная поделка, чтобы показывать на сдвоенных киносеансах перед по-настоящему хорошими, дорогими фильмами. И я сама – никакая не актриса, никакая не гонзо-журналистка, просто маленькая девочка с длинными ногами и большими сиськами, которые нравятся мужикам. И никому-то не нужно ни мое знание кино, ни моя готовность отдать себя искусству – им бы только залезть мне под юбку, словно я – обычная шлюха. Впрочем, какая шлюха? Я ведь даже денег не беру, я так, забесплатно. Как должна называться такая женщина? София задумывается, и вдруг нужное слово приходит из глубин памяти, будто озвученное голосом преподобного отца Добсона, гулко разносящимся под сводами святого Петра: блудница.

Да, вот правильное слово.

София прикрывает руками низкий вырез, пытается спрятать под скамьей обнаженные ноги. Мне должно быть стыдно, думает она, надо уйти отсюда.

Она почти бежит по проходу, цокот каблуков разносится между колонн.

Вернуться домой? Бросить всё? Пусть ищут другую дуру сниматься в своем фильме? Не гневить Бога?

Яркий солнечный свет бьет ей в лицо. София замирает.

Что за чушь, говорит она себе. Бога нет, а если есть – ему нет до меня дела. Раз уж я приехала сюда – надо идти до конца. Завтра мой первый съемочный день, сейчас пойду домой, еще раз повторю роль, подготовлюсь к съемке.

Кредитка – в сумочке, бумажный пакетик – в тумбочке у кровати, если не хватит – Джузеппе обещал еще принести.

Скоро все наладится.

– Ты ведь Лючия? – спрашивает Нортен, и Кьяра кивает, ей не жалко, Лючия так Лючия. – Ты почти не постарела, – говорит Нортен, и Кьяра улыбается немного кокетливо, хотя и злится про себя: неужели она в свои тридцать пять так плохо выглядит? – Ты помнишь, помнишь, как мы с тобой тогда, в сорок пятом? – спрашивает Нортен, и, чтобы не отвечать, Кьяра снимает платье и расстегивает лифчик.

Нортен держит в руках грудь Лючии, такую же тяжелую, как тридцать лет назад, но теперь обвисшую, в морщинах, с маленьким шрамом у правого соска. Оливковая кожа потемнела и теперь напоминает Нортену мексиканских официанток. Да, тридцать лет и жгучее солнце Италии, от которого слезятся глаза и болит голова.

– Ты так изменилась, – говорит он, и Кьяра ложится в кровать, разметав рыжие волосы по подушке, думая: везет мне на сумасшедших стариков! Хоть бы у этого стоял.

Нортен зарывается ладонью в медные волосы Лючии. Странно, совсем не поседели.

– Лючия, – говорит он, – I love you.

– I love you too, – отвечает девушка, и Терри радуется, что хорошо учил ее английскому: самое главное она не забыла.

Он отстегивает чулки, осторожно их снимает. Капрон или нейлон, а тогда был только шелк. Настоящая драгоценность.

Он целует бедра Лючии, покрытые нежным сияющим пушком. Губы его постепенно двигаются к рыжеватому треугольнику волос. Девушка раздвигает ноги – и Терри припадает к ее лону, вдыхая сладкий, дурманящий запах, такой родной, такой знакомый.

И всё возвращается. Мир вновь становится настоящим, ему снова двадцать лет, из неведомой глубины женского тела поднимается дыхание любви, солнца, Италии, пахнет счастьем, сухой травой, терпким вином, овечьим сыром; пахнет будущим – прекрасным будущим, где нет бледнокожих благовоспитанных американок, нет калифорнийских поблядушек, нет денег и славы, Нью-Йорка и Голливуда, нет алкоголя, травы и кокаина, а есть только двое, мужчина и женщина, мальчик и девочка, Терри и Лючия.

Вот он, Терри Нортен, американский солдат, американский актер, пятьдесят с лишним лет, лежит, уткнувшись в видавшие виды пизду итальянской шлюхи, и Вечный Город обступает его. Развалины Колизея, развалины разбомбленного аэропорта, разгромленные квартиры, выбитые окна, лабиринт узких улиц. Фонтан Треви с туристами, пьяцца Маттеи с юношами, черепахами и дельфинами, черепица холмов, раскаленный полдень. Самолеты летят в небе, рокот «шермана», дробный перестук пулеметов, уханье падающих бомб, предсмертные стоны умирающих. Прижимаясь губами к межножью Лючии, Терри вспоминает их всех: тех, кто погиб в Салерно в сентябре 1943-го, кто сгорел заживо, не успев выпрыгнуть из танка, кто высунулся из окопа и поймал пулю, кто спрятался в воронку – а туда попала вторая бомба, кто утонул при форсировании Вольтурно; вспоминает тех, кто умер мгновенно, и тех, кто долго и страшно кричал в полевом госпитале; тех, кто перед смертью потерял руку или ногу; тех, кто успел оплакать свою не случившуюся жизнь… вспоминает тех, кто навсегда остался здесь, в Италии, или вернулся домой в прямоугольной коробке, укрытой звездно-полосатым флагом.

Терри плачет, его слезы теряются в складках темно-оливковой кожи. И тогда Кьяра – или Лючия? – протягивает руку и осторожно гладит седеющие спутанные волосы.

Целых две сцены, Боже мой, зачем я себе выпросила целых две сцены? – думает София. – Надо было просить одну. Для статьи и одна сгодится. А так мне выходить туда сейчас, под софиты, почти голой! Я же забуду все слова! Сейчас, сейчас… сначала я говорю «да, да», а потом еще раз «да, да», а следом – «смерть, смерть!»

Как Сальваторе мне говорил: главное – сиськи выпятить? Сейчас, сейчас потренируюсь перед зеркалом, вот, вот так хорошо, кажется, получается… твою мать, где же кокс? А, вот он, чуть не потеряла в собственной сумке. Зеркальце, кредиточка, трубочка… поехали. Еще всю ночь трахалась с этим Джузеппе. Жеребец хренов, кончить по часу не может, говорят, это от кокса у мужиков такая побочка… мол, некоторым бабам нравится.

Значит «да, да», потом «да, да», потом «смерть, смерть» – и сиськи не забывать выпячивать. Ну, с Богом, София! Удачи тебе!

Филипп Бонфон в широком белом балахоне возвышается на помосте. Сзади вовсю бьет прожектор, фигура словно охвачена сиянием.

– Дети мои! – гремит Бонфон. – Мои дщери! Девочки мои маленькие! Вот вы стоите передо мной на коленях, ручки сложили на груди, глаза на меня подняли – вы ждете, я что́ вам скажу? Вы же знаете, что вы пришли услышать, правда? Вы думаете, я расскажу вам, как надо жить? Как избежать греха и достичь Рая, верно? Вы ведь этого ждете?

Дщери, да. В самом деле – три девушки стоят перед ним на коленях. Одну Бонфон знает – американка, которую приняли за шпионку. Плюс две местные старлетки. Все трое – хорошенькие, в итальянском стиле – грудки, попки, губки. По молодости любил такое, было дело. Но молодость давно прошла. Сейчас, если даже уложить в постель всех троих, – ничего не выйдет. Стоп машина. Бонфон прогоняет эту мысль, он работает, нельзя отвлекаться, надо быть собранным! Он повторяет: Вы ведь этого ждете, да? – и три девичьих голоса слабым эхом отвечают: Да, да!

– Так не будет вам этого! – кричит Бонфон. – Хотите заповедей, хотите инструкций – идите в церковь! Вернитесь к маме и папе, пусть они ведут вас к священнику! Я не дам вам инструкций! Я дам вам свободу! Вы придумали себе жизнь, придумали дорожку, которой хотите идти, решили – так будет безопасней, будет спокойней? Не надейтесь! Никто не ходит по этой жизни прямыми дорогами. Ничто не даст вам безопасности и покоя! Каждый день – ищите новые тропы, прокладывайте новые пути. Вы слышите, что я говорю вам? Не покой я несу – но страх и откровение! Готовы ли вы их принять, ответствуйте мне, о дщери мои!

– Да, да, – одними губами выдыхает София. Кажется, она не забыла слова, слава богу. А грудь? Что там было про грудь? Черт с ней, с грудью! Но как он сказал: не покой, но страх и откровение! Не придуманную дорогу, а вечный поиск! Вот те слова, ради которых она приехала в Рим. Всего три недели назад ей казалось: она знает, чего хочет от жизни, знает свои планы, знает, что будет впереди, а теперь – словно кто-то протер ей глаза, вернул зрение, распахнул двери. В этой жизни не может быть никаких планов. В этой жизни каждый день – новое испытание, новое приключение.

София вот-вот заплачет, а охваченный сиянием человек на возвышении продолжает:

– Это тяжелая ноша, да. Я знаю, как вам нелегко. Я знаю – вам страшно. Вы спрашиваете себя – справлюсь ли я? Может быть, лучше и не пытаться? Отбросьте нерешительность, идите вперед, вооружившись твердым и несокрушимым намерением! И куда бы вы ни пошли – я буду с вами. Знайте: для того, кто идет своим путем, нет смерти – есть всего лишь трансформация нашей жизненной энергии. Я не умру, вы не умрете, нет! Наши сияющие тела сольются в едином экстазе с вечным светом иного мира!

София рыдает, она уже не разбирает слов, остается только голос, полный силы и любви, только божественная энергия. Она вливается в Софию, пронизывает все тело от макушки до пяток, стопы, голени, бедра, анус, влагалище, живот, грудь…

Да, грудь! Чуть было не проворонила: не забыть выпятить сиськи!

И София что есть силы выгибается, выпячивает бюст, чтобы божественное источающее свет существо обратило на нее внимание. Она хочет крикнуть: вот она я, я – твоя, возьми же меня, забери с собой, делай со мной что хочешь! – но в последний момент вспоминает: она все-таки актриса, надо держаться написанного текста. Какая там последняя реплика? Ах да:

– Смерть, смерть!

– Скажи мне, – говорит Ренато, – ты ведь все подстроил? И с котом, и с этим гениальным Бонфоном? Он был у тебя с самого начала в рукаве спрятан?

– Зачем тебе? – отвечает Сальваторе. – Все ведь получилось, правда?

– Получилось, да, – говорит Ренато. – Но, например, скажи: кошке кто голову резал? Ты сам? Лоренцо уговорил? Бонфон согласился? Бродягу нанял? Мне просто интересно.

– Какая разница? – отвечает Сальваторе. – Ты же знаешь, как делается кино. Когда Брандо на съемочной площадке трахнул в жопу Марию Шнайдер – Бертолуччи что, предупреждал Альберто Гримальди заранее?

– Ты меня пугаешь иногда, – говорит Ренато. – Я уже пятнадцать лет продюсирую фильмы ужасов, но почти всегда режиссеры – ну, такие ремесленники. Иногда им смешно, иногда – просто за деньги, иногда их прикалывает… но мы ведь снимаем развлекательное кино, по большому счету – сиськи-письки, ножи-булавки. Ты что, в самом деле серьезно к этому относишься?

– За кого ты меня принимаешь? – возмущенно говорит Сальваторе и, дождавшись, пока Ренато улыбнется, договаривает: – Серьезно ли я отношусь к тому, чем занимаюсь всю жизнь? Знаешь, если бы я относился к кино несерьезно, я бы чем-нибудь другим занялся.

Филипп Бонфон лежит в гостиничном номере. На полу – пустая бутылка “Jack Daniel’s”, в голове шумит, сна ни в одном глазу. Как-то я перестарался с кокаином, думает он, спуститься, что ли, в бар, еще выпить?

Но вылезать из постели не хочется. Сердце колотится в грудной клетке, тук-тук-тук. Как я сегодня сыграл, а? – думает Бонфон. – Может, надо было пойти в актеры? Впрочем, когда я начинал – кто мог подумать, что кино окажется тем, чем оказалось? Черно-белое, да еще немое… звезды все красавчики… нет, мне там совершенно нечего было делать.

А вот если бы родиться заново и начать все сначала – да, можно было бы попробовать. И был бы я не самым знаменитым мошенником, а мирового уровня кинозвездой. Ни тюрьмы, ни побегов, ни поддельных паспортов… А денег, может, даже больше было бы.

Вот черт, жизнь зря прошла!

Бонфон смеется. Это он пошутил. Жизнь была чертовски хороша! Как приятно было, пересчитывая деньги, понимать, что ты их не заработал – ты на них обманул!

У богов актеры и мошенники проходят по разным ведомствам, знает Бонфон. Актеры – всего-навсего лицедеи, а мошенники – полномочные представители Гермеса на этой земле. Так что все, пострадавшие от его афер, – это просто жертвы, которые он приносил богам. Они, эти жертвы, всегда были добровольцами, они были жадными дураками, потому и попадались, потому их и не жалко.

Жертвы – Гермесу, да. Бонфон, конечно, предпочел бы не богов, а богиню: светловолосую богиню, с огромной грудью, с призывно раздвинутыми ногами. Жаль, греки не удосужились сотворить богиню мошенничества и обмана. Ее признание он хотел бы заслужить.

А может, и придумали, просто об этом не рассказывали в гимназии.

Интересно, думает Бонфон, если бы его родители выжили – они бы им гордились? Кто их знает. У него самого нет детей – ни детей, ни наследников. Головы современной молодежи забиты идеями: Фрейд, Маркс и этот, как его?.. Маркузе. Или вот еще – великое искусство кино. Идеалисты.

Бонфон никогда не любил идеалистов. Отец всегда говорил: идеалисты погубят Россию. Так и получилось.

И потому – ни идей, ни детей, ни наследников. Даже жены никогда не было. Подружки – да, бывали, но и те ненадолго. Мошенничество – одинокая работа. Как священнослужение, как у монаха. Почти что целибат.

Кажется, Бонфон засыпает – и тут его будит стук в дверь.

– Войдите! – кричит он, и сердце снова тук-тук-тук о ребра.

Бонфон зажигает прикроватную лампу. На пороге – София. Блузка расстегнута почти до пупа, клешеные джинсы, туфли на высокой платформе…

– Ты – Бог, единый Вседержитель! – шепчет она, падая перед Бонфоном на колени. – Верую в Тебя!

Пакетик кокаина вываливается из выреза прямо на раскрытую мужскую ладонь.

– Боже мой, Боже, возьми меня! – кричит София. Вспышки кокаиновых оргазмов взрываются в мозгу, и между ними молниями проскальзывает единственная мысль: я трахаюсь с Богом.

God fucks me.

Бонфон судорожно занюхивает остатки кокаина прямо с бумажки – как в молодости, да, никаких кредиток и банкнот. Все получилось, черт, все получилось! Просто девка что надо, высокая, худая, сиськи большие – не то что шлюха, которую мне подкладывал Сальваторе.

Бонфон пронзает Софию насквозь, стонет и хрипит:

– Бог любит тебя, крошка! Ты чувствуешь мою любовь?

– Oh, Fucking God, – отвечает София между вспышками своих оргазмов.

Мне случалось призывать неведомых богов, чтобы облапошить идиотов, думает Бонфон. Как любой мужчина, я обманывал девушек, чтобы забраться к ним под юбку. А вот выдавать себя за Бога, чтобы трахнуть телку, – это со мной впервые.

Может, я теперь только так и могу?

Доктор, вы знаете, я импотент. У меня эрекция, только если партнерша считает меня Богом.

– Боже, ох, Боже мой, – стонет София.

– Давай, девочка моя, давай, – подбадривает Бонфон.

Теперь она сидит верхом, лампа светит ей в спину, светлые волосы развеваются, тяжелые груди подпрыгивают в его ладонях. Как он говорил на площадке? Наши сияющие тела сольются в едином экстазе с вечным светом иного мира! И вот сейчас вечный свет взрывается где-то под черепной коробкой, Бонфон успевает подумать – что же скажут боги, в которых он не верил? Зачтет ли Гермес принесенные жертвы? Удастся ли выкупить свою душу? И тут наконец видит великую Фата-Моргану, химеру, богиню вранья, богиню мошенничества и обмана. В светлом сиянии разметавшихся волос она скачет, как безумная наездница, он – ее конь, сотканный из лжи, из иллюзий, из пустоты, из сияющего света.

Божественный Стержень разряжается между ног Софии струей Божественной Мудрости. Еще, еще, стонет она. Бонфон хрипит и замирает, вцепившись в ее груди.

Плача от счастья, София гладит его по волосам, целует неподвижные губы. Еще один оргазм сотрясает ее тело, а потом она видит: Бог умер.

Сальваторе кладет букет цветов на свежий могильный холм.

– Напоследок он все-таки стал актером, – говорит Лоренцо.

– Это его и убило, – отвечает Сальваторе. – Слишком хорошо перевоплощался. Не смог вовремя остановиться.

– Да, – кивает Лоренцо, – всегда есть такое, что нельзя сыграть.

Двое мужчин молча идут по дорожке кладбища. Высокий, худой, тщедушный – и маленький, кругленький, пухлый. Прекрасная комическая пара.

– Он все-таки гениально придумал с Нортеном, – говорит Сальваторе.

– Но про кошачью голову – твоя ведь идея? А без этого ничего бы не вышло.

– Ага, – кивает Сальваторе. – Но Антонелла-то… крепкий орешек. Я думал, сбежит, а она доиграла все, что было положено по сценарию.

– Но с котом – лучшая сцена в ее карьере, – хихикает Лоренцо.

Сальваторе вздыхает:

– Я успел полюбить этого старика.

– У меня остались заготовки сценария, – говорит Лоренцо. – Можем обсудить.

– В другой раз, – отвечает Сальваторе.

Молча они выходят из ворот. Лоренцо садится за руль маленького «фиата», и через несколько минут они вливаются в сигналящий поток автомобилей.

– А знаешь, – говорит Лоренцо, – у меня есть отличная идея. Машины взбунтовались против людей и развязали войну.

– Это уже было. У Стэнли Кубрика, – отвечает Сальваторе, глядя в окно.

– Нет, по-другому. Не объявили войну, а захватили сознание людей. И используют их в качестве… живых батареек! И, чтобы вырабатывать энергию, люди должны совокупляться! Ты представляешь? Они лежат в таких кроватях, попарно, и трахаются друг с другом. Им кажется, что они живут полной, насыщенной жизнью. А на самом деле это сон, который навевает им машина!

– Глупости, – говорит Сальваторе. – Если они трахаются, у них и так все хорошо. Можно им никаких снов не навевать. Пусть просто трахаются. И получим порнофильм средней руки.

– Тогда наоборот. Никто не трахается, нет никаких машин. Зато есть чувак, который умеет проникать людям в сны, – и он их там убивает! Потому что, ну, сны и фантазии убивают нас.

– Ерунда, – говорит Сальваторе. – Мне вообще кажется: фильмы ужасов себя изжили. Посмотри, что снимают американцы. «Посейдон», «Ад в поднебесье», «Аэропорт»… будущее за фильмами катастроф.

– Хорошо, – радуется Лоренцо, – давай сделаем фильм катастроф. Скрестим «Посейдона» и «Ад в поднебесье». Или нет, «Аэропорт» и «Ад в поднебесье». Пусть самолет врежется в небоскреб и начнется пожар!

– А лучше – два самолета в два небоскреба, – мрачно говорит Сальваторе. – Извини, но никто не поверит в такую чушь.

– Хорошо, хорошо… давай тогда оставим фильмы катастроф. Давай снимем эротический фильм про… про Советский Союз. За железным занавесом тоже есть секс! В летних домиках, русских dachas, собираются дети партийной элиты и предаются групповому сексу, как на пляжах Калифорнии. Но их счастье недолго…

– Ради бога, Лоренцо, – говорит Сальваторе, – притормози чуть-чуть. Давай больше не будем сочинять сегодня сюжеты.

– Ну хорошо, – сдается Лоренцо, – сегодня не мой день.

– Что ты хочешь, – отвечает Сальваторе, – дурной день. Похороны великого человека как-никак.

(перебивает)

Вот, про великого человека… Один мой приятель в конце восьмидесятых работал в театре. Попал на гастроли в Европу. Первый раз в жизни вырвался из-за железного занавеса.

Был потрясен европейским изобилием. Шведский стол в отеле. Полные прилавки в магазинах. И главное – никаких очередей.

Он даже начал бояться, что потеряет московский навык добывания пищи.

Но однажды утром он все же увидел очередь. Люди стояли вдоль стены дома, голова очереди терялась за углом. По московской привычке приятель встал в хвост.

Очередь двигалась медленно. Иностранных языков приятель не знал. Спросить, что дают, не мог. Занять очередь и отойти – тоже. Минут через пятнадцать он заметил, что соседи на него косятся. Деликатно, но с удивлением. Тогда он обратил внимание, что все вокруг одеты консервативно. Можно даже сказать – строго. Костюмы. Смокинги. Закрытые платья.

Сам приятель носил рваные джинсы, нечесаные волосы до плеч и серьгу в ухе. Кроме того, у него не хватало нескольких передних зубов.

Очередь свернула за угол, и через пару минут приятель оказался внутри местной церкви. Горели свечи. Люди один за другим подходили к гробу. В гробу лежал седой, очень респектабельный джентльмен.

Деться было некуда. Когда подошла очередь, приятель пожал неподвижную руку. Поцеловал покойника в мертвый лоб. Смахнул театральную слезу и неспешно удалился.

– Местные меня, наверно, до сих пор вспоминают, – завершал он обычно свой рассказ. – Говорят: «Кто бы мог подумать, что покойный мистер О'Хара вел дела с ИРА! Как почему? Вы что, не видели? Они своего эмиссара прислали с ним проститься!»

«Боинг» выруливает на взлет, София смотрит в иллюминатор и думает: я видела смерть Бога, я спала с Богом и видела, как Он умер.

София – образованная девушка, она знает: Бог умирает, чтобы вновь воскреснуть. Она не сомневается: сейчас где-то на земле Бог рождается заново.

Это настоящая античная мистерия. И София приняла в ней участие.

Настоящая гонзо-журналистика.

Непонятно только, как написать об этом в университетском репортаже.

Да и нужно ли вообще писать этот репортаж? София уже не уверена, что хочет и дальше заниматься кино. После того что она испытала за последнюю неделю, все остальное кажется ей мелким, незначительным.

Что сказал ей Бог? Не ходите намеченными тропами, ищите новых путей. Может, ей и свернуть с намеченной тропы?

Бросить кино, оставить мечты о Голливуде, о журналистике? Она ведь не хочет быть актрисой – да, точно не хочет. Может, лучше сделать, как всегда советовала мама: выйти замуж, нарожать мальчиков и девочек, купить домик в пригороде, хорошую большую машину, вырастить детей, отправить их в колледж, дожить до старости, поиграть с внуками, спокойно умереть в собственном садике, как Марлон Брандо в «Крестном отце»?

Можно и так. Ведь после смерти ее все равно ждет встреча с ее Богом.

«Боинг» отрывается от земли. Вечный Город удаляется в иллюминаторе.

Римские каникулы закончились.

* * *

Когда мне исполнилось тринадцать, мама подарила мне новую рубашку – на большее у нас не было денег. Как в детстве, она оставила ее на стуле перед кроватью, чтобы я увидел, как только проснусь. Рубашка была совсем ужасная, дурацкая, грязно-розового цвета, с крупными продолговатыми пуговицами… при первом взгляде на них было ясно, что они через месяц обломаются по краям и будут вываливаться из петель. В такой рубашке невозможно было даже выйти на улицу, не говоря уже – прийти в школу. Я смотрел на этот подарок, не зная, что сделать: разрыдаться от обиды и отчаяния? заорать от злости? превратить рубашку в половую тряпку? выкинуть в мусор? повесить в шкаф, чтобы никогда не доставать? – и тут увидел сбоку на стуле открытку, дешевую открытку из соседнего магазина, я даже помнил, сколько она стоила. Там был нарисован плюшевый мишка, воздушные шарики и деревянная игрушечная машинка – ничего нелепее на тринадцать лет невозможно себе представить. На обороте я прочел написанное маминым знакомым почерком поздравление, нервные буквы, как всегда, разбегались во все стороны. Там были пожелания счастья, слова любви и что-то вроде «ты уже совсем большой»… и тут я увидел грамматическую ошибку… смешную, детскую, такую не сделал бы последний двоечник в моем классе… потом еще одну, и еще…

Боже мой, мама, подумал я, ты живешь здесь черт знает сколько лет, неужели ты не можешь нормально выучить этот язык? Научиться писать если не без ошибок, то хотя бы без таких дурацких, смешных ошибок?

Не мать, а какое-то недоразумение! – сказал я про себя и внезапно понял: да, она не может. Не может выучить язык нормально, не может правильно сказать простую фразу, понять, о чем говорят герои фильма, устроиться на нормальную работу… не может, в конце концов, даже узнать, какие рубашки носят в этой стране тринадцатилетние мальчишки.

Она совершенно беспомощна. Она бросила свою страну, она приехала сюда, чтобы я здесь вырос, чтобы говорил на этом языке, как на родном. Чтобы мои дети чувствовали себя здесь дома и не стыдились своего отца.

Она сделала это, она не испугалась.

Наверно, в тринадцать лет мальчики действительно взрослеют – потому что именно тогда эта мысль впервые пришла мне в голову.

Я положил открытку на стул, глубоко вздохнул и вытер слезы. А потом – вылез из кровати, надел ужасающую розовую рубашку и пошел к маме сказать спасибо за прекрасный подарок.

23

1997 год

Невыполнимая миссия

Ни одна мышца на лице не дрогнула – вот что значит профессиональная выучка! И на прощанье – стиснул руку так же, как полчаса назад, когда, еще не зная, что его ждет, представлялся с неизменной улыбкой: Меня зовут Хенд, Барни Хенд – вот уж тридцать с лишним лет так делает, когда-то в самом деле было смешно, а потом вошло в привычку.

Все та же секретарша на ресепшене, что полчаса назад, – напоминает высохшую креветку – бледно улыбнулась:

– Всего доброго, мистер Хенд.

Уверенным, упругим шагом вышел на парковку, сел за руль «тойоты», повертел ручку, открыл окна. Слабый сквозняк выдувал жар из салона, полковник Зойд предостерегал: никогда не открывай окна в машине! – но теперь уже неважно. Уже много лет неважно, а теперь – особенно.

Плавно тронулся, поехал знакомыми улицами, мимо IHOP, Sears, Walmart. Всегда любил водить, любил единение с дорогой – оно успокаивало, вселяло уверенность. Особенно если на большой скорости и с ручной передачей, как ездили в Европе, где машины еще до начала семидесятых сохраняли индивидуальность. Энтони говорил: у «американок» даже клаксоны звучат одинаково, и делают их, чтоб отслужили год, а потом пошли в уплату за следующую модель. Похоже, так оно и было – поэтому в Европе Барни ездил на BMW, а в восьмидесятые, уже в Азии, он пересел на спортивную «тойоту».

Задумавшись, он с изумлением заметил, что проскочил поворот на хайвей. Никогда с ним такого не бывало – и вот сегодня…Ничего, развернемся на плазе, куда прошлой зимой ездил в Landmark Cinema посмотреть «Миссия невыполнима». Фильм оказался так себе. Только то и хорошо, что никого из старых героев не осталось. Ни Бриггса, ни Картера, ни Колльера, ни Уилли Армитажа. Небось все умерли – ну, или на пенсии, как сам Барни.

Тоже, значит, готовятся умереть.

Но и самого главного в фильме тоже нет: духа старой «Миссии», той, что он смотрел во время редких визитов домой, в Штаты. Семь лет, что CBS показывала сериал, Барни проработал в Европе: только в 1974-м вернулся в неведомую страну, где месяц назад – впервые в истории! – президент ушел в отставку. Барни пожимал плечами: тоже мне, скандал! Заладили: Пленки! Прослушка! Как дети малые. Все всегда слушают всех! Это правило: каждое твое слово будет записано – Конторой, коллегами, врагами. Врагами-коллегами.

Каждая серия «Миссии» тоже начиналась с пленки. Дэн Бриггс, глава IMF, Impossible Mission Force, получает конверт со снимками и саморазрушающуюся пленку с инструкциями. Смотрит досье, подбирает команду, составляет план. В жизни, слава богу, обходились без саморазрушающихся пленок: устные распоряжения, на прощанье – рукопожатие, как всегда крепкое.

Да, вот что напомнила сегодняшняя встреча: конверт, снимки, досье. Вот прогноз, вот, мистер Хенд, ваша последняя невыполнимая миссия. Команду вам представят в понедельник, они и составят план действий.

Значит, у меня есть уик-энд, думает Барни. Один уик-энд. Так сказать, увольнительная. Как когда-то в Корее перед наступлением.

На плазе Барни паркуется. Ну да, полгода назад он где-то здесь видел вывеску агентства путешествий, надо надеяться, они не закрылись, испугавшись азиатского кризиса.

Высокий подтянутый мужчина в однобортном темно-синем костюме, тонкие сухие губы, глубокая мягкая шляпа скрывает седой ежик волос. Однотонный фуляровый галстук (Энтони всегда смеялся над пристрастием американцев к ярким цветам), «хартманновский» атташе-кейс в правой руке, билет – в левой.

Барни всегда был внимателен к деталям – именно детали в одежде и создают стиль. Жаль, сегодня некому оценить, как завязан узел галстука, как сложен платок в нагрудном кармане. Кругом – гавайские рубашки, обрезанные джинсы, линялые футболки. На одних – дурацкие надписи, кому-то они кажутся смешными – и это еще одно свидетельство, что нормального юмора больше не осталось. На других и того хуже – логотипы, копии киноафиш, анонсы музыкальных туров. Барни Хенд никогда не понимал, как человек может добровольно превратить себя в рекламную тумбу.

Хорошо, что сегодня не надо быть незаметным, – на весь рейс на Лас-Вегас он один в костюме и галстуке. Сосед в майке навыпуск улыбается и говорит:

– Первый раз лечу в Лас-Вегас, с детства мечтал.

Судя по акценту – из Восточной Европы, может, даже и из России.

Барни вспоминает: своего первого русского он тоже встретил в самолете, двадцать лет назад, во время той самой роковой операции…

Холодные серые глаза Z разглядывали Хенда без тени снисхождения. Зачем Z вызвал его? Чтобы устроить выволочку по поводу ошибки, едва не стоившей жизни их агенту в Восточном Берлине? Или, хуже того, собирается перевести Хенда на работу в офис, забыв обо всех его прошлых заслугах?

Но, может быть, говорил себе Хенд, шеф приготовил для меня настоящее дело, которым я смогу гордиться?

Z откинулся на спинку кресла и наконец заговорил:

– Как вы себя чувствуете? Рады встрече?

– Очень рад, шеф. И чувствую себя отлично.

– Вы выглядите усталым последнее время, – сказал Z пугающе мягким голосом. – Вам следует немного отдохнуть… проветриться. Дадим вам небольшой отпуск, может, слетать на недельку домой.

– Это не входит в мои планы, сэр! – ответил Хенд. – Я в отличной форме.

– Слетайте, слетайте, – сказал Z своим самым сладким тоном. – Полетите вместе с Энтони Лимансом из MI5 – вы, кажется, уже работали вместе.

– Да, сэр. Энтони отличный парень и настоящий профи. Но разве он собирается в Америку?

– Как видите, собирается. У нас уже и билеты куплены на вас обоих.

– Мне не нужен отпуск, сэр! – упрямо сказал Хенд. – Но если вы приказываете…

– Да, – ответил Z, – приказываю.

Он раскурил трубку и еще раз оглядел Хенда.

– И вот еще, – сказал он. – С вами полетит один человек. Вы должны проследить, чтобы он добрался до Штатов в целости и сохранности. Но никто не должен знать, что вы сопровождаете его, – ни здесь, ни в Нью-Йорке. Пусть все считают, что он летит как обычный пассажир. Вот его карточка, посмотрите.

Z протянул Хенду фотографию немолодого мужчины. Глаза – светло-серые, кожа морщинистая, обвисшая, губы мясистые, уши маленькие, с широкими мочками, характерными для людей с еврейской кровью. Впрочем, форма носа и скул выдавала в нем славянина.

– И кто вы такие – тоже никто не должен знать, – сказал Z. – Полетите как обычные пассажиры.

Хенд вздохнул: как обычные пассажиры – это значит, никто не будет встречать их в аэропорту Кеннеди, и придется, как всем прочим, пройти мучительное чистилище санитарного и таможенного контроля, проторчать не меньше часа в душных, выкрашенных в грязно-зеленый цвет комнатах с застоявшимися запахами пота, вины и страха, что витают над всеми пограничными пунктами: страха перед закрытыми дверьми с табличками «Посторонним вход воспрещен», за которыми скрываются въедливые служащие, шкафы с папками, трескучие телетайпы срочной связи с Вашингтоном – с Комитетом по борьбе с наркобизнесом, контрразведкой, министерством финансов, ФБР и самой Конторой, на этот раз пожелавшей сделать вид, что Барни Хенд не имеет к ней никакого отношения.

Ну что ж, приказ есть приказ. Такова была его профессия – и Хенд любил ее. Пистолет в подмышечной кобуре, рядом надежный спутник, борьба идет за правое дело – что еще нужно мужчине?

Много лет назад отец сказал:

– Я иду сражаться за правое дело, сынок. Бог будет заботиться обо мне, а ты будешь мною гордиться.

Техасский полдень, горячий, как раскаленный камень. Белое от жара небо над фермерским полем. Отец в новой военной форме нагнулся к одиннадцатилетнему Барни, и мальчишка почувствовал, как к привычному отцовскому запаху – пота, земли, горячего металла и бензина – примешивается новый и незнакомый запах, запах далекой войны.

– Ты остаешься за старшего, сын, – сказал тогда Джимми Хенд. – Мать и сестра – всего лишь женщины, у тебя есть здравый смысл, у них – нет. Поклянись, что будешь заботиться о них.

– Да, папа, – сказал Барни.

– Поклянись, – повторил отец. – Подними руку и поклянись!

Барни поднял над головой худенькую ладошку. Казалось, свет солнца проходит сквозь пальцы, просвечивая их насквозь, как Икс-лучи из глаз Супермена.

– Клянусь! – сказал Барни.

Тогда отец поцеловал его и прошептал:

– Храни тебя Бог, сын!

– Тебя тоже, папа, – сказал Барни и почувствовал, что слезы закипают в глубине широко раскрытых голубых глаз.

– Я иду сражаться за правое дело, сынок, – ответил ему отец. – Бог будет заботиться обо мне, а ты будешь мною гордиться.

– Я горжусь тобой, папа, – сказал Барни, как будто знал, что забота Бога – вещь ненадежная и все, что хочешь сказать отцу, лучше не откладывать и сказать прямо сейчас.

Барни был прав – Бог позаботился о Джимми Хенде как-то странно, вогнав кусок японского железа ему в лоб, на сантиметр ниже края каски.

Долгие годы война в Европе была для Барни далеким и страшным воспоминанием детства. Только в армии Барни сообразил, что, родись он на пять лет раньше, вполне мог бы и сам высадиться в Нормандии.

Глядя на Энтони Лиманса, Барни иногда вспоминал отца. Джимми Хенд научил сына, что быть мужчиной – это значит отвечать за свою семью и быть готовым умереть за свою страну. Быть мужчиной для Энтони Лиманса значило не бояться опасности, любить женщин, дорогие машины, сшитые на заказ костюмы и сигареты, специально заказанные в Лондоне у Морлендов с Гроувнор-сквер. Одним словом – сохранять пресловутый британский стиль с его сдержанной манерой одеваться, умением обращаться к женщинам с высокомерным уважением и привычкой говорить «счет» и «автомобиль» вместо «чек» и «машина».

Энтони и Барни сразу прониклись друг к другу симпатией, а сейчас сидели в баре венского аэропорта в ожидании рейса на Нью-Йорк. За прозрачной стеной, мокрой от осеннего дождя, один за другим взлетали лайнеры. Бармен плеснул виски в стакан со льдом. Сделав глоток, Барни спросил Энтони:

– Что ты знаешь об объекте?

– Почти ничего. Мы вели этого русского, но по каким-то причинам решили передать его вам. Теперь отправляем парня в Штаты: возможно, начальство считает, что там безопасней.

– Как я понимаю, его могут попытаться убить, – сказал Хенд.

– Да, поэтому мы и здесь, – кивнул Энтони.

Хенд и Энтони заняли места у прохода, весь салон под наблюдением, в особенности несколько рядов вокруг объекта – седого мужчины в плохо пошитом костюме и старомодных очках. Через проход от него – пожилая чета туристов со Среднего Запада. Видимо, купили двухнедельный тур, возвращаются домой, готовятся поразить всех своими рассказами.

Сиденье рядом с русским пустовало, он положил туда взятую у стюардессы The New York Times, из потрепанного портфеля достал толстую книжку и принялся читать, отчеркивая на полях. Было видно – объект нервничает.

В проходе появилась стюардесса, катя перед собой столик с закусками. Молодая миловидная блондинка, чуть вздернутый носик, униформа выгодно подчеркивает конусы грудей.

Внезапно Хенд почувствовал беспокойство, хорошо знакомое по корейской войне, словно вновь оказался по ту сторону линии фронта. Он передернул плечами, прогоняя неприятное ощущение, и через проход взглянул на Энтони: тот тоже следил за девушкой из-под полуприкрытых век. Невнимательному наблюдателю могло показаться, что Энтони спит, но Барни знал: напарник настороже и ни на секунду не выпускает объект из поля зрения.

Беспокойство не проходило. Опыт научил Барни доверять интуиции: сама суть работы шпиона заключалась в том, чтобы находить смысл в, казалось бы, разрозненных деталях, подсознательно анализировать, делать выводы, а потом действовать стремительно и без раздумий.

Столик с закусками замер между объектом и четой туристов, стюардесса, наклонившись, что-то сказала русскому, тот переспросил, поправляя очки.

Сидящий напротив турист решительно расстегнул чехол фотокамеры, блеснул металл. Энтони бросился через проход, Барни перескочил тележку и вместе со стюардессой свалился на русского. Женский визг, звон приборов, перекошенный рот объекта, разгневанный голос со среднезападным акцентом:

– Вы что, с ума сошли? Я чё, не могу фотографировать в самолете?

Да, в самом деле, обычный фотоаппарат – но кто мог подумать, что этой деревенщине захочется сфотографировать трансконтинентальную закуску? Кому вообще может прийти в голову идея фотографировать еду?

Хорошо еще, что Энтони не стал стрелять, подумал Барни, помогая стюардессе подняться.

Но задание мы, похоже, провалили.

– Извини, крошка, – сказал Энтони, – я сейчас все объясню. Но только – с глазу на глаз, хорошо?

Приобняв девушку за плечи, он увел ее в головной салон. Ощущая на себе возмущенные взгляды других пассажиров, Барни сел рядом с русским – чего уж теперь?

– Кирилл, – представился мужчина.

– Джеймс, – сказал Барни.

Самолет снижается, и Вегас посреди пустыни вспыхивает морем огней – словно один огромный аэропорт, принимающий лайнеры со всего света. Много лет назад человек, назвавшийся Кириллом, сказал:

– Для нас, уехавших из России, любой аэропорт всегда будет напоминать крематорий.

Глупость, а запомнилось – и вот почему-то пришло на ум.

Впрочем, к чему это – про крематорий? Лучше вспомнить, как приехал сюда в первый раз, в 1954 году, почти сразу после демобилизации. Блики на лобовых стеклах и хромированных бамперах встречных машин слепили глаза, взмокшая сорочка липла к телу, но когда подступавшая к дороге пустыня с редкими вкраплениями реклам запестрела бензоколонками и мотелями, у Барни захватило дух. Он проезжал мимо плавательного бассейна, огражденного прозрачными стенками, и видел девушку, что стрелой вонзилась в зеленую воду, подняв облако пузырьков. Он видел официанток в купальниках и туфлях на высоком каблуке – они крутились около машин в ресторане «Бензотерия»: припарковавшись, там можно было пообедать, не выходя наружу. Реклама зазывала: «Только здесь, только для вас, только сегодня! Хотдоги. Ледяные напитки… Гигантские гамбургеры… Атомные гамбургеры!»

Ну да, Атомные Гамбургеры. Лас-Вегас тогда называли Атомным Городом: неподалеку в пустыне раз в месяц взрывали новую бомбу. Это привлекало туристов, местная палата коммерции даже выпустила специальный согласованный с Пентагоном календарь. В ресторанах – Атомные Гамбургеры, в барах – Атомный Коктейль, девушки щеголяют Атомной Прической, а во «Фламинго» и «Сэндз» выбирают «Мисс Атомную Бомбу»: хористки одеты в перевернутое белое платье – бедра обнажены, живот прикрыт, грудь и плечи тонут в кружеве, словно во взбитых сливках. Наряд изображает атомный гриб, а канканный взбрык стройных ног, вероятно, символизирует всепроникающее бета-излучение.

Самая главная вечеринка Атомного Города проходит в Sky Room отеля «Дезерт-инн». Барни отправился туда по приказу полковника Зойда – конкретного задания тот не дал, только сказал: осмотришься там, познакомишься с людьми, в доверие войдешь… Ну что ж, в тот год Барни только и делал, что осматривался, – и если после Кореи он думал, что Контора сразу пошлет ловить коммунистических шпионов, то его ждало разочарование. Впрочем, Барни было двадцать четыре – а кто в таком возрасте откажется осматриваться в Лас-Вегасе, Беверли-Хиллз и Санта-Барбаре, да к тому же за казенный счет?

После второго Атомного Коктейля Барни уже любит всех гостей Sky Room. Прекрасные люди: поют, шутят и смеются. Невозможно поверить, что среди них – скрытые комми, чей заговор, подобно раковой опухоли, изнутри разрушает Америку. Но ведь не случайно полковник Зойд послал его сюда? Нет, не случайно! Держите ухо востро, лейтенант! – говорит себе Барни и заказывает еще один коктейль.

Пустыня в панорамных окнах – как на ладони, гости «Дезерт-инн» лихорадочно напиваются в ожидании кульминации. Как это будет? Почувствует ли он толчок? Что сначала – далекий «бух!» или яркая вспышка на горизонте?

И вот – наконец-то! Барни кажется, все происходит одновременно – под ногами вздрогнул пол, в ушах громыхнуло напоминанием о Нактонгане, за окном распустился зонтик ядерного гриба – сияющий цветок, воплощенный чистый свет, абсолютная энергия, сила и слава. Вот оно, могущество нашей страны, вот она, наша победа над врагами, надежный заслон новым япошкам, гитлерам и проклятым коммунистам!

Барни вместе со всеми орет «ура!» и от полноты чувств целует полуодетую официанткув губы.

Через двенадцать лет, когда Барни будет выполнять свой долг в Европе, «Дезерт-инн» купит Говард Хьюз, эксцентричный миллионер, твердо задумавший привнести в Лас-Вегас респектабельность и потеснить гангстеров, которые когда-то создали этот город. Ну что ж, Хьюз преуспел – и вот результат: от старых добрых дней остались только названия, да и то не все. «Сэндз» снесли несколько месяцев назад – на его месте отвратительная стройка. Куда отправиться – в перестроенный «Стардаст»? В «Сахару», украшенную 27-этажной башней? Или все-таки во «Фримонт»?

Барни смотрит в зеркальце на таксиста – немолодой смуглолицый южанин, итальянец или латинос.

– Простите, – спрашивает Барни, – не знаете, как там «Фримонт»? Сильно изменился?

– Не знаю, – отвечает таксист с незнакомым гортанным акцентом.

– Давно в городе? – спрашивает Барни. – Откуда сами?

– Из Джорджии, – говорит таксист, – не из штата, из страны. Бывший Советский Союз.

– А, русский, – кивает Барни.

– Не русский, нет, – злится таксист, – джорджианец, грузин по-нашему.

– Да-да, – говорит Барни, – вы получили свободу от русских, я знаю.

Вот так мы и выиграли у них холодную войну, думает бывший агент Барни Хенд. Развалили их изнутри. Бомба фактически не понадобилась. Можно было их тут и не взрывать. Радиации меньше было бы.

Впрочем, чего уж там – радиация. Кто теперь разберет…

Барни всегда считал: эту борьбу за окружающую среду придумали в шестидесятых его коллеги из Москвы, чтобы ослабить американскую экономику, подорвать моральный дух страны, убедить американцев, что Атомная Бомба – мировое зло, а вовсе не великое достижение.

Как-то незаметно получилось: бомбардировка, ускорившая победу над Японией и спасшая жизни американских солдат, обернулась преступлением, едва ли не позором. Да, погибли мирные жители – но на войне всегда так! А разве наши солдаты хотели умирать? Разве мой отец – хотел? А теперь, значит, это мы перед японцами виноваты. Здрасьте-пожалуйста!

Вот и выходит, что в шестидесятые красные нас переиграли. Уж сколько лет прошло, даже их Союз развалился, а все по-прежнему твердят: ядерное разоружение, ядерное разоружение! Тьфу.

Барни вспоминает, как на борту «боинга», летевшего в Нью-Йорк, Кирилл сказал:

– Вас обманывают, как детей. Вас заставляют разоружаться. Вы спустили нам даже Прагу! Это позор, новый Мюнхен!

Барни кивал согласно. Да, он тоже так думал. Но что он мог сделать? Он был всего лишь рядовым этой холодной войны.

– А с нами так нельзя, – продолжал Кирилл. – С нами нужно давить, давить и давить! Атомная бомба – оружие свободного мира! Если бы не она, Сталин в сорок пятом захватил бы всю Европу!

– Этот подход у нас в Америке нынче не в моде, – сказал тогда Барни. – Впрочем, я из поколения, которое гордилось Бомбой. Даже любило ее.

– Это правильно, – серьезно кивнул Кирилл. – Бомба – это и есть настоящая реальность.

Слово «реальность» он произносил веско, словно с большой буквы – Реальность.

– Мы, русские, – продолжал он, – не понаслышке про это знаем. Настоящая Реальность – всегда гибель и уничтожение. На поверхности жизни – парады физкультурников, а в глубине – ГУЛАГ, подлинная материя бытия. Если вы позволите мне каламбур – за каждым спортивным кемпингом скрывается the camp, лагерь. В этом и разница между английским и русским: русский – язык последней правды, нам не понять друг друга.

Барни кивнул. Он уже успел зауважать Кирилла. На неплохом английском тот убедительно излагал свою легенду: он русский религиозный философ, бежал из СССР через Югославию с помощью британцев из посольства, теперь собирается в Америку. Будет там дописывать книгу об интеллектуальном крахе марксизма и осуществлении Истории как Божьего замысла. После смерти отца Барни не верит в Божий замысел, вообще не слишком-то верит в Бога, но про крах марксизма Кирилл излагает убедительно. Если бы Контора и MI5 не отрядили на это задание двух агентов, Барни мог бы даже поверить, что Кирилл – в самом деле философ. А так остается гадать – секретный физик? чекист-перебежчик? двойной агент?

И зовут его наверняка по-другому – зря, что ли, сам Барни назвался Джеймсом?

– Если вы будете дальше разоружаться, – изображал философа русский, – случится та самая конвергенция, о которой говорит Сахаров, но не так, как он думает. Не СССР станет свободнее, а Запад превратится в СССР. Будет всюду одна и та же бюрократия, а свободный дух Запада, которому мы поклоняемся, умрет.

Тогда Барни думал, что эти слова – дымовая завеса, маскировка, поддержка Кирилловой легенды. А сегодня задумаешься – вроде так оно и вышло. Нет больше духа Запада! Даже Контора уже не та…

Чего уж тут огорчаться, если «Сэндза» больше нет, а «Сахара» и «Стардаст» на себя не похожи! Хорошо еще, хоть «Фримонт» худо-бедно держится…

От жизни остаются только осколки, слабые напоминания о прошлом. Да если вспомнить – чем была его жизнь? Встречал разных людей, слышал обрывки разговоров, докладывал о событиях без начала и конца, в надежде, что где-то там, в кабинете Зойда, в кабинете Z, пазл сложится, во всем проявится смысл.

Так девочка-подросток идет по улице субурба, заглядывает в освещенные окна и никак не может сложить историю про людей, которые там живут. О чем эта история? – спрашивает она себя и еще не знает, что вся жизнь уйдет на то, чтобы понять, о чем ее собственная история. Какие уж тут соседи, куда уж тут приделать обрывки картин чуждого быта!

Барни усмехается и думает: я тоже когда-то надеялся, что в конце жизни будет некая мораль… важный урок. Что если потом, как проповедовали хиппи, придется жить еще одну жизнь, можно будет прожить ее набело, заново, исправив все ошибки. А теперь понятно – не судьба прожить заново: мир слишком изменился, и если в следующей жизни он опять родится в Америке, то все равно не увидит в ней того, что запомнил в этой: ни мужчин, уходящих на фронт со словами «Бог будет заботиться обо мне, а ты будешь мною гордиться», ни солнца, бьющего сквозь детскую ладошку цитатой из дешевого комикса, ни огонька зажигалки, воспламеняющего сигарету у ярко накрашенных женских губ, ни полуголых официанток Sky Room, вместе со всеми визжащих при виде расцветающего на горизонте ядерного гриба, ни крепкой мужской дружбы коллег-профессионалов, ни прощальных утренних поцелуев девушек, чьи имена испаряются из памяти с первыми лучами солнца, точно капли росы… ничего этого не будет больше. И потому, думает Барни Хенд, бесполезно вспоминать жизнь, пытаться сделать выводы, извлечь уроки.

Даже если мы родимся снова, ничего не повторится.

Тяжело дыша, он выходит из машины, сует таксисту банкноту.

– Ваш багаж, сэр? – спрашивает портье.

– Нет у меня багажа, – отвечает Барни, – я налегке.

Он поднимает голову к небу: звезды, еле видимые в свете неоновых реклам, мерцая, передают свою таинственную морзянку – но у Барни нет ключа от шифра.

(перебивает)

Впервые я приехал в Лас-Вегас прямиком из Пало-Альто. Я там уже полгода жил. Быстро привык, что всё не как в Москве. В магазине на кассе улыбаются. Полицейские не берут взяток. Пьют мало. Сигарет никто не курит. Вредной еды избегают. В магазинах стараются покупать оргэник.

Утром я отправился позавтракать. Прошел мимо бесконечных одноруких бандитов, открыл дверь в первое же работающее кафе.

В зале было накурено. За столиками сидели мрачные не выспавшиеся люди. У них были злые, усталые лица и красные глаза неудачливых гэмблеров. На столиках, несмотря на ранний час, стояли большие стаканы с пивом. Пахло куревом, тоской и по́том.

Я вытер слезящиеся от едкого дыма глаза. Сел за столик. Подошел официант.

– Привет, – сказал я и, только встретив его изумленный взгляд, понял, что почему-то заговорил по-русски.

Значит, только по-русски говоришь, да? Я так и не выучил. Сложный у вас язык, детка, вот что я тебе скажу. Хотя полковник Зойд говорил – надо выучить. Типа будет война – пригодится.

А войны-то так и не случилось. Это, скажу тебе, погано. Нет войны – непонятно, кто выиграл. С одной стороны – вроде вашего Союза нет, ты, например, тоже… вливаешься в свободный рынок, выбираешь, так сказать, демократию. А с другой – посмотри, кто у нас в Белом доме! Настоящий хиппи, по-другому не скажешь. Даже не скрывает: курил дурь, но типа не затягивался. Так я и поверил – не затягивался! У травяных с памятью плохо, небось столько выкурил, что сам уже не помнит, затягивался или нет.

Как, говоришь, тебя зовут? О, черт. Как те-бя зо-вут? Танья? Татьяна… ха, как в «Из России с любовью»… не, я знаю, ты говорила уже, ты из Украины, я не про тебя, детка, это кино такое было, «Из России с любовью». Хотя, конечно, один черт, Россия там, Украина или Джорджия эта ваша. Ты Бонда-то смотрела? Ме-ня зо-вут Бонд, Джеймс Бонд. Нет? А, смотрела, да, понял! Шон Коннери, да? Пирс Броснан, говоришь? Говно твой Пирс Броснан!

Я вот помню, первые фильмы вышли – вот это да! «Доктор Ноу», «Из России с любовью», «Голдфингер»… там, где про шпионов, конечно, полная лажа, как всегда, ничего общего с реальной работой, даром что Флеминг сам из разведки. Энтони мне рассказывал – я еще подкалывал его: выйду, мол, на пенсию, буду писать романы про шпионов, где американцы – крутые, а британцы – такие смешные чудики. Но это я шутил, конечно: мне британцы всегда нравились. Я даже Энтони немного завидовал – вот кто был настоящий Бонд, Джеймс Бонд. И в смысле девок, и вообще. Хвастал, что однажды его даже позвали консультировать какой-то фильм… кажется, «Живешь только дважды»… врал, наверно. Но по-любому – после того случая его тоже – хоп из оперативной работы! Сиди, перебирай бумажки. У любого шпиона, детка, бумажной возни куда больше, чем стрельбы, – но этого вам никогда в кино не показывают. Самый большой шпионский секрет, ха-ха! Хорошо, что ты по-английски ни бум-бум, можно тебе рассказать.

Так да, Бонд, Джеймс Бонд. Помню, в 64-м был я на одной частной вечеринке в Беверли-Хиллз. Я тогда в Голливуде работал. Выявлял агентов влияния и скрытых коммунистов. Я когда туда попал – обалдел просто. Там, в Голливуде, все намертво прогнило. Маккарти давил их, давил, но видать, мало. Расползлись, как раковая опухоль, как гниль… уже в конце пятидесятых, до всяких там хиппи… даже те, которые за республиканцев голосовали, – все равно: пьянство, разврат, мафиозные деньги, да и наркотики тоже, уже тогда…

Ну, я в этом всем, конечно, принимал участие. По службе, так сказать. Опять же, молодой был, тридцать лет, спортсмен, красавец, брюшной пресс, мышцы там всякие. Не то что нынче: смотреть стыдно – одни морщины, кожа отвисла, да и дружок мой, сама видишь, так себе… ну, ладно, ладно, не сейчас… дай передохну. Сигарету передай, вон, на тумбочке.

Так вот, вечеринка шестьдесят четвертого, у Терри Нортена. Был такой актер, звезда, почти Марлон Брандо, потом сдулся. Пару лет назад попался на глаза некролог: жил где-то в Италии, судя по всему – бухал сильно. Ну да, там вино дешевое, чего не бухать. Впрочем, он и в Голливуде был не дурак выпить. На той вечеринке тоже все надрались, и я, значит, ночью вышел к бассейну, дух перевести. Стою, курю свой «честерфильд», и тут буквально у моих ног из воды выныривает девка… хорошенькая такая, сиськи как у тебя, мне всегда такие нравились, ну, крупные…

Мы оба напугались, если честно, потом заржали, я принес шампанского, представился: Хенд, Барни Хенд. Типа как Бонд, Джеймс Бонд, понятно, да? Лучшая маскировка – никто не подумает, что работаешь на Контору, если сам изображаешь Бонда. А она засмеялась и говорит: тогда я буду Пусси Галор – хотя вынырнула она скорей как Ханни Райдер, а, ты все равно не смотрела. Короче, через час мы уже с ней лежали, как сейчас с тобой, даже лучше, ну, потому что я был моложе и мог сделать девушке хорошо.

Ее звали Онор, ну, как Medal of Honor, «Почетная медаль». Мой старик такую получил, за Вторую мировую, жаль, что посмертно. Одиннадцать мне было, когда он ушел, меня за старшего оставил, чтоб я о матери и сестре заботился. И я да, я все сделал как надо. Сестра за хорошего парня вышла, все как у людей. Дом по закладной, дети там, внуки… Сам-то я детей заводить не стал, с моей работой – лучше без семьи. Вечно в разъездах, да и убить могли, не ровен час. А я так считаю: если у тебя семья есть – ты за нее отвечаешь.

Вот, Танья, ты скажи, у тебя отец есть? Или там брат? А если есть, то куда он, сука, смотрел, когда ты сюда поехала? Ты скажи, а?

Ну и хрен с тобой, раз не понимаешь. Может, ты просто в шестнадцать лет, как Онор, из дома сбежала – и с концами? Она-то сразу в Голливуд подалась, актрисой хотела стать, но все больше, это, развлекалась. Почти как ты. Рассказывала, веселое время было в LA до войны… ну, когда тебе восемнадцать и у тебя такие сиськи, всякое время будет веселым, правда? Тебе-то сколько? А, все равно соврешь, молчи уж. Да, можно, конечно, кури. Люблю, когда девушки курят.

Мы полгода с ней встречались, а потом меня перебросили в Европу. Да уж, попутешествовал я не хуже Бонда. Десять лет в Европе, потом ненадолго домой и снова – сперва Лондон, а затем, уже в восьмидесятые – Азия. Токио, Гонконг, Сеул. Узкоглазые тогда только начали подниматься, нормально там было, интересно… Я, Танья, вот что скажу: вроде отца япошки убили, сам я с корейцами три года воевал, а все равно – уважаю азиатов. Нормально работают, вкалывают, как наши деды. Без всякой нынешней ерунды про социальную защиту. Я считаю, если людям деньги просто так давать, они вообще ни хрена делать не будут. Как у вас в России, в Советской России, я имею в виду. Все развалится к чертям.

Я вот подумал, смешно: я сегодня все время ваших встречаю. Сосед в самолете, таксист, даже девку в номер вызовешь – тоже из Украины. Полковник Зойд сказал бы, не может быть столько случайностей, надо, мол, быть настороже. Мол, суть работы шпиона – находить смысл в разрозненных деталях, анализировать их и действовать без промедления.

Я тебе, Танья, знаешь, что скажу? Я столько лет в отделе аналитики проработал, и главное, что понял, – нет никакого смысла в этих деталях. Вот я русских все время встречаю – какой тут смысл? Шпионят они за мной, да? Кому я теперь нужен? Вот была бы ты шпионка и понимала по-английски: чтобы ты от меня сейчас узнала? Как мы ваших агентов ловили двадцать лет назад?

Знаешь, Танья, я иногда думаю, все было зря. Не только весь этот анализ, а вообще всё. Все эти шпионские игры, вербовки, перевербовки… Можно было вообще ничего не делать – вы бы сами скопытились. Вот, говорят, мы выиграли холодную войну – ну, у вас то есть выиграли. И люди из Конторы, я знаю, они считают, что без Конторы ничего бы не получилось, типа это все мы подготовили. А я на днях стал вспоминать: ведь никто из наших не ожидал, что всё так будет. Все были уверены, что это навсегда: мы, значит, с одной стороны, а красные – с другой. Как же это мы выиграли, если мы считали, что выиграть вообще нельзя? Ерунда получается. Это как если бы мой отец думал, что война с Японией – навечно.

Сколько мы всего делали – а оказалось, ни к чему! Секретные снимки, перебежчики, радиоперехват… а потом пришел Горби, и через шесть лет – хоп! – и нет больше советских. Я думаю, как Андропов ваш умер – у вас все наперекосяк пошло. Вот он был хороший генсек, серьезный мужик. Вообще, я считаю, страной должны управлять люди из спецслужб. Потому что только у них есть настоящее знание, только мы и понимаем, что к чему.

А в Штатах все наоборот. Я тебе скажу, я в Конторе тридцать с лишним лет отработал – с каждым годом становилось только хуже. Бюрократии все больше, бумажка – на каждый чих. Без согласования с Конгрессом – пёрднуть не смей. Я ведь после Сеула на Ближнем Востоке работал. Вся эта история с оружием, «Энтерпрайзом», иранцами – всё через меня. Ты молодая, не знаешь, небось. Хорошая была операция – мы, так сказать, поддерживали конструктивную оппозицию в Иране, продавали им оружие. А полученные деньги отправляли в Никарагуа, повстанцам, которые с красными воевали. Конгресс никогда бы не утвердил – одно эмбарго, другое эмбарго. А мы – хоп! – все через Израиль провернули. И дело не в деньгах, ты не думай, денег мы всегда могли найти – но иранцы в ответ одного из наших заложников отпустили. Парень, считай, к семье живым вернулся. Хорошо это? Хорошо. И сандинистам в Никарагуа мы жопу надрали – тоже неплохо, правда? А они раскричались – Ирангейт, контрасгейт! Тоже мне, The New York Times, демократы гребаные, либералы… приняли этот Акт дурацкий, ни охнуть, ни вздохнуть. Слава богу, я на пенсию ушел. Надеялся на тихую долгую старость, да. Опять же – романы писать, как Флеминг.

А вот хрен тебе, Барни. Ни романов, ни долгой, мать ее, старости.

Аж зло берет.

Слушай, Танья, принеси из холодильника водки, мы выпьем с тобой. Водка, водка, да, это слово ты понимаешь. Задница, скажу я, у тебя красивая. Как будет по-русски? Джоппа? Японское что-то. Ну да, у вас же Япония в заднице. А Европа, выходит, спереди.

Лед захвати, эй! Лед, лед! Ах да, русские пьют безо льда, нам говорили. Ну, на здоровье! Так у вас говорят, да?

Садись рядом, вот так, руку сюда положи, мне приятно будет. Знатные у тебя сиськи, я уже говорил. Как у Онор были в молодости.

Когда я ее в Сеуле встретил, сисек уже не осталось. Оно не заметно было, может, там протезы какие в лифчик подкладывают, не выкидывать же старые платья, правильно? Я не спрашивал, неудобно все-таки.

Я бы ее не узнал даже, это она меня окликнула. Я сидел в лобби «Хилтона», и вдруг она подошла и говорит: «Хенд, Барни Хенд!» – я аж вздрогнул. Я нервный тогда был – в Сеуле той осенью вообще было нервно, как раз вы этот гребаный корейский «боинг» сбили.

Ко мне тут год назад один псих приезжал. Как он обо мне прознал – понятия не имею. Бывают такие зануды: вобьют себе в голову всякую чушь, а потом начинают… анализировать. Как мои бывшие коллеги. Разрозненные детали, скрытые смыслы… смыслы, скажу тебе, Танья, очень легко образуются. Возьми три любых факта, свяжи между собой – вот тебе и триангуляция, вот тебе и смысл. Но в такие смыслы верить – совсем идиотом нужно быть. Лучше тогда уж в Бога, по старинке, как мой отец.

Я ведь тоже могу себе сказать, что полковник Зойд все специально подстроил: и туриста этого с фотоаппаратом, и стюардессу с сиськами. Мол, потерял ко мне доверие и решил избавиться. А можно и еще круче: мол, полковник Зойд был двойной агент и хотел вывести нас с Энтони из игры.

Чушь, правда? А я вот уже двадцать пять лет об этом думаю, как тот псих с корейским «боингом». Он мне говорит: вы работали в Сеуле в 1983-м, курировали аэросъемку и радиоперехват, вы должны мне сказать – это ведь был самолет-шпион? И, мол, Советы его только подбили, а сбили американцы, чтобы следы замести, сбили, говорит, хотя на борту были невинные люди.

Я разозлился тогда страшно, выставил его нахрен! Во-первых, я понятия не имел, что случилось с этим «боингом», я в Сеуле совсем по другим делам был. Во-вторых, даже если бы знал – не сказал бы ни за что такому уроду. Невинные люди погибли! Это же война была, а на войне всегда невинные гибнут! Как опухоль вырезать – нельзя здоровую ткань не задеть.

Или даже не вырезать, а химиотерапией раковые клетки добивать… здоровые клетки тоже ведь гибнут без счета, правильно? Волосы выпадают и все такое.

И у Онор, видимо, выпали: она в парике была. Светлый такой парик, блондинистый, прическа, цвет – все как в шестьдесят четвертом. Наверное, она хорошо выглядела – для своей четвертой стадии, но я ее все равно бы не узнал, если бы сама не подошла. Летела куда-то в Индию, к какому-то гуру, целителю хренову. Ты подумай – в Индию, словно хиппи какая! Говорила: меня может спасти только чудо! А я никогда в чудеса не верил и перед смертью – не собираюсь. Я-то никуда не полечу, еще не хватало. Помотался по миру, достаточно, хоть помру в Америке, где родился.

Давай лучше выпьем, Танья, помянем Онор. Я потом навел справки – она и трех месяцев не прожила. Всегда чуял – нет от этих индусов толку.

Мы же, блядь, ничего не знали! А если б знали – разве б жили иначе? Разве могли бы жить иначе? Мы курили по две пачки в день! Мы отсюда, из Вегаса, на ядерные взрывы смотрели – как в кино ходили! Радиации небось нахватались – как на экскурсию в Чернобыль съездили! Врач, сука, и говорит: не операбельно! Операция то есть невозможна. Миссия, выходит, невыполнима. Соберем, говорит, в понедельник консилиум, обсудим химиотерапию. Утешил, называется. Что толку от этой химиотерапии – только время протянуть.

Давай, Танья, еще разок попробуем. После химии, говорят, не до этого будет. Давай, нагнись, сделай мне, как Пола Джонс – Клинтону.

Закуришь? Ну, как хочешь. Вот и правильно, береги себя. Мне-то уже все равно. У меня, видать, давно эта штука внутри. Я-то думал – бронхиты, то-сё, а оказывается – вон оно что. Расползлось так, что не вырежешь, покруче агентурной сети.

Смешно: всю жизнь с русскими воевал, а последняя женщина оказалась из России. Из России – с любовью. Как будет «любовь» по-русски? Льюбов? Язык сломаешь.

Знаешь, у нас с тобой получилось, как у Америки с Советами. Вот мы, американцы, трахались с Россией все эти годы, объясняли им что-то, а красные ну вообще не понимали, что мы им говорим, как ты меня не понимаешь. Они, значит, не понимали, а мы все никак не могли кончить. Ни ракетой пульнуть, ни бомбу сбросить.

Понимаешь, ядерный взрыв в пустыне – это как оргазм. Вспышка, все взлетает к небесам – а потом опадает и кругом все мертво. Но очень красиво, жалко, ты не увидишь.

Ну да, трахались-трахались, а когда победили – оказалось, мы совсем мертвые изнутри, будто нас рак разъел. Вот и выходит, холодная война – последняя победа Америки. Дальше – ничего не будет, все невыполнимые миссии так и останутся невыполненными.

Спустись в ресторан, в казино, спроси людей: что такое IMF? Думаешь, кто-нибудь скажет: подразделение «Миссия Невыполнима»? Нет, все скажут: International Money Fund, Международный валютный фонд. Либералы считают, там тоже без Конторы не обошлось, может, и так, мне не докладывали, но я тебе скажу: этот МВФ – тот же СПЕКТР, еще одна опухоль. Расползлись, сволочи, по всему миру. Вот корейцев спроси, что у них нынче творится. Погоди, досюда докатится – ты еще назад в свою Украину побежишь. Здесь все рухнет: банки, пенсионные фонды, страховые… думаю, полгода осталось. Хорошо, что не доживу.

Нету больше никакого 007. Убрали семерку. Одни нули остались. В Конгрессе, в Конторе – везде нули.

Ты небось думаешь: старики всегда недовольны. Но поверь: у нас была великая страна! Когда мой старик воевать уходил – я им гордился! А эти хиппи жгли свои повестки! Хоть в тюрьму, только бы не за Родину сражаться! Я же говорю: гниль, всюду гниль.

Я, Танья, как Америка: прогнил изнутри, стоит плохо, детей нет. У тебя-то есть кто? Дочка там или сын? Де-ти есть? У тебя? А, ну ладно, хрен с тобой, плесни еще водки и можешь идти.

Барни Хенд, бывший специальный агент, шестьдесят семь лет, рак легких, четвертая стадия. Голый, он стоит у панорамного окна, зажав между пожелтевших морщинистых пальцев дотлевающую сигарету. Перед ним – сияющий огнями Лас-Вегас, реторта неона, свет реклам. Волшебный остров посреди глухой пустыни, рукотворный мираж, электрическая фатаморгана.

Расслабься, улыбнись, позволь себе обмануться – и тогда удастся поверить: чудеса случаются, Америка все еще жива, невозможная миссия – выполнима.

Вглядись в мерцание огней, поищи смысл в переливах неонового света, поверь: они сулят удачу. Только здесь, только для вас, только сегодня, сегодня и навсегда; всем, пришедшим из пустыни, – прохладные прозрачные бассейны, обнаженные девушки в зеленоватой воде, большие сиськи, крепкая эрекция, музыка, танцы, молодость; хороший прикуп, божественный джекпот, последний счастливый поворот колеса.

Но седой старик у гостиничного окна стоит неподвижно, сжав тонкие сухие губы. Опухоль шпионской сетью распускается в его теле. Дымок от «честерфильда» голубоватой струйкой поднимается к потолку и растворяется в спертом воздухе.

* * *

Вступает музыка, потом – раз, два, три! – они выходят одна за другой, змеящейся эротической многоножкой. Высокие каблуки, мускулистые ноги, гибкие тела. Из глубины зала почти не видно лиц, уж точно – не различить глаз. Черные, карие, серые, голубые… в этих глазах – слепящий свет рампы, мятые физиономии зрителей – расплывшиеся, расфокусированные, напряженное внимание, вожделение, жажда, похоть, скука… словно многоглазый Аргус пялится из ночной тьмы на шеренгу танцовщиц у края сцены. У каждой – своя история: любви, нежности, предательства; одиночества и страха; глупости, ревности, жадности…

Играет музыка, щелкает затвор, фотоны света впечатываются в эмульсию фотопленки. Там, в глубине камеры, на непроявленном снимке, девушки замирают навечно, чтобы спустя много лет, когда сеть морщин разъест кожу, старость согнет позвоночник, огонь крематория обратит в пепел плоть, – чтобы тогда на побуревшей фотокарточке, пожелтевшей газетной странице, на сайте фотостока случайный зритель увидел эти разгоряченные тела, напряженные мышцы… прекрасные, неразличимые, лишенные судеб и лиц… священный монстр соблазна, многоногое чудище, воплощение эроса и желания.

24

1988 год

Без шести двенадцать

Такси лавирует по запруженной Парк-авеню, Джонатан Краммер смотрит в окно. Нью-Йорк спешит на работу – секретарши, постукивая каблуками, спускаются в сабвей, клерки на ходу допивают утренний кофе из бумажных стаканчиков, маленькие девочки в темно-красных жакетиках, скрытых под теплыми куртками и изящными пальто, садятся в школьный автобус. На борту логотип «Толливера», одной из лучших школ Манхэттена. У Джонатана нет детей, но он знает: когда у него будет дочь, он также будет по утрам провожать ее к автобусу на Парк-авеню. На секунду представляет себе: вот он, чуть постаревший, но все такой же спортивный и напористый, ведет за руку маленькую девочку, светловолосого ангела, ради которого готов свой напор сдержать, идти не спеша, чтобы ей было нетрудно поспеть за ним.

Норма всегда жалуется, что с ним невозможно гулять, – Джонатан все время куда-то спешит. Ничего удивительного: жизнь коротка, нужно успеть взять от нее столько, сколько сможешь: удовольствий, радости, славы, денег. Норме не понять – в ее семье слава и деньги передавались по наследству.

Школьный автобус остался позади, Джонатан смотрит в затылок водителя-турка, с трудом сдерживая желание поторопить его. Нельзя опоздать в офис – дело даже не в том, что это не принято (плевать Джонатан хотел на то, что принято!), он сам не любит опаздывать.

В его работе все решается за секунды – за это Джонатан ее и любит.

Выходя из такси у подъезда высотного здания на Уолл-стрит, он слышит, как диктор по радио говорит, что стрелки на Часах Судного дня перевели на три минуты назад – впервые с 1972 года. Не сбавляя шага, прикидывает: выходит, всю его взрослую жизнь апокалипсис только приближался – интересно, когда это перестало его волновать?

Входя в лифт, Джонатан внезапно вспоминает Кору Мартин.

Летом 1972 года Джонатан, одолжив у отца старый «форд», повез Кору в драйв-ин на «Завоевание планеты обезьян». В свои пятнадцать Кора была настоящей красавицей – волнистые черные волосы, огромные грустные глаза, пухлые губы, чуть тронутые помадой… да и фигура могла свести с ума кого хочешь. Синие джинсы плотно обтягивали бедра, пуговка на блузке с трудом удерживалась в петле.

И, конечно, Джонатан рассчитывал, что к середине фильма ему удастся эту пуговку расстегнуть, – иначе зачем же идти в кино?

Но как только фильм начался, он понял, что ошибся. Надо было идти на что угодно, но не на «Планету обезьян». И ведь главное – он знал! Вся школа знала! Как он мог так облажаться!

Все знали: Кора Мартин до обморока боялась ядерной войны.

Нет, конечно, ядерной войны боялись все – недаром они жили в Бронксе, всего в километре от Манхэттена, самой крупной и удобной мишени на всем земном шаре. В младших классах у Джонатана и самого сосало под ложечкой, когда миссис Робертс показывала устройство бункера и рассказывала о сигналах тревоги. После таких уроков каждая тучка на горизонте казалась зародышем атомного гриба.

По счастью, человек устроен так, что не может долго бояться одного и того же, и к пятнадцати большинство ребят научились посмеиваться и говорить, что если и суждено сгореть в адском пламени, надо спешить получить от жизни все самое лучшее.

Научились все – кроме Коры Мартин.

Страх перед Судным днем прикончил их едва начавшийся роман – и юный Джонатан Краммер, уже тогда не любивший проигрывать, был в ярости – на себя, на Кору, на создателей фильма и идиотов-политиков, которые запугивают обывателей мифической ядерной угрозой.

Только через пятнадцать лет доктор Кац объяснит ему, что негативные эмоции разрушительно действуют на психику и потому следует избегать гнева, обиды или злости. Но тогда, в 1972 году, Джонатан был так уязвлен, что до самого конца школы не сказал с Корой ни одного слова. На выпускном, где Джонатану доверили произнести прощальную речь, он увидел, как она взасос целуется с Роберто Кривелли, смазливым итальянским красавчиком, и злость вспыхнула с новой силой. Уезжая из школы тем вечером, Джонатан был уверен, что больше никогда не увидит Кору Мартин.

Он ошибался.

Джонатан выходит на пятидесятом. Утренняя толчея у лифтов раздражает, как всегда. Отработанным, делано небрежным жестом он поправляет галстук, скосив глаза, смотрит на свое отражение: спортивный тридцатилетний яппи, молодой профессионал. Кожаные туфли ручной выделки, темно-вишневый кейс от «Мэдлера», однобортный пиджак из тонкой шерсти – две пуговицы, лацканы с неглубокими разрезами. Джонатан знает: на Уолл-стрит не любят двубортные пиджаки и слишком заостренные лацканы. Не солидно, слишком по-пижонски.

У него-то все как надо: не зря отдал портному тысячу восемьсот долларов.

Джонатан кивает секретарше; часы над ее головой показывают без шести минут девять. Проходит к своему кабинету мимо расположившихся у мониторов трейдеров. Кое-кто уже снял пиджак, сверкает красными подтяжками. Вот они, властители мира, недавние выпускники Йеля, Стэнфорда и Гарварда, люди, за месяц зарабатывающие столько, сколько родители Джонатана не заработали за всю жизнь!

Ему есть чем гордиться: сын заурядного клерка и секретарши, заурядных жителей еврейского Бронкса, он сумел-таки выбиться в люди. После обычной школы – в хай-скул Томаса Джефферсона, оттуда – в Гарвард, а следом – в гарвардскую Юридическую школу.

Четверть его однокурсников происходили из респектабельных белых протестантских семей, где Гарвард заканчивало несколько поколений кряду. У них были деньги, старые деньги. Им некуда было спешить. Они думали: мир принадлежит им. Верили: банки, сталелитейные заводы и нефть будут вечно править этим миром.

Они ошибались, а прав был Джонатан: он выбрал рынок ценных бумаг, вялый и не суливший больших барышей. Кто мог ожидать, что бум восьмидесятых вознесет Джонатана на самый верх пирамиды, поселит в шестнадцатикомнатную квартиру на Парк-авеню и в отдельный кабинет фирмы «Эй. Эм. Пайер»? Никто – кроме самого Джонатана Краммера. Теперь, вспоминая своих заносчивых однокурсников, он думает: его дочь будет намного богаче их детей.

Почему-то Джонатан уверен, что у него будет именно дочь, – сам не знает почему. Слишком яркая картинка стоит перед глазами: маленькая принцесса держит за руку респектабельного, уверенного в себе отца.

На полированном дубовом столе в личном кабинете – три огромных монитора, по черным экранам ползут зеленые цифры. Дочь Джонатана – если она у него будет – увидит черно-зеленый компьютерный узор только в фильме «Матрица»: графические интерфейсы уже на подходе. Джонатан, как всегда, чует, откуда дует ветер, – в длинных позициях у него Apple, IBM и Microsoft.

До плоских жидкокристаллических экранов тоже осталось лет десять-пятнадцать – и пока биржа с гроздьями пузатых мониторов, зависших под потолком, напоминает инсталляцию Нам Джун Пайка.

Джонатан убежден, что цены на работы корейца взвинчивают его коллеги-трейдеры – небось видят что-то неуловимо родное в монументальных композициях с буддами и телевизорами. Норме даже в голову не приходило, хотя это она профессионал в том, что касается арта.

Люди искусства вообще плохо понимают скрытую механику рынка – даже если это арт-рынок.

Джонатан берет трубку радиотелефона – по-своему столь же массивную, как и мониторы на столе.

– Милая, привет. Поужинаем?

Каждый раз, услышав голос Нормы с ее новоанглийским акцентом, Джонатан усмехается про себя. Если бы родители дожили, они бы сказали, что он путается с шиксой, – но, черт возьми, ее гойские предки обживали берега Потомака, когда его идише предки прятались от козаков по своим польским и венгерским местечкам. По идее ее должны были бы звать «Норма-младшая-младшая» или даже «младшая-младшая-младшая», потому что Бродхеды питают пристрастие к имени «Норма» и помнят свою родословную минимум до середины XIX века.

– Да, только не поздно, – говорит Норма, – я же улетаю сегодня в Бостон.

Черт, опять забыл! – думает Джонатан. – Вот дырявая голова!

– Конечно, я помню, – говорит он. – День рождения троюродной бабушки? Или юбилей двоюродного дяди? Короче, большой семейный съезд Бродхедов и всех-всех-всех.

Норма смеется. Слава богу, пронесло. Только скандала в начале рабочего дня не хватало.

– В семь у La Boue d'Argent, – кивает он, – договорились?

Цифры на мониторе, деньги на счетах, голоса брокеров в телефонной трубке. На самом деле Джонатан работает не в кабинете – его разум хищной птицей летает по информационному суперхайвею, в пространстве сверкающих силовых линий, в галлюцинаторном мире, где стоимость акций то распускается волшебным цветком, то схлопывается хищной актинией. Не то Кастанеда, которого Джонатан не читал в колледже, не то фильм «Трон», который он не смотрел ни в кино, ни на видео.

Джонатан не любит ни книги, ни фильмы. Из всей индустрии развлечений он признает только world music и contemporary art. Музыка подчеркивает достоинство hi-fi-стереоцентра Bang & Olufsen, а искусство – о, искусство имеет тенденцию дорожать!

Так Джонатан и познакомился с Нормой Бродхед – выпускницей Нью-Йоркской школы визуальных искусств, наследницей старинной WA S P’овской семьи, живым воплощением тех самых старых денег. Девушкой, которая могла себе позволить не беспокоиться о карьере и не думать о финансовых перспективах, а держать небольшую галерею в Сохо. В галерее выставлялись только те художники, которые нравились Норме.

С точки зрения Джонатана, такой бизнес-подход никуда не годился – если бы Норма допустила его, Джонатана, до управления галереей, он бы выстроил сбалансированную стратегию, диверсифицировал риски, разработал долгосрочный план. Однажды он не удержался и изложил свое видение:

– Надо вложиться в тех, кто точно будет расти. Энди Уорхол, Рой Лихтенштейн, французы начала века… застраховать как следует и повесить в галерее, объявив, что они не продаются, потому что ты очень любишь эти работы. А когда люди потянутся к тебе, как в Метрополитен или МоМА, сможешь впаривать им любое современное фуфло с маржой процентов 50 % как минимум. Потому что у тебя будет репутация женщины, которая так прекрасно разбирается в искусстве, что может позволить себе не продавать Уорхола и Шагала.

Они лежали в огромной спальне Джонатанова лофта. Минуту назад Джонатан гладил полные груди Нормы (да, когда такое лежит в ладони, сразу чувствуешь: весь мир – твой!), но пока говорил, рука замерла – он весь сосредоточился на словах, на идеях, которые так щедро ей дарил.

Норма поджала тонкие губы и передернула плечами:

– Милый, мне не интересно. Слишком скучно. Занимайся своими акциями, а мои картинки оставь мне.

Джонатан замолчал и вернулся к Норминым грудям. Он знал, что прав: стратегия математически выверенная, учитывает движение рынка и психологию потребителя. Как всегда, когда его предложения отвергали, он обижался и злился, будто отвергли его самого. Доктор Кац много говорил с Джонатаном об этом – но в тот раз удалось обойтись без его методики: в постели у Джонатана были свои способы вернуть уверенность в себе.

Впрочем, горечь осталась, и в следующий раз он очень нескоро заговорил с Нормой о ее галерее.

Звонит настольный телефон. Секретарша говорит: какая-то журналистка просит об интервью. Джонатан плохо слышит название газеты – у другого уха трубка радиотелефона, – разбирает только слово «Гарвард». Понятно, что это Harvard Business Review, – кто же еще может ему звонить?

– Да, соедини, – говорит он.

Интервью всегда приносит новых клиентов, поднимает цену Джонатана на рынке. Такими случаями не бросаются.

– Здравствуйте, мистер Краммер.

Юный девичий голос. Что они, стажерку к нему послали?

– Меня зовут Моник. Я хотела бы взять у вас интервью для нашей газеты. Я знаю, что вы занятой человек, но редактор сказал, что сегодня – последний срок. Могли бы мы встретиться вечером?

– Сегодня вечером я занят, – говорит Джонатан, – впрочем, постойте… в десять вам будет не поздно? Нет? Вот и отлично.

– Я хотела бы приехать к вам домой, сделать несколько снимков в интерьере… – говорит девушка.

– Хорошо, – соглашается Джонатан, – записывайте адрес.

Видать, большое интервью, думает он. На несколько полос и с фотографиями!

Вечером, спускаясь в лифте, Джонатан снова вспоминает Часы Судного дня. Впервые за шестнадцать лет перевели стрелки назад! Если Кора Мартин об этом узнала, наверное, вздохнула с облегчением.

Впрочем, навряд ли.

Полтора года назад Джонатана окликнули на выходе из бизнес-зала JFK:

– Джонатан! Джонатан Краммер!

Он обернулся: немолодая полная женщина, лет сорока с лишним, расплывшаяся фигура, платье, вышедшее из моды уже лет пять как – если вообще когда-нибудь было в моде.

– Не узнаёшь меня? Я Кора, Кора Мартин из Джефферсоновской хай-скул.

В самом деле – не узнал.

– Ну что ты, конечно, узнаю! – сказал он и добавил: – Выпьем кофе?

В баре он заказал двойной виски, восемнадцатилетний «Джеймисон», нормально для аэропорта.

– Выпьешь? – спросил он Кору.

Она ответила:

– Только кофе.

Черные волосы были высветлены до неаккуратной, почти седой белизны. Дешевая химия вздула их вокруг головы подобием опадающего взрыва. Плотный слой косметики не скрывал дряблую кожу, дешевая тушь начала расплываться, а помада казалась излишне яркой.

И, черт возьми, ей явно следовало поменьше жрать!

Феминистки говорят: женщина не должна подгонять себя под ожидания общества. Что за чушь? Джонатан себя подгоняет, ходит, как заведенный, в спортзал, ест низкокалорийную еду, бережет фигуру, а Кора не должна, потому что она женщина? Еще чего! Где же равенство?

Кора говорила, почти не делая пауз, словно пыталась выложить все, что с ней случилось за пятнадцать лет. Джонатан пил виски, смотрел, как двигаются ее губы, и слушал. Наваливалась тоска.

Такое с ним бывало (и к черту доктора Каца с его объяснениями!) – вдруг уходили все силы, словно из шарика выпустили воздух. Джонатан знал: не надо нервничать, надо просто переждать. И пережидал, слушая Кору.

Ее речь была сбивчива, персонажи появлялись и исчезали, даже место действия не всегда было понятно. Летом после школы – роман с Роберто Кривелли, первый аборт, скандал дома. Потом – заштатный колледж, пятидесятилетний профессор права, его жена, заставшая их в супружеской спальне. В конце восьмидесятых – Лос-Анджелес, роман со звездой немогу-назвать-имя-он-слишком-знаменит.

Ни тогда, ни сейчас Джонатан не понимает, зачем Кора все это рассказывала. Некоторые подробности ее личной жизни он предпочел бы вовсе не знать – вероятно, потому, что не может их забыть даже сейчас.

Джонатан заказал еще виски, снова предложил.

– Нет-нет, – поспешно сказала Кора, жадно прикуривая.

Он пытался разглядеть в этой немолодой женщине ту девочку, которая, сжавшись, сидела рядом в «форде» его отца, не реагируя на попытки раздвинуть плотно сведенные ноги или оторвать ладошку от заветной пуговки. Возможно, будь она поуступчивей, ее жизнь пошла бы по-иному, подумал Джонатан и тут же устыдился своего злорадства.

Он не любил, когда ему отказывали, – но доктор Кац учил ни на кого не держать зла. Негативные эмоции энергозатратны, вот Джонатан и старается инвестировать в позитивные чувства, по возможности не фиксируясь на обиде, злости и раздражении.

И поэтому тем душным августовским вечером он, вместо того чтобы уйти, сидел в баре JFK, слушая сбивчивый рассказ Коры.

Прикуривая «пэлл-мэлл» одну за другой, она сбивчиво рассказывала, как занималась любовью с он-слишком-знаменит в бесконечных мотелях, – она должна была зарегистрироваться, взять ключи и открыть выходящую на парковку дверь номера: не-могу-сказать-имя слишком боялся быть узнанным. Обычно он уезжал первый, и Кора сама расплачивалась с портье. В какой-то момент, подумав об этом, любовник положил на стол пятидесятидолларовую купюру. Кора почувствовала себя дешевой проституткой, заставила его забрать деньги и продолжала платить за мотель сама, с каждым разом все больше сгорая от стыда.

Бармен плеснул еще виски. Рука Коры дернулась, и Джонатан, уже не спрашивая, попросил еще одну порцию для девушки.

Несколько секунд Кора смотрела на стоящий перед ней стакан – островки льда медленно таяли в янтарной жидкости, – смотрела, словно недоумевая, что это такое и как здесь очутилось, а потом выпила резко, одним глотком. Стукнула стаканом по стойке и сказала:

– Повторите!

Ее рассказ становился все путанее: любовник позвонил и сказал, что они должны расстаться, и Кора, не переставая с ним говорить, пошла на кухню, взяла нож и стала резать запястья – сначала на одной, потом на другой руке. Бросив испачканную в крови трубку, она, пошатываясь, побрела в ванную, но прежде чем успела сладко уснуть, в ее квартирку вломилась полиция: люди в форме вышибли дверь и вытащили окровавленную Кору из ванны.

Именно такие кинематографические детали – мужчины, врывающиеся в полутемную комнату, где в собственной крови плавает обнаженная девушка, – заставили Джонатана усомниться в правдивости истории, рассказанной под четвертый стакан виски.

Джонатан через плечо Коры смотрел на летное поле – безлюдное, как будто там в самом деле взорвалась бомба, которой они так боялись в детстве, взорвалась, а они все-таки выжили, даже не заметив катастрофы.

– Ты еще боишься войны? – спросил он.

Кора засмеялась хрипло:

– Какой войны? Я разве боялась?

Сука, подумал Джонатан, забыв заветы доктора Каца. Чего же тогда ты боялась в машине? Что я расстегну твою пуговку?

Виски подогрел давнюю обиду. Сидя в баре JFK, успешный трейдер Джонатан Краммер вспомнил всех, кто когда-либо его отверг: девушек, которые не дали, инвесторов, которые понесли деньги конкурентам, всех, кто не слушал его советов. Захотелось плакать. Или – лечь, свернувшись калачиком, как в далеком детстве.

Доктор Кац, вероятно, считает, что мама любила меня недостаточно сильно, подумал Джонатан. Жалко, она умерла десять лет назад, и я не могу получить с нее недоданное.

Кора все говорила, но Джонатан уже не слушал. Может, отвести ее к себе и трахнуть? Надо надеяться, хотя бы СПИДа у нее нет. Отвести к себе – и трахать, пока не доберусь до той девочки, которая отвергла меня пятнадцать лет назад? Потом представил себя в постели с этой жирной неопрятной женщиной. Нет, даже моего сексуального мастерства не хватит, чтобы разбудить в ней девушку, которую я так хотел когда-то, подумал он. Можно считать, она погибла на той самой войне, которой боялась. На той войне, которую не хочет вспоминать сегодняшняя Кора.

Стрелки сколько угодно можно переводить туда и сюда, с горечью думает Джонатан, выходя из лифта. Не случится никакого конца света.

У каждого будет свой Судный день.

(перебивает)

Удивительно – никак не могу поверить, что американцы тоже боялись войны. А что мы боялись – это я помню!

В начале восьмидесятых у моей жены был знакомый негр. Точнее – мулат. В восемнадцать его забрали в армию. В тот год у всех институтов вдруг сняли бронь, поэтому армии мало кто избежал.

Он попал в десант. Однажды его подразделение отрабатывало захват военного аэродрома. По плану он высаживался первым и пулеметным огнем прикрывал десантирование товарищей.

Дело было в Якутске. То ли там военный аэропорт был совмещен с гражданским, то ли просто что-то напутали, но этот парень приземлился на летное поле, на глазах ожидающих посадки на рейс пассажиров. Через две секунды все лежали лицом в бетон, руки за голову.

Что вы хотите? Якутск, восьмидесятые годы. С неба падает негр в камуфляже с ручным пулеметом.

Всем понятно: это американские коммандос высадились с Аляски.

Сегодня Норма одета как положено деловой женщине: красный пиджак с накладными плечами, юбка до колена, туфли на каблуке. Строгие контуры à la Маргарет Тэтчер. В ушах крупные золотые серьги, на запястьях тонкие браслеты от George Bedewi, поблескивающие бриллиантами. Копна светлых волос – как сияние над головой.

Похоже, все девушки нынче косят либо под Джейн Фонду, либо под Маргарет Тэтчер. На вкус Джонатана первое предпочтительней – от тренированной аэробикой партнерши ожидаешь большей гибкости.

– Так все-таки, чей это день рождения? – спрашивает Джонатан.

Норма терпеливо объясняет, и уже в который раз он теряет нить повествования, запутавшись в родословном древе Бродхедов. Только говоря с Нормой, Джонатан все время помнит, что он – еврей из Бронкса. Он уверен – Норма тоже помнит. Конечно, никогда не сознается, но наверняка в глубине души гордится своей терпимостью, толерантностью. Еще бы – ее бойфренд не только не принадлежит к семьям, составившим свое состояние еще в прошлом веке, не только не англосакс и не протестант – но еще и еврей, настоящий еврей из Бронкса! Джонатан так и представляет какую-нибудь тетушку, объясняющую, что бойфренд Нормы хотя и еврей, но талантливый парень – ничего общего с теми выскочками, которые всюду суют свой нос.

Джонатан внешне вовсе не похож на еврея: голубые глаза, светлые волосы, атлетическая фигура. Вполне можно принять за скандинава или, скажем, немца. Впрочем, неважно: у трейдеров нет национальности. С ним в одном офисе работает аргентинец, поляк и даже один негр. Талантливый, кстати, парень – ничего общего с теми наркоманами, что каждый день срывают в метро золотые цепочки и отбирают пять долларов на дозу.

Но все равно интересно, думает Джонатан, проследить за стратегией его игры. У трейдеров нет национальности – но есть личный опыт. Не то важно, что, например, небезызвестный Нассим Талеб ливанец, а то, что еще подростком он увидел разрушение родного Бейрута и потому с тех пор рассчитывает только на худшее. И вот результат: несколько лет на подъеме рынка Талеб скупал опционы, ожидая катастрофического падения, – и «черный понедельник» стал его звездным часом.

Выходит, даже война и гибель родного города могут в конце концов принести трейдеру прибыль.

(перебивает)

У меня был приятель, поляк. Звали его Петр. Его родители работали в СЭВе. Хорошо зарабатывали. Много ездили по миру. Несколько раз подолгу жили за границей. Сына, разумеется, брали с собой.

Потом случилась перестройка. СЭВ закончился, родители ушли на пенсию. Петр стал работать в разных торговых и посреднических фирмах.

Однажды, уже в конце девяностых, он с очередным шефом ехал в Гамбург. Петр сидел за рулем. Шеф, вальяжно развалясь на пассажирском сиденье, пил пиво и разговаривал.

– Приедем в Гамбург, – говорил он, – пойдем на Риппербан. Ты, Пьотр, был на Риппербане?

– Нет, не был.

– А в Амстердаме, в квартале красных фонарей, ты был?

– Нет, и в Амстердаме не был.

– А в Париже?

– И в Париже.

– Темный ты какой-то, Пьотр, – сказал шеф, – нигде-то ты не был.

Петр жил в Москве и в Лондоне. Много раз ездил в Италию и Испанию. Хорошо говорил на трех языках. Жирный, сползающий с переднего сиденья шеф напоминал борова.

– А знаешь, где я был? – сказал Петр. – Я был в Бейруте до войны.

Шеф поставил недопитую бутылку в держатель. Подобрался. Сел прямо. Нагнув голову, посмотрел на Петра уважительно и немного подобострастно.

– Пьотр, – сказал он тихо, – твои родители что, из номенклатуры?

Норма заканчивает рассказ и обреченно смотрит на Джонатана: так и есть, он опять все прослушал.

– Давай ты вернешься в пятницу, – предлагает он, – а на уик-энд слетаем на Багамы? Отдохнем вдвоем, поплаваем, на доске покатаемся?

Норма морщится:

– Два перелета в неделю – для меня перебор. Ты же знаешь, я терпеть не могу самолеты.

– Да ладно тебе, – настаивает Джонатан, – я зафрахтую частный джет, ты вообще не заметишь, что в самолете.

– Я не хочу, – говорит Норма, и Джонатан обиженно замолкает. Через пару лет у него будет свой самолет – может, тогда Норма станет легче на подъем?

Приносят суши. Японская еда считается низкокалорийной и только входит в моду. Некоторое время они едят молча, Джонатан с неприязнью смотрит, как ходят палочки, зажатые между изящных пальцев Нормы.

– Слушай, не обижайся, – говорит она. – Я просто не могу жить в темпе Супермена.

– Какой я Супермен? – удивляется Джонатан. – Я, по-твоему, похож на этого парня в трико?

– Не похож, – улыбается Норма, – но ты все время «вжик-вжик», туда-сюда, как Супермен по небу. Я в таком темпе не могу.

– Что не так с моим темпом? – отвечает Джонатан. – Я разве тебя сегодня подгоняю? В крайнем случае полетишь следующим рейсом.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – говорит Норма.

– Нет, не понимаю, – отвечает Джонатан, вспоминая советы доктора Каца.

Кстати, помимо всяких хитрых методик, от негативных эмоций очень помогает напиться – Джонатан подзывает официанта и заказывает сакэ.

– И когда я допью, пусть принесут следующий, – говорит он, – и чтобы температура была правильная – ну, ты знаешь.

– Да, сэр, конечно, – официант склоняется в полупоклоне.

Интересно, он в самом деле японец? Может, кореец или китаец? Черт их разберет, азиатов. Талантливые, кстати, парни, ничего не скажешь.

– Ты все время давишь на меня, – говорит Норма.

– Разве? – отвечает Джонатан. – Мне кажется, я только предлагаю разные варианты, оставляя за тобой право выбора.

– Ты предлагаешь так настойчиво, что я не могу отказаться.

– А разве это плохо? – говорит Джонатан. – Ты ведь и встречаешься со мной, потому что я настойчивый и напористый. Если бы я сидел у себя в Бронксе, я бы вряд ли покупал Уорхола и, значит, у нас не было бы шанса познакомиться.

– Давай ты побережешь напор для работы, – говорит Норма.

– Понимаешь, – говорит Джонатан, с трудом сдерживаясь, чтобы не добавить «детка», – понимаешь, я не могу быть одним в конторе, а другим – в ресторане. Я такой, какой я есть. И другим вряд ли буду.

– Тогда ты не будешь со мной, – говорит Норма и осекается, будто слова вырвались у нее против воли.

Пять минут они едят молча, потом Норма говорит:

– Ладно, я погорячилась. Давай сменим тему. Ты слышал, что перевели стрелки на Часах Судного дня?

– Да, – говорит Джонатан, – на них теперь без шести двенадцать. Рейган договорился с Горби про ракеты.

(перебивает)

Мне друг рассказывал, что в детстве родители всегда укладывали его спать в девять вечера. По телевизору как раз начиналась программа «Время». Шла война в Ливане, и он просил:

– Мама, папа! Не отправляйте меня спать, дайте мне посмотреть новости!

– Насмотришься еще, – говорили родители.

– Нет, – отвечал он, – вы не понимаете! Такого больше никогда не будет. Это ведь последняя война в истории! Я должен посмотреть!

Сейчас он в Париже, а родители до сих пор живут в Донецке.

В такси по дороге домой Джонатан мрачно глядит в окно. Башни-близнецы замерли на горизонте, улица забита желтыми кэбами. Как все-таки хорошо, что он сумел изолировать себя от внешнего мира, – каждый день в газетах пишут про очередного запоздавшего прохожего, которого порезали уличные хулиганы или пристрелили торчащие на крэке негры. И, главное, от полиции – никакого толку! Одна надежда – хороший швейцар в доме и такси к подъезду.

Чтобы этого добиться, пришлось как следует повоевать, думает Джонатан. Хорошо, что я так устроен, – иду вперед и всегда побеждаю. Даже «черный понедельник» сделал меня богаче – я всегда верил в короткие позиции, всегда.

Глядя в затылок таксиста, он почему-то снова вспоминает Кору Мартин: когда ее речь стала совсем бессвязной, Джонатан предложил вызвать такси, а Кора рассмеялась вульгарно и хрипло:

– У меня в Калифорнии, Джонни, свое такси. Я живу с таксистом, представляешь? С русским таксистом, а? Он вообщето писатель, только сейчас без работы. Очень талантливый парень. Пишет книгу об интеллектуальном крахе марксизма и осуществлении истории.

Дура, со злостью думает Джонатан. Книга об осуществлении истории! Так боялась конца света, так верила в него, что просрала собственную жизнь. А потом даже забыла, чего боялась.

Неправильная стратегия, вот в чем дело, думает он. Если веришь в конец света – скупай опционы, играй на коротких позициях и подстраховывайся длинными. И доверяй своей интуиции, если она у тебя есть. У меня – есть, да, конечно, есть. Впрочем, разве это интуиция? Нет, это знание. Никому никогда не говорил, но я на самом деле знаю, что будет потом. Я чувствую, что Б-г ведет меня по этой сраной жизни, наполняет меня смыслом. Смешно – я и в синагоге последний раз был на бар-мицве, а все равно чувствую в себе Его энергию, будто Он, словно из горящего куста, говорит со мной через черно-зеленый узор монитора.

Норма сказала «Супермен»? Скорее Сверхчеловек, тот, кто преодолел в себе человека, стал больше, чем человек. Потому что во мне – Божья воля.

Норме не нравится мой напор? Да пожалуйста, пусть не нравится! Но это сидит во мне – как мотор, как настойчивый внутренний голос, что гонит вперед, говорит «давай, давай, не останавливайся!».

А еще мне кажется, что если я остановлюсь – я упаду и умру. Если ослаблю напор – меня вовсе не будет. Не будет успешного, богатого, удачливого Джонатана Краммера – а будет что-то вроде Коры Мартин мужского пола. Никому не нужный неудачник.

Но этого не случится, пока я двигаюсь вперед, пока я чувствую Божью волю. Все мои ставки выигрывают.

Честное слово, иногда я думаю, что если бы я поставил на мировую войну, мы бы сейчас все рылись в радиоактивных отбросах.

Только доктору Кацу об этом лучше не рассказывать, думает Джонатан. Упечет в психушку до конца жизни, даром что сам – такая же жидовская морда.

Должен, то есть, про Бога понимать.

Патрик из «Пирс-энд-Пирс» учил: посрался с телкой – вызови шлюху! – очень, мол, помогает. Может, в самом деле, выписать на дом какую-нибудь длинноногую умелицу? Джонатан достает из бара бутылку виски, задумчиво смотрит на стаканы и делает глоток прямо из горлышка. Где-то у меня была карточка, куда же я ее засунул?

Звонок в дверь. Джонатан замирает в комической позе – в одной руке бутылка, галстук съехал набок, рубашка расстегнута, пресловутый однобортный пиджак с правильными лацканами валяется на дизайнерском ковре.

Черт, это же девушка-репортер. Как ее? Люсиль? Мари? А, Моник! Хорошо, что я не успел никуда позвонить, – а то было бы отличное интервью: «Знаменитого трейдера мы застали в обществе молодой гостьи». Вот тут с Нормой точно пришлось бы расстаться.

Джонатан убирает бутылку в бар, поправляет галстук, поднимает с пола пиджак и оглядывает просторную гостиную: вроде все нормально, можно принимать прессу.

Пресса оказалась даже моложе, чем обещал голос по телефону. Рыжая девчушка лет двадцати, одетая – вот сюрприз! – в красный пиджак с накладными плечами, юбку до колена и туфли на невысоком каблуке. Знакомый строгий силуэт à la госпожа Маргарет Тэтчер и мисс Норма Бродхед – только вместо золотых серег дешевые клипсы (такие же крупные), да и браслеты, похоже, из пластмассы. Костюм, само собой, куплен где-нибудь в Walmart’e, едва ли не на распродаже. Туфли тоже видали лучшие дни – небось, единственная пара. Наверняка ездит в метро в кроссовках, а туфли надевает только на интервью.

Что ж поделать, если на такси денег нет, – в туфлях ноги устают, и бежать неудобно, если что. В Нью-Йорке одинокая девушка в туфлях на каблуке – всегда потенциальная жертва. Ну, если за ней не стоят деньги трех поколений.

Но мордочка симпатичная – веснушки, вздернутый носик. Волосы, по нынешней моде, взлохмачены и по объему – будто шапка гвардейца в Тауэре. Только рыжие. Интересно, крашеная или натуральная? Есть, впрочем, известный способ проверить – и Джонатан с трудом сдерживается, чтобы не захихикать.

– Простите, – говорит он, – я не расслышал сегодня, вы из Harvard Business Review?

– Нет-нет, – говорит Моник, – что вы! Я из The Harvard Crimson, студенческой газеты.

Пфф, думает Джонатан. Зачем же я ее тогда позвал? Дешевая ежедневная газетка, твою мать!

Моник тем временем садится на диван и с серьезным видом достает диктофон. Похоже, чувствует себя настоящей акулой пера.

– Давайте мы сначала поговорим, а фотографии я потом сделаю, хорошо?

– Отлично, – кивает Джонатан, – давайте поговорим. Хотите выпить?

– Нет, спасибо, – Моник качает рыжими кудрями. Получается очень трогательно.

– А я выпью, – Джонатан открывает бар и на секунду замирает в задумчивости. – Или даже лучше вот что…

На кофейный столик кладется зеркальце, сто долларов сворачиваются в трубочку, из бумажного пакетика высыпается порошок, золотой кредиткой Джонатан делает четыре дорожки. Моник оторопело смотрит, судя по всему, лишившись дара речи.

– Угощайтесь, леди, – говорит Джонатан, – а то не будет никакого интервью.

Вообще-то он не любит кокаин, не любит наркотики вообще – теряешь контроль, повышаются риски, – но сегодня он зол на Норму, и припрятанный полгода назад пакетик кажется очень уместным.

Моник морщит веснушчатый носик и втягивает свои две дорожки.

– Отлично! – с деланым весельем восклицает Джонатан, забирая у нее импровизированную трубочку. – Вот и мой черед. Давайте мы так и будем – по очереди, хорошо?

Моник смеется:

– Хорошо, а что – по очереди?

– Задавать вопросы и отвечать.

– О’кей, – девушка колеблется, – но, чур, я первая.

– Lady's first, как говорили до эпохи политкорректности, – кивает Джонатан.

– Спасибо, – Моник наклоняет рыжую голову. – Итак, мой первый вопрос: мистер Краммер, вы известны как один из самых успешных трейдеров. Что помогает вам принимать верные решения?

Джонатан садится рядом и обнимает ее за плечи.

– Детка, – говорит он, – я никому не говорил, но тебе скажу. Верные решения мне нашептывает Бог.

– Как это?

На мордочке – искреннее изумление.

– Это, детка, уже второй вопрос. Поэтому теперь моя очередь. Скажи мне, когда ты в последний раз занималась сексом?

– Мистер Краммер! – Моник пытается подняться, Джонатан ее удерживает.

– Мы же договорились, – говорит он. – Я честно тебе ответил, честнее не бывает. Теперь твоя очередь.

Краткая борьба, исход которой предрешен: спортивный тридцатилетний мужчина легко зажмет хрупкую девушку в угол дивана.

Моник обездвижена. Минуту оба переводят дыхание.

– Итак? – повторяет Джонатан. – Когда?

– Десять дней назад. – Лицо Моник вспыхивает, веснушки почти исчезают.

– Ох, – вздыхает Джонатан, – а почему такая красивая девушка так долго остается неудовлетворенной?

– У меня… – начинает было Моник, но спохватывается: – Это следующий вопрос, теперь моя очередь. Мистер Краммер, почему вы считаете, что именно Бог помогает вам принимать верные решения?

– Понимаешь, детка, – начинает Джонатан, – в Гарварде я однажды попал на лекцию по социологии, где профессор объяснял, что для пуритан накопление и вообще зарабатывание денег – самостоятельная ценность. Можно даже сказать – трансцендентная. Ты ведь знаешь это слово, детка? Нет, не отвечай, это был риторический вопрос, он не в счет. Зарабатывать деньги – наш долг перед Господом. Таким образом, тот, кто богаче, – тот больше Господу угоден. Но если так, разве не логично предположить, что Господь помогает своим верным слугам, подсказывая им, что делать? Я ни хрена не пуританин, формально я иудей, как бы ни было трудно поверить. Но эта мысль кажется мне правильной. Господь ведь всегда выбирал себе пророков и посылал их делать что-то важное, хотя им непонятное. Вспомни Иону. Он было отказался, а тут кит его – ам! – и съел. Вот и я чувствую себя таким же Ионой. Бог велит мне двигаться вперед, не останавливаться. Он говорит: двигайся к цели, сокруши тех, кто стоит на пути. Не потому что тебе нужны деньги – потому что Божий Дух пребудет с тобой, только пока ты рвешься вперед. И знаешь, крошка, у меня нет другого выхода. Я бегу вперед не как О. Джей Симпсон – я бегу как солдат, которого приказ командира поднял в последнюю атаку. Бегу, чтобы прорваться на ту сторону, туда, куда призывает меня Бог.

К концу монолога юбка Моник задрана, пиджак расстегнут, две пуговицы на блузке оторваны. В открывшемся проеме розовеет кружевной лифчик. Девушка крепко сжимает ноги, Джонатан пытается стянуть с нее колготки.

– Теперь мой вопрос: мы будем трахаться здесь, как ненасытные школьники, или как взрослые люди пойдем в спальню?

– Я не хочу, – всхлипывает Моник.

– Это не ответ. – Правая рука Джонатана сжимает два худеньких запястья, а левая уже вовсю шурует за пазухой. – Здесь или в спальне?

Моник пытается встать. Воспользовавшись моментом, Джонатан стаскивает колготки до середины бедра.

– Я буду кричать, – говорит девушка.

– Я уверен, что будешь, – отвечает Джонатан. – Девушки, как правило, кричат, когда кончают. Это очень эротично. Так где ты хочешь кричать – здесь или в спальне?

Колготки вместе с трусами стянуты почти до колен. Виден рыжий ежик лобковых волос. Указательный палец Джонатана ввинчивается в него.

Двигаться вперед, детка, сокрушая преграды. Только тогда в человеке есть Божий Дух.

– В спальне, – тихо говорит Моник.

Джонатан стоит у окна, накинув шелковый халат. Опустошенность, как всегда после секса. Как всегда, когда достигнута цель.

Да, как всегда, он был прав во всем. И да, Моник кричала во время оргазма – тонким, срывающимся, почти детским голосом.

Надо будет купить ей новые колготки и блузку, думает Джонатан. А то неудобно получилось. И интервью какое-то скомканное вышло, вряд ли можно напечатать. Он улыбается.

За окном падает мокрый нью-йоркский снег.

Где-то внизу по тротуарам и мостовым великого города бродят запоздалые прохожие, рыщут в поисках дозы наркоманы, бездомные устраиваются на ночлег на теплых решетках вентиляции. Этой ночью кто-нибудь умрет от холода, кто-нибудь – от передоза, кто-нибудь – от СПИДа. Кого-нибудь убьют за пять долларов, за косой взгляд, за вторжение на чужую территорию.

Почему эти умники перевели часы назад? Война давно идет, и никто из нас не знает – не мы ли ее новые жертвы?

Как ни переводи стрелки, наше пространство сжимается. Разруха, насилие и хаос захватывают новые земли. В прошлом осталось время, когда в Центральном парке мирно гуляли семьи, Гарлем славился джазовыми клубами, а Большая Магистраль Бронкса слыла респектабельным кварталом, новым Ханааном нью-йоркских евреев. Теперь после семи лучше и не появляться в таких районах – и только общее для всех тусклое солнце, мелкий дождь и мокрый снег склеивают их в один город.

Полтора года назад Джонатан и Норма вместе бродили под таким же снегом. Той ночью умер Энди Уорхол, художник, который их познакомил, когда Джонатан пришел в галерею купить несколько «смертей и катастроф». Вот почему той ночью Норма позвонила ему, и невесомые хлопья опускались на них с небес напоминанием о серебристом парике Энди. Снежинки замирали на ресницах Нормы и таяли на губах Джонатана, когда он целовал ее.

Снег чертил влажные дорожки на их щеках, и от этого казалось, что они оплакивают Уорхола слезами, которых у них давно уже не было.

Надо сказать доктору Кацу, чтобы прописал мне новые таблетки, думает Джонатан. Все говорят о них последнее время. Что-то на «п», уточню завтра. Пусть химия поработает – а то от этой говорильни вообще никакого толку.

Джонатан стоит у окна. Отчаяние заполняет его душу. Так старый шпион, умирающий от рака, смотрит на огни распростертого перед ним города. Скольких он сумел обмануть – но смерть не обманешь. И этот вечно изменчивый город… он переживет его и всех нас.

Больше всего Джонатану хочется позвонить Норме, но он не знает номера. Можно, конечно, попросить секретаршу узнать телефон Бродхедов в Бостоне… хотя, впрочем, уже поздно.

Джонатан оборачивается. Так и есть: на часах полночь без шести. Не время для звонков.

Джонатан засыпает. На зыбкой грани между явью и сном он видит Кору Мартин с ее русским любовником-таксистом. Таксист одет в униформу, почему-то напоминающую эсэсовский мундир. Ядерный взрыв, говорит он, – это великое превращение, великое делание алхимиков. Мы должны сгореть в атомном пожаре, дабы исполнить волю Господа.

Потом он уходит, и Кора одиноко раздевается в своей спальне. Обвислые груди, раздутый живот, раздавшиеся жирные бедра. Она достает из комода выпускную фотографию и долго смотрит на молодого Джонатана Краммера, молодого Роберто Кривелли, на юную Кору Мартин, еще не знающую своей судьбы.

Потом она опускается на колени. На стене – католическое распятие.

– Господи, – говорит Кора, – сделай так, чтобы была настоящая война. Пусть все погибнут, сгорят в очистительном огне. Почему ты выбрал уничтожить только меня? За что мне это, Господи? Я ведь была хорошей девочкой, правда?

Кора плачет, Джонатан засыпает, и в его сне вражеские самолеты пикируют на Нью-Йорк, указательным пальцем Бога вонзаясь в самую большую в мире мишень. Джонатан видит рушащиеся небоскребы, огонь пожаров, прыгающих из окон людей, и даже во сне его раздражает, до чего все это похоже на дурное голливудское кино.

Утром – опять такси, Парк-авеню, школьный автобус, Уолл-стрит, лифт, пятидесятый этаж. Джонатан кивает, здоровается, улыбается. Лучшие люди Америки – вот они кто такие!

Телефонный звонок.

– Мистер Краммер, это вчерашняя журналистка. Соединить?

Джонатан морщится. Ну, что уж тут поделать.

– Да, соедини.

В трубке – напряженный голос Моник:

– Мистер Краммер? Я хотела бы с вами поговорить.

– Хорошо. Я занят сегодня, но мы можем встретиться на той неделе.

В самом деле – почему нет? Джонатан вспоминает трогательные грудки, цепкие объятия тонких рук, срывающийся вскрик финального оргазма… нет, вполне неплохо, почему бы не продолжить?

А Норма? Что – Норма? Он не может переделать себя для нее. Значит, они расстанутся.

– Нет, мистер Краммер, нам лучше поговорить сегодня. Вы не могли бы выйти в кафе на углу Пайн и Бродвея где-нибудь минут через сорок?

Посреди рабочего дня? Она с ума сошла. Это совершенно невозможно.

– Хорошо, – говорит Джонатан, – только ненадолго.

– Спасибо, мистер Краммер. – Моник вешает трубку.

Мистер Краммер! Звала бы уж Джонатаном, раз так все получилось.

– Понимаете, мистер Краммер, я не знаю, как сказать вам, это очень неприятная история… я не знаю, как мне поступить… я даже звонила старшей сестре, посоветоваться, и мы решили, что лучше всего поговорить с вами. Понимаете, вчера ночью, прослушивая запись на диктофоне, я вспомнила, как все было… понимаете, мистер Краммер, мне кажется, вы меня изнасиловали. Нет, не перебивайте, пожалуйста, дайте мне договорить. Вы сильный мужчина, я не могла вам долго сопротивляться. Вы насильно раздели меня и вынудили к сексу, хотя я несколько раз сказала вам, что не хочу. Поймите, я бы с радостью поверила, что у нас был секс по взаимному согласию, вы видели вчера – я даже пыталась сделать вид, что все нормально. Но у меня больше не получается. Я чувствую себя изнасилованной. Поверьте, это очень неприятно.

Джонатан сидит неподвижно. Липкий пот течет по спине. Джонатан сразу понимает, что это значит: даже не его слово против ее слова. Магнитофонная запись. Улика. И она там говорит «я не хочу» и просит перестать. Почему он не остановился? Зачем ему сдалась эта девчонка? Ну да, он был пьян, он зачем-то нюхнул кокса, но ни один суд, о Боже, ни один суд не примет это в качестве смягчающего.

– Но ты же кончила, – говорит Джонатан, – ты возбудилась. Мне казалось, у нас была такая игра.

– Я возбудилась и кончила, – кивает Моник. – Или сделала вид, что кончила, какая разница? Понимаете, мое тело, возможно, получило удовольствие, но я, как человек и как женщина, чувствую себя изнасилованной.

О Боже. Статья в «Нью-Йорк Таймс». Демонстрации феминисток у офиса «Эй. Эм. Пайер» и на Парк-авеню. Как минимум – конец карьеры. Человеку, который заманил к себе в дом девушку двадцати лет и изнасиловал, никто никогда не доверит деньги. Даже если он лучший трейдер на свете.

Господи, молится Джонатан, сделай так, чтобы это рассосалось. Как-то само исчезло. И тогда – я остановлюсь. Я помирюсь с Нормой. Я стану другим человеком. Я перестану рваться вперед как в последнюю атаку.

– Я верю, мистер Краммер, что вы хороший человек. Я даже верю, что вы не понимали, что делаете. Может, вы нанюхались кокаина, может, вам показалось, что я хочу секса… я понятия не имею, почему это случилось, мне нет до этого дела! Я не хочу понимать, почему вы так со мной поступили!

Голос Моник срывается. По-моему, она все-таки кончила по-настоящему, думает Джонатан, но эта мысль – как тень от облака, скользящая по равнине. А сама равнина, словно саваном, укрыта снегом, и от нее веет ледяным холодом, животным ужасом.

Господи, молит Джонатан, сделай, чтобы все обошлось. Пусть она только не идет в полицию. Я изменюсь, честное слово – изменюсь. Я женюсь на Норме, у нас будут дети. Моя дочка будет ходить в «Толливер». Каждое утро я стану за руку водить ее до автобуса. Только, пожалуйста, пусть сейчас все обойдется.

– Я не знаю, что мне делать, мистер Краммер, – говорит Моник, и Джонатан видит, что она вот-вот заплачет. – Я прекрасно понимаю, что будет, если я пойду в полицию. Я не хочу сажать вас в тюрьму. Но сделать вид, что это была такая игра, я тоже не могу.

Она не хочет идти в полицию, думает Джонатан, спасибо тебе, Господи. И отдельное спасибо, что это – изнасилование, а не инсайдерский трейдинг.

– Моник, – говорит он, – я чувствую себя просто чудовищно. Я ужасно перед вами виноват. Мне кажется, тут не может быть никаких оправданий. Но, возможно, вместе мы сможем придумать какой-нибудь вариант… я не знаю… компенсации, что ли? Искупления?

Они сидят друг напротив друга: тридцатилетний мужчина в шерстяном однобортном костюме за тысячу восемьсот долларов и совсем молодая девушка в дешевом красном пиджачке. Ее рыжие волосы – как сияние вокруг головы. А над ними часы на стене кафе показывают без трех минут двенадцать. И тонкая длинная стрелка отсчитывает свои секунды.

* * *

Он протягивает руку и берет с тумбочки очки. Из темно-золотого пятна, мерцающего в ложбине между подушками, проступают знакомые дневные черты: рыжие волосы, припухшие губы, румянец на скулах, распахнутые глаза. Взгляд скользит ниже, туда, где дыхание колышет тонкие ключицы, где темнеют ареолы на полусонных усталых грудях.

Она натягивает простыню, дремотным, полуобморочным движением поправляет медный локон, прилипший ко лбу, и просит:

– Расскажи мне что-нибудь.

Рука нащупывает пачку сигарет, огонек зажигалки дважды повторяется в стеклах очков, блеклый дым вливается в сумрак спальни.

– Что тебе рассказать?

– Ну, расскажи о себе.

– Ой, нет, – мужчина морщится, – лучше какую-нибудь историю.

– О любви?

– Как получится, – отвечает он, – может, и о любви.

Женщина улыбается и закрывает глаза. Серый пепел падает на простыню, но мужчина не замечает.

– Ну хорошо, – говорит он, – только с чего же начать, какими словами?..

25

1980 год

Вечное возвращение

За свою жизнь я много раз прощался, прощался навсегда. Я знаю горький дух прощания, вкус его слов.

В английском farewell – пожелание хорошего путешествия, дальней дороги, бесконечного водного пути к Гринленду, к заморским колониям, над которыми никогда не заходит солнце.

Французское Adieu! и испанское Adiós! – напоминание о Боге, о том, что встреча с Ним неизбежна. Вероятно, эта неизбежность призвана уравновесить невозможность встречи тех, кто прощается, а может – выступить залогом встречи в далеких небесных садах.

И только в русском Прощай! скрыт призыв. Прощай! – означает «прости меня, прости всех нас, потому что мы больше не увидимся!»

За свою жизнь я много раз убеждался, что слова врут. Врут слова любви, слова веры, даже слова ненависти. И слова прощания – тоже врут.

Много раз я прощался навек – и почти всегда возвращался.

В парижском турагентстве мне забронировали номер в «Метрополе». Сказали: очень хороший отель, еще довоенный. Я кивнул, не то соглашаясь с выбором, не то подтверждая: да, в самом деле, еще довоенный, я знаю.

До войны мне не довелось побывать в Барселоне, только Мари за год до нашей встречи, в 1934-м, примчалась сюда во время волнений, которые гордо называла революцией, – но вряд ли она рассматривала декор нового отеля.

Спустя три года, когда я, усталый и голодный, ввалился в фойе, «Метрополь» выглядел уже изрядно потрепанным – как, впрочем, и весь город. Часть церквей на Рамбле были разрушены анархистами, фасады испещрены оспинами и шрамами случайных пуль, памятью многочисленных уличных боев. Тогда я еще не знал, что на войне пули чаще попадают в стены, деревья или землю, а не в теплое тело врага, – и не знал, что серьезные артобстрелы еще только ожидают Барселону.

Если бы я любил цифры, как люблю слова, я бы мог посчитать, сколько лет, месяцев и дней отделяют идущего в сопровождении носильщика бодрого старика от голодного и измученного юноши, едва не падавшего от усталости после двух суток в прокопченном, набитом людьми вагоне.

Тогда был июнь тридцать седьмого – значит, прошло сорок три с лишним года.

Большую часть этих лет я был уверен, что уже никогда не увижу Барселону.

Первый опыт прощания преподала мне мать. Сжимая мое плечо худой рукой, она указала за корму, туда, где исчезала в морской бесконечности узкая полоска крымского берега:

– Запоминай, сынок, запоминай! Сейчас ты последний раз видишь Россию!

Мне было десять, я изо всех сил пытался выполнить мамин приказ, и до сих пор где-то в глубине памяти хранится еще и этот образ России: крики чаек, рев корабельной машины, гомон голосов и женский плач. Горизонт взлетает и опускается, тошнота подступает, ворочается в животе, щекочет, пробирается по пищеводу… плечо немеет под мамиными пальцами, а ноздри впитывают запах, который будет сопровождать меня почти всю жизнь, – немытые тела, многодневный застарелый пот, тихое отчаяние, покорность, судьба. Запах беженцев, солдат, заключенных… вот они – люди, лишенные страны, семьи, свободы… перемещенные лица, перемешанные, перетасованные в колоде истории.

Так что когда сорок три года назад закопченный вагон с выбитыми стеклами вез меня в Барселону, его запах был мне хорошо знаком. Уже потом, в окопах арагонского фронта, к нему добавилась извечная вонь войны: кал и гниющая еда.

Казалось, во всей Каталонии нет ни одного клочка земли, где можно пройти, не глядя с опаской под ноги. С первых дней ополченцы отвели церкви под уборные, но все равно вскоре загадили поля на сотни метров вокруг. Осенью и зимой грязь окопов и каталонских дорог, разъезженных грузовиками и крестьянскими телегами, мешалась с испражнениями людей и скота в единую массу, так что, когда кто-то из интербригадовцев, внезапно провалившись по колено, восклицал shit! или merde!, это звучало не руганью, а рапортом о том, с чем бедолаге только что пришлось соприкоснуться.

Мама действительно больше не увидела Россию: через пять лет она нищей умерла в Париже. Мой дядя Никита, с которым она держала бесславно прогоревший русский ресторан, звал меня с собой в Америку – но я привык добавлять себе годы и верил, что мне восемнадцать, то есть я достаточно взрослый, чтобы управлять собственной жизнью.

Сейчас, когда мои дни подходят к концу, я не знаю, можно ли вообще управлять своей жизнью. Я старался сам выбирать судьбу, но навязчивые рифмы моей биографии намекают, что я не управлял, а лишь вышивал по заданной наперед канве: прощание, разлука, возвращение.

Когда пришло время, я вернулся в Россию и Париж; теперь пришел черед Барселоны.

Сорок с лишним лет назад, чтобы попасть в Барселону, я пошел в Дом профсоюза металлистов: там был вербовочный пункт для тех, кто хотел сражаться с фашизмом в Испании. Однако узнав, что я русский, меня послали на рю де Бюсси, в Союз возвращения на Родину, эмигрантскую организацию, почти полностью состоявшую из агентов НКВД, где мне, разумеется, сказали, что никакой отправки русских добровольцев в Испанию и быть не может, а разговоры об этом – провокация, призванная опорочить СССР, который, как известно, в этой войне сохраняет нейтралитет. Тем не менее документы у меня взяли. Позже я узнал, что такова была общепринятая практика: через неделю, проверив кандидата, с ним связывались и перебрасывали в Испанию, – но тогда я был уверен, что в самом деле обратился не туда, и потому, поколебавшись, пошел к отцу Мари, суровому немногословному мужчине, которого обычно не хотелось ни о чем просить. К тому же я недавно узнал, что Мари беременна; он, вероятно, знал об этом тоже. От любого другого было бы странно ждать помощи в отправке на бойню хахаля собственной беременной дочери – но Франсуа Дюре всю жизнь отрицал собственность, брак и семью. Услышав просьбу, он посмотрел на меня с легким оттенком уважения – вероятно, первый и уж точно последний раз.

С его дочерью мы познакомились за два года до того на антифашистском митинге. Невысокая и худощавая, Мари оказалась обладательницей волнующе глубокого голоса. Казалось, ее худенькое тело служит резонатором для звуков, зарождавшихся в глубине ее существа. Позже, когда мы стали любовниками, я оценил способность ее плоти к разного рода вибрациям – но при первой встрече был всего лишь зачарован сочетанием акустической мощи и физической хрупкости, которую только подчеркивали огромные голубые глаза и белокурые, ниспадающие на плечи волосы.

Мне было двадцать пять – тот возраст, когда сексуальное желание кажется неисчерпаемым источником энергии, а появившийся опыт позволяет хоть как-то этой энергией управлять. Я бросился в объятия Мари так же, как спустя несколько лет отправлюсь на войну – не раздумывая, со всей страстью юности.

Мерный гул истории, смешиваясь с дешевым кислым вином, нес желание, страх и надежду. Такую музыку лучше слушать вдвоем – и мы слушали ее вместе два года.

Хозяйка не позволяла приводить женщин в мою крохотную комнатушку. Первые полгода нашего романа мы целовались и любили друг друга во всех потайных уголках Парижа. С наступлением холодов я попытался затащить Мари в небольшой кинотеатр, но она, прервав внезапно поцелуй, сказала глубоким голосом, от которого тревожно заерзали другие парочки: Не могу целоваться на звуковых фильмах, все время отвлекаюсь на эту чушь!

В конце концов нам пришлось перенести наши свидания в квартиру, которую Мари делила с отцом. Там, в комнатке Мари, за содрогавшейся от богатырского храпа Франсуа Дюре тонкой стенкой, мы и зачали нашего ребенка.

В полудреме мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, не в силах пошевелиться. Серый рассвет вползал в замерзшие окна.

– Если будет девочка, – сказала Мари, – научи ее русскому языку.

– А если мальчик?

– Тогда отец научит его делать бомбы.

Франсуа Дюре был анархист старой школы, по слухам – последний любовник Элен Герц, легендарной мадонны анархии, гильотинированной на рубеже веков, задолго до того, как пожар, о котором она так мечтала, испепелил Европу. Неудивительно, что старому Франсуа потребовалась всего пара дней, чтобы сделать мне направление от одной из анархистских групп, и я отправился в Испанию, чтобы вступить в ПОУМ. Никто в Париже еще не знал, что в Барселоне ПОУМ уже объявлен вне закона, как троцкистская банда, пособники фашистов, пятая колонна и все такое прочее.

Сегодня я понимаю, как мне повезло: десятки, если не сотни иностранцев попали в тюрьмы, без всякой надежды на помощь своих правительств. Скажи я, что приехал сражаться в рядах ПОУМ, меня бы постигла та же судьба. Но в поезде я познакомился с русскими, направленными на войну Союзом возвращения. Они еще не были заражены подозрительностью и ненавистью, охватившими в те дни Барселону, и, узнав, что я хочу присоединиться к анархистам, легко разагитировали меня.

Последней каплей был плакат, увиденный на вокзале. Не знаю, была ли это работа сталинских коммунистов или республиканских властей, уступивших давлению их главного поставщика оружия, но на плакате ПОУМ скрывал под маской с серпом и молотом отвратительную рожу, меченую свастикой.

Новые друзья отвели меня в советское представительство, где я прошел что-то вроде собеседования у невысокого, неприятного мужчины, лениво доедавшего свой завтрак. После суток голода его трапеза показалась мне пиршеством – глазунья! круассан! кофе! сливки! Разумеется, сталинский резидент не угостил меня и даже не предложил сесть – таков обычный стиль советской номенклатуры, но тогда это неприятно кольнуло меня. В Париже я слышал, что в ополчении осуществилась утопия всеобщего равенства – командиры и солдаты получают одинаковое довольствие, приказы выносят на всеобщее обсуждение, а слово «товарищ» действительно означает товарищество и не применяется для отвода глаз. Тогда я не знал, что эта действующая модель бесклассового общества уже несколько месяцев как перестала существовать: в Каталонии остались отдельные анархистские коммуны, но вскоре республиканское правительство покончит и с ними. Ополченцы уже были включены в народную армию, где им пришлось забыть об отношениях, основанных на товариществе и верности идеям: на смену пришли муштра и приказы, результат усилившегося влияния коммунистов.

Замолвил ли за меня словечко кто-то из новых друзей или я просто понравился советскому резиденту, но я не попал в подвал или тюремную камеру, а был направлен в 150-ю бригаду, которая объединяла батальоны иностранных рабочих. Они носили имена национальных героев: Януша Домбровского, Матьяша Ракоши, Андре Марти, Тараса Шевченко и так далее. Нас отправили под Брунете, а потом перекинули на арагонский фронт.

За год с лишним я больше никогда не встречал неприятного мужчину, лениво макавшего в кофе свой круассан. Говорили, потом он сбежал, опасаясь стать в Москве жертвой репрессий, которые он так хорошо организовал в Каталонии.

Никогда больше я не бывал и в том советском посольстве – но хорошо запомнил: оно располагалось в отеле «Метрополь».

За сорок лет фойе изменилось – даже стойка портье не слева от входа, а где-то в глубине, рядом с лифтом. Помощник швейцара рвет из рук баул – негоже немолодому сеньору самому катить багаж, даром что теперь у меня современный чемодан на колесиках, и мне было почти не трудно дотолкать его от вокзала: я пошел пешком, надеясь, что прогулка позволит разглядеть под поверхностью мирной Барселоны осажденный город моей юности.

Называю имя и фамилию, даю французский паспорт и забираю ключ. Наверно, я выгляжу обыкновенным пожилым туристом, из тех, что приезжают посмотреть Испанию, освободившуюся от диктатуры Франко. Впрочем, и портье выглядит обычным портье, как в любом другом отеле, – он ненамного моложе меня и, значит, сорок лет назад мы могли встречаться.

Вряд ли он был тогда политическим активистом – Франко изрядно почистил город после своей победы. Уж скорее, скрытым франкистом, настоящей, а не выдуманной «пятой колонной» – или, может, обычным горожанином, ждавшим, когда наконец закончится война.

В номере я вытягиваюсь на кровати и закрываю глаза.

Турист, приехавший посмотреть Испанию, освободившуюся от диктатуры. Ну да. Сорок лет назад нам казалось, что наше поражение станет катастрофой для Испании. Нет, мы понимали, что национальный характер испанцев способен смягчить даже фашизм – но все равно, когда я понял, что Франко, почти что единственный из фашистских правителей, благополучно пережил европейскую войну, меня охватило отчаяние. Впрочем, для отчаяния хватало и других причин – но и потом, все двадцать лет, прошедших от моего освобождения до смерти генералиссимуса, я был уверен, что Испания погрузилась во тьму безнадежно. В крайнем случае, думал я, фашистская диктатура сменится коммунистической.

А потом Франко умер, король Хуан Карлос провел реформы, два года назад приняли конституцию – и теперь Испания нормальная европейская страна. Беднее, чем Франция, конечно, но это дело наживное. Как им удалось? Куда они загнали воспоминания о пытках и бессудных расстрелах? Об анархистах, убивавших священников, о коммунистах, уничтожавших анархистов, о фалангистах, рассовавших по тюрьмам всех выживших? Почему никто не взывает к возмездию, не требует справедливости и суда?

Все тот же великодушный национальный характер? Я бы сказал «рыцарственный», если бы не пошлость этого слова, – но, так или иначе, когда речь заходит о настоящей галантности, я вспоминаю, как барселонские коммунисты обыскивали жену англичанина, подозреваемого в симпатиях к ПОУМ. Друг этой пары, журналист Энтони Лиманс, описал обыск с профессиональной точностью – и, возможно, его рассказ помог мне сохранить самообладание, когда с обыском пришли ко мне.

Все происходит по одной и той же схеме: заявляются на рассвете, занимают ключевые позиции в комнате, копошатся в ящиках с бельем, заглядывают в кастрюли и кофейник, пролистывают книги, особенно внимательно – на иностранных языках (в Москве мне пришлось переводить пришедшим ко мне эмгэбистам названия. Возможно, они всего лишь развлекались, пытаясь поймать меня на лжи: так или иначе, в «Манифесте Коммунистической партии», трех томах Пруста и непонятно как попавшем ко мне «Большом Мольне» даже им не удалось найти крамолы).

Обыск продолжается: каждую бумажку просматривают в поисках тайных записей, изучают фотографии – вдруг там портрет Троцкого? Протыкают пакеты с мукой, бобами или рисом – в Барселоне, впрочем, такого богатства давно уже не водилось.

Самый заурядный обыск, в стиле гестапо или НКВД, но испанский характер сказался и тут: полицейские ни разу не дотронулись до постели, где лежала хозяйка. Под матрасом мог быть целый арсенал, под подушкой – архив троцкистских документов, но сыщики даже не заглянули под кровать: они ведь были испанцы и не могли обращаться с женщиной так бестактно и оскорбительно. Потому они обходили кровать стороной, словно ее не существовало, и это, конечно, делало весь обыск бессмысленным.

Возможно, именно эта старомодность и дала Испании шанс – но мне бы хотелось знать, на что сможет опереться моя Россия, когда падет коммунистический режим.

Часто я спрашиваю себя: почему я отправился в Испанию? Да, я ненавидел фашизм, как и мои французские друзья. Буржуазное равенство и братство казались нам фальшивыми – мы алкали подлинного единения людей, единения, основанного на любви.

Мы были едины с Мари, когда, обнаженные, лежали, прижавшись друг к другу на узкой койке, наше дыхание смешивалось двумя облачками пара, а сердца перестукивались в грудных клетках, точно заключенные в соседних камерах.

Вот о таком единстве мы и мечтали – для всех людей на земле.

Вот для этого я и отправился в Испанию – сражаться за единство всех людей.

А кроме того, я вырос в семье военных. Вести о сражениях стучались в двери моей детской. Приходил дядя Никита, красавец-офицер, скрипевший кожей и пахнувший табаком (мне казалось – порохом). Я слышал сводки с полей войны, позже названной Великой, а потом оказавшейся Первой мировой. Революция выгнала нас из дому, сквозь пылающую Россию отправив в изгнанье. Отступление, эпидемия тифа, смерть бабушки и в конце пути – мамина рука, вцепившаяся мне в плечо на корме уплывающего корабля.

Наши старшие братья повторяли как заклинание «мы не в изгнаньи, мы в посланьи» – но иногда мне хотелось просто вернуться в свое детство.

А детство означало – Россия.

Детство означало – война.

Кто упрекнет меня, что я бросился на первую же войну – и там оказался плечом к плечу с другими русскими, теми, кто много лет назад решил называться «советскими», только чтобы не покидать родную страну?

Меня хватило на год с небольшим.

В моем воображении война связывалась со свистом пуль и градом стальных осколков, но реальностью были грязь, вши, голод и холод. А еще – бесконечная ложь газет и пропагандистов. Кажется, тогда пропаганда впервые применялась столь массово: если окопы были близко, вооруженные мегафонами мастера перебранок затевали словесную дуэль. Крики «Фашисты – пидорасы!» и «Слава Испании!» развлекали и тех, и других – а вот лозунг «Не воюйте с братьями по классу!» в самом деле заставлял дезертировать рабочих, насильственно мобилизованных фашистами.

Однако лучше всего работали рассказы о том, как хорошо живется на нашей стороне, как вкусна и сытна наша еда. Когда я слышал отдающийся раскатами голос: «Гренки с маслом! Сейчас мы садимся есть гренки с маслом! Замечательные гренки с маслом!» – у меня текли слюнки, хотя я отлично знал, что кричавший, как мы все, не видел масла недели, если не месяцы. А что должны были чувствовать фашисты, услышав в ледяной ночи крики о гренках с маслом!

Иногда казалось, что это была не война, а комическая опера со случайными смертями. В ее грязных, истрепанных декорациях я влачил пассивное существование, получая довольствие за безделье, – если, конечно, не считать работой мои страдания от холода и недосыпа. Настоящие бои случались не так уж часто – и во время битвы я ни разу не испытал того опьянения, о котором рассказывал дядя Никита.

Тогда я еще не догадывался: такова участь солдат на большинстве войн. Поначалу я думал: со мной что-то не так, но постепенно понял, что война всегда несет с собой разложение.

К концу лета 1938 года от моих иллюзий не осталось и следа. Возможно, когда-то, до моего появления в Испании, в ополчении и впрямь царило братское единство, но лично мне чаще приходилось сталкиваться с обманом и воровством. Любая вещь, оставленная без присмотра, тут же исчезала. Когда я возмутился, кто-то из бойцов постарше сказал с испанской флегматичностью: «На фронте всегда воруют, что ж тут поделаешь?» Никудышное утешение – особенно когда слышишь о раненом американце из Интербригад, с которого санитары, пока вталкивали носилки в машину, успели снять часы.

Я устал и был разочарован, но, конечно, никогда бы не уехал трусливо до окончания войны – если бы в конце сентября 1938 года Хуан Негрин, глава республиканского правительства, не объявил на сессии Лиги Наций о роспуске Интербригад и эвакуации добровольцев.

Когда я вышел из «Метрополя», дневная жара уже спала. Я взял такси и назвал худощавому смуглому пареньку авениду Диагональ. Глядя в окно на незнакомый город, я спросил, знает ли он, как называлась Диагональ раньше.

– Конечно, – отвечает таксист, – авенида Генералиссимуса Франко.

– А еще раньше? – спрашиваю я.

– Наверно, тоже Диагональ? – говорит он. – Она ведь в самом деле идет по диагонали, верно, сеньор?

В 1938 году она называлась авенида 14 Апреля – в честь революции 1931 года. Именно там мы прошли в конце октября последний раз – жители Барселоны провожали бойцов Интербригад. Мы шли уже без оружия, развернув знамена. Лучи осеннего солнца пронзали воздух, черноволосые смешливые девушки бросали цветы, кто-то махал костылем, кто-то вскидывал кулак в рот-фронтовском салюте. Мы проходили по авениде 14 Апреля – бывшей авениде Альфонсо XIII, будущей авениде Генералиссимуса Франко, – маршировали по бескомпромиссно прямой диагонали, пересекающей Барселону из конца в конец, – и тут чувство единения наконец охватило нас. Каждый на миг поверил: все было не зря, эта война – не надувательство, как все другие войны, а славное дело, достойное мужчин.

Нам казалось, прощальным маршем мы проникаем в самое сердце вечности, и, словно отвечая нашим мыслям, раздался голос Долорес Ибаррури: Пока существует Испания, будет жить память об интернациональных бригадах!

Я гляжу в окно такси – и не узнаю проспекта. В моей памяти он широк, как Елисейские Поля, – неужто Франко сузил?

– Ты знаешь, что такое Интербригады? – спрашиваю я таксиста.

– Конечно, сеньор, – отвечает он. – Была у нас такая во Вторую мировую, называлась Голубая Дивизия. Воевала против русских!

Пока существует Испания, будет жить память об Интербригадах, с горечью думаю я. Вот только Испания меняется – и вместе с ней меняется память.

Старики знают: с возрастом память подводит любого – почему же память страны должна быть надежней людской?

Как только я покинул Испанию, мне немедленно захотелось вернуться. Я понимал, что война проиграна и если я поверну назад, то бессмысленно погибну, но все равно – мирные осенние пейзажи провинциальной Франции казались фальшивыми, словно таили скрытую угрозу. Если бы не мысль о Мари и нашей новорожденной дочери, я бы, возможно, не удержался – но я не видел Мари почти полтора года, а дочку – ни разу.

Удивительно, но в Испании я почти не вспоминал Мари – словно запретил себе думать о ней, пока выполнял свой долг. Но теперь, когда я вновь был свободен, мое желание увидеть ее возрастало с каждой милей, приближавшей меня к Парижу.

Из Перпиньяна я послал Мари телеграмму, сообщив время и дату прибытия. После года войны это было маленькое чудо – поезда ходили по расписанию, а машинисты не меняли по собственному желанию маршрут. Я так ждал встречи с Мари, что боялся даже небольшого опоздания: внезапной аварии, задержки, путаницы с перронами. Когда вдали появился Лионский вокзал, я застыл у окна, мечтая увидеть ее тонкую фигурку, озаренную новым внутренним светом материнства.

Подхватив чемодан, я первым спрыгнул на перрон. Раздвигая толпу, я искал Мари – и сегодня, вспоминая этот вокзал, я почему-то все время сбиваюсь на кадры из старого фильма: девушка провожает солдата, кругом играет музыка, и она не может пробиться к нему сквозь толпу. Так и я, по привычке ругаясь по-испански, разыскивал Мари в бурлящем человеческом потоке.

Возвращались бойцы Интербригад – красные флаги, приветствия, громкий смех… иногда кто-нибудь кричал: Свобода или смерть! Ротфронт! – знакомые лозунги, столь неуместные в мирном Париже, где на перроне смешались вернувшиеся солдаты, коммерсанты из Монпелье и Перпиньяна, жители рабочих пригородов и юные провинциалки, что приехали покорять столицу (на самом деле – чтобы осесть в борделях левого берега и улицы Сен-Дени).

Этим вечером на Лионском вокзале толпилось несколько тысяч человек – но Мари среди них не было.

С возрастом память подводит любого – почему же память страны должна быть надежней людской? Почему мы верим, что одно и то же имя означает одну и ту же страну, один и тот же город? Революционная Барселона августа 1936 года, торжество анархистского равенства, которого я не застал. Коммунистическая Барселона лета 1937 года, царство сталинских чисток, пересаженных на каменистую почву Пиренеев. Прощальная осенняя Барселона 1938 года, последний марш Интербригад, последний глоток свободы в городе, застывшем в ожидании неизбежного.

Я отпускаю такси и иду по авеню Рамбла. Церкви, разрушенные анархистами, восстановлены – зато часть домов, которые я помню, погибли при артобстрелах фалангистов в январе 1939 года… осажденная Барселона, обреченная на заклание. А потом – год за годом – Барселона тюрьмы Монжуик, ночных арестов, Барселона, где запрещен каталанский язык, Барселона, которой я никогда не видел, – Барселона генералиссимуса Франко.

Мне легче легкого ее представить: достаточно взять Москву сорокового года и уменьшить в размерах. Сегодня мысль о сходстве диктатур середины века кажется банальностью – а в свое время стилистическая близость сталинизма и фашизма стала для меня персональным и пугающим открытием. Мне хватило всего нескольких месяцев, чтобы постичь ее – и полностью лишиться надежды. У нас оставался выбор только между худшим, хуже и еще хуже: капитализмом, сталинизмом и фашизмом.

Но сегодня, когда из всех стран, заживо гнивших сорок лет назад, только Россия держится за наследие своей диктатуры, все очевиднее становится, что не устоит и она. Придет срок – и колосс рухнет. Когда-то я спорил с Кириллом, говорившим, что к этому ведет только путь военного поражения и оккупации, путь Германии, Италии и Японии – и теперь Испания доказала мою правоту: медленные перемены, совершаемые временем, куда надежней бомбежек и танковых бригад. По крайней мере, переход от Франко к демократии обошелся без крови и разрушения.

Как испанцам это удалось? Говорят, большую роль сыграла церковь, но это вряд ли: испанцы, которых я знал, никогда не были особо религиозны. Для анархистов «католицизм» означал «эксплуатация и капитализм», они разрушали церкви с той же яростью, с которой советские солдаты топтали нацистские флаги в сорок пятом, – но и у простых испанских бойцов я не видел даже проблеска религиозной веры: никто не упоминал Бога или святых, и ничья рука ни разу не дернулась перекреститься – хотя этот жест мог быть рефлекторным даже у новоиспеченных атеистов. Так что я не понимаю, откуда в Испании взяться благотворному влиянию церкви.

Впрочем, в семьдесят лет начинаешь ценить движение времени, его спасительный ход. Понимаешь: всё, что было разрушено, будет восстановлено вновь – в новой форме, в новом обличье. Жизнь так длинна, что разрушенные церкви успевают восстановить, а уничтоженные города твоей юности сменяются новыми, хотя иногда – с тем же именем.

В поезде я пролистал купленный на вокзале путеводитель, где меня почти соблазнило описание Кордовы. Сорок лет назад это была вражеская территория, и мне не было дела до ее достопримечательностей – но теперь я прочитал, что эмир Абд ар-Рахман воздвиг там Большую Мечеть, единственную мечеть в мире, сориентированную не на Мекку. Говорят, так получилось, потому что она стоит на остатках строения вестготов, опиравшегося на фундамент римского храма. Надо ли говорить, что после реконкисты мечеть превратили в собор?

Это – место молитвы, и раз в тысячу лет новые народы приходят туда, чтобы молиться своим богам и строить новый храм, поглотив сохранившиеся колонны, используя для новых стен еще не расколотые камни.

Так же меняются города – история перестраивает их, тасуя горожан, словно колоду карт, населяя новый город выжившими. Отличие лишь в том, что камни храмов не проливают ни слез, ни крови.

Арабы сменили римлян, испанцы вытеснили арабов в Северную Африку. Говорят, там до сих пор в некоторых семьях хранят ключи от домов, утраченных во время реконкисты в Кордове или Севилье.

(перебивает)

Я знаю похожую историю – про двух братьев. Они были программисты, работали в Силиконовой долине. Запустили какой-то стартап, через несколько лет заработали кучу денег. Поехали в Россию, в деревню в Тульской области. Скупили там почти всю пахотную землю. Потом уехали обратно, в Калифорнию. В той деревне больше вообще никогда не появлялись.

Их дед там родился. В 1929 году семью раскулачили. Дед бежал в Москву, работал на заводе. Женился, родил сына. В родную деревню никогда не ездил.

А вот его внуки приехали. И через семьдесят лет вернули семейное достояние.

Я бежал всю дорогу от вокзала до дома Мари. Что случилось? Она разлюбила меня? заболела и умерла, как моя мама? арестована за анархистскую деятельность? погибла?

Солдатам, вернувшимся с войны, часто снятся кошмары. Все мои спрессовались в полчаса дороги.

Запыхавшись, я подбежал к дому, и вместе со мной к подъезду подошло несколько человек. Они явно были знакомы: молча кивали друг другу или обменивались сдержанным рукопожатием. Их суровый, мрачный облик напомнил о войне: так выглядели люди, провожавшие в последний путь павших товарищей.

Двери квартиры были открыты. Я вошел вместе со всеми, на этот раз не сопротивляясь людскому течению. В большой комнате на столе стоял гроб, убранный красно-черными лентами. Мари в траурном платье застыла у изголовья. Огромные голубые глаза были сухи, но губы мелко подрагивали.

Строгая красота немецкой живописи, холодная глубина северной скорби.

Я подошел к гробу. За последний год я видел столько мертвецов, что взглянул на Франсуа Дюре с равнодушным спокойствием. Лицо его было величественным, густые седые брови непослушно топорщились над закрытыми веками, оплывший двойной подбородок переходил в шею. Крепкие мозолистые руки были сцеплены на груди – и, конечно, никто не посмел вложить в них крест.

Я накрыл его кисть своей ладонью. Прости, старик, я не успел рассказать тебе о войне, которую мы проиграли. Может, оно и к лучшему.

Мари подняла на меня глаза.

– Володья, – сказала она, едва шевеля сухими губами, – ты видишь: папа умер.

Старого Франсуа похоронили на следующий день. Его товарищи, такие же анархисты, говорили у гроба, что продолжат борьбу, – и мне казалось, что за полтора года Париж превратился в Барселону.

Города исчезают – а иногда прорастают сквозь друг дружку, как дичок, привитый к чужому стволу. Тогда я заметил это впервые, а потом научился различать и разыскивать тайные зоны: Барселону в Париже или Париж в Москве.

Вечером, когда все ушли, мы остались втроем: Мари, маленькая Элен и я. Девочка спала в своей кроватке, я налил себе вина и начал рассказывать о том, что пережил в Испании.

Я говорил о погибших товарищах, о предательстве сталинистов, о неизбежной победе Франко и о войне, простиравшей свое темное крыло над спящей Европой. Я говорил о том, чем была моя жизнь за эти полтора года, – но Мари ничего не отвечала, ее губы оставались неподвижны, а голубые глаза – широко открыты.

Сегодня, на закате своей жизни, я лучше понимаю, что должна была чувствовать молодая мать, когда отец ее ребенка даже не спросил ее о том, как она жила без него. Я понимаю, что должна была чувствовать дочь, только что лишившаяся отца, когда мужчина, бросивший ее на полтора года, рассказывал ей о чужих смертях.

Но тогда мне было двадцать восемь – и я даже не понял, почему Мари вдруг сказала, прервав мой монолог:

– Уходи.

Я решил, что у нее появился другой мужчина. С обидой солдата, вернувшегося домой и заставшего там измену, я поцеловал спящую Элен, взял чемодан и ушел искать гостиницу подешевле.

Засыпая, я подумал о Мари – и о ней же первым делом подумал после пробуждения.

Война научила меня не спешить – поэтому я не побежал к Мари с раннего утра, как подсказывало мне сердце. Я позавтракал в ближайшем кафе, впервые за полтора года макая круассан в кофе. Утренний осенний Париж был прекрасен красотой прозрачного увядания – деревья уже скинули листья, и ветви геометрическим узором чернели на фоне неба, нежданно голубого, как глаза моей любимой. Я прошелся по бульварам, заглянул в лавку мясника и был удивлен, сколько может сделать из мяса человек, когда не занят превращением себе подобных в кровавые ошметки.

Догуляв почти до одиннадцати, я вернулся к Мари. Дверь была заперта, я постучал. Никто не отозвался, я постучал громче, потом крикнул:

– Мари, это я, открой!

В квартире было тихо, но на шум вышла соседка. Смерив меня цепким взглядом, она сказала, что мадемуазель съехала сегодня утром вместе с крошкой. Слово мадемуазель соседка сказала с нажимом, словно хотела подчеркнуть, что вот, нелегко приходится бедным девушкам, обрюхатят и бросят, не женятся, не зайдут, заявятся через год, здрасьте-пожалуйста!

– Куда она съехала? – спросил я.

Соседка гордо распрямилась и, царственно промолвив: «Она не велела говорить!» – захлопнула дверь.

Минут через пятнадцать я начинаю жалеть, что отпустил такси: болит левая нога, тридцать лет назад придавленная на лесоповале. Прихрамывая, я захожу в ближайший бар. Как и в Париже, здесь тоже смотрят телевизор, подвешенный над стойкой. Я спрашиваю кувшин вина и влезаю на высокий стул, стараясь не тревожить ногу лишний раз.

Налив полстакана, жадно отпиваю и поднимаю глаза: на экране телевизора черноволосая девушка танцует фламенко, отбивая ритм каблуками. Посетители смотрят молча, как загипнотизированные.

Сорок лет назад, вспоминаю я, телевизоров не было, и девушки просто так танцевали в барах. Если танцовщица была хороша, кто-нибудь из мужчин тоже вставал и присоединялся. Обычно танцевали испанцы, но несколько раз я видел, как пытались пробовать свои силы иностранцы, не чувствовавшие ни ритма, ни дыхания танца.

Так я познакомился с Энтони Лимансом, английским журналистом, приехавшим писать про войну, но в конце концов оказавшимся в Интербригаде, как и все мы.

Когда замолк смех, вызванный его попыткой, Энтони присел за мой столик. Вино было куда хуже того, что я пью сейчас, но мы были не в пример моложе и потому – веселей.

– Красавица, а? – спросил Энтони. – Хотел бы ты детей от такой девчонки?

– Я бы трахнул ее, – сказал я, – а насчет детей как-то не думал.

– Это зря, – сказал Энтони, – дети – твое продолжение. Я вот журналист, много где побывал – во Франции, в Австрии, в Мексике, даже на Кубе… и так случается, что девушки бывают благосклонны ко мне, если ты меня понимаешь.

Я понимал: Энтони был молод, красив и уверен в себе. Даже недавний смех в его адрес звучал одобрительно, а не обидно.

– И мне нравится думать, что у кого-то из них родится мой сын, а лучше – дочка. Даже не знаю, что с ними будет дальше, – и это как статьи, которые я пишу: никогда не угадаешь, кто какую прочтет.

– Я не люблю журналистов, – сказал я. – Они слишком много врут.

– Это те, которые в Лондоне, врут, – сказал Энтони, – а я езжу, чтобы писать правду. Люблю, чтобы все взаправду было, – улыбнулся он, – особенно когда дело доходит до девушек. Особенно если до вот таких, – и он мотнул головой в сторону танцовщицы, – латинского типа. На Кубе, конечно, в этом смысле раздолье. Поверь, лучшие девки на свете.

Прошлое приходит к нам неожиданно. Уже лет тридцать я не вспоминал чарующе юного англичанина, а стоило сесть в баре на Рамбла – и пожалуйста! Будто он сам вошел, собственной персоной, молодой, красивый, улыбающийся.

Интересно, думаю я, что с ним случилось? Может, стал звездой, и его репортажи изучают во всех университетах свободного мира? А может, так и провел жизнь, порхая от девушки к девушке, пока не постарел и не растерял свое чуть ироничное обаяние? Или, того хуже, поймал пулю в одной из бесконечных войн, куда двадцатый век посылал журналистов, любивших, чтобы все было взаправду?

Я наливаю еще полстакана. Танцовщицу на экране сменяет заставка спортивной передачи.

Осенние пейзажи провинциальной Франции не зря таили угрозу – вскоре с Юга пришли дурные вести: теперь перешедших границу бойцов Интербригад задерживают и изолируют в лагере Гюрс. Не очень понятно, касалось ли это только иностранцев или французов тоже – у меня, так или иначе, был нансеновский паспорт, не слишком любимый полицией. Я встревожился не на шутку: следующим шагом вполне могли оказаться аресты в Париже, тем более что после Мюнхена французы всячески старались угодить Гитлеру: с них еще станется выдать нас всех, думал я тогда.

Мари и маленькая Элен исчезли, как я их ни разыскивал. Возможно, ее друзья, в отличие от старого Франсуа, считали, что я поступил трусливо и недостойно, и не собирались помогать мне в розысках – а может, я слишком нервничал по поводу возможного ареста.

Весной 1939 года я счел за лучшее перебраться в Советский Союз. Не то чтобы советские так понравились мне в Испании, но я думал, что в России мне будет безопаснее, чем в Европе, где страна за страной сдавались фашизму. К тому же теперь у меня хватало знакомых среди агентов Коминтерна, так что переезд было легко организовать.

Сейчас, вспоминая свое решение, я понимаю, что тот отъезд был первым в череде невозможных возвращений, из которых состоит рисунок моей жизни. Мамины пальцы, сжимающие мое плечо, исчезающая вдали кромка суши и дрожащий голос, говорящий страшные слова последний раз, были вызовом, и той весной я принял его. Я логически обосновывал свой побег – но на самом деле меня вела зарождающаяся страсть к отмене любого прощания, слепое желание вернуться в Россию – назло судьбе, назло материнскому пророчеству.

Возможно, поэтому, уезжая из Парижа в Алжир, я не сказал городу моей юности рокового «прощай» – и потом много раз жалел, что не простился: следующие тридцать пять лет я был уверен, что никогда не вернусь во Францию.

Какое там вернуться! В сибирских лагерях существование Франции кажется нонсенсом уже само по себе.

О, знакомая заставка! Как же я мог забыть: сейчас ведь Олимпиада! Праздник спорта и мира, куда не приехал почти никто, кроме «стран народной демократии». Неслучайно Париж увешан плакатами: «Бойкот Олимпийских игр – это солидарность с рабочим классом Восточного блока», «Не бывает спорта без свободы! Нет Олимпийским играм в ГУЛАГе!», «Москва-80 – олимпийские рекорды: 60 лет коммунистической диктатуры, карательной психиатрии и ГУЛАГа», «Москва-80 – это Берлин-36». Последняя – самая любимая, с черно-красным нацистским флагом, где серп-и-молот превращается в свастику. Выпущенная, кстати, Федерацией анархистов.

Наверное, никто, кроме меня, уже не помнит тот испанский плакат, где серп-и-молот на маске ПОУМ тоже скрывал свастику.

Испанцы молча смотрят заставку. Видать, Франко крепко по ним прошелся – раньше в любом кафе всегда стоял шум, а теперь – приумолкли. Оно и к лучшему – начни они сейчас за политику, чтобы я делал? Испания-то, как всегда, и нашим, и вашим – вроде и бойкот поддержали, и спортсменам разрешили поехать. Пусть, мол, выступают под флагом национального олимпийского комитета, а не под флагом Испании.

Ну да, национальный характер. Великодушие и раздолбайство. Вот Франко и пережил Гитлера на тридцать лет. Считай, жизнь целого поколения. Что они, интересно, будут делать с этим поколением? Не водить же их по пустыне, как Моисей, пока все не перемрут.

Выливаю остаток вина в стакан. Что там по телику?

А, футбол! Ну, хорошо, это я тоже погляжу, да и нога передохнет.

Я никогда не хотел писать мемуаров. Бормотать себе под нос, надиктовывать в невидимый диктофон – пожалуйста, а записывать – нет, увольте. Не то чтобы мне нечего вспомнить – сами видите, жизнь была интересной, – но как подумаю про эти тринадцать лет, сразу все желание пропадает.

Испанская война – она у меня своя, моя собственная. Я ее выбрал, прожил, провоевал. Даже отъезд в СССР, будь он неладен, – мой и больше ничей, сколько бы еще дураков ни отправилось маршрутом Алжир – Иран – Красноводск. А тринадцать лет ГУЛАГа… что об этом вспоминать? Позорная банальность, набор общих мест. Читайте Солженицына и Шаламова – и еще полсотни мемуаристов похуже.

Эту судьбу ты не можешь выбирать – эта судьба выбирает тебя сама. Считай, это случилось не с тобой, нет, с кем-то другим, с анонимным человеком, безвестным гражданином первой в мире страны рабочих и крестьян, который сам не помнит какую неделю не спит по ночам, вслушивается в шум машин, в гул лифта, в стук каблуков.

К чему рассказывать о нем – вы же всё знаете и так?

К чему еще раз повторять: они приходят на рассвете, перетряхивают вещи, пролистывают книги, особо внимательно – на иностранных языках, проглядывают каждую бумажку, всматриваются в фотографии, открывают кастрюли, роются в пакетах с мукой, фасолью, чечевицей… ощупывают матрас, шуруют в грязном белье, говорят «пройдемте с нами, это совсем ненадолго» – и ты идешь, хотя понимаешь: какое там – ненадолго, дай бог, чтобы не навсегда, чтобы не пулю в затылок или что там у них сейчас в моде?

Никому не захочется в сотый раз читать – а кому хочется описывать? – всю эту процедуру: шмон, медосмотр, баня, стрижка, яркая лампа в камере, окрик «руки на одеяло». Первая ночь в тюрьме запоминается лучше всего? Ну, мне опять повезло – моя первая ночь могла бы произойти и в Барселоне в 1937 году, да еще и, не ровен час, оказаться последней.

К чему пересказывать обвинения, выдуманные от первого до последнего слова? К чему вспоминать подробности допросов, тем более, что тебе толком некого выдавать, слишком недолго ты пробыл в Москве. Бог уберег, не дал взять грех на душу – но и в этом нет твоей заслуги, просто так получилось.

Зачем описывать этап, поезд, мелькающую в щелях вагона снежную равнину, сменивший ее лес, который предстоит валить ближайшие двадцать пять лет, если не сдохнешь раньше… если не сдохнет Главный Пахан – но об этом тсс, об этом – ни гугу.

К чему детали лагерного этикета, правила поведения, способы определения альфа-самца, тонкости отношений с администрацией, перипетии беспощадной войны между ворами и суками – еще одной войны, в которой тебе посчастливилось не принять участия.

К чему подробности, детали, то самое внимание к мелочам, которое делает из мемуариста – писателя? Вы же знаете заранее: ГУЛАГ был страшным преступлением сталинского режима, автор выжил благодаря силе духа, удаче и или Божьей помощи (зависит от точки зрения), такое никогда не должно повториться, а кто старое забудет – тому оба глаза вон.

Я не хочу вспоминать об этом. Путешествие на восток в столыпинском вагоне – единственное мое путешествие, решение о котором принимал не я. Ранним утром в «воронке», едущем на Лубянку, я от всего сердца попрощался с Москвой, которую только-только начал узнавать и едва-едва успел полюбить. Я был уверен: на этот раз прощаюсь навсегда – и прошел, наверное, год, пока понял: нет, ничего, можно жить и так, можно жить и здесь. А раз можно жить – то можно и пережить, можно и вернуться, можно в очередной раз отменить прощание, зачеркнуть «никогда», зачеркнуть «прощай», вписать «до свидания», или «жди меня», или «увидимся».

Я не был графом Монте-Кристо, я не высчитывал, кто меня сдал, не проклинал врагов, не повторял, чтобы не забыть, имена следователей. Сдать мог любой, врагов я не успел завести, а у следователей почти не было шансов спастись от мясорубки, ручку которой им ненадолго дали покрутить.

Я не считал дней – потому что не знал, сколько лет мне осталось. Я просто ждал, пока эти годы пройдут.

Я не верил в приметы и не обращался к Богу – ни с молитвой, ни с разговором, ни с проклятием: хоть в чем-то я должен был сохранить верность моей парижской юности, моей испанской войне.

И еще – я не сочинял стихи, заучивая их наизусть, не проводил антропологических исследований солагерников, не изучал психологию рабства и охранительства. Зимними ночами, когда от холода невозможно уснуть, я не повторял имя возлюбленной, не вспоминал с бесполезной и сентиментальной нежностью о дочери, взрослеющей вдали от меня, не перечислял, загибая замерзшие пальцы, женщин, которых мне доводилось любить. Посреди тяжелой работы я не замирал, потрясенный красотой первозданной природы, не измысливал план побега – ни реального, ни метафизического. Я не старался найти друзей, не опасался завести врагов, не ждал писем, не верил, не боялся, не просил.

Я не умер.

Ну, теперь понятно, почему все так напряжены: играет Испания. Первый их футбольный матч в этих Олимпийских играх, а в соперниках – восточные немцы. Символический поединок: великодушные испанцы, сбросившие иго тирании (ну хорошо, дождавшиеся пока иго тирании упадет само), – и расчетливые немцы, умудрившиеся два раза подряд вляпаться в тоталитаризм двух разных толков. Сдается мне, за кого бы мы здесь ни болели, ГДР все равно победит. У них, говорили в Москве, в спорте железная дисциплина. Остряки добавляли: как в концлагере.

Комментатор тараторит по-испански так, что я едва разбираю отдельные слова, – но, в конце концов, и без слов все понятно, даже если не знать правил и не смотреть на экран: мужики в баре подобрались, уставились в телевизор, на лицах – скудная, но выразительная гамма чувств. Вот атакуют испанцы – а вот перехватили инициативу немцы. Все очень просто.

При второй нашей встрече Энтони заметил, что если смотреть на артиллерийскую стрельбу с безопасного расстояния, хочется, чтобы цель была накрыта, даже если под огнем находится наш обед и несколько наших товарищей. Вероятно, так у англичан проявляется их знаменитый охотничий азарт – всегда хочется быть на стороне преследователя, потенциального победителя.

У русских с этим труднее: традиция требует выбирать слабейшего, а что диктует национальный характер, я и сам не знаю. Но сегодня, конечно, болею за Испанию. Во-первых, я люблю испанцев и не люблю немцев. А во-вторых – за кого же еще болеть, сидя в баре в Барселоне?

Нет, куда, куда он отдает мяч? Ну кто так играет! Не выдержав, я кричу по-испански «идиоты!», и мужики в баре сразу теплеют взглядом, а самый пожилой – лет на десять моложе меня – делает знак бармену, мол, налей дедушке, я угощаю.

Я вернулся в Москву в конце пятидесятых. Если не считать неудачно сросшейся левой ноги, я почти не пострадал. Как там у Галича? И даже зубы есть у меня? Вот, как раз мой случай – правда, с тех пор зубы повыпадали, пришлось сделать мост, уже во Франции – но лагерь здесь ни при чем, это всё возраст, возраст и время.

Возраст и время – близнецы-братья, не хуже, простите, партии и Ленина. С возрастом больше начинаешь думать о времени – потому что узнаешь его лучше. В двадцатые время приходило в себя от шока, вызванного войной и революцией, сколько не понукали его криками «Время – вперед!». Пришедшие на смену тридцатые оказались временем страхов и тревог, вполне, как выяснилось в сороковые, обоснованных: с миром случилась война, а со мной и многими другими – арест, тюрьма или лагерь. Для многих из нас сороковые продлились до середины пятидесятых и сразу сменились шестидесятыми – временем надежд. А с 1968 года, где-то с августа, начинаются семидесятые – липкое, вязкое время, которое всё никак не хочет кончаться.

Надежд шестидесятых я не разделял, но в оттепель сумел устроиться переводчиком в отдел комитета по спорту, ведавший работой с зарубежными странами. Идеальный французский, не испорченный даже лагерем – зубы, мы помним, остались на месте, – беглый испанский и базовый английский. Прекрасный сотрудник, даром что отсидевший – так ведь уже и реабилитированный.

Позже коллеги прознали, что я двадцать лет прожил в Европе. Вязкое время семидесятых было все-таки не таким страшным, как годы моей юности, – никто уже не боялся задавать вопросы, просить уточнить какой-то факт, рассказать о встречах со знаменитостями. Мне подсовывали «Люди, годы, жизнь» Эренбурга, прочитайте, пожалуйста, Владимир Иванович, скажите, все ли тут правда? Я на всякий случай отказывался – кто его знает, что у нас нынче почитается за правду, в отделе по работе с зарубежными странами.

Но кое в чем мне повезло – там-то я и познакомился с Кириллом Шестаковым. Хотя он и был моложе меня лет на пятнадцать, я сразу признал в нем ровню, оценив острый ум, эрудицию и блестящее знание китайского, выученного еще в далеком шанхайском детстве.

Да, Кирилл тоже был блудным сыном великой страны – впрочем, в отличие от меня, он не сам бросился к ней в объятия: после войны родина лично явилась на порог его дома в облике китайских коммунистов, лучших на тот момент друзей коммунистов советских. Потом друзья поссорились, но всех белых эмигрантов, которые не успели уплыть в Австралию или Калифорнию, добрые китайцы отправили домой, на историческую родину, где в конце концов Кирилл Альбертович приобрел ценную специальность по работе на лесозаготовках – примерно в тех же районах Сибири, где приобретал ее я. Плюс-минус, что называется, триста километров.

Именно Кирилл заразил меня идеей побега – до встречи с ним я не предполагал, что можно эмигрировать второй раз. Дважды я возвращался в Москву, но вернуться из Советского Союза в Париж? Моя мать дала мне шанс, но я его просрал – хотя, возможно, этим и спас себе жизнь, избежав расстрела за компанию с другими русскими участниками французского Резистанса. Так или иначе, я давно смирился, что больше не увижу ни Барселоны, ни Парижа, ни Европы.

Только иногда я просыпался посреди ночи, словно сон напоминал о том, чего никогда уже больше не будет: запах жареных каштанов, серые чешуйчатые крыши, голодные замерзшие девушки, под моросящим зимним дождем меряющие шагами тротуар. Толпа молодых людей, выбегают на улицы ночного Монпарнаса из «Флор» или «Де Маго», юные взволнованные голоса, французские и русские слова обгоняют друг друга в запинающейся, спешащей речи «незамеченного поколения» молодых поэтов и писателей, которые верили, что Париж станет зерном будущей мистической жизни возрожденной России…

Когда начитавшиеся Эренбурга коллеги расспрашивали о Париже, я им об этом не рассказывал. Париж моих рассказов не был живым городом – он был волшебной страной, где никому из нас не суждено побывать, невероятной, как та Россия, которую мы с матерью покинули много лет назад.

Я не мог вернуться: прошлое умерло, было сожжено в огне войны, унесено потоком времени. Но мало-помалу Кирилл увлек меня – хотя поначалу только шутил, предлагая, например, изловить много черных кошек и выпустить на границе: собаки побегут за кошками, а суеверные солдаты замрут, боясь пошевелиться, – и тут-то мы и переберемся на ту сторону. Или, скажем, можно стать великим пианистом и поехать на гастроли… ну, пианистом вряд ли – лучше футболистом, типа Стрельцова!

Кстати, с футболистами типа Стрельцова у испанцев явные проблемы: хороших нападающих у них просто нет. В перерыве матча – счет по-прежнему не открыт – посетители оживленно обсуждают перспективы. Оптимисты считают: то, что наши продержались целый тайм, – уже успех, и во второй половине мы обязательно забьем. Пессимисты, разумеется, говорят, что не забить ни одного мяча за сорок пять минут – свидетельство импотенции, и во втором тайме нам вломят так, что мало не покажется.

Мужика постарше зовут Хосе Карлос – я выяснил это, когда пришла моя очередь его угощать. Лет ему, кстати, под семьдесят, это они сохраняются хорошо, испанцы. Ну, без лесоповала это нетрудно. Опять же – климат. Ни тебе снега, ни минус тридцати.

Я вообще думаю, особенности русского характера объясняются исключительно климатом. Смотрите сами: если зимой – минут тридцать, а летом – плюс сорок, такого ни один человек не выдержит, не то что целая страна.

С Хосе Карлосом мы обсуждаем шансы Испании выйти хотя бы в четверть финал.

– Для нас это очень важно, – говорит он. – Все-таки первая Олимпиада после смерти Франко.

И что это значит? «Первая Олимпиада в свободной стране» или «и без того народ скорбит, а тут еще и Олимпиаду продуем»? Можно бы уточнить, но тут, глядишь, до гражданской войны доуточняемся. Полбеды, если он служил в республиканской полиции, – а если фалангистом? Впрочем, какая разница? Сейчас уже не понять, кто оказался хуже, сталинисты или фашисты.

Эту тему мы тоже обсуждали с Кириллом – и фашистов, и сталинистов мы оба знали не понаслышке. Кирилл считал, что при всей чудовищности фашизма в нем все-таки было здравое зерно, позволяющее режиму эволюционировать, – например, частная собственность. У коммунизма же, говорил он, нет никаких шансов на мирную эволюцию.

– Лучшее, что мы можем пожелать этой стране, – говорил он, – это оккупация войсками НАТО. Жаль, что при таком количестве ядерного оружия никакое НАТО к нам не сунется.

Я хорошо помню тот день, когда Кирилл сообщил, что партком одобрил его кандидатуру для поездки в братскую Югославию. Больше он мог ничего не говорить: Югославия – это не Польша и уж тем более не Болгария или ГДР. Провожая Кирилла в аэропорт, я понимал, что вижу своего молодого друга в последний раз. Мы ничего не сказали, только обнялись на прощанье.

(перебивает)

Они были успешной советской парой. Поженились еще в институте. Вступили в партию. Сделали хорошую номенклатурно-академическую карьеру. Детей у них, правда, не было. И вдобавок они мечтали убежать из Советского Союза.

Будь они евреи, могли бы рассчитывать на вызов из Израиля. Но оба они были русские. Разводиться ради двух фиктивных браков они не хотели.

Оставалось только мечтать. Днем они выступали на собраниях, клеймили сионистов и американскую военщину. По ночам перепечатывали Оруэлла, Авторханова и Солженицына. Если в этом было какое-то лицемерие, они его не замечали.

В один прекрасный день случилось чудо. Их послали на международный молодежный конгресс в Брюссель. Причем двоих сразу, чего не бывало фактически никогда. Наверно, они были на хорошем счету у начальства. А может, и впрямь чудо.

Конечно, они не собирались возвращаться. Свой план держали ото всех в секрете. В первую очередь – от родителей, правоверных коммунистов. Молодые люди были уверены, что никогда не увидят родителей снова, и поочередно утешали друг друга по ночам.

Кроме родителей, у молодой женщины была бабушка. В свое время она, едва узнав об Октябрьской революции, вернулась из Франции. Всю жизнь прожила, сохранив веру в идеалы юности.

Последние два года она почти не вставала и, видимо, готовилась предстать перед Всевышним, в которого, разумеется, не верила.

Внучка очень ее любила и накануне отъезда заехала проститься. Объяснила, что уезжают в долгую командировку в Европу, вернутся не скоро. Слов о том, что бабушка может не дожить до возвращения, сказано не было, но обе всё понимали.

Когда девушка уже совсем уходила, старуха слабым голосом окликнула ее. Поцелуй меня на прощание, сказала она. Внучка нагнулась, прикоснулась губами к морщинистой щеке, и старушка тихо-тихо прошептала ей в самое ухо:

– Не возвращайтесь.

На четвертой минуте второго тайма немцы забивают гол. По всей Испании стоит стон и скрежет зубовный – по крайней мере, на моих соседей страшно смотреть. От выпитого вина тянет на дурацкие шутки, хочется сказать: да, ладно, ребята, вы немцам гражданскую войну проиграли, стоит ли переживать из-за футбола! – но пока я обдумываю эту идею, испанцы забивают ответный гол.

Крики радости, вопли, всеобщее братание. Хосе Карлос обнимает меня с молодой порывистостью.

– Как тебя зовут?

– Педро, – отвечаю я.

Что поделать, мое имя и в давние времена не все могли выговорить.

– Я угощаю, Педро, – кричит Хосе Карлос.

В баре – ликование. Если забили один – забьем и второй, и третий, считают оптимисты. Пессимисты думают: «Пропустили один – пропустим еще парочку!» – но на всякий случай помалкивают. Мы с Хосе Карлосом поднимаем стаканы и чокаемся.

Позже я узнал, что Кирилл в Белграде оторвался от сопровождающих и пришел в британское посольство, где попросил убежище. Узнав, что имеют дело с человеком, отвечающим за отношения Китая и России, британцы возбудились и за неделю изготовили фальшивый паспорт, с которым Кирилл на поезде выехал в Вену, а уже оттуда – самолетом в Нью-Йорк.

История наделала много шуму – по «Голосу Америки» мне даже удалось поймать его интервью. Кирилл говорил взволнованно, но немного растерянно, словно не зная, что делать теперь, когда наконец-то вырвался на свободу.

Я тоже пребывал в задумчивости. Было понятно, что в ближайшие годы загранкомандировки мне не светят – хватит с них одного невозвращенца на отдел! – но через полгода после побега Кирилла мне пришел вызов из Израиля, подписанный явно несуществующей тетушкой, – я неплохо знал свою родословную, и с евреями меня связывал только легкий душок антисемитизма дяди Никиты, ни одного иудея не было среди моих предков лет на двести-триста назад. Впрочем, все равно формальный вызов ничего не решал: люди годами ждали разрешения, находясь в отказе. Я даже не был уверен, имеет ли смысл идти с этим письмом в ОВИР – скорее всего, после этого моего директора заставят меня уволить, что, учитывая мой пенсионный возраст, он сделает без особых угрызений совести.

Итак, я убрал вызов в стол и забыл о нем, но недели через две мне позвонили с настоятельной просьбой явиться для оформления документов на выезд. Оказалось, мое имя включено в какой-то список отказников, составленный по заявкам различных европейских организаций, и из всего списка именно меня решено было выпустить – я подозреваю, чтобы досадить настоящим евреям, уже много лет добивавшимся возможности сделать алию.

Короче, через месяц я выходил из зеленого коридора венского аэропорта, в глубине души надеясь увидеть Кирилла, чей цепкий ум просматривался за этой схемой. Жадно прислушиваясь к звукам европейских языков, я обвел глазами толпу. Нигде не было ни Кирилла, ни даже человека с табличкой “Vladimir Tourkevitch”. Я огляделся – смутное воспоминание зашевелилось в душе: Лионский вокзал, возвращение из Каталонии, Мари, так и не пришедшая меня встречать. Я горько усмехнулся, покрепче сжал ручку чемодана – и тут услышал:

– Володья?

Прошло почти сорок лет, но этот глубокий вибрирующий голос я бы ни с чем не спутал.

Я обернулся: да, это была Мари.

Прошло уже сорок лет – и, значит, ей было за семьдесят. Светлые волосы стали платиновыми, голубые глаза выцвели и посерели, изменилась фигура: вместо худощавой девушки, вечного подростка в свои тридцать, на меня смотрела невысокая полная женщина. Я шагнул ей навстречу – и мы обнялись посреди венского аэропорта, не как любовники после долгой разлуки, а как муж и жена после рутинной командировки. Нежное, почти дружеское объятие, лишенное страсти и желания, когда-то иссушавших нас.

– Пойдем, – сказала Мари, – я запарковалась на пятнадцать минут, сейчас мне штраф влепят.

Даже в бытовом разговоре голос ее звучал также гулко и глубоко, как сорок лет назад. Я взгромоздил чемодан на тележку и пошел следом, глядя, как колышется плоть под платьем, легким, но, несмотря на все сексуальные революции, не таким откровенным, как Мари носила когда-то.

В машине Мари объяснила, что ее действительно нашел Кирилл – видимо, это было несложно, учитывая его свежеприобретенные связи в британской разведке, – и прислал письмо, где рассказывал мою историю, так хорошо знакомую ему с моих слов.

– Все остальное – дело техники, – сказала Мари, – и приглашение, и этот список…

– Новые друзья Кирилла? – спросил я.

– Нет-нет, – отмахнулась Мари, – у меня свои контакты.

Я рассмеялся. Мы ехали по Вене, городу, где я никогда не бывал, светило солнце, дребезжал трамвай, ветер нес желтые листья по мостовой. Мне еще нет семидесяти, рядом женщина, которую я когда-то любил и готов любить снова. Вокруг Европа. Жизнь прекрасна.

– Как Элен? – спросил я.

– Сейчас у нее все хорошо, – ответила Мари, и я уловил нотки тревоги и печали.

– А раньше?

– Раньше… раньше у нее были проблемы… с наркотиками… но сейчас все хорошо.

Я молчал, не зная, что сказать. В Советском Союзе я никогда не встречал людей, у которых были проблемы с наркотиками, – у всех были проблемы с алкоголем.

Мари запарковалась у отеля «Стефани», в холле портье протянул каждому из нас ключи (“Herr Turkevitch, Madame…”).

– Я думал, у нас один номер, – сказал я в лифте.

– Они смежные, – сказала Мари. – Постучи, если будет нужно.

В ванной комнате я долго стоял перед зеркалом, придирчиво рассматривая свое отражение. Серебристые волосы сбегали по груди к поседевшему паху, старческие веснушки пятнали кожу, морщинистая шея напоминала не то черепаху, не то варана, плечи сутулились, невольно заставляя вспомнить выражение про «груз прожитых лет». Я запахнулся в махровый гостиничный халат и замер перед дверью, соединявшей комнаты. Когда мы расстались, мне было двадцать восемь, а сейчас я – старая, ни на что не годная развалина. Глупо продолжать то, что оборвалось сорок лет назад. Да и вдруг ее слова – постучи, если будет нужно – не приглашение, а лишь форма вежливости, дружеская готовность помочь иностранцу, сорок лет не бывавшему в цивилизованном мире?

Я сел в кресло и, повертев незнакомый пульт дистанционного управления, в конце концов включил телевизор и нашел франкоязычный канал. Новости не радовали: похищение Альдо Моро, война в Заире, визит Брежнева в ФРГ – но при мысли, что я справился с неведомой современной техникой, настроение улучшилось.

Дверь за спиной открылась почти неслышно, и Мари прошептала своим грудным голосом:

– Ну, и долго мне тебя ждать?

Не только мы не виделись сорок лет – наши тела тоже изменились и забыли друг друга. Но постепенно, поцелуй за поцелуем, касание за касанием, мы стали вспоминать себя, пробираться вглубь напластований, которыми нас укутало время. Так викторианские любовники слой за слоем избавлялись от одежды, чтобы прикоснуться к запретной плоти. Память в подушечках пальцев вернулась первой, затем пришел черед уголков губ, кончика языка, нежного трепета поцелуев, упругого давления ладоней… и только потом, сантиметр за сантиметром, стала просыпаться поверхность наших тел: плечи, грудь, живот, ягодицы, бедра…

Казалось, полнота Мари скрывает ее морщины. Кожа по-прежнему была гладкой, а лицо, бывшее когда-то резким и угловатым, стало по-кукольному округлым – но даже оптика любви, искаженная нежностью и радостью встречи, не могла скрыть от меня: ее щеки обвисли, груди потеряли совершенную форму, а от второго подбородка не спасала даже запрокинутая голова. Но все равно – это была Мари, та самая Мари, которую я любил когда-то…

Мы приникаем друг к другу, и два наших старых тела, погруженных во время по самую ватерлинию, колышутся в полумраке спальни.

– Я ждал этого дня сорок лет, – говорю я, и это, конечно, ложь – разве я знал, что когда-нибудь увижу Мари снова? – но вместе с тем это единственная правда, которой заслуживают наши объятия.

Мари целует меня в ответ – долгим позабытым поцелуем, наполненным нежностью, грустью и желанием, а потом, резко освободившись, говорит:

– Слушай, нажми хотя бы на mute, я так не могу, все время отвлекаюсь на эту чушь!

Я смеюсь, вспомнив старый парижский кинотеатр, дотягиваюсь до пульта и замираю, глядя на четыре ряда кнопок:

– Слушай, что такое mute, а?

Теперь я знаю: mute – это кнопка с перечеркнутым мегафоном. Вспоминая испанскую войну, хочется думать, что так выглядит знак «пропаганда запрещена», – впрочем, инструментарий массовой лжи неплохо развился за прошедшие годы: радио и телевизор давно сменили мегафоны.

Бармен выключает звук, Хосе Карлос разливает остатки вина по стаканам:

– Ну, ничья так ничья, Педро, правда?

– Лучше, чем поражение, – отвечаю я.

Хорошо, что древние греки – или кто там? – придумали спорт. Простое, понятное занятие, состязание, где всегда знаешь, выиграл ты, проиграл или свел вничью. А если бы мы говорили о политике – кого в той давней войне мы быпризнали победителем, а кого – побежденным? Франко, несколько десятилетий тщетно воссоздававшего испанскую нацию, нацию гордецов и конкистадоров? Хоакина Нина, до последнего пытавшегося защитить ПОУМ? Хуана Негрина, который так и не смог защитить республику? Сталина, который вывез из Испании золотой запас и провел одну чистку в Барселоне и одну – в Москве? Политика – не спорт, тут не вручают медалей, и любой свисток, показавшийся финальным, – на самом деле лишь объявление перерыва, временного перемирия.

Так и моя жизнь, пьяно думаю я. Уехав навсегда из России, Парижа, Барселоны, я возвращался, а навеки потеряв Мари, обрел ее через сорок лет.

– Ерунда, – говорит Хосе Карлос, – ничья – хуже поражения, она вселяет ложную надежду, что есть еще шанс на победу. А поражение ставит лицом к лицу с суровой правдой, заставляет увидеть себя без прикрас, бороться и в конце концов побеждать.

– Тоже верно, – говорю я, сдаваясь под этим напором.

– Ты хороший парень, Педро, – говорит Хосе Карлос, – но ты ведь не испанец, не каталонец и не баск. Ты неплохо говоришь, но у тебя какой-то странный акцент. Немец?

– Нет, – говорю я, – русский.

Лицо Хосе Карлоса расцветает.

– Я уважаю русских, – говорит он, – отличные воины. В гражданскую с нами вместе сражалось несколько русских… был один, сейчас вспомню имя… Борис Нелидов… погиб героем под Уэской. Не знал такого?

Я качаю головой:

– Под Уэской много наших полегло.

– Выпьем за их память, Педро, – говорит Хосе Карлос. – Эй, Мигелито, еще вина!

Лицо бармена качается передо мной, я концентрирую взгляд на стакане, чтобы крепче его ухватить.

– За память павших! – говорю я.

– Слава героям! – вторит Хосе Карлос.

Я рвался в Париж, но Мари сказала, что французской визы нам ждать минимум неделю.

– Можно, конечно, отвезти тебя на машине, никто все равно не проверяет, – говорит она, – но Бернар говорит, что лучше не рисковать попусту.

– Кто такой Бернар? – спрашиваю я, продолжая описывать кончиками пальцев круги вокруг ее глубокого пупка.

– Мой муж, – отвечает Мари, легонько перемещая мою руку на свою левую грудь, – это он все устроил с документами. Большая шишка в Социалистической партии – ну, не очень большая, но к нему прислушиваются.

– Он знает, что мы…

– Конечно, – пожимает плечами Мари, – что я, должна была соврать, будто ты – мой потерявшийся в детстве брат-близнец?

– И вы давно вместе?

– Наверное, с конца сороковых, – задумчиво говорит Мари. – Познакомились во время Сопротивления, но тогда он был слишком молод – ну, для меня.

Бернар моложе жены на пятнадцать лет – я узнаю об этом уже в Париже, а сейчас спрашиваю только:

– У вас есть дети?

– Милый, – обиженно говорит Мари, – ты умеешь считать? Какие дети? Мы сошлись, когда мне было уже за сорок! У меня только наша Элен – и маленькая Моник.

– Кто?

– Твоя внучка, идиот, – смеется Мари, – девяти лет от роду. Приедешь в Париж – познакомишься. Можешь попытаться научить ее разговаривать по-русски, если захочешь.

Не могу сказать, что я научил тебя разговаривать по-русски, моя дорогая Моник, моя любимая внученька, но мне хочется верить, что когда-нибудь ты сможешь прочесть то, что я написал здесь для тебя.

Это история о том, что ни одно решение не окончательно, ни одно прощание не должно быть навек.

Это история нашей любви с твоей бабушкой; как у всякой настоящей истории, окончания у нее нет, нет финала – есть только антракты, временные перерывы.

Это история о том, как твоя мама появилась на свет и почему выросла, как и ты, не зная отца.

Это история моей жизни: с тремя эмиграциями и множеством возвращений – в Россию, в Париж, в Барселону.

Когда я писал эти воспоминания, я пытался понять, что гнало меня из страны в страну, из города в город, пытался понять и объяснить тебе, моя любимая внучка. И вот сейчас, когда я уже почти закончил, я вспомнил еще одну вещь.

В лесах у нас в России водится множество волков, как во Франции в Средние века. Волк – хитрый, сильный зверь, но есть один способ справиться с ним: нужно огородить лес, где живет стая, веревкой с красными флажками. Неизвестно почему, волки не могут пересечь эту линию, не могут убежать – и становятся легкой мишенью.

Не знаю, правда ли это – сам я не охотник, – но говорят, бывают редкие волки, которые в случае опасности могут поднырнуть под флажки и уйти от загонщиков и стрелков.

Даже если это неправда – это очень русская история.

В нас всегда есть желание прорваться на ту сторону, нарушить неписаный закон, обрести спасение. Надо беречь это желание, беречь, как высокую ценность, не разбазаривать на пустые удовольствия, разврат, наркотики.

Я пишу тебе об этом, потому что знаю: в тебе тоже есть капля русской крови, а значит, есть и это желание – пересекать границы, отменять «никогда» и «навеки», переделывать судьбу и в мире, лишенном Бога, стремиться к недостижимому абсолюту.

Береги его, милая моя внученька, и, возможно, когда-нибудь оно спасет тебя – как не раз спасало твоего деда.

Вечером следующего дня Владимир Туркевич поднимается по лестнице барселонского вокзала. Только сейчас он замечает, как прекрасен этот вокзал с его литым железным каркасом, разноцветными стеклами, полукруглыми арками…

Странно, думает он, сколько раз я был здесь – и не обращал внимания? Интересно, почему заметил только сейчас?

Владимир Иванович не знает ответа. Но всё просто: он впервые пришел на вокзал туристом – не добровольцем, не солдатом, не спешащим домой любовником, не стариком, приехавшим воскресить город своей юности.

И вот он уезжает из Барселоны, прощается с этим городом – навсегда, теперь уже взаправду. Он еще много лет проживет в Париже, не раз приедет в Вену, а если Бог даст, лет через десять-двенадцать прилетит в Россию. Но в Барселону он больше не вернется – он взял у этого города все, что мог, увез с собой последние воспоминания, слой за слоем снял кожуру сорока лет, прикоснулся к заветной сердцевине, пытаясь найти следы далекой войны, отзвуки своей юности.

Владимир уезжает – и за его спиной крошится, рассыпается и тает его Барселона… исчезает, словно фата-моргана, полуденный мираж, призрачный рисунок на влажном песке у самой кромки прибоя.

И волны шепчут: «Прости меня, прости всех нас, потому что мы больше не увидимся!»

* * *

Бывает такой миг, когда сквозь вечерний неоновый свет города проступают контуры разрушения, войны прошедшей или войны грядущей. Мерцающие огни реклам сменяются траекториями трассирующих выстрелов, шум машин звучит, словно грохот гусениц, и ты видишь, как беззвучно, словно на старой хронике, рушится угол здания, открывая взгляду часть комнаты, оглушенных взрывом жильцов, жалкие остатки мирной жизни – поцарапанную мебель, разбросанные детские игрушки, разбитую посуду. Ты отводишь глаза – и видишь: над городом расцветает чудовищная черно-красная роза огня и пламени, дыма и пепла. Взрывная волна пригибает деревья, опаляет жаром листья, выбивает стекла, несет с собой ужас, отчаяние, неизбежность смерти. Разрушенные дома покорно опускаются на землю: так сломленный человек становится на колени, готовый принять свою судьбу. Прерывистый стрекот выстрелов, далекое уханье артиллерийских орудий, разрывы снарядов… крики женщин, стоны раненых, проклятия, ругань. Гул самолетов в антрацитово-черном непроницаемом небе.

Груда щебня на месте того, что было твоим домом. Развороченная витрина кафе, перевернутые столики, пустая барная стойка. Красно-желтый мячик, выпавший из детской руки, пересекает пустую мостовую, замирает в случайной воронке – злая пародия на игры мирного времени, военный пинбол.

Ты смотришь на город – и, точно на переводной картинке из детства, сквозь счастливый блеск ночных огней проступают хаос и разрушение – напоминание или пророчество? Неизбежность или возможность?

Развалины проступают сквозь фасады зданий – и в твоем сердце горячим взрывом распускается счастье.

26

1991 год

Осень в Иерусалиме

Этой ночью мне опять снилась осень. Я шел по какой-то аллее, и ветер гнал по асфальту опавшие листья – красные, оранжевые, желтые, золотые. И таких же цветов были кроны деревьев вокруг, и там, во сне, мне на мгновение показалось, будто я – внутри русской церкви с ее золотыми иконами.

Ярко светило солнце, но по небу ползли облака – темные, сероватые, грозившие пролиться дождем. Кажется, у них были лица моих одноклассников – ну, настоящих одноклассников, по питерской школе.

Никогда бы не подумал, что буду скучать по серому небу и косому дождю.

Я проснулся и долго лежал без сна, ковыряя штукатурку. Здесь, в Израиле, почти во всех квартирах нет обоев, не то что дома.

Впрочем, что это я? Дом теперь у меня здесь.

Ну, или у меня вовсе нет дома. Здесь дом – ненастоящий, такой же ненастоящий, как и здешняя осень, – ни желто-оранжевых листьев, ни туч, ни дождя.

– Конечно, Лёня переживает, – объясняет Ира мужу. – Он же нам говорил еще в Питере: в Союзе сейчас самое интересное, а мы увозим его на край света.

– Чего там интересного? – недовольно бурчит Виктор. – Даже «Сайгона» больше нет, уж на что был клоповник, так и тот…

В «Сайгоне», стоячей кофейне на углу Невского и Владимирского, они и познакомились шестнадцать лет назад. На столах лежали резаные бумажки – типа салфетки, – а кофе наливали в треснутые кофейные чашки без ручек.

Тогда, конечно, Виктор не называл его клоповником – наоборот, рассказывал, что еще много лет назад они с другом Сережей предсказали появление «Сайгона» именно в этом месте. Тут должен был быть наш русский «Клозери-де-Лила», – рассказывал тогда Виктор. Он был молодой, стройный, черные волосы до самых плеч. Сейчас ничего не осталось – изрядное брюшко, седые лохмы, мешки под глазами.

– Что ты меня убеждаешь? – говорит Ира. – Ты сам называл меня «паровозом нашей эмиграции». Никто не хотел уехать оттуда больше меня. Но это для нас там ничего интересного не осталось, а у Лёни были друзья, он даже один раз ходил в рок-клуб…

– Я не понимаю, как можно быть таким инфантильным, – отвечает Виктор. – В его возрасте я только и мечтал вырваться из совка! А мы ему все принесли на блюдечке с голубой каемочкой – взяли, оформили документы, увезли. Живи себе, радуйся!

Ира тяжело вздыхает. Прежде всего, она хотела уехать ради сына – а вот гляди, что получилось: ему самому отъезд оказался не нужен. Ну ничего, утешает она себя, это только период первоначальной адаптации, потом он привыкнет, выучит язык, заведет себе девушку…

– Не понимаю, – продолжает Виктор, – как может здесь не нравиться? Это же наша страна, наша земля! Я буквально лет десять сбросил, прямо вторая молодость, понимаешь? – говорит он и пытается задрать Иринину ночнушку.

– Не сейчас, – шепчет она, – вдруг Лёня еще не спит?

Виктор недовольно сопит и отворачивается, а Ира вздыхает с облегчением. Если бы она могла, она бы развелась года три назад… но как бы она уехала?

Ира, конечно, была паровозом их отъезда, но паровоз бесполезен без двигателя. Двигателем был Виктор, еврейский муж при русской жене.

Дорогой Егор, Мне выдалась оказия, поэтому спешу написать тебе письмо. Я уже вполне освоился здесь, в Израиле, хотя, конечно, скучаю по Питеру. Мы живем в Гило, это такой пригород Иерусалима, до центра города надо ехать на автобусе. Это иногда бывает стремно, потому что можно столкнуться с арсами, это такие местные гопники. Вообще, в Израиле выяснилось, что евреи бывают самые разные, – смешно, что я когда-то думал, что все евреи умные и образованные, как друзья моих родителей или Ося из «Б» класса.

Кстати, я тут вовсе не еврей, я – русский. Помнишь, я рассказывал, как в пионерлагере меня били, называя жидом? Здесь, если арсы до меня доберутся, то побьют, потому что я – русский.

Стоило для этого уезжать, скажи, да?

Я учусь в обычной районной школе, она называется «Макиф Гило». Ребята в классе не особо подготовленные, так что по всем предметам я – один из лучших. Конечно, кроме иврита: я учу его в ульпане и еще недостаточно хорошо знаю, хотя полгода учил дома, у Бориса Иосифовича. Передавай ему, кстати, привет, если увидишь. Его уроки мне очень пригодились.

Почти все мои одноклассники – мизрахим, восточные евреи, смуглые и похожие на арабов. Я с ними вообще-то не очень – говорить нам особо не о чем, у них свои интересы, у меня – свои. В классе есть одна русская девочка, ее зовут Маша, но она хочет, чтобы ее называли Мириам. Мне плевать, я-то зову ее Маней, тем более, что она со мной все равно не разговаривает: она встречается с Алоном и боится, что он устроит ей скандал, такой он ревнивый. Ну, мне и не очень-то хотелось, вот еще! У меня и без Мани тут полно русских друзей: мы с ними почти каждый вечер ходим на Когана, то есть на площадь Когана, сидим там, поем Цоя и БГ, иногда даже выпиваем. Ребята постарше приходят с девушками, обнимаются и целуются. Короче, довольно похоже на Гоголя в Москве, только дождя можно не бояться, дожди здесь сильно реже, чем в Питере.

А еще мы ходим в «идиотник» – так мы называем Центр для бывших жителей СССР, потому что, если не считать нас, там обычно собираются настоящие идиоты.

Ладно, мама торопит, так что заканчиваю.

Потом напишу еще.

С эмигрантским приветом – Лёня

(перебивает)

Юля никогда не интересовалась политикой. Про Израиль она знала только, что там есть какие-то палестинцы и от них сплошные неприятности.

Когда в девяностом году ее родители получили разрешение на выезд, Юлю отправили стоять в очереди за билетами. Имеющиеся рейсы не справлялись с наплывом желающих. Покупка билетов занимала недели две-три. Быстро нашлись какие-то люди, торговавшие местами в голове очереди, – но у Юлиных родителей не было на это денег.

Две недели она ходила к кассам как на работу. Познакомилась с соседями по очереди: пожилой еврейской парой и молодым парнем из Ливана. Ливанец был черноволосый и широкоплечий. Юле всегда нравились такие мужчины. Она с удовольствием беседовала с ним, тем более что молодой человек неплохо говорил по-русски. Иногда он угощал ее кофе в одном из первых кооперативных кафе неподалеку.

Через восемнадцать дней ливанец купил билеты до Бейрута, а Юля – до Бен-Гуриона. Расставаясь на остановке автобуса, она сказала:

– Ну, не будем прощаться, может, еще увидимся.

– Как это – увидимся? – переспросил юноша.

– Может, в гости приеду! – ответила Юля кокетливо.

Ливанец посмотрел на нее внимательно, мрачно кивнул и сказал:

– Ага, на танке!

Здесь, в Израиле, Ира побаивалась подходить к телефону – вдруг придется говорить на иврите? – но Виктора не было, вот она и сняла трубку. Сказала неуверенно Алло? – но, к счастью, ответили по-русски:

– Здравствуй, Иришка. Не узнаешь?

Она, конечно, сразу узнала – даже не голос, а интонацию. И, конечно, обращение: «Иришкой» звал ее только один человек, много-много лет назад.

– Богумил? – спросила она.

Бархатный мужской смех раскатился в трубке:

– Я теперь Хананель. Это на иврите примерно то же самое.

Ира сразу вспомнила: длинный черный плащ, мятая шляпа, волосы до плеч и неровно подстриженная, едва начинающая седеть борода. Вроде всё то же самое, что у других завсегдатаев «Сайгона», – но иногда Богумил, при всей его суетливой говорливости, походил не на советского хиппи, а на священника. Он сам рассказывал, что однажды на Петроградской у него попросила благословения старушка из бывших, с аристократическими морщинами.

– А ты что? – спросил его тогда Толстый.

– Кто откажет старой женщине? – вздохнул Богумил. – К тому же, может, я и впрямь священник. Подпольный.

Все засмеялись: на самом деле Богумил был художником – и не вполне подпольным, у него, в отличие от многих, даже была своя мастерская. Однажды Ира побывала там – и почему-то сейчас от этого воспоминания неприятно засосало под ложечкой, будто двадцать лет назад она допустила какую-то ошибку и только сейчас это поняла.

Как ты меня нашел? – спрашивает она, но тут раздается щелчок открываемой двери, и Ира, не слушая ответа, быстро шепчет: ой, прости, потом расскажешь, мне надо бежать – хотя куда, собственно, бежать, это же просто Виктор вернулся домой, что это с ней? – но она уже повесила трубку, даже не успев сказать, как собиралась: ты звони, не исчезай!

Ну и ладно, думает Ира, целуя мужа в щеку, если не позвонит, я сама найду, не так уж много здесь наших, питерских.

Дорогой Егор,

Спасибо за твое подробное письмо. Не знал, что у тебя есть тетя и она живет в Америке. Ее фамилия Звенигородская, как у тебя? Если я когда-нибудь туда поеду, постараюсь ее найти.

Расскажу, что у меня тут происходит. Я понемногу налаживаю отношения с одноклассниками. Маня, которая Мириам, по-прежнему воротит от меня нос, но я недавно разговорился с клевой местной герлой. Ее зовут Гила, она довольно красивая: тонкий нос, большие губы и кудрявые волосы. Училка посадила нас вместе, потому что с ней, как и со мной, тоже никто не хотел сидеть. Я ее спросил почему, но не очень понял ее ответ. В любом случае она – настоящая сабра: так называют израильтян, родившихся уже в Израиле. И тем же словом называют местные кактусы со съедобными плодами, которые можно купить в магазине или на рынке.

С этими сабрами была смешная история. Первый раз, когда мама принесла их домой, я полез их чистить – у них такая толстая кожица, типа как у апельсина – и по привычке решил помочь себе зубами. А оказалось, там снаружи мелкие иголки – это же кактус! – так что мама их потом у меня час вынимала пинцетом из губ и нёба.

Здесь я об этом никому не говорю, потому что вроде это едва ли не первое, о чем предупреждают приехавших. Есть даже такая пословица, что израильтяне – как сабры, колючие снаружи, сладкие внутри. Мне, впрочем, эти кактусы особо сладкими не показались.

Кстати, я думаю, нам об этом забыли сказать, потому что мы прилетели, когда все ждали, что Саддам Хуссейн применит против нас химическое оружие. Нам прямо в аэропорту выдали противогазы, хорошо, что на гр. обороне научили, как их надевать!

Когда я рассказал об этом Гиле, она спросила, с кем воюет Россия. Пришлось объяснить, что мы уже отвоевали свое сорок пять лет назад, когда победили Гитлера.

– Зачем же вас учили пользоваться противогазами? – спросила она.

Я уверенно ответил, что на всякий случай, а теперь думаю: в самом деле – зачем?

Счастливо!

Леонид

Но Хананель позвонил сам, словно угадав время, когда Виктора опять не было дома, и они трепались минут сорок, вспоминая старых знакомых, «Сайгон» и «Ротонду». Ира уже собиралась вешать трубку, когда Хананель сказал: с одиннадцати до трех я у себя в мастерской, каждый день, можно даже без звонка, будешь рядом с Нахлаот – заходи, – и она Лёниным фломастером вывела на салфетке расплывающееся «Ширизли, 18», уже зная, что обязательно придет, как пришла двадцать лет назад, когда Хананеля еще звали Богумил и он изображал из себя подпольного священника.

В самом деле – хорошая идея: вдобавок к подпольным художникам, поэтам и музыкантам завести в «Сайгоне» своего подпольного священника. Было самое начало семидесятых, назревал православный ренессанс: некоторые хиппи уже читали Библию, кое-кто даже крестился, а кто-то из завсегдатаев сколотил – по рассказам – крест в Пушкино и отволок на одну из Пулковских высот: не то в исполнение обета, не то по каким-то личным, любовным причинам. Но «своих» священников у них не было – это уже потом «системные» стали заходить в храм Духовной академии, ездить в подмосковную Новую Деревню к Александру Меню или в Грузию, в монастырь Бетания, к отцу Иоанну Шеклашвили.

Ира хорошо помнит, как в Летнем саду – осеннем, засыпанном листьями, – Сережа рассказал, что отец Иоанн называет себя последним хиппи и, по слухам, ставит на место даже самых олдовых, говоря, что за свою жизнь выкурил анаши больше их веса.

– Я тоже хотел креститься, – сказал Сережа тогда, – но потом передумал. Мы же уникальное поколение, верим в искусство и науку – и нам хватает. Наши родители еще помнили веру в Бога, сверстники на Западе поверили в секс, наркотики и рок-н-ролл, да и дети, наверное, будут верить в какую-нибудь астрологию и эру Водолея. А я вот всегда с недоверием относился ко всякой эзотерике – я же какой-никакой, но ученый.

Ира кивнула. Они сидели на скамейке, Лёня с Лизой бегали вокруг, пиная ногами листья, яркие, словно пятна солнечного света.

– Так что религиозной жизни у меня так и не случилось, – сказал Сережа и добавил: – По большому счету, вся моя жизнь состоит из не случившегося.

Ира сразу поняла, что он имел в виду, хотела сказать моя жизнь тоже, но не смогла выдавить ни слова – свело челюсти, как в старом неприличном анекдоте. Проглотила ком, набухший в горле, и взяла Сережу за руку – не взяла, вцепилась, вонзив в запястье красные, под цвет листьев, ногти.

Сегодня Ира идет по Бен-Йегуда, повторяя ту самую Сережину фразу – моя жизнь состоит из не случившегося, – и знает: это уже не про нее. Три месяца назад она уехала из Союза – навсегда! – совершила немыслимый прыжок в иной, свободный мир, пробилась за флажки, по ту сторону границы. Одного этого достаточно, чтобы оправдать любую биографию, – и вообще, это первое событие, не просто случившееся с ней – как роман с Витей, беременность или роды, – но созданное ею самой, подготовленное, продуманное. Результат собственного выбора.

Ире кажется: она не просто переехала из страны в страну, она начала новую жизнь. Ей всего сорок, на Западе у женщин это цветущий возраст! Она проходит мимо витрин Бен Йегуда, встречает взглядом отражение – рыжая грива, стройная – все еще стройная! – фигура, легкое цветастое платье, сумка через плечо, кожаные сандалии, длинные непривычно загорелые ноги… и эти ноги сами несут ее к дому 18 по улице Ширизли.

Зачем я иду туда? – думает Ира. – Прошло двадцать лет. Это тогда Богумил был красавец – стройный, черноволосый, энергичный. Старше меня почти в два раза – а все равно не казался стариком.

Хотя, конечно, мне всегда нравились мужчины в возрасте – что Витя, что Сережа.

С Богумилом мы были бы красивой парой, думает Ира. Гибкая рыжеволосая богиня – и православный чернобородый фавн.

Неужели я двадцать лет жалею, что не дала ему тогда?

Дорогой Егор,

Услышал от родителей, что вы переезжаете в Москву, потому что твоего папу позвали работать в какую-то важную экономическую группу. Было бы здорово, если бы ему с коллегами удалось как-то поправить советскую экономику – потому что, конечно, когда живешь в Израиле, быстро привыкаешь, что в магазине всегда есть продукты и не бывает никаких очередей.

Я часто думаю, что Советский Союз гораздо богаче Израиля, и это неправильно, что у нас всё настолько хуже, чем здесь.

Но в любом случае желаю тебе прижиться в Москве. Как эмигрант со стажем, могу сказать, что самое трудное – первые несколько месяцев, потом всё наладится. Тем более тебе не нужно учить язык, в Москве все говорят почти по-русски (шутка).

Надеюсь, у тебя в классе найдутся ребята, которые, как и мы, любят «Аквариум». Я, кстати, врубился в «ГО» – Алик на Коганах поет «Все идет по плану» и другие песни. Раньше мне не нравилось, а теперь я понимаю, что это очень круто.

Алик их здорово поет, и вообще он клевый и с ним весело: вечно прикалывается над кем-то, например, над местными религиозными, которые только постятся и молятся, а для Израиля ничего не делают. Он зовет их «тараканами», потому что они вечно ходят в черном, даже в самую жару.

Но вообще у меня большие новости! Помнишь, я писал тебе про Гилу? Так вот, мы с ней теперь встречаемся. Представляешь, и месяца не прошло! И, главное, тут до этого никому нет дела, никто тебя не дразнит – наверно, потом у, что многие ребята в нашем классе тоже тусуют с девчонками.

Но по порядку. Я сделал все как надо: сначала провожал до дома, потом взял за руку на прощанье… и, да, всегда давал ей списать математику, она в этом как-то не сильна. А через пару недель предложил съездить в город погулять.

Тут есть такое место, «Бургеранч», что-то вроде московского «Макдоналдса», в который мы один раз ходили с родителями. Ты, кстати, тоже сходи, раз там живешь теперь: клевое место.

Так вот, мы с Гилой поехали в «Бургеранч», а по дороге, в автобусе, все сорок минут я пересказывал ей всякую фантастику. Представляешь, она, оказывается, даже не читала Роберта Шекли! Короче, вовсю распушил хвост – а через несколько дней позвал в кино.

Я встречал ее у дома и, когда она вышла, сразу понял, что она догадалась: мы не просто идем в кино, а у нас что-то вроде свидания. Так она была красиво одета, вовсе не как в школе.

Когда в зале погас свет, я ее тут же взял за руку, и некоторое время мы так сидели. А потом я стал целовать ее пальцы и тогда… ты не представляешь! Тогда она взяла и сама поцеловала меня в губы! Я просто обалдел!

Я кроме тебя еще никому об этом не рассказывал, и ты тоже никому не говори. Знаешь, это так клево, целоваться! В совке, конечно, девочки не такие продвинутые, но я тебе желаю, чтобы и у тебя всё поскорей с кем-нибудь получилось.

В тот вечер я думал, что, когда мы выйдем из кинотеатра, Гила сделает вид, будто ничего не было, но она сама обняла меня, и мы так и пошли в обнимку.

Так что я теперь считаю, что она – моя девушка.

Не знаю только, когда я должен ей сказать, что ее люблю. Вроде в фильмах это говорят перед первым поцелуем, но у нас все так быстро случилось, что я даже и не знаю теперь… поэтому про любовь мы не говорим, просто ходим в обнимку и иногда целуемся.

Может, в Израиле так и принято?

Надо у кого-нибудь выяснить, но не знаю у кого.

Удачи тебе в Москве!

Твой Леонид

– Хананель на иврите значит «Бог смилостивился», фактически то же самое, что Богумил.

Фоном, не заглушая разговор, величественный Бах, токката и фуга фа-мажор. Реально, как двадцать лет назад: только тогда с пластинки, а сейчас – из блестящего CD-центра. Двадцать лет назад для Иры это была «какая-то старинная органная музыка», а сейчас… ну, сейчас весь классический репертуар она уже выучила.

Зато в старой мастерской Богумила, в полуподвале на Петроградской, тусклый свет едва пробивался из оконец под потолком, а сейчас израильское солнце вовсю бьет в распахнутые окна.

Так что мастерская за двадцать лет изменилась к лучшему – а вот про хозяина этого, увы, не скажешь: лишние тридцать килограммов, седая борода поредела, плешь прикрывают зачесанные назад волосы, за стеклами очков плавают тусклые глаза, как рыбы в аквариуме.

Видать, тоже выцвели – а когда-то были черные, с проблеском.

– А Богумил хотя бы твое настоящее имя?

– Нет, я взял, когда крестился. Чтобы все знали, как Бог милосерден.

– А я думала, ты болгарин, – смеется Ира.

– Ты что, Иришка? Я никогда не скрывал, что я – еврей. Даже в 1948 году!

В сорок восьмом году Богумилу-Хананелю было лет пятнадцать, и он, очевидно, ходил в школу, где что-либо скрыть было просто невозможно.

Впрочем, Богумил никогда ничего не мог скрыть: он слишком много говорил.

С другой стороны – не это ли лучший способ скрыть от собеседника вообще все? Уже за первые пятнадцать минут утомить его потоком навязчивых англицизмов, невнятных терминов, неизвестных фамилий, раскавыченных цитат и иронических смешков? Из всего, что досталось Ире двадцать лет назад, она запомнила только загадочную фразу «Достоевский очень хорошо понял ортогональность русской души». Спустя много лет знакомый математик объяснил, что «ортогональность» – то же самое, что «перпендикулярность», и это слово как минимум требует дополнения – ортогональность чему?

Наверно, Богумил имел в виду «ортодоксальность» или даже «парадоксальность» – все-таки Достоевский много чего понимал про русскую душу, говори что угодно – не ошибешься.

На Петроградской Богумил наливал Ире вино, сегодня предлагает коньяк. Ну, правильно, с двадцатилетней дурехи довольно будет полбутылки красного, а взрослую женщину так легко не проймешь.

– Ты почему уехала? – спрашивает Хананель.

Ира пожимает плечами:

– Думаю, из-за сына. Хочу, чтобы он вырос по-настоящему мужественным. Храбрым и благородным. Чтобы прожил жизнь, не узнав, что такое предательство.

Хананель понимающе кивает и начинает одну за другой разворачивать повернутые к стене картины. Вопреки ожиданиям – добротная реалистическая живопись. Никакого сюрреализма, примитивизма или соцарта. Среднерусские пейзажи, что-то вроде раскрашенных вручную репродукций Левитана.

– Скучаешь? – спрашивает Ира.

– Какое там! Скучать – давно разоблаченная морока, – отвечает Хананель и замолкает, якобы разворачивая еще одну картину, а на самом деле – выдерживая паузу: мол, оцени-ка переиначенную цитату.

Новая картина изображает Летний сад осенью. Этот пейзаж банален, как адюльтер с лучшим другом мужа. Красные листья на дорожке – как лак на ногтях влюбленной девушки. Желтые листья – как пятна солнечного света. Надо всем этим – пасмурное небо, серое, как жизнь советской женщины. В центре – скамейка. Скамейка как скамейка, как та самая скамейка. Может, та самая скамейка и есть.

Богумил, можешь здесь нарисовать меня и Сережу? Я тогда куплю у тебя твою картину, – не говорит Ира.

– Ностальгия – удел слабых духом, – продолжает Хананель. – Мне совершенно все равно, что рисовать здесь одиноко… но такое эмигранты хорошо покупают. Ну, не покупать же в Израиле пустыню.

– А мне нравится пустыня, – говорит Ира, – там красиво. Как в кино.

– В каком кино? – спрашивает Хананель.

Ира пожимает плечами:

– Ни в каком. Просто «как в кино».

Кино называлось «Забриски-пойнт». Двойная видеокассета Микеланджело Антониони – «Фотоувеличение» и «Забрискипойнт» – невиданная редкость в середине восьмидесятых. Где только Толстый достал?

В квартирку на Пестеля набилось, наверно, человек двадцать, Ира оказалась между Виктором и Сережей – да, рядом с Сережей, да, ночью того самого дня! – и на каждой эротической сцене краснела, как в пятнадцать лет, когда впервые увидела в Эрмитаже мраморные объятия роденовских пар. Она не решалась взять Сережу за руку и до боли сжимала кулак, втыкая ногти в ладонь. Господи, Сереженька, думала она, зачем ты приехал из своего Днепропетровска? Жил бы себе там со своей семьей, со своей интересной работой! Нет, вздумал показать дочке город, где прошло детство, повидать заодно старого приятеля, с его женой познакомиться!

Познакомились, называется. Господи, да если бы нас кто-то в Летнем саду снял на видеокамеру – как есть, молча сидящих на скамейке, сцепившихся руками, даже не смотрящих друг на друга, – ох, вышло бы порно похлеще любого Антониони!

Хананель кладет руку на Ирино колено – и Ира решительно ее отводит.

– Не, – говорит она, – мы это уже проходили. Давай не будем, а то у меня случится дежавю.

– Ну а из ностальгических соображений? – спрашивает Хананель, другой рукой нацелившись в цветастый вырез.

– Не-не-не, – отвечает Ира, – ты же сам сказал: ностальгия – удел слабых духом.

Дорогой Егор,

Был очень рад получить твое письмо. Рад, что тебе тоже нравится «Гр. Об», жалко, ты не слышал, как их поет Алик. По-моему, у него здорово получается!

Я очень скучаю по Питеру. Все-таки я уверен – мой дом именно там! Наверно, теперь в Москве ты меня гораздо лучше понимаешь. Я думаю, когда я окончу школу и буду сам себе хозяин, – вернусь в Союз. Не знаю, конечно, где я буду жить и чем заниматься, – но что-нибудь придумаю. Можно, наверное, поступить в университет и жить в общаге. Как ты думаешь?

Передавай привет всем нашим.

Лёня

Зачем я ходила к нему? – думает Ира. – Чего я ждала? Что художник, постаревший на двадцать лет, зазывает в гости постаревшую на двадцать лет женщину для каких-то новых, неожиданных целей? Скажем – просто выпить коньяку и показать картины?

Или я хотела вернуться – и все исправить? Обнулить, отменить тот визит – в другом городе, в другой стране, двадцать лет назад?

Я ведь подумала сегодня утром: именно там, на Петроградской, и началось мое не случившееся – в тот момент, когда я первый раз испугалась, не ответила на зов своего желания, убежала, захлопнула дверь. И сейчас я решила все переиграть, да? Захотела, переспав с постаревшим Богумилом, вернуть осенний день в Летнем саду, чтобы на этот раз – не притворяться, что не слышу тихий Сережин шепот: поехали со мной? Вернуть – и среди сияния опавших листьев сделать свой первый свободный выбор, выбрать настоящую свободу, ту самую, которая выше границ и социальных систем.

Но, конечно, никуда нельзя вернуться, ничего нельзя вернуть. Ни Летний сад, ни Петербург, ни страну, где родилась и прожила всю жизнь.

Ностальгия – удел слабых духом.

Ира открывает дверь и слышит возбужденный голос Виктора:

– А не понравится – так можно в Америку податься! Но, Сереж, здесь на самом деле отлично, главное – климат хороший и все свои.

«Все свои» нигде не бывает, думает Ира. Даже те, кто когда-то были своими, со временем становятся чужими, почти незнакомыми… превращаются в пародию на себя, в грустный шарж.

Виктор сидит спиной к двери, перед ним на столе – Ира скорее догадывается, чем видит, – полупустая бутылка, колбаса из «свинюка», рюмка и включенный на громкую связь телефон.

– Я же русский, из донских казаков, – доносится из динамика голос Сережи, – а мы, русские, не то что вы, евреи. Как уедем – так с концами. Через поколение дети уже ни языка не знают, ни культуры, ничего. Ассимилировались. Нам, русским, без государства никуда. Вот отделится Украина – и вырастет моя Лизка хохлушкой.

– А мы, евреи, две тысячи лет продержались, – говорит Виктор. – Богоизбранный народ, ептыть.

– Нам бы хорошо у вас научиться, – Ирина слышит, как Сережа смеется, – чтобы тоже без государства жить.

– За это и выпьем! – Виктор наливает и чокается с телефонной трубкой.

Что-то много стал пить, думает Ира. В Питере ведь почти не квасил, а здесь – то одному приятелю позвонит, то другому… на одних телефонных счетах разоришься.

Прислонившись к стене, она смотрит на редеющие волосы мужа, убранные в конский хвост.

Мужчины, думает Ира, не умеют стареть красиво.

– …Другая страна! – доносится до нее Сережин голос. – После августа я впервые могу гордиться, что я русский!

– Да брось, – говорит Виктор, – вообще не понимаю, чего это все кинулись защищать Ельцина. Такая же партийная сволочь, как все остальные! А страна… совок был – совок и остался.

– Ты подожди пару лет, – отвечает Сережа. – Приезжай и сам увидишь, как все изменится!

Вряд ли в ближайшие годы мы приедем, думает Ира. Лет через восемь-десять, когда Лёня отслужит в армии, поступит в университет, заведет себе девушку… мы будем старые, неопрятные, болтливые… нет, я не хочу снова встретить Сережу.

Все, хватит, я уехала навсегда! А ностальгия – это удел слабых духом.

Дорогой Егор,

Прости, что давно не писал тебе. У меня все нормально, ничего особо интересного не происходит.

Ты спрашиваешь, почему я ничего не пишу про Гилу, и я, наверное, должен рассказать, что у нас случилось – тем более это случилось давно, еще до моего прошлого письма.

Однажды вечером я повел Гилу на площадь Когана, к моим русским друзьям: хотел похвастаться Алику и Боре, что у меня тоже есть девушка, да еще и местная, настоящая сабра.

– Привет, ребята, – сказал я по-русски, а потом добавил на иврите: – Знакомьтесь, это Гила.

Я хотел сказать «она – моя девушка», но подумал, что все и так догадаются, раз мы стоим обнявшись.

– Привет, – сказала Гила.

Алик ухмыльнулся, сказал «привет!» и добавил:

– Таких у нас еще не было!

– Каких – таких? – спросила Гила.

– Таких красивых, конечно, – сказал Боря, и все засмеялись.

Ребята немножко выпили, потом Алик взял гитару и вместо Летова или БГ запел «Чунгу-чангу» – я даже не сразу понял, почему.

Пока Алик пел, Боря шепотом спросил меня по-русски:

– Где ты ее подцепил?

– Мы в одном классе учимся, – сказал я, – а что?

– Экзотичная герла, – сказал Боря, – прикольно.

Я вообще-то ничего не рассказывал на Коганах про свои отношения с одноклассниками: пусть все думают, что я отлично освоился здесь, в Израиле.

Тем вечером все прошло нормально, все много ржали и, как всегда, подкалывали друг друга. Наверно, Гиле было скучновато – мы ведь говорили только по-русски, – но она не подавала виду. Мы с ней даже несколько раз поцеловались, прямо на глазах у всех, и это было очень круто.

Я только что сообразил, что почему-то не писал тебе в предыдущих письмах, что Гила – эфиопка, то есть, конечно, еврейка, но еврейка из Эфиопии и выглядит как негритянка: черная, с курчавыми волосами и большими губами. Это здесь важно, что она из Эфиопии, а не из Марокко: почти все остальные ребята и девчонки из нашего класса – марокканцы.

Я думаю, именно это Гила и пыталась мне объяснить в первый день, но я тогда слишком плохо знал иврит, чтобы понять.

На самом деле, мне было клево, что моя девушка – негритянка. Я даже рассказал ей, что главный русский поэт Пушкин, как и она, родом из Эфиопии.

Через несколько дней мы снова пошли на Когана, и, наверное, пришли слишком рано: почти никого не было, только Алик и еще несколько ребят пили водку «Казачок» – мы называем ее «Синие Мужики», потому что там на наклейке изображены синие мужики в казацкой одежде.

В этот раз Алик был уже сильно пьян и сразу сказал:

– О, ты опять со своей мартышкой пришел!

Я, конечно, ничего не ответил, сделал вид, что не расслышал, и тогда Алик уже на иврите сказал Гиле:

– Привет, обезьянка!

У Гилы что-то дернулось в лице, она посмотрела на меня, жалобно и тревожно, а я опять сделал вид, будто ничего не происходит. Мы же с тобой знаем – когда тебя дразнят, лучше этого не замечать, чтобы не раззадоривать.

Но Алика было не остановить. Он опять запел «Чунга-чангу», и Боря даже одернул его, мол, что ты пристал к девчонке? – и тогда Алик шваркнул гитару и ответил на иврите, чтобы Гила тоже поняла:

– Не, я пристал? Это ж просто шутки, я же видел в мультиках – у мартышек тоже есть чувство юмора. Или нет?

Он смотрел прямо в лицо Гиле, улыбаясь во весь рот, и мне захотелось его ударить, чтобы он не цеплял мою девушку. Но я не стал: и даже не потому, что Алик старше меня и гораздо сильнее. Гила, конечно, была моя девушка, но все-таки Алик русский, как и я. С кем бы я пел Гребенщикова и Цоя, если бы мы поссорились? С кем бы вспоминал Питер?

Поэтому я так и стоял молча, в ушах у меня шумело, а Алик добавил на иврите пару слов, которых я не понял, – и тогда Гила развернулась и побежала прочь. Я хотел броситься за ней, но Алик сказал:

– Ты чего? Да зачем она тебе? Она же не врубается. Нас, олимов, такие как она вообще за белых людей не держат. Знаешь, сколько я с ними в школе дерусь? Ты ж пойми, мы больше не в совке, здесь – запад, цивилизованная страна, без всякой херни про дружбу народов. Запомни: мы – русские, а изеры – это изеры. На фиг нам нужны здесь всякие черножопые? Тем более если они шуток не понимают.

То, что говорил Алик, было гадко. Мне надо было догнать Гилу, извиниться перед ней. Но Алик был мой друг. Когда я приехал, только он с ребятами меня поддержал.

Как я мог его бросить?

Я глотнул водки, а потом мы сидели и до ночи пели песни, а я думал, как это было глупо – привести сюда Гилу, потому что, похоже, теперь у меня опять нет девушки.

Я думаю, надо было написать тебе об этом еще в прошлый раз, но мне очень неприятно вспоминать эту историю. Наверно, я не буду отправлять и это письмо, а завтра утром напишу другое, например, о том, как странно, что осень уже кончается, а тут ни желтых листьев, ни проливных дождей.

Этой ночью Ире приснилась осень. Хмурая, тусклая осень Петербурга, промозглая сырость, холодный ветер с Невы. Она выходит из магазина, проталкиваясь сквозь очередь таких же усталых, злых людей. В руках – сумки с едой: два кило гниловатого картофеля, молоко, пакет кефира и десяток яиц.

Сумки кажутся очень тяжелыми, куда тяжелей, чем были, когда она жила в Питере. Ира удивляется даже во сне, но потом понимает: это она постарела. Наверно, ей сейчас за пятьдесят, может, даже за шестьдесят, силы уже не те, что в молодости.

Она едва тащится, ручка авоськи врезается в судорожно согнутые пальцы. Улица пустеет, Ира остается одна. Что же это такое, почему до дома так далеко? Мы же всегда жили в центре! – думает она, а потом понимает: наверное, это потому, что я не уехала в Израиль, развелась с Виктором и живу в другом районе.

Ей все-таки кажется, что она почти пришла, – но тут сирена воздушной тревоги ударяет по барабанным перепонкам. Ира лезет в авоську: вместо картошки там противогаз. Она надевает его и спешит дальше по улице: за углом должно быть бомбоубежище, старое, еще со времен блокады. Но, свернув, она налетает на мужчину, бегущего навстречу.

– Женщина, – с улыбкой говорит он, – куда вы так спешите?

Не поднимая головы, Ира узнает голос.

– В бомбоубежище, – отвечает она.

– Зачем нам в бомбоубежище? – удивляется Сережа. – У нас же есть зонт.

Из кармана плаща он вынимает складной японский зонтик, нажимает кнопку – и разноцветный купол распускается над их головами.

– А это поможет? – спрашивает Ира.

– Конечно, – говорит Сережа, – зонт отлично помогает от дождя – ты что, забыла?

Ирина смеется: как же она забыла! Теперь в Питере сиреной подают сигнал перед началом дождя. А она-то испугалась!

Сережа обнимает ее за талию, они идут вместе, укрытые оранжево-желтым зонтом.

– Почему на тебе противогаз? – спрашивает Сережа.

Ира хочет ответить: я старая и некрасивая, я не хочу, чтобы ты видел мое лицо, – но только молча прижимается к Сереже.

Купол над ними окрашивает в золотистый цвет тусклые лучи осеннего солнца – и они идут, окруженные этим сиянием, словно теплым оранжевым коконом, и когда Сережа говорит дождь прошел и складывает зонт, сияние остается с ними.

Ира видит: вокруг покинутый парк, ветер гонит по асфальту опавшие листья – красные, оранжевые, желтые, золотые, – и тех же цветов кроны деревьев. Ира понимает: они оказались внутри одной из картин Богумила – и действительно, неподалеку на газоне она замечает обнаженные пары, увлеченные любовной игрой, замершие в объятьях, слившиеся в поцелуях. Как же им не холодно, думает Ира, но, присмотревшись, видит, что парочки – всего лишь увеличенные копии роденовских скульптур из Эрмитажа.

Сережа показывает на них и говорит: Какова волшебная сила искусства, а? – потому что статуи оживают на глазах. Жаркое, совсем не осеннее солнце заливает парк, горячий воздух вибрирует, парочки приходят в движение, порывистое, страстное, и вот уже, обнявшись, они катятся по красному песку пустыни, а где-то далеко, заглушая любовные стоны, играет Pink Floyd.

Сережа скидывает плащ, жестом предлагает Ире присесть, и они опускаются на землю, крепко обняв друг друга, припадая к губам, превращаясь в еще одну живую скульптуру, еще одно олицетворение страсти… две юные обнаженные фигуры… в золотом сиянии петербургской осени… под жарким солнцем израильской пустыни.

* * *

Проснулся ночью и понял, что придется вылезать из кровати, – мочевой пузырь уже не тот, что раньше, возраст дает себя знать, отец вон тоже всё бродил, пугал шагами в ночной квартире, вот и тебе, значит, пришла пора.

Не зажигая свет, нащупал тапки, затем прошел темным коридором, стараясь не спугнуть собственный сон. Чтобы не залить стульчак, помочился по-женски, сидя – в темноте иначе не выйдет. Когда возвращался в спальню, понял, что глаза уже привыкли к темноте, и хотя собственный дом и так знаешь наизусть, все равно приятно, что всё видно – где комод, где стул, где тумбочка.

Когда проснулся, казалось фонарь за окном вообще не дает света – а сейчас всё видно почти как днем. Нагнулся над спящей женой: последние годы редко рассматривал ее так близко. Изменения собственного тела давно уже вызывают брезгливость и отвращение: нетрудно догадаться, что время приберегло неприятные сюрпризы не только для тебя, но как-то не особо хочется выяснять – какие.

Сейчас, когда жена спит, он не стесняясь внимательно смотрит на нее. Морщин прибавилось, щеки чуть отвисли, губы словно усохли – хотя, может, они всегда такие были, если без помады? Честно говоря, никогда не был особенно внимателен насчет этих женских штучек – помада, кремы, мейк-ап, всё вот это. Волосы, конечно, крашеные, это он, слава богу, понимает – вон, у самого, почитай, седина на полголовы, а они, как-никак, почти сверстники.

Почти сверстники и почти четверть века вместе: если сын не будет осторожней, чем они в свое время, скоро и внуки пойдут. Будем мы с тобой бабушка и дедушка, беззвучно обращается он к спящей жене и залезает под одеяло. Как всегда, в ответ на вибрацию матраса жена шевелится, не просыпаясь, старается снова устроиться поудобнее.

Он закрывает глаза и думает: кто бы мне сказал, когда мы познакомились, что столько вместе проживем! Двое детей, общий дом, общая жизнь… а поначалу казалось – всего лишь развлекаемся, ну, молодо-зелено, выпить-переспать, все такое. Кто бы мне сказал, что эта оторва будет такой хорошей матерью! И ничего не осталось – ни пьяных танцев на столе, ни звонков в шесть утра, ни прочих юных безобразий, когда-то милых, но совершенно неуместных для взрослой женщины, матери двоих детей.

Наверно, у нее внутри до сих пор прячется та сумасшедшая девчонка… но как ее разыщешь теперь? Вот и выходит: я люблю совсем не ту женщину, что полюбил когда-то, думает он, но засыпает прежде, чем успевает понять, печалит его потеря старой любви или радует обретение новой.

27.1

1995 год

Остров свободы

Джейн двадцать шесть лет. Глаза – как у девочек в японских мультиках. Кожа бледная, как обезжиренное молоко, – если забыть про светлые пятнышки веснушек. Густые рыжие волосы в распущенном виде едва доходят до плеч, но об этом мало кто знает: обычно они собраны в строгую прическу со множеством шпилек и заколок. Искусственно-алый цвет накрашенных губ. Невысокий каблук. Приталенный черный жакет с большими пуговицами. Черная прямая юбка до середины бедра, в опасной близости к мини. Узорчатые черные чулки – легкий игривый намек, точь-в-точь как у Кейт Мосс в последнем Vogue.

С соседнего стола кивает Бетти Уайт – крашеная блондинка, такая же худосочная, тоже вся в черном:

– Ты как?

Джейн пожимает плечами:

– Нормально.

– Как все прошло?

Светлые, почти невидимые брови взлетают, серые радужки закатываются под верхние веки. Мол, что тут говорить, ты сама как думаешь?

Джейн включает компьютер, открывает Excel и начинает сверять цифры. Что им обещал отдел статистики в прошлом году? А что выходит на самом деле? В конце той недели отчет должен быть на столе у босса. Придется задержаться сегодня – и так пропустила два дня, небось в субботу тоже придется сюда переться. Как все не вовремя!

С мамой всегда так.

Как и просила Марго Харт, ее пепел развеяли над океаном на западной оконечности Корнуолла. Питер не смог поехать – не удалось перенести дежурство в больнице, – и Джейн одна стояла на площадке кирпичного маяка вместе с мамиными подругами. Она немного злилась на Питера и старалась не слушать, что говорит тетя Рита, но слова, знакомые с детства, все равно проникали прямо в мозг: мир и любовь, женское освобождение, последнее путешествие, Серебристая Гавань… Джейн держалась молодцом, только судорожно дернулась, когда тетя Рита, высыпав мамин пепел в серый, с белесыми прожилками пены, океан, прошептала дрожащим голосом: «Да примет Великая Мать твою душу!» – дернулась скорее от отвращения, чем от горя.

Усопшую помянули на крыльце отеля, знававшего лучшие времена где-то в прошлом веке. Тетя Рита свернула косяк толщиной со здоровенную сардельку, и Джейн поежилась, ожидая комментария про фаллическую форму и про то, что покойная любила хороший хер, – но обошлось.

Джейн давно не курила – повело с первой же затяжки. Пришла в себя только в купе лондонского поезда – от голоса тети Риты, зазвучавшего резко, будто включили звук в молчавшем телевизоре:

– …То, что современные анархисты называют Временными Автономными Зонами. И мне, Джейн, кажется, они неправы в одном: это вовсе не обязательно такая штука, типа пиратской республики Мадагаскара, Фиуме или Парижской Коммуны. Любой уникальный момент пространства-времени – это Автономная Зона. Слово «Временная» можно выкинуть, никакого времени нет, это еще Эйнштейн доказал, не говоря уже о докторе Хоффмане. Есть такой кусок вечности, Автономная Зона посреди безбрежного универсума, и она сохраняется навсегда. Не только пока я об этом помню, но даже когда я умру, когда умрут все, кто помнит твою маму молодой, – эта зона, где мы с ней молодые гуляем по веселому Лондону, останется навсегда. Понимаешь?

Рита рассмеялась, и ее крупное тело заколыхалось в такт смеху.

Джейн кивнула и прикрыла глаза.

Лет тридцать назад Марго Харт звали принцессой Марго – она была слишком юна для королевы, – а тетю Риту, юную Риту Грей-Темпл, звали милой Ритой, lovely Rita – само собой, в честь песни «Битлз». Они были неразлучными подружками, принцесса в короне из полевых цветов на светлой головке и милая Рита, жгучая брюнетка с густо подведенными глазами. Две звездочки свингующего Лондона, две юные феи, девочки-обманщицы, проказницы и баловницы.

Сохранилась черно-белая фотография: одетые в клетчатые купальники, они сидят, раздвинув ноги, на фоне дощатой стены. На лицах – кокетливая скука, в глазах – деланое разочарование. Жизнь так сложна. Все так плохо. Что нам остается? Мы тоже будем плохими!

Две хулиганки, красотки, динамщицы.

– Я так горжусь, что ты закончила университет и сама снимаешь квартиру, – говорила Марго. – Я-то в твоем возрасте вообще не умела работать. Мои старики сидели без гроша, а Рита сбежала из дома, так что денег у нас не было ни пенни, и мы клеили богатых стариков – одна знакомилась, строила глазки, шла с ним в ресторан, а тут подваливала вторая, будто бы случайно там оказалась. Присаживалась за столик – и тут уж мы расходились! Французские закуски, суп понаваристей, потом цыпленок или кусок мяса, и на десерт – полную тарелку пирожных! Мы вечно были голодные, могли съесть быка. Еще удутые были все время – так что на сладкое тянуло представляешь как! Удивительно, что мы не растолстели на такой диете… хотя чего удивляться, ели-то досыта не каждый день! Рита, правда, потом наверстала упущенное – видишь, какая она теперь?

Джейн только вздыхала. Ей казалось, нет никакой доблести жить за счет старых похотливых богатеев – тем более если ты говоришь о феминизме и женском освобождении. Впрочем, кажется, до феминизма дело дошло только в семидесятых, а веселое десятилетие прошло под знаком голодного гедонизма. Наверное, это была своеобразная компенсация за нищее послевоенное детство, оправдывала маму Джейн.

Занося цифры в ячейки Excel, она думает, что для матери и ее подруг шестидесятые так и не закончились. И, значит, она, Джейн, застала слабый отзвук свингующего Лондона – двадцать два года, пока жила вместе с матерью, он прятался на кухне, в соседней спальне или, хуже того, взрывался посреди ночи аккордами Джимми Пейджа и скороговоркой «Сержанта Пеппера».

Как там? «Если ты помнишь шестидесятые, значит, ты в них не жил». Джейн жила рядом с ними и, видимо, поэтому помнит их слишком хорошо. Помнит – и не любит.

Двадцать шесть лет, неплохой диплом, скучная работа в страховой компании, нормальная зарплата, карьерные перспективы. Это и есть женское освобождение.

Вот только очень не хочется приходить сюда в субботу.

Джейн сдала этот отчет, а через три недели – другой. Наступил март, потом – апрель. Понемногу теплело, и Джейн с Питером радовались экономии, перестав топить в квартире. Они сидят на маленькой кухне, утренний кофе, полчаса до выхода на работу.

– Я в пятницу свободен, – говорит Питер. – Может, сходим вечером в «Кинетик»? Закинемся чем-нибудь, потанцуем.

Джейн морщит бледный веснушчатый носик.

– Ты же знаешь, не люблю таблеток, – и начинает укладывать непослушные рыжие волосы, глядя в зеркальце и зажав в зубах шпильки.

Из всех таблеток Джейн признает только противозачаточные. Пьет аккуратно, никогда не пропускает – хотя боится сознаться себе, что секс у них даже реже, чем ее месячные.

– Ну я-то врач, мне положено верить в химию, – смеется Питер.

Джейн кивает. Он верит, да. Когда они только встретились, целый вечер рассказывал, что возьмись фармацевты всерьез за тропические болезни, с ними было бы покончено в ближайшие годы. Но, конечно, куда прибыльней лечить депрессию и старческую импотенцию да раз в пять лет выпускать новые модификации старых лекарств, сохраняя патенты. Джейн еще подумала тогда, что с такими взглядами этот юноша наверняка понравится маме – и это был единственный минус, который она у него нашла.

И вот он сидит напротив, худощавый, поджарый, крепкий, если бы не очки – ни за что бы не приняла за врача. Допивает кофе, отставляет чашку.

– Тогда, может, в кино?

Джейн втыкает последнюю заколку и тянется за помадой.

В кино? Так редко получается, чтобы оба были вечером дома и утром никому не надо было на работу… даже и забыла, что делают по вечерам нормальные пары. Ну да, врач, гибкий график плюс еще диссертация – и у нее самой работы невпроворот, особенно когда пообещали прибавку к Новому году. Двадцать шесть лет, карьерные перспективы.

– Давай в кино, да, – отвечает Джейн и проводит помадой яркую густую линию, пряча за ней тонкие бескровные губы.

В пятницу вечером внезапно назначили конф-колл с восточно-европейским филиалом: надо было срочно обсудить ситуацию на новых рынках, открывшихся аж пять лет назад, после падения Стены. Значит, в кино они так и не сходили, а потом наступил сезон отпусков, работы стало еще больше, Питер добился, чтобы его включили в команду, тестировавшую новое средство от какой-то редкой африканской болезни, и с ночного дежурства сразу отправлялся в лабораторию, так что даже по утрам они виделись всего пару раз в неделю. Зато на улице – теплынь, даже в офисе все в майках на бретельках, жакеты надевают только на важные встречи. Но майки, конечно, тоже черные – как же иначе. Так модно, да к тому же черный подчеркивает прозрачность кожи и молочную белизну ключиц, Джейн считает, ей идет. Но все равно однажды в июле Бетти говорит, затягиваясь сигаретой у кофе-машины:

– Плохо выглядишь, подруга, – и прихлебывает из пластиковой чашечки, оставляя на ней следы помады, такой же яркой, как у Джейн.

Джейн пожимает плечами, по-модному – как у Кейт Мосс – худыми. Мол, нормально выгляжу, работы только много. Плюс бессонница – особенно когда Питера нет дома.

– Тебе надо расслабиться, – говорит Бетти. – Может, закинемся как-нибудь в пятницу на опен-эйр? Я на двоих возьму.

Джейн качает головой:

– Не, я всего этого не люблю. Народу много, да и вообще… танцы – это не мое.

– Не глупи, – говорит Бетти, – что значит – не твое? Я тоже думала – не мое, а потом пошла на латино, и все получилось.

– Латино? – переспрашивает Джейн. – На опен-эйре?

– Да нет, в Брикстоне один парень учит танцевать румбу.

При словах «один парень» у Бетти загорается в глазах едва заметный огонек, и Джейн отворачивается, чтобы не думать о маме и тете Рите. Вместо этого она представляет Питера, вспоминает, как приятно засыпать, уткнувшись носом в мускулистое упругое плечо.

– Хочешь, вместе сходим? – говорит Бетти. – Народу мало, тебе понравится.

Ох, Бетти, Бетти… Джейн, улыбаясь, качает головой.

Проходит месяц. Клинические испытания вступают в решающую фазу. Однажды, проснувшись ночью, Джейн видит: голый по пояс Питер сидит за столом и при тусклом свете накрытой рубашкой лампы перепроверяет расчеты. До утра Джейн не может уснуть, ворочается с боку на бок, время от времени глядя на его широкую спину. Резинка подаренных ею модных боксеров «Кевин Кляйн» виднеется из-под джинсов: выглядит сексуально, но секса у них давно уже не было.

У самой Джейн тоже хватает работы: нужно мониторить состояние страхового рынка Восточной Европы, в будущем месяце компания открывает филиал в Москве – и Бетти едва не отправили туда на полгода ассистенткой директора. Еле отбилась: не, ты представь, там же холод, зима, водка и бандиты! И вот спорим – ни одного ночного клуба!

Джейн смеется. Лично она последний раз была в ночном клубе лет пять назад и вряд ли выберется в ближайшие десять. Да и не надо: сегодня вечером Питер обещал освободиться пораньше, сходят наконец в кино, как обычная пара мидл-класса.

Джейн уже выключает компьютер, когда секретарша на ресепшене переводит на нее входящий звонок: это Питер. Он звонит из приемного покоя, на заднем плане кто-то кричит, слышно плохо, Джейн разбирает только отдельные слова – ЧП, контрольная серия, внезапные осложнения – и понимает: кино опять отменяется.

– Ну и ладно, – говорит она в пустоту кондиционированного воздуха, – лучше поработаю.

– Еще не хватало, – откликается Бетти. – Ты уже компьютер выключила. Ну его на фиг, пошли со мной, а то снова досидишь до ночи, потом не уснешь.

– А куда ты? – спрашивает Джейн. – Опять на рейв?

– Нет, нет, – говорит Бетти, – какой рейв в четверг? Я в Брикстон, на свою румбу. Очень прошу, пошли вместе, а? Что ты все за монитором сидишь? Молодость бывает один раз, сама знаешь. Надо же и повеселиться!

Джейн думает, что один раз маминой молодости так затянулся, что, похоже, в их семье запас веселья израсходован на поколение вперед, – но тут Бетти корчит жалобную уморительную рожу, и Джейн становится страшно неохота снова включать компьютер с этими чертовыми таблицами. Она решительно кивает и вытаскивает заколку из волос.

«Один парень» оказался похожим на Питера – такой же высокий, мускулистый, поджарый, прямая спина, широкие плечи. Разве что без очков.

И еще – черный. Не смуглый, как латиноамериканцы, которых Джейн встречала в своем университете, а совсем черный, как уборщики у Питера в госпитале или растаманы, заходившие много лет назад к Марго.

Он сказал: меня зовут Эдуардо Фернандес. А меня – Джейн Харт.

Вот и славно, вот и начали.

Эдуардо вертит в руках CD, радужные блики вспыхивают на тонких серебристых окружностях. Слушай, девочка, говорит он, румба – это не танец для неженок и недотрог, белые девушки не умеют танцевать румбу, и уж тем более – англичанки. В тебе должна быть кровь черного континента, жар антильского солнца, сила карибских приливов – только тогда ты сможешь почувствовать, что такое румба.

Он берет Бетти за руку и ставит перед собой, точно какой-то неодушевленный предмет, манекен. Бетти и в самом деле едва шевелится – только все гуще багровеет румянец на щеках.

– Сколько раз я тебе объяснял, – говорит Эдуардо, – все очень просто. Мужчина следует за девушкой, словно стараясь прижаться к ней бедрами, а девушка, словно играя, отодвигается, избегая касания.

В объятиях огромного Эдуардо худенькая Бетти кажется фарфоровой куклой – белоснежной, хрупкой, лишенной всякой жизни. Она движется, как марионетка, – скованно и неловко.

– В этих двух «словно» – вся суть румбы, – продолжает Эдуардо. – Она похожа на преследование, на нападение, на угрозу изнасилования – но эта угроза никогда не сбывается.

Он отпускает Бетти, и она, как в забытьи, пятится еще на несколько шагов, пока не упирается в кирпичную стену подвала.

Эдуардо вставляет диск в проигрыватель и протягивает Джейн руку:

– Хочешь попробовать?

Джейн кивает. Ей нравится Эдуардо, и ей смешно, что Бетти – веселая, заводная Бетти – так растеряна и подавлена. Ха, думает Джейн, да она влюблена как школьница!

Эдуардо улыбается, и Джейн улыбается в ответ. Самоуверенный самец, уж на нее-то его чары не подействуют.

Джейн протягивает руку, и Эдуардо нажимает кнопку плеера.

Несколько гитарных аккордов, потом вступают барабаны, запевает глухой баритон. Джейн не знает испанского и не понимает, о чем песня, но вдруг Бетти слышит, как Джейн подхватывает, повторяет, подпевает чужим, незнакомым голосом, выкрикивает неведомые слова, кричит, вцепившись в руку Эдуардо, теряя сознание, проваливаясь туда, где горят ослепительно-белые огни костров, где черный бархат ночи обволакивает тело, где тысячами глаз смотрят с небес неведомые звезды…

Ночью Джейн металась по подушке, пугая Питера, раскидав рыжие, отдающие медью волосы, бормотала по-испански. Ей казалось, она повторяла строчки из румбы, что-то вроде: приди, приди ко мне, мой милый, меня покрепче обними, войди в меня, как входит путник в дом, распахнувший свои двери, я жду тебя, как ждет Даная, раскинув руки, обессилев… что-то непристойное и постыдное, откровенней панковской матерщины, вульгарней любой «Эммануэли». Но она не знала испанского, и Питер тоже не знал, так что, может, это была всего лишь детская считалка или перевод песен «Битлз» и «Роллинг Стоунз», а может – бессвязные слова безо всякого смысла, глоссолалия, тревожное, отчаянное бульканье чужой речи, пузырями лопавшейся на пересохших потрескавшихся губах. Жар, лихорадка, высокая температура – и Питер профессиональным движением прикладывает ладонь ко лбу, и что же? Он холоден как осенняя вода Темзы, как лондонский туман, как сердце английской старой девы.

Джейн заснула под утро, проснулась за полдень. Питер уже в клинике, она лезет под ледяной душ, пытается очнуться. Слушай, девочка, говорит она себе, мелко дрожа под струями воды, ты, наверно, просто влюбилась. Тебе хочется этого Эдуардо с его животной энергией и природным эротизмом… Хмммм, – и она выключает воду, – звучит расистски, да и вообще – мне двадцать шесть лет, что я, не знаю, что такое хотеть мужчину? Глупости.

Джейн снимает трубку и звонит в офис. Слабым голосом говорит секретарше, что, кажется, простудилась и отлежится.

Через полчаса она уже в Брикстоне, стучит в знакомые двери. На мгновение сердце сжимается – вдруг никого нет? Вдруг перепутала адрес? Вдруг ей все приснилось, и завтра Бетти скажет, что никуда они не ходили, а Джейн осталась на работе и уснула, анализируя тренды восточноевропейского рынка?

Она еще раз стучит. От подмышек острый запах пота, запах паники – не перебить никаким дезодорантом.

Эдуардо стоит в проеме. На этот раз – не улыбается.

– Ты снова пришла, девочка, – говорит он. – Проходи, я сейчас позову Марию.

– Кто такая Мария?

– Моя сестра, – отвечает Эдуардо. – Мы вместе приехали сюда еще детьми.

– Откуда? – спрашивает Джейн, слушая приближающиеся из глубины дома шаги.

– С Кубы, – говорит Эдуардо. – Родители бежали от Кастро.

Что знает Джейн про Кубу? Диктаторы и бордели, черно-белый фильм «Наш человек в Гаване»: шахматные фигуры из бутылок виски, полуголые танцовщицы в кабаре «Шанхай». Потом – бородатые революционеры, родина или смерть, портрет Че Гевары на футболках и плакатах. Когда-то – часть всемирной коммунистической империи, сегодня – не то последний оплот тоталитаризма, не то – очередная Автономная Зона, время жизни которой слишком затянулось.

А при чем тут я? – думает Джейн. – Кубой даже мама никогда не интересовалась.

Эдуардо отступает, и Джейн видит Марию. Крупная негритянка, широкие бедра, большая грудь, кожа черная, как винил маминых грампластинок, лет сорок, а может, все пятьдесят, в обычном белом платье, густые черные волосы перевязаны лентой. Мгновение она стоит, не сводя глаз с Джейн, потом подходит и берет за руки.

Она берет мои руки в свои – и тут же морская волна подхватывает и возносит меня на головокружительную высоту, до самого неба, туда, где не нужен язык, где бесполезны слова. И там, в небесной выси, облака распахиваются, как занавес, и в их просвете – женщина в серебряной короне, в синем и белом, в платье и широком плаще. И она обнимает меня, укрывает своим плащом, и покой нисходит на мою душу, и я кладу голову ей на грудь и плачу счастливыми слезами.

Комнатка тети Риты. Пятнистый от времени стол. Окурок дымится в полной пепельнице. Вихревые облачка дыма золотятся в солнечном луче, бьющем в окно.

– Тетя Рита, – спрашивает Джейн, – кто был мой отец?

Рита тяжело вздыхает. Джейн замечает седые непрокрашенные корни волос, кое-как припудренные морщины на щеках, оплывший овал лица. За месяцы, прошедшие со смерти Марго, Рита еще больше располнела: в этой крупной женщине с широкими бедрами и большой грудью никак не узнать угловатую девочку-подростка со старых фотографий.

Бетти права: молодость бывает один раз – и для Риты Грей-Темпл этот раз уже закончился.

– Наверняка Марго тебе говорила, – отвечает Рита, – и я вряд ли расскажу больше. Твоего отца звали Энтони Лиманс. Мы познакомились на съемках… «Фотоувеличения», нет, не «Фотоувеличения», «Живешь только дважды»! На студии Pinewood, точно. Он там был администратор или кто-то в этом роде. Немолодой уже джентльмен, но такой… импозантный. Мы сначала хотели раскрутить его на деньги, но в конце концов все-таки трахнули его, такой он был милый. Мы даже оставили свои телефоны, хотя он ни одной из нас не перезвонил… Ну а потом Марго попала в аварию, два месяца провалялась в гипсе, и тут-то и выяснилось, что она залетела, а аборт уже поздно делать. Ну мы решили: не стоит твоему отцу ничего говорить. Тем более он-то нам телефон не оставил.

– Этот Энтони… он был… черный? – спрашивает Джейн.

Рита смотрит на нее изумленно.

– Упаси Господи, – смеется она. – То есть не в том смысле, что мы были расисты… у нас обеих, разумеется, были черные любовники, и они были очень, очень хороши… как говорится, once black never back… но твой-то отец – как он мог быть черным? Ты в зеркало когда последний раз смотрела? Ты белокожая, как альбинос. И рыжая. Марго всегда ныла, что ты на солнце сгораешь за полчаса. Какие негры, ты смеешься?

– Мне не смешно, тетя Рита, – говорит Джейн, и Рита видит: девочке в самом деле не смешно, какой уж тут смех, если средь бела дня, посреди Лондона в двадцать шесть лет ты впервые встретила Йемайю, Великую Богиню Плодородия, покровительницу луны и воды, причем встретила без всяких грибов или кислоты, какая кислота, сейчас ведь не свингующий Лондон – но вот тут напротив сидит девочка (а я знаю ее с рождения), кусает блеклые губы и всё никак не может сказать: «Тетя Рита, у меня открылся дар разговаривать с духами», – а я думаю: жалко, Марго не дожила, она бы порадовалась, она всегда в тебя верила, несмотря на твой дурацкий университет и тупую работу. Вот и хорошо, девочка, что ты разговариваешь с духами, значит, мы не зря веселились, значит, семя взошло, и молодость не зря пришлась на зарю эры Водолея, и всё, что было потом – семидесятые, восьмидесятые, вот теперь – девяностые, – всё озарено светом нашей молодости, золотого свингующего десятилетия, которое невозможно описать, можно только стараться припомнить, пытаться повторить, снова и снова.

– Тетя Рита, – говорит Джейн, – вы не думайте, я не сошла с ума, просто у меня…у меня открылся дар. Я разговариваю с духами. Но я хочу спросить только – почему я разговариваю с африканскими духами? Почему не с какими-нибудь луговыми эльфами, кельтскими божествами, с чем-нибудь домашним, английским, знакомым… ведь даже мой отец – импозантный английский джентльмен?

Джейн пытается прикурить и не может. Милая Рита берет ее кисть в свою и, сдержав дрожь, подносит огонь к сигарете.

– Какая разница? – отвечает она. – Я всегда говорила твоей матери, что все в мире едино. Как наверху – так и внизу. Что в Лондоне – то и в Нью-Йорке. Или в Москве. Или в Дарфуре. Есть всего несколько историй – и нам рассказывают их в разных декорациях, с разными актерами. Ночью, когда ты была зачата, твой отец говорил, что свингующий Лондон напоминает ему довоенный Шанхай, в котором он не был, но о котором много слышал. Мой французский любовник сравнивал наше время с парижской бель эпок, началом ХХ века, годами судорожного веселья в преддверии двух мировых войн. Может, для твоих духов нет разницы между Лондоном и Гаваной, чернокожей негритянкой и рыжеволосой Белоснежкой? В конце концов, это не ты разговариваешь с духами – это духи хотят что-то сказать тебе.

Днем в пустой квартире Джейн стоит голая перед зеркалом, впервые со школы пристально всматриваясь в свое отражение. Тяжелая медная грива, с трудом поддающаяся расческе, густой волной спадает на плечи. Все остальное – одно огорчение: узкие мальчишеские бедра, золотистый пушок внизу впалого живота, плоский зад, маленькая грудь, белесая веснушчатая кожа… не то анорексия, не то героиновый шик. Неудивительно, что до Питера мальчики почти не обращали на нее внимания.

Почему Йемайя выбрала именно это несовершенное тело? Выходит, тропы африканских богов так же неисповедимы, как пути Бога англиканской церкви.

Джейн вставляет CD в аудиоцентр. Несколько гитарных аккордов, потом вступают барабаны, запевает глухой баритон. Дрожь поднимается от пяток – вдоль щиколоток и икр – к коленям и бедрам, наполняет кровью скрытые губы, округляет ягодицы, надувает живот и груди, воинственно вздымает соски. Глаза Джейн закрыты, но ей уже не нужно зрение, чтобы узнать свое новое тело – сосуд, наполненный плодородной силой, скакун, несущий божественную всадницу.

Нелюдимая девочка, росшая среди стареющей богемы свингующего Лондона.

Застенчивый подросток, избегавший мальчиков и боявшийся дискотек.

Робкая девушка, навсегда отдавшая свое сердце Питеру – первому же мужчине, который с вожделением на нее посмотрел.

Верная жена, несмотря на пилюли, не признававшая секс без презерватива – лишняя страховка от беременности…

И вот теперь она стала женщиной, готовой принять в свои объятия всех мужчин мира, раскрыться навстречу их желанию, поглотить их семя, выносить их детей.

Джейн знает: этой новой женщине нечего делать в Лондоне, знает задолго до того, как Мария скажет:

– Тебе надо уезжать. Ты не можешь уехать в Нигерию, но знай – Йемайя, la Virgen de Regla – покровительница Гаваны, ее защитница. Уезжай на Кубу, дочка. Там тебя ждут.

Джейн уволилась через месяц. Бетти, поджав тонкие губы, нерешительно предложила устроить отвальную и с облегчением вздохнула, когда Джейн отказалась. Они обнялись на прощанье, и, прижимая к груди напряженное худое тело бывшей коллеги, Джейн поняла, что очень скоро забудет офис напрочь: статистику страховых случаев, компьютерные таблицы, само умение работать на компьютере, планы восточноевропейской экспансии, фамилию босса, имя секретарши. Все, что сохранит память о Бетти, почему-то считавшей Джейн своей подругой, – воспоминание о ее танце тем первым вечером в Брикстоне: угловатый манекен, скованно и неловко двигающийся на шарнирах в сильных руках Эдуардо Фернандеса. На мгновение Джейн становится обидно, что именно такой – механически-безжизненной – она запомнит девушку, с которой сидела рядом целых два года, но Бетти уже высвободилась из объятий и идет к своему столу, откуда мерцает монитор – призывно, как маяк на корнуолльском мысе.

– Ты как? – спрашивает дома Питер.

– Нормально, – отвечает Джейн.

– Как все прошло?

Светлые, почти невидимые брови взлетают, серые радужки закатываются под верхние веки. Мол, что тут говорить, ты сам как думаешь?

Чемоданы упакованы. Завтра утром – такси до Хитроу. Питер останется в Лондоне – дописывать свою диссертацию. Может, потом я прилечу к тебе, говорит он, но оба в это не верят.

Ночью они занимаются любовью – впервые за последний месяц. Это всего-навсего секс, думает Джейн, как странно, что множеству людей – маме и тете Рите – это занятие казалось таким важным. Когда напрямую говоришь с духами, трудно найти смысл в этом взаимном трении влажных поверхностей. Почему же… но в этот момент ритм совместного движения на мгновение захватывает Джейн, и она кончает почти одновременно с Питером.

Они лежат полуобнявшись, передавая друг другу сигарету, как Рита и Марго – косяк.

– Ты всегда будешь там чужой, – говорит Питер. – Сменив полушарие, ты не сменишь себя.

– Я уезжаю, потому что я уже чужая здесь, – отвечает Джейн. – Я уже изменилась и больше не хочу меняться. Сменив полушарие, я хочу всего лишь привести мир вокруг в гармонию с тем, что у меня внутри.

– А внутри ты что, такая полногрудая большезадая мулатка? – улыбается Питер, но Джейн не смеется, и он продолжает уже без улыбки: – Но даже если так – кто это заметит на Кубе? Для них ты всегда будешь рыжеволосой англичанкой с плохим испанским.

– Они там знают английский!

– Знали при Батисте, – пожимает плечами Питер. – Теперь небось только русский.

– Ты не понимаешь, – повторяет Джейн, – я стала другой. Во мне что-то проснулось, и оно больше меня, оно отменяет всю ерунду, которой я занималась раньше, – университет, работу, карьеру…

– …меня…

– Нет! – Джейн почти кричит. – Ты сам отменяешь себя, потому что не хочешь принять меня той, кем я стала! Я же говорю: поезжай со мной. В конце концов, на Кубе тоже есть больницы, есть медицина.

– Не могу я никуда уехать, – отвечает Питер, – я тебе тоже говорил. Я англичанин, лондонец. Я здесь родился, здесь и умру. Я не могу сделать вид, будто я – кто-то другой. У меня есть семья, есть страна, есть язык и народ. Куда бы я ни отправился – я унесу это с собой. И зачем, скажи, все это на Кубе?

Джейн не отвечает. Сигарета гаснет в пепельнице, Джейн придвигается к Питеру поближе и шепчет куда-то ему в подмышку, словно надеясь, что его тело услышит без помощи ушей:

– Знаешь, в чем между нами разница? У тебя есть страна, язык и народ – а у меня нет ничего. Сегодня я – пустой сосуд. Все, что есть у сосуда, – готовность наполниться божественной энергией, когда придет время. Понимаешь?

Уткнувшись лицом в предплечье мужа, Джейн ничего не видит, но почему-то ей кажется, что Питер еле заметно кивает.

Джейн обхватывает его тонкой, худой рукой, и на мгновение ее пронзает немыслимое желание стать огромной, как Мария Фернандес или Рита Грей-Темпл, чтобы Питер припал к ее груди и плакал, как она сама плакала счастливыми слезами на груди Йемайи… ей хочется растворить его в своих объятьях, поглотить, впитать, забрать на самый край света – но Джейн понимает: на это у нее еще не хватит сил.

Ей еще нужно многому научиться.

Гавана ждет ее.

La Virgen de Regla ждет.

Джейн поднимает голову: за окном медленно разливается тусклый лондонский рассвет.

– Я люблю тебя, – говорит она, хотя знает: это уже неважно, это уже ничего не изменит.

* * *

Долго сверялся по бумажке, два поворота налево, потом направо, да еще и номера… как здесь найдешь? – но сошел с изрытой трещинами тропы, обогнул массивный мраморный крест, задел крыло ангела, чуть тронутого зеленой плесенью времени, – и вот стоит, опустив глаза, смотрит на плиту, перечитывает имя-фамилию, годы жизни.

Ну, значит, здравствуй.

Полуденное солнце делает цвета ярче: трава на пологом могильном холме сверкает изумрудом, два невзрачных беленьких цветочка горят, как ночные фары, передают привет с той стороны, почти подмигивают.

Старик стоит, опершись на палку. Тяжелое дыхание, каждый вздох – как последний. Скоро уже действительно – последний.

Опять смотрит на дату, хотя, конечно, и так помнит. Тридцать восемь лет. Кто бы мог подумать, жизнь оказалась такой длинной!

Край плиты чуть надколот. Похоже, время обломало свои зубы о твердый камень – но это только пока, у времени всегда всё впереди. Если бы мы лежали рядом, думает он, я бы мог присматривать… черт, что за глупость!

Достает из кармана платок и, сняв очки, вытирает слезящиеся глаза. Солнечный зайчик быстрым зигзагом пересекает могилу, теряется в траве. Старик вертит очки в руках, стекла вспыхивают на солнце, светлое пятно туда-сюда елозит по надгробной плите. Сухие губы чуть заметно улыбаются.

Тебе бы понравилось, еле слышно говорит он.

С кряхтением присев на корточки, проводит узловатыми пальцами по выщербленному камню. Имя, фамилия, две даты. Шершавые края букв, словно плохо затянувшийся шрам на коже. И камень тоже теплый, как кожа, ну, неудивительно, на таком-то солнце!

Надо собраться с силами и встать, думает старик. Сосчитать до тридцати восьми – и встать.

Но все также неподвижно он сидит, нахохлившись, словно большая птица, словно недовольная горгулья. Черное надгробное изваяние, ангел-хранитель воспоминаний, недолговечный памятник.

28

1999 год

Веселые проказники

…А дом, где жил Кен Кизи со своими Веселыми проказниками, никто не может найти. Говорили, местные власти его срыли еще в шестидесятых, когда туда толпами валили хиппи, типа на кислотные паломничества. Но, я думаю, это неправда: даже если бы дом срыли, люди бы помнили, где он был, и могли бы показать место. Дело совсем в другом: дом Кена Кизи – это как замок Монсальват в легенде о Граале, его может найти только чистый душой, по-настоящему верный духу шестидесятых. И если он найдет этот дом, ему там нальют апельсинового сока с настоящей кислотой Аузли – и тогда он живым войдет в царство праведных, и ему откроются все сокровенные тайны бытия… потому что кислота от Аузли – она не выдыхается от времени, она как вино – становится все круче и круче. Поэтому от нее никаких отходняков, одни прорубы.

Говорят, один студент Стэнфорда целый семестр изучал только культуру калифорнийских шестидесятых, а потом поехал в Ла-Хонду, найти дом Кена Кизи. Он про Веселых проказников все знал – буквально по именам и прозвищам, прям как агент ФБР какой-то. Бродил там неделю – но не нашел ничего, а как вернулся – впал в депрессняк, заперся у себя, лег лицом к стене и штукатурку ковырял, пока его в Менло-Парк не увезли, в тот самый госпиталь, где когда-то Кен Кизи впервые кислоту и попробовал. Может, он там и встретил его призрак – но наружу уже не вышел, так и сидит в дурке на антидепрессантах и психотропах.

А другой студент Стэнфорда ни хрена не учил, сначала курил дурь, потом стал ездить в Сан-Франциско на рейвы и есть «экстази», а там и до кислоты добрался. И вот как-то после одного особо сильного прихода закинулся он спидами, сел на велосипед и поехал в Ла-Хонду. Ни о каком Кене Кизи он вообще ничего не слышал – просто во время трипа ему в голову ударило: надо, мол, утром взять велик и сгонять в Ла-Хонду. Ну и в лесу, не успел толком с шоссе съехать – набрел на тот самый дом. А там, понятно, какие-то длинноволосые мужики, совсем молодые, ничуть не постаревшие. Пригласили к столу, налили соку, поставили «Грейтфул Дэд»… за жизнь потрепались… мол, что да как, чего там нынче во Вьетнаме и все такое прочее. А потом, когда он уже вырубаться начал, посадили в тот самый автобус – ну, как на фото: цветочки, пацифики, все такое – и отвезли домой.

Проснулся он утром у себя в комнате, а у него – записка из деканата, так мол и так, если до конца недели не сдадите свою курсовую – выгоним нафиг, чтобы не позорил Стэнфордский университет. Студент этот перепугался, сел за компьютер, открыл файл – и тут сразу у него в голове вся работа и всплыла, будто уже сделанная: и общая концепция, и интерфейсы, и куски кода, и даже маркетинговая стратегия на первые два года. Три дня никуда не выходил, стучал по клавишам. А потом не только сдал на А+, но и сделал из нее стартап, поднял инвестиции и в прошлом году вышел в паблик.

А третий студент учился в бизнес-школе, но у него была подружка, с которой они дули иногда и «экстази» принимали. И вот он однажды гулял в Ла-Хонде и случайно наткнулся на этот дом. Ну, он-то знал, что это такое, сразу – шасть туда! Чувачки, конечно, ему тоже – садись за стол, выпей соку… а он струхнул, думает: выпью сейчас этой кислоты и бэд трип тут же словлю – место-то стремное! – а то вообще умом тронусь. Ну, и отказался, мол, не любит апельсиновый сок и вообще, пора идти. Его, конечно, отпустили – кто ж насильно такую кислоту дает? – а когда он из лесу вышел, вдруг обломался страшно. Вот ведь, думает, какой я шанс упустил! Может, я бы тоже свой стартап сделал или еще чего! Или бы мне открылся ответ на Главный Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального! Развернулся он – и назад в лес. Но никакого дома там, конечно, уже не было…

И стал он тогда каждый день в Ла-Хонду ездить и по лесу бродить. Так и бродил, пока не загрызла его пума… нашли обглоданным совсем, только по часам «Патек Филипп» и признали. Все говорят: сгинул парень ни за что.

Но кто знает, что ему открылось?

– Значит, основная идея вот такая: мы выходим на азиатские рынки. Филиппины. Индия. Любая страна с хреновой экономикой, которая поставляет гастарбайтеров Первому миру. И что больше всего хотят эти люди?

– Заработать денег? – говорит Джек.

– Получить грин-карту? – предполагает Дина как потенциальный иммигрант и, значит, куда лучший знаток психологии филиппинцев и индусов. Она отпивает из чашечки. Джек говорил, настоящий итальянский эспрессо – не то что бурда, которую выдают за него в «Старбаксе». На Динин вкус – кофе как кофе, ничего особенного.

– Да нет же! – Пол поднимает руку, распахивая ладонь навстречу собеседникам, словно пророк на иконе. – Они хотят быть на связи со своими родными дома!

– Вообще-то для этого и придумали Интернет.

– Повторяю: бедные страны. Хреновая экономика. Никакого Интернета. Интернет есть только там, где гастарбайтер, – а у его родных нет.

Желто-оранжевый клин разрезает пар над чашкой. Если вернуться взглядом к его истоку, если пройти сквозь витринное стекло модного – в Москве бы сказали «стильного» – кафе на Юнивер-сити, пролетев сквозь вечнозеленые ветви платанов, встретишь в голубизне северокалифорнийских небес охваченный сиянием солнечный круг, вокруг – небо, как на рисунке из старой советской песни. Никогда не приходило в голову, что «пусть всегда будет…» – это почти что буквальный перевод “let it be”.

– О’кей, пусть будет так, – кивает Джек. – И что ты предлагаешь? Снабдить Филиппины Интернетом?

– Нет же! – Пол поднимает палец, внимание, сейчас вылетит птичка, ради этого все и затеяно, сейчас, ну же… – Нет! Здесь, в Америке, снабдить филиппинцев специальным устройством. Экранчик, видеокамера, плата памяти и телефонный разъем. Выглядит как небольшая книга, стоит гроши. Филиппинец записывает видео, мы его сжимаем и закидываем в память. Потом он включает эту штуку в телефонную розетку, и видео по проводам отправляется…

– …в Интернет, которого нет у его родных!

– Нет! Оно отправляется к нам на сервер, а оттуда – ночью, когда на трафик льготный тариф, – в Манилу. Там у нас тоже офис. И оттуда мы беспроводной связью, фактически как в телике, рассылаем это видео по локальным офисам… точнее, по каким-нибудь местным сетевым супермаркетам. Они принимают это видео с помощью обычной тарелки, пишут на VHS, и когда туда приходят родные нашего гастарбайтера – вручают им кассету. На все про все уходит меньше суток – быстрее, чем послать кассету почтой, и на самом деле даже дешевле.

– …потому что ночной трафик, – кивает Джек.

Дина ставит пустую чашечку в центр блюдца, почти беззвучно. Хочется закурить, но здесь в кафе не курят, это она уже выучила. Смотрит на Пола: широкоплечий, темноволосый, загорелый. Белая майка с каким-то логотипом на груди. Похож на Дэна, вдруг понимает она и спрашивает, только чтобы не пялиться молча:

– Думаешь, люди будут покупать твои девайсы?

– Мы будем давать их напрокат! Или даже раздавать бесплатно, а деньги брать за передачу файлов.

– Ну, нормально, – говорит Джек, – звучит убедительно. Так к кому ты с этой телегой сегодня идешь? В «Клейнер Перкинс»?

– Нет, к Джонатану Краммеру. Чувак с Восточного побережья, поднялся еще в восьмидесятые, а последние несколько лет инвестирует в доткомы. Я ему через знакомых забросил письмо – и он меня позвал к себе сегодня.

– Где у него офис?

– Я еду к нему домой, чувак! У него роскошный особняк в Хиллсборо.

Джек уважительно присвистывает. Ему бы пошли очки, думает Дина. Да небось он их и носил, пока не вставил линзы или не сделал операцию на хрусталике.

– Круто, – говорит Джек. – А название уже придумал?

– Хотел что-то вроде «Видеограмм», но…

– Не, не годится, наверняка слово уже застолбили.

– Компитограмм? – предлагает Пол. – В честь отца-основателя?

– Не, фамилия в названии – прошлый век, – качает головой Джек. – Надо что-то оригинальное…

Почему-то оба парня поворачиваются и смотрят на Дину. В самом деле, что может быть оригинальней, чем спросить совета у русской девушки, которая ни бельмеса не понимает в дотком-бизнесе?

– Возьмите какое-нибудь филиппинское слово, – предлагает она, пожав плечами. Мол, что я, в самом деле, вам предложу оригинального? Я переводчик, а не копирайтер.

Ребята неожиданно в восторге: вау, да, отличная идея, как там называют себя филиппинские гастарбайтеры? Пиной? Вот, пусть будет «пинойграмма»!

– Если бы сейчас не было утро, я бы предложил за это выпить, – говорит Джек.

– В Москве сейчас глубокая ночь, – отвечает Дина, – так что хотя бы пиво мы можем себе позволить.

Много все равно не выпьют, думает она, оба за рулем, а тут не Москва: все соблюдают законы.

На улице – яркий солнечный свет, идеальная температура, как шутили когда-то, «на десять градусов ниже тела», они проходят мимо старого ложноклассического кинотеатра, красно-белая надпись Stanford над вывеской, где печатными буквами выложено: «“На небесах от счастья”: ретроспектива Ольги Норманд» – о, черно-белая классика, местный «Музей кино» или даже «Иллюзион», Мите бы понравилось.

Дина вертит головой, и Джек с гордостью аборигена обводит пейзаж широким взмахом руки:

– Здесь на каждом кафе можно повесить доску: «В этом здании заключено контрактов на полмиллиарда долларов».

Дина только улыбается: ну что ж, в Москве она тоже знает парочку таких мест. Правда, контракты там немного другие, но нынче русских быстрыми деньгами не удивишь. Удивляет скорее, что одеты все, как обсосы. Вот Джек – говорят, неплохо заработал на своем опционе, а все те же «ливайсы» и тишотка, что на простых студентах. И девчонки тоже: футболка, джинсы, кроссовки… Дина всю неделю ловит на себе взгляды: еще бы, туфли на каблуке, не дорогие, но стильные, дизайнерская юбка чуть выше колена, японский ассиметричный жакет, прическа из лучшего московского салона, прямо перед отъездом, за безумные деньги…

На парковке Джек щелкает брелоком – его «форд» отзывается коротким писком из дальнего угла. Было бы у меня столько денег, думает Дина, купила бы себе какой-нибудь джип. Не бандитский, нет, какой-нибудь навороченный «субару». Или, наоборот, городскую машину для молодых интеллектуалов – «сааб» или «ауди». И уж точно не стала бы ездить на подержанной тачке с царапиной вдоль борта.

– А, ключами кто-то провел, – машет рукой Джек. – На вечеринке запарковался так, что никто выехать не мог. Пока меня нашли, кто-то постарался…

В Москве с этим проще: у всех машин сигнализация. Если кто загораживает выезд – пнешь пару раз ногой, хозяин сам прибегает на знакомый сигнал. Можно, конечно, нарваться, но это надо на машину смотреть.

Дина залезает на переднее сиденье, вытряхивает из сумочки «мальборо» и тянется к прикуривателю.

– У тебя ведь можно курить?

– Тебе – да, – отвечает Джек.

Старается быть галантным. Ну и хорошо, а то за эти пять дней Дина замучилась бегать курить на улицу. Тоже мне, страна свободы – ни одной курилки во всем здании!

На улице они и познакомились. Джек подошел небрежно, кивнул и попросил затянуться. Дина доверчиво вытрясла сигарету из пачки, он сделал изумленное лицо и сказал: «А, я думал у тебя косяк! У нас тут табак не очень-то жалуют!»

Дина засмеялась, Джек спросил, откуда она и что здесь делает. Узнав, что завтра Дина совсем свободна – шеф собирался квасить со старым приятелем, специально прилетевшим из Нью-Йорка, – предложил покатать по Долине, показав самые интересные места. Первым номером шла Юнивер-сити-авеню, тем более что у Джека была назначена встреча с Полом, который – Дина теперь это поняла – хотел обкатать идею своего стартапа перед встречей с инвестором.

– Здесь неподалеку, – сказал Джек, – был клуб «Биг Бит», и в нем Кен Кизи устроил свой третий кислотный тест.

– В двух шагах от Стэнфорда? – удивилась Дина. Не то чтобы она в самом деле была удивлена – просто Джек явно ждал удивления, а в ней опять сработала многолетняя привычка подыгрывать мужчинам.

– Ну да. Это же тогда было легально. Почти как рейвы сегодня.

– Я и не знала, что Кен Кизи жил здесь, – сказала Дина, и в ответ Джек предложил съездить в Ла-Хонду, поискать место, где был дом Кизи, логово Веселых проказников, исток психоделической революции.

– Что я буду тебе показывать Силиконовую долину? – сказал он. – Офисы – они и есть офисы. Давай лучше устроим экскурсию по психоделической Калифорнии. Ла-Хонда, потом Хейт-Эшбери, а вечером можно завалиться на какую-нибудь вечеринку…

– О’кей, – сказала Дина.

По-любому, психоделическая Калифорния интересней хайтека и доткомов: пяти дней переговоров хватило за глаза.

И вот теперь они стоят в пробке на 84-м хайвее.

– Жаркий день, все едут к морю, – оправдывается Джек. – Как-то я не сообразил…

Дина сидит рядом, скинув недорогие-но-стильные туфли и задрав ноги на переднюю панель. Дизайнерская юбка теперь сильно выше колен, Джек старается туда не смотреть. Дымок от «мальборо» спиралькой улетает в открытое окно, Дина лениво рассматривает свой педикюр. На переднем зеркальце покачивается круглый разноцветный брелок, не то мандала, не то уменьшенная копия средневекового витража.

– Роза северного придела Нотр-Дам де Пари, – поясняет Джек. – Бывшая подружка привезла из Франции. Очень крутая вещь, глянь, – и бросает брелок Дине на колени.

Да, действительно витраж. Даже можно смотреть сквозь него, как в калейдоскоп.

– Мило, – говорит Дина.

– Ты не врубилась, – говорит Джек, – посчитай сегменты… ну, лепестки… обычно витражная роза гексагональна: то есть в центре шесть лепестков, потом двенадцать, двадцать четыре и так далее. А здесь начинается восемь, шестнадцать и тридцать два.

– Степени двойки, – кивает Дина, – бинарный код.

– Вот именно! Можно считать, что это роза программистов. Божественное благословение от Старого Света нашей Силиконовой долине. И мы в ответ несем свет Европе.

– Свет науки? – спрашивает Дина. Она знает: умные мальчики верят в науку – что в России, что в Америке.

– Это сто лет назад люди верили в науку, – отвечает Джек. – Сегодня мы верим в технологии и в медиа. Media is the message, и, значит, средство передачи сообщения важней самого сообщения. Ведь что такое Интернет? Это распределенная сеть связанных между собой узлов. У нее нет центра, и потому она – неуязвима. Как организация подпольщиков, где каждая ячейка действует независимо, – ее нельзя уничтожить, арестовав главаря. Это точная модель человеческого знания. Если мы возьмем историю… не ту, которую преподают в школе, а настоящую историю… там же множество лакун, провалов, утерянных документов и свидетельств.

Надо рассказать ему про Фоменко, лениво думает Дина, шевеля пальцами ног: ярко-красный лак посылает привет калифорнийскому солнцу. Жалко, что у машины крыша не убирается – можно было бы загорать прямо здесь.

– Но мы все равно понимаем историю, – продолжает Джек, – потому что история структурируется не причинно-следственными связями, а подобием и общими мотивами. Причины и следствия остались в прошлом, вместе с модернизмом и идеей прогресса. В постмодернистском мире мы учимся находить гармонию не в порядке, а в хаосе.

– Чего-чего, а хаоса в моей жизни хватало, – говорит Дина.

– Но ты же смогла создать из него гармонию, – говорит Джек и снимает машину с паркинга. Проехав два метра, они опять останавливаются. – Вот и Интернет учит нас создавать гармонию из хаоса. Он экстратерриториален, это – территория свободы, где не работают законы, придуманные государством.

– Знаю я, что такое, когда не работают законы, – бурчит под нос Дина, а Джек, не расслышав, восклицает:

– Мы не пишем законы – мы пишем код! В мире новой экономики законы перестают быть методом контроля!

– Но кто-то ведь контролирует DNS-сервера, – говорит Дина, втайне гордясь, что вспомнила, как называется система, обеспечивающая работу доменов.

– Ну и что? – Джек пожимает плечами. – Это же только имена и адреса. Даже если один заблокировать, можно тут же прописать другой и снова выйти в эфир. Единственный способ – нагрянуть живьем и разнести сервер. Но можно держать его в нейтральных водах или где-нибудь в Азии…

– Но вы несамостоятельны, – говорит Дина. – Вы все равно прибегаете к помощи этих инвесторов с Восточного побережья, фондовых бирж, акций и всего прочего… мне кажется, это немного напоминает пирамиду. У нас было такое в России, лет пять назад: люди покупали акции, потому что акции дорожали каждую неделю, а потом в один прекрасный день они – хоп! – и обвалились. Пузырь лопнул.

– Бывает, – согласился Джек. – Свободный рынок – он и есть свободный рынок. Но доткомы – это не пузырь, это новый тип экономики.

– Про новую экономику я за последние десять лет много слышала, – говорит Дина, удивляясь своему раздражению. – Сначала нам обещали, что рыночные отношения наполнят магазины – и это даже оказалось правдой, но когда магазины наполнились, опустели кошельки. Потом обещали, что невидимая рука рынка расставит все по своим местам, – но почему-то эти места оказались разными для разных людей: кому-то «мерседесы» и золотые цепи, а кому-то – панель или нищета.

Зря я это всё, думает она. Разве американцу объяснишь, как мы жили последние десять лет?

– Невидимая рука рынка, – повторяет Джек, – старый добрый Адам Смит! Пресловутые либеральные ценности! Капитализм имени Эйн Рэнд! Но мы в Калифорнии отменили дихотомию анархизма и либертарианства. Беркли встречает Стэнфордскую бизнес-школу. Свобода предпринимательства не мешает общественной собственности: в компаниях, которые создаются сегодня, есть доля каждого сотрудника. Понимаешь, Калифорния – это одновременно родина протеста шестидесятых и самых головокружительных бизнес-идей девяностых. Ценности беби-бумеров привели к созданию информационных технологий, которые дают каждому из нас неограниченную свободу от государственного контроля. По сути, Интернет – это воплощение анархистской идеи общественного пространства, свободного от государства и корпораций. То, что олдскульные анархисты делали с помощью взрывчатки, а ИРМ – с помощью забастовок, мы сделаем с помощью криптографии.

– Анархия – мать порядка, – цитирует Дина старый советский фильм, где анархисты изображались карикатурными бандитами.

– Я бы даже сказал – киберанархия или даже криптоанархия, – кивает Джек, не распознав сарказма. – Структура Интернета обеспечивает децентрализацию, подрывающую идею государства, а средства шифрования дают анонимность, гарантирующую свободу.

– Анонимность? Да уже сейчас мой провайдер знает обо мне больше, чем мои коллеги!

– Так надо пользоваться анонимайзерами и средствами шифрования!

Еще пять метров – и снова остановка. Дина высовывает правую ногу в окно и кокетливо шевелит пальчиками.

– Все равно деньги печатает государство, – говорит она. – В Интернете нет денег.

– Это поправимо. Мы сделаем электронные деньги. Будем их выпускать, поддерживать эмиссию, контролировать инфляцию и все такое. Лучше даже несколько разных, чтобы была конкуренция и выявилась лучшая модель.

– Посмотрю я, как вы будете контролировать инфляцию, – говорит Дина и думает: много они понимают в инфляции! Вот у нас в 1992-м рубль за полгода упал в три раза. Мама на каждую зарплату покупала доллары и каждую неделю продавала по десятке – несмотря на комиссии банков все равно получалось выгоднее, чем держать деньги в рублях.

– Криптовалюта – это ключ ко всему! – говорит Джек.

– Шифрование данных – это ключ ко всему, – кивает Краммер, – я это всегда понимал. В моей коллекции даже есть знаменитое письмо Стивена Нейла его жене Злате, где он формулирует основные принципы криптоаналитики.

Пол изображает приличествующее ситуации восхищение. Еще бы, Стивен Нейл – знаменитый криптограф, из тех, кто во время войны ломал «энигму», а потом разрабатывал основы современного шифрования. Где, как не в кабинете с резными панелями красного дерева и панорамным окном, распахнутым на сьерру, вести разговоры о шифровании данных?

– Но вернемся к вашему проекту, – продолжает Краммер. – Для того чтобы ваш стартап не выстрелил, достаточно, чтобы кто-то соорудил нормальную видеосвязь. Как IP-телефония, только с видео.

– Очень дорого, – отвечает Пол. – Мы обходим это благодаря задержке во времени, позволяющей качать большие массивы информации по льготному ночному тарифу.

– Сегодня дорого, – говорит Краммер, – но по закону Мура стоимость передачи данных будет дешеветь по экспоненте – и, я думаю, через пару лет видеосвязь станет реальностью.

– Через пару лет мы снабдим нашими пинойграфами всех гастарбайтеров в мире, – уверенно говорит Пол, стараясь задавить поднимающуюся в душе волну паники, – и останется только приделать к ним клавиатуру и перепрошить операционку, чтобы выяснилось, что мы продали им нечто вроде ноутбука. С рынка видеопочты мы перейдем на рынок дешевых портативных устройств – и сразу окажемся там лидерами.

Эта мысль только что пришла Полу в голову, и он понятия не имеет, возможно ли вообще превратить пинойграф в портативный компьютер, – с этим можно будет разобраться позднее.

– Я вижу, вы хорошо проанализировали риски, – кивает Краммер и думает: дурачок хорошо держит удар. Будет отлично смотреться в Wired и даже в Financial Times. На самом деле меня вообще не волнует, что будет через два года. Это нормальный срок, чтобы выйти в паблик и отбить вложения. Никто сегодня не знает, где в Интернете деньги, – поэтому продаются чистые идеи. И вот эта штука с пинойграммами – вполне нормальная. Трансконтинентальная и мультиэтническая. Надо еще индусов привлечь – и всё взлетит. – Я не уверен, что надо ставить на филиппинцев, – говорит он, – возможно, лучше сразу ориентироваться на Индию или даже Китай.

– Вы, русские, не умеете себя подавать, – говорит Джек. – Вы как будто пришиблены всей этой вашей историей с коммунизмом. Вам бы объединиться, как мексиканцы или черные… залудить какую-нибудь антидиффамационную лигу. Скажем, показали в кино русского алкоголика – и вы сразу тащите продюсера в суд. Потому что я какого русского не встречу – у него PhD, нормальная зарплата и крепкая семья с детьми. А как в кино пойдешь – вечно уроды какие-то. Попробовали бы они так с другими меньшинствами!

Они идут вдоль магазинных полок. Джек хочет купить «диет-колы», а Дина – еще сигарет. Небольшой магазинчик, этакий расширенный кооперативный ларек, где вперемежку продаются сувениры, продукты и товары для дома. Дина смотрит сквозь витрину на шеренгу громадных мотоциклов, припаркованных у входа. Их владельцы рядом пьют пиво – черные кожаные куртки, металлические заклепки, бороды и татуировки на потных мускулистых бицепсах… Джек продолжает вдохновенно:

– Вам надо подтянуть молодых и клевых русско-американцев, пусть по всем телеканалам представляют новое лицо русского коммьюнити…

– А где их взять, молодых и клевых? – спрашивает Дина.

– Да хотя бы из доткомов, – отвечает Джек. – Есть же хорошие ребята… этот, в «Гугле»… Серджей Брин… на пару лет моложе меня, тоже из Стэнфорда…

– А сколько тебе? – спрашивает Дина.

– Двадцать восемь.

– Рано у вас делают здесь карьеру.

– Рано, – соглашается Джек. – Полу вот двадцать четыре, а он уже успел продать одну компанию и теперь, как видишь, продает другую.

– Мне кажется, он мошенник, – говорит Дина. – Я много таких в России видела, за милю чую. По-моему, он сам не верит в то, что несет.

– Я его спросил однажды, – смеется Джек, – а он сказал: «Когда рассказываю – верю. А когда молчу – кто ж его знает?» – и начал втирать про принцип неопределенности и влияние наблюдателя на результат эксперимента.

– Вот я и говорю: мошенник, – кивает Дина. – Ну, не из тех, что продавали половинки джинсов под видом целых…

– Это как? – недоумевает Джек. – А в примерочной…

– Это еще в СССР было, – отмахивается Дина. – Подпольные торговцы заграничными шмотками, фарцовщики назывались… джинсы продавались на улице, как наркотики… запечатанные в пленку и без примерки, конечно… ладно, долго объяснять, все равно твой Пол не из вот этих нахрапистых жуликов, а из артистичных мошенников. Мне однажды продали цветок, который питался излучением компьютера и пылью из воздуха. Его не надо было ни поливать, ни удобрять – ничего.

– Быстро завял?

– Он вообще не завял! Простоял три месяца, пока я поняла, что он целиком из пластмассы.

– Это, кстати, идея, – воодушевляется Джек, – специальные сорта пластмассы, абсорбирующие пыль из воздуха и как-то поглощающие вредное излучение. Надо понять, кто может такое разработать…

Дух предпринимательства, чтоб его! – неприязненно думает Дина и смотрит на Джека.

– Я пошутил, – смеется он. – Это, наверное, невозможно, да и в любом случае – не по моей части.

– Я и говорю: это для Пола, – кивает Дина.

– Зря ты на него так, – говорит Джек. – Пол хороший парень, а с инвесторами – это же честная игра: они, в конце концов, должны разбираться в людях. Пол из бедной семьи, я его мамашу видел на выпускном – знаешь, такая затравленная жизнью итальянская домохозяйка, хотя в молодости, наверное, была красотка… гуляла небось в золотые шестидесятые направо и налево. Пол, кстати, даже отца своего не знает… вырос где-то посреди нигде, в Миннесоте, что ли. Чудо, что он вообще поступил в Стэнфорд. Но про него уже на старших курсах было ясно, что далеко пойдет. И вот смотри – двадцать с небольшим, а за спиной уже успешный кейс.

В двадцать с небольшим, думает Дина, я вообще не понимала, на что буду жить в следующем месяце. И, если не рассматривать путанство, на рынке труда я не стоила ни гроша. Даже мой английский нужен был только инструкции к факсу читать – вот секретаршей и устроилась.

На кассе Джек вынимает золотой прямоугольник кредитки, но хозяин качает головой: только кэш.

– Ха, как в России, – говорит Дина и лезет в сумочку.

– Да ладно, – говорит Джек, – у меня в бардачке есть, я сбегаю.

– Я угощаю!

Дина смеется и, протянув десятку, закуривает прямо у кассы – ведь и сам хозяин стоит с сигаретой в углу рта. Хорошо. Вот где настоящая жизнь, не то что в Пало-Альто и Менло-Парке!

Направляются к выходу, Джек открывает ей дверь.

– А в Москве говорят, у вас в Америке нельзя девушке дверь открыть, – замечает Дина. – Типа феминистки всех отучили.

– Не, ерунда, – говорит Джек. – Я уж не знаю, разве что в Беркли… у нас в Долине все нормально. Тем более что и девушек не так уж много.

Выходят на улицу, и Дина замечает, что байкеры-то не так уж и молоды: точно за сорок, а может, и пятьдесят с гаком. Кена Кизи небось встречали!

(перебивает)

Много лет назад я впервые приехал в Калифорнию. Гулял по кампусу Беркли. Сфотографировался на Хейт-Эшбери. Съездил в Менло-Парк, к госпиталю, где работал Кен Кизи. Каждый раз, когда видел седого бородатого мужчину, думал: вот они, старые хиппи! Может, он застал первые концерты Grateful Dead или The Doors? Может, дрался с полицией в битве за Народный парк? Принимал участие в антивоенном движении и ел кислоту с Тимоти Лири?

Английский я тогда плохо знал, заговаривать боялся – только смотрел мечтательно.

С тех пор я много раз бывал в Калифорнии. Даже жил там одно время. В этом году в Беркли увидел мужчину с седым пони-тейлом и бородой, заплетенной в косичку. По привычке подумал про шестидесятые – и сообразил, что мы с ним, похоже, сверстники.

За то время, что я сюда езжу, прошло двадцать лет. Два поколения сменилось.

Из машины Дина еще раз оглядывается на байкеров, и Джек спрашивает:

– Нравятся мужики в коже? Если что, могу свозить на Кастро, там таких много.

– Да нет, – Дина скидывает туфли и поджимает ноги. – Я в Америке вообще – как внутри кино. Даже свет у вас здесь такой – контрастный… как на хорошей кодаковской пленке. Так вот, когда железный занавес упал, мы все смотрели кучу видео – и блокбастеры какие-то, и классику, и всякую лабуду. И в каждом третьем боевике категории Б обязательно была вот такая банда байкеров.

Она одергивает юбку, и Джек отводит глаза.

Любуется, думает Дина, но виду не подает. Ну да, тут теперь сплошная политкорректность и борьба с харрасментом. В Москве бы я к малознакомому мужику в машину так легко не села – да и знакомый меня бы уже десять раз облапал. Мы-то думали, что Америка – страна сексуальной свободы и разврата, а у них тут все очень целомудренно.

Даже приятно, с непривычки-то.

– Я про байкеров «Беспечного ездока» смотрел, – говорит Джек, – но помню только, как они кислоту жрали.

– Ага, – кивает Дина. Она не уверена, что видела «Беспечного ездока», а может, просто не помнит английского названия.

– Был момент, когда «Ангелы Ада» и Веселые проказники выступали вместе, – говорит Джек. – Я думаю, постепенно мы придем к мысли, что все, кто выступает против государства, должны объединиться.

– Круто, конечно, против государства, – говорит Дина, – но мы вот в России пожили без государства десять лет.

– И как?

– Нам не понравилось. Бандиты. Нищета. Беспредел. Врачи и учителя не получают зарплату и все такое.

– Со временем частный бизнес решил бы эти проблемы. Благотворительность и все такое.

– Знаю я этот частный бизнес, – ухмыляется Дина, – и эту благотворительность. Чисто чтобы без пошлины товары ввозить.

– Просто у вас в России не было психоделической революции.

– Почему? – говорит Дина с обидой. – Была, но на тридцать лет позже, в моем поколении. У меня лет пять назад приятель был, дока по этой части, мы с ним много чего перепробовали: кислоту, грибы, DMT…

Стоит упомянуть Митю, Дина сразу понимает, что Джек похож на него. Такие же светло-голубые глаза, тонкие запястья, бледные губы… и «ливайсы» с футболочкой, куда же без них. Накурившись, они смотрели американское кино – и вот теперь она в самой настоящей Америке с Митиным двойником, и никак нельзя воспринять эту страну как реальность: закусочные у дороги, фастфуд, байкеры, скоростные шоссе… не хватает только саундтрека и гнусавого голоса переводчика.

– Ну значит, твои дети будут готовы заниматься благотворительностью через тридцать лет, – говорит Джек.

– Если мы все за эти тридцать лет не вымрем, – отвечает Дина. – Без медицины, я имею в виду.

– Благотворительность – это такое дело… – говорит Джек. – Как тебе объяснить? Ты вот пробовала «экстази»?

Дина качает головой. «Экстази» появился в Москве, когда она уже бросила Митю и только в гостях у продвинутых подруг видела упоминания нового модного наркотика в ярких молодежных журналах, где крохотные нечитаемые буковки лепились поверх радужных, имитирующих кислотный приход, узоров.

– Да ты что! – говорит Джек. – Я постараюсь раздобыть вечером.

– Давай, – отвечает Дина: она столько лет не принимала наркотиков, почему бы не вспомнить молодость?

– Знаешь, как работает «экстази»? – объясняет Джек. – Вот под кислотой ты понимаешь, как устроен мир. Что мы все едины, космос нас объединяет и баюкает, наверху как и внизу и всякое такое… а под МДМА, ну, под «экстази», ты понимаешь свою персональную ответственность за этот мир.

Что-то новенькое, думает Дина. Все мои знакомые любители веществ как раз отличались полной безответственностью.

– Если однажды попробовал «экстази», – продолжает Джек, – ты уже не можешь делать говно, не можешь быть говном. В колледже мы читали всяких французских писателей, которые говорили, что нас формирует наш выбор. Это верная мысль, но чисто интеллектуальная. От головы. Вот я буду поступать плохо и от этого стану плохим. А на самом деле ты физически чувствуешь, что когда делаешь плохо, питаешь этим то плохое, что в тебе есть. И тебе не надо сдерживаться, чтобы не делать говна: ты просто не хочешь делать говна, потому что не хочешь быть говном. И делаешь хорошее, потому что от этого сам делаешься лучше.

Какая-то утопия, думает Дина. Если бы все было так просто – мир бы давно стал другим.

– Понимаешь, – продолжает Джек, – для девяностых экстази – то же самое, что кислота для шестидесятых. Вместо прорыва на ту сторону – взаимопонимание и единение. И рейвы, конечно, это продолжение традиции кислотных тестов.

Огромные деревья обступают хайвей, ветер шелестит в кронах. Дорога вьется серпантином: в гору, потом вниз, аж уши закладывает. Американские хайвеи, насмотренные в фильмах, спетые в песнях. Как там у Doors? She was a princess, Queen of the Highway. Митя любил, да. На маленькой кухне съемной однушки в Выхино они курили траву и слушали Моррисона. Им казалось, что время остановилось, что вокруг – вечный мир детей цветов, peace and love.

Девяностые, говорил Митя, это новые шестидесятые. Просто психоделия и свобода пришли к нам в Россию с опозданием на тридцать лет.

А ведь это было хорошо, вдруг думает Дина, было хорошо, но не могло продолжаться вечно. Или могло? Наверно, это ее и напугало: маленькая кухня, косяк на двоих, годы и годы… вечные шестидесятые.

– С другой стороны – что мы знаем о шестидесятых? – говорит Джек. – Знаешь: если ты помнишь шестидесятые, ты в них не жил. Поэтому их нельзя описать изнутри, можно только заново увидеть – как некую химеру, фата-моргану, мираж. Они могут существовать лишь как невозможное воспоминание – и именно это делает их такими притягательными, примерно как начало века в Европе, пресловутая la belle époque.

– Понимаю, – говорит Дина, – это как наши девяностые. Они толком еще не кончились, но их уже невозможно вспомнить.

– Потому что они были такие прекрасные?

– Нет. Такие страшные.

Что ж он меня не предупредил, что парень останется обедать? – обиженно думает Норма. – За десять лет так и не изменился – как был нахрапистая шпана, так и остался!

Восьмилетний Эндрю исподтишка пинает младшую сестру ногой. Норма-младшая секунду раздумывает – жаловаться или реветь? – и выбирает срединный путь: выдавив две слезинки, жалобно смотрит то на мать, то на отца и тянет:

– А Эндрю меня уда-а-арил…

Краммер сердито смотрит на сына.

– Держи ноги при себе, – говорит он и косится на Пола: не выглядит ли в его глазах старомодным самодуром, подавляющим творческую активность детей? С другой стороны – плевать. В конце концов, Пол пришел к нему за деньгами – хотя ведь мог пойти и в «Клейнер, Перкинс, Колфилд и Байерс», и в «Секвойя Кэпиталз». Но в этом прекрасном мире новой экономики Краммер чувствует себя всё неувереннее: шестое чувство инвестора подсказывает: здесь что-то не так, но теперь он играет на этом поле и уже не может остановиться. Всё потому, что это они, инвесторы, сражаются за молодые таланты, судорожно выискивая новых Джерри Янга и Дэвида Фило, а вовсе не эти мальчишки, едва закончившие университеты, борются за их деньги.

– Спасибо, миссис Краммер, – говорит Пол, – обед был просто великолепен.

Норма благодарно улыбается, чуть наклонив голову. Черт, думает Краммер, в Нью-Йорке я бы предложил ему сигару, но здесь вообще никто не курит, разве что траву. Отличная идея: предлагать стартаперам забить косяк после обеда и с видом знатока говорить: вот это колумбийская, а эта из Афганистана… понюхайте и оцените букет.

– Виски? – говорит он, жестом предлагая Полу последовать за ним в библиотеку.

– Короче, – говорит Джек, – тот, кто найдет этот дом, тут же вместе с ним находит смысл жизни и все такое.

И передает Дине джойнт.

– Смысл жизни найти нетрудно, – отвечает Дина. – Съел марку, вышел на улицу – и там эти смыслы на каждой ветке гроздьями висят.

Делает затяжку, задерживает дым в легких. Сколько же лет она не курила? Ну, конечно, с девяносто шестого, когда Дэн сбежал в Латинскую Америку, бросив ее разбираться со своими долгами… после этого она на наркотики пару лет вообще смотреть не могла.

Дина выдыхает. Разорванные облачка конопляного дыма летят ввысь, растворяются в лесном воздухе. Деревья обступают Дину, шелестят листьями, качают ветвями. Ветви небось еще помнят смыслы, которые развешивали на них удолбанные Кен Кизи и его Веселые проказники…

– Психоделики, – соглашается Джек, – вообще закрывают много вопросов. Взять хотя бы Бога… – и передает ей косяк.

– А что – Бог? – хихикает Дина, затянувшись. – В советской школе говорили «космонавты в космос летали, бога не нашли»

– Я думаю, вопрос о существовании Бога – это вопрос правильно подобранной дозы, – отвечает Джек.

Ой-ой-ой, думает Дина, про дозу это он зря. Трава у них бронебойная, как бы мне не укуриться. Было бы глупо, конечно.

Но все равно делает еще одну затяжку, быстро выдыхает и говорит:

– Если честно, я вообще про Бога не особо думала… В школе мы считали, что Бога нет, потом куча моих подруг покрестилась, а мне как-то было не до того… а потом я поняла, что вообще неважно, веришь ли ты в Бога.

Джек добивает косяк и с ужасом думает: ой бля, сейчас она скажет: «главное – какой ты человек», но Дина, слава психоделическому Богу, говорит совсем другое:

– Ну, есть те, кому интересно про трансцендентное, и те, кому нет. Со вторыми особо не о чем говорить, а где первые находят трансцендентное – в Боге, в веществах, в ритуалах – не так уж важно. Пусть хоть в Интернете найдут, мне-то что.

– Ну да, – Джек с облегчением выдыхает, – фрактальность мира. Любой фрагмент повторяет всю картину. Все равно то есть, где искать.

– Искать вообще не надо, – говорит Дина. – Есть те, кто ищет, и те, кто находит. Так вот, надо найти.

– А, вот оно что! – восклицает Джек. – Теперь все понятно!

– Если дунуть, оно да… понятно, – хихикает Дина.

– Погоди! Я понял – нам ничего не обломится! Мы же пришли сюда искать дом Кизи, а не найти. Неправильно поставили задачу.

Секунду они смотрят друг на друга, а потом начинают ржать.

– Пойдем, – говорит Дина, – у меня уже ноги устали в этих туфлях. Нечего было выпендриваться, надела бы кроссовки, как нормальная американка.

– Ты что! – Джек опускается на землю у ее ног. – У тебя такие красивые туфли…

Он проводит пальцами по высокому, испачканному землей каблуку.

– Ну тебя, – смеется Дина и, скинув туфли, садится рядом.

У нее кружится голова.

– Трава у вас, конечно… – начинает она и замолкает.

– Organic! – говорит Джек. – Из афганских семян. Еще в восьмидесятые англичане оттуда вывезли, из-под ваших… а пару лет назад мои друзья закупились в Голландии, так что теперь у них маленькая секретная плантация в Марин-каунти. Ну, они не одни там такие… все, короче, ждут, когда полный легалайз объявят. Говорят, сразу захватят рынок!

– Давно ждут?

– Уже лет тридцать, – Джек смеется, – или тридцать пять.

– Может, и сорок?

– Не, погоди. Сорок лет назад были пятидесятые. Травы не было, все больше бензедрин. Старые добрые спиды.

Они сидят молча. Старая добрая калифорнийская земля подставляет им свою спину. Дина ложится навзничь и смотрит, как над головой переплетаются ветви. Где-то за ними – голубое небо, небо вечного лета, оранжево-желтый солнечный круг, рисунок мальчишки. Let it be. Пусть всегда будут небо, солнце, мама и я. И мир. Peace and love.

Она закрывает глаза, жаркий шар вспыхивает на изнанке век, в ушах шумят голоса, перебивают друг друга, наслаиваются, сливаются: если у нас будет ребенок, он будет жить после революции, после победы революции… дитя новой эры, эры Водолея… принимать кислоту, учиться у него… он придет в новый, в лучший мир… мы будем за него бороться… будем бороться и победим…

На каком языке они говорят? Русский? Английский? Ангельский? Почему эти голоса так знакомы? Джек? Митя? Дэн? Призраки шестидесятых, невозможное воспоминание…

Глубокий, грудной голос, уверенный голос человека, привыкшего, что его слушают и слышат: я провозглашаю вечное государство счастья!

И снова голоса, перебивают друг друга, шелестят в листве, перебираются с ветки на ветку:…освободить мир…отравить водопровод кислотой… почему отравить? облагородить!

Дина улыбается. Раскинувшись среди исполинских корней, вжимаясь лопатками в теплую калифорнийскую землю, она слышит – голоса окликают ее: Дина, милая Дина, мы не умерли, не ушли, мы здесь, мы рядом… наших лиц не осталось, наших тел больше нет, наши души взлетели высоко в космос, ракетой вдоль каналов кундалини, взрывая верхние чакры, пронзая калифорнийские небеса… в радужный космос переливчатых линий… они же – звуки, они же – касания, они же – стихи и запахи, прикосновения и поцелуи… синхронизация, объединение, единство… главная революция – это революция сознания… никто из нас не один, наших тел больше нет, мы едины, едины с космосом, едины друг с другом…

И сквозь этот небесный хор прорывается полузабытый, такой знакомый голос Мити: тот, кто вкусил секса, наркотиков и рок-н-ролла, навсегда останется свободным.

– Я думаю, это наша ответственность, – говорит Краммер, выключая телевизор, – персональная ответственность каждого из нас. Если угодно, миссия: не допускать геноцида. Чтобы холокост никогда не повторился.

Пол неуверенно кивает.

– Это, Пол, не ваш случай, – продолжает Краммер, – но я всегда помнил, что я – еврейский мальчик из Бронкса, чужой среди всех этих WASP'ов. И деньги ничего не меняют, особенно в Нью-Йорке. Здесь, кстати, все иначе. За это я и люблю ваше побережье – здесь больше свободы. Поэтому сюда все тянутся – индусы, китайцы, русские…

– Да, – кивает Пол, – Калифорния располагает к выходу за рамки американоцентризма. Поэтому я сразу планирую свой проект как международный, ориентированный в значительной степени на Азию.

– За Азией будущее, – соглашается Краммер. – Знаете, что теперь про китайцев говорят то же самое, что полвека назад говорили про евреев? Берут жопой, один пролез – сразу тащит своих, никакого творческого подхода…

– Это, конечно, расизм, – на всякий случай обозначает свою позицию Пол, осторожно положив недокуренную сигару на край пепельницы. Контрабандная «гавана», демонстративный вызов государственному эмбарго. Вполне в стиле Долины.

– Да неважно, расизм или нет, – отвечает Краммер. – Важно, что китайцы порвут всех, как мы в свое время. Я так и сказал Норме: пусть дети учат мандарин. Я вообще поклонник китайской культуры. Я не имею в виду классическую, я говорю о современном Китае. У них интересный контемпорари арт. У меня есть парочка Ю Минджунов и даже один Чжан Хуань, но не здесь – в Нью-Йорке. Тут у меня только коллекция гонконгского кино.

– Кунг-фу? – спрашивает Пол.

С непривычки от крепкого табака закружилась голова. Лучше бы мы траву курили, думает он.

– Нет-нет, гангстерские фильмы. Герой с двумя пистолетами идет сквозь огонь и кровь. Иногда мне кажется, что в глубине души я сам такой – обреченный сражаться и побеждать. Дети вырастут – я им эти фильмы покажу, чтоб знали, какой я на самом деле. А то так и будут считать, будто я просто скучный человек, всё про деньги и про компьютеры.

Пол подобострастно кивает.

Вот поэтому я так радуюсь, что у меня сын, вдруг догадывается Джонатан. Девочки в этом ничего не понимают, а мальчик точно поймет рано или поздно.

– Ты знаешь, – говорит Джек, – я подумал: нафиг Хейт-Эшбери, там сейчас одни туристы. Примерно как на тридцать девятом пирсе с морскими котиками или в знаменитых трамваях. Лучше поедем в японский центр, там забавно. А потом попробуем взять «экстази» и сходить куда-нибудь потанцевать. Подходит?

– Вполне, – отвечает Дина и смотрит на профиль Джека: обе руки на руле, глаза устремлены на дорогу, ветер из открытого окна развевает волосы. Интересно, думает она, он смуглый от калифорнийского загара или у него какие-нибудь средиземноморские предки? Или, может, индейцы? Надо спросить – это ведь только в России неприличный вопрос, а в Америке – в самый раз.

Приятно, что они тут гордятся своими предками, – а я в России ни с кем не обсуждаю, что я татарка, хотя слова «спокойной ночи» и «я тебя люблю» дома всегда говорили только по-татарски. Впрочем, праздников никаких не отмечали, халяльной еды не ели – и только однажды, когда в начале девяностых к нам в дверь позвонили свидетели Иеговы, вышла бабушка и сказала: «Уходите! Мы – мусульмане!» – а раньше я об этом и не задумывалась.

– Я люблю Калифорнию, – говорит Джек. – Я думаю, весь этот сайберспейс не случайно здесь завелся. Это – крайняя точка, последняя линия фронтира. Кто такие были переселенцы? Люди, которые бежали от властей в поисках лучшей доли. Сначала – из Англии в Америку, потом – с Восточного побережья на Западное. И вот они уперлись в океан. Все. Дальше некуда расширяться. Некуда девать энергию, некуда бежать. Если бы получилось с космосом – да, это придало бы нам как нации цель и смысл. А так в роли нового фронтира выступает Интернет.

– Забавно, – Дина закуривает еще одну сигарету и выпускает струйку дыма в стремительно проносящийся за окнами пейзаж. – Один мой приятель объяснял мне, что у России была похожая история. В конце XIX века мы уперлись в Афганистан – ну, там были англичане и все такое, – и на этом Российская империя остановилась. И вся энергия, которая уходила на освоение новых земель, оказалась обращена внутрь – что и кончилось революцией и катастрофой. Очевидно, потому что не успели изобрести Интернет.

– Я понимаю, что тебе в это трудно поверить, – говорит Джек, – но ваша революция была дико крутая. Ленин, Троцкий и все такое.

– Это все потому, что мы – максималисты. У нас всегда есть зазор между тем, что есть, и тем, что должно быть где-то там, за недосягаемой гранью – «при коммунизме», «в Божьем царстве», «в древней языческой Руси» или наоборот «в Европе». Или вообще – «в нормальной стране», как говорили в перестройку.

– У нас тоже есть американская мечта, – говорит Джек, – или, по крайней мере, была.

– Это другое, – качает головой Дина, – я не могу объяснить. Мне кажется, весь смысл нашей революции, да и вообще всей нашей истории в том, чтобы жаждать абсолюта, но отвергать небеса. В этом зазоре – между абсолютом и небесами или между реальностью и абсолютом – мы и живем всю жизнь.

Зазор – ключевое слово, понимает Дина. Вот то, что все время присутствует в нашем разговоре. Зазор. Разрыв. Пропасть, которую нельзя заполнить. То, что разделяет нас – меня, русскую, и его, калифорнийца. Хороший парень, но совсем другая жизнь. Университет, хай-тек, опцион, акции, все такое – а я в то самое время работала то продавщицей, то машинисткой, то секретаршей. Уходила от нищего-на-кислоте к богатому-на-кокаине. Объяснялась с его кредиторами, что не знаю, куда он сбежал, и предлагала забрать все, что было, – а не осталось уже ничего. Случайно повезло: Саша пожалел меня, взял переводчицей и прикрыл от наездов. Проработала у него до кризиса, а с нового года в новую контору устроилась, благо меня теперь знали. Зарплата, правда, меньше в два раза, но и цены теперь другие. Вряд ли Джеку все это можно объяснить, как бы он ни смотрел на меня и ни тянулся рукой к моим коленям. Провал. Зазор. Весь день мы танцуем вокруг этого провала – ни обойти, ни перепрыгнуть, ни сделать вид, что его вовсе нет.

– Понять, что абсолют уже здесь, – говорит Джек, – России явно не хватает психоделиков.

– Можешь наладить поставки, – предлагает Дина. – Если прочий стаф у тебя такой же чумовой, как твоя трава, ты как пить дать захватишь рынок быстрей, чем менты тебе почки отобьют.

Они едут по 280-му шоссе – силуэты сан-францисских небоскребов внезапно возникают из-за поворота на фоне светлого вечернего неба, как гигантские погашенные свечи в огромном опустевшем соборе.

– Да я вообще не русская, – говорит Дина, – я из казанских татар.

– Это такой дикий народ с кривыми саблями? – наморщив лоб, спрашивает Джек.

– Да, типа ваших индейцев, – отвечает Дина. – Они пришли на Волгу в XIII веке…

– …и всех там вырезали!

– Ну нет, зачем?

– Изнасиловали?

– Нет, вступили в переговоры.

– Взаимодействовали, то есть?

– Типа того, – соглашается Дина. – Менялись ДНК. Вот так я и получилась.

– Примерно как у нас в Америке, – кивает Джек.

Они гуляют по японскому культурному центру. Японские комиксы Дина смотреть отказалась («мы в России считаем, что комиксы – это для детей!»), зато накупила себе десяток блокнотов с красивой бумагой – решила, что ручной выделки. И вот они гуляют и видят фотобудку, и Дина говорит:

– Смотри-ка, я и не думала, что они у вас есть. В моей юности был фильм, там герои вдвоем снимались в такой будке, на память.

– И чем кончилось дело?

– Мальчика убили, а девочка застрелила убийцу. Он был бандит и ее любовник.

– А у тебя были любовники-бандиты?

Прекрасный вопрос, думает Дина. Вот Дэн – он был бандит? Не платил налогов, деньги кэшем в больших сумках, кокос в зип-пакетах, пистолет в бардачке машины, деловые партнеры с Кавказа и из Солнцево. Разумеется, у меня были любовники-бандиты! Я с ним два года прожила, как-никак!

С другой стороны – какой Дэн бандит? МГУ, Борхес, Серджо Леоне…

– Любовники-бандиты? – повторят Дина. – Нет, что ты! Я бандитов за милю обходила. Хотя это, конечно, было нелегко.

– Почему?

– Ну, их слишком много было. Приходишь в гости к подружке – а у нее дружок с золотой цепью в палец толщиной. Или на встречу одноклассников – а там пара-тройка таких, с бритыми затылками. Чему удивляться – следом за свободой всегда приходят бандиты. Потом начинается хаос, кровавая жатва, как в романах Хэммета. Слишком страшно, чтобы рассказывать всерьез. Все, что можно рассказать, ты и сам знаешь. Это вечные истории, которые никогда не надоедают.

– Например?

– Например? Ну, например, Человек без имени приезжает в город, а там царит коррупция и бандитизм. Три банды и менты делят территорию, крышуют местный бизнес, торгуют наркотиками, контролируют казино и бардаки. Человек без имени нанимается на работу в одну из банд, потом в другую, потом, вероятно, в третью – и вот эти бандиты и эти менты начинают друг друга убивать. А когда его работа сделана, Человек без имени уезжает, увозя с собой немного денег и оставляя за спиной город, где немного меньше бандитов.

– Мне кажется, эта история мне знакома, – говорит Джек, – и даже в нескольких вариантах.

– Это тебе только кажется. Ты знаешь эту историю как добровольный зритель – а местные жители оказываются в ней невольными участниками. И в конце, когда Человек без имени уезжает, у каждого из местных в семье кого-то недостает. И не только потому, что пули иногда попадают в случайных прохожих, а в войне за территорию всегда страдает население. Кроме всего этого, бандиты – они ведь тоже местные. Чьи-то братья или сыновья. А их девушки – чьи-то сестры и дочери. Человек без имени не должен всего этого понимать – у него ведь нет ни имени, ни семьи. Вот это и есть главная история про Россию – там ты все время рискуешь оказаться не зрителем, а эпизодическим персонажем, тем самым, которого убивают на пятой минуте фильма, почти незаметно для сидящих в зале. Да и вся история России – это такой фильм, который вы все смотрите снаружи, а мы проживаем изнутри.

– Если это было так страшно – почему ты не уехала?

– Ну, работы у меня здесь не было, а изображать из себя политического беженца – увольте.

– А сейчас, если было бы можно, ты бы хотела остаться? – спрашивает Джек.

– Нет, – сразу отвечает Дина, – здесь все чужое. Да и вообще – я турист, а не путешественник. Я всегда предполагаю вернуться. Я слишком много потратила сил, чтобы устроить свою жизнь в Москве.

Не объяснишь, нет. Калифорнийскому доткоммеру не понять, что значит для одинокой московской девушки пройти через девяностые, сохранить жизнь и квартиру, найти в конце концов нормальную работу за достойные деньги. От такого не уезжают.

– Помимо туристов, путешественников и беженцев, – говорит Джек, – есть еще трансцендентные беглецы в поисках абсолюта. Ты же говорила, что абсолют – это по вашей части?

Они стоят на вершине холма, мостовая асфальтовой лентой стекает вниз. Вдалеке виднеется Залив, выдвинутые в него прямоугольники пирсов, знаменитый Алькатрас теряется в наползающем тумане.

(перебивает)

Говорят, американские туристы фотографируют своих детей в камерах Алькатраса. Им кажется, это смешно. Похоже, они не знают пословицы «от тюрьмы и от сумы не зарекайся».

Они многого не знают.

Два года назад мы с женой видели в Сан-Франциско прогулку детского сада. Детишки лет трех-четырех и молодая воспитательница. Она им что-то рассказывала, а потом затеяла бег наперегонки. Построила малышей и должна была подать сигнал.

Они стояли вдоль стены. Кто-то ковырял сандаликом землю. Кто-то дергал соседку за косичку. Кто-то засунул палец в нос. На фоне модной, бурой, кирпичной стены.

Мы с женой посмотрели друг на друга – и даже ничего не сказали, так нам стало страшно. Мы же не американцы. Мы, когда детей ставят в шеренгу вдоль кирпичной стены, всегда об одном и том же думаем, и ничего с этим поделать нельзя.

Вечернее небо над Сан-Франциско напоминает телевизор, включенный на мертвый канал.

– Вот это – редкий район, уцелевший в великом землетрясении 1906 года, – объясняет Джек. – По-настоящему старые дома – ну, по местным меркам. Их все скупил в семидесятые мужик на деньги, заработанные на кокаине. Вложился то есть в недвижимость.

– А до этого, как твои друганы, ждал, пока объявят легалайз и он возьмет весь рынок? – ехидничает Дина.

– Ладно тебе, – говорит Джек. – На самом деле это не смешная история. В шестидесятые много народу верило, что вот-вот траву разрешат и запрет – это как прохибишн, временная ошибка. А потом кого пересажали, кто перешел на всякий жесткач, кто завязал… короче, это была такая серая зона, в которой не удавалось долго удержаться.

– Как у вас нынче, – говорит Дина. – Вот придумаете вы свою криптовалюту, и ее запретят… будете вы, как драгдилеры, ждать, что правительство передумает, пока вас всех не пересажают.

– Да нет, – смеется Джек, – это совсем другое дело. Мы сейчас их всех за яйца держим, чего они нам сделают?

Интересно, думает Дина, зачем он шатается со мной весь день? Ведь даже не пристает толком – хотя, может, пристает, а я не замечаю? Или ему просто любопытно – русская туристка, девушка из экзотической страны? А он – такой чичероне, знаток всех секретных мест Района Залива.

– Заедем сейчас к дилеру, – говорит Джек. – а потом я знаю один бар, посидим там, подождем, пока Пол подтянется – я ему на пейджер скинул адрес.

– Удивительно, что вы все с пейджерами, – говорит Дина. – В Москве даже я уже себе купила мобильный.

– Да здесь покрытие плохое, – кривится Джек, – горы же кругом. И GSM как формат лучше, чем DAMPS, это все знают.

Импозантный бармен с двумя колечками в носу, телевизор беззвучно передает новости CNN.

– О, русская! – говорит бармен. – В прошлом году у меня были русские, двое, приехали из Лондона, все такие прикинутые: пиджак от «Ямамото», штаны Comme des Garçons, но уже без денег. Собирались не то в Мексику, не то в Непал, зависали здесь неделю. Отжигали жестко, по полной оторвались.

– А потом куда делись?

– Говорят, отправились куда-то через Большой Барьерный риф, кажется, в Катманду, – говорит он. – Сразу видно – люди героической судьбы. Уважаю.

Дождавшись, пока бармен отвернется, Джек протягивает Дине капсулу – и она вспоминает, как, собравшись отсыпать из пакетика порошка, дилер Паоло спросил своим высоким голосом: Тебе потанцевать или?.. – а Джек ответил: не, мне без спидов сегодня.

– Скажи, – шепотом спрашивает Дина, – его зовут Паоло или Паола?

– Не знаю, – удивляется Джек, – а что?

– Ну, в смысле, это мужик или тетка?

– Я не спрашивал, – пожимает плечами Джек. – Может, транс, не? Мне вообще-то без разницы, главное, стаф у него чистый. А так – боди-модификейшн сейчас в тренде. Татуировки там, пирсинг… ну, и пол можно сменить.

– Тоже сравнил, – говорит Дина. – Одно дело – пупок проколоть или язык. А пол менять – по-моему, дикость.

– Может, наоборот – прорыв к абсолюту?

– Нет, для абсолюта слишком мелко. Сугубо личное дело. Для него нее, может, и прорыв – а настоящий абсолют должен быть для всех.

– Ладно уж. Глотай – и будет тебе через час абсолют для всех.

– А не рано? Может, лучше прямо в клубе?

– Не, там обыскивают при входе. Лучше прийти уже подготовленными. Туда десять минут ходу, успеем дойти, как зацепит.

Дина вертит в руках квадрат фотографии и думает: смешная получилась картинка, совсем не похожая на те, из автомата в Сочи, которые мы делали с Митей когда-то. Эти картиночки… спецэффекты… словно мы с ним внутри мультика.

Ненастоящая страна. Мультяшная. Как из телевизора.

И люди тоже – ненастоящие. С этим их Интернетом, бодимодификейшеном, сменой пола. Ненастоящему человеку легко менять себя, потому что мир вокруг мягкий, податливый. Мир тебя не меняет, миру на тебя наплевать. А у нас в России все силы уходят, чтобы хоть как-то выстоять. Сохранить себя в мире, который и сам меняется, и тебя норовит обстругать, как карандаш в точилке.

Но, может, это так Господь проявляет свою любовь? Выдает нам уникальный опыт страдания, выделяет из других народов?

Впрочем, что это я? Какое еще страдание? Моему-то поколению, считай, повезло – ни войн, ни тюрем. Мы даже кризис пережили – а уж как все напугались!

Может, думает Дина, лет через десять и у нас в Москве будет своя Силиконовая долина. А следом и трансы подтянутся, и все прочее. Вон ведь как за десять лет все поменялось – кто бы мог подумать?

А Джек смотрит на нее и думает: красивая улыбка у этой русской девушки.

– Отличный мужик, просто замечательный. Был очень любезен, провел по всему дому, показал всякие свои коллекции… я думал, он такой сноб с Восточного побережья, а он нормальный, без закидонов… жена, двое детей… пообедали вместе. Дом огромный, три этажа, стекло, антиквариат… красота. Я вот смотрел и думал: если у меня все получится, я тоже таким хочу стать. Чтобы дом полная чаша, жена, дети. Настоящее счастье. И денег столько, чтобы хватило другим раздавать. Он знаешь, так послушал, посмотрел таблицы и говорит: ну, если договоримся, я в сентябре первый транш сделаю. Я ему понравился, вот реально. Думаю теперь от всех других предложений отказаться, потому что, ну, надо же верить своему сердцу, правда? А я чую: этот Краммер – то, что мне надо!

– Ну, дружище, значит, можно тебя поздравить? – Джек обнимает Пола за плечи. – Страшно рад за тебя, честное слово.

– А я вот хотела спросить, – говорит Дина. – Зачем ты это делаешь, Пол? Тебе ведь нравится этот Краммер, и жена его, и дети. Зачем ты пытаешься всучить им вот эту твою фигню?

– Но это же его бизнес… разбираться, что фигня, а что нет.

– Но ты сам-то знаешь, что это все фуфло. Пирамида, типа нашего МММ. Поднять денег, выйти на рынок, потом поднять в два раза больше, выйти в паблик… но за этим нет ничего настоящего, понимаешь? Ты же хороший человек, Пол… скажи, зачем ты это делаешь?

Какая девушка, думает Джек, нет, какая девушка! Ни одна американка так бы… ах черт, да любая американка так же себя ведет, когда ее цеплять начинает. Джек уже и сам узнает знакомый прилив радости и любви.

– Пора двигаться, – говорит он, – а то все пропустим. Дина, пойдем.

Дина смотрит на него – да, он в самом деле похож на Митю, такой же влюбленный, неуверенный в себе взгляд. Господи, почему я всегда бросаю хороших ребят ради каких-то подонков? Ну да, у него денег не было и будущего никакого, а я была молодая, мне хотелось большего, а тут Дэн, красивый и богатый, и мне тогда казалось, что это правильно – уйти к нему от Мити. Но я же не из-за денег ушла, я же не шлюха какая-нибудь, это же тоже по любви было, ведь правда? И не спросишь теперь никого, и стыдно так, что я Митю бросила, а он меня любил, и верил в меня, и все такое…

– Хей, – говорит Джек, – пойдем, а?

И Дэн, думает Дина, Дэн ведь был клевый, он был веселый и смешной, не просто крутой и богатый. И мне так было противно потом, когда начались эти кокаиновые закидоны, вечная ложь, паранойя, долги… а я себе говорила, что это мой мужчина и я должна его поддержать, и совсем не думала о тех, кого он кидал на деньги. А ведь это были его друзья. Его друзья, и мои тоже. Что же это мы наделали, а? Время было тяжелое? Ну и что, что время тяжелое, мы же все равно были хорошие люди, мы все – и Митя, и Дэн, и я? Зачем же мы так…

Она слезает с высокого стула – какие все-таки красивые ноги! – слезы блестят у нее в глазах, но она улыбается Джеку – какая широкая, открытая улыбка! – и тут где-то за спиной Пол говорит Fuck!, и они оборачиваются, и глядят в телевизор, а по экрану под трехцветными флагами едут бронетранспортеры, а бегущая строка что-то говорит о вторжении русских войск.

– Ну вот, – говорит бармен, – доигрались, блядь. Мне, пока я из колледжа не ушел, все мозг прополоскали: история, мол, закончилась. Я как чуял, что это лажа! Ни хрена она, сука, не заканчивается. Вот эти, сербы там, или хорваты, они же, я знаю, тридцать лет вместе жили, тоже небось думали, что это навсегда. А тут, вот те нате! – история на пороге, пришла, блядь, в гости! Это как землетрясение – живем здесь, живем, даже дома нормальные научились строить – а херакнет Сан-Андреас, и кранты всем, половину Калифорнии в море смоет. И никакая страховка не поможет, некому будет выплачивать. Вот эти тоже небось не ждали, что у них такая херня начнется! – и он кивает на телевизор.

– Старина, – говорит Пол, – да не нервничай, может, обойдется всё.

– Обойдется, как же! – Бармен наливает полстакана. – Мне отец все детство мозг полоскал, мол, сейчас советские ракеты прилетят, и мы не сегодня-завтра будем воевать с русскими. Ну, вот и дожил, вот и будем воевать!

– Да не хочет никто с вами воевать! – кричит Дина, чуть не плача. – Я русская, ты мне поверь. Мы только-только нормально жить начали, какая на хрен война? Да в Москве сейчас у всех истерика. Патриоты скандалят у американского посольства. Либералы митингуют на Пушкинской: мол, не допустим войны!

– Это все потому, что мы туда полезли, – примирительно говорит Пол, – я всегда выступал против. И в этой войне – ну, если будет война – ответственность только на Клинтоне. Пятьдесят с лишним лет мы сохраняли границы в Европе – а тут сами лезем в эту никому не нужную Югославию, чтобы одни югославы отделились от других! Неужели непонятно: полвека никому было нельзя, а теперь, оказывается, можно. Ну, раз можно – то не только нам, всем можно. И России в том числе. Я говорил: Клинтон разрушил послевоенный мировой порядок, и эти гуманитарные бомбардировки нам еще аукнутся.

– Ты не понимаешь, – говорит Джек, заглядывая ему в глаза. – Мы не можем быть в стороне. Там убивали людей. Этнические чистки, как в Германии. Массовые изнасилования. И мы что, должны были остаться ни при чем? А потом, через пять лет, говорить: ах, боже ж мой, мы ничего не сделали, извините нас, люди! Поступить, как с Руандой? Как с Гитлером? Попытаться договориться, закрыть глаза, избегать конфликта? Ходить в кино, придумывать всякие умные штуки, поднимать инвестиции – а там бы дальше убивали женщин и детей? Мы, американцы, умеем предавать: армян и греков – туркам, евреев – Гитлеру… неужели нам не стыдно?

– Глупости! – взрывается Пол. – При чем тут греки и армяне? Этот мудак Краммер мне то же самое сегодня втирал: мы не должны допустить второй холокост! Ничего второго не бывает, все уникально! Все боятся повторить старые ошибки и делают новые, еще старее. Знаешь, почему на Гитлера закрывали глаза? Боялись новой мировой войны! А теперь боятся нового Холокоста и поэтому развяжут новую мировую войну! Я не знаю, это нам очки втирали или просто по глупости, но давайте же в конце концов поймем – страх ничего хорошего не порождает. Как в «Звездных войнах»: страх, гнев, ненависть ведут на темную сторону силы!

– Но там гибли люди! – повторяет Джек, и слезы вскипают у него в глазах. – Женщины, дети!

Вдруг Дина хватает его за руку, сжимая крепко и нежно.

– Что вы несете! – шепчет она. – Армяне, греки, евреи, албанцы… все гибнут, всех жаль. И только на русских – наплевать. Мы семьдесят лет сидели под коммунистами, вам вообще было наплевать, вы только наших ракет боялись! А мы мечтали быть такими, как вы, мечтали быть с вами! Мы даже скинули коммунистов – и что? Вы сказали нам: придите к нам, придите в Европу, мы поможем, дадим денег, поддержим, поделимся опытом! Для Германии в сорок пятом вы план Маршалла придумали – а что получила Россия? Кредиты, которые немедленно разворовали наши чиновники и по которым будут платить наши дети? Репутацию страны, где бляди и бандиты? Скандал с Bank of New York? Кризис? Никому, никому до нас не было дела! Мы не армяне, не греки, не албанцы! Вы бросили нас в девяностые, поманили и бросили, а теперь говорите: о, мы наконец-то будем воевать с Россией! Зачем вы это делаете? Мы такие же, как вы! Вон, он говорил, что мы клевые! И мы же любим вас, мы же хотим быть с вами! Вы же все хорошие люди, я же вижу, я не слепая… скажите же вашему правительству, объясните им, что нельзя так, нельзя бросать других людей в беде… не только албанцев или китайцев каких-нибудь – русских тоже нельзя. Ну и что, что мы проиграли холодную войну? Это не вы ее выиграли, это мы ее проиграли, сами, добровольно. Мы сдались вам – и что мы получили? Ничего! И вот теперь наши танки в этом аэропорту, вокруг войска НАТО, значит, снова будет война… я все свое детство боялась войны, только за последние десять лет забыла, каково это – бояться, а теперь все опять, все по новой. Мы-то верили, что в Европе больше не будет войн… а вы приперлись в эту Югославию! Неужели нельзя как-то иначе спасти этих албанцев? И что, теперь НАТО будет лезть в каждую щель? А если бы у России с Украиной случилась война… из-за Крыма или еще из-за чего… вы бы тоже полезли? И на чьей стороне? Зачем, зачем вы это делаете? Я же вижу – вы хорошие люди! Мы же все можем быть счастливы, можем жить в мире… мы же можем!

Джек обхватывает Дину за плечи, обнимает, она тычется лицом ему в грудь. Он гладит растрепанные светлые волосы – стрижка в лучшем салоне Москвы, да, – шепчет что-то на ухо, наверно, от лица всех хороших людей Америки, всех хороших людей мира обещает, что не допустит войны, больше никогда не бросит русских в беде, не забудет Дину, позаботится о ней, все они могут быть счастливы, все будут счастливы. Рука перебирает выбеленные волосы, а полночные посетители понемногу возвращаются к своей выпивке, одиноким размышлениям, прерванным разговорам. Бармен протягивает Полу стакан “Jack Daniel’s”, а на телеэкране все так же беззвучно едут танки: российские десантники завершают марш-бросок на Приштину, еще один героический прорыв в неизвестность, в никому не нужный абсолют.

Шли бы в клуб, ребята, думает Пол, глядя на Джека с Диной, и тут бармен переключает канал на MTV и прибавляет звук.

* * *

Серебристый свет включенного на mute телевизора заливает их переплетенные тела, играет на влажной коже, на полуоткрытых губах, на захлестнувших подушку волнах волос. Острые коготки, впору иной райской птице, вспарывают кожу спины, острая, пряная боль мешается с приближающимся наслаждением, торопя его, подгоняя, словно всадница – шпорами.

Впивается поцелуем, всего на мгновение, больше не хватает дыхания – но и мгновения достаточно, чтобы она в ответ выплюнула в его рот свой стон, свое долгое ооооо! округлое, как кольцо губ, туго напряженных в преддверии кульминации. До последнего мига он не закрывает глаз – телевизионный свет мерцает на двух в схолмиях грудей, на округлившихся розовеющих щеках, теряется во мраке рта, распахнутого той самой буквой О, графическим эквивалентом звука, вырывающегося из внутренней тьмы.

Потом все взрывается, как всегда, одновременно: в его напряженном органе, замершем в той, другой влажной тьме, где-то бесконечно далеко внизу; и в тот же миг – в голове, внутри лба, чуть выше переносицы… мгновенная, острая вспышка, низводящая их вспотевшие обнаженные тела до подсобных инструментов, пригодных лишь для того, чтобы доставить его в это мгновение, в ослепительную, мимолетную персональную вечность.

Они лежат, неловко обнявшись, и телевизионный экран отражается в ее зрачках, все так же мерцая, переливаясь, вспыхивая огоньками, и он уже медленно погружается в сон, когда женское тело рядом с ним вдруг напрягается, и до него доносится встревоженный, чуть охрипший, но все еще нежный голос: смотри, смотри, что там происходит! – а потом включается звук телевизора, и История врывается в их гостиничный номер взволнованной интонацией диктора.

29

2000 год

Душевая Несколько заметок о рецепции гигиены в эпоху постмодерна

Гэри Розенцвейг, профессор кафедры истории в Сити-колледже, был совершенно счастлив в своем первом и единственном браке. Никто не понимал, что здесь всего удивительнее: то, что это был счастливый брак, или то, что первый. Ведь у Гэри было всё, чтобы выплачивать алименты как минимум двум разным женам, живущим в противоположных концах Манхэттена: он был носат, лысоват, близорук и, кроме того, обрезан, что только увеличивало его сходство с Вуди Алленом.

Возможно, дело в том, что с внешним видом Гэри и его профессией платить алименты или, скажем, страдать от неразделенной любви было бы такой же тавтологией, как бояться смерти или ходить к психоаналитику.

А посудите сами: зачем ходить к аналитику, если ты совершенно счастлив в своем первом и единственном браке, а твоя жена Тамми – настоящая азиатская красавица с длинными ногами, узкими бедрами, упругой маленькой грудкой и умением легко говорить почти без акцента на любую тему, от шестидесяти четырех традиционных китайских способов расколошматить антикварную вазу династии Мин до современных компьютерных технологий?

– Когда в прошлом году все говорили про «миллениум баг», – сказала Тамми, – я все время представляла себе такого жучка с тысячей ног… как это? «стороконожка»?

– Сороконожка, – поправил ее Оливер и подмигнул Гэри.

Оливер был школьный друг Гэри Розенцвейга. Они подружились в тот год, когда Оливер засунул Гэри в ланч-бокс живого паука, а после того как Гэри упал в обморок, любезно отвел одноклассника к медсестре, чтобы прогулять географию, в которой никогда не был силен.

Интересно, подумал Гэри, Оливер подмигнул мне, потому что вспомнил, что я боюсь насекомых больше, чем правоверный еврей – свиной кости в молочном супе? Или просто так, от полноты дружеских чувств? Проклятье, вот еще одна загадка, которую мне не суждено разгадать!

Глядя на Оливера, Гэри всегда повторял, что богатым быть лучше, чем бедным, всего лишь с финансовой точки зрения. Это немного примиряло с тем, что к своим сорока Оливер достиг столь многого, что мог позволить себе роскошный дом на побережье Калифорнии и бурную личную жизнь с девушками самых разных национальностей, этносов и рас: во всяком случае, на каждой новой встрече Оливер появлялся с новой подружкой.

Сначала была Конни, стройная англосаксонская протестантская блондинка с высокими скулами. Поговорить с ней Гэри не удалось, потому что она могла сосчитать до двадцати, только напрягаясь изо всех сил и обязательно сняв туфли.

Потом была Лина, этническая кореянка. Она была из России, поэтому на корейском не знала ни слова, зато на чистейшем русском языке на память шпарила цитаты из Ленина. Оливер сказал Гэри: гляди, чувак, азиатки – это нечто, тебе обязательно надо попробовать. Гэри тогда безнадежно кивнул и подумал: «Без шансов», – потому что до встречи с Тамми оставалось еще полгода.

После Лины у Оливера была Зунг, калифорнийская вьетнамка, одевавшаяся, как все красивые девушки-гики, в джинсы и широкие футболки. Она была из тех вьетнамцев, чьи отцы уплывали на лодках от коммунистов, взяв с собой мешок риса, потому что не верили, что в Америке вообще есть рис. В Калифорнии их охотно брали работать на сборочные конвейеры (управляются с палочками для еды – управятся и с паяльником), и хитрые беженцы быстро просекли, что будущее за электроникой. После публичных школ их дети поступали в Беркли, а потом запускали доткомовские гаражные стартапы. Оливер как раз консультировал стартап Зунг и делал это так успешно, что уже через полгода она переехала к нему, потому что ей стало нечем платить за гараж.

Гэри тогда уже привез из Гонконга свою Тамми – удача столь же невероятная, как рождение восьмерых однояйцевых близнецов, – и потому Оливер сказал, что девушки обязательно должны подружиться, но Гэри не видел к этому никаких предпосылок, если не считать расистской идеи, что азиаты всегда рады увидеть соотечественника, с которым можно поговорить на своем азиатском языке.

Нынешнюю подружку Оливера звали Омоту. Она была черной африканкой с зеленой картой и через пару лет надеялась стать просто афроамериканкой с синим паспортом. В Америку она приехала из страны, название которой Гэри тут же забыл, но был уверен, что, если надо, легко найдет: в ХХ веке там так много убивали, что наверняка даже над картой все время кружатся мухи.

Сейчас Омоту оставляла за собой пенную дорожку в бассейне отеля «Хилтон», около которого сидели Гэри с Оливером и Тамми.

С моря дул ласковый ветерок, нашептывая не то слова свежей песни Бритни Спирс, не то новости с финансовой биржи, где рухнули доткомы, но неудержимо росли акции компании «Энрон». Остров Кауай до такой степени напоминал рай, что Гэри уже всерьез беспокоился, какие счета выставляет католикам за посмертную жизнь апостол Петр. Возможно, впрочем, их счета оплачивает католическая церковь – как счета Гэри в кои веки раз оплатил его Сити-колледж.

Гэри прилетел на конференцию по историческим, расовым и гендерным аспектам личной гигиены, а чуть раньше в том же «Хилтоне» проходил конгресс, где Оливер рассказывал о юридических аспектах дотком-экономики: секцию запланировали еще до обвала 10 марта, но не отменять же ее теперь? Оливер задержался на пару дней – повидать однокашника и похвастаться новой тёлочкой.

Скажите мне, стоит жить в Нью-Йорке и Калифорнии, чтобы встречаться на Гавайях? Логичней было бы где-нибудь посередине – но что там, в середине, хорошего? Сплошной Мид-Вест, и все голосуют за республиканцев.

Итак, они сидели у бассейна, и Тамми со своим едва заметным тоновым акцентом рассуждала об «ошибке 2000».

– Да, точно, сороконожка, – сказала она. – Спасибо, я вечно путаю. Короче, когда я узнала, что это компьютерный баг, представила такую микросхему со множеством ног, которая выползает из компьютеров раз в тысячу лет, – и Тамми пробежала пальцами по гладкой коже бедра, к полусогнутому колену.

Оливер громко рассмеялся.

– Мне кажется, твоя жена куда лучше экспертов представляла, в чем там дело, – сказал он Гэри, – но зато денег они подняли больше.

– Ты думаешь, это был финансовый трюк? – спросил Гэри.

– Финансовый трюк, финансовый жук, – ответил Оливер, – кто ж теперь разберет? Но я знал пару компаний в Силиконовой долине, которые хорошо подзаработали на этих… тысячелетних стороконожках.

Он повторил жест Тамми, перебирая крупными пальцами по пластиковому подлокотнику лежака. Гэри съежился: ну точно, дразнит! Помнит про инсектофобию и паука в ланчбоксе!

Впрочем, завтрак с пауком – это еще полбеды. В первую ночь с Тамми в гостиничный номер заползла какая-то многоногая гусеница. Гэри с трудом сдержал вскрик и мужественно потянулся за тапкой, но Тамми остановила его руку: живое существо, сказала она, цепь перерождений.

Гэри поморщился: ну да, цепь перерождений, любое живое существо когда-то могло быть моей матерью, даже дочка Макса Рифкина и президент Буш, подумать страшно. Брр.

Гэри никогда не был любителем нью-эйджа: с него хватило и того, что его прадедушка был раввином.

Не порть нашу карму, добавила Тамми, и слово «нашу» искупило всё: Гэри впервые подумал, что у нас, быть может, получится больше, чем one night stand, и чуть не захлебнулся от счастья. Пока Тамми лежала в его объятьях, утоленная и обессилевшая, он размышлял, как именно судьба собирается взимать свои неотвратимые налоги. Суждено ли ему вскоре ослепнуть? Или стать паралитиком? А может, придется прочитать полное собрание сочинений Льва Толстого? Какой груз предстоит взять на себя Гэри Розенцвейгу, чтобы миры продолжили гармоничный круговорот?

– Ну вот, – сказал Оливер, – все ждали конца света, а всего лишь лопнул доткомовский пузырь.

– Всё как обычно, – кивнул Гэри. – Еще Фрейд и Юнг, доказав, что смерть является не врожденным, а благоприобретенным свойством организма, безусловно постулировали, что коллективное бессознательное всегда в курсе планов коллективного неосознанного. Так, вся история про «миллениум баг» – отражение старого страха перед машиной, проявляющегося сегодня как страх перед компьютером, велосипедом или налоговым инспектором. И этот страх неизбежно должен был привести к падению рынка.

– Миллениум бабл, – улыбнулась Тамми. – NASDAQ баг.

Боже мой, какая же она умная! восхитился Гэри, но не подал виду, только просиял, как свеже вычищенная сковорода его бабушки, и восторженно поглядел на жену.

– Какие вы, ребята, умные, – сказал Оливер, которому нечего было скрывать. – Что пузырь лопнет, и так было ясно. Главное – правильно угадать, когда именно. Вы, ученые, смотрите на все с точки зрения вечности – а моим клиентам, простым финансистам, приходится вертеться в нынешнем здесь-и-сейчас.

Впрочем, на нынешнее здесь-и-сейчас грех жаловаться, подумал Гэри. Великолепие местного пейзажа есть безмолвное свидетельство величия божественного интеллекта, которого не знала земля и тем более нынешняя президентская администрация.

– Кроме того, – заметил в ответ на его мысли Оливер, – пальмы хороши тем, что не просят постоянно в долг, как друзья, и не задерживают платежей по счетам, как клиенты.

– Да, старик, – согласился Гэри, – у твоих клиентов тяжелая работа, кто спорит? Роскошные номера в отелях, частные джеты, такая нервотрепка – если бы я жил в подобной роскоши, я бы просто не представлял, до чего жалко мне было бы умирать. Разве что из экономии: если жить вечно, сколько ж денег на все это уйдет?

– Смейся, смейся, – кивнул Оливер. – А потом кто-нибудь из этих финансистов берет два ствола, как Джонатан Краммер, – и кирдык!

Он эффектно – жестом Киану Ривза из «Матрицы» – раскинул руки. Гэри вспомнил: ужасная история, страшней, чем «Иван Грозный» Эйзенштейна. Этот Краммер, крупный инвестор, покончил с собой в прошлом августе, застрелив перед этим жену и детей. В первый день после каникул в Сити-колледже все профессора только об этом и говорили. Вот уж правда: не в деньгах счастье, а в правильной дозировке.

– Это все «прозак», – сказал Гэри. – От него-то и бывают расширенные суициды. И от неудачных браков, конечно.

– Хороший ирландский виски – мой антидепрессант, – ответил Оливер. – А сам как – нет? Я думал, вся нью-йоркская интеллектуальная богема нынче на «прозаке».

– С ней мне никакого «прозака» не надо, – сказал Гэри и глазами показал на жену.

Тамми только улыбнулась.

Омоту выныривает, уцепившись за бортик, подтягивается одним рывком. По пояс высунувшись из воды, легко вылезает из бассейна. Даже не оглядываясь, знает: все сейчас смотрят на нее. Ну да, молодая, красивая, сильная, с фигурой не модели, но спортсменки. Разве что грудь великовата.

И еще – единственная черная у бассейна «Хилтона». Это Омоту тоже знает не оглядываясь.

Она снимает шапочку и встряхивает туго заплетенными косичками. Энергия заплыва все еще переполняет ее: к лежаку она идет, словно по подиуму, – расслабленно и быстро.

Оливер улыбается и приветственно машет: мол, наплавалась? Давай уже к нам!

Для сорокалетнего мужчины неплохо выглядит: три фитнеса в неделю дают себя знать. Плюс утренние пробежки, да еще небось какой-нибудь специальный массаж или чем там продлевают молодость те, у кого есть на это деньги? Впрочем, какая разница: хороший любовник, интересный собеседник, что еще нужно? Про фитнес и пробежки она вспомнила только потому, что рядом лежит забавный Гэри – Оливер сказал «одноклассник», а выглядит на все пятьдесят, если не на пятьдесят пять: лысый, полноватый, сухая кожа в желтоватых веснушках – в молодости, может, было мило, а сейчас выглядят как старческие.

А его Тамми красивая, такая, в стиле Люси Лью. Интересно, думает Омоту, ее за глаза называют презрительно «бананом» – мол, желтая снаружи, белая внутри? Надеюсь, ей все равно – мне-то все равно: я давно не реагирую на свист и оскорбительные окрики черных парней, которые видят меня с белыми мужчинами. Не для того я уехала из Нигерии, чтобы кто-то решал за меня, с кем я буду спать.

Как говорится, Америка – свободная страна.

А эта Тамми, кто она, кстати – китаянка? кореянка? Омоту совсем не различает азиатов. Наверно, Тамми тоже раздражает, что для американцев Азия – как одна страна. Первые годы Омоту приходила в ярость, когда кто-нибудь говорил «у вас в Руанде». Нет, понятно, белому американцу трудно отличить игбо от тутси – но можно хотя бы спросить «вы откуда?», запомнить ответ, а потом посмотреть на карту: от Нигерии до Руанды полторы тысячи миль по прямой, а в реальности – все две.

Впрочем, кому нужна география? Все и так знают: в Африке резня, голод, СПИД и женщины с голыми обвисшими грудями. Что-то вроде фильма «Ад каннибалов», который они студентами как-то, укурившись, смотрели в колледже. Для такой Африки рок-звезды собирают деньги на воду, еду и нищих беженцев – хотя куда нужнее были бы новые гранты на обучение в Штатах, типа того, по которому Омоту приехала сюда восемь лет назад. Она считает: пусть те, кто готов работать и учиться, получат нормальное образование – а потом сами решат, что им сделать для отчизны: переводить деньги родным, вывезти всех, кого еще можно, или вернуться спасать свою страну.

Омоту не стала возвращаться – прочитав в газете, что президента Абачу, правившего Нигерией полтора десятилетия, предположительно отравили две индийские проститутки, доставленные в его апартаменты из Дубая, она вновь порадовалась, что теперь не имеет отношения ни к этой власти, ни к этой стране. Просто еще одна афроамериканка, кто там разберет – когда и откуда, может, ее предки здесь уже двести лет?

Но все равно противно, когда Нигерию путают с Руандой или Зимбабве.

Если бы комплексами неполноценности можно было меряться, увидев мой комплекс, сам Кафка закомплексовал бы так, что его комплекс стал бы еще больше, чем можно предположить по третьему тому его собрания сочинений. Стал бы больше, но до моего все равно бы недотянул.

Есть чем гордиться!

Когда мы только стали жить с Тамми, я ненадолго поверил – дня на три, не больше, – что теперь смогу быть уверенным в себе, как Клинт Иствуд или Оливер Уоллес. Но не тут-то было: стоит мне увидеть Тамми с другим мужчиной, я начинаю разрываться между двумя желаниями: немедленно исчезнуть или пристрелить его из кольта 45-го калибра. К счастью, у меня нет ни кольта, ни шапки-невидимки, поэтому мне, чтобы хоть немного утешиться, остается лишь насвистывать мелодию из мюзикла «Читайте кадиш!».

Вот и сейчас Тамми плещется в бассейне с Оливером, а я лежу рядом с Омоту и стараюсь на них не смотреть. А ведь Тамми знает, что я терпеть не могу бассейны! Мало ли какая зараза там плавает? Вода, конечно, дезинфицированная, но я не очень-то верю в эту дезинфекцию.

К тому же я прочитал, что от бактерицидного мыла бактерии только крепнут, выживают, буквально по Дарвину, сильнейшие. Каждый раз теперь вспоминаю, когда мою руки, – и поэтому намыливаю лишний раз. Пусть даже бактерии от этого окрепнут – зато я не подхвачу какую-нибудь дрянь.

Как все евреи, я очень чистоплотен. Да и вообще – я профессионально занимаюсь семиотикой гигиены. Так что в бассейн – без меня. Честно говоря, я рассчитывал на купание в океане, но они нарисовали очень страшные картинки на предостерегающей табличке: я узнал акул, рифы, отливные течения, подводные чудовища и, кажется, цунами. Одна пиктограмма была совсем непонятной: по-моему, она означала, что в открытом море возможна встреча со страховым агентом.

С другой стороны, на берегу ты обречен смотреть, как твой лучший друг кадрит твою жену! Да, конечно, они прекрасная пара, но зачем ему Тамми? И зачем мне на это смотреть?

Может, лучше броситься в океан – к акулам и страховым агентам?

Что ни говори, нелегкий экзистенциальный выбор, буквально – между Сциллой и Харибдой.

Чтобы не смотреть на Тамми и Оливера, я поворачиваюсь к Омоту. Надо срочно задать какой-нибудь вопрос, интересный, этнографический вопрос, такой, чтобы показать: я уважаю ее культуру и никоим образом не расист, даже, можно сказать, наоборот.

Вот, кстати, интересно, писал ли что-нибудь Фрейд о влечении евреев к полногрудым черным женщинам? Нет, нет, я вовсе не собирался задавать Омоту этот вопрос.

– Хотели что-то спросить? – говорит мне Омоту.

И тут нужный вопрос приходит мне в голову.

– Да, – говорю я, – любовался на вашу прическу. Эти косички… как их делают?

Ох, черт, опять не то! Совершенно дурацкий вопрос. Это как спросить еврея про обрезание: ой, как вы это делаете? А это больно? А правда, что это помогает в сексе? Нет, не вообще, а лично вам? А моему сыну можно такое сделать? Даже если он, как это вы называете, гой? А обрезание обязательно делать у еврейского врача? Как не у врача? Я думал среди евреев столько врачей, что уж обрезание-то они могут сделать…

Нет, лучше было спросить про Фрейда.

– Ох, – отвечает Омоту, – долгая история. Если можно, как-нибудь в другой раз. И вашей жене все равно не пойдет.

(перебивает)

Трудно, конечно, быть меньшинством. Люди никогда не знают, о чем с тобой можно говорить.

Одно время мы жили в Америке. Наши американские друзья были образованные, воспитанные люди. Ни один из них никогда не позволял себе шуток про русскую мафию, русских проституток или агентов КГБ.

Но почти на каждой вечеринке кто-нибудь обязательно спрашивал: «А правда, что русский может выпить бутылку водки?»

Первые несколько раз я смеялся. Объяснял, что это зависит от того, с какой закуской, за сколько времени и в какой компании. Опять же – смотря какой русский.

Потом я начал злиться. Говорил, что это национальный стереотип и он меня оскорбляет. Все равно что сказать афроамериканцу, что у него наверняка есть знакомый драгдилер и не продаст ли он травы.

Потом я снова стал смеяться. Отвечал, что могу и больше выпить, но надо, чтобы при этом медведь на балалайке играл.

До сих пор боюсь, кто-нибудь воспринял этот ответ всерьез.

Правильный ответ мне подсказала жена. Когда спросили ее, она без паузы ответила:

– Могу, конечно. Это не трудно. Но важно знать – зачем?

Чем хороши иностранки – фиг поймешь про их возраст, думает Оливер, глядя на Тамми. По мне, азиатки неприлично долго выглядят молодыми. Конечно, мои вьетнамские клиенты подняли бы меня на смех – они-то знают, как выглядят признаки старения у китаянок, кореянок и японок. Зато, может, белые девушки кажутся им молодыми лет до сорока – кто их знает, а спросить неудобно.

Оливер прыгает в бассейн, входит в воду почти без брызг, в несколько гребков догоняет Тамми, медленно плывущую под водой.

– Алоха! – говорит она, выныривая.

– Гэри, как я помню, не любитель бассейнов, – говорит Оливер, – так что я решил составить компанию.

Тамми улыбается.

– Вы ведь из Шанхая? – спрашивает Оливер.

– Я из Гонконга, – отвечает Тамми, – но моя бабушка была из Шанхая. Мы с Гэри встретились как раз благодаря ей.

– Гэри не говорил, что знал вашу бабушку, – удивляется Оливер.

– Он и не знал, – улыбается Тамми. – Бабушка погибла в 1983 году.

– Соболезную, – автоматически говорит Оливер, на секунду превращаясь в профессионально-вежливого юриста, и тут же снова улыбается широкой улыбкой плейбоя. – Но в любом случае, вам повезло, что вы встретились.

Тамми улыбается в третий раз и Оливер отвечает ей тем же.

– В конце концов, благодаря этому Гэри заполучил красавицу-жену, – говорит он, – а вы сбежали от наследников Мао. Скучаете по Гонконгу?

Тамми кивает.

– Я был там в прошлом году, по делу, – продолжает Оливер. – Прекрасный город. Пик Виктории и все такое. Местные, конечно, говорят, что до 1997 года было куда лучше, – но это всегда так, прошлое кажется лучше, чем настоящее.

– В Китае говорят фа йен нинь уа, – отвечает Тамми, – это значит «годы прекрасные, как цветы». Но Гонконгу в самом деле было бы лучше оставаться британским. У меня там брат, работает журналистом – и то, что он пишет, не особо радует.

– Одна страна, две системы, – с иронией говорит Оливер.

– Да-да, – соглашается Тамми, – но ударение все больше на «одна страна».

– А ваш брат может уехать?

– Как? – пожимает плечами Тамми. – Родителей я бы еще могла вывезти, а брата – никак.

– Но если он журналист и подвергается преследованиям… я могу поискать хороших адвокатов по таким делам.

– Он, слава богу, не подвергается преследованиям, – говорит Тамми и соскальзывает под воду.

Танцовщица закончила попеременно вращать ягодицами, едва прикрытыми пальмовыми листьями, и под аплодисментыудалилась. Оливер сказал, осушая пятый бокал:

– Все-таки с хорошей жопой может сравниться только хорошая грудь! И это так же верно, как то, что потратить два доллара всегда легче, чем сэкономить один.

Все-таки он был ужасно воспитан: кто же говорит о деньгах за ужином?

– Я люблю экзотику, если вы понимаете, что я подразумеваю под любовью, – продолжил Оливер. – Вот Гавайи – самый экзотический штат. И что прекрасно – местных жителей даже не вырезали.

– Они умерли от оспы, – сказал Гэри, краснея от смущения. – Не уверен, что это так уж прекрасно.

– Ну, по крайней мере, не было злого умысла, – пожал плечами Оливер. – Так что, глядя на гавайских вертихвосток, я чувствую себя колонизатором не больше, чем в «Мулен Руж».

Гэри никогда не был в «Мулен Руж»: для этого надо было добраться до Парижа, а мама всегда говорила, что в Париже очень опасно – увидев Париж, можно и умереть.

– Пока мы вас ждали, – рассказывал Оливер, – мы здесь все изучили. Жалко, не пускают на западную часть – там было святилище местных племен. Хотели посмотреть, но увы.

– Что, религиозный заповедник? – ехидно спросил Гэри, а сам подумал, что это было бы правильно, если бы гавайцам сохранили хоть один клочок земли, закрыв туда вход вездесущим туристам.

– Нет, – ответил Оливер, – военная база. Может, они там и практикуют что-то… эзотерическое… нам проверить не удалось.

– Я не знала, что на Гавайях были военные базы, – сказала Тамми.

– Пёрл-Харбор, – тихо подсказал Гэри.

Когда твоя жена иностранка, твой долг – рассказывать ей об истории ее новой родины. В конце концов, она должна быть готова без запинки ответить на любой вопрос. Как звали отцов-основателей? Сколько их было? Что они основали, как звали мать-основательницу, в каком году она умерла и от чего?

Надо надеяться, что не от оспы.

– О, кстати, вам надо обязательно увидеть японское кладбище! – воскликнул Оливер. – Потрясающе интересно. Правда, Омо?

Омоту кивнула в ответ. На ней было открытое платье с глубоким декольте – едва она потянулась к блюду с таро и жареным поросенком, Гэри заглянул внутрь и так увлекся, что пропустил момент, когда Оливер перешел к рассказу про этнографический поселок.

С другой стороны, две больших черных груди тоже представляют этнографический интерес – чтобы ни говорил на эту тему Фрейд.

– Главный прикол, – продолжал Оливер, – это чувак, который делает из пальмовых листьев всякую фигню. Ну, птичек или там шляпки от солнца. Лезет на пальму, срезает лист, спускается и складывает вот это местное оригами. За несколько долларов, не помню даже за сколько.

– И что в нем прикольного? – спросила Тамми.

– Чувак не местный! Родом из Бруклина. Путешествовал по всему миру и осел здесь. Нашел, так сказать, незанятую нишу. Местные, мол, не любят лазить на пальмы. Боятся. Говорят, очень опасно.

– Ну, уж не опасней, чем преподавать недорослям в Сити-колледже, – с обидой сказал Гэри.

Хотя чего обижаться – он-то уж точно не собирался лезть на пальму.

– На голову может упасть орех, – рассмеялся Оливер, – а когда ты на пальме – куда ты денешься? Не увернешься. Бум – и летишь вниз, вместе с орехом.

Вот так и жизнь, подумал Гэри. Карабкаешься наверх, а потом получаешь по голове. С другой стороны, если остаться у подножья, орех наберет большую скорость и уж точно проломит кумпол – с моим-то везением.

От соседнего столика донесся крик. Гэри обернулся: женщина в вечернем платье и туфлях на шпильках встала и теперь кричала на своего спутника, развалившегося в кресле. После особо громкой тирады мужчина тоже вскочил и заорал в ответ.

– О чем они? – спросила Тамми.

– Не понимаю, – пожал плечами Гэри, – незнакомый язык. Но, кажется, ссорятся.

– По-моему, русский, – сказал Оливер. – Помнишь, у меня была русская гёрлфренд, Лина, четыре года назад? Пару слов от нее выучил. Одно из них я только что услышал.

– И что оно означает? – спросил Гэри.

– Оно описывает ситуацию сильного кризиса, экзистенциального, финансового или эмоционального, – объяснил Оливер. – Происходит от названия женского полового органа.

– Ужасно, – вздохнул Гэри, – русская культура всегда отличалась мизогинией. Взять хотя бы то, как Толстой относится к своим героиням…

– На хер Толстого! – воскликнул Оливер. – Секс – лучший способ изучения чужой культуры. Своя персональная diversity program, как в твоем Сити-колледже. Вы ведь привлекаете талантливых студентов из разных стран, чтобы создать культурное разнообразие? Вот так и я – подбираю себе этнических любовниц, чтобы узнать все лучшее, что создало человечество!

Гэри посмотрел на Омоту. Встретив его взгляд, она опустила глаза и принялась аккуратно резать свинину на тонкие ломтики.

Оливер допил бокал и откинулся на спинку плетеного кресла:

– Помню, в колледже у меня была армянка. Сексуальная, красивая, все такое – но я не о том. Мы с ней, разумеется, иногда разговаривали – даже несмотря на молодость, мы ж все-таки не кролики, да? Ну, и она мне, как водится, рассказывала про свою семью. Как приехали, откуда да почему. И вот у меня экзамен по истории – я на курс-то записался, а ходить забил. Ну вот, вытащил я там какой-то билет про Вторую мировую, не помню уже, про что конкретно, отвечаю кое-как, а профессор вдруг спрашивает: «А скажите мне, мистер Уоллес, какой народ пал первой жертвой геноцида в ХХ веке?» Я смотрю на него и сразу понимаю ответ. Говорю: «Армяне. В Турции, в 1915 году». И ухожу, унося с собой А с плюсом! Вот что значит – этническое разнообразие!

Оливер обвел стол победным взглядом. Омоту отложила нож и медленно подняла на него глаза. Потом посмотрела на Гэри, пробормотала извините! и ушла быстро, насколько позволяли высокие каблуки. На тарелке осталась нетронутая горка мелко наструганной свинины.

Гэри вскочил и бросился за ней.

Оливер задумчиво посмотрел им вслед и сказал Тамми:

– Не будем им мешать, хорошо?

Как вам объяснить? Это была настоящая лирическая сцена. Море плескалось у наших ног, Омоту плакала, а я утешал ее, как святой Иосиф – деву Марию.

– Это было чудовищно, – сказал я, – я чуть не сгорел со стыда. Как он мог так говорить – при тебе? К сожалению, мы, люди, выросшие в демократическом обществе, зачастую совершенно лишены такта по отношению к тем, кто пережил ужасы колониализма или тоталитаризма. Мы избалованы. Все-таки у нас никто не вправе без веских оснований подвергнуть гражданина пыткам, бросить в тюрьму или заставить досмотреть некоторые бродвейские шоу. По сравнению с тем, что творится у вас на родине или, скажем, творилось в Советском Союзе, это, конечно, – небо и земля.

Омоту молча посмотрела на меня.

– Как Оливер мог так говорить! – продолжал я. – Зная, что пережил твой народ! Как он мог сказать, что первый геноцид в ХХ веке случился в Армении! Ведь еще за десять лет до этого немцы почти полностью уничтожили гереро и нама! Загнали в пустыню, и они шли через нее к своей обетованной земле, шли и умирали. И немцы так и не извинились! Никакой Вилли Брандт не стал перед вами на колени! Нама и гереро – не белые, что тут извиняться?

Слова слетали с моих губ, как брызги пены. Да, это была настоящая лирическая сцена. Точь-в-точь как в выпуском классе с Пегги Ли – мы сидели, и она потянулась ко мне, чтобы поцеловать: но тут я заметил комара у нее на щеке.

– При чем тут это? – сказала Омоту. – Я же из Нигерии, а не из Намибии.

Если вам когда-нибудь доставалось по лбу ножкой антикварного столика, вы, возможно, лучше поймете меня. Да, меня срезали на полуслове. Объясняться было также бесполезно, как двадцать лет назад извиняться перед Пегги за то, что я убежал от нее с криками: «Нет, только не это!».

Она ведь так и не поверила, что речь шла о комаре!

С тех пор я и не люблю романы о вампирах.

– При чем тут геноцид? – сказала Омоту. – Я просто разозлилась, что он опять начал про своих бывших. Словно коллекцию собирает, мать его!

– Извини, это меня занесло, – сказал я. – Понимаешь, моя бабушка приехала из Литвы…

– Да-да, – Омоту сжала мою руку, – советская оккупация, я знаю.

Волны с грохотом разбивались у наших ног, и пятна влаги проступали на ее светлом платье, словно оспины.

У меня скучная профессия, думает Гэри. Если и случится скандал, все вспоминают его еще лет десять. Хорошо было, когда Анна Корженевска издала книгу этнографических записок своего деда, а они оказались компиляцией из широко известных узким специалистам источников! До сих пор в кулуарах перемывают кости.

Перемывать кости – это тоже про общественную гигиену, вполне в контексте конференции. Пожалуй, про кости было бы даже интересней, чем то, что приходится слушать. Тем более заранее понятно всё, что скажут докладчики.

«Семиотика душевой в европейской культуре XIX века»? Пожалуйста. Сначала – про душ в казармах марсельского полка (60 человек в час), потом – руанская тюрьма (от 96 до 120 человек в час), потом – карательная психиатрия Пинеля, душ Шарко, лечение душевнобольных, репрессивный характер душевой как места насильственной гигиены. Можно ли принять душ после смерти?

«Чистота: расовое vs. телесное»? Не вопрос. Одержимость чистотой в XIX веке и практики колониализма, личная гигиена как классовый маркер, анальный характер гигиены по Фрейду, советские чистки, нацистская риторика «расовой чистоты». Как функционирует женское тело и где его можно найти, когда приспичит.

«Критика чистого ужаса и семантика молока у Жоржа Батая»? Легче легкого. Семинар Кожева по Гегелю. Запутанные отношения Батая с русской эмиграцией. Молоко как символ чистоты и невинности в архаических культурах и творог как символ смерти. Анализ выражения «сглазить» и фольклорных представлений о дурном глазе (sic!), вызывающем сворачивание молока.

«Насекомые и(ли) вредители: общий знаменатель тоталитарных идеологий ХХ века»? О’кей, тоже можно догадаться. Клопы-кровососы в социалистически-революционном дискурсе, сталинская борьба с вредителями, риторическая фигура таракана в публикациях Der Sturmer, ну, и что-нибудь еще из камбоджийской истории – для diversity, как сказал бы Оливер.

Пора признать: со времен Мишеля Фуко и Жоржа Вигарелло не сказано ничего по-настоящему интересного о том, чем занимается Гэри последние годы.

Когда-то казалось, что гигиена – это тема, где сфокусировалось расовое и гендерное, телесное и политическое. Собственно, так и было – вот только все то, что можно об этом написать, было написано уже давно, да к тому же на французском языке. И так – почти со всем, интересным в Теории, которой занимался профессор Гэри Розенцвейг. Основополагающие тезисы уже выдвинуты, остается только уточнять и разрабатывать.

Нет, это не пессимизм, думает Гэри. Это просто трезвое понимание трагедии современного исследователя, современного человека вообще. (Под «современным человеком» здесь понимается всякий родившийся в период между заявлением Ницше «Бог умер» и первым исполнением All You Need Is Love.)

Правила игры строго определены. Временами хочется устроить розыгрыш… ну, не как Корженевска, но все равно… например, прочитать доклад-шараду, в котором ключевое понятие не будет названо ни разу (ведь еще со времен Цюй Пэна известно, что в шараде «шахматы» не может быть только слова «шахматы»), – прочитать, а потом наблюдать, как слушатели один за другим встают, чтобы дополнить и уточнить, радостно, точно школьники, выкрикивая отгадку.

Или рассказать об удивительном (вымышленном) случае с человеком, который принимал ванну, а его брат на противоположной стороне земного шара внезапно стал чистым.

Увы, подобный демарш был бы крайне негативно оценен профессиональным сообществом – и потому Гэри в очередной раз приготовил ничем не выдающийся доклад, который, очевидно, заслужит негромкие аплодисменты и сдержанное одобрение аудитории.

В ожидании своего выступления он слушает чужие, и мысли скачут, как на скучной лекции в студенческие годы.

Тараканы из Der Sturmer напоминают о тараканах, которые вдруг завелись в душевой их нью-йоркской квартиры. Гэри уже боялся заходить в душ, особенно ночью, когда тараканы разбегались от включенного света, словно черные точки перед глазами. Месяц назад он написал письмо домовладельцу, попросил как-то решить проблему – и получил уклончивый ответ, что проблему тараканов будут решать глобально, на уровне всего дома. Если Гэри что-то понимает в инсектологической риторике Манхэттена, это значит, что проблема так и не будет решена.

Следующий докладчик говорит о семантике белого-как-чистого и черного-как-грязного, и Гэри вспоминает платье Омоту, темнеющее от брызг, и думает, что если бы они не вернулись к столику (Тамми мирно слушала совсем уже пьяного Оливера), влажная ткань почернела бы и слилась с кожей Омоту, символически раздев ее перед Гэри.

Он напился вчера, да, напился как дурак и ревновал Тамми к Оливеру. Как это ему пришло в голову?

Понятно как. Он всегда знал, что недостаточно хорош для Тамми. Едва увидев их вместе, в голубой воде бассейна, Гэри понял, что Оливер был бы для Тамми лучшей парой, чем он сам.

Но все равно: ревность – проявление инстинкта мужчины-собственника, она унижает, она недостойна современного человека. Поэтому утром Гэри сказал, что Тамми совершенно ни к чему слушать его доклад – она и так знает все, о чем он скажет: каждую свою мысль он сто раз проговаривал перед ней. Тамми нечего делать на этой скучной конференции, и он будет только рад, если она пойдет на пляж с Оливером и Омоту.

Ну, молодец. Проявил сознательность. Выступай теперь перед равнодушным залом таких же скучающих профессоров, как ты сам.

Вздохнув, Гэри берет папку с докладом и под жидкие аплодисменты поднимается на кафедру.

Он заметил Омоту, как раз когда приступил к выводам – сформулированным, несмотря на очевидную самому Гэри банальность, в меру изящно и парадоксально. Она сидела в пятом ряду, переплетя длинные черные пальцы, косички покачивались в такт кивкам. Похоже, сидела уже давно – только близорукий Гэри мог не заметить раньше. Дыхание перехватило: почему Омоту здесь? Опять поругалась с Оливером? И, значит, Тамми…

От волнения Гэри пропускает промежуточный тезис и, извинившись, возвращается назад. Какой ерундой кажется сейчас все, что он говорит. Закончить скорее, узнать у Омоту, куда подевались Тамми и Оливер. Ей же тоже должно быть не все равно? А может… может, она сама рада избавиться от надоевшего и хамоватого любовника?

Гэри не может рассмотреть выражение лица Омоту, но ему кажется: она улыбается. Может, ей просто нравится его доклад? Вряд ли, конечно.

Оттараторив выводы, Гэри возвращается в зал, председатель объявляет перерыв, и все устремляются к термосам с кофе.

Гэри пытается протолкнуться к Омоту, но кто-то берет его за локоть. Он оборачивается.

– Прекрасный доклад, милый, – говорит Тамми. – Хорошо говорил, только в конце немного скомкал.

– Ты была тут?

– Ну да. Пришла еще на нацистских тараканах, но не могла до тебя добраться. Махала, но ты не заметил.

– А Оливер?

Тамми пожимает плечами:

– У него какой-то конференц-колл, он все утро проторчал в номере. Мы с Омоту плавали в бассейне. Она, кстати, тоже собиралась прийти.

– Да-да, – кивает Гэри, – я ее видел, вот же она!

Раздвигая толпу туго затянутым бюстом, Омоту спешит к ним модельно-спортивным шагом.

– Гэри, я потрясена! – кричит она. – Даже не ожидала, что ты занимаешься такими интересными вещами!

Оливер и Омоту сидят в креслах бизнес-класса. Они покидают Кауай, покидают наш рассказ, и теперь уже некому видеть в Гэри Розенцвейге мелкого невротика, нью-йоркского неудачника из Сити-колледжа, пародийную фигуру из фильмов Вуди Аллена.

Омоту глядит в окно. Далеко внизу, посреди бескрайнего океана – маленький остров, затерянный между Америкой и Азией, песчаные пляжи, плавники акул в прибрежных водах, угрозы цунами, тропические цветы, пальмовые листья и полуголые туземки. Нигерия – где-то на другом конце света, в другом полушарии.

Оливер опускает спинку сиденья и надевает наглазник: в самолете он любит спать. Омоту достает из сумки «Унесенных ветром».

Крылатая серебряная капля удаляется, превращается в точку, исчезает. След от самолета растворяется в тихоокеанском небе.

(перебивает)

Я люблю эти райские пляжи и кокосовые острова. Но это всегда такая… сложная история.

Однажды мы три лета подряд отдыхали в одной и той же бухте, небольшой и уютной. В ней было несколько ресторанов, и вечерами они всегда были переполнены. К причалу приставали маленькие яхты или моторки. На рейде стояли яхты побольше, как у русских олигархов.

Но все равно там было удивительно спокойно.

Еще мы брали катер напрокат и плавали в соседние бухты. Которые часто вообще пустовали. Я детям так и говорил:

– Смотрите, запоминайте. Август. Средиземное море. Бухта. И кроме нас – никого. Вы своим внукам будете рассказывать, а они вам не поверят.

Я вообще думаю – это был мой вариант рая.

Однажды вечером мы сидели в ресторане. Солнце садилось в море. Волны шумели, мачты яхт покачивались… такой был покой, такая тихая радость.

И мне вдруг стало обидно, что я не здесь родился. Что сюда попал, когда мне уже за сорок! А потом я подумал про своих родителей, про своих бабушек и дедушек. Они никогда так отдыхать не ездили. Разве что в Сочи или в Крым. В советские гостиницы или в частный сектор. Это даже сравнить нельзя.

И вообще – поколения русских людей в таких местах никогда не оказывались – просто потому, что родились не там и не в то время.

Мне так грустно стало.

Я чуть не заплакал там, посреди этого рая.

Покрытый мхом камень, на нем иероглифы и даты. Рядом – свежие цветы.

– Ты представляешь, – говорит Гэри, – это же больше ста лет, прошлый век… то есть позапрошлый, – поправляется он.

Тамми в легком летнем платье, в плетеной зеленой шляпе из пальмовых листьев – да-да, от того самого древолаза из Бруклина – нагибается и пытается разобрать дату: 18… – а дальше стерлось. Но цветы свежие.

– Ты понимаешь иероглифы? – осторожно спрашивает Гэри. – Вроде японцы их заимствовали…

– Что тут понимать? – улыбается Тамми. – Имя, фамилия, профессия – что еще тут могли написать?

– Потрясающе, что они до сих пор приносят цветы на могилы своих предков, – говорит Гэри.

Тамми пожимает плечами.

Они молча идут между могильными камнями, Тамми легко касается рукой его кисти. Ветерок доносит запах – духи, названия которых Гэри не помнит, воткнутый в шляпу цветок, названия которого он не знает.

Оливер и Омоту улетели два дня назад – ни Гэри, ни Тамми не сказали о них ни слова, будто их и не было.

Молчание – как непроницаемая завеса, как меч Зигфрида. И наконец, Тамми говорит:

– Почему Оливер считал, что нам обязательно надо сюда?

– Почему? – повторяет за ней Гэри. – Ну, может, он думал: тебе как азиатке интересно японское кладбище на Га вайях?

– Ты же знаешь – моя семья бежала от японцев. Из Шанхая, в 1936-м.

Гэри кивает.

– Ты удивляешься, что японцы помнят своих предков спустя сто лет, – говорит Тамми, – но это потому, что ты не понимаешь, насколько предки определяют нашу жизнь. Я подумала на днях, что если бы бабушка и дедушка не убежали тогда, мы бы с тобой не поженились.

– Ну да, – соглашается Гэри. – Ты бы выросла в коммунистическом Китае, жила бы сейчас где-нибудь в Пекине или в том же Шанхае… мы бы вообще не познакомились.

– Нет, – качает головой Тамми, – не это. Все было бы иначе, если бы бабушка и дедушка не бежали в Гонконг, а, скажем, родились там. Я была бы не гонконгская девушка родом из Шанхая, а просто – гонконгская девушка. И, может, в 97-м я бы не так боялась и не вышла бы за тебя. Вон сколько моих одноклассниц остались – и ничего, живут, пишут, что всем довольны.

Гэри замирает. То есть они продолжают идти меж могильных камней, но ему кажется, будто он замер и время замерло, сам воздух стал плотным и вязким, как обеззараженная вода в бассейне. В 97-м я бы не так боялась и не вышла бы за тебя. Он хочет переспросить: что ты сказала? – но не может вымолвить ни слова.

– Это только кажется, что люди убегают, потому что боятся будущего, – продолжает Тамми. – На самом деле мы бежим, потому что боимся прошлого. В нас живет память о тех, кто убежал, и тех, кто не смог убежать. Память о родных, знакомых, соседях. Тех, кто остался в Шанхае, когда пришли японцы. Тех, кто не ушел с Гоминьданом в 49-м. Тех, кто сгинул во время чисток и Культурной революции. Мы все здесь – потомки тех, кто смог сбежать, потомки выживших.

Тамми говорит и не переставая легонько гладит руку Гэри, и он понимает: он – та самая лодка, на которой вьетнамцы уплывали от коммунистов, плот, на котором кубинцы бежали от Кастро, спасательный круг, в который три года назад вцепилась Тамми, а вместе с ней – ее мертвые дед и бабка. И он в ответ тоже вцепляется в ее руку, последней, отчаянной хваткой, так сильно, что Тамми вскрикивает, и Гэри, повернувшись, шепчет пересохшими губами: Ты меня не бросишь? Ты меня не оставишь? – будто молит о спасении.

Ветер колышет подол цветастого платья, ветер доносит запах неведомых духов и тропических цветов, гавайское солнце сквозь щели в плетеной шляпе расцвечивает лицо Тамми светлыми оспинами. Японское кладбище, древнее, но не заброшенное, за тысячи миль от ее Гонконга и Шанхая, его Нью-Йорка и Литвы.

– Я люблю тебя, – говорит Тамми. – Зачем бы я стала об этом рассказывать, если бы не любила? Неважно, почему я вышла замуж в 97-м, – важно, почему я с тобой сегодня.

Поднимаются на лифте, открывают дверь ключом, входят в квартиру – и Гэри, бросив чемодан в прихожей, сразу бежит в ванную: вымыть руки бактерицидным мылом, смыть грязь двух аэропортов. За спиной привычно посмеивается Тамми – не первый перелет, не первое возвращение, всё как всегда.

Нет, не всё.

На пороге ванной Гэри замирает. Дыхание перехватывает. Неслышный крик рвется из легких, дрожь корежит тело. Закрыв глаза, наощупь закрывает за собой дверь, поворачивает ручку и прислоняется к стене. Считает вдохи и выдохи, пять, нет, лучше десять – и только потом открывает глаза.

Они лежат повсюду. Черные, мертвые, скорченные. Поджавши лапки, беспомощно растопырив усы. Их здесь сотни. Или тысячи.

В этот страшный миг Гэри понимает: нельзя, чтобы Тамми узнала. Женщина, которая верит, что все живые существа в одном из перерождений могли быть ее матерью, никогда не сможет мыться в душе, где умерло несколько тысяч тараканов.

Вот что значит «решать глобально на уровне всего дома». Наверно, в назначенный день оповестили жильцов и… и что? Пустили газ?

Вот оно – окончательное решение проблемы тараканов.

Гэри делает вдох и, оторвав туалетной бумаги, начинает собирать мертвые тельца насекомых.

Наверное, думает он, они пытались спастись. Они шли по этому кафельному полу, по черно-белой, расчерченной на клетки пустыне в надежде на спасение. Шли и умирали.

Извините, одними губами говорит Гэри и дергает рычажок сливного бачка.

Ночью он лежит рядом с Тамми, обняв ее так, как невозможно обнять жену даже в лучшей гостиничной кровати, – сладким, родным, домашним объятием. Лежит и вспоминает первую ночь в Гонконге, сбивчивый шепот, неумелые ласки, ощущение чуда. Тогда, всю ночь то и дело просыпаясь от невозможного счастья, он спрашивал себя: как такая женщина может быть с ним, с таким, какой он есть, – плешивым, некрасивым, немолодым?

Он спрашивал себя все эти годы – и теперь знает ответ: неважно как, важно, что она с ним, важно, что любит его.

Он прижимается к Тамми, вдыхает знакомый запах и снова вспоминает первую ночь, поднятую тапку, страшное насекомое. Шепотом, чтобы не разбудить, если она спит, он спрашивает:

– Тамми, а правда буддисты верят, что все живые существа спасутся?

Тамми поворачивается, целует его долго и неспешно, а потом роняет в ухо горячим шепотом:

– Да. Все спасутся. Когда-нибудь все спасутся.

Через час они заснут, уставшие и счастливые, но посреди ночи Гэри проснется. Осторожно освободившись от объятий, пойдет в душ и, стоя на пороге, щелкнет выключателем. И тогда на секунду он заметит легкое движение – словно мелькнула тень, словно кто-то бросился к стоку душа, мелко перебирая лапками, словно кто-то выжил, кто-то спасся.

А может, показалось.

Ведь Гэри близорук, а кто посреди ночи надевает очки, идя в туалет?

* * *

Каждый вечер он не может уснуть. Ему кажется, будто кто-то идет к нему по коридорам огромного дома. Неотвратимая поступь. Тяжелые мужские шаги. Такие страшные. Такие знакомые.

Шаги отца.

В зыбкой полудреме, отделяющей явь от сна, он лежит в кровати – и одновременно взлетает ввысь, покидает спальню, проносится вдоль потолочных балок – и видит: отец идет по коридору, нескончаемому, как ночной кошмар. Лицо искажено ужасом и разрисовано кровью. В каждой руке – по пистолету.

Во сне он знает: отец идет, чтобы убить его.

Как Авраам шел убивать Исаака.

Как Бог-отец отдал на казнь своего Сына.

Но на сей раз не будет ни ягненка, ни воскресения. Только бесконечная тьма смерти, безжалостная и глухая, как заброшенный колодец.

Каждый вечер он проваливается в этот колодец, так и не дождавшись конца кошмара, проваливается в сон, а не в смерть, крепко засыпает, и на следующий день – только неясная тревога, легкая дрожь, приступ паники, когда вечером его отправят в постель.

Потому что стоит ему переступить порог спальни, стоит прикрыть глаза, стоит хоть на секунду сдаться дреме – все повторится снова: шаги, коридор, сведенное судорогой лицо, темный провал забвения…

Ему будет что вспоминать на сеансах психоанализа, будет о чем поговорить со своим терапевтом.

Через много лет, когда он вырастет.

Если он вырастет.

27.2

2003 год

Всё очень хрупко

Человеку, отдавшему последние три года жизни маркетингу, странно видеть город, почти полностью лишенный рекламы. Не то что нет рекламы лекарств, табака или алкоголя – вообще никакой рекламы. Ни автомобилей, ни компьютеров, ни мобильных телефонов. И, само собой, никакого «Властелина колец», никакой «Кока-колы», никакого «Макдоналдса».

Вместо рекламы – лозунги на испанском, но вовсе не так много, как Питер ожидал. Да и портреты Че Гевары, Фиделя или Рауля Кастро ничем не напоминали огромные – до неба – лики Большого Брата, которые он воображал много лет назад, читая «1984» Оруэлла. Похоже, Куба не дотягивает до полноценной антиутопии – наверно, еще и потому, что в небе слишком яркое солнце, пальмы слишком по-курортному шелестят листьями, а на улицах слишком много красивых девушек – и, возможно, даже не все они профессионалки, как пытался уверить Питера сайт «Куба для холостяка», который он зачем-то проштудировал перед отлетом, – наверно, хотел уверить себя, что летит на Кубу обычным одиноким туристом: за ярким солн цем, теплым океаном, социалистической экзотикой и сексуальной разрядкой.

Два дня он старался соответствовать: посетил Музей революции, до ночи шлялся по Гаване, рассматривал полуразвалившиеся дворцы, глазел на стайки смуглых школьниц из балетных училищ, показывавших друг другу па прямо на улице, и, подобно Хемингуэю, чередовал дайкири, мохито и «кубу либре» в La Bodeguita del Medio и La Floridita. Привычные по Лондону коктейли непривычно валили с ног: похоже, здесь ром был дешевле «кока-колы», и бармены бодяжили местным алкоголем сладкую импортную шипучку.

С платьем девушки, клеившей его у выхода из бара, было что-то не так – почти как с выпитым коктейлем: не то вызывающе яркое, не то вызывающе короткое, а может, просто ни одна жительница Лондона, которую встречал Питер, не рискнула бы втиснуть свой сорок пятый размер в обтягивающее красно-желтое мини-платье. Всю дорогу до отеля, подскакивая на кочках в коляске велорикши, Питер старался не думать, что, по информации с сайта для холостяков, кубинки не бреют ноги выше линии мини и потому, раздев девушку, рискуешь обнаружить нечто вроде естественных меховых кальсон. Мысль об обширных ягодицах, покрытых кучерявой порослью, тряская дорога и предательский ром аутентичных коктейлей заставляли Питера беспокоиться, достаточно ли он контролирует свой рвотный рефлекс, – хотя последний раз, когда ему не удалось справиться с самоочистительными позывами организма, был то ли на втором, то ли на третьем курсе медшколы.

В номере отеля Питер запихнул себя под душ – чуть более ледяной, чем он порекомендовал бы в этой ситуации кому-либо. Потом, сидя в кресле, мрачно смотрел на небольшой холодильник, заменявший мини-бар… а потом взял телефонную трубку и набрал номер, который запомнил наизусть еще пять лет назад.

По-испански он попросил позвать Беатрис.

И вот Питер стоит в холле заброшенного дворца – типичная для Гаваны эклектичная смесь ар-нуво и ложного классицизма: цветные витражи, изогнутые перила, расписная керамическая плитка, на каждом этаже – мраморные нимфы и купидоны. Сейчас из пяти витражей остался один, у статуй отлетели головы и откололись руки, перила между вторым и третьим этажом давным-давно выломаны. На веревках, протянутых поперек просторных холлов, сушится белье – неудивительно, тут на каждом этаже живет дюжина семей, в том числе – Беатрис с Мигелем и двумя малышами.

В Гаване много таких домов, у каждого – своя история. Этот когда-то принадлежал Хоакину Симон-и-Кульмелю, богатому сахарному плантатору и отцу Аниты Марсель, феминистки и, как написали бы в «Википедии», культовой контркультурной писательницы. В шестидесятые Анита Марсель жила в Биг-Суре, откуда и написала Кастро, что всем сердцем поддерживает прорыв ее родного острова к свободе. Говорят, Фидель был так тронут, что хотел пригласить сеньору Марсель на Кубу и, возможно, даже вернуть национализированный дом – но тут-то звезда контркультуры и умерла, оставив своим ученицам огромный архив, за тридцать лет превратившийся в дюжину томов посмертных дневников и воспоминаний. Один из них – «Ночные дороги Парижа и Нью-Йорка» – Питер даже пробовал читать, но запутался в поэтах, художниках, музыкантах и любовниках, которых Анита Марсель считала гениальными или просто заслуживающими беглого упоминания.

Восемь лет назад Джейн улетела на Кубу, чтобы встретить там свою судьбу. Так потерпевший поражение революционер бежит на край света, чтобы встретить предательский удар юноши, которому он доверял как сыну, – и в момент смерти превратиться в седую легенду, в вечный миф, в историю, которую будут рассказывать, которую уже рассказывают много лет.

А сейчас Беатрис ведет Питера наверх – сквозь трепещущие паруса простыней и цветные волны ярких платьев, – и Питер радуется, что изобилие тканей мешает разглядеть, так ли сильно изменилась Джейн, сменив страну, работу, мужа и имя.

У имени Джейн нет никакого смысла, писала она пять лет назад, поэтому после посвящения я решила принять имя Беатрис – «та, что путешествует».

За эти пять лет Питер изъездил полмира – а Джейн-Беатрис ни разу не покидала Кубу. Кто же в итоге больший путешественник, хочет спросить Питер, хотя и знает ответ: речь идет не о банальном земном путешествии, а о путешествии мистическом… если угодно, путешествии с земли на небеса.

Между тем их небольшое путешествие по полуразрушенным лестницам подходит к концу, Питер следом за Джейн входит в комнату, где пара смуглых кубинцев и двое светлокожих европейцев смешивают ту самую «кубу либре»: на столе полупустая бутылка «Гавана Клаб» и несколько смятых банок от фирменной «Кока-колы», очевидно, принесенной гостями. Питеру протягивают полный стакан, и он выпивает коктейль залпом.

– Я очень довольна своей работой, – говорит Лусия. – Мне платят двести долларов в месяц – это у нас фантастические деньги, – но все равно иногда я спрашиваю себя: зачем я пять лет учила в университете психологию?

Лусия, двоюродная сестра Мигеля, работает няней у редких американских журналистов, допущенных Кастро в страну. Действительно, думает Питер, зачем бебиситтеру диплом психфака?

– Да нет же! – восклицает Александр. – Это же золотое дно! Ты уже сейчас можешь помогать иностранцам находить прислугу, а когда режим Кастро падет, сюда ринутся компании с Запада – в смысле, «с Севера», – всем им будут нужны местные сотрудники, а где их искать? И тут ты – эксперт, который еще при прошлом режиме находила нянь, уборщиц, кухарок и шоферов! Плюс к тому – дипломированный психолог, то что в Америке называется HR-специалист. Хоп! – и у тебя собственный рекрутинговый бизнес. Так вот и делаются большие деньги в переходный период – мы-то знаем!

Лусия и Мигель молча смотрят на Александра, а Беатрис смеется.

– Ты смешно пошутил, – говорит она. – Кто же сегодня позволит Лусии нанимать прислугу для иностранцев? Вся прислуга должна работать на сегуридад, а если не работать, то хотя бы делать вид, что работает. Как минимум, любую кандидатуру надо у них утверждать.

– Я понимаю, – кивает Александр, – у нас при Советах было то же самое. Поэтому Лусия должна сама пойти в сегуридад и сказать… ну, кому-нибудь – есть же какой-то чиновник, который контактировал с ней, когда она устраивалась на работу? – короче, сказать: я буду подбирать людей, а вы будете их визировать. Конечно, они будут работать на вас, но не очень рьяно – и мои клиенты будут знать, что их шофер или повар работают на вас, но не очень рьяно. Зато потом, когда придут хаос, анархия и крупный капитал – хотите, скажем «когда наступит свобода»? – я порекомендую вас новым хозяевам. Помогу, например, устроиться главой службы безопасности в какую-нибудь американскую компанию – им ведь тоже нужно, чтобы кто-то здесь следил за сегуридад в их свободной капиталистической корпорации? Поверь мне, это будет предложение, от которого они не смогут отказаться!

Питер прикидывает: на вид Александру лет сорок. Он, конечно, застал советскую власть, но вряд ли сам успел провернуть фокус, о котором рассказывает. Его спутница – светловолосая девушка по имени Инга – выглядит и того моложе. Чем-то похожа на Джейн – не нынешнюю, сменившую страну и имя, а ту, с какой я познакомился десять лет назад. Подпрыгивающая челка, подчеркнутый помадой изгиб губ, татуировка на левом плече, серые глаза…

Я тоже изменился, думает Питер. Бросил исследовательскую работу, ушел в администрирование, потом и вовсе – в маркетинг. Перевелся в голландский филиал. Сменил за это время трех подружек – все худенькие, субтильные, белокожие, с большими серыми глазами, одна даже была рыжей и веснушчатой… это, конечно, не считая всяких one night stands. Года три назад стал ходить в гей-клубы – раз уж мне все равно нравятся девчонки с мальчишеской фигурой и без груди, почему бы не попробовать? Почти год прожил с одним парнем, месяца три как расстались, секс был отличный, просто характерами не сошлись.

Так что можно считать, что я даже переплюнул тебя, дорогая: я не менял имя, зато сменил сексуальную ориентацию.

Американская «Кока-кола» заканчивается, все переходят на местную «колу» – Александр клянется, что не чувствует разницы, Питер пьет молча, но разницы, похоже, в самом деле никакой. Вот она, сила маркетинга: любой изоляционистский режим может наладить производство сладкой шипучки, неотличимой по вкусу от американского оригинала, но даже тогда «Кока-кола» будет стоить дороже и цениться выше.

– Что вы делаете на Кубе? – спрашивает Питер Ингу.

– Мы здесь по работе, – отвечает девушка, – мы занимаемся туризмом. У Александра своя небольшая фирма в Москве.

– Хотите включить Кубу в свой пакет услуг?

– Думаем об этом, – отвечает Александр.

– Ну да, – соглашается Питер, – место в России известное, да и русских здесь небось любят. Так что – смело прокладывайте сюда новый туристический маршрут.

– На самом деле нет никаких новых туристических маршрутов, – оживляется Александр. – Я давно заметил одну штуку. Куда едут туристы? Туда, где лучше климат, типа море и пляжи. Или – туда, где архитектура, музеи и прочие культурные ценности. Иными словами – в давно обжитые места, туда, где еще первые люди разбивали свои первые поселения. Почти все – либо на море, либо на берегах рек, на пересечении торговых путей и все такое прочее. То есть все туристические маршруты давным-давно проложены. Путешественники, первопроходцы, купцы – все плыли по морю от бухты к бухте или сплавлялись по рекам до мест пересечения, где уже были те самые города, которые теперь известны своими музеями и соборами.

– Иными словами, – говорит Мигель, – у древних людей тоже была губа не дура, знали, где селиться.

– Конечно! – кивает Александр. – Но хороших мест на всех не хватает. И потому – войны. Любая пригодная для гавани бухта за тысячелетия сотню раз переходила из рук в руки. Любой стоящий город осаждали и регулярно брали штурмом. В любой стратегически важной точке убивали, жгли и насиловали – поэтому туристы неизбежно путешествуют почти исключительно по местам преступлений и массовых убийств. Какой самый популярный у туристов город мира?

– Лондон? – патриотично предполагает Питер.

– Париж, – говорит Лусия.

– Правильно, – соглашается Александр, – Париж. Так вот, даже если не брать в расчет пляс Конкорд с ее гильотиной, площадь Бастилии с разрушенной тюрьмой и пляс Отей де Вий – бывшую Гревскую площадь со средневековыми казнями, если не брать Лувр с Варфоломеевской ночью и Марэ с депортированными евреями, если просто пойти в самый что ни на есть туристский центр, на остров Сите – так даже там на стрелке сожгли Жака де Моле, магистра тамплиеров, а на мосту Сен-Мишель совсем недавно, во времена Алжирской войны, полиция избивала бунтующих арабов и сбрасывала их тела в Сену.

– У Кубы тоже подходящая история, – говорит Мигель.

– Потому я здесь, – говорит Александр, – туристы это любят. Возьмем наши самые популярные направления. Анталия – резня греков в начале ХХ века. Прага – сожженный Ян Гус. Иерусалим – крестовые походы и нынешние интифады. Барселона – гражданская война. Про Германию я уж не говорю, да и про Египет тоже. В истории Таиланда я не силен, но там как минимум бывают цунами. Даже на самом домашнем русском курорте – на полуострове Крым, зачем-то отошедшем Украине, – было как минимум две заметные войны. И это не считая Митридата, турок и татар.

– Мне кажется, это очень крутая маркетинговая идея, – говорит Питер, поглядывая на Джейн. – Что-то вроде рекламы «Бенеттона» в девяностые.

– Я об этом думал, – кивает Александр. – Мы всем нашим тургруппам выдаем такую книжечку: мини-разговорник на двадцать фраз, курс валюты, советы, как не попасть в лапы мошенников, ну и так далее. И мне каждый раз хочется туда вложить листовку: отдыхайте, но помните, что люди здесь веками задыхались от ненависти, ярости и страха, сражались и умирали. А что до обменного курса, то кровь – самая страшная, самая твердая валюта в мире. Потому что за все, что нам досталось, заплачено ею.

– Все-таки слишком радикально, – задумчиво говорит Питер. – Да и не все места, где лилась кровь, подходят для туристов. Вот Афганистан… уж сколько там ваши сражались, да и наши тоже… Что там туристам делать?

– Но это сейчас, – возражает Александр, – а я слышал, в шестидесятые-семидесятые хиппи туда толпами ездили. Вот американцы талибов прижмут к ногтю – и через десять лет опять всё начнется.

– Не прижмут, – говорит Питер, – это же афганцы.

Александр смеется, мол, я тоже так думаю – и в этот момент Мигель вытаскивает из шкафа старый кожаный чемодан.

– Вы же читаете по-русски? – спрашивает он и открывает крышку. Александр берет в руки тусклый черно-белый прямоугольник – фотография-открытка, едва различимые буквы на обороте. Старая орфография через десятилетия щетинится «ятями» и «ерами», и минуту Александр вертит открытку в руках, читая письмо – без особого, впрочем, интереса.

– Это архив моей бабушки, – говорит Мигель. – Ее расстреляли нацисты, а бумаги привезла из Парижа мама.

Ну да, Джейн писала, что мать Мигеля – французская троцкистка, приехала на Кубу в пятидесятые или шестидесятые, а отец – местный поэт и, разумеется, коммунист, как почти все в его поколении, кто остался на Кубе, а не удрал в Майами. Судя по оливковому цвету кожи Мигеля, отец его был с примесью негритянской крови – на Кубе, несмотря на социализм, старательно подсчитывают расовые доли, различая не то восемь, не то шестнадцать оттенков черноты. Выйти замуж за парня чернее тебя – чудовищный мезальянс, так что Мигелю повезло дважды – и его парижско-русская мама, и его англокубинская жена оказались свободны от местных предрассудков.

Выходит, зря я беспокоился за Джейн, думает Питер, – похоже, белокожая девушка с веснушками и рыжими волосами обречена быть на Кубе королевой, какие бы попа и грудь у нее ни были и как бы нибыл плох ее испанский. Впрочем, за восемь лет Джейн не только выучила язык – скудная кухня и две беременности приблизили ее фигуру к местным канонам красоты.

Правильно рассчитать ром и колу для «куба либре» – целая наука: на этот раз осталась кола, а ром закончился.

– Я куплю, – вызывается Питер. – Я же пустой пришел, моя очередь угощать.

– Я с тобой, – говорит Александр. – И ты не заблудишься, и я проветрюсь.

Где он собирается проветриться – загадка: на улице ни ветерка, солнце сияет безжалостным глазом Бога.

– Знаешь, – говорит Питер, – я ведь хотел прожить с ней всю жизнь. Защитить от всего мира. Она была такой хрупкой, такой надломленной… потерянная маленькая девочка… мы три года прожили, а потом… ну, я, наверно, сам виноват: последние месяцы почти не виделись, столько было работы в клинике. Уставал чудовищно… знаешь, каждый врач открывает для себя когда-нибудь, что человеческая жизнь – страшно хрупкая штука. В первый миг это знание ошеломляет – и только потом научаешься с этимжить.

Александр кивает. Ну да, человеческая жизнь – хрупкая штука. Как и человеческие отношения. И любовь. И счастье. И по большому счету всё на свете.

– Ее даже зовут теперь другим именем, – продолжает Питер, – и проще всего представить, что Джейн, которую я любил, не бросила меня восемь лет назад, а умерла… но вот я приезжаю – и все равно вижу Джейн, которую когда-то полюбил и с которой прожил три года. Муж, двое детей – но для меня она не изменилась.

Они покупают ром и колу в магазинчике, напоминающем Александру кооперативные ларьки его юности – только ассортимент победнее. Да и вообще, думает он, если нужно лекарство от ностальгии по СССР – добро пожаловать на Кубу! В магазинах, которые за песо, – шаром покати, в магазинах, которые за чеки, – получше, но тоже негусто. Плюс железный занавес, Интернет только для иностранцев, диссиденты по тюрьмам и всемогущая сегуридад.

Может, так и рекламировать – ностальгический тур? «СССР, который мы не удержали»?

Додумать идею Александру не удается – Питер хватает его за рукав и пьяно шепчет:

– Скажи, мне ведь полегчает? Я понял: она никогда не вернется ко мне, не вернется в Лондон! Меня должно отпустить теперь? Правда, да?

Александр обнимает англичанина за плечи – пьяный жест славянской искренности – и шепчет:

– Старик, ты прав, о чем речь? Правильно сделал, что приехал. Теперь тебя точно отпустит. Вернешься домой, заживешь наконец нормально, найдешь себе другую девушку…

– Я с девушками завязал, – говорит Питер. – Я думаю, я теперь гей…

– Так даже лучше, – с энтузиазмом говорит Александр, – мальчика, значит, найдешь, будете с ним жить счастливо, что ты, в самом деле? Сам же говоришь: восемь лет прошло!

Александра подташнивает – конечно, не от выпитого, много ли они выпили, с его-то опытом! Просто каждый раз, когда он говорит по-английски слова сочувствия, – корежит от собственной фальши. Посудите сами: что хочет сказать русский человек, услышав о горестях собеседника? Какой ужас! А что ожидает услышать англичанин? Oh, I’m so sorry. Александр всё понимает, но для него это все равно звучит как «ой, как жаль». Еще сказал бы: «извиняйте, неудачно получилось»!

Да и вообще, думает Александр, что я ни говорю сегодня, всё невпопад, всё не по делу. Как я кинулся эту Лусию учить жизни! Распушил хвост, наворотил с три короба – хорошо еще, вовремя заметил, как Инга на меня смотрит. Что за чушь, в самом деле? Лусии мои советы вовсе не нужны. Она не может договариваться с местной сегуридад, как пятнадцать лет назад я бы не смог ни о чем договориться с нашим КГБ. Да и вообще – Лусия по большому счету не верит, что когда-нибудь режим Кастро падет: и ее жизнь, и жизнь ее родителей прошла при Фиделе, он для них бессмертен, как Бог для католиков.

Может, она и права. Может, Кастро продержится еще десять лет. Или пятнадцать. И лучше не тратить эти годы на игру в кошки-мышки со спецслужбами, а сделать ноги уже сегодня. Уплыть на плоту или, после долгих мытарств получив заграничный паспорт, уехать и не вернуться, обосноваться где-нибудь в Майами, благо там кубинцев – как русских на Брайтон-Бич. И самые старые когда-то бежали с Батистой, думали – ненадолго, а оказалось – на всю жизнь. И сколько ни жди, когда режим Кастро падет, он всё не падает, уже четыре десятилетия или даже пять, а старые дворцы разрушаются, национализированная недвижимость сдается в аренду неразборчивым испанским или французским компаниям, и всем давно наплевать на протесты законных наследников этих гостиниц, дворцов и ресторанов.

Эмигранту приходится вечно оглядываться назад, на страну, которую оставил, – это еще Дэн мне объяснил. Постоянно вспоминаешь прошлое и удивляешься, как все оказалось хрупко, – была у тебя страна, раз – и нет. Была семья, дом, деньги, родные – и все пропало. И вот, вместо того чтобы строить новую жизнь там, где ты оказался, ждешь, когда новая жизнь сама построится там, где тебя больше нет. Когда наконец-то восторжествует справедливость и ты вернешься – вместе с хаосом, анархией и рекламой «Кока-колы».

Вот так некоторые кубинцы и ждут, четыре десятилетия или даже пять – кто же знал, что так долго? Русские первой волны тоже не думали, что советская власть – на семьдесят лет с гаком. Думали – ненадолго, а оказалось – на всю жизнь.

Мы-то в России привыкли, что будущее не угадаешь, – но мы его и не боимся, пуганые уже. В 1989 году ждали голода, в 1993-м – гражданской войны, в 1998-м – нищеты. А все обошлось, и теперь нас не напугаешь! В этой жизни все, конечно, очень хрупко, да только страшилки никогда не сбываются.

Что с нами в России может случиться? К власти придет какой-нибудь сумасшедший маньяк – не циничный гэбэшник, типа нынешнего, а настоящий психопат – и начнет, например, захватывать соседние области? Сначала Абхазию, потом, я не знаю, Крым или Казахстан? По телевизору включат старую добрую пропаганду, попрет сплошная родина или смерть, культ личности и прочий православный фундаментализм.

Отличный сюжет для антиутопии, жалко, никто не поверит – я имею в виду, в России. Чтобы не верить страшилкам, надо прожить целую жизнь после социализма – и тут кубинцам много еще предстоит узнать. В будущее не заглянешь – его можно только прожить.

Вряд ли ведь кубинцы, когда делали свою революцию, думали, что это так кончится: разрушающиеся дворцы, отбитые головы купидонов, выломанные перила… Александр и Питер идут среди полотняных занавесей, раздвигая руками яркие платья, и Питер вдруг говорит:

– Ты знаешь, я думаю, ничего у меня не получится. Я сейчас понял, что всегда буду любить только Джейн.

Александр вздыхает и говорит ему:

– Oh, I’m so sorry! – А что тут еще скажешь?

Вечером Александр с Ингой сидят за столиком в баре «Эль Меркурио», на площади Сан-Франциско. Оба они родились в июне, под знаком Близнецов, так что Меркурий с его кадуцеем и округлым петасом – их покровитель, их солнечный патрон. Впрочем, в местном пантеоне он, кажется, называется Элегуа и связывается со святым Антонием Падуанским, тем самым, что поставил на колени осла, нашел сердце скряги в сундуке с сокровищами и, по примеру своего друга святого Франциска, проповедовал рыбам.

Элегуа любит деньги и конфеты. Беатрис говорит: как маленькие дети.

Итак, площадь святого Франциска Ассизского, рядом – старая школа, очевидно, францисканская. Внутренние дворики – все в пальмах и прочей буйной тропической растительности.

– Представляешь, – говорит Александр, – я даже не сразу понял, что Питер – ее бывший муж. Думал, просто какой-то приятель.

– Да, – говорит Инга, – крутая история. Ты только представь: такая рыжая английская девчонка и вдруг – бах! – все бросить, уехать на Кубу, пройти все эти обряды посвящения, стать жрицей Сантерии…

– А Беатрис – жрица?

– Конечно. У нее и алтарь дома есть, и все дела. Ты не заметил разве?

Они заказывают еще дайкири. Александр смотрит на резные листья пальм, колышущиеся под вечерним бризом, и говорит:

– Хорошо, что мы сюда приехали. Я все-таки очень люблю путешествовать…

– А я не знаю, – отвечает Инга, – я никогда не путешествовала. Мы-то с тобой всюду ездили как туристы. А я хочу – как Беатрис, уехать навсегда.

– Это называется – эмигрировать, – говорит Александр.

– Ну, например, – говорит Инга, – можно и так.

– Из моей старой тусовки, – вздыхает Александр, – почти все уехали. Остался разве что Митя, да и тот каждую зиму откочевывает в Гоа.

– На зиму – это не считается, – отвечает Инга. – На зиму – это тоже туризм.

– Ну а остальные уехали насовсем, – говорит Александр.

– Еще Дэн, – подсказывает Инга.

– Ну, Дэн, – отвечает Александр, – это вообще отдельная история. А Динка с Кирой уехали. И Максим с Пашкой. Хорошо еще, Интернет есть, а то бы совсем растеряли друг друга.

Они сидят молча, тропический сумрак стремительно опускается на город, и Александр вспоминает, как много лет назад, еще до встречи с Ингой, они собирались на квартире у Мити и играли не то в карманный Вудсток, не то в самодельный «Декамерон»…

Кругом была позднесоветская чума, мы спасались как могли. Развлекались танцами, флиртом и фривольными историями. Иногда импровизировали, а иногда кто-то объявлял тему: «о преодолении границ и запертой двери», «о городе, который обречен разрушению», «о смерти Бога», «о конце света»… всякая подростковая ерунда, Франциск Ассизский не одобрил бы. Ну, впрочем, он бы много чего не одобрил: в конце концов, у нас был такой промискуитетный кружок, все со всеми спали, ну, или мне нравилось так думать. Сейчас, впрочем, эта мысль не кажется такой уж волнующей – я успел убедиться, что человеческие отношения слишком хрупки, чтобы подвергать их дополнительным испытаниям…

– Пойдем? – спрашивает Инга. Александр расплачивается, они выходят из бара, бредут сквозь ночную Гавану, черт знает сколько оттенков черного, разодетые мулатки, яркие короткие платья, туго обтянутые тканью груди и ягодицы, гладко выбритые ноги, сверкающие белозубые улыбки… в бедной стране всем нужны деньги, не песо, а настоящие деньги: евро, фунты, доллары – та валюта, которой вечно не хватает, сколько крови ни проливай.

Обнявшись, Инга и Александр идут по Малекону, соленые волны Мексиканского залива с грохотом разбиваются о парапет, обдавая целующиеся парочки фонтанами брызг.

– Ты знаешь, – говорит Инга, – мы живем какой-то легковесной, эфемерной жизнью. Сколько мы уже вместе? Четыре года? За это время Беатрис родила двух девочек – а мы даже не нашли времени обсудить, хотим ли мы детей.

– Давай обсудим сейчас, – предлагает Александр. – Если хо чешь – начнем заводить прямо сегодня ночью…

– А вдруг я еще не готова? – смеется Инга. – Мы ведь даже не обсудили, как назовем мальчика или девочку.

– Какая разница? – отвечает Александр. – Ты же сама видишь: они вырастают и меняют имена. Была Джейн – стала Беатрис. Может, и у нас так будет.

– Тьфу на тебя, – говорит Инга. – Я хочу верить, что мы им сразу правильные имена подберем!

Они засыпают обнявшись, и Александр снова вспоминает, как много лет назад они собирались у Мити или Дэна, дурачились, танцевали под магнитофон, целовались в полутьме, пили дешевое грузинское вино и рассказывали друг другу истории, из которых в голове не задержалось ни одной, – но почему-то Александр думает: это была важная работа, и мы сделали ее на славу.

Когда-то, давным-давно, в уходящем веке Великих Утопий, мы, дети увядающих советских цветов, насыпа́ли свой маленький остров, строили свою маленькую утопию, хрупкую область независимости, то, что позже Хаким-Бей назовет Временной Автономной Зоной. Мы не догадывались, что внешний мир, от которого нам так хотелось отгородиться, был столь же непрочен и хрупок, как любая Зона, которую мы могли построить. Конечно, мы знали, что всё в этой жизни очень хрупко, но всегда есть вещи, в которые невозможно поверить. Например, в собственную смерть или в то, что страна, где ты планируешь прожить всю жизнь – где ты обречен прожить всю жизнь, – через несколько лет развалится, разлетится вдребезги, – здравствуй, хаос, анархия и бандитский беспредел! – обратится в прах, как Содом и Гоморра, как разрушающиеся гаванские патио, как обреченные гибели города из историй, которые мы рассказывали друг другу.

Приближаясь к сорока, понимаешь, что обречен любой город: обречен, как Гавана, медленному распаду бедности и нищеты – или, как Москва, приговорен к стремительной катастрофе крупных инвестиций, алчных застройщиков и снесенных заживо кварталов. Все Автономные Зоны обречены распаду – и наш кружок не был исключением. По ту сторону советской власти у каждого нашлись свои дела: мы разбежались.

Победители или побежденные, мы принадлежали эпохе, которая завершилась. Двадцать лет назад мир подводил черту, итожил опыт двадцатого века. Чудовища социальных утопий были повержены, голливудские герои – Люк Скайуокер и Рональд Рейган – сокрушили Империю Зла. Черный замок Мордора пал, эпоха закончилась – и мы, как герои Толкина, замерли в Серебристой Гавани на краю света, в ожидании волшебной ладьи, которая навсегда увезет нас за грань нашего мира.

Ладья не приплыла – или приплыла за каждым по отдельности. Мы разъехались по разным странам и континентам, в Москве, кажется, остались только мы с Митей – и еще Дэн год назад вернулся из Буэнос-Айреса, где в середине девяностых прятался, задолжав всем своим друзьям и врагам. За шесть лет, что Дэн бегал крутыми ступенями изгнания, враги упокоились под помпезными памятниками новорусских кладбищ, а друзья… друзья на то и друзья, чтобы прощать долги.

Да и вообще – девяностые прошли, из-за денег больше не убивают.

Ты спишь, свернувшись калачиком, как спят маленькие дети и котята, а я смотрю на тебя и думаю, что было бы хорошо собраться нашей старой компанией – если не в Москве, то в Париже или Нью-Йорке. Я бы познакомил тебя с ребятами, ты много слышала о них, а они – читали о тебе в моих письмах. Надеюсь, мы решим тряхнуть стариной, сыграть в наш «Декамерон», и тогда я попрошу каждого рассказать о том, как всё хрупко, рассказать о тех, кому не досталось в этой жизни тропического сумрака, пальм на колониальной площади, бара, названного в честь небесного покровителя. Не досталось хрупкой любви, которая у нас с тобой – одна на двоих, как кровать в отеле.

Александр протягивает руку и легонько гладит Ингу по волосам. Она открывает глаза и уверенно говорит:

– Если родится девочка – назовем ее Яной.

* * *

Старое черно-белое фото, выцветшее, тусклое. Сепия, подернутая пылью времени. Смазанные контуры, крупнозернистый туман, патина, скрывающая очертания пяти фигур, – двое мужчин и три девушки. На обороте записка, лиловыми до прозрачности чернилами, со всеми положенными «ятями» и «ерами»:

…Я дважды бежал из Парижа, оба раза – позорно и трусливо. Первый мой побег был отмечен городским потопом, второй – преддверием потопа мирового. Зная то, что мы знаем теперь, могу сказать, что лучше бы я увез в Париж Варю и Танюшу, чем вернулся к ним в Москву. Возможно, Варя была бы еще жива, а Таня вела бы иную жизнь, чем та, что уготована ей здесь.

Прозрачной июньской ночью 1913 года я бросился в мутную воду Сены – но слепая, юная жажда жизни оказалась сильнее великой реки. И теперь, если я и верю в грех самоубийства, то в грех самоубийства неслучившегося, он же грех трусости. За этот грех я и расплачиваюсь. Подумать только, я мог бы умереть в июне тринадцатого, не узнать Великой войны, крушения России, гибели Вари и позора Танечки!

Я пишу на адрес журнала, где прочитал ваши стихи, – и, надеюсь, письмо найдет вас. Если вы по-прежнему дружны с прелестной Марианной – передайте, что любовь к ней могла бы меня спасти, если б меня не погубила собственная трусость.

Ваш Валентин Шестаков, март 1933 года, Шанхай

30

2001 год

Просто еще одно путешествие

Той первой ночью Саманта не могла уснуть. В тесном, с боем взятом номере аэропортовской гостиницы Джонни тихо посапывал в детской кроватке, Алекс спал, раскинувшись на своей половине постели, и Саманта легла щекой на его руку, как на подушку – чтобы было не так одиноко.

Но стоило закрыть глаза – и вот она снова в лесном лагере герлскаутов, возле Нью-Лексингтона, штат Огайо.

В палатке душно, жужжат комары, Люси и Синтия спят, а маленькая Саманта проснулась: ее разбудила сирена воздушной тревоги. Саманта сразу поняла: это война, Советы сбросили атомную бомбу, может быть – запустили ракету. Было тихо, но она не сомневалась: в этот час сирена воет во всех городах Америки, и только здесь, в лесу, они не знают ни о чем. Надо разбудить мисс Бойер, сказать, что началась война и нужно срочно возвращаться, спасаться, бежать в бомбоубежище. Но Саманта понимает: они не успеют, уже поздно, они никогда не вернутся домой.

Это только сон, говорит себе Саманта, только сон. Но всю ночь лежит в темноте, в липком холодном поту – то ли никак не уснуть, то ли никак не проснуться.

Каменные ступени изъедены лишайником. Чуть выцветшая за лето зелень со всех сторон обступает дорогу. «Как джунгли, – думает Саманта, – как фильм про Индиану Джонса. В поисках сердца тьмы».

Ну да, Алекс – Индиана Джонс, а она – типичная голливудская блондинка, беспомощная и опекаемая. Алекс должен отломать каблуки у модельных туфель и разорвать на ней узкую юбку, чтоб не мешала при ходьбе, – будет как в кино.

Никакой юбки и туфель, на Саманте – джинсы и кроссовки. Еще на втором курсе Университета Айовы решила – никаких юбок, никаких каблуков, никакой одежды, подчеркивающей женскую слабость и виктимность. Стала одеваться как самые крутые девочки на кампусе, – мешковатые куртки, свитера, джинсы, «мартенсы», в крайнем случае – кроссовки. Как бы она хотела родиться не голубоглазой блондинкой, а смуглой брюнеткой, с примесью мексиканской – или даже африканской – крови! Одно время даже думала перекраситься – но презрение к любой фальши взяло верх. Если родилась со светлыми волнистыми волосами – так и живи. Принимай себя и свое тело таким, как оно есть. Даже если длинные ноги и высокая грудь превращают тебя в куклу Барби. Все равно ты можешь жить как взрослая сознательная женщина.

Саманта улыбается, вспоминая давний молодой задор. Плюс десять лет и тридцать фунтов веса – какая уж тут Барби! Но кроссовкам и джинсам она не изменила.

Алекс идет впереди упругим шагом спортсмена. Джонни что-то спрашивает про мавров, курчавая голова мальчика почти задевает ветви над тропинкой. Саманта не может отвести глаз: широкая спина Алекса в потертой кожаной куртке и разноцветное пятно рубашки Джонни, сидящего у Алекса на плечах. Сердце то и дело замирает в груди – нет, не от счастья. Саманте хочется верить: ей просто не хватает дыхания.

Сегодня стыдно быть счастливой.

– Алекс, Алекс, что это? – кричит Джонни. – Здесь раньше был тайный ход?

Зеленая железная решетка закрывает лаз в крепостной стене – низкий свод, как раз в рост гномов или хоббитов. Впрочем, здесь все дверцы низенькие, да и местные жители едва достают Саманте до плеча.

В самом деле – горные гномы.

– Почти, – говорит Алекс. – Это ход к воде. Во время осады жителям нужно тайно выходить, поэтому в любой старой крепости есть такой лаз. Его еще называют «дверца предателя» – знаешь, почему?

– Потому что предатели пропускали через них врагов? – догадывается Джонни.

– Точно!

Мальчик победоносно улыбается, и Алекс проводит рукой по его курчавым волосам. Он Джонни как отец, думает Саманта.

Они идут по гребню стены, Джонни то и дело убегает вперед, заглядывает в бойницы, высовывает голову между зубцов. Саманта готова поспорить: себе под нос он тихонечко говорит пуф-пуф! бэнг-бэнг! бах-бах! или еще что-то бессмысленное – и только при ее приближении замолкает: мама не любит военных игр.

Почему у меня не девочка? – думает Саманта. – Насколько бы с ней было проще!

Они поднимаются на башню – кажется, самую высокую: Мавританский замок виден как на ладони, вокруг – зеленые холмы, городок у подножья. Где-то далеко – море.

– Ты знаешь, что это особенное место? – говорит сыну Саманта.

– Не-а.

– Это – самый край Европы. Можно сказать – самый край мира. Много столетий люди считали, что за океаном – волшебная зеленая страна. И думали, что после смерти их души отплывают из Серебристой Гавани в эту страну.

– В Америку???

– Глупыш, они не знали про Америку. Колумб ее еще не открыл. И, кстати, он тут как раз проплывал мимо, – и Саманта неуверенно машет рукой туда, где, как ей кажется, находится море.

– Ага, – говорит Джонни, – а индейцы, наверное, наоборот верили…

– Коренные американцы, – поправляет его Саманта. – Нет, они верили, что из-за океана приплывут боги. Но это другая история.

Ей не хочется сейчас говорить о покорении Америки, не хочется думать, с чего началась история ее страны.

– Жители Европы понимали, что смерть – это просто еще одно путешествие, – продолжает Саманта, – и мы пришли сюда, чтобы почувствовать здешнюю магию. Если сесть тихонько-тихонько и прислушаться, может быть, нам удастся немножко прикоснуться к древнему волшебству.

Саманта садится в лотос. Джонни устраивается рядом. Алекс спускается на несколько ступеней и закуривает. Даже прикрыв глаза, Саманта чувствует его скептический взгляд.

Может быть, поэтому ничего не выходит – или потому, что Джонни все время вертится, устраиваясь поудобней.

Вздохнув, Саманта встает: никакой магии. Только теплое солнце и крики туристов, поднимающихся по гребню стены.

Они обедают в кафе на главной площади Синтры. Одинокая пальма трепещет на фоне ослепительно-синего неба, несколько детей – смуглых и курчавых, как Джонни, – играют в догонялки на булыжной мостовой, парочка целуется на каменной скамье, древней, как сама любовь.

Треугольные зубцы на кровле дворца – не то гребень елового леса, не то подстриженные кусты английского парка.

Саманта просит низкорослого смуглого официанта принести что-нибудь без мяса.

– Бакаляу, – гордо говорит официант.

Саманта кивает, но Алекс спрашивает:

– О кэ и иссо?

Официант смотрит непонимающе, переспрашивает:

– Океисо? Нет океисо! Есть бакаляу!

– Бакаляу – что это? – говорит Алекс по-английски.

– А, о que é isso! – кивает официант и волнисто елозит рукой в воздухе: – Рыба, peixe, poisson.

– Нет, не надо, – тут же говорит Саманта. – Зеленый салат, салат вердо.

Уже восемь лет Саманта не ест мясо и рыбу. Не ест ничего, что было убито. Конечно, она не такая упертая, как Дениз: Саманте, например, все равно, что едят с ней за одним столом. Она даже ходит на барбекю к друзьям-мясоедам, ничего страшного. Главное – вовремя отвернуться и не смотреть, как капает кровь с решетки гриля.

Когда родился Джонни, Саманта сначала хотела растить его вегетарианцем, но потом решила: пусть это будет его собственный выбор, пусть сам решит, когда вырастет. Да и врачи говорят: маленьким детям полезно мясо.

Поэтому Джонни совсем не вегетарианец. Вот и сейчас он просит гамбургер, но Алекс говорит:

– Нет-нет, здесь мы будем есть бакаляу! Это уникальная еда. Можно сказать, волшебная.

За что мне такое счастье? думает Саманта. Он меня любит, любит моего сына. Наверно, я кажусь ему смешной – с моим вегетарианством, с отвращением к оружию… с моей верой в волшебство, в магию, в любовь.

Но ведь он все равно заботится о нас, правда?

Саманта трется щекой о теплую кожаную куртку Алекса, вдыхает его запах.

Дениз бы сказала: как ты можешь спать с мужчиной, который ест мертвых животных?

– А что это? – спрашивает Джонни, показывая на два огромных конуса, циклопическими башнями поднимающиеся над крышей дворца.

– Наверное, там наверху были смотровые площадки, – неуверенно говорит Саманта.

– Нет, милая, – поправляет Алекс, – это не башни, это трубы. Мы потом пойдем внутрь и всё увидим: там огромная кухня и два гигантских камина. В них жарились целые бычьи туши – а через трубы выходил дым.

– Ух ты! – говорит Джонни. – Целые туши! А скоро мы туда пойдем?

Он даже подпрыгивает от возбуждения. Ни минуты не может посидеть спокойно!

– Откуда ты все это знаешь? – спрашивает Саманта.

– Я читаю путеводитель, – отвечает Алекс. – Дурная привычка. Меня мама учила, что нужно много читать.

– Ты когда-нибудь познакомишь меня с твоей мамой? – говорит Саманта и прижимается к его плечу.

– Когда-нибудь, – отвечает Алекс. Его ладонь погружается в светлые волосы Саманты, взлохмаченные ветром, перепутанные, переплетенные, как ветви в джунглях.

Она говорит тихо-тихо, чтобы не сглазить:

– Здесь совершенно чудесно!

– Да, – кивает Алекс, – удачно, что мы застряли в Португалии.

– Как тебе не стыдно, – возмущается Саманта, – не смей так говорить!

Если бы не Алекс, они бы так и торчали в Лиссабоне. Когда стало ясно, что Америка закрыла воздушное пространство на неопределенный срок, он сказал: «Раз уж все так вышло, давай считать, что наш отпуск продлился на неделю. Ну, или на пять дней. Возьмем машину, поездим по Португалии. Здесь хотя бы не так много туристов, как в Риме. А когда все наладится – вернемся. Страна небольшая, пара часов – и мы снова тут. Просто еще одно путешествие».

Маленькая машинка петляет по зигзагам горной дороги, Джонни спит на заднем сиденье, Саманту чуть укачивает. Приоткрыв окно, она вдыхает вечерний воздух, и вместе с ним в машину врываются запахи горных трав, близкого моря, нагретых камней, европейские запахи, вечные, как сама история.

– Спасибо тебе за Джонни, – говорит Саманта. – Ему так важно, что ты с ним играешь, рассказываешь всякое… ты первый мужчина, который к нему серьезно относится.

– Он хороший парень, – говорит Алекс. – Только зря ты не даешь ему играть в нормальные игры.

– Ты же знаешь, – вздыхает Саманта, – я ненавижу эти ваши нормальные игры. Стрельбу и все такое прочее.

– Стрельба и прочее? – улыбается Алекс. – А как же твоя домашняя «черная пантера»?

Постер со скованным Мумией Абу-Джамалем все еще висит у Саманты в гостиной. На плакате Абу-Джамаль улыбается в желто-зелено-красном ореоле лозунга «Свободу Мумии!». Из-за дредов, спадающих на плечи, он похож на рэгги-певца.

– Ты отлично знаешь, я не одобряю их методов! – отвечает Саманта. – Но я считаю, что приговор сфабрикован. Именно потому, что я против насилия, я и выступаю за освобождение Мумии.

На концерте в защиту Абу-Джамаля шесть лет назад Саманта и познакомилась с отцом Джонни. Вот уж в ком не было ни капли насилия – худой, тщедушный, кожа да кости, он казался даже не черным, а серым. Она почему-то сразу вспомнила слово «абику»: на втором курсе зачем-то взяла класс по мифологии йоруба. Ей казалось, она оттуда вообще ничего не запомнила – а вот слово вылезло. В буквальном смысле абику – это не рожденный младенец, а в переносном – обреченный человек, нежилец.

Саманта понимала, что Билли обречен. Виной всему, считала она, нищета и голод.

Только потом поняла: героин. Впрочем, героин – еще одно слово для нищеты.

Вряд ли она любила его: просто Билли был беззащитен и слаб, Саманта хотела егоспасти.

– У тебя что, комплекс вины белого человека? – спрашивала Дениз.

– Нет, – отвечала Саманта, – для меня важно, что женщина может быть сильнее мужчины, может спасти мужчину.

– Тебе не кажется, что это вполне патриархальная модель? – возражала Дениз. – Называется – «жена алкоголика».

Билли любил заниматься сексом по утрам, пока она спала. Саманта думала, она возбуждает его спящей. Все проблемы Билли – от неуверенности, говорила она себе. На самом деле, у Билли было много проблем, и одну из них он наловчился решать в первые пять минут после пробуждения, пока утренний стояк ненадолго делал его тем неутомимым любовником, каким он хотел казаться. Лучше всего получалось без презерватива. Об этой хитрости Саманта догадалась слишком поздно.

Билли исчез, когда Саманта была на третьем месяце, а вместе с ним – ее украшения и 275 долларов, все наличные, которые были в доме.

Можешь, конечно, не заявлять в полицию, сказала Дениз, только не вздумай его искать.

На этот раз Саманта послушалась. Пожалуй, Джонни лучше расти без отца, чем с таким отцом.

– Я думаю, он будет архитектором, – говорит Саманта. – Даже в аэропорту, в магазине, он попросил кубики.

– Это чтобы сделать тебе приятное, – говорит Алекс. – К тому же ты все равно отказалась купить меч.

– Да нет же! Ему просто интересно про архитектуру. Про замки, про дворцы. Из чего они построены, как сделаны. Очень хорошо, что уже таким маленьким он смог посмотреть Европу.

– Если верить путеводителю, завтра Джонни увидит один из самых красивых монастырей Португалии, – говорит Алекс. – Там похоронены местные Ромео и Джульетта. Влюбленные со всей страны приезжают туда принести клятву верности.

– Мне нравится, что мы туда едем, – говорит Саманта и целует Алекса в шершавую щеку, пахнущую табаком, по́том и солнцем.

– Ты еще не знаешь их истории, – говорит Алекс.

– Расскажи.

– Ну, значит, король Альфонсу велел убить Инеш де Каштру, любовницу своего сына Педру. У них было трое детей, и Инеш выставила их перед собой, сказав королю, что он не посмеет убить мать своих внуков. Детей король пощадил, а Инеш его слуги все равно зарезали.

– Очень романтично, – морщится Саманта.

– О нет, романтика еще впереди, – улыбается Алекс. – Спустя много лет Педру стал королем. И первым делом лично казнил убийц своей возлюбленной, вырвав им сердца.

– Фу! – говорит Саманта и оборачивается. Слава богу, Джонни крепко спит.

– А саму Инеш король повелел выкопать из могилы и короновать. Ты только представь – сидит такая, извини за каламбур, мумия, и все целуют ей ручку!

– И это – история португальских Ромео и Джульетты?

– Конечно. Португальцы – такой народ. Они в Средние века пленных вообще не брали – говорили, мол, у нас страна маленькая, держать негде. Убивали на месте.

Саманта вздыхает:

– Вот, милый, скажи: почему тебе всегда нравятся такие истории? Чтобы сердца вырывать и трупы выкапывать?

Алекс смотрит удивленно:

– Ты, главное, нашла подходящий момент, чтобы спросить. По-моему, как раз три дня назад всем стало ясно: только такие истории и имеет смысл рассказывать. Чтобы не было иллюзий. Разве нет?

– Несмотря на то что это – сексистский стереотип, – отвечает Саманта, – я все-таки скажу, что мне больше нравятся истории про любовь.

– А я тебе про что? – говорит Алекс. – Именно что про любовь.

Любовь, думает Саманта, это совсем другое. Может быть, любовь – волшебная страна смуглых гномов за окном машины, тихое посапывание ребенка на заднем сиденье, мужская рука на моем колене, миг гармонии, еще одно путешествие.

Сказать давай сегодня так – все равно что прыгнуть с вышки. Разбежаться, закрыть глаза, оттолкнуться и взлететь, чувствуя на себе восхищенные взгляды одноклассников. Несколько секунд полета, каждая мышца напряжена, ладони сложены лодочкой, носки тянутся к небу, и ноги кажутся еще длинней. В пятнадцать лет у нее совершенное тело, купальник подчеркивает грудь, ни единого лишнего грамма жира. Всплеск – и обжигающий холод воды, и не хватает воздуха.

«Давай сегодня так» – почти невозможно сказать. Даже если Саманта знает, что оба они здоровы, только месяц назад сдавали донорскую кровь, прошли все анализы, но все равно – секс должен быть безопасным. Билли с нее вполне хватило: она до сих пор не может поверить, что не подцепила от него ВИЧ. Но этой ночью она сама сказала «давай так».

Пусть у нас будет ребенок, думала Саманта, прижавшись к Алексу. Это сказочная страна, и неважно, как мы сюда попали. Пока мы здесь – в мире сердитых смуглых гномов, волшебных дворцов с круглыми трубами, замшелых прибрежных камней, пены морских волн, белой и ажурной, как каменная резьба, – пока мы здесь, в этой стране на краю света, у нас все будет получаться. Пусть у нас будет ребенок, пусть мы будем счастливы – все четверо.

Этим вечером они не нашли мест в дешевых резиденшиалах, где останавливались две предыдущие ночи. Слава богу, кто-то посоветовал Алексу местную пусаду, средневековый монастырь, переделанный в гостиницу при Салазаре, который, как все диктаторы, сочетал любовь к старине с желанием отреставрировать ее до состояния диснейленда.

В результате за чуть большую цену, чем обычно, они получили двухкомнатный номер с роскошной кроватью «под старину» и телевизором, который десять лет назад был супермодным, а сейчас казался едва ли не древнее резной мебели и деревянной двери, окованной железными полосами.

Джонни сладко спал в гостиной, Саманта лежала, уткнувшись носом в подмышку Алекса.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

– Я тоже тебя люблю, милая, – ответил Алекс и поднялся.

Он вернулся с видеокассетой в кричаще-яркой обложке. Саманта смутно припомнила: Алекс купил ее в Риме, у старика-продавца, после долгой беседы на смеси английского и итальянского.

– Только что заметил, – сказал он. – Здесь есть видеомагнитофон.

– Собираешься смотреть кино? – удивилась Саманта.

– Ага, – сказал Алекс, и спальня осветилась голубоватым мерцанием экрана. – Не просто смотреть: я хочу показать этот фильм тебе. Именно сегодня.

– А что за фильм? – Саманта села в постели. – Итальянский артхаус?

– Не совсем, – ответил Алекс. – Этот жанр называется джалло, что-то вроде фильма ужасов. Не волнуйся, совсем немного, только один эпизод.

Молодая женщина идет по длинному коридору. Наверное, какой-то дворец – стены убраны гобеленами, расписные балки потемнели от времени. Она одета по моде семидесятых – клешеные джинсы, высокие сапоги, просторная хлопковая рубашка в этническом стиле. Камера движется следом, в нескольких метрах.

В конце коридора женщина распахивает тяжелые двери – на мгновение яркий свет ослепляет зрителя.

Крупный план: светлые волосы, чуть припухшие губы, широкие скулы. Рука поправляет локон, камера отъезжает, мы видим, что женщина беременна. Она проходит вдоль стен, задрапированных темным бархатом, открывает еще одну дверь. Большая ванная комната, в центре, на возвышении – старинная чугунная ванна на львиных лапах. Женщина включает воду, садится на мраморную скамью и снимает сапоги.

Вода воронкой уходит в слив.

Босые ноги. По тому, как сжимаются пальцы, чувствуется холод каменных плит. Женщина переступает через упавшие на пол джинсы.

Крупным планом – рука пробует воду.

Резкий звук, женщина отдергивает руку.

– Сделай потише, – говорит Саманта, – разбудишь Джонни.

– Да не волнуйся, он спит как убитый, – отвечает Алекс.)

Во весь экран – голубые, широко распахнутые глаза.

Дверь ванной комнаты.

Босая нога на полу, когти льва почти касаются пальцев.

Женщина выключает воду.

Дверь ванной комнаты.

Тишина.

Тихий голос говорит: One Two Three.

С первыми аккордами «Марсельезы» дверь распахивается.

Громкий крик. Крупный план раскрытого рта, искаженное лицо, вылезшие из орбит голубые глаза.

Камера резко отъезжает – женщина кричит, держась за край ванны Love, love, love – вступает голос.

Рука в черной кожаной перчатке хватает женщину за плечо.

Love, love, love.

Другая – или та же? – рука задирает подол длинной рубашки.

Love, love, love.

Треск рвущейся ткани. Светлый лоскут падает в ванну, намокает, темнеет, погружается в воду, исчезает.

There's nothing you can do that can't be done, – поет Джон Леннон.

Женщина выбегает из ванной. Рубашка разорвана, плечо и часть спины обнажены.

Широко раскрытый безмолвный рот: крик заглушает музыка.

Nothing you can sing that can't be sung.

Женщина бежит к приоткрытым дверям коридора, откуда вышла в начале эпизода. Большой живот ей мешает.

Nothing you can say…

Двери распахиваются раньше, чем женщина добегает до них, – мы видим со спины темную фигуру, выходящую навстречу.

…but you can learn how to play the game

Крупным планом – рука с ножом.

– IT'S EASY!

Руки в черных перчатках срывают с женщины рубашку.

There's nothing you can make…

…валят жертву на пол.

…that can’t be made.

Обнаженная фигура, распластанная на полу, –

No one you can save…

– черные перчатки держат руки и ноги.

…who can’t be saved.

Камера приближается к животу.

Nothing you can do…

Кажется, что младенец шевелится внутри.

…but you can learn

Голубые глаза, наполненные слезами.

…how to be you

Рука с ножом опускается…

in time

…вспарывая живот.

– IT’S EASY!

Саманта зарывается головой в постель, накрывается подушкой, затыкает уши руками. Она не хочет видеть, не хочет слышать – но Алекс разворачивает ее к экрану (нож поднимается и опускается, кровь на мраморных плитах, искаженное лицо, на секунду – обнаженная грудь), отнимает руки от ушей (Джон Леннон продолжает петь all you need is love), шепчет на ухо:

– Смотри, я прошу тебя, смотри!

Тогда Саманта закрывает глаза и остается только:

There's nothing you can know that isn't known.

Nothing you can see that isn't shown –

И звук обрывается.

– Вот и всё, – говорит Алекс.

Саманта открывает глаза. На экране, застывшим стоп-кадром, в луже крови на полу – скрюченный зародыш, почти ребенок.

Алекс все еще сжимает ее руки.

– Посмотри, – говорит он, – это – я.

Саманта смотрит на Алекса.

– Ну, некоторым образом. Эта женщина – моя мать. Беременная мной. В 1975 году, в Риме. Ты все хотела с ней познакомиться.

– Ее… убили? – шепчет Саманта.

– Конечно нет, – говорит Алекс. – Это же только кино, глупенькая.

Он не улыбается.

Утром они молча сидят в машине. Саманта забилась в угол, Алекс не отрываясь смотрит на дорогу. Только Джонни что-то бормочет под нос на заднем сиденье.

Зачем я ей показал? – думает Алекс. – Она же все равно ничего не поймет, как ей понять? Она даже мяса не ест, даже рыбы. Вот сидит и придумывает, как бы ей это забыть. Был бы я негр, она бы сказала себе, что нет насилия, а есть травма колониализма. А так даже не скажешь, что это какая-нибудь постсоветская травма, – я же в СССР никогда не жил и русским себя не чувствую.

Просто Саманта ничего не понимает ни про насилие, ни про семидесятые годы.

Все, что случилось за последние двадцать пять лет, уже было тогда в Италии. Еще не открыли СПИД, но уже знали, что секс убивает. Русские еще не вошли в Афганистан, ЦРУ еще не вскормило «Аль-Каиду», но бомбы террористов держали в ужасе всю страну.

Шестидесятые пообещали нам любовь. Семидесятые объяснили, что единственная любовь, которой мы достойны, – любовь к насилию и жестокости.

Моя мать, моя бедная мама, беременная, одна-одинешенька в чужом городе, только что из Москвы, без денег, почти без языка – но все равно каким-то чудом выбрала лучший фильм, в каком только могла сыграть: фильм про то, как появилось на свет наше поколение. Мы – дети психоделического насилия. Никакой власти цветов, никакого лета любви. Я был мертв еще до рождения, я еще до рождения знал, в каком мире мне предстоит жить.

Как объяснить Саманте? – думает Алекс. – Нужно ли объяснять?

(перебивает)

Говорите, «дети психоделического насилия»? У нас без всякой психоделики иногда такие истории случаются!

Была у меня знакомая девушка-кинопродюсер. Красивая, ухоженная, по-европейски образованная. Артхаус. Фестивальное кино. Интересные поклонники.

Однажды она решила снять фильм про русскую глубинку. Молодой модный режиссер нашел подходящую деревню. Съемочная группа расселилась у местных жителей. Девушка-продюсер тоже решила приехать.

Вот сидит она в санях, в белоснежной шубе. Зима, снежок под полозьями хрустит, березы отбрасывают голубоватые тени. Возница в треухе, лошадка трусит… Идиллия.

Подъезжают они к деревне, навстречу бежит собака. Лает что есть силы. Лошадь нервничает, шарахается.

И тут возница вынимает из-под сиденья топор и одним движением разрубает собаку пополам. Кровь – фонтаном! Сани – в крови. Белоснежная шуба – в крови. Сама продюсер – в крови.

Возница говорит извините, девушка берет себя в руки, спокойно отвечает:

– Ничего страшного.

Наступает вечер. Девушка переоделась. Порыдала, пока никто не слышал. Пришла к хозяину дома.

– Наверное, – говорит, – надо как-то с владельцем собаки объясниться…

– А чего там объясняться? – отвечает хозяин. – Мишка уже с бутылкой к нему пошел, они эту собаку сейчас сварят и съедят под водочку!

Зачем он это сделал? – думает Саманта. – Как он мог так со мной поступить? Зачем он показал мне этот больной фильм? Ну и что, что там снималась его мать? И как я теперь буду с ней говорить, когда познакомлюсь?

Конечно, я не буду с ней знакомиться, еще не хватало! Вот только приедем в Америку – и расстанемся. Я ему этого никогда не прощу. Это было изнасилование, да, изнасилование на свидании. Заставить меня смотреть эту мерзость… сразу после того, как мы были вместе. Настоящее изнасилование. Он воспользовался тем, что мне было некуда деться, да!

Я просила сделать тише, чтобы не разбудить Джонни, а он сказал: «Не волнуйся, он спит как убитый», словно я прикрываюсь ребенком!

А если я забеременела? Что делать? Второй ребенок без отца? Но все равно, решено: жить с Алексом я не смогу. Мне теперь даже смотреть на него противно.

Боже, почему мне всегда попадаются такие уроды?

Саманта в самом деле не смотрит на Алекса – только в окно. На горизонте остовом динозавра – римский акведук в золотистом солнечном сиянии.

Зачем? Зачем? – думает Саманта. – Ну да, его мама была одна в Риме, без денег в чужом городе, ну да, она снялась в этом чудовищном фильме – но ведь потом она приехала в Америку, нашла работу, воспитала сына, дала ему образование… прожила достойную жизнь. Подумаешь, когда-то в молодости снялась в итальянском порнотрэше! Зачем она сыну-то об этом рассказала?

Русские все-таки загадочный народ.

Как он говорил вчера: шестидесятые пообещали нам любовь, семидесятые сдержали обещание и научили любить насилие.

Я родилась в Огайо, шестидесятые были в самом разгаре, но, честное слово, там не было никакого обещания любви. Был страх перед наказанием, страх перед войной, страх перед кризисом и безработицей – вот и всё.

Нет, не всё. Еще страх не быть идеальной, не оправдать надежд родителей и авансов учителей. Не получить высший балл, не стать королевой выпускного, не поступить в хороший колледж.

Все, что я узнала про любовь, я узнала уже в университете. Я научилась просто быть собой. Узнала, что надо беречь жизнь, что Дух пронизывает весь мир, что смерть – это не конец, а просто еще одно путешествие.

Что нам нужна только любовь.

Зачем Алекс показал мне этот фильм? Разве в мире и без того мало жестокости и зла?

– Я недорассказал вчера про Инеш и Педру, – говорит Алекс.

Саманта сердито встряхивает светлыми кудрями:

– Сама прочту! Дай мне путеводитель!

Каменный шатер купола над головой. Внутри никого, только они втроем. Сколько лет этому монастырю? Шестьсот? Интересно, он всегда был таким пустым – или когда-то его наполнял шум голосов, гомон паломников, призывы и проповеди?

Саманта поднимает голову: восьмиконечная каменная звезда, в центре – голубь, в кружевном ореоле сияния, на перекрестье лучей – ажурные снежинки. На секунду Саманте кажется: звезда пульсирует, раскрывается навстречу, словно хочет притянуть к себе, обнять, благословить.

Саманта садится на скамью, открывает путеводитель. Ну да, все как рассказывал Алекс. А, вот еще: Педру велел изготовить два саркофага и поставить их так, чтобы, когда протрубят трубы Страшного суда, влюбленные в гробах сели и первым делом увидели друг друга.

В самом деле – романтично.

Саркофаги, продолжает путеводитель, богато украшены. Особенно примечательна резьба на саркофаге Педру, изображающая мученичество святого Варфоломея, с которого язычники сдирают кожу.

Вероятно, думает Саманта, это какая-то сложная аллегория любви. В смысле – про снятие кожи.

Саманта подходит к мраморному саркофагу. Вот здесь, значит, и лежит Инеш де Каштру. Прикрывалась детьми, была убита и похоронена, откопана и коронована, а теперь лежит здесь, ожидая, пока трубы, словно Божий будильник, позовут ее на последнее свидание.

Что от нее осталось, кроме любви? Была ли она умна? Любила ли своих детей? Любила ли своего Педру?

Мы не знаем. Быть объектом чужой любви – единственное, что могло случиться с женщиной шестьсот пятьдесят лет назад.

А вот тут лежит король Педру Первый. Пренебрег женой, завел любовницу, потерял ее, воевал с отцом, победил и примирился. Обещал не трогать убийц – но соврал и вырвал им сердца. Выкопал свою Инеш, короновал и велел всему двору целовать ее иссохшую руку – а когда настала пора, отплыл в последнее путешествие на мраморной резной ладье, унося с собой надежду на встречу с той, которую уже после смерти сделал королевой.

Бедный безумец, думает Саманта. Пусть там, в зеленой стране, голова Педру вечно покоится на коленях Инеш, пусть на островах Блаженных она вечно расчесывает его мраморные волосы.

Алекс берет Саманту за руку.

– Португальцы приходят сюда поклясться в вечной любви, – говорит он. – Давай я тоже поклянусь?

Саманта пожимает плечами. Она все еще злится.

– Как хочешь.

Они выходят в монастырский сад: триумф симметрии, геометрическисовершенные узоры, темно-зеленый лабиринт в обрамлении резных готических колонн.

На каменной ступени сидит Джонни. Он достал кубики из рюкзака и строит башню. Для каждого нового этажа приходится вынимать бруски из нижних ярусов – чем выше башня, тем больше в ней пустот, тем ажурней силуэт.

Любое неверное движение превращает всю постройку в гору кубиков.

Башня падает – раз за разом, раз за разом, словно в бесконечном телевизионном повторе последних известий – в зале аэропорта, в холле гостиницы, в номере пусады.

– Ты понимаешь, почему он купил эти кубики? – шепотом говорит Алекс.

Саманта кивает. Башня снова рушится – и грохот разносится по саду.

Я хотела прикрыться Джонни, думает Саманта, как Инеш де Каштру – своими детьми.

Но нет. Не спрятаться, не убежать: башня падает снова и снова.

Саманта берет Алекса за руку. Дальше мы пойдем вместе, думает она. Бедный мальчик, белокожий абику, восставший из целлулоидного ада итальянского трэша, – и взрослая девочка, юная мать, из последних сил ничего не знающая о насилии и жестокости.

Вместе мы выстоим.

– Может, лучше было купить меч? – спрашивает Алекс.

– Может быть, – отвечает Саманта, – может быть.

* * *

Красная ковровая дорожка, он делает по ней первые неуверенные шаги, опираясь на руку блондинки в вечернем платье. Думает: тоже мне, фифа! И так выше меня на голову, а еще на каблуках. Вот и сгибайся в три погибели, покажи-ка нам содержимое твоего декольте, не такое уж, кстати, и роскошное. Ну да, у этих нынешних, вечных анорексичек, редко найдешь хорошие сиськи. То ли дело в наше время! Мы умели ценить настоящую женскую красоту!

Старик довольно усмехается, словно сытый кот, – но тут слуховой аппарат в ухе взрывается шумом помех, и болезненная гримаса на мгновение искажает его лицо.

Он одолел уже половину лестницы. Если разогнуться и поднять голову, виден фасад, украшенный большим плакатом: коллаж старых афиш, слово «ретроспектива», имя-фамилия, знакомые, родные до боли, почти всегда стоявшие в титрах рядом с его собственными. И следом – в скобках – две даты, разделенные тире. Вторая – совсем свежая. Всего пять лет назад. Целых пять лет – а он так и не привык, что теперь всегда будет один. По крайней мере, пока к его собственной дате рождения не добавят через черточку вторую.

На верхней ступени старик оборачивается и машет рукой. Толпа, не столь густая, как хотелось бы, отвечает овацией. Он машет еще раз – не зрителям, не прохожим, не праздным зевакам… машет, глядя в техниколорно-голубую глубь небес: может быть, там его взмах заметит тот, в честь кого и устроен этот праздник. Заметит – и поймет, как его старому другу здесь одиноко, как грустно одному.

31

2008 год

Пока смерть не разлучит нас

Бесплотный белокрылый ангел парит в небе, в том самом голубом океане над Новой Англией, над Библейским поясом, над Великими озерами; над побережьем Атлантики, куда приплывали корабли паломников; над Западным побережьем, где находили конец пути те, кто пересек континент; над прериями, где нынче нет ни индейцев, ни бизонов; над Чикаго, лишенным гангстеров; над Калифорнией и Аляской, где больше нет золота; над Техасом, где еще есть нефть… нефть, ковбойские шляпы и нелепые сапоги…ангельские крылья распростерты над всеми Соединенными Штатами, над огромной страной, этим единым пересадочным узлом всех перемещенных лиц, всех, покинувших свой дом, всех изгнанников, отщепенцев, великих мошенников и первооткрывателей, адептов истинной веры, атеизма и безверия, всех поклонников безымянных религий нью-эйджа, Нового Века, наступающего, все чаще и чаще, невзирая на календарь… выше любого осеннего ястреба ангел парит над Новым Светом, в новых небесах обетованной новой земли, там, где перекрещиваются трассы авиалайнеров, где перекликаются летчики и диспетчеры, где эфемерной белой полоской тают следы улетевших самолетов.

Незримый, он проникает сквозь обшивку; бесплотный, проходит по рядам, не тревожа стюардесс с их столиками, напитками, товарами дьюти-фри; невидимый, присаживается на свободные места, на подлокотники; склоняется к пассажирам. Он слышит их разговоры, их голоса, их мысли. Произнесенное слово и слово тайное в равной степени явлены ему, в бескрайней тиши небес они звучат как потаенный глас одинокой человеческой души. Наши чувства, воспоминания, надежды… наши страхи, желания, страсти… мы все как на ладони… наши голоса звучат, словно станции в транзисторе, где сбилась настройка, перебивая друг друга, накладываясь, сливаясь в единую полифонию…

…еще был студентом и ехал по кампусу в своей подержанной «тойоте». То ли крепкий кофе, то ли молодость, то ли музыка хорошая попалась – но вдруг мне почудилось: моя душа взлетает, выпрыгивает из дыры на затылке, возносится в небеса, пронзая крышу автомобиля. Это длилось всего мгновение, и было совсем не страшно – наоборот, меня охватил восторг. Ни под какими наркотиками я такого не испытывал – головокружительное чувство освобождения, свободы, полета. И каждый раз, когда самолет выруливает на взлет, я вспоминаю этот миг – или моя душа вспоминает? – и на секунду мне кажется, сейчас это повторится вновь, машина из стекла, пластика и электроники унесет мою душу в небеса. Ничего, конечно, не повторяется – но иногда там, на высоте, с меня вдруг спадает вся скорлупа, вся шелуха, и на какие-то десять-пятнадцать минут я перестаю быть успешным пятидесятилетним адвокатом, стареющим плейбоем, не слишком-то верным мужем, но вполне любящим отцом – и становлюсь просто человеком, таким, каким задумал меня Господь (в которого я не слишком-то верю внизу, на земле). И тогда любое слово отзывается в моем сердце любовью, скорбью и болью… поэтому, когда я лечу не один, я надеваю наглазник, чтобы спутники не заметили моих слез.

Я открываю журнал и смотрю на Уго Чавеса, позирующего для американского фотографа с томом «Так говорил Заратустра», и вижу: это старик храбрится на пороге смерти, тужится изобразить из себя что-то большее, чем удачливого шулера – по сути, такого же, как мы все, – прикрыть тщету своего бытия книгой умершего сто лет назад философа, давно вышедшего из моды. Мне жаль его, и слезы подступают к моим глазам – хотя стоит ли плакать о латиноамериканском популисте-диктаторе средней руки, этаком мошеннике большого масштаба?..

…как о мошеннике большого масштаба, как о мастере обмана, фальсификации, манипуляции, как о создателе бессмертных подделок, обманок, фальшивок. Я вспоминаю всех, кого обманул, – и мне не жалко этих людей, честное слово, ни капли не жалко, они были лузеры, лопухи, лохи… они слишком любили деньги, велись на обещания, верили в чудо, в халявную награду, не заслуженную, не заработанную тяжелым трудом. Они давали деньги взаймы, зная, что я должен их друзьям. Они брали для меня кредиты в банке, зная, что у меня на хвосте сидят судебные приставы. Они пускали меня управлять их бизнесом, зная, что ни один мой бизнес не принес владельцам ничего, кроме убытков. Они мне верили! А все потому, что я – обаятельный. Милый. Потому что я впаривал им чувство, что они – хорошие люди. Достойные. Добрые. Они были готовы за это платить – будто не знали, что хороший и добрый человек ни гроша не даст за то, чтобы почувствовать себя добрым и хорошим! Мне не жаль их – мне жаль только, что сегодня во всех газетах написано не обо мне, а об американском еврее с почти что русской фамилией, человеке, который четверть века сулил баснословные прибыли финансистам, филантропам и благотворительным фондам, а сам прикарманивал их деньги, в одиночку, в тишине, втайне строил пирамиду под стать египетской, как по нотам отрабатывал схему Понци, выплачивал дивиденды с новых поступлений, морочил голову, раздавал обещания. Сколько он продержался? Пятнадцать лет? Двадцать пять? Великий человек! Мне ни разу не удавались столь долгоиграющие аферы.

– Да, – говорит Моник, – сегодня принято считать, что наука – это самая долгоиграющая афера, что-то вроде коммунизма, парад несбыточных обещаний. Я, конечно, никогда с этим не соглашусь, но вы же понимаете…

– Конечно, – кивает собеседник, – ни самолеты, ни Интернет, ни спутники – ничего не убеждает. Я заметил, разумеется. Финансирование падает год от года. Есть, конечно, модные темы – информационные технологии, генетика, фармацевтика, – но финансировать фундаментальные исследования никто не хочет. В середине века всем казалось, что из новой физической теории можно за десять-пятнадцать лет получить практический выхлоп, – как эйнштейновское «е равно эм цэ квадрат» превратилось в атомную бомбу. Но теперь-то понятно, что чистая наука потому и называется чистой, что польза от нее будет очень и очень не скоро.

– Мы с вами – представители уходящего века, – говорит девушка. – Не потому, что я пишу в популярные журналы именно о науке, нет, достаточно уже того, что я – журналист. Будущее принадлежит блогерам. Самоучкам и дилетантам, рыщущим по Сети в поисках своих пятнадцати минут славы. Вы понимаете меня, да?

– Конечно! Какая может быть журналистика, когда любого читателя курс акций волнует больше любого научного открытия!

…могли ли мы подумать, что курс акций будет волновать нас больше, чем тела друг друга? – думает Бетти. – Может, это старость? Артуру сорок семь? Сорок пять? Точно – еще нет пятидесяти. А мне – только сорок этой осенью, говорят – самый расцвет для женщины.

Боже, как мы давно встречаемся! Тринадцать лет назад, в Лондоне, меня послали помочь клиенту разобраться со страховым контрактом. И как только я увидела Артура – я сразу поняла: если он возьмет меня за руку – всё. И при этом я знала: он так и сделает, только не знала – когда? И те два часа, что мы обсуждали цифры и смотрели таблицы в тогдашнем супермодном ноутбуке, я ни о чем другом не могла думать, хотя, кажется, говорила всё как надо и произвела впечатление деловой женщины, молодой, но уже многообещающей… Я никогда его об этом не спрашивала, мы вообще никогда не говорили о всяких там чувствах. Никаких ути-пуси, люблю-люблю, как-с-тобой-было-хорошо и прочего. Так что, надеюсь, он не догадывался, что в голове у меня не было других мыслей, кроме «ну когда же?».

Зато, господи, какое было облегчение, когда уже не надо было притворяться и в ответ на его пожатие можно было потянуться губами навстречу его губам…

…потянулся навстречу ее губам, и Дина ответила на мой поцелуй, но при этом руками уперлась мне в грудь, словно мы не спим вместе два-три раза в год уже шесть с половиной лет, словно это первый раз, и я должен заново ее соблазнить! Она отстранила меня, вспоминает Оливер, и я даже растерялся, пробормотал что-то вроде да ладно тебе! – и, черт возьми, это те самые слова, которые нельзя говорить женщинам! Я смотрел на ее татарское лицо, широкие скулы, огромные распахнутые глаза и хотел сказать совсем другое… но это «другое» разрушило бы всё, что нас связывало. По этому я и сказал да ладно тебе! – и Дина передернула плечами и отошла к окну. Я и сейчас вижу ее фигуру, такую знакомую и родную, на фоне открыточного сан-францисского даунтауна с небоскребами, устремленными в небо как символы власти и желания…

…желание – конечно, ты его сразу чувствуешь. Как только он сел рядом – я сразу поняла. Конечно, я не подала виду, только кивнула, а потом повернулась к Яне, стала устраивать поудобней. Открыла детское издание Толкина, начала читать, демонстративно артикулируя русскую речь: мол, я иностранка, может, и не говорю по-английски, даже не смотри на меня, понял? Наверно, потому что он сразу мне понравился: чем-то похож на Митю, с которым мы тусили когда-то на Гоа. Но за две недели, что я гостила у двоюродной сестры, мне ужасно надоели разговоры с американцами, все – как под копирку: «Ах, почему вас зовут Инга? Такое интересное имя». «Потому что мой папа хотел назвать меня Инна в честь мамы, но мой дед, академик Борджевский, оказался суеверным и запретил два одинаковых имени в одной семье. Поэтому меня назвали Инга». Похоже, этого разговора не избежать и в этот раз, но чтобы его отсрочить, я читала Яне про Серебристую Гавань, откуда последние эльфы уплывают в страну за морем.

– А страна за морем – это Америка? – спросила Яна.

– Нет, – ответила я, – это волшебная страна кельтов, Гринленд.

– Гренландия? – удивилась она.

– Нет-нет, Гринленд. Волшебная страна. Зеленый край за паром голубым.

– Ага, – кивнула Яна, – я поняла. Читай дальше!

И я читала.

И я читала, пока книжка не закончилась. И тогда Бен сказал еще! – и я начала сначала, эту странную, никому не известную сказку, которую пару лет назад купила на каком-то гараж-сейле. Я, вспоминает Света, сначала удивилась – русская книжка, изданная в Шанхае, откуда тут, в Сан-Франциско? Я, конечно, знала – первая волна, Харбин, Шанхай, Калифорния… но семья совсем американская, хотя поди знай, кто там затесался полвека назад? Обложка была оторвана, и на титульном листе я сначала увидела только название – «Танец воды» – и вот эту нелепую картинку с куклой, сидящей по пояс в волнах, а внизу «Шанхай 1934», ну да, сначала название и выходные данные, и только потом подняла глаза и увидела фамилию автора. И тут я вцепилась в эту книжку и спросила цену таким голосом, что хозяйка от испуга брякнула: «Десять баксов!» – хотя красная цена была полдоллара, но, видимо, такое у меня было лицо или там голос, что…

…такой голос, что я не могла с ним даже по телефону говорить. Артур там у себя в Азии называл какие-то цифры, а я в Лондоне сжимала трубку так, что костяшки белели, и радовалась, что никто не видит, как под столом у меня дрожат колени, слабым отзвуком той вибрации, которую его голос вызывает где-то в животе.

Никому об этом, конечно, нельзя было рассказать – меня бы тут же уволили, а я как раз шла на повышение. Я даже думала написать Джейн на ее Кубу, но, кажется, у меня не было ее адреса, а электронная почта – черт знает, кто ее читает, даже если из дома писать. Да и Артур всегда предупреждал: береги себя, меня вот с детства учили не доверять людям. Я спрашивала: а мне ты доверяешь? – и он отвечал: ты не человек, ты – ангел.

Невидимый ангел проходит между рядов. Он целует заснувшую Яну – ее сны чисты и прозрачны, как всплеск крыльев, он третьим присаживается к старому физику и пьянеющей журналистке… громкие слова их разговора не могут заглушить тихий шелест их мыслей:

– Да, журналистика и наука закончились, в XXI веке их не будет. Мне семьдесят, я еще застал поколение, приветствовавшее ХХ век. Им казалось, что новый век будет веком науки и информации…

Зачем я это говорю? Я-то знаю, что поколению моего деда не было дела до науки. Сэр Эдуард Грей – и наука? Смешно представить!

– Я представляю, как где-нибудь лет сто назад два наших двойника – журналист и ученый – беседуют вот так, как мы. И ученый говорит, что мы символизируем два полюса ХХ века. Невероятное стремление проникнуть вглубь, добраться до сути вещей – и поверхностность, возведенную в абсолют.

Почему, когда я говорю о журналисте, я всегда представляю мужчину? Может, я потому чувствую себя неудачницей, что занимаю чужое место? Что я занимаюсь всем этим, чтобы доказать себе…

– Мне кажется, они бы не стали равнять служение человечеству и, простите, Моник, угодливость перед публикой. Но в любом случае эти ученый и журналист были бы уверены, что будущее принадлежит им.

– А будущее принадлежит аферистам и шарлатанам!

И кто я сама как не аферистка? Что сталось с моим желанием бороться за права и за правду? Наверное, оно погибло двадцать лет назад, когда я взяла деньги у человека, который…

Меня никогда не интересовали его деньги, думает Бетти. То есть мне было приятно, что он богатый, успешный, красивый, но деньги… нет, его деньги мне были не нужны. Как бы успешно я ни продвигалась по карьерной лестнице, я знала, что всегда буду бедней Артура, – хотя бы потому, что он раньше начал и сразу начал с Азии, с Гонконга, за которым – будущее, что было понятно и тогда, и уж тем более теперь. Конечно, я у него училась – и, черт возьми, моя карьера не была бы столь успешной, если бы не наши полночные разговоры.

Мы говорили об азиатских рынках, в том числе о том, можно ли вообще прогнозировать курс юаня и не являются ли китайские инфраструктурные инвестиции просто одним большим пузырем, – нам же надо было о чем-то говорить после, нам, обессиленным, взмокшим, едва разлепившим объятия в огромной кровати очередного гостиничного люкса. Неписанное правило: после – сколько угодно, но никаких разговоров до, все беседы, начатые в лифте, прерывались на полуслове, стоило войти в номер.

Иногда Артур раздевал меня, иногда – смотрел, как я освобождаюсь от юбки и расстегиваю пуговицы блузки. Однажды он сказал, что хотел бы жить в викторианскую эпоху, когда мужчина долго раздевал свою любовницу, слой за слоем снимая с нее одежду. Медленное викторианское разоблачение, сказал он, лучшая метафора общения с женщиной, которую я знаю. Снова и снова ты пробиваешься к ее сокровенной серд цевине – и так каждый раз.

…и только в этот раз Дина оттолкнула меня. Я хотел сказать: милая Дина, у меня было множество любовниц, я почти что составил антропологическую коллекцию из азиаток, негритянок, европеек и мексиканок. За год до встречи с тобой я женился на Клодии Лертон, хорошей белой англо-саксонской девушке из Бостона – и, черт возьми, почти завязал с плейбойскими похождениями, когда встретил тебя в той деловой поездке. Мы не часто виделись все эти годы – но, ты не поверишь, я все время думал, что ты – несбывшаяся линия моей жизни, женщина, с которой я мог бы жить, если бы остался здесь, на Западном побережье. Что у нас с тобой – тоже брак, странный, капсулированный брак, длящийся всего несколько дней в году. Ты рассказывала мне про своих мужчин – про Джека, своего американского мужа, от которого ты ушла, едва получив гражданство, про случайных любовников, про страстные романы, а я рассказывал про дом, который мы строили с Клодией, про рак моего тестя и отметки моего сына, но мне все равно казалось, что мы оба знаем – в те дни или часы, когда мы были вместе, мы были – муж и жена. Поверь мне, Дина, ни с одной девушкой, с которой я жил до Клодии, у меня не было такого чувства. Да и с Клодией оно совсем не такое.

…совсем не такое, как с любым другим мужчиной, который был у меня до и после Кирилла. Наверно, думает Света, это была первая любовь – настоящая первая любовь, не подростковое томление, растворенное в воздухе, когда тебе пятнадцать, а именно – любовь, та, что связывает мужчину и женщину накрепко, спаивает в единую плоть. Никогда я не испытывала такого самоотречения: мне было наплевать на моего фиктивного мужа, на то, что Кирилл старше меня в два раза, что его знают мои родители и что, если бы у него были дети, они были бы моими сверстниками!

Конечно, мы скрывались от всех, встречались тайно: я говорила, что иду в университет, – а сама спешила на «Ждановскую», в квартирку на втором этаже. Господи, как я любила его! Я плакала ночью, закусив зубами подушку, потому что не могла быть с ним рядом, родители думали – у девочки несчастная любовь, а меня разрывало желание закричать: вы ничего не понимаете! счастливая, счастливая! Нет никого счастливей меня на свете! Вот такое это было счастье, намертво слитое с отчаянием, страхом, стыдом.

Сейчас я спрашиваю себя: почему мы считали, что никогда не сможем быть вместе? Ну, разница в возрасте – тоже мне, проблема! Может, просто Кирилл не любил меня? Я была молоденькая девчонка, хорошенькая… ему было под сорок – наверно, не мог отказать себе, может, вовсе не воспринимал меня всерьез? Тогда мне это и в голову не приходило, я думала: если я испытываю такое – то и он точно также улетает, покидает свое тело, видит нас, слившихся воедино, откуда-то с потолка хрущевки, с эзотерических небес нашей незаконной страсти. Кажется, однажды я спросила: «Ты тоже умираешь?» – но Кирилл отшутился, сказал: «Я умирал столько раз, что давно уже сбился со счета», – и было понятно, что это скорее про лагерь, чем про других женщин… во всяком случае, мне тогда было понятно.

Господи, как давно! Тридцать с лишним лет назад! Я сейчас примерно настолько же старше его тогдашнего, насколько он был старше меня. И я забыла, честное слово, я обо всем забыла – пока не увидела его фамилию на старой русской книжке с гараж-сейла.

Он спросил: это русская книжка? – дождался-таки, пока Яна уснет, нагнулся ко мне и спросил. Английский у него был хреновый, по акценту я сразу поняла, что немец, но специально некоторое время не переходила на немецкий.

– Вы из России? – спросил он, и я кивнула. – Я бывал у вас. Знаете, что меня потрясло? Вид из окна. Из иллюминатора. Вот Германия сверху выглядит такой аккуратной – прямые линии, геометрические фигуры, порядок во всем. А в России… когда на подлете к Москве смотришь вниз – там же ни одной прямой! Вот идет дорога и вдруг – хоп! – вихляет в сторону. А потом – назад. Что это было? Там лежал камень, и его было лень сдвинуть? У кого-то дрогнула рука, когда он составлял план?

Я пожала плечами. Было бы трудно объяснить, что у русских нет идеи прямой дороги, – так англичанин XIX века не смог бы объяснить индусу, почему в Англии вдовы не сжигают себя.

– Я думаю, – сказал он, – в этом ваша сила. Вы стремитесь к абсолюту и поэтому пренебрегаете землей. А мы, немцы, хотим гармонии – но, поскольку самая простая гармония – это порядок, мы и упорядочиваем все вокруг нас. Вы понимаете, да?

Я понимала.

…всегда понимала, что опоздала родиться. Стабильности не осталось, думает Моник. Не то люди стали дольше жить, не то история стала двигаться быстрей. Если я хотела одной профессии на всю жизнь – мне надо было жить в Средние века, во времена гильдий, когда строгий регламент сдерживал конкуренцию. Возможно, тогда была возможность всю жизнь заниматься одним и тем же, не волноваться, быть в безопасности – но это время давно прошло. В конце концов, поколение моих родителей добило последние островки стабильности, прикончило своей научно-технической… сексуальной… психоделической революцией. Чего же теперь жаловаться, что фундаментальная наука никому не нужна? Ваше поколение пришпорило время, навязало друг другу соревнование – в оружии, в космосе, в той же науке. Мама говорила, что боролась с капитализмом, но только укрепила его.

Раньше в браке женщина чувствовала себя защищенной – а теперь каждый день обречена на гонку, на состязание с теми, кто моложе, умелее, красивее, в конце концов. И наука подстегивает эту гонку – искусственная грудь, искусственные губы, пластическая хирургия, ботекс, виагра… сексуальное освобождение и научный прогресс превратили любой брак в открытый. Не осталось больше ничего устойчивого. Нас может разлучить любая херня, нет никакого «пока смерть не разлучит нас».

Пока смерть не разлучит нас – да, Дина, именно так я и думал. Сан-Франциско, вспоминает Оливер, казался мне храмом нашей любви… нет, не храмом любви, а домом, общим домом нашего брака. В конце девяностых я жил в Калифорнии пять лет, но так и не полюбил Западное побережье – а вот с тобой даже самые затертые туристские места становились нашей собственностью. Сколько бы раз я ни проезжал по мосту Голден-Гейт раньше и сколько ни проезжал потом – для меня навсегда он останется таким, каким мы увидели его тем утром, по дороге в лес Мьюир: выступающей из тумана алой металлической конструкцией, чуть тронутой лучами восходящего солнца, кронштейном для гигантских кухонных полок, воздвигнутым поперек залива каким-то неведомым великаном.

Это был наш дом, Дина. Неужели ты этого не понимала? Морские котики на 39-м пирсе были нашими домашними животными, район Кастро – нашим телевизором с его вечным «Шоу Рокки Хоррора», улица Ломбардо – горкой на заднем дворе, ждущей наших – или соседских – детей… впрочем, нет, мы сами были в этом огромном доме как дети. Мы смеялись вместе с механическим клоуном в «Доме над скалой», катались на трамвайчиках, как малышня на тележках в супермаркете, – а по вечерам, как с головой под одеяло, прятались в туман.

Сан-Франциско был нашим домом. И я возвращался, как возвращается домой коммивояжер. Ведь что бы ни происходило вне дома, брак – это то, что происходит внутри. Все эти годы я был уверен в нашем браке, я думал: чтобы ни случилось, я приеду к тебе, и мы снова будем вместе.

…чтобы ни случилось, милый Артур, я знала: ты приедешь ко мне, и мы снова будем вместе. Это было очень приятное чувство, чувство стабильности, уверенности, устойчивости. Особенно когда прошла пара лет и страсти поутихли. Я встречалась с другими мужчинами, но мне и в голову не приходило сравнивать их с тобой. У нас была изолированная история, отдельная ото всех.

Секс, говорил Артур, – это хороший способ достичь близости с другим человеком. Может, не единственный, но альтернатива – алкоголь, наркотики или совместная работа.

Ну, совместная работа у нас уже была, смеялась я в ответ.

Мы часто смеялись, шутили: вот состаримся и все так же будем встречаться, тайком от твоей жены и от моего мужа. Сначала говорили «будущего мужа», потом у него появилось имя, и я даже познакомила с ним Артура, как бы случайно, на каком-то большом деловом обеде. Я не спрашивала себя, что означала наша связь для Артура, – но для меня это был стержень, придающий устойчивость моей жизни в мире конкуренции и лихорадочно меняющихся рынков. Мартин не мог играть эту роль – у нас было слишком много общего: ребенок, дом, выплаты по ипотеке. Я радовалась его успехам и волновалась вместе с ним – об успехах и неудачах Артура я случайно узнавала из WSJ или Financial Times.

Мы списались еще месяц назад – как всегда, заранее. У меня намечалась поездка в Сан-Франциско, Артур решил навестить сестру, переехавшую туда несколько лет назад. Я даже подумала, что он специально подгадал к моей поездке, – но, конечно, не стала спрашивать. Я боялась, что Артур остановится у сестры, но он написал, что у Лорен слишком маленькая квартира и он, как всегда, снял номер в «Хантингтоне». Мы встретились в «Аква», поужинали тартаром из туны и рибаем, а потом, взяв такси, отправились на Ноб-Хилл. В холле работал телевизор; когда мы проходили мимо, Артур бросил взгляд на экран – и всего на мгновение остановился. Открылись двери лифта, мы поднялись, он открыл номер электронным ключом. Я, как всегда, вошла первой и обернулась, чтобы поцеловать его, – но тут за моей спиной включился телевизор, и Артур предостерегающе поднял руку – подожди, мне надо проверить одну вещь, тут кое-что случилось…

– Тут кое-что случилось, – услышала я в трубке. Это был Гольдберг, вспоминает Света, мой фиктивный муж, из тех евреев, которые были в нашем поколении не роскошью, а средством передвижения. Я так и не поняла, зачем я была ему нужна, – видимо, рассчитывал, что фиктивный брак рано или поздно станет настоящим. Учитывая, что каждый из нас продолжал жить у своих родителей, надежда эта с самого начала выглядела тщетной.

Я часто вспоминала последний год в России – и так и не поняла, как в него могло столько вместиться. Кажется, одной только борьбы Гольдберга и его друзей за право уехать в Израиль хватило бы на несколько лет (многим, впрочем, и хватило): демонстрации, аресты на пятнадцать суток, пьянка с оставшимися на свободе, ожидание задержанных и редкие проводы счастливцев, получивших разрешение. Плюс к этому – мой диплом в университете. Плюс – наш роман с Кириллом.

В тот год все происходило одновременно – неудивительно, что Гольдберг получил наше разрешение в тот же день, когда я узнала, что беременна. В том, что касалось контрацепции, мы все были совершенно невинны – видимо, Алекс просто ждал момента, чтобы уж наверняка родиться не в России.

– Я часто встречаю русских и не в России, – говорит Клаус уже по-немецки и берет Ингу за руку. – Понимаете, Россия оказалась на перекрестке главных событий прошлого века – и отсюда такой к ней интерес. Но ведь не только Россия – Германия, Англия, Америка, Китай… множество стран были на том же перекрестке. Это как с каждым из нас: мы все уникальны и все похожи, все живем по одним и тем же законам: рождаемся, страдаем, влюбляемся, умираем и все такое.

– Всё повторяется, – говорит Инга и мягко убирает руку: поправить плед на спящей Яне.

– С одной стороны, повторяется всё, а с другой – ничего, – говорит Клаус. – Исторические события – только точки в потоке времени, звенья в цепи причин и следствий. Бесконечное развитие одних и тех же мотивов, как в музыке. Потому что у истории ограниченное количество сюжетов и инструментов.

– То есть? – спрашивает Инга.

– Возьмем, к примеру, рассказ про прекрасный город безграничной свободы, город соблазна и порока. Как ни крути, в конце концов город исчезает. Его сожжет Яхве, как Содом и Гоморру. Его поглотит пучина, как Атлантиду. Захватят враги. Разрушат внутренние распри. Даже без всяких катастроф рано или поздно он изменится до неузнаваемости. А когда города не останется – тогда сквозь ностальгическую дымку мы увидим его не таким, каким он был когда-то, а воплощением архетипа Вечного Города из мифа о расцвете, падении и гибели. Все, что для этого нужно, – чтобы город исчез навсегда.

Благодаря тебе я полюбил Сан-Франциско, а теперь этот город исчез навсегда, думает Оливер. Этот город был для меня вместилищем любви, любви, которой больше нет.

Двенадцать часов назад ты стояла у окна и говорила, зябко передергивая плечами:

– Послушай, Оливер, ты страшно милый и по-настоящему близкий мне человек. Мне с тобой всегда было хорошо, ты это знаешь. Но у меня сейчас начинаются по-настоящему серьезные отношения. И я боюсь, что если мы будем трахаться – я потеряю фокус, который я по-настоящему хотела бы сохранить. Ты понимаешь?

Я почему-то запомнил эти три нелепых «по-настоящему» – может, потому, что вся эта сцена казалась мне какой-то искусственной. Мы никогда не говорили о наших чувствах. Я даже ни разу не сказал тебе слов любви, которые со многими были для меня частью обязательной программы, – что-то типа «сделай ей куннилингус и скажи, что любишь».

Ты что-то говорила, а я больше всего хотел спросить: ты пришла ко мне в номер только за этим? – но, черт возьми, это было бы глупо – в конце концов, мы теперь все знаем: куда бы девушка ни пришла, «нет» значит «нет», и любой довод из серии «зачем же ты сюда пришла, если не для того, чтобы?..» сразу превращает меня в – если воспользоваться словами старины Гэри – ненавистника женщин и мужского шовиниста.

Поэтому я стоял и молчал, а город за твоей спиной рассыпался в прах, будто вспомнив великое землетрясение.

Сан-Франциско – мегаполис-призрак, туманный фантом, удерживаемый на зыбкой грани реальности только нашей любовью. Стоило тебе отвернуться – и он обрушился в небытие.

Я никогда больше не вернусь в этот город. Сколько бы я ни прилетал в аэропорт SFO, ни брал такси до «Интерконтиненталь Марк Хопкинс» и ни расплачивался на ресепшене корпоративной кредиткой – все равно: города, в котором мы жили как муж и жена, больше не существует, в него уже невозможно вернуться.

Извини, говоришь ты с виноватой улыбкой, с тобой правда очень мило – и я понимаю, что обманывал себя все эти годы. То, что было для меня тайным браком, второй семьей, истинной близостью, – для тебя был всего лишь необременительный роман, приятный секс с приятным человеком, развлечение без обязательств, отношения, которые скрепляет не любовь, а так… искренняя симпатия.

За тринадцать лет любая страсть превращается в глубокую, искреннюю симпатию, думает Бетти. Даже голос Артура больше не вызывает у меня былой дрожи. Но все равно – когда я, раздевшись, вышла из ванной и увидела, что Артур, даже не сняв пиджака, смотрит в свой ультрамодный ноутбук, увидела у него на лице то самое упрямое выражение, которое столько раз замечала во время переговоров, – да, в этот момент что-то дрогнуло внутри, возможно, там, где когда-то его голос включал мою тайную вибрацию.

– Вот ведь гадство, – сказал Артур и захлопнул крышку. – Накрылся фонд Мейдоффа.

Он развязал галстук и скинул пиджак.

– Там были твои деньги? – спросила я.

– Нет, конечно, – он пожал плечами и начал расстегивать рубашку, – но это неважно, ты же понимаешь. Сейчас такой момент: любой камешек может вызвать обвал. И понесется… как домино, одна костяшка за другой. Через полгода те, кто уцелеет, будут считать себя везунчиками. Неважно где – в Штатах, в Европе, даже у нас в Азии всех тряханет. Это как землетрясение – а потом еще и цунами.

– А наша контора? – спросила я.

– Ну, я не знаю. – Он снял брюки и, оглянувшись на шкаф в дальнем углу огромного номера, повесил их на спинку кресла. – Если у тебя есть опцион – реализуй завтра же.

– Поняла, спасибо, – кивнула я и направилась к кровати. В зеркале отразились мои груди, болтающиеся при ходьбе, – и они показались не столь некрасивыми, сколь неуместными. Открыв шкаф, я взяла халат и, закутавшись, спросила: – А какие долгосрочные прогнозы?

Артур обнял меня за плечи и поцеловал в щеку:

– Ты же сама знаешь, Бетти: в долгосрочной перспективе мы все умрем.

Это был наш единственный поцелуй за всю ночь – но сейчас, в самолете, уносящем меня к мужу, я понимаю: ожидание катастрофы подарило нам невиданную близость.

Те дни одарили нас невиданной близостью, вспоминает Света. Разругавшись с родителями и братом, так и не смирившимися с тем, что я бросаю Родину и семью, я три дня не выходила из квартиры Кирилла. В какой-то момент я поняла: если он скажет останься – останусь без колебаний. Но Кирилл промолчал – мы вообще мало разговаривали.

Не могу вспомнить, чтобы мы хоть раз сказали, что любим друг друга.

В последний день Кирилл пошел проводить меня. В метро, на эскалаторе, я обняла его и поцеловала. Вероятно, на нас смотрели, но мне было все равно: я навсегда покидала Москву.

Он стоял на платформе, в коричневом мокром пальто, нелепой шапочке и вязаных зябких перчатках. Таким я его и запомню, подумала я и, прежде чем двери захлопнулись, отвернулась и стала смотреть на кафельную плитку, к которой намертво были приделаны буквы ЖДА…

Я ждала ребенка, но так и не сказала Кириллу… впрочем, он тоже ни словом не намекнул о задуманном побеге: ни тогда, в Москве, ни позже, когда через полгода с оказией передал мне в Рим письмо, где рассказывал про московскую жизнь с ее медленно, словно цементный раствор, затвердевающим отчаянием. Я ничего не написала в ответ – пришлось бы рассказать, как я, расставшись с Гольдбергом, уехавшим в Израиль, уже полгода живу в Риме одна и жду – не то пока какая-нибудь страна примет меня, не то пока Алекс по явится на свет.

Я ничего не написала Кириллу – мне казалось, ему будет невыносимо знать, что он никогда не увидит сына.

В конце концов Алекс родился в Америке, по праву рождения получив то, чего миллионы иммигрантов добиваются годами, а два года спустя бежал из Союза Кирилл – через Югославию и, кажется, Лондон. В какой-то газете я прочитала интервью: как и многие русские, он ругал Америку за мягкость и призывал к крестовому походу против коммунизма. Иногда я представляю, что Рейган – или кто-то из его консультантов – в самом деле услышал этот призыв… Даже если так, Кирилл об этом не узнал: через год после побега он повесился в маленькой квартирке в Бруклине.

Я не написала ему и не пыталась увидеться. Наверно, я старалась стать нормальной американкой, забыть обо всем, что осталось в России. После перестройки брат звал вернуться: он как раз вошел в команду Гайдара и переехал в Москву из Питера, где в свое время скрылся от неприятностей, вызванных моим отъездом. Я отказалась – и не жалею.

До сих пор я рада, что Алекс почти не говорит по-русски, рада, что он женился на простой американской девушке, благодаря которой у меня, кроме маленького Бена, есть тринадцатилетний чернокожий Джонни, как бы еще один мой внук.

Я рада, что Алекс стал американцем, но Бену читаю книжку по-русски. Это странная книжка про потоп в детской. Две куклы и плюшевый медведь спасаются на маленькой кроватке с балдахином. Волны несут их по комнате, и они смотрят на кубики с буквами, плавающие где-то неподалеку. Буквы никак не складываются в слова, потом появляется страшная крыса, которая хочет съесть куклу, но медведь героически побеждает, оторвав от кровати балдахин и накинув на голову голодному грызуну. В финале волны выносят беженцев в безопасное место, где им и сухо, и тепло.

Эту сказку в 1932 году написал в Шанхае дед Кирилла, прапрадед Бена. Мой внук, как и свойственно ребенку, воспринимает все буквально, но я хорошо понимаю, что сказка Валентина Шестакова – чуть приукрашенный рассказ о русской революции и красном потопе.

– То есть для того, чтобы город был разрушен, не нужно ни революции, ни потопа? – уточняет Инга. – Все города так или иначе будут разрушены и тем самым превратятся в Великий Город? Похоже, не у истории мало инструментов – у нас мало сюжетов, которые мы готовы воспринять.

Она бы понравилась Грете, внезапно думает Клаус. Настороженная, умная, острая на язык. Ах, Грета, Грета… я ведь думал, что у нас с тобой настоящий брак, ну, знаешь, пока смерть не разлучит нас… а что получилось?

Он смотрит на Ингу и говорит:

– Сюжеты вообще не важны. И идеи не важны, и концепции. Все это – только пузыри на воде. Все куда проще: история существует. Люди рождаются и умирают. А любая попытка описать это какой-либо системой – исторической или философской – обречена. Потребовалось больше ста лет, чтобы это понять. Когда Ницше провозгласил смерть Бога, вместе с Богом умерла модель истории, устремленная к концу света, приходу Мессии, Страшному суду. Место этой модели заняли новые системы описания, в которых вместо конца света история устремляется к вымышленным утопиям – Тысячелетнему рейху, коммунизму, освобожденной сексуальности, Новому Веку, новой экономике… Принято считать, что эти утопии оборачиваются кошмаром, – но это не так, некоторые просто растворились, исчезли, позабылись. На смену Всемирной Истории, устремленной к концу света, пришла череда мелких историй о конце света, не в смысле о гибели мира, а о гибели модели будущего, которую придумали себе люди и которую реальность – я избегаю слова Бог – разрушает раз за разом. Если угодно, это бесконечная история Вавилонской башни: утописты строят в своем сознании Город Будущего, чтобы он стоял вечно, но он опять и опять разрушается до основания. И это происходит с таким постоянством, что уже невозможно отмечать смерть утопий как важное событие, – и в этом смысле падение Берлинской стены оказывается равно краху психоделической революции или лопнувшему пузырю доткомов.

– Но доткомы вроде обратно отстроились, – говорит Инга.

– Неважно, – отвечает Клаус, – важно то, что сегодня любой способ описать историю утратил смысл – и подход к истории как к череде лопнувших мыльных пузырей в том числе. Вся эта ерунда – История-как-бессмыслица, История-как-несчастный-случай, История-как-предопределенность, История-как-вечное-возвращение, История-как-заговор, История-как-что-бы-то-ни-было – все это больше не существует. История просто есть.

– Остается надеяться, что к нам снова вернется Бог, – говорит Инга.

– Да, – кивает Клаус, – без него было скучно. А так снова обретет ценность экзистенциальный бунт, священное богохульство, кощунственные выходки в храмах. Можно будет считать себя не просто атеистом, как все эти годы, а высоким атеистом Библии короля Якова. К нам снова вернется жизнь.

Они простились в вестибюле и, стоя у большого окна, Оливер смотрел вслед Дине, которая шла прочь, одинокая, несгибаемая, решительная. Минута – и она исчезнет из виду. Мы ведем себя так, будто никогда не умрем и будем жить вечно, думал Оливер. Словно все, что случилось сегодня, обязательно повторится; словно у нас будет еще один шанс сказать все, чего не сказали; сделать все, чего не успели.

Оглянись, прошу тебя, оглянись, шепотом сказал он, но Дина по-прежнему шла, не останавливаясь, не поворачивая головы, а потом скрылась за поворотом, исчезла – будто умерла на время, а может – навсегда.

Для ангела слова – всего лишь одежды мыслей. Лишенные этих покровов, трепещут в небесном эфире невысказанные помыслы любви, отчаяния, страха; утаенные признания, невыраженные чувства.

Сидит Клаус в коконе своего одиночества, Инга слушает, словно дикобраз, ощетинив иглы, Яна спит, окруженная теплым дыханием невинности, и такое же облако осеняет голову Бена, доверчиво склонившегося на плечо бабушки Светы.

Пронзая рентгеновским зрением броню делового костюма Бетти Уайт (в замужестве Уордли), ангел видит мягкую, дрожащую сердцевину ее души, еле заметным трепетом отзывающуюся на мысли о давнем любовнике, – а затем, неслышно скользя по проходу, смотрит на человека с фальшивым именем и раскрытой на коленях газетой: в его душе нет ничего, кроме сгустка тьмы.

Ангел входит в бизнес-класс, садится рядом с Оливером Уоллесом. Мягко обнимает его за плечи и нежно-нежно целует в макушку, откуда, когда придет пора, вылетит на свободу его душа. Оливер вздыхает и закрывает глаза – и, как всегда на высоте шести миль, слезы текут по его щекам.

* * *

Остается все больше времени для воспоминаний, для того, чтобы утром лежать, закрыв глаза, качаясь между сном и пробуждением, приглядываясь к осыпающемуся калейдоскопом узору лиц и пейзажей, к витражной розе аллегорических фигур, женщин и мужчин, тех, кого знал когда-то или только что увидел во сне. Кто они? Кем они были ему? Родные? Друзья? Враги? Предатели? Есть ли среди них та, что просила: «Просто скажи, что меня любишь, – и больше ничего»? А тот, кто сказал когда-то: «Нет, извини. Я ничем не смогу тебе помочь»? Или та, что обернулась через плечо, когда он застегивал ее платье, и сказала: «Это была только шутка. Давай считать, что ничего не было»?

Вот теперь ничего и нет. Только девушка сбегает по лестнице, первые тяжелые капли дождя звенят в воздухе, и светлые волосы еще не намокли, и ветер раздувает юбку, она смеется и бежит навстречу… навстречу кому? Кто она? Когда он ее видел? Пятьдесят лет назад? Вчера? Только что во сне? Он не успевает спросить, она исчезает, словно лопнул мыльный пузырь, сверкнув на прощанье радужными брызгами, и вот уже косые солнечные лучи искрятся в теплом вечернем воздухе, пахнущем лесной сыростью и нагретой за день листвой. Рыжие волосы вспыхивают в этих лучах, как янтарь, как медь, как золото и веснушки на белой коже – как солнечные пятна в рваной тени колышущихся крон, а глаза смотрят задумчиво, и каждую розовую прожилку можно различить так ясно, словно их вывели красной тушью на тонкой бумаге. Но потом исчезает и лесная дорога, и рыжеволосая девушка, а ты стоишь на пороге, откинув черную прядь, молча, без улыбки, плотно сжав губы, даже не желая сказать «прощай» перед тем, как дверь захлопнется, твое лицо исчезнет, останется только стук каблуков по лестнице, но и он – ненадолго.

Мозг, как волшебный фонарь, проецирует на изнанку век эти пейзажи и интерьеры, лица и фигуры. Трогательные, нежные, любимые… их так просто любить теперь, когда они перестали быть родными, друзьями и врагами, лишились истории и имен, ни о чем не просят, ничего не ждут, лишь безмолвно глядят из вечного подслеповатого сумрака, прежде чем навсегда исчезнуть, прежде чем погаснет волшебный фонарь и спустится тьма.

Вот так он сидит с закрытыми глазами, а читать…читать уже не получается. Зрение не то. Не помогают ни очки, ни лупа. Да и к чему читать, если потом не можешь вспомнить, что там было пять страниц назад? Не открывать книги, не снимать их с полок, пусть стоят на привычных местах, как солдаты в почетном карауле, затянутые в кожаные ремни, туго застегнутые, навеки закрытые. Когда-то думал, что там, за броней переплетов, теплится отсвет вечности, таится иной, высший мир, чистое наслаждение вне плоти и тела, обещание бессмертия… а теперь и от этих мыслей – только тень, только воспоминание.

Улыбнувшись, он подходит к книжному шкафу и проводит сухими потрескавшимися пальцами по сморщенным корешкам. Прощальное прикосновение, почти рукопожатие.

32

1885 год

Как орел над бездной

Голубое до белёсости февральское небо накрыло город, словно еще один синий купол. Под ним, как под колпаком кунсткамеры, прячутся восточные диковины: саманные дома без окон, выложенные лазурной мозаикой ворота мечетей, устремленные ввысь кирпичные минареты… чужие, азиатские люди с бритыми головами, замотанными в чалму, одетые в шелковые халаты, ватные кафтаны, обноски, тряпье, бараньи шкуры. Сквозь эту толпу и идет Леша Зябликов, поручик Гвардии Его Императорского Величества, идет следом за Александром Николаевичем Туркевичем, высоким, крупным мужчиной в мундире полковника российской кавалерии.

Туркевич решительно раздвигает прохожих, толпящихся на регистане, главной городской площади. На высоком насыпном холме высятся глиняные наклонные стены с башнями, напоминающими огромные кувшины, которые неведомый великан поставил вверх дном посреди города.

– Вот это, Лёша, их цитадель, – говорит Туркевич. – Там, значит, сидит бухарский эмир, которого мы оставили здесь правителем.

– Я, Александр Николаевич, не понимаю, – говорит Зябликов, – почему мы сюда губернатора не посадим? И гарнизон бы разместить, как в Самарканде!

– А зачем нам здесь, в Бухаре, гарнизон? – спрашивает Туркевич. – Нам что от них нужно? Торговать спокойно – и чтобы англичане сюда не совались. И с тем, и с другим эмир сам справляется. А этими азиатами управлять… эх, тут хлопот не оберешься!

Покинув регистан, офицеры выходят на площадь поменьше. Высокий кирпичный минарет с навершием, напоминающим сосновую шишку, заметен в Бухаре отовсюду – как и полукруг лый купол соседней мечети. Но только на площади Зябликов разглядел два словно отражающих друг друга величественных входа – портала, как сказали бы в Европе, – богато украшенных изразцовым орнаментом.

– Это, значит, мечеть и медресе, – объясняет Туркевич. – Мечеть – это понятно что, а медресе – это, если по-нашему, будет духовное училище, но, разумеется, для магометан.

Зябликов с умилением глядит на сине-золотые звезды, многоугольники и снежинки… и тут же – надписи на арабском, декоративные, как и остальные узоры. Вот бы показать все это Еве, думает он. Хотя, конечно, Ева в Средней Азии… среди закутанных в платки узбечек и туркменок… трудно вообразить что-нибудь нелепее.

Зябликов поднимает голову, чтобы получше рассмотреть минарет, – и там, в вышине, на восьмиугольной площадке замечает человека с вязанкой сухих веток.

– Кто это? – спрашивает он Туркевича. – Муэдзин? Вроде совсем недавно кричали, рано еще.

– Нет, не муэдзин, – отвечает Туркевич, тоже поглядев вверх. – Это, Лёша, у них так воров наказывают. Сажают на минарет – с тем, что украл, – и пусть все любуются.

– И долго они там?

– Дней десять-двенадцать. Причем неважно, чего украл, – хоть охапку колючек, хоть лепешку, хоть золотое блюдо. Сажают туда, выдерживают положенный срок…

– А кормить-то кормят?

– Нет, не кормят. Зачем? Все равно же потом их оттуда сбрасывают.

– Как сбрасывают? – Зябликов в недоумении переводит взгляд на Туркевича: шутит, что ли?

– Знамо дело как. Пинок под зад – и полетел. Я однажды видел. Мерзкое зрелище: руками машет, кричит, а потом – шмяк! – и всё. В лепешку. Примерно там, где ты стоишь.

Зябликов смотрит под ноги – никаких следов, серо-желтая земля, как везде в Туркестане. В животе что-то завертелось, заскулило, запросилось наружу… он делает глубокий вдох и говорит:

– Вот для этого и надо – эмира сместить и губернатора поставить. Для цивилизации.

– Цивилизация! – Туркевич усмехается в густые усы. – Вон, в твоем Париже, есть цивилизация? А тоже головы на площади рубят, я читал.

– Неправда, – вступается Зябликов за Францию, – уже лет сорок как прекратили. Вы потому и читали, Александр Николаевич, что французы боролись против этого варварства и смогли его победить.

– Ну, всего-то сорок лет, – говорит Туркевич. – Гильотину лет сто назад придумали. А минарету тыща лет небось будет. Традиции. Обычаи. В Азии спешить ни к чему. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь. А здесь нельзя, чтоб над тобой смеялись. Так что мы постепенно, помаленьку… вот бухарцы пленных в яму сажать перестали – уже прогресс. Если они, конечно, не врут, насчет ямы-то.

Узкими улочками вдоль глиняных слепых стен они возвращаются в расположение русских войск. Туркевич рассказывает про Артура Конолли и Чарльза Стоддарта, невезучих британских посланников, без малого полвека назад отправившихся на переговоры в Бухару. Переговоры закончились тем, что бухарский эмир велел бросить в яму сначала одного, потом другого, а в конце концов и вовсе отрубил англичанам головы при всем честном народе.

– Значит, отрубили они голову Стоддарту и говорят Конолли: перейдешь в магометанство – сохраним тебе жизнь. А тот отвечает: не верю вам, нехристям, все равно убьете! Я готов умереть, но не стану вероотступником! И сам подставил шею палачу.

Ну и глупо, думает Зябликов. Стоит ли вера такой смерти? Тем более, может, Бога и вовсе нет, во Франции еще когда об этом написали.

Конечно, не следует разговаривать об этом с полковником Туркевичем – все-таки человек другого поколения, можно простить ему некоторый обскурантизм. Поэтому Зябликов, восхитившись мужеством англичанина, спрашивает:

– А что британцы? Отомстили?

– Не до того было: афганцы как раз вырезали в Кабуле шестнадцать тысяч англичан – всех, кто там жил. Эмир, наверное, казнил Стоддарта и Конолли, потому что решил, что теперь с Британией можно не считаться, мол, англичане потеряли хватку. А на самом деле с хваткой у них все было нормально. Просто афганцы эти – бешеные!

Молодой поручик зябко кутается в шинель. Предательская струйка холодного пота стекает по спине. Афганцы. Самые умелые и свирепые воины Средней Азии.

Не пройдет и месяца, как мы встретимся с ними лицом к лицу. Мне ведь известна цель нашего похода: оазис Пендже, река Кушка.

Граница Мервского Туркменистана и владений афганского эмира Абдуррахмана.

Степь до самого горизонта, песчаная мервская степь. Плоская, однообразная, ни растений, ни примет. Лишь порой мелькнет средь буро-желтых бугров жиденький кустик саксаула – а потом опять только песок, небо и солнце.

Станции в пустыне – не деревни, не города, а глубокие колодцы с горькой и соленой водой, которую не пьют даже верблюды. И так – все 850 верст до Мерва. Хорошо, что в торсуках хватает пресной воды, да и после недавних дождей почва стала тверже: летом, говорят, проваливаешься по колено, какой уж тут боевой поход!

На привале Зябликов глядит на пустыню и вспоминает Бухару. Странный народ эти азиаты, думает он. Строят дворцы не хуже итальянцев – и вдруг такое варварство! Мы, русские, должны принести сюда цивилизацию и культуру, как британцы принесли в Индию, как Петр Великий принес в Россию.

Зябликов вспоминает город Петра, Санкт-Петербург, его уходящую в даль перспективу колоннад, взлетающие белыми ночами мосты, скрип снега под полозьями саней… вспоминает Еву, какой запомнил при расставании: в молочно-белой изящной шубке, с рыжим локоном, выбившимся из-под шляпки… как нелепо мы провели последние месяцы! Ну, ничего, когда вернусь, все исправлю, всё начну сначала.

Зябликов не хочет верить, что его роман с Евой закончен навсегда, любовь прошла. Так старая женщина спустя много лет после смерти сына все не может поверить, что ее мальчик больше не вернется. Хватает за руки незнакомых людей, рассказывает, что сын жив, она знает, чувствует, материнское сердце не обманешь. Ведь и муж ее когда-то пропал, но она верила – и он вернулся. Теперь вот – сын, но нужно просто верить, и тогда все наладится. Она повторяет эти слова раз за разом, не замечая, что люди не слушают ее, стараются обойти стороной, озираются в поисках врача. Нет, твердит она, нужно верить, и все наладится.

– Алексей, вот ты где! – окликает его молодой подполковник Константин Борджевский. Его тонкое умное лицо сияет. – Проводник сказал, здесь неподалеку живет отшельник. Шаман, или дервиш, или как там у них? Давай сходим к нему сегодня, хочешь?

Взрыв солдатского хохота не дает Зябликову ответить.

– Давай сначала глянем, что у нас на бивуаке творится, – говорит он. – Боюсь, как бы солдатики чего не учудили.

Ну, так и есть: несколько весельчаков запрягают верблюда в ротную арбу, где сидит перепуганная молодая женщина, жена командира Второй роты.

– Ой, понесет, говорю вам, понесет! – причитает она.

– Ничего, барыня, – отвечают солдаты, – не боитесь, пойдет не хуже коня!

Длинноногий верблюд упирался, но шутники с грехом пополам запрягли.

– Эй, что вы делаете! – возмущается Зябликов. – Отпустить немедленно, кому говорю.

– Как скажете, ваше благородие, – соглашается белобрысый солдат. – Велено отпустить – отпускаем.

Почувствовав свободу, верблюд срывается с места и рысью мчит на длинных ногах под визг напуганной женщины и восторженный хохот солдат.

– Ты вот говоришь, мы должны цивилизовать Туркестан, – замечает Борджевский, глядя, как солдаты с улюлюканьем ловят верблюда, – а по-моему, это Туркестан понемногу превращает нас в азиатов.

– Да мы и без того изрядные азиаты, – говорит подошедший Туркевич, – потому мы здесь англичан всегда бивали и бивать будем. Местные-то чуют в нас родственную душу, а британцы чего? Смех, да и только.

А ведь он прав, думает Зябликов, мы, русские, перемешанный народ: страна наша – между Европой и Азией, видать, потому в каждом из нас европеец и азиат то и дело меняются местами, не замечая друг друга, как не замечают друг друга день и ночь. Я понял, как много в России Европы, когда побывал во Франции. Чтобы распознать Азию, пришлось отправиться в Туркестан.

Я хочу верить, что наша столица – прекрасный европейский город, но, возможно, я сам не замечаю, как Азия наползает на его улицы и площади.

Наверное, Еве было там нелегко, догадывается он. Когда она восхищалась барочной роскошью летнего Петергофа, студеной красотой Зимнего дворца – не была ли она таким же иностранцем, как я в Бухаре? Прекрасные здания – и дикие, варварские обычаи. Может, таким и видела она Петербург?

И тогда пришли они к отшельнику, что жил в солончаковой пустыне. Не было вокруг ни травы, ни деревьев, ни пения птиц. Низко согнувшись, вошли они в его жилище, почтительно опустились перед ним и спросили его:

– О, скажи нам, отшельник, почему ты живешь здесь один, посреди пустыни?

И отвечал им отшельник:

– Пустыня ширится сама собою: горе тому, кто сам в себе носит свою пустыню! Посмотрите на себя: ваши плечи давит много тяжестей, много воспоминаний; много злых карликов сидят, скорчившись, в закоулках ваших. Есть в вас скрытая чернь; многое в вас криво и безобразно. Нет в мире кузнеца, который мог бы исправить и выпрямить вас.

И склонились они перед отшельником и спросили его:

– Возможно, Бог смог бы выпрямить нас и исправить?

Но засмеялся отшельник и сказал:

– Из далеких краев вы пришли и, видать, долог был ваш путь. Гонцы не приносили вам писем, вести не достигали ваших ушей. Возможно ли это, чтобы вы еще не слышали о том, что Бог мертв.

Услыхав это, задрожали они в смертном страхе, ибо не было страшнее вести, чем весть о смерти Бога. И вновь вопросили они отшельника:

– Что же делать нам? Где взять нам мужество, чтобы продолжить свой путь?

И отвечал отшельник:

– Кто смотрит в бездну, но глазами орла, кто хватает бездну когтями орла – лишь в том есть мужество. Теперь перед вами – бездна, пустота без границы и дна. Отныне все зависит лишь от вас – что поймаете вы в этой бездне, какую добычу принесете в когтях. Принесите же себе право для новых ценностей – это самая страшная, самая ценная ваша добыча! Но предупреждаю вас: остерегайтесь чародеев и шарлатанов, ярмарочных зазывал и паяцев, остерегайтесь тех, кто красивыми словами туманит ваш разум, кто рассыпает дешевый бисер взамен сверкающих алмазов, кто приходит, дабы возгласить вечные истины.

Так говорил отшельник.

Еще ниже склонили они свои головы и спросили его:

– Что нам делать, когда встретим мы таких людей?

И отвечал отшельник:

– Видите там, в углу, стоят две крепкие палки? Возьмите их, и когда встретите чародея и шарлатана – бейте его этими палками, пока палки не сломаются!

Почтительно склонились они, и каждый взял по палке. А потом набросились на отшельника и били его, приговаривая:

– Не ты ли возгласил нам вечные истины? Не ты ли принес нам дешевый бисер своих афоризмов? Не ты ли красивыми словами затуманил наш разум?

И они били его, пока не поломались палки у них в руках.

Рассмеялся тогда отшельник и сказал:

– Какие хорошие вещи подарил мне, однако, этот день. Каких редких собеседников нашел я!

Так говорил отшельник. И, почтительно простившись с ним, они вышли друг за другом на чистый воздух, в прохладную, задумчивую ночь.

Шестого марта у развалин Имам-Баба к их отряду присоединились стрелковый закаспийский батальон, 6-я горная полубатарея, рота саперов и полк кубанских казаков. Через неделю поздно ночью войска вышли к Кизил-Тепе и разбили там бивуак, а утром, когда белесый туман поднялся над землей, поплыл и рассеялся, на левом берегу реки стали видны четыре афганских редута.

– Британцы поработали, – говорит полковник Туркевич, рассматривая редуты в бинокль, – афганцы сами бы так не смогли.

– А что за дело британцам до оазиса Пендже? – спрашивает Зябликов.

– Отсюда идет дорога на Герат, – говорит Туркевич, – а там и до Индии рукой подать.

– Неужели британцы всерьез верят, что мы пойдем на Индию?

– Не знаю, – отвечает Туркевич, – но тут такое дело: либо ты наступаешь, либо обороняешься. Может, нам надо пойти на Индию, чтобы Британия не пошла на Бухару и Самарканд? Это называют Большой игрой.

Зябликов кивает. Он знает, что вот уже почти сто лет Британия и Россия соперничают в Средней Азии, хитростью, подкупом и силой подчиняя себе местных эмиров, ханов и царьков. Но еще никогда русские и британские войска не встречались здесь лицом к лицу. Неужели на нашу долю выпала честь впервые померяться здесь силами с Британией, величайшей из империй, которые знало человечество?

А ведь Ева родилась в Лондоне, думает Зябликов. Считает себя француженкой, но все-таки… что бы сказала Ева, узнай она о нашей миссии?

Река журчит меж камней, солнце приближается к зениту, буро-желтые холмы расстилаются до самого горизонта. Афганцы кричат с того берега гортанными чужими голосами.

– Чего хотят? – спрашивает Зябликов, и Борджевский, вслушавшись, переводит:

– Кричат, чтобы мы убирались, они, мол, не мервцы и не туркмены… они, афганцы, англичан не раз бивали – и нас побьют. Мол, здесь начнут, а к вечернему намазу будут в Мерве!

– Это вряд ли, – говорит Туркевич. – Впрочем, пусть себе кричат. Посмотрим, чего запоют, как до дела дойдет.

– А долго еще ждать? – спрашивает Зябликов.

– Тебе, Лёша, не долго: хочешь завтра с нами на тот берег? Генерал Комаров велел рекогносцировку произвести, обещал дать роту закаспийских стрелков.

– Я бы тоже пошел, – говорит Борджевский. – Если надо – буду у нас толмачом.

Ночью накануне вылазки Зябликов никак не может уснуть. Может, придется ввязаться в бой – в его первый бой! Говорят, в бою всегда страшно – только бы не показать виду, держаться молодцом. А если не справлюсь, если испугаюсь? Ведь позор, все увидят – и Борджевский, и Туркевич, и даже солдаты. Нет, лучше погибнуть героем, чем носить клеймо труса.

Сейчас, накануне сражения, всё, что было с ним раньше, в Париже и Петербурге, кажется смешным и неважным. Зябликов вспоминает Еву… да, теперь он понимает, она просто не смогла жить в Санкт-Петербурге. Возможно, первый год холодная снежная зима, влажное жаркое лето, дождливая осень и лишенная ночи весна привлекали ее экзотикой, местным колоритом и гостеприимными, говорящими на французском туземцами. Каждый день преподносил сюрпризы; жизнь в Петербурге была увлекательным путешествием. Но этой осенью Ева уже знала, что следом за дождями приходит беспросветная зимняя тьма. Ледяной ветер и белая снежная крупа в свете желтых фонарей. Конечно, она затосковала по своему Парижу, что в любое время года радует если не теплом, то синевою неба и оранжевым блеском солнца, – затосковала, как тоскуют вечером у костра солдаты, вспоминая вологодскую или тверскую деревню.

В палатку заглядывает Борджевский.

– Не спишь? – спрашивает он. – Выйди на минутку.

Ночной туман скрывает звезды, и только костры слабыми огоньками мерцают в мутной тьме.

– Послушай, Лёша, – говорит Борджевский, – помнишь, мы к отшельнику ходили? Я когда проводнику рассказал, он надо мной посмеялся: мол, отшельник ни с кем не разговаривает, у него что-то вроде обета молчания. Я сначала подумал, разыгрывает меня проводник…

– Ну, или отшельник для белых людей сделал исключение.

– Да, мне тоже в голову приходило, – кивает Борджевский и после паузы спрашивает: – Лёш, а на каком языке мы с ним говорили?

– Как на каком? – Зябликов смотрит изумленно. – На русском, наверное… или нет, кажется, на французском.

– Я-то был уверен, что мы говорили по-туркменски, – вздыхает Борджевский, – а сегодня сообразил: я же не переводил тебе ничего.

– Да, точно, – Зябликов пожимает плечами. – Мистика какая-то… может, нам привиделось? А что он тебе-то говорил?

Борджевский мнется, потом отвечает неохотно:

– Ну, что-то такое восточное… Бог в каждом из нас… или каждый из нас – Бог… каждый мужчина и каждая женщина… не очень хорошо уже помню. А тебе?

– Я вообще не очень понял… вроде действительно что-то про Бога, – говорит Зябликов. – Может, и правда на туркменском?

Полковник Дуглас Лиманс – пышные усы, седая львиная грива, почти юношеская легкость в движениях – поднимает бокал шампанского:

– За Его Величество императора Александра! За Ее Величество королеву Викторию!

Семеро офицеров сидят в просторной армейской палатке. Палатки у британцев получше, чем у нас, в этом им не откажешь. Скатерть постелили прямо на полу, еда – только лепешки и вареное мясо, но зато – две бутылки «Вдовы Клико»… ах, как давно я не пил настоящего французского шампанского!

Провалили мы миссию или нет? – думает Зябликов. – Не удалось лихим кавалерийским наскоком промчаться по позициям афганцев, а потом вернуться и доложить генералу Комарову все, что удалось разузнать, – нас почти сразу окружило несколько сот одетых в тюрбаны и халаты бородатых смуглолицых солдат со старыми ружьями и огромными ножами, куберами. Полковник Туркевич потребовал старшего офицера, и через пятнадцать минут прискакал молодой английский лейтенант и позвал нас отобедать, пообещав после с миром отпустить и нас, и наших солдат. Я решил было, что это ловушка, но Туркевич шепотом сказал, что англичане – не афганцы, им можно верить. Слово джентльмена и все такое прочее.

– Я прошу передать генералу Ламсдену категорическое требование покинуть оазис Пендже. Согласно всем международным договорам, он принадлежит Мерву и, тем самым, России, – объявляет полковник Туркевич.

– Мы все знаем, что Мерв был присоединен Россией в нарушение всех международных договоров, – отвечает полковник Лиманс. – Четыре года назад вы обещали, что не двинетесь дальше проведенных границ и прекратите свою бездумную экспансию в Туркестане. А теперь злые языки в Лондоне говорят, что России нельзя доверять: русские все равно обманут.

В разговор вступает четвертый русский офицер, краснолицый, громкоголосый подполковник Шестаков:

– А что нам оставалось? У нас не было другого выхода! Туркмены грабили наши караваны, нападали на наши форпосты. Гибли люди, страдала торговля. А вы их только подзуживали – нет чтобы навести порядок! Ну, пришлось наводить нам.

– Мерв был между нами буферной зоной! – возражает майор Мейуард. – Как и Афганистан. Вы захватили Мерв и сейчас тянете руки к Афганистану!

– Если Афганистан – буферная зона, тогда что здесь делаете вы? И, кстати, туркмены добровольно присоединились к России, повторяю: добровольно! Ни единого выстрела, ни одного убитого!

– Конечно! Когда ваш Алиханов с казачьим эскадроном явился к воротам Мерва и объявил, что стоящий неподалеку русский отряд – авангард огромной армии, перепуганные туркменские вожди абсолютно добровольно присоединились к России. Не смешите меня!

– Да, это была удачная дипломатическая миссия, – улыбается Шестаков. – А что вы натворили в Афганистане за последние несколько лет? Сначала ваш Робертс чуть не сжег Кабул, а потом вы так увлеклись поддержкой Абдуррахмана против Аюб-хана, что перебили несколько тысяч афганцев. И это – в формально независимом государстве, в буферной, как вы говорите, зоне! Сравните с присоединением Мерва!

– Нам пришлось поддержать Абдуррахмана, – примирительно говорит полковник Лиманс. – У нас не было другого выхода. Надо же было, господа, как-то вас остановить – не то нам скоро придется сражаться на берегах Инда, а не хотелось бы. К тому же вы ведете себя не по-джентльменски: воспользовались тем, что мы воюем в Судане, и забрали себе Мерв.

– Если бы у власти в Лондоне были тори, никакой Судан бы нам не помешал, – бурчит майор Мейуард, – а эти либералы со своим Гладстоном погубят Империю.

– Господа, – говорит Туркевич, – мне кажется, мы прояснили наши позиции и можем отдать должное прекрасному обеду, который не ожидали найти сегодня по эту сторону реки.

До конца обеда никто не возвращается к разговорам о политике. Лейтенант Чарльз Девис выражает надежду, что когда-нибудь посетит Санкт-Петербург, о котором так много слышал. Мейуард, Шестаков и Зябликов обсуждают любимые парижские рестораны и – чуть понизив голос – бордели. Полковник Лиманс уточняет у Борджевского особенности афганской грамматики, а Туркевич, напомнив о печальной судьбе Конолли и Стоддарта, рассказывает, как много делает Россия для исправления диких азиатских нравов в Бухаре и на других подконтрольных территориях.

Приносят кофе и бренди. Зябликов смотрит на английских офицеров и думает: завтра или через неделю мы выйдем на бой друг против друга. Смогу ли я выстрелить в Мейуарда или лейтенанта Девиса? Может, лучше было отклонить приглашение на обед?

– Господа, – произносит Туркевич, – я хочу еще раз поблагодарить наших радушных хозяев. Очень жаль, что у наших стран возникли некоторые разногласия, и хотя мы все, сидящие здесь, друзья, боюсь, вопрос, где будет проходить граница Афганистана, скоро придется решать силой оружия.

– Ну что же! – восклицает лейтенант Девис. – Мы будем по утрам стрелять друг в друга и вместе пить шампанское, когда наступит перемирие!

– Я тоже хочу сказать, – встает захмелевший Зябликов. – Я рад видеть здесь, посреди Азии, близких по духу людей, таких же европейцев, как мы. К тому же моя жена родилась в Лондоне, и хотя до встречи со мной всю жизнь жила в Париже, наверное, может считать себя англичанкой. Поэтому я скажу… ну, я подумал, было бы прекрасно, если б когда-нибудь наши дети и внуки породнились… в смысле – переженились друг на друге… и наши страны правили бы миром вместе!

Дождавшись, пока смолкнет смех, полковник Лиманс говорит в ответ:

– Со своей стороны, мы всегда рады видеть вас. Если будет мир – то в Лондоне, а если война – на границе. В любом случае вы можете рассчитывать на теплый прием.

Южная, азиатская ночь опускается на русский лагерь. Холодная сырость пронизывает воздух. Тлеет кизяк, коченеют ноги, солдаты негромко переговариваются… кто точит штык, кто смазывает затвор ружья… как заведено, меняют нижнее белье, надевают свежее, чистое, впервые за месяц, а то и за полтора… тех, кто обучен грамоте, просят написать домой… письма получаются одинаковые, как армейские шинели: скудные описания, скупые слова любви, ненужные наставления и застенчивая надежда… а если нет, не поминайте лихом, значит, не судьба мне вновь повидать родные края, за сим остаюсь ваш сын… или ваш брат… и крестик сюда поставь, вот так, ну, для порядку, у нас все строго, как в армейской ведомости.

Константин Борджевский записывает в тетрадку новые слова пуштунского языка, которые ему удалось узнать. Твердым почерком выводит на обложке: «Если меня убьют – отошлите в Академию Наук, Санкт-Петербург, профессору Н. И. Веселовскому».

Подполковник Михаил Шестаков лежит в своей палатке и мечтает дойти до Герата, ведь там… там и до Индии рукой подать. Не хочется полковнику Лимансу сражаться на берегах Инда – а придется! Россия еще только расправляет плечи, а Британия… Британия нам еще за Крым не ответила!

Полковник Туркевич в девять вечера вернулся после военного совета у генерала Комарова, отдал необходимые распоряжения, еще раз проверил диспозицию и в одиннадцать двадцать три уснул сном честного солдата. Он давно уже потерял счет сражениям и убитым, да с молодости усвоил нехитрую истину: чему быть, того не миновать, а что кому достанется – не узнано.

Гвардейский поручик Алексей Зябликов, двадцати трех лет от роду, не спит перед своим первым боем. В двадцать три не пугают смерть или ранение – боишься ударить в грязь лицом, отпраздновать труса, запятнать честь мундира… боишься стыда и позора, боишься страха… и, чтобы не бояться, Зябликов дописывает письмо Еве, дописывает, даже не зная, на какой адрес нужно будет его отправить:

…теперь я понимаю: тебе трудно было вдали от родного дома, трудно в чужом для тебя городе. Прости, что тогда я не понял этого. Я думал, что надоел тебе, что ты скучаешь со мной, что наша любовь прошла. Мне стало горько; стало страшно; я боялся потерять тебя – а в моей жизни не было ничего важнее нашей любви.

Я боялся оставаться с тобою наедине – ты всегда была неразговорчива, но когда мы были вдвоем, твое молчание звучало приговором.

Я боялся выходить с тобою в свет – каждый раз, когда ты разговаривала с другими мужчинами, смеялась, рассказывала что-то, да, каждый раз ревность когтями впивалась мне в душу, оставляя невидимые рубцы. Многие из них не затянулись до сих пор, хотя теперь я знаю, что подозрения мои были беспочвенны и оскорбительны для тебя.

Когда я вспоминаю последние месяцы нашей жизни в столице, я сам недоумеваю, что со мною произошло. Как будто в меня вселился бес, я делал все, чтобы разозлить тебя, сделать тебе больно – лишь бы ты не молчала, лишь бы говорила со мною.

Я должен признаться тебе, Ева, моя любимая, я сам хлопотал, чтобы меня послали в этот поход. Нет, я не искал воинской славы – это бес, сидевший во мне, подсказал, что если разлука неизбежна, то пускай она случится не потому, что ты разлюбила меня. Лучше быть офицером, которого долг разлучил с молодой женой, чем мужчиной, брошенным женщиной, которую он любит больше жизни.

Я пишу это письмо в тщетной надежде заслужить твое прощение и прошу об одном: если ты все еще в Петербурге – дождись меня, а если уже покинула Россию – дай мне возможность снова увидеться с тобой.

С любовью,

Твой Алексей

Афганцы так близко, что Зябликов не только видит, как богато убранный всадник на стройном жеребце объезжает позиции, но слышит его зычный голос, гортанные звуки незнакомого языка. Борджевский, не дожидаясь вопроса, переводит:

– Кричит, чтобы они были готовы сразиться сегодня во славу Аллаха. Ну а они отвечают «Аллах акбар!», мол, «с нами Бог!».

Туркевич останавливается рядом, вороной конь прядает ушами, нервно переступает с ноги на ногу.

– Ну-ка, – говорит Туркевич, – крикни по-ихнему: «Врете, шельмы, Бог сегодня за нас!»

Борджевский выполняет, но ему не хватает голоса, звуки тонут во влажном утреннем воздухе.

– Эх, знал бы, как сказать, – сам бы крикнул, – вздыхает Туркевич и поворачивается к Зябликову: – Ну как, Лёша? Страшно, небось? Первый-то раз?

– Нет, Александр Николаевич, – отвечает Зябликов, отводя глаза, – чего уж тут бояться. Как говорится: двум смертям не бывать…

– Ну, молодец, молодец. – Туркевич ударяет коня ладонью по крупу и пускает рысью перед войском. – Вторая рота, спешиться и зарядить ружья! К бою приготовиться, но стрельбу первыми не начинать! Ждем сигнала, все ждем сигнала!

Словно в ответ, вразнобой грохочут афганские ружья. Зябликов прижимается к шее лошади, шепчет в треугольные подрагивающие уши: спокойно, Корд, спокойно! – будто сам себя успокаивает. Он слышит свист (неужели пуля?), затем – слабый вскрик Борджевского. Зябликов оборачивается, стараясь не поднимать головы: Константин по-прежнему в седле, целый и невредимый, рассматривает шашку:

– Представь, а, в шашку попали, скол вот здесь, смотри. Восемь рублей отдал, что ты будешь делать?

Зябликов не успевает ответить – громовой рык Туркевича разносится над позициями:

– По басурманам – огонь! Артиллеристам зарядить пушки, туркестанцам приготовиться…

Дружный залп – и еще один, эхом, с левого фланга.

– Держим темп, – кричит Туркевич, – выстрелили, зарядили, выстрелили!

Вороной конь пританцовывает совсем близко, и Зябликов видит, как ветер развевает седую аккуратную бороду полковника. Фигура Туркевича излучает силу и уверенность, глаза под мохнатыми бровями сверкают огнем, словно мечут молнии.

Ну когда же, шепотом говорит Борджевский, и, будто услышав его мольбу, афганцы взрываются страшным криком, и темная, сбившаяся в комок масса с гиканьем и ревом катится на русские позиции. В атаку! – кричит Туркевич, и стоящие с левого фланга мер вские всадники срываются с мест, навстречу стремительно накатывающей волне… орущей, визжащей, опьяненной боем, ощетинившейся трехфутовыми ножами. За спиной Зябликова раздается глухой «бубух!» русских орудий: горная полубатарея бьет афганцам в тыл. Бело-серые гроздья дыма туманом клубятся над землей; солдаты залп за залпом почти вслепую посылают пули в сторону неприятеля.

На взмыленном коне появляется Туркевич.

– Чего ждете? – кричит он. – Вперед! Убейте их всех или умрите!

Его исполинская фигура скрывается в пороховом дыму, Борджевский слабым голосом кричит «ура!», пришпоривает коня и на полкорпуса вырывается вперед. Зябликов мчится следом, тоже орет «вперед!» и «ура!», вонзает шпоры в бока Корду, и, точно сказочный меч, вздымает над головой шашку. Удивительное дело, мне совсем не страшно, думает он, и тут прямо на него выскакивает великан с вытаращенными глазами – яростно кричит, размахивает длинным ножом. Корд шарахается, лезвие кубера проносится в каком-то дюйме от головы поручика – обезумевший афганец остается позади, а Зябликов следом за Борджевским врезается в гущу сражения. Он машет шашкой направо и налево, пытаясь не столько дотянуться до неприятеля, сколько не дать зарубить себя, при этом не прекращает орать «ура!», пока не перехватывает дыхание. Где-то вдали – исполинская фигура Туркевича, за спиной – несмолкаемый грохот батарей, вокруг – рев, крики, свист стали, ржание лошадей… бедлам, хаос, безумие… беспорядочное, лишенное смысла движение… но постепенно Зябликов замечает какую-то перемену… да, это косматые всадники в ватных халатах и бараньих шкурах разворачиваются и мчат прочь с Таш-Кепринского бугра, вниз, к кирпичному мосту через реку. Они бегут, как волки, рыча и огрызаясь через плечо, а подоспевшие пехотинцы обрушивают на них град пуль.

На левом фланге пехота серой волной накатывает на афганские редуты. Пришпорив коня, Зябликов мчит туда. Солдаты кричат «Ура!», бегут, падают, скользят по размокшей глине, но вот уже кто-то вскочил на бруствер, за ним – еще и еще, и Зябликов, опьяненный битвой, летит вместе со всеми, врывается в редут, направляет коня на высокого смуглого афганца в стеганом халате и перепачканной кровью чалме. Он уверен, конь легко собьет дикаря с ног, но в последний момент афганец изворачивается и обрушивает трехфутовый кубер на шею Корда. Горизонт переворачивается у Зябликова в глазах, сухая земля прижимается к щеке, и оглушенный, обездвиженный, он видит, как жизнь кровавым фонтаном уходит из тела его коня. Шея рассечена до самого позвоночника, и Зябликов сжимается, ожидая еще одного разрушительного удара. Но проходит минута, а он все еще жив: видимо, афганца настигла русская пуля или же, избежав смерти, он обратился в бегство вместе со всем своим гарнизоном.

Зябликов вынимает левую ногу из стремени, пытается освободиться из-под бьющегося в конвульсиях лошадиного тела. Выставив вперед ружья с примкнутыми штыками, проносятся мимо солдаты. Ноги бегут, рты разинуты в крике «ура!», но звуков не слышно: в ушах шумит, не то от пальбы и далеких взрывов, не то от удара об землю. Зябликов вылезает из-под трупа Корда, встает, делает несколько неверных шагов, уф, слава Богу, ничего не сломал! Озирается – где его оружие? Ни шашки, ни винтовки. Его пьянит азарт боя, охота мчаться следом за всеми, гнать врага хоть до самого Герата – и Зябликов хватает ружье убитого солдата, и, выставив вперед штык, бежит туда, где продолжается битва.

Афганец выскакивает внезапно – точь-в-точь как всадник, от которого Алексей увернулся в первой атаке. Он бросается сбоку, и Зябликов ударом приклада парирует рубящий удар, отбрасывает лезвие кубера и, теряя равновесие, тычет ружьем в живот афганцу, не успевает тот снова замахнуться. Штык вспарывает баранью шкуру, пробивает стенку брюшины, кромсает кишки, рассекает желудок. Смертоносный кубер отлетает в сторону, афганец рушится на землю, и Зябликов, выпустив ружье, падает на поверженного врага, лицом к лицу, словно не мужчину убил, а завалил в постель доступную женщину.

Смуглую кожу заливает предсмертная белизна, изо рта, распахнутого в немом крике, хлещет на спутанную бороду кровавая пена; огромные глубокие глаза подергиваются поволокой. Никогда еще Зябликов не видел смерть так близко. На мгновение ему хочется встряхнуть афганца, крикнуть: «Не умирай, не смей!» – но уже поздно: жизнь толчками уходит из искореженного тела, судорога последний раз комкает поросшие седым волосом щеки, глаза стекленеют… Зябликов лежит на теле убитого им человека, лежит и видит, как глубокий покой опускается на мертвое лицо, черты разглаживаются, обретают неожиданную мягкость, неумолимую торжественность… словно убитый судит Зябликова и одновременно прощает его.

Смуглое лицо с всклокоченной бородой и распахнутыми глазами, лицо сурового судьи и милосердного заступника… Зябликов узнает его: это лицо было на старой иконе Спаса в материнской спальне. Маленький Лёша трепетал перед всевидящим взглядом – и надеялся, что всеблагой Иисус простит ему грехи, его крошечные, детские грехи.

Зябликов давно забыл материнскую икону, как забыл почти все, связанное с Церковью, – но сейчас, лежа на чужой азиатской земле, он сразу узнал этот лик. Губы пытаются вспомнить слова: Отче наш, иже еси на небесех, дай нам, дай нам что?.. а в мозгу бьется: Как же я мог? Что я наделал? – и следом приходят слова отшельника, впопыхах пересказанные Борджевским: Каждый из нас – Бог. Каждый мужчина и каждая женщина.

Господи, думает Зябликов, как же я не знал этого раньше? Каждый из нас… и этот афганец, и тот солдат, чье ружье я взял… Туркевич и Борджевский… полковник Лиманс и офицеры, с которыми мы обедали… обреченный воришка на вершине минарета и зеваки на площади, ждущие его падения… женщины с замотанными лицами и рыжеволосая Ева, укутанная в нежно-белый мех или обнаженно-прекрасная… каждый мужчина и каждая женщина.

Зябликов поднимается, но тут же, не в силах выдержать тяжесть своего откровения, падает на колени рядом с трупом. Сложив руки у груди, повторяет позабытое с детства: Отче наш, иже еси на небесех… – и в этот миг, высокий миг безбрежного прозрения, афганская пуля останавливает его сердце, и он не сразу замечает, что случилось, – покинув ненужное тело, он поднимается все выше и выше; как орел над бездной, кружит над полем битвы, выхватывая, словно бесценную добычу, разрозненные фрагменты реальности.

С высоты птичьего полета бегущие фигурки похожи друг на друга; поднимаясь в стратосферу, не различаешь цвета курток, формы головных уборов. Одинаковы стоны смерти, крики ярости – какой язык ни выбери.

Вот русские солдаты проходят по кирпичному мосту, усеянному трупами афганцев – пеших и конных, порубанных и потоптанных, истерзанных снарядами артиллерии и сабельными ударами, искромсанных копытами лошадей и сапогами пехоты… вот оставшиеся в живых афганцы отстреливаются из-под арок… сарыки и текинцы, выбежав из саклей, приветствуют победителей… проезжает перед строем генерал Комаров – с победой, братцы, благодарю вас!.. вот британские офицеры, получившие приказ не вступать в бой, бессильно сидят в палатках… вот несут полковника Туркевича, насмерть рассеченного афганским кубером… а вот падает на окровавленную землю тело гвардии поручика Зябликова, и на лице его проступает иконописный лик, милосердный и суровый… но проступает лишь на мгновение: ведь солдаты, найдя труп, не увидят ничего необычного… все, как у всех мертвецов, как у всех, убитых в этом бою… как у всех убитых.

* * *

Там, наверху, вытянувшись в смертном оцепенении, лежит на своем ложе мертвый старик, и это значит – уже сегодня запахи скорби и траура, лицемерия и притворства сменят застоявшуюся вонь бесполезных лекарств, немощной плоти, медленного умирания…

Ты выходишь из дома, поднимаешься по извилистой тропе. В утреннем сумраке распростерлась внизу долина, неровным контуром поблескивает озеро, крыша знакомого дома чуть возвышается над деревьями.

Оранжево-алый обод солнца мерцает сквозь зубчатый гребень древних елей на склонах гор.

«Свободен, – говоришь ты себе, – наконец-то свободен! Пришел конец тирании, конец бессилию, конец безнадежной борьбе. Старик умер – и отныне никто не посмеет мне приказывать, никакие законы не возымеют власти надо мной, кроме тех, что я сам назначу себе. Еще пара дней – и я стану свободным человеком. Мир лежит передо мною, раскрытый и податливый; мир с дорогами и перекрестками, с наслаждениями, надеждами и страхами; соблазнами и опасностями. Подобно хищной птице парю я над ним, высматривая добычу, высматривая то, что по праву принадлежит мне».

Так ты говоришь, молодой дурак, полный надежд, – и хорошо, что никто тебя не слышит. Хорошо, что ты здесь один, – вдыхай полной грудью разреженный воздух холодного рассвета, смотри с горных высот на долину, раскинувшуюся у твоих ног, трепещи в ожидании будущего, в преддверии своей судьбы.

Взгляни – вот он, новый день! Огненный шар солнца отрывается от верхушек елей, озеро вспыхивает алым зеркалом, незнакомая птица клекочет в ветвях.

Какой прекрасный день, говоришь ты солнцу, какая прекрасная жизнь!

2010–2015

Приложения

Благодарности

Я хочу поблагодарить моего редактора Анастасию Грызунову – мне кажется, столько раз эту книгу не прочтет ни один другой читатель. Настик, твои замечания, исправления и советы, как всегда, трудно переоценить.

Я думаю, этот роман никогда бы не вышел без моего литературного агента Юлии Гумен (литературное агентство «Банке, Гумен и Смирнова»). Дорогая Юля, спасибо за бесконечные переговоры и плодотворные обсуждения.

Я благодарен Елене Шубиной за высокую честь снова быть представленным в «Редакции Елены Шубиной». Дорогая Елена Данииловна, спасибо за проявленное внимание, живой интерес и дружеское участие. Я также хочу сказать спасибо Алле Шлыковой за внимательное и заботливое отношение к тексту.

В работе над этим романом мне помогали множество людей, вживую и в социальных сетях отвечавших на мои странные и мелочные вопросы, согласившихся прочитать в рукописи весь роман или проверить на соответствие реалиям его отдельные главы. За всё это и за многое другое я благодарен Вадиму Антонову, Наталье Бабинцевой, Марии Бахаревой, Мишель Бенуа, Нике Бокштейн, Александру Гаврилову, Екатерине Голдобиной, Андрею Десницкому, Марку Завадскому, Екатерине Кадиевой, Александру Козлову, Даниилу Кузнецову, Галине Кузнецовой, Юрию Кузнецову, Илье Кукулину, Кириллу Левичеву, Лее Любомирской, Игорю Мальцеву, Лене Мандель, Татьяне Мэй, Алисе Нагроцкой, Максу Немцову, Арсению Попову, Маше Раскольниковой, Яне Ратман, Лизе Розовской, Мирославу Сарбаеву, Варваре Сидоровой, Виталию Скойбеде, Жене Снежкиной, Одре Сокупу, Владимиру Тодресу, Олегу Ульянскому, Кате Флитман, Татьяне Хейн, Максиму Чайко, Farai Chideya, Вячеславе Швец, Александру Шерману, Анне Школьник, Нелли Шульман, Галине Юзефович.

Я также прошу извинения у всех, чье имя по какой-либо случайности не попало в этот список. Надеюсь, у этого абзаца не будет ни одного реального адресата, но если вдруг я действительно пропустил кого-нибудь, обещаю исправить ошибку при первом же возможном случае.

Я также рад выразить особую благодарность всем, кто поделился со мной историями из своей жизни или просто удачными байками. Много лет я пересказывал эти истории друзьям и знакомым, и в конце концов некоторые из них так или иначе отразились в романе. За всё это огромное спасибо Andrew Lam, Maya Vidon, Анне Бернштейн, Мите Гурину, Льву Дайчику, Полине Жуковой, Екатерине Кадиевой, Марьяне Кареповой, Александру Козлову, Юлии Кривицкой, Петру Крупе, Максиму Чайко, Марине Шерман, Елене Яцура.

И, конечно, я хочу поблагодарить моих жену и детей за то, что они были рядом, пока я придумывал этот роман, писал его и обсуждал то, что в конце концов получилось. Спасибо вам, без вашей поддержки я бы ни за что не справился.

Указатель повторяющихся персонажей (по главам)

(Также указаны главы, где персонажи однозначно идентифицируемы, хотя и не названы по имени. Отдельно указаны семьи, несколько поколений которых фигурируют в романе.)

Персонажи

Алекс Цвен –30, 31

Александр – 1, 27.2, 28

Алексей «Лёша» Зябликов – 2, 32

Альберт Девис – 9, 16

Анита Симон-и-Марсель – 12, 27.2

Анна Корженевска – 14, 29

Артур Коллман – 21, 31

Барни Хенд – 21, 23

Беата – 11, 16, 19

Бетти Уордли (в девичестве – Уайт) – 13.3, 27.1, 31

Борис Нелидов – 12, 25

Валентин Шестаков – 4, 5, 9, 15, 27.2, 31

Вардан Асламазян – 12, 17

Вера – 12, 17

Виктор – 17, 26

Виктория Грей (в девичестве – Темпл) – 2, 5

Владимир Туркевич – 12, 25

Генрих Вайсс – 1, 3

Грета – 13.1, 31

Гэри Розенцвейг – 21, 29, 31

Джеймс Девис – 5, 9.1

Джейн/Беатрис – 27, 31

Джек – 28, 31

Джонатан Краммер – 24, 28, 29

Дина – 28, 27.2, 31

Дэн/Денис – 6, 13, 22, 28, 27.2

Ева – 2, 5, 32

Жозефина – 12, 17

Жюль Дюран – 12, 15

Злата Лубовска – 11, 16, 13.1, 28

Инга Борджевская – 1, 13.1, 27.2, 31

Карл – 2, 5

Кирилл Шестаков – 18, 23, 25, 31

Клаус – 1, 13.1, 13.3, 31

Клаус Нойнманн – 13.1, 16

Кэнет – 4, 15

Лео (Лейба) Бернштейн – 8, 10, 22

Лиза – 1, 26

Лорен Коллман – 21, 31

Люси Уиллард (в девичестве – Треф) – 14, 21

Мадлен – 4, 12

Мари Дюре – 12, 25

Марианна – 4, 5, 15, 27.2

Митя – 1, 6, 13, 28, 27.2, 31

Михаил Шестаков – 4, 32

Моник – 19, 24, 25, 31

Ася/Асия Колпакова – 15, 17, 27.2

Никита Туркевич – 10, 17, 25

Николай Шестаков – 3, 4

Норма Бродхед – 24, 28, 29

Олег Борджевский – 18, 20.2

Ольга Норманд – 16, 17, 28

Оливер Уоллес –29, 31

Павел Тимовеевич (Поль) Липотин – 15, 16, 20

Патер Файн – 16, 20

Петр Колпаков – 12, 15

Ричард/Дик Мейуард – 13.3, 21

Салли/Филис – 9, 10

Саркис Асламазян – 4, 17

Света Звенигородская – 18, 20, 30, 31

Сергей – 17, 26

Серж – 5, 12, 15

Сильвия Файн – 16, 19

София Компито – 20, 28

Стивен Найл – 16, 28

Су Линь – 9, 21, 29

Тамми Су – 21, 29

Татьяна Шестакова – 9, 18

Терри Нортен – 20, 23

Ф. – 9.1, 12, 16, 20

Чарльз Девис – 3, 5, 9, 32

Эдуард, лорд Грей – 3, 5

Элен Герц – 8, 10, 25

Элизабет Темпл – 2, 7

Энтони Лиманс – 16, 23, 25, 27.1

Яна – 1, 27.2, 31

Семьи Борджевские – 1, 13.2, 18, 20, 27.2, 31, 32

Бродхеды – 7, 24, 28, 29

Грей – 2, 5, 7, 27, 31

Девисы – 5, 7, 9, 16, 18, 23, 25, 31, 32

Звенигородские/Цвен – 18, 20, 30, 31

Колпаковы – 12, 15, 17, 27.2

Компито – 10, 20, 28

Лиманс – 16, 23, 25, 27, 31, 32

Мейуарды – 3, 13.3, 21, 32

Треф – 5, 10, 14, 21

Туркевичи – 10, 12, 17, 25, 32

Темплы – 2, 5, 7, 27

Шестаковы – 3, 4, 9, 15, 18, 23, 25, 27.2, 31, 32

Список литературы

Вот неполный список художественных текстов, без которых моя книга была бы невозможна. Одни служили для меня источником вдохновения, другие подарили моим героям отдельные фразы или наблюдения, персонажи третьих как бы случайно забрели в мой роман. По большому счету эти книги и составляют для меня литературу «расширенного ХХ века», того времени, о котором я пишу. Мне хотелось бы, чтобы мой читатель заново оценил мастерство сравнений Дэшила Хэммета, ужаснулся в китайском саду Октава Мирбо или увидел Париж глазами Жюля Ромэна.

Я буду рад, если мой роман заставит читателя обратиться к этим книгам.

Василий Аксенов. Карадаг-68.

Вуди Аллен. Сводя счеты. Перевод С. Ильина, А. Смолянского, А. Захаревич, Н. Махлаюка, О. Дормана.

Жорж Батай. Небесная синь. Мадам Эдварда. Перевод И. Карабутенко, Е. Гальцовой.

Хорхе Луис Борхес. Проза разных лет. Перевод Б. Дубина, М. Былинкиной, В. Кулагиной-Ярцевой, Е. Лысенко, А. Рейтблата, Л. Синянской.

Том Вульф. Костры амбиций. Перевод И. Бернштейн, В. Бошняка.

Гайто Газданов. Ночные дороги.

Генри Джеймс. Послы. Перевод М. Шерешевской.

Кристофер Ишервуд. Прощай, Берлин. Перевод А. Курт.

Альбер Камю. Чума. Падение. Перевод Н. Жариковой, Н. Немчиновой.

Франц Кафка. Роман. Новеллы. Притчи. Перевод С. Апта, Р. Гальпериной, Р. Райт-Ковалевой, И. Татариновой, В. Топер, Н. Касаткиной, В. Станевич и др.

Этгар Керет. Рассказы. Перевод Л. Горалик.

Редьярд Киплинг. Индийские рассказы. Перевод А. Репиной, Е. Нелидовой, В. Погодиной.

Джозеф Конрад. Сердце тьмы. Аванпост Прогресса. Перевод А. Кривцовой.

Хулио Кортасар. Игра в классики и др. произведения. Перевод Л. Синявской, Э. Брагинской и др.

Говард Филлипс Лавкрафт. Зов Ктулху. Перевод П. Лебедева.

Джек Лондон. Враг всего мира. Тропой ложных солнц. Перевод Д. Жукова, Д. Горбова.

Густав Майринк. Голем. Ангел Западного окна. Перевод Д. Выгодского, В. Крюкова.

Робер Мерль. За стеклом. Перевод Л. Зониной.

Генри Миллер. Тропик рака. Перевод Г. Егорова.

Октав Мирбо. Сад истязаний. Перевод А. Моисеевой.

Ги де Мопассан. Бродячая жизнь. Перевод Г. Рачинского.

Анаис Нин. Дневники. Рассказы. Перевод Е. Храмова.

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Перевод В. Рынкевича, под ред. И. Розовой.

Джордж Оруэлл. Фунт лиха в Париже и Лондоне. Памяти Каталонии. Перевод В. Домитеевой, В. Воронина.

Чак Паланик. Бойцовский клуб. Перевод И. Кормильцева.

Жорж Перек. Жизнь, способ употребления. Перевод В. Кислова.

Лео Перуц. Снег Святого Петра и др. романы. Перевод К. Белокурова.

Томас Пинчон. Радуга тяготения. Перевод А. Грызуновой, М. Немцова.

Луиджи Пиранделло. Избранная проза в двух томах. Перевод С. Бушуевой, Л. Виндт, М. Зубова, И. Константиновой, А. Косс, Э. Линецкой, В. Лукьянчука, Г. Рубцовой, Н. Рыковой, Л. Степановой, Н. Томашевского, Н. Трауберг, В. Федорова, Н. Фарфеля.

Марсель Пруст. В поисках утраченного времени. Перевод Е. Баевской.

Эрих Мария Ремарк. На Западном фронте без перемен. Перевод Ю. Афонькина.

Ален Роб-Грийе. Проект революции в Нью-Йорке. Перевод Е. Мурашкинцевой.

Жюль Ромэн. Люди доброй воли. Рассказы. Перевод И. Мандельштама, А. Франковского.

Жан-Поль Сартр. Тошнота. Перевод Ю. Яхниной.

Терри Саутерн, Мейсон Хоффенберг. Кэнди. Перевод В. Пророковой, Г. Шульги.

Луи-Фердинанд Селин. Путешествие на край ночи. Перевод Ю. Корнеева.

Саша Соколов. Школа для дураков.

Брэм Стокер. Дракула. Перевод Н. Сандровой.

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Гадкие лебеди.

Джон Рональд Руэл Толкиен. Властелин Колец. Перевод В. Муравьева, А. Кистяковского.

Хантер С. Томпсон. Страх и отвращение в Лас-Вегасе. Перевод А. Керви.

Амос Тутуола, Даниэль Фагунва, Воле Шойинка. Колдунные леса. Перевод А. Кистяковского.

Оскар Уайльд. Письма. Перевод В. Воронина, Л. Мотылева, Ю. Рознатовской.

Роберт Уилсон, Роберт Ши. Иллюминаты! Перевод И. Митрофановой.

Герберт Уэллс. Дверь в стене и др. произведения. Перевод М. Михайловской, С. Займовского и др.

Артур Филлипс. Прага. Перевод Н. Мезина.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Великий Гэтсби. Перевод Е. Калашниковой.

Ян Флеминг. Живи – пусть умирают другие и др. романы о Джеймсе Бонде. Перевод И. Дорониной, К. Сашина и др.

Ален-Фурнье. Большой Мольн. Перевод М. Ваксмахера.

Даниил Хармс. Старуха.

Джозеф Хеллер. Поправка-22. Перевод А. Кистяковского.

Эрнест Хемингуэй. Праздник, который всегда с тобой. За рекой в тени деревьев. Перевод М. Брука, Л. Петрова, Ф. Розенталя, Е. Голышевой.

Дэшил Хэммет. Красная жатва и др. произведения. Перевод М. Сергеева, Э. Медникова, В. Голышева, М. Зинде, И. Васильева.

Карел Чапек. Кракатит. Перевод Н. Аросевой.

Гилберт Кит Честертон. Рассказы о патере Брауне. Перевод Н. Трауберг, Р. Облонской, И. Бернштейн, В. Михалюка.

Му Ши-ин. Шанхайский фокстрот. Черный пион. Перевод Т. Кудашкиной, Д. Терентьева.

Артур Шницлер. Траумновелле. Перевод Е. Сорочана.

Воле Шойинка. Смерть и конюший короля. Перевод А. Кистяковского.

Бернард Шоу. Дом, где разбиваются сердца. Перевод С. Боброва, М. Богословской.

Бруно Шульц. Рассказы. Перевод А. Эппеля.

Ivan Chtcheglov. Formulary for a New Urbanism. Tr. by Ken Knabb.

Bret Easton Ellis. American Psycho.

Willam Gibson. Neuromancer.

Arthur Hailey. Airport.

James Joyce. Ulysses.

Mario Puzo. The Godfather.

Thomas Pynchon. Secret Integration and other books.

Terry Southern. Blue Movie.

John Steinbeck. The Grapes of Wrath.

David Foster Wallace. Infinite Jest.

Невозможно перечислить все источники, которыми я пользовался, поэтому я выбрал десять книг, которые не только были мне очень полезны, но и сами по себе представляют блестящие образцы исторической литературы, да и просто – крайне увлекательного чтения.

Robert Bickers. Empire Made Me: An Englishman Adrift in Shanghai. Penguin, 2004. Я прочитал, наверное, штук двадцать книг о межвоенном Шанхае, но эта, вне сомнения, лучшая. История города показана в ней через историю одного человека – английского полицейского, чьи письма достались автору. Увлекательная, грустная и очень человечная книга.

Jeffrey H. Jackson. Paris Under Water: How the City of Light Survived the Great Flood of 1910. Palgrave, Macmillan, 2011. Подробный и увлекательный рассказ о знаменитом парижском потопе 1910 года написан вскоре после разрушения Нового Орлеана ураганом Катрина, что, конечно, придает ему дополнительное измерение. Пользуюсь случаем, чтобы признаться: хронология событий, описанных в соответствующей главе моего романа, незначительно искажена.

Barbara W. Tuchman. The Proud Tower: A Portrait of the World Before the War, 1890–1914. Ballantine Books, 1994. Барбара Такман больше всего знаменита своими «Августовскими пушками», книгой, где изложена история начала Первой мировой войны. «Гордая башня» рассказывает о четверти века, предшествовавших этой войне.

Norman Davies. Europe: A History. Harper Collins, 1998. Эту книгу стоит упомянуть хотя бы потому, что я обязан ей как минимум одним эпиграфом к своему роману. Первая версия монографии Девиса была написана сразу после падения Берлинской стены – так что сегодня эта книга сама по себе уже является историческим памятником.

Михаил Горный. Поход на афганцев и бой на Кушке (1885 г.). Москва: Е. И. Коновалова, 1901. Воспоминания о битве при Кушке местами выглядят сегодня стилизацией под народную речь, однако незаменимы для любого, кто хочет увидеть изнутри военный поход конца XIX века.

Марк Курлански. 1968. Год, который потряс мир. Перевод А. Короленкова, Е. Семенова. Москва: АСТ, 2007. Уже из названия ясно, что нас ожидает рассказ о поколении шестидесятников. Так, собственно, и есть, однако по-настоящему увлекательной эту книгу делает то, что выбрав один из ключевых годов ХХ века, Курлански на его примере показывает, насколько схожи процессы, происходящие в разных концах земного шара.

Сумерки «Сайгона». Zamizdat, 2009. Прекрасный сборник текстов о легендарном «Сайгоне». Представленные в нем воспоминания создают объемную панораму неофициальной культуры Ленинграда 1960–1980 годов, представленную не только через историю ее звезд, но и как собрание частных историй зачастую эпизодических и позабытых персонажей. Если читать эту книгу параллельно с «1968» Курлански, она становится еще интересней.

Говард Маркс. Господин Ганджубас. Перевод Д. Рогулина. Ультра. Культура, 2006. Классические воспоминания одного из крупнейших драгдилеров второй половины ХХ века, помимо прочего, рисуют портрет настоящего предпринимателя, то есть человека, который в любой ситуации находил возможность предпринять что-нибудь этакое.

Кирилл Хенкин. Охотник вверх ногами. Possev-Verlag, 1980. Упоминаемая в одном из эссе Иосифа Бродского, книга хороша не только версией «дела Абеля», но и фигурой автора, о жизни которого можно написать отдельный роман или снять авантюрный фильм.

Аркадий Белинков, Наталия Белинкова. Распря с веком. В два голоса. Москва: Новое литературное обозрение, 2008. Автор книг о Тынянове и Олеше, заключенный сталинских лагерей Аркадий Белинков был героем моей антисоветской юности. Из книги воспоминаний о нем, помимо прочего, можно узнать о его легендарном побеге, несколько деталей которого я позаимстовал для одного из моих героев.

Сноски

1

Перевод Андрея Кистяковского.

Content

Сергей Кузнецов
Калейдоскоп: расходные материалы

1 2013 год Новогоднее

2 1885 год Смерть Старика

3 1901 год Покинутые соты

4 1910 год Всё гибнет

5 1916 год Три дня тишины

6 1985 год У закрытых дверей

7 1893 год Толкование сновидений В поисках золотого руна

8 1895 год В ожидании большого взрыва

9.1 1931 год Шанхайский тропик

10 1928 год Жатва гнева

9.2 1934 год Прощай, Шанхай

11 1933 год Томек и сердце тьмы

12 1937 год Ночь над Европой

13.1 1992 год Let It Be (remix)

14 1929 год Путешествие в Город Мертвых

15 1942 год Последний год

13.2 1992 год Вечеринки завтрашнего дня (remix)

16 1945 год День Трансфигурации

17 1961 год Ночной туман

13.2 1992 год Бисмилляхир рахманир рахим (remix)

18 1969 год Лето нашей любви

19 1968 год Проект революции

13.4 1992 год Хрустальный корабль Колыбельная(remix)

20.1 1975 год Римские каникулы

21 1997 год Шесть дней в марте

22 1996 год Форма круга

20.2 1975 год Римские каникулы (продолжение)

23 1997 год Невыполнимая миссия

24 1988 год Без шести двенадцать

25 1980 год Вечное возвращение

26 1991 год Осень в Иерусалиме

27.1 1995 год Остров свободы

28 1999 год Веселые проказники

29 2000 год Душевая Несколько заметок о рецепции гигиены в эпоху постмодерна

27.2 2003 год Всё очень хрупко

30 2001 год Просто еще одно путешествие

31 2008 год Пока смерть не разлучит нас

32 1885 год Как орел над бездной

Приложения

Благодарности

Указатель повторяющихся персонажей (по главам)

Список литературы

Сноски