Юлия Монакова

Вьетнамская жар-птица

© Монакова Ю., 2015

© ООО «Издательство «Антология», 2015

* * *

Все имена, персонажи и события вымышлены, любое совпадение – просто случайность, за которую автор ответственности не несёт.

Пролог

Жар-птица была прекрасна.

Толстая самодовольная Катька держала её на ладошке, демонстрируя дворовой ребятне, но прикасаться к этому чуду не разрешала:

– Зырить можно, лапать нельзя!

Ромка и Вера с завистью разглядывали заморский брелок для ключей, боясь даже дышать. Жар-птица была ярко-розового цвета, с длинным пышным хвостом и отчётливо прорисованными на нём пёрышками. По бокам трепетали маленькие резиновые крылья, а точёную головку увенчивал крохотный озорной хохолок.

Стоил брелок немыслимые, сумасшедшие деньги – целых три рубля. На них можно было шесть раз сходить на «взрослое» кино. Конечно, если оно не индийское – то всегда дороже, потому что две серии. Ещё на эти деньги можно было весь месяц питаться только мороженым. Или упиться лимонадом – так, чтобы полезло из ушей. Или купить самый дорогой батон колбасы – колбасу, к слову, Вера любила куда больше мороженого. Или два килограмма мандаринов. Или… или… или…

Впрочем, к чему глупые мечты, осадила себя девочка. Всё равно ни у неё, ни у Ромки не было этих вожделенных трёх рублей.

– Мамка сказала, что ещё мне купит! – хвастливо сообщила Катька, утирая нос мокрой варежкой. – И зелёную, и жёлтую, и… и голубую! И будет у меня целый жар-птицевый сад!

– Ну и хвались до пенсии, – сурово осадил её Ромка и дёрнул Веру за руку – пойдём, мол. Вера в последний раз бросила жадный взгляд на резиновую птичку и со вздохом поплелась за своим старшим товарищем.

На швейной фабрике «Заря», где трудились Верина мама и Ромкин отец, работала целая бригада вьетнамцев из дружественной социалистической республики. Жили они в общаге при фабрике, держались всегда вместе, кучкой, дружбы с русскими не заводили. Правда, приторговывали своими национальными сувенирами – пёстрыми носовыми платочками, на которых были изображены портреты красавиц с миндалевидными глазами и мудрёными причёсками; брелоками для ключей; деревянными резными шкатулочками и бамбуковыми веерами. Жар-птицы сразу пленили всю ребятню их городка. Счастливые обладатели отнюдь не дешёвой безделушки моментально становились объектом зависти ровесников.

– Повезло же этой жиртрестке, – буркнул Ромка, имея в виду Катьку.

Вера не ответила – поставив в углу санки, она сосредоточенно пыхтела, стягивая с ног заснеженные валенки, с которых уже натекли небольшие лужицы в прихожей их огромной коммунальной квартиры. Несколько секунд понаблюдав за её мучениями, Ромка тяжело вздохнул, приподнял девочку и усадил на обувную стойку, а затем быстро стащил с подружки мокрые валенки.

– Посиди пока, – приказал он деловито, – я за тряпкой сбегаю, пол подотру. А то Варвара разорётся…

Варварой звали их соседку, склочную старую деву с кокетливо перекинутой через плечо тощей крашеной косицей. Варвара вела учёт следам на полу – каждое грязное пятно она встречала торжествующим криком и неслась с жалобой к родителям:

– Ваш сын опять в колидоре насвинячил – это просто наказание какое-то, а не ребёнок, я вам скажу!..

Ромка был уже по-настоящему взрослым – ему исполнилось десять лет. Вере шёл седьмой год, и она ещё даже не ходила в школу. Впрочем, крепкой дружбе мальчика и девочки это не мешало. Да и родители их приятельствовали. Ромкин отец, дядя Сеня, был вдовцом. На фабрике он работал мастером-наладчиком и славился поистине золотыми руками. Пил, правда, по-чёрному. Когда уходил в запой – Ромка мрачнел лицом и накрепко закрывал дверь их комнаты, чтобы соседи не слышали, как отец чудачит.

Верина мать тоже воспитывала ребёнка одна. Кажется, она никогда и не была замужем. Наспех сляпанная история о героически погибшем на войне отце-лётчике не убедила даже такую малышку, как Вера, – она прекрасно знала, что война с фашистами закончилась задолго до маминого рождения. Но она не расспрашивала, не пытала – к чему? Им и так было хорошо вдвоём. А иногда можно было помечтать, понарошку, конечно, что Ромка – её старший брат, самый любимый, самый сильный и самый смелый, а смешной добряк дядя Сеня – и её папа тоже…

Сосед трогательно ухаживал за мамой, не надеясь на успех. Мама принимала его знаки внимания благосклонно, но не поощрительно, давая понять, что семьи у них всё равно не получится, а помочь по-свойски – приготовить суп или накрутить им с сыном котлет на ужин – она всегда согласна.

На маму, впрочем, многие заглядывались, потому что она была красавицей. Конечно, Вера, как дочь, не могла не идеализировать её. Но всё равно, объективно, мама была самой красивой женщиной на всей швейной фабрике… да и в городе, пожалуй, тоже. Тем более Ромка был с Верой абсолютно солидарен в этом вопросе.

С некоторых пор Вера стала замечать, что маму повадился провожать один из вьетнамских товарищей, тонкий и стройный, как кипарис, азиат с непроизносимым именем Хьен Ван Ха («Хрен Блоха», моментально окрестили его дети). Вера видела из окна, как они шли вдвоём под ручку – мама весело смеялась, играя ямочками на щеках, в то время как вьетнамец рассказывал ей что-то на ломаном русском языке.

– Кажется, этот узкоглазый ей нравится, – заметил Ромка в один из таких вечеров; он сидел у них в комнате и торопливо делал уроки на краешке стола, поскольку дома оглушительно храпел похмельный отец.

– Фу-у-у, противный, – протянула Вера, не отлипая от окна и карауля, чтобы мама не вздумала целоваться с этим вьетнамцем. Дело, похоже, шло к тому: парочка стояла друг напротив друга, лица их были близко-близко, и мама уже смущённо опустила глаза…

Одним рывком Вера взлетела на подоконник и дёрнула защёлку форточки. В комнату ворвался морозный декабрьский воздух.

– Ма-а-ам!!! – заорала девочка на весь двор. – Ты скоро?

Пара отпрянула друг от друга, мама неловко поправила волосы, выбившиеся из-под шапки, засуетилась и, судя по всему, начала прощаться со своим заграничным поклонником.

– Ну, даёшь, – Ромка расхохотался. – А чего ты их спугнула? Вдруг бы он тебе жар-птицу подарил? Бесплатно…

Вера прикинула, что лучше – быть с жар-птицей и Хреном Блохой в качестве папы, или не иметь ни того, ни другого, и окончательно уверилась, что поступила правильно.

Впрочем, притязания незадачливого ухажёра и так были вскоре пресечены: дядя Сеня потолковал с ним по-мужски. Подождал заморского гостя у проходной и ласково поинтересовался, какого ляха ему надо от Ниночки.

– Рюский женьщин красивий, – простодушно объяснил Хьен Ван Ха. – У них волос мяхкий, пущистий, глаза как у корови и сиськи бальщие.

После чего был немедленно взят за загривок и несколько раз обмакнут лицом в сугроб под аккомпанемент рыка взбешённого дяди Сени: «Если я тебя… морда косоглазая… ещё когда-нибудь… рядом с ней увижу… убью!»

Мама сидела в кресле рядом с абажуром и, устало щурясь покрасневшими глазами, старательно обшивала кружевное дочкино платьице серебристым «дождём». Нужно было успеть к завтрашнему утреннику в детском саду. Вера ворочалась на постели с боку на бок, пытаясь улечься поудобнее, но без мамы рядом, её неповторимого запаха, шелковистых волос, в которые Вера так любила утыкаться носом, заснуть категорически не получалось. Чтобы отвлечься, девочка вновь принялась мечтать о вожделенной жар-птице и мысленно просить кого-то, сама не зная кого, чтобы он подарил ей вьетнамский сувенир. Мечты эти были идиллическими и имели мало общего с реальностью: в свои шесть лет Вера уже знала, что Деда Мороза не существует, и, значит, на Новый год она получит от мамы что-то более практичное и добротное… к примеру, новое пальто.

Вообще-то, можно было накопить денег с тех грошей, что перепадали ей и Ромке на мороженое. Уже к лету они вполне могли бы приобрести себе одну птичку на двоих: день она проводила бы у Веры, другой – у Ромки.

Но какая жалость, что они расколошматили его копилку в прошлом месяце! Инициатором был, конечно же, Ромка – вечный искатель приключений. Тогда ему взбрело в голову поехать вдвоём с Верой в Москву. Та ещё выдалась поездочка…

Не сказав родителям ни слова, сначала они ехали «зайцами» в электричке. Потом, обмирая от ужаса и восторга, вышли с Казанского вокзала и спустились в метро. Ромка уже бывал в столице со школьной экскурсией и сейчас, преисполненный важности, гордо показывал ей Красную площадь, вечный огонь, почётный караул возле мавзолея дедушки Ленина…

– И вот прямо там он и лежит, – понизив голос и делая страшные глаза, сообщил Ромка. – В гробу!

Вера благоговейно затаила дыхание и уточнила чуть слышно:

– В хрустальном?..

Затем они отправились в Детский мир. Смотрели на волшебные часы с заводными героями сказок, а после просто бесцельно шатались по отделам – минуя одежду, интересуясь только игрушками. Маленькую Верочку поразили манекены, множество манекенов в живых позах – туристы в палатке, пионеры с красными галстуками… Ромка подолгу зависал возле витрин с конструкторами, а также моделями кораблей и самолётов, Вера же засматривалась на прекрасных гэдээровских кукол в чудесных разноцветных платьицах.

Они лакомились эскимо на палочке и пили вкуснющую, шибающую в нос газировку из автомата. Затем, когда от сладкого уже начало тошнить, Ромка купил двести граммов сосисок и свежий батон, и они замечательно пообедали, сидя на скамеечке. Трудно было поверить, что в каких-то двадцати километрах отсюда, в их родном городе, такие вкусные вещи, как эскимо, сосиски и бананы, считались дефицитом и практически не продавались. На бананы, впрочем, денег им уже не хватило. Пора было возвращаться домой, где, как они оба прекрасно понимали, их ждала грандиозная выволочка.

Вера до сих пор помнила то ощущение жуткого, дикого стыда вкупе с раскаянием, когда увидела белое, залитое слезами мамино лицо в дверях квартиры. Мама сначала ахнула, а затем крепко прижала её к себе и вслух, с облегчением, разрыдалась.

Дядя Сеня отлупил Ромку ремнём. Тот вопил как резаный, но отец заглушал его рёв своими гневными отрывистыми восклицаниями:

– …Взрослый больно стал, да?! Погулять захотелось, да?! Ах ты паскудник!.. Да что же ты девчонку малолетнюю за собой потащил!.. Ну ладно сам – идиот, но про Верочкину маму ты не подумал?! У неё же сердце больное, изверг!!!

При этом воспоминании Вера виновато заворочалась под одеялом, тихонечко вздохнула и, наконец, заснула.

Мама не пришла на утренник.

Это было странно. Обычно она с удовольствием присутствовала на всевозможных детсадовских праздниках. Тем более, у её дочери практически всегда были там главные роли. В этот раз Вера исполняла танец королевы снежинок, месяц готовилась, репетировала… Она кружилась в вальсе под аплодисменты чужих мам и бабушек, а сама искоса посматривала на дверь актового зала: вдруг мама просто опаздывает?

В середине праздничного концерта вошла взбудораженная заведующая и сразу же кинула взгляд в сторону Веры. Это насторожило и испугало девочку. Заведующая подошла к воспитательнице их группы, Светлане Борисовне, и что-то торопливо прошептала ей на ухо. Воспитательница переменилась в лице и тоже быстро взглянула на Веру, а затем поманила к себе пальчиком.

Вера приблизилась, чувствуя, как по спине ползут противные мурашки и сводит живот.

– Выйдем, детка, мне нужно тебе кое-что сказать, – ласково произнесла заведующая, а Светлана Борисовна ободряюще кивнула:

– Иди, иди, Верочка.

Вера на подгибающихся ногах вышла из актового зала, где продолжались смех и веселье новогоднего празднества.

– Видишь ли, деточка… – замялась заведующая. – Мне только что позвонили с фабрики твоей мамы… Тут такое дело… Мама почувствовала себя немножко плохо. То есть я хочу сказать – очень плохо. Пришлось вызвать ей «скорую помощь», но… было уже слишком поздно.

– Как это – «слишком поздно»? – не поняла Вера.

Заведующая скорбно приподняла тонко выщипанные брови.

– Милая, дело в том, что… твоя мама умерла.

Вера не проронила ни единой слезинки за всю дорогу домой. Заведующая вызвалась сопровождать её до квартиры и шла рядом, крепко стискивая в своей руке маленькую прохладную ладошку. Она что-то говорила, говорила, стараясь, видимо, отвлечь растерянную и шокированную девочку от главного. Верочка её не слушала. Она изо всех сил старалась не думать о том, что ей сказали. Вера категорически отказывалась верить в то, что мамы больше нет, и шёпотом просила кого-то, сама не зная кого: «Сделай так, чтобы всё это оказалось глупой ошибкой!» Вот сейчас они поднимутся по лестнице, позвонят в дверь… И мама откроет, живая и весёлая.

Уже с порога она поняла, что никакой ошибки нет. Вся квартира была полна народу. Люди, знакомые и незнакомые, ходили по их с мамой комнате, что-то горячо обсуждали, спорили… Зачем они здесь, почему? Вере хотелось, чтобы они все ушли. Она молча стояла в прихожей, наблюдая за тем, как от её валенок на полу образуются грязноватые лужицы. Странно, что Варвара не орала на неё за это – а она была здесь, рядом, со своей нелепой рыжей косицей, но в глазах её больше не осталось злобы, только сострадание. Девочка мельком заметила, что Хьен Ван Ха тоже тут – он плакал, не стесняясь окружающих, и кто-то даже сочувственно выдохнул:

– Ну надо же… Нерусь, а ведь переживает!

От толпы отделился дядя Сеня. Неуверенной походкой он приблизился к Вере, присел на корточки, обнял её и с трудом выговорил:

– Осиротели мы… Осиротели, Верочка!

– Где Ромка? – почему-то спросила она, хотя знала, что друг должен быть ещё в школе, да и спросить, на самом деле, хотелось совсем другое.

– А девочку куда же теперь, в детдом? – громко поинтересовался чей-то незнакомый женский голос из глубины квартиры.

В глазах у Веры потемнело.

– Не-е-е-ет!.. – завизжала она сразу на самой высокой ноте. – Не хочу в детдом, не надо, ну пожалуйста! Я не хочу-у-у-у!!!

Дядя Сеня изо всех сил прижимал её лицо к своей рубашке, лихорадочно трясущимися руками гладил по голове, пытаясь успокоить, но Вера продолжала кричать, вне себя от страха, боли и ужаса.

– Не отдавайте меня в детдом, миленькие, прошу вас, умоляю, не надо!..

Люди отводили глаза и молчали. Просто молчали.

Оказалось, что у Веры имеется вполне себе здравствующий отец и не менее здравствующая бабка. Именно бабушка и явилась за внучкой сразу после похорон, аккурат в канун Нового года. Приехала на такси аж из самой Москвы – это ж сколько денег надо было ухнуть только в один конец, шушукались соседи. Бабушка оказалась ухоженной чопорной старухой, посматривающей на Веру и её окружение несколько свысока.

– Что ж… – неуверенно произнесла она, оглядывая уже собранную и одетую молчаливую девочку, – это и есть твоя верхняя одежда?.. Хм, дома непременно купим тебе нормальное пальто.

– Вот здесь её вещи. – Дядя Сеня услужливо подал столичной гостье большую дорожную сумку с нехитрыми Верочкиными пожитками.

Бабушка брезгливо искривила губы:

– Ах, нет, оставьте… Я не потащу с собой это барахло. Всё необходимое мы купим ребёнку в Москве, не беспокойтесь.

Вера безучастно, словно бы со стороны, наблюдала за происходящим. Ей было абсолютно всё равно, купят ли ей новые вещи или заставят круглый год ходить в одном и том же платье.

Они уже сидели в такси, когда снаружи в стекло постучали.

– Вера… – неуверенно позвала бабушка, словно бы пробуя на вкус новое, непривычное имя. – Кажется, это тебя!

Она подняла глаза и увидела за окном Ромкино лицо. Он знаками просил её открыть окно. Вера покрутила ручку, опуская стекло вниз.

– Вот… – без предисловий, торопливым движением Ромка сунул ей в руки какой-то небольшой свёрток. – Это тебе. С наступающим, Верка. Ты, это… – он шмыгнул носом, – главное – не реви! Я к тебе приеду. Честное слово, приеду! Я тебя найду. Верь мне, ладно? И пожалуйста, не забывай – я обязательно скоро к тебе приеду!

– Ну, хватит, закрывай окно, – нахмурившись, скомандовала бабушка, – напустил холода!..

Стекло поехало вверх, а Вера смотрела на Ромкины губы, угадывая в их движениях всё то же искреннее обещание: «приеду, приеду, приеду…»

Она опустила глаза на свёрток из газетной бумаги. Он был почти невесомым. Вера отогнула уголок и увидела что-то ярко-розовое, воздушное, трепещущее…

В её ладошках лежала вьетнамская жар-птица. Та самая, о которой она так долго грезила, так страстно мечтала. Которая стоила немыслимых денег, и, кстати, совершенно непонятно, как Ромке удалось их раздобыть…

Такси выруливало из двора на улицу.

За машиной, в которой чужая злая бабка увозила его лучшую подружку в Москву, бежал взъерошенный худенький мальчишка, без шапки, в пальто нараспашку, и что-то упорно кричал вслед.

В машине, рядом с чужой злой бабкой, сидела маленькая девочка. Она то и дело оглядывалась назад, на своего лучшего друга, прижимала к себе резиновую птичку и горько, безутешно плакала.

Часть 1

«По земле броди, где хочешь,

Хочешь – к звёздам улетай,

Лишь прошу: ни днём, ни ночью

Ты меня не покидай.

Лишь прошу: ни днём, ни ночью

Ты меня не покидай,

То, что ты моё дыханье,

Никогда не забывай…»

(песня из фильма «Не покидай»)

Москва, 2015 год

– Верка!.. – окликнул незнакомый мужской голос, когда она, выскользнув из дверей «Останкино» и зябко кутаясь в меховой палантин, устремилась к машине.

Вера обернулась на звук, заранее ощетинившись: приготовилась к обороне. Называть её Веркой не позволялось никому, кроме, разве что, экс-супруга, но, к счастью, это был не Сергей. Однако столь панибратское обращение всё равно неприятно задело…

Ей навстречу спешил мужчина, которого – Вера готова была поклясться – она видела впервые в жизни. Краснолицый, слегка грузноватый, одетый в какое-то нелепое пальто… Впрочем, нечто неуловимо знакомое было в его наивных чистых глазах и растерянной улыбке. Она замешкалась, не зная, как реагировать, но он уже очутился рядом, бестолково замахал руками, замельтешил, глупо пряча смущение за суетливостью.

– Верка!.. С ума сойти, неужели это ты… Ты ничуть не изменилась! То есть изменилась, конечно… Ещё лучше стала! – бормотал он. – Ты, наверное, меня не узнала?

Вера промолчала, не собираясь помогать ему выйти из этого неловкого положения, – пусть, наконец, представится сам.

– Так я же Ромка… Ромка Малютин, помнишь?

Вера ахнула. Помнит ли она? Да воспоминание резануло по сердцу, как серпом. Несколько лет подряд она засыпала и просыпалась, повторяя это имя, словно молитву: «Ромка, миленький, пожалуйста, поскорее найди меня и приезжай. Забери меня отсюда, мне здесь очень плохо, я так хочу домой!»

– Нашёл, стало быть, – чуть отстранившись, чтобы получше рассмотреть друга детства, проговорила с лёгкой усмешкой Вера. – Прямо как в мыльной опере, не прошло и… сколько там уже натикало?.. Не прошло и тридцати лет.

– Верочка, – с нежностью произнёс Ромка (впрочем, скорее, целый Роман – ему ведь, должно быть, уже около сорока?), – Вера, не могу поверить, что всё-таки тебя встретил. Я тут с утра караулю… Случайно удалось узнать, что ты сегодня в «Голубом огоньке» снимаешься. Ну, и вот… приехал, – совсем стушевавшись, заключил он и виновато развёл руками.

Вера смягчилась. В конце концов, не каждый день встречаешь старинного друга… Они с ним, конечно, совершенно из разных миров, это очевидно, но почему бы и не сделать ему приятное?

– Ладно, – решительно произнесла она, – что ты сейчас делаешь? Ты свободен? Я хотела пообедать, так что мы вместе могли бы…

– С удовольствием! – воодушевлённо подхватил Роман, невольно перебив её, и ещё больше смутился от этого. – Прости, то есть… Для тебя я всегда свободен. Поедем, куда ты скажешь.

Вера ещё раз окинула его внешний вид скептическим взглядом. Пальто, прямо скажем, было явно не от «Диор». Едва ли у Романа хватит денег на те рестораны, в которых она обычно обедает. А он, вероятно, относится к той смешной категории мужчин, которые всегда принципиально платят за женщин. Значит, надо деликатно помочь ему выкрутиться из этой щекотливой ситуации…

– Ну уж нет! – весело воскликнула она. – Ты меня здесь терпеливо дожидался, значит, тебе и карты в руки – сам вези меня обедать. Куда хочешь, на твой выбор. Я согласна на всё!

Его лицо благодарно просияло.

«Ну, потерплю пару-тройку часов, подумаешь, – уговаривала она себя, идя с ним к парковке. – Старый друг, как-никак… Он этого заслуживает».

Роман, как выяснилось, водил красную «Ладу Калину». Вера смущённо отвела взгляд, чтобы не выдать себя. Она-то ездила на «Бентли», которая была сейчас припаркована неподалёку.

Но уж чего она точно не могла ожидать – так это того, что Роман повезёт её в кафе «Коровка» на проспекте Мира. Вера никогда не бывала раньше в данном заведении общепита, но слышала, что это нечто вроде столовой советских времён. К тому же с самообслуживанием: чтобы добраться до кассы, нужно было прежде отстоять со своим подносом небольшую (или большую, тут уж как повезёт) очередь. Спасибо хоть, что не в «Макдональдс» привёл, подумала она обречённо.

От Романа не укрылось несколько растерянное выражение её лица, когда они поднимались по узкой и скользкой лесенке, ведущей к двери кафе.

– Что, это место слишком… ммм… демократично для тебя? – наконец, подобрал он нужное слово.

Вера вздохнула – понятливый…

– Просто не люблю привлекать к себе излишнего внимания, – отозвалась она, привычным жестом накидывая на голову капюшон и доставая из сумочки тёмные очки.

Однако Роман мягко перехватил её руку на полпути и покачал головой:

– Да ну, брось. Чем больше ты будешь маскироваться и прятаться за солнцезащитными очками – тем больше шансов, что на тебя обратят-таки внимание. Народ у нас в целом ненаблюдательный, никому нет дела до других, так что если ты будешь вести себя естественно – никто тебя и не заметит.

Она заколебалась. В его словах был определённый резон, но она так давно не выходила «в народ», что всё-таки было чуть-чуть страшновато. Однако Роман деликатным движением откинул капюшон с её головы и ласково улыбнулся:

– Просто верь мне. Пойдём!

И в самом деле, они проследовали к свободному столику в углу совершенно незамеченными. На них просто никто не смотрел.

– Вот видишь, – помогая ей снять пальто и услужливо отодвигая стул, подмигнул Роман, – маскировка не понадобилась. А сейчас ты можешь сесть спиной к залу и вести себя как обычно.

Осмотревшись, Вера нашла, что здесь довольно мило – насколько понятие «мило» вообще было применимо к заведениям подобного уровня. Стены, оформленные под кирпичную кладку, уютные деревянные столы и стулья, свисающие с потолка связки баранок, грибов, чеснока, лука и красного перца… Вера, щурясь своими близорукими глазами, так и не разобралась, бутафорские они или настоящие.

Кафе было полно народу. Люди весело переговаривались, галдели, громко смеялись и горячо спорили – словом, общались на полную катушку. Было очевидно, что каждый пребывает в том самом пресловутом «новогоднем настроении». Вера даже позавидовала им слегка: предновогодняя суета давно уже не трогала её сердце, оставляя его холодным. Впрочем, на то у неё имелась личная – очень веская – причина, и Роман должен был прекрасно об этом помнить…

– Ты посиди, не надо тебе толкаться в очереди, я сам всё принесу, – любезно объявил её спутник. – Что ты будешь есть? Тут всё вкусное, не сомневайся!

Вера заколебалась. Не хотелось рисковать, наедаясь до отвала в дешёвой забегаловке. Тем более она понятия не имела, чем здесь обычно потчуют. Вера решила остановиться на лёгких блюдах.

– Мне, пожалуйста, какой-нибудь супчик… и салат.

– А горячее как же? И десерт?

– Нет-нет, спасибо… – Она покачала головой. – Этого вполне достаточно.

Роман выбрал, конечно же, самые неподходящие для неё блюда – наваристый мясной борщ со сметаной и салат оливье с колбасой. Себе он взял куриную лапшу, шашлык и пирожки с яблоками, а также клюквенный морс для них двоих. Искусно скрыв разочарование, Вера придвинула к себе маленькую пузатую супницу и сделала вид, что ест, а на самом деле просто болтала в бордовой гуще ложкой.

– Борщ здесь замечательный. Тебе нравится? – спросил он, тоже принимаясь за свою еду.

– Да, очень вкусно, – соврала она.

На самом деле Вера не ела настоящего борща уже лет пять. Вот в Америке, бывало, готовила себе, если душа ностальгировала по родной пище. А когда вернулась обратно в Москву, потребность в щах-борщах, блинах-пельменях и прочих блюдах славянской кухни сама собой постепенно сошла у неё на нет. Они с бывшим мужем предпочитали итальянскую и грузинскую кухни.

– Ты же раньше любила оливье, – уличил её Роман, заметив, что она не притрагивается к салату.

Вера чуть-чуть покраснела. Отсутствие интереса к борщу ещё можно было замаскировать, накрыв супницу фарфоровой крышечкой, – не станет же он проверять, сколько она съела. А вот салат оказался весь на виду, и, даже перемешивая его ингредиенты вилочкой, невозможно было заставить Романа поверить в то, что она ест.

– Я уже наелась супом, – вновь солгала она. – Я вообще… мало ем.

– Всё ясно, – понимающе кивнул Роман. – Фигуру бережёшь…

Вера едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Фигуру?! В этом ей как раз повезло – она могла есть что угодно и в каких угодно количествах, абсолютно без ущерба для талии. Если бы Роман видел её неделю назад на дне рождения коллеги-певца… Тот арендовал зал в шикарном пригородном ресторане и созвал всю певческую братию. Ох, и объелась же она тогда!.. При воспоминании о тамошних яствах у неё слегка буркнуло в животе: цыплята-ляванги, начинённые фаршем из лука, грецких орехов и алычи; слоёные пирожки с сыром и дагестанские чуду с мясом; тигровые креветки, судак и сёмга на гриле; ассорти роллов с салатом кайсо; форелевая икра…

– А помнишь, – оживился Роман, – как накануне Нового года наши соседи в едином порыве резали огромные кастрюли оливье? Мы все тогда называли его «зимним салатом». И, пока соседи были заняты на кухне приготовлением остальных угощений для праздничного стола, мы с тобой то и дело тихонечко открывали холодильник и тырили из всех кастрюль по очереди ложку-другую, не в силах вытерпеть до вечера…

– Причём я всегда старалась зачерпнуть побольше колбасы, – улыбнулась Вера. – Это была, кажется, «Докторская». Помню-помню… А вот варёную морковку в зимнем салате и лук я терпеть не могла! К слову, и сейчас их тоже не перевариваю.

– Это у Варвары вечно было полно лука и морковки, – подхватил Роман, довольный, что она откликнулась на его воспоминание. – А Яков Моисеевич – единственный – называл это блюдо правильно: «оливье», только делал его не с колбасой, а с курицей… И ещё уверял, что настоящий, подлинный оливье готовится из рябчиков и раковых шеек с паюсной икрой.

– Ну, паюсная – не паюсная, а, однако же, зернистой чёрной у этого старого хитрована всегда было в избытке, – припомнила Вера. – Кажется, родня присылала ему из Астрахани…

Они помолчали, сидя друг напротив друга. Затем Вера неловко придвинула к себе стакан морса и сделала глоток. С формальностями и мимолётными детскими воспоминаниями покончили, нужно было начинать говорить о чём-то более серьёзном и существенном. Например, задавать скучнейшие вопросы о работе, о семье, о здоровье… О чём ещё положено спрашивать человека, которого не видела без малого три десятилетия?

Вздохнув, Вера обречённо ринулась с головой в этот омут.

– Расскажи о себе, – попросила она, мягко улыбнувшись.

Роман улыбнулся ей в ответ. Улыбка преображала его, делая почти красавцем. Странно, что с первого взгляда он показался ей неуклюжим, грузным, нелепым… Видимо, просто очень сильно волновался. А сейчас краска от его взволнованного лица отхлынула, Роман сытно пообедал, подуспокоился и расслабился в тепле. Теперь перед Верой сидел вполне симпатичный мужчина средних лет. И хоть его лицо было не слишком-то мужественным, широковатым, – зато на округлом подбородке имелась трогательная ямочка; прекрасные русые волосы слегка вились, а брови хоть и не были достаточно темны, но так лукаво и весело приподнимались над светло-карими глазами, что невольно хотелось улыбнуться в ответ этому радостному взгляду. Вера вдруг поняла, что внешне повзрослевший Ромка чем-то напоминает ей британского актёра Колина Фёрта.

– Что рассказывать? – вновь засмущавшись, отозвался он. – Моя жизнь проста и незатейлива, как я сам…

– Ну, хорошо. Чем ты занимаешься?

– У меня своё ателье возле Измайловской.

– Ателье? – переспросила она, вздёрнув одну бровь. – То есть пошив и ремонт одежды?

– Именно так.

– И ты… портной в этом ателье?

– Не совсем. То есть я и шить, конечно, тоже могу… – Он снова слегка покраснел. – Но в основном я придумываю фасоны. Модели одежды для клиентов. А пошивом занимаются уже портнихи, которые у меня работают.

– Ну и как, дела идут успешно? – спросила Вера, хотя ей, собственно, не было до этого дела.

– Да вроде не жалуюсь, – Роман усмехнулся. – Вот…

Порывшись в портмоне, он извлёк оттуда визитку и протянул через стол Вере. Та приняла её не без любопытства.

– Ателье «Жар-птица», – прочитала она вслух, и голос её дрогнул, прервавшись на мгновение. – А почему такой… выбор названия?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– В память о детстве…

Вера на миг смежила веки, воскрешая в памяти прохладное прикосновение и упругую лёгкость игрушечной птички. Неужели это было с ними так давно? Но почему же до сих пор так больно?..

– Ну, ладно. – Она взяла себя в руки и преувеличенно весело улыбнулась. – А семья? У тебя наверняка есть жена?

– Мы в разводе. Есть сын-подросток, ему уже четырнадцать, – сообщил Роман. – А жена… Может быть, ты её помнишь. Моя одноклассница. Она жила с нами в одном дворе. Катя Щербакова…

Вера вытаращила глаза.

– Щербакова?! Эта толстуха?! Ой, прости, – опомнилась она, – что это со мной, извини, ради Бога, я не хотела, чушь сморозила… Просто… не ожидала.

– Понимаю, – усмехнулся Роман, – мы же с тобой в детстве терпеть её не могли. Но… поверь, она не такая уж и плохая. Она нормальная, Катька. Вполне мировая, хорошая баба.

– Что же вы развелись, если она мировая и хорошая? – не удержалась от подколки Вера, но тут же прикусила язык: её собственный брак, также окончившийся разводом, едва ли можно было назвать примером счастливого союза. Но червячок обиды, шевельнувшийся в душе после упоминания о Щербаковой, всё ещё слабо ворочался: «Ну почему – Катька? Эта жирная корова, вечно лохматая и растрёпанная, от которой постоянно пахло беляшами и копчёной колбасой?!»

Роман не ответил на её вопрос, но задал встречный:

– Ну, а ты… как? То есть, – спохватился он, – я, конечно, слежу за твоими успехами, радуюсь за тебя, но… как ты, вообще, в целом? За рамками того, что пишут в Википедии или на всех этих дурацких сайтах, собирающих сплетни о знаменитостях?

Вера помедлила с ответом.

– У меня, Ромочка, за рамками всё очень скучно и банально. Тоже разведена, но детей нет… и никогда не будет, – спазм сжал ей горло. – Вся моя жизнь – это концерты, записи, съёмки, гастроли и интервью.

Они оба немного помолчали.

– Вероника Мендес… – произнёс наконец Роман её сценический псевдоним. – Я даже не сразу сообразил, что это ты, когда в первый раз увидел тебя по телеку несколько лет назад. А потом как осенило: вы же с мамой – ну просто одно лицо, она же немногим моложе тебя была, когда…

Он осёкся, внезапно сообразив, что сморозил бестактность: ведь Вере до сих пор могло быть больно и неприятно любое упоминание о безвременной кончине матери.

– Мне лестно, что ты следишь за моим творчеством, – вежливо откликнулась Вера, ледяным взглядом, однако, тут же возведя между ними барьер.

Он огорчился от перемены её тона, расстроился и вновь смешался: не то сказал, дурак, не вовремя, не к месту!..

Стена холода, моментально образовавшаяся между ними, не позволила ему осмелиться на признание: он побывал практически на всех её московских концертах, а также на том знаменитом шоу в театре Мюзикла, где она исполняла главную роль. Роман даже рискнул подойти к сцене во время поклона артистов и вручить ей букет цветов. Вера тогда скользнула по нему благодарно-отстранённым взглядом, улыбнулась и… не узнала. Он затем ждал её возле служебного входа, чувствуя себя в толпе фанатов (в основном подросткового, реже – студенческого возраста) несколько по-идиотски. Вера выплыла из дверей служебки под руку со своим тогдашним супругом – знойным красавчиком Сергеем Вольховским, который был по совместительству и её партнёром по мюзиклу. Вольховский заботливо и трогательно раскрыл над Верой зонтик, потому что снаружи бушевала стихия. В сумерках сентябрьского вечера засверкали вспышки фотоаппаратов, девушки кинулись к звёздной паре за автографами, что-то восхищённо и влюблённо лепетали… Роман почувствовал себя лишним. Он не знал, как себя вести в этой толпе, боялся даже представить – как можно сейчас подойти к Вере? Что ей сказать?.. Пока она, такая близкая и недоступная, такая невыразимо прекрасная, с улыбкой позировала кому-то для снимка, он незаметно отделился от группы фанатов, отошёл от служебного входа и, ссутулившись, быстро зашагал по направлению к метро, с досады не разбирая дороги и потому то и дело вляпываясь в лужи.

Дома, конечно же, он был беспощадно высмеян женой за «играющее в жопе детство».

– Ты думал, что она, как в кино, тут же тебе на шею кинется? – язвительно прокомментировала Катерина, умело скрывая ревность. – Ах, мол, Ромочка, никто не забыт и ничто не забыто, а особенно милы моему сердцу воспоминания о грязной вонючей коммуналке, где мы провели столько счастливых лет вместе…

Роман злился, потому что ответить ему было нечего, и молчал. И в самом деле – на что он рассчитывал? На то, что произнесёт пароль – «жар-птица», и Вера моментально вспомнит его? Глупость, глупость и ребячество, Катерина совершенно права. Пора прекращать маяться дурью, ты взрослый мужик, сказал он себе, и цепляться за какие-то старые детские воспоминания больше не стоит. Вера и думать о нём забыла… И, значит, ему тоже пора окончательно выкинуть её из головы и из сердца.

И баста!

Странно и занятно, но всю свою жизнь, даже в Америке, Вера продолжала видеть во сне их подмосковную коммунальную квартиру. Люди, являющиеся ей в ночных грёзах, могли быть самыми разными: даже теми, кто вовсе не имел отношения к Вериному детству, появившись в её жизни много позже. Но само ДЕЙСТВО неизменно происходило там, в коммуналке…

Вера привычно разглядывала соседские двери, без запинки называя, кто где живёт: вот здесь обитает старый еврей Яков Моисеевич, а тут – склочная Варвара, работающая в фабричной библиотеке, но, кажется, не прочитавшая за всю жизнь ни одной книги; за этой дверью находится жилище верного друга Ромки и его отца дяди Сени; а самая крайняя дверь ведёт во владения Таньки, весёлой полной хохлушки, бывшей одесситки… Их с мамой комната – первая по коридору, налево. В прихожей на стене присобачена табличка: «ГРАФИК ДЕЖУРСТВ», то есть покомнатное расписание уборки коридора, санузла и кухни на календарный месяц.

В этой квартире никогда не бывает тихо, даже если наступает ночь: громогласный храп дяди Сени, принявшего на грудь; возмущённое отрывистое помявкивание кошки Дуни, гоняющей мышей в темноте кухни; еле слышное бормотание транзисторного приёмника из каморки Якова Моисеевича (пенсионер не засыпает без сводки новостей или какого-нибудь радиоспектакля); шарканье Варвариных растоптанных шлёпанцев по коридору по направлению к туалету; визг несмазанных дверных петель – Ромка выскальзывает из Вериной комнаты, и так невозможно засиделся, а ведь завтра с утра в школу… Скрипы, шорохи и вздохи большой квартиры, бурная жизнь проржавевших канализационных труб, утробное рокотание холодильника «ЗИЛ»… Хитроватая прижимистая Танька не пользуется общим холодильником, у неё свой в комнате – маленький и компактный, но распахнуть дверцу соседского и быстрым взором окинуть полки на предмет «у кого шо сегодня на ужин» – святое дело!

В своих сновидениях Вера явственно различала звуки и запахи – а наяву, как ни старалась, не могла их удержать. Они неумолимо бледнели с годами, угрожая в конце концов бесследно исчезнуть…

1986 год

Хохлушка Танька перманентно находилась в поисках жениха, под потенциальную категорию которого подпадала всякая особь мужского пола моложе шестидесяти лет. От старика Якова Моисеевича, по Танькиным словам, было уже нема проку, поэтому среди жильцов их квартиры главным (и, признаться, единственным) кандидатом долго считался дядя Сеня, почтенный вдовец с золотыми руками. Жаль только, что шибко поддающий, вздыхала эта знойная женщина – мечта поэта. Однако дядя Сеня не спешил пасть под властью Танькиных чар, поскольку нарезал кренделя вокруг Верочкиной мамы. Танька злилась, не понимая, чем она хуже этой шльондры, ну разве что у Нинки цицьки краще. Чтобы завоевать любовь дяди Сени, в ход шла тяжёлая артиллерия: соседка угощала вдовца собственноручно приготовленным салом. О, что это было за сало! С чесночком и с душистым перцем, положенное на кусок свежайшего чёрного хлеба, – песня, симфония!.. Дядя Сеня охотно принимал гостинцы хлебосольной соседки – сало замечательно шло под «беленькую», однако путь к его сердцу, вероятно, лежал всё же через какой-то иной орган, нежели желудок. Спустя пару лет изнурительной осады противника Танька сдалась и махнула рукой, переключив своё внимание на более перспективные объекты.

Впрочем, с Верочкиной мамой Танька открыто не враждовала – в их коммунальной квартире была другая особа, которую эта бойкая на язык одесситка не переваривала категорически, а именно – старая девица, рыжая библиотекарша Варвара. Вот с кем Танька вела лютую непрерывную войну! Вот кому с упоением закатывала живописные истерики («Зашейте вашей кошке жопу, чтоб она не срала мне под дверь! Шо? Не ваша кошка нагадила?! Кто-то имеет держать меня за дуру?» или: «Вам скучно? Сэй момэнт – щас сделаю скандал, и будет весело!»).

Работала Танька в киоске «Союзпечать» на центральной площади, так что все люди города, так или иначе, шли через неё. Она всё про всех знала, со всеми водила если не дружбу, то хотя бы приятельские отношения и всегда была в курсе, кто женился, а кто развёлся.

Каждые выходные эта целеустремлённая хохлушка садилась в электричку и направлялась в столицу – «в Москву! В Москву!», влекомая всё той же идеей фикс – найти себе спутника жизни, пристойниго чоловика. Искала в самых рыбных местах – в ГУМе, ЦУМе, даже в Третьяковке. На её приманку (льняная тугая коса, ясные синие очи, прелестная сбитая фигурка с аппетитной попочкой) клевали не только командировочные, но даже пару раз и коренные москвичи. Впрочем, долгого романа у Таньки ни разу не вышло… Мотаться каждые выходные на пригородных электричках – занятие утомительное, да и недостойное приличной дамы. А приезжать к ней в городок столичные ухажёры почему-то не спешили, да и предлагать руку и сердце (вкупе с московской пропиской) тоже не торопились.

Вера так никогда и не узнала, что однажды была замечена соседкой Танькой на ВДНХ.

Прошло полгода с момента переезда девочки в Москву, и она уже не плакала каждый день, как в первые месяцы. Немного попривыкла и к строгой бабушке, и к высокомерной старшей сестрице, и к красивому отчуждённому мужчине – собственному отцу, и даже к Снежной королеве, как она прозвала её про себя, – то есть к мачехе. Вот только по Ромке продолжала тосковать так же отчаянно, взахлёб… А он всё не приезжал и не приезжал. Вера писала ему письма корявыми печатными буквами, и бабушка твёрдой рукой лично выводила имя адресата на конверте. Но откуда же глупая девчонка-дошкольница могла знать, что бабка специально указывает неверный почтовый адрес? Она не умела читать «по-письменному» и всякий раз, опуская конверт в щель синего ящика у Главпочтамта на Кирова, надеялась, что Ромка вот-вот за ней явится.

А Ромка, в свою очередь, страдал от того, что не мог дозвониться до Верочки. Дядя Сеня клялся и божился, что номер телефона из записной книжки покойной Нины – самый что ни на есть настоящий, «взаправдашний»: ведь дозвонился он самолично в декабре московской родне девочки, чтобы сообщить трагическую весть, и бабка сразу же приехала за внучкой!..

Ромка тратил всю мелочь на звонки в Москву. Пару раз – тайком – набирал заветный номер в школе, из учительской, воровато подстерегая момент, когда там будет абсолютно пусто. «Позовите, пожалуйста, Веру!» – выпаливал он умоляюще, стискивая трубку до того, что белели пальцы. Но равнодушный женский голос неизменно отвечал ему: «Вы ошиблись, молодой человек, никакая Вера здесь не проживает и никогда не проживала. И перестаньте, в конце концов, нам названивать, это уже какое-то хулиганство!»

За полгода Ромка четырежды удирал в Москву. Адреса Верочки он не знал, как не знал и фамилии членов её новой семьи. Он просто приезжал и бесцельно бродил по улицам города, даже примерно не догадываясь, где искать свою подружку, и надеясь на чудесную случайную встречу. Когда совершал свой московский рейд во второй раз, догадался прихватить из дома фотографию: они с Верой на демонстрации в честь Первомая. Оба нарядные, она с красными бантами и букетом цветов, он – с флажком, позади них воздушные шары, транспаранты, улыбки… Подбегал с фоткой к наиболее добродушным с виду прохожим и спрашивал: «Простите, вам не встречалась вот эта девочка?» – «А кто она тебе, сынок?» – «Сестрёнка…» – «И давно пропала?» – «В Новый год…» Люди ахали, охали, спрашивали, ищет ли его сестру милиция, сочувствовали… но никто из них так и не смог ему помочь.

И кто бы мог подумать, что не он сам (после всех его упорных поисков, месяцев ожидания, тоски и угасающей надежды), а какая-то дурища Танька в конце концов увидит Верочку на Всесоюзной выставке достижений народного хозяйства! И, самое ужасное, что эта клуша, занятая очередным кавалером, даже не догадается ПОДОЙТИ к девочке и передать от него привет!

– Шо ты разоряешься без копейки денег! – с досадой отмахивалась потом Танька в ответ на его жадные расспросы: как выглядела Верочка, во что была одета, что делала, с каким выражением лица. – Платьишко на ней красивое, сама чистенька така, шовковий бант в волосах… Бабка с нею была и другая дивчинка, эскимо йили… Да шо ты мене драму делаешь, вот пристал!

– Дебилка, – побелев от злости, еле слышно буркнул мальчик себе под нос и тут же бросился в комнату, боясь, что разревётся сейчас с досады, как маленький.

Надо ли говорить, что во все свои последующие вылазки в Москву Ромка целенаправленно ехал на ВДНХ?! Он исследовал там вдоль и поперёк каждый павильон, каждый закоулок, заглядывал в лицо всех встречных девчонок. Но Верочку – увы! – он там так никогда и не встретил…

Когда они уже въезжали в Москву, бабушка, наконец, решила нарушить тягостное молчание, которое повисло в салоне автомобиля. Может быть, она не хотела мешать Верочке вдоволь выплакаться, а может, специально задумала приберечь свои инструкции напоследок – чтобы они получше закрепились у глупой девчонки в памяти.

– Хочу тебя сразу предупредить, – сказала она почти торжественным тоном, – помимо папы, у тебя есть ещё и единокровная сестра. Её зовут Дина, и она на два года тебя старше.

Вера ошеломлённо уставилась на старуху. Сестра? Как же это может быть? Мама ей ничего не рассказывала… Впрочем, и про то, что её отец жив, до недавнего времени девочка тоже не подозревала. Она вообще ничегошеньки не знала о мамином прошлом…

– А что, – осторожно подбирая слова, спросила Вера нерешительно, – когда мама с папой разошлись, они нас с сестрой… поделили?

– Поделили? – Бабка недоумённо вздёрнула брови. – В каком смысле… ах, впрочем, да, понятно. Я и не сообразила сразу, что тебе в твои шесть лет понятие «единокровная» может быть просто незнакомо.

Поскольку внучка продолжала молчать, выжидательно глядя на неё, старухе пришлось продолжить.

– Нет, папа с мамой не делили вас… У Дины есть другая мама. Собственно, жена твоего отца. Он был женат на ней тогда… женат и сейчас. Динина мама живёт с нами. И тебе придётся принять это как данность.

– Если она – жена папы, – выговорила дрожащими губами Вера, – то моя мама ему была кто?

Бабушка нахмурилась. Это был очень деликатный вопрос, ответ на который невозможно было так, в момент, сформулировать.

– Ну… – Она пожевала губами, но так и не нашлась что ответить. – Со временем ты всё узнаешь, всё поймёшь. Пока что я не готова обсуждать с тобой эту тему. И отцу, кстати, советую таких вопросов тоже не задавать.

Верочка притихла, потрясённая известием о том, что у неё, оказывается, теперь будет мачеха. Ну, а кто же ещё? Жена её папы – значит, мачеха и есть… В голове почему-то сразу возник сюжет из фильма «Морозко»: жили-были старик со старухой, и было у них две дочки – Настенька старикова, Марфушка старухина. Неужели же мачеха будет относиться к ней, как сказочная сварливая старуха относилась к Настеньке, а папа будет только опасливо прикрывать рот ладошкой: «Молчу, молчу»?

Впору было снова зареветь, но бабка продолжила ободряющим тоном:

– Тебе у нас понравится! Вы подружитесь с Диной, а осенью пойдёшь в школу, появятся новые друзья, увлечения…

Может, и правда – не так страшно всё обернётся, вздохнув, подумала Верочка. Папа – она почему-то уверилась в этом – будет ей помогать и поддерживать. Мачеха, вполне вероятно, окажется приличной тётенькой. Да и сестра… Она никогда даже не мечтала о сестре. Вдруг они и впрямь станут хорошими подругами?..

Сестра оказалась препротивной, белобрысой и долговязой девицей. С нескрываемой враждебностью и даже некоторой брезгливостью она рассматривала Веру, стоя в прихожей, пока та высвобождалась из душного плена старенького пальто, шапки и валенок.

– Какая ты чёрная! – воскликнула сестра насмешливо, имея в виду Верины глаза и волосы, а также смуглую кожу. – Ты что, с цыганами в таборе жила?

– Прикуси-ка язычок, – посоветовала ей бабушка миролюбиво, принимая из рук Верочки верхнюю одежду.

Но Вера, получившая превосходное дворовое образование, и сама никогда не лезла за словом в карман.

– Не с цыганами, – отозвалась она гордо. – Я похожа на маму. Она у меня – самая красивая во всём нашем городе и даже во всей вашей дурацкой Москве!

При этих словах у Дининой мамы – она была тут же, в прихожей, – ощутимо испортилось настроение, и она выразительно посмотрела на мужчину, который стоял рядом с ней. Вера догадывалась, что этот мужчина и есть её отец, но робела взглянуть ему в лицо. А вот смотреть на противную Динку и даже на высокомерную мачеху, которую про себя она тут же окрестила Снежной королевой, было совсем не страшно.

– Проходи в комнату, деточка. – Бабка легонько подтолкнула её в спину, по направлению к гостиной.

– А может быть, ребёнка сначала стоит… помыть? – с холодным презрением предложила мачеха. – Мало ли, какие условия были там, в этом бараке. Вдруг у неё вши?

Это было ужасно несправедливо и так обидно слышать, что у Верочки навернулись слёзы на глаза, однако она быстро справилась с собой и выкрикнула:

– Ни в каком бараке я не жила! Ты сама, наверное, вшивая! И блохастая вдобавок!

Женщина ядовито рассмеялась.

– Прелестную внучку вы заимели себе, Римма Витальевна, – обращаясь к бабке, произнесла она, изо всех сил скрывая охватившее её бешенство и подчёркнуто игнорируя Веру. – Удачи вам в её воспитании. Лично я участвовать в этом спектакле не намерена… И вообще, мне пора одеваться. Милый, ты бы тоже поторопился…

С этими словами Снежная королева гордо удалилась в спальню.

– Ты довольна? – в ярости выдохнул в лицо старухе Верин отец. – Упиваешься своей святостью, мама? А как остальным с этим жить – плевать, да? «Ах, какая я благородная и милосердная, приютила сиротку…»

– Она не сиротка, – резко и зло осадила его старуха. – У неё есть живой отец, которому пора бы, наконец, научиться брать на себя ответственность за собственные ошибки. И прекрати истерику сейчас же. Или ты в самом деле настолько опустился, что готов отправить собственного ребёнка в детский дом?

Он ничего не ответил, лишь бессильно махнул рукой и последовал за женой в спальню, обернувшись мельком на Дину и бросив ей:

– Ты тоже собирайся, через час выезжаем.

На протяжении всей этой сцены Вера стояла, вжав голову в плечи, и боялась поднять глаза. Папа не любит её, стучало в висках, она ему не нужна, он недоволен тем, что её привезли…

На её плечо легла тонкая, но властная рука бабушки.

– Не расстраивайся, – ободряюще проговорила старуха. – Все немного взволнованы твоим – таким внезапным – появлением. Они привыкнут. Здесь никто тебе не враг. Отныне это твой дом. Запомни это!

О нет, этот дом на Сретенке, в Рыбниковом переулке, далеко не сразу стал для неё своим. Проходили долгие дни, недели и месяцы, а ледяная стылость в Вериной груди всё никак не начинала оттаивать. Нет, сами правила новой игры она приняла довольно быстро – с этим проблем практически не возникало, и девочка легко вписалась в образ жизни почтенного московского семейства. Но это были всего лишь внешние факторы. Внутренне Верочка оставалась всё той же малышкой, которая больше всего на свете любит только двоих людей: маму и Ромку. Тех двоих, которые её так безжалостно оставили…

В тот самый злополучный день, когда Верочка впервые возникла на пороге дома Громовых, её отец с мачехой и сестрой собирались в гости к друзьям. И немудрено – был канун Нового года, и если у самой Веры мысль о празднике совершенно вылетела из головы, то её новоприобретённая родня не собиралась отказываться от традиционного новогоднего застолья с друзьями.

Бабушка осталась дома, собираясь посвятить весь вечер так внезапно возникшей в её жизни младшей внучке. Верочке вообще показалось, что старуха робеет перед ней, малышкой, несмотря на напускную строгость, словно постоянно терзается каким-то тайным чувством вины…

Признаться, когда домочадцы удалились, и Вера, и бабка вздохнули с явным облегчением, заметно расслабившись.

– Ну-ка, марш в ванную комнату! – скомандовала старуха добродушно. – Новый год полагается встречать чистыми.

В этой её фразе не было и намёка на ту обидную брезгливость, которая явственно звучала в голосе мачехи, тоже предлагавшей Вере сначала помыться, – поэтому девочка с радостью побежала купаться, тем более что воду она обожала во всех проявлениях. В их коммуналке тоже имелась ванна – колченогая, страшенная, проржавевшая, но даже там было невыразимым счастьем плескаться, напустив в воду шампуня, чтобы образовалась пена. Мама, правда, страшно ругалась на неё за подобное транжирство – достать хорошее средство для мытья волос было сложно, вечный дефицит, но Вера не могла удержаться.

Эта ванна, конечно, была не чета их коммунальной. На полочках горделиво высились всевозможные косметические средства: шампуни, крема, одеколоны, зубная паста, мыло… Пахло в ванной комнате острой свежестью стирального порошка, а также ароматами зелёного яблока и хвои. От обилия шампуней самых разных мастей у Веры закружилась голова. Здесь были и «Селена» изумрудного цвета в белых ёмкостях, и золотистый «Липовый цвет», и куча безымянных пластмассовых бутылок, которые считались в Верочкином дворе лучшими в мире «брызгалками»! А также детские шампуни – синий флакон «Игрушка» с глазами и красным клювом, жёлто-красный «Кря-кря» для малышей, «Дюймовочка» с изображением сказочной андерсеновской девочки на бутылке… Однако, несмотря на такое изобилие, напускать пены в воду она не стала – постеснялась.

Обычно мыть голову ей помогала мама – не так-то легко было тщательно промыть длинные густые волосы. Но признаться в этом полузнакомой старухе казалось немыслимо стыдным делом, поэтому девочка кое-как выкупалась сама. Бабушка заблаговременно принесла ей свежее полотенце и какую-то одежду, Вера особо не всматривалась. Правда, уже натянув на себя шерстяной домашний костюмчик, она сообразила, что вещи не новые. Чистые, отстиранные и отутюженные, но… уже ношеные. Нет, у Веры вовсе не было предубеждений против одежды, которую до неё уже кто-то носил. Мама перешивала ей свои старые платья и юбки, и получались прекрасные наряды. К тому же зимнюю одежду они обычно покупали себе в комиссионке. Но всё же мысль о том, что она сейчас должна надеть костюм, который прежде носила её новоиспечённая противная белобрысая сестрица, была неприятна Вере.

– А где моя одежда? – спросила она у бабушки, выходя из ванной в гостиную.

– В смысле? – нахмурилась старуха.

Вера пояснила:

– Ну, та, в которой я сюда приехала…

Бабка смущённо отвела взгляд.

– Ах, эта… Детка, ты не переживай, мы на днях полностью обновим тебе гардероб! А старые твои вещи… ну, они совсем уже ветхие. Я их отдала.

– Кому?

– Дворничихе Насибе из первого подъезда, – охотно и торопливо пояснила бабка. – Она из Узбекистана приехала, в комнатушке живёт с тремя детьми. Муж её давно бросил, перебивается кое-как, наш двор убирает и соседний ещё… Вот средняя девчонка у Насибы примерно твоего возраста. Ей твои вещички как раз впору будут, и пальто, и платье, и шапка. Знаешь, как Насиба обрадовалась, как благодарила!.. Добрый она человек, добрый и очень несчастный…

Вера, конечно, не жалела вещей для доброй и несчастной Насибы, но чувствовать себя должницей сестры, у которой бабка позаимствовала одежду, тоже было не слишком-то уютно.

– Ладно, а теперь пойдём к столу – проводим Старый год! – радостно (пожалуй, даже преувеличенно радостно) провозгласила бабушка, жестами приглашая девочку в гостиную.

Всего в квартире Громовых было четыре комнаты: гостиная, которая служила дополнительно и столовой, и спальней для старухи; детская, где обитала Дина и теперь, стало быть, должна была поселиться Верочка; рабочий кабинет, в котором трудился Верин папа; и, наконец, родительская спальня.

В гостиной стояла ёлка, каких Верочка никогда раньше не видывала, – искусственная, но высокая и пышная, увенчанная серебристой звездой и украшенная одинаковыми стильными белыми шарами. «Как в лучших домах Европы!» – любила приговаривать мачеха каждый Новый год. Загадочная, вожделенная Европа была для неё розовой мечтой: женщина буквально молилась на всё иностранное, западное, и в середине девяностых мечта её, наконец, сбылась – семья практически полным составом эмигрировала в Америку. Откровенно говоря, Верочке в тот её первый Новый год на новом месте «европейская ёлка» совершенно не понравилась. Ей казалось, что простые белые шарики взамен пёстрых разномастных игрушек – это очень скучно.

То ли дело – ёлка в коммуналке!.. Вернее, даже две ёлки: их с мамой и Ромкина. Обе были для Веры праздником, символом настоящего новогоднего чуда. Дядя Сеня лично ездил за ёлками в подмосковный лесок – привозил и для себя с сыном, и для соседки. Дети сначала с большим энтузиазмом наряжали первую ёлку, а затем, с не меньшим воодушевлением, – вторую. В тесных комнатушках коммуналки и так негде было развернуться, но украшенное новогоднее дерево было неизменной традицией, которую свято блюли все соседи, – даже скучная Варвара приносила с базара щуплое корявое деревце.

Вера обожала момент, когда из-под кровати извлекался допотопный чемоданчик, весь доверху заполненный игрушками. Мама, как девчонка, сходила с ума от ёлочных украшений и самозабвенно скупала их к каждому новогоднему празднику. Ежегодно её коллекция обогащалась то шариком с красной звездой, то светофором, то космонавтом, то дирижаблем или ракетой.

О, чудесные новогодние игрушки страны Советов!.. Из стекла или папье-маше, из ваты или картона… Всевозможные грибочки, кукурузины, орешки, рыбки, сосульки, морские раковины, шишки, уточки, курицы и матрёшки, часы, которые постоянно показывали без пяти минут полночь…

Перед тем как нарядить ёлку, нужно было провести тщательную ревизию: не оторвались ли за год нитки-вешалки у какой-нибудь игрушки, и если оторвались – немедленно заменить нитку на новую. Были и другие ёлочные украшения, на прищепках: Снеговичок, маленький Мук и дядька Черномор… но мороки с ними было не меньше, а, пожалуй, даже больше, чем с нитками. Они постоянно норовили перевернуться вниз головой из-за не слишком крепких прищепок – масса игрушки перевешивала.

У Ромки игрушки были поинтереснее – и не только потому, что чужое всегда лучше, а потому ещё, что дядя Сеня бережно хранил ёлочные украшения, доставшиеся ему от родителей. Родители, в свою очередь, сохранили многие игрушки времён своих прабабушек и прадедушек. Таким образом, у Малютиных в домашней коллекции имелись даже игрушки начала двадцатого века: нежный ангел со свечой, пухлощёкий младенец в одеяльце, актриса цирка на трапеции… Правда, Ромке с Верочкой нравились больше советские, до– и послевоенные: папанинец на льдине с белым медведем, октябрёнок – покоритель Севера, пионерка на качелях, девочка с почтовой посылкой в руках…

Для ёлок дядя Сеня сколачивал устойчивую деревянную «крестовину». Дети маскировали её ватой, имитируя снежные сугробы у подножия ели, и ставили под каждое дерево традиционную пару – Деда Мороза со Снегурочкой.

Под этой, «европейской», ёлкой нового дома никакого Деда Мороза не было. «Странно, – подумалось девочке, – вроде живут богато, да ещё и в самой Москве… не могли, что ли, достать нормальную ёлку и нормальные игрушки?»

Бабушка накрыла в гостиной маленький стол на двоих. Мандарины, конфеты, красная икра, пахучие кружочки сервелата, нежно-розовый балык, какой-то салат и утка на горячее.

– Ты любишь икру, Верочка? – спросила она. – Возьми себе бутерброд, не стесняйся…

Вера деликатно надкусила краешек ароматного воздушного французского батона и покатала языком во рту солоноватые скользкие шарики.

– Чёрная икра мне больше нравится! – заявила она наконец.

Бабушка вытаращилась на неё в изумлении, а затем недоверчиво покачала головой, думая, что девчонка просто насмехается над ней. Откуда же ей было знать, что Верин сосед по коммуналке, Яков Моисеевич, время от времени совал детям в замурзанные ладошки по бутерброду с чёрной икрой, которую присылала ему астраханская родня. Он-то сам ел это лакомство, натурально, ложками – черпая прямо из банки… А вот красной икры до сегодняшнего дня Верочке отведывать не приходилось, и с непривычки она ей не особо понравилась.

Однако, несмотря на подчёркнутую скромность новогоднего ужина, было очевидно, что все продукты здесь – куда более дорогие и изысканные, чем те, которыми обычно питались Верочка с мамой. У них-то в коммуналке всё было куда проще, но веселее. Мама выкладывала на салате оливье сверху горошинами четыре цифры, обозначающие наступающий год. Ещё она делала смешные «ёлочки» из затейливо порезанных солёных огурцов, а также «мухоморчики» из варёных яиц, половинок помидора и капелек майонеза. На фабрике маме выдавали детский новогодний подарок с типовым набором: пара мандаринов, вафли, шоколадные конфеты, ириски и карамельки. Вкупе с таким же стандартным детсадовским подарком сладкий стол на Новый год получался вполне себе богатым. А уж если учесть, что довершали праздничное меню обожаемые Верочкой домашние компоты… Мама всё лето усердно закручивала банки с соленьями, вареньями, повидлом и компотами и в новогоднюю ночь неизменно открывала Верин любимый «ассорти»: со смородиной, малиной, вишней и яблоками. Жидкость доставалась взрослым (дядя Сеня, к примеру, запивал маминым компотом водку), а фрукты-ягоды с удовольствием съедали дети, и это было самым вкусным на свете лакомством… Празднование перемещалось из одной комнаты в другую, соседи весело чокались друг с другом шампанским и напитками покрепче («За великий советский народ! За Коммунистическую партию! За нашу любимую социалистическую Родину!» – едко произносил Яков Моисеевич, и было непонятно, шутит он или говорит серьёзно), зазывали к столу и угощали своими яствами, в общем-то, довольно однообразными: тем же оливье и салатом «мимоза», холодцом с хреном, шпротами… У Верочки с мамой редко бывали гости со стороны – в основном все свои, коммунальные, но иногда новогоднее застолье разделяла с ними мамина приятельница по фабрике, Зиночка.

На столе Громовых домашних компотов не наблюдалось. Был магазинный сливовый сок и – видимо, специально для Верочки – стояла бутылка лимонада «Буратино». И мандарины – не пара жухлых, зеленоватых, а полная корзиночка спелых, налитых, даже с виду сочных и сладких. А также много-много шоколадных конфет в вазочке: и «Мишка косолапый», и «Мишка на севере», и «Красная шапочка», и «Каракум», и «Ананасные», и «Гулливер» – ешь, не хочу!..

– Ну, что же ты скромничаешь, – подбодрила её бабушка. – Давай-ка я положу тебе белого салата…

Что из себя представляет «белый» салат, Верочка не знала. Выглядел он, впрочем, совершенно так же, как и «зимний» – то есть оливье. Отведав пару ложек, она поняла, что, по сути, её мама готовила то же самое – ну, то есть, конечно же, вкуснее. «И названия салатов у них в Москве дурацкие», – с досадой подумала девочка.

Утка с яблоками ей тоже не особо понравилась – уж, конечно же, гораздо меньше, чем мамина жареная курица. Мама всегда подкладывала ей на тарелку лучшие кусочки – ножку или грудку, и Верочка с наслаждением обгрызала поджаристую золотисто-коричневую кожицу, истекающую пахучим горячим соком…

Это было странное, на редкость нескладное застолье. Сначала они молча смотрели с бабкой по телевизору новогодние комедии, бездумно переключая с одного канала на другой и обратно (особо выбирать не приходилось): «Иронию судьбы», «Карнавальную ночь», «Чародеев»… После боя курантов, под которые они торжественно подняли бокалы с лимонадом, бабка уточнила, не хочет ли Вера спать, и, получив отрицательный ответ, предложила попить чаю с тортом.

Под чай и новогодний праздничный концерт, начавшийся сразу после полуночи, Верочку разморило. Она вполглаза и вполуха следила за происходящим на экране, уютно свернувшись калачиком в мягком кресле. Валентина Легкоступова пела «Ягоду-малину», Вайкуле с Леонтьевым – «Ах, вернисаж»… Владимир Кузьмин исполнял «Симону», а Зураб Соткилава – «Сулико» на грузинском языке… Льва Лещенко сменяла София Ротару, а Ротару – Пьеха и Пугачёва, «Весёлые ребята» призывали тётю не волноваться, братья-узбеки отплясывали свои народные танцы, а Ярмольник, Абдулов, Фарада и Ширвиндт веселили народ…

Почти четверть века спустя, вернувшись из США в Россию и встречая здесь свой первый Новый год, Вера включила телевизор и поразилась: на всех каналах (которых, к слову, стало не в пример больше) мелькали практически всё те же лица из её советского прошлого: Пугачёва, Вайкуле, Лещенко, Леонтьев, Ротару… И фильмы крутились те же самые, привычные с детства, – «Ирония судьбы», «Чародеи» и «Карнавальная ночь». «Неужели за два с половиной десятилетия в стране не появилось более достойных артистов и не сняли ни одного стоящего новогоднего фильма?» – с грустью подумала она.

Вера и сама не заметила, как заснула. Бабушка в этот момент как раз отлучилась: в прихожей заливисто трезвонил телефон. На бесконечные новогодние поздравления от бывших коллег и многочисленных приятельниц нужно было вежливо отвечать традиционными пожеланиями («Здоровья, самое главное – здоровья, всё остальное приложится!»). Вернувшись в гостиную, старуха обнаружила, что Верочка свернулась калачиком прямо в кресле и безмятежно посапывает. Римма Витальевна осторожно перенесла её на свой раскладывающийся диван, уложила поудобнее, накрыла одеялом и долго-долго сидела рядом, смотря на внучку.

– Ничего… – пробормотала она, – ничего, купим тебе кровать, поставим в детскую… Всё у нас будет хорошо, девочка.

Среди ночи – или, может быть, уже под утро – Вера вдруг резко проснулась и села на постели с громко бьющимся сердцем. «Жар-птица! – звенело у неё в голове. – Моя жар-птица! Где она?»

Изо всех сил воскрешая в памяти подробности событий минувшего дня, девочка сообразила, что в последний раз держала брелок в руках ещё в такси, по дороге в Москву. Когда же машина подъехала к дому, Вера предусмотрительно сунула птичку в карман пальто. Затем, оказавшись в квартире Громовых, она сняла пальто и…

«Старые вещи я отдала дворничихе Насибе. Девчонка у неё примерно твоего возраста. Ей твои вещички как раз впору будут, и пальто, и платье, и шапка…»

Не может этого быть! Вера даже потрясла головой, словно надеясь, что осознание ужасного факта развеется, как морок, и всё вернётся на круги своя – и пальто будет на месте, и жар-птица – в кармашке, и… и… может быть, даже мама вновь окажется живой. Но реальность никуда не отступила, а наоборот – ещё теснее сжала её в своих тисках.

Жар-птица сейчас – у какой-то незнакомой узбекской девчонки! И что теперь делать? Бежать к дворничихе, умолять отдать бесценный заграничный сувенир? Ха, отдаст она, как же… Верочка понимала, что ни один нормальный ребёнок, будучи в здравом уме, не вернёт такое сокровище. Даже не признается в том, что оно у него есть. Жаловаться взрослым? Во-первых, некому, во-вторых, не поймут всего масштаба трагедии, а в-третьих… в-третьих, Вера вообще не привыкла и не любила ябедничать.

Она тихонько заплакала, вытирая слёзы ладошками и стараясь не слишком громко всхлипывать, чтобы не разбудить остальных. Впрочем, кого – остальных? Судя по полной тишине, Вера находилась в гостиной совсем одна. Наверное, бабушка постелила себе в кабинете, а отец с мачехой и сестрой ещё не вернулись из гостей. Верочка вдруг поняла, как ужасно, как бесконечно она одинока. И Ромка… где-то там, в каких-то нескольких десятках километров от неё… Они с отцом, должно быть, отпраздновали Новый год как обычно – под ёлочкой, увешанной старинными игрушками… Ну, а что? У них-то в жизни мало что изменилось. Всё идёт своим чередом. Вера, как наяву, вообразила себе нехитрое коммунальное застолье со шпротами и зимним салатом… Соседка Танька наверняка принесла дяде Сене своего фирменного сала с чесночком… А Ромка… Неужели он не вспоминал её в новогоднюю ночь? Да быть такого не может.

Верочка и подумать не могла, какими заботушками полна голова её друга в ночь с тридцать первого на первое. Ромка сходил с ума от того, что куда-то запропастился его отец. Дядя Сеня вышел из дома – якобы за тем, чтобы купить хлеба, и пропал. Ромка обежал окрестные дворы, навестил всех известных ему отцовских друзей, но никто понятия не имел, где шляется его папаша. «Очевидно, загулял где-нибудь в честь Нового года с такими же забулдыгами!» – обидно высказалась супруга одного из папиных знакомых, захлопывая дверь перед Ромкиным носом.

Новый год мальчик встретил в компании хохлушки Таньки. Та, жалея мальчика, зазвала его к себе в комнату, накормила и, пока он ел, сидела напротив, пригорюнившись, подпирая щёку рукою, и вздыхала:

– Сирота ты, сирота… При живом батьке – сиротинка…

Отец явился уже под утро в невменяемом состоянии – непонятно, как и дошёл, видимо, на автопилоте. Вдвоём с Танькой они кое-как доволокли его до кровати и стащили с ног обувь, после чего дядя Сеня ещё некоторое время бессвязно всхлипывал: «Бедная Нина… Бедная Верочка…», а затем захрапел на всю ивановскую и проспал весь день первого января.

Вера ничего этого, конечно, знать не могла…

1987 год

Новогодние праздники закончились, наступили будни. Будни новой Верочкиной жизни.

Отношения с мачехой не ладились категорически. Та подчёркнуто сторонилась падчерицы, словно вовсе не замечая её присутствия, а если вдруг замечала, то лицо у неё сразу же делалось таким недовольным, словно она съела лимон. Примерно так же вела себя и Дина: она ни в какую не хотела идти на контакт, да ещё и, когда не слышали взрослые, презрительно фыркала в адрес сестры: «Дура мелкая!» То, что она была на целых два года старше Веры и уже ходила во второй класс, немыслимо возвышало её в собственных глазах. В конце концов, Верочка перестала навязывать Дине своё общество – благо размеры детской позволяли. Пока старшая сестра занималась своими делами в одном углу комнаты, Вера оставалась в другом. Чаще всего она просто читала книжки или журнал «Мурзилка» – это ей позволялось. Также Дина была не против, если Верочка иногда слушала её пластинки. А вот прикасаться к своим игрушкам сестра запретила категорически, несмотря даже на то, что отец сказал им обеим – дескать, теперь все Динины игрушки стали вашими общими.

Игрушки у сестры были, что уж тут говорить, необыкновенные – Вера отродясь таких не видела. Отец часто отправлялся в заграничные командировки и всякий раз привозил Дине оттуда что-то восхитительное, недоступное простым смертным: и дорогой конструктор, из которого можно было построить что угодно – от средневековых замков до гоночных автомобилей; и роскошные кукольные домики в несколько этажей; и самых настоящих Барби, о которых в СССР в ту пору ещё никто не слыхивал. Пределом мечтаний советских девочек были, как правило, гэдээровские резиновые куклы, а не отечественные пластмассовые, а также бесполые пупсики с подвижными ручками и ножками. А ещё среди Вериных сверстниц было принято играть с куколками, вырезанными из бумаги, – им можно было менять наряды на свой вкус, от простых платьев до изысканных бальных. Но никто из девчонок даже в самых смелых фантазиях вообразить себе не мог такое чудо, как Барби. Кукла – не младенец, но самая настоящая женщина, красивая американка с богатейшим гардеробом, домом, мебелью и даже женихом!

Когда старшая сестра по утрам отправлялась в школу, Верочка оставалась дома. На семейном совете (в котором, впрочем, не был особо заинтересован никто, кроме бабушки) порешили, что нет смысла отдавать девочку в детский сад на каких-то полгода – всё равно осенью в первый класс. Так что по будням, с восьми утра до полудня, детская комната поступала в полное распоряжение Веры. Впрочем, полностью преступить запретную черту она так и не смогла, но иногда позволяла себе просто брать Динины игрушки в руки и внимательно их рассматривать, любоваться с благоговейным почтением.

Однажды Верочка осталась в квартире совершенно одна: сестра ушла в школу, отец с мачехой – на работу, а бабушка отправилась на рынок («делать базар», как сказала бы одесситка Танька). Девочка решила попробовать устроить кукольное чаепитие, угостив Барби воображаемым чаем. Увлёкшись игрой, забывшись и расслабившись, Вера ненароком смахнула с игрушечного подноса крошечную тарелочку из изысканного сервиза и тут же нечаянно наступила на неё. Тарелка жалобно хрустнула и сломалась. Верочка пришла в такой шок, что даже не сообразила, как замести следы преступления. Дина, без сомнения, сразу же заметит отсутствие тарелочки – что же будет, ой, страшно даже представить!..

Она сжимала в кулачке малюсенькие осколки растоптанной тарелки и дрожала от ужаса и стыда. Было стыдно даже не столько за испорченную вещь сестры, сколько за то, что она нарушила своё обещание – никогда не притрагиваться к Дининым игрушкам.

В прихожей послышался звук поворачиваемого в замке ключа, и Вера даже подскочила от неожиданности. Кто это, бабушка? Но почему так рано? Или у Дины отменили уроки? Со страхом она ждала, когда явившийся как-то обозначит своё присутствие, и, по-прежнему не делая попыток скрыть обломки тарелочки, даже зажмурилась от страха.

Это был отец. Вера услышала, как он кашлянул. Что ж, это хотя бы ненадолго оттягивало момент неминуемой расплаты. Однако девочка и подумать не могла, что папа вдруг решит заглянуть в комнату. Обычно он практически не разговаривал с Верой, ограничиваясь лишь общими фразами, без которых нельзя обойтись людям, проживающим в одном доме.

– Привет, – поздоровался он с дочерью. – Чем занимаешься?

У неё задрожали губы. Она несмело подняла глаза на отца.

– Что случилось, Вера? – Он испугался её взгляда, не по-детски страдающего и серьёзного.

– Вот… – Она протянула ему руку ладошкой вверх, показывая обломки тарелки. – Я растоптала… Не нарочно.

Он с облегчением перевёл дух и рассмеялся:

– И только-то? Ты меня переполошила. Я думал, что-то страшное произошло.

– Дина будет ругаться, – еле слышно выговорила девочка, из последних сил сдерживая слёзы.

– Да ну, ерунда какая. – Он махнул рукой. – Динка сама сколько своих игрушек разбила-переколошматила, не счесть!

– Но мне нельзя было их трогать, – сгорая от стыда, призналась Вера. – А я взяла. Это ведь не моё, а чужое…

Отец изменился в лице.

– Она тебе так сказала?

Вера молчала, всё ещё держа вытянутую руку перед собой. Он подошёл к ней, осторожно собрал кусочки тонкой пластмассы с её ладони и ободряюще похлопал по плечу:

– Не переживай. Скажем ей, что это я случайно затоптал её тарелку. На меня-то она не станет ругаться.

– Правда? – Вера с надеждой распахнула глаза.

Отец улыбнулся ей:

– Ну конечно! А сейчас пойдём на кухню пить чай. Я по дороге заехал в «Прагу» и купил их фирменный торт. Ты любишь торты?

Вера несмело кивнула. До этого отец не пытался сблизиться с ней, как-то проявить интерес, просто поговорить, и сейчас от растерянности она не знала толком, как реагировать. Впрочем, он и сам был несколько смущён.

За чаем они оба исподтишка приглядывались друг к другу, изучали. Они жили под одной крышей уже целый месяц и всё-таки были совершенно незнакомыми людьми. Верочка видела, как отец искоса рассматривает её, отхлёбывая чай из чашки. До этого ей казалось, что она просто неинтересна ему. Теперь же Вера начала понимать, что, скорее всего, его показное равнодушие объяснялось простым стремлением не задеть чувств жены и старшей дочери.

Много позже, повзрослев, Вера поняла, каких сил стоило её отцу тогда контролировать себя. Не выдать внезапно вспыхнувшей любви к появившемуся словно из ниоткуда ребёнку, не обидеть Ольгу, не вызвать ревности Дины… И главное – изо всех сил сдерживать пронзительную тоску, всплёскивающуюся в его сердце всякий раз, когда он смотрел на младшую дочку. Она была невыносимо, поразительно похожа на Нину…

Вера ковыряла ложечкой действительно до умопомрачения вкусный торт и тоже с интересом поглядывала на отца. Этот человек был ей непонятен. Что таилось за его красивой внешностью? То, что отец – привлекательный мужчина, было очевидно сразу. В другого мама бы и не влюбилась, с уверенностью подумала девочка. У него было красивое, правильное лицо: прямой аристократический нос, прекрасной формы губы, светло-голубые, почти прозрачные глаза с длиннющими ресницами; волосы оттенка спелой пшеницы модно пострижены и уложены… Этакий денди, стиляга, типичный выходец из среды московской золотой молодёжи – именно так могла бы сказать Вера, если бы в свои шесть лет оперировала этими понятиями. Пока же она думала просто: папа похож на прекрасного принца из сказки. Например, на того, в которого беззаветно влюбилась русалочка из очень грустной сказки Андерсена…

Опять же, много лет спустя, повзрослев и прочитав немало книг, Вера поняла, что вся модель её семьи идеально укладывается в рамки романа «Собор Парижской Богоматери». Мама была, несомненно, прекрасной цыганкой Эсмеральдой. Отец, конечно же, – капитан королевских стрелков Феб де Шатопер. Мачеха – невеста Феба, Флёр-де-Лис. Дядя Сеня – горбун Квазимодо. Ну, а дед… Покойный дед, которого Вера видела только на фотографиях… Тот был священником Клодом Фролло, коварным, жестоким… и отчаянно влюблённым в несчастную Эсмеральду. Уже став знаменитой певицей, Вера часто исполняла на своих концертах арии из знаменитого французского мюзикла «Нотр-Дам» – и всякий раз на глазах у неё блестели самые настоящие слёзы…

– Ну, и как тебе у нас… нравится? – спросил отец. – Освоилась немного?

Верочка сдержанно кивнула.

– А где лучше – в твоём старом доме или здесь? – продолжал допытываться он.

Вопрос показался девочке глупым – разумеется, ей жилось лучше в коммунальной квартире, потому что там была мама, были Ромка и дядя Сеня, смешная Танька-одесситка и ворчунья Варвара, там была другая – совершенно счастливая и беззаботная – жизнь… Неужели отец и в самом деле думает, что только из-за наличия красивых игрушек, дорогих нарядов и дефицитных продуктов дочь отречётся от своего прошлого? Поэтому ответила она осторожно:

– Ну… Я там просто больше привыкла.

Отец изумлённо вскинул брови и усмехнулся.

– Да ты, оказывается, дипломатка!

Вера не нашлась что сказать, потому что не знала значения слова «дипломатка». Отец ещё некоторое время с любопытством вглядывался в её лицо, а потом продолжил расспросы.

– Не скучно тебе, пока Динка в школе? Чем ты обычно занимаешься?

– Не скучно. Мы с Диной всё равно не разговариваем. Но со мной же остаётся бабушка… И ещё у вас много интересных книжек и пластинок, – великодушно признала Вера.

– А ты уже умеешь читать? – удивился отец.

– Конечно, – удивилась в свою очередь Вера: кто же в шесть лет не умеет читать!

– И какими книжками ты интересуешься? Или, может быть, предпочитаешь журналы? «Весёлые картинки»? – улыбнулся он.

– Журналы тоже люблю, но книжки больше. «Дик с 12-й Нижней», – начала перечислять она, – «Морская чайка»… эти уже прочитала, сейчас читаю «Приключения Тома Сойера».

Отец ошеломлённо заморгал. Старшую дочь, восьмилетнюю кобылку Дину, невозможно было заставить взять в руки книгу вне школьной программы. А эта шестилетка читает Твена, Збанацкого и Новогрудского! Кто бы мог подумать…

– Что ж, умница, – растерянно похвалил он. – Я в детстве и сам очень любил эти книги…

– А маму ты любил? – внезапно спросила Вера и совершенно огорошила его этим вопросом.

Отец даже поперхнулся чаем, закашлялся и вытер набежавшие слёзы платком.

– Э-э-э… Я… Ну, в общем… Да, конечно, любил.

– А почему вы не поженились? – простодушно спросила Вера.

– Понимаешь, я к тому моменту уже был женат на тёте Оле, – принялся сумбурно объяснять отец, чувствуя себя полнейшим идиотом.

– Значит, ты и её любил, раз вы сыграли свадьбу? – продолжала дочка свой безжалостный допрос.

– Ну, получается, что так…

– А разве так бывает? – недоумевающе произнесла Вера. – Ну, чтобы сначала полюбить одну женщину, потом другую…

– Бывает, – невесело и смущённо усмехнулся отец, – в жизни и не такое бывает.

На его счастье, с рынка очень вовремя вернулась бабушка и положила конец этому странному разговору.

– Саша! – удивилась и обрадовалась старуха, поставив увесистые сумки на пол в кухне. – Ты почему дома? Что-то случилось?

– В институте канализацию прорвало, – отозвался он. – Вот всех сотрудников до завтра и распустили, пока устраняют последствия аварии… А мы тут с Верой торт лопаем, положить и тебе кусочек?

– Только совсем немного, спасибо. – Римма Витальевна присела на краешек стула. – Не хочу портить фигуру.

– Мама, я тебя умоляю, – засмеялся Громов. – Ты и так в отличной форме, многие молодые девушки только позавидуют! Правда ведь, Вер?

– Правда, – вежливо отозвалась девочка, хотя на самом деле не понимала, чему тут можно завидовать.

Старуха, конечно, прекрасно блюла себя: всегда подтянутая, стройная, изысканно одетая… На улицу бабушка выходила в шляпке и тонких перчатках, сморщенный лоскуток губ был чуть подкрашен, седые волосы неизменно укладывались в старомодную причёску… Куда там сверстницам – уютным бабулям в цветастых ситцевых безразмерных платьях! Те пахли оладушками и домашним вареньем, и на их полных морщинистых лицах играли добрые славные улыбки. Приравнять Римму Витальевну к дворовым бабусям было просто нереально. Но всё равно… как бы она ни следила за собой, как бы ни ограничивала себя в мучном и жирном – всё равно она была старухой в Вериных глазах. Ухоженной, стильной, красивой старухой.

Верочка уже знала, что в прошлом её бабка была знаменитой оперной певицей, награждённой почётным званием «народная артистка СССР», а также орденом Ленина. Ей рукоплескал весь мир, она пела на лучших мировых сценах – от Большого театра до Ла Скала. В её послужном списке были такие оперы, как «Евгений Онегин», «Снегурочка», «Свадьба Фигаро», «Аида», «Пиковая дама», «Фауст», «Травиата», «Отелло» и «Макбет»… Но в силу своего возраста девочка не осознавала всего масштаба величия старухи. Опера казалась Верочке страшно скучной. Она и вообразить себе не могла, даже не предполагала, что в будущем пойдёт по бабкиным стопам.

…А пропажу злосчастной кукольной тарелочки, к слову, сестра даже и не заметила. Что ей такие мелочи!

Вскоре состоялось Верино знакомство с близкими друзьями дома – Кондратьевыми. В один из выходных дней семейство заявилось к Громовым полным составом. Это были представители классической московской интеллигенции. Покойный дед Кондратьев являлся потомственным музыкантом и часто аккомпанировал бабушке Громовой на фортепиано во время сольных концертных программ. Дружили семьями: родители, дети и внуки. Правда, дружба старшего поколения оказалась не слишком долговечной – сначала умер дед Кондратьев, а затем – и дед Громов. Однако дети по-прежнему продолжали тесно общаться и ездить друг к другу в гости по праздникам.

Супруги Кондратьевы с интересом рассматривали Верочку, как диковинное животное в зоопарке. Их, конечно, заранее суховато ввели в курс дела, чтобы предотвратить бестактные неудобные вопросы (нельзя же было всю оставшуюся жизнь продержать девчонку под замком, как Рапунцель в тайной башне), но сама по себе внебрачная дочь Александра Громова была сенсацией, что ни говори.

Вере они не понравились. Кондратьев весьма плоско шутил, и даже шестилетней девчонке его хохмы не казались смешными. Вот эти постоянные нарочитые «ни себе чего» вместо «ничего себе», «побрился, когда резался», «будь здоров, Иван Петров», «извини-подвинься» выдавали в нём человека ограниченного и недалёкого, несмотря на высшее образование. А жена его, похожая на стрекозу, – тонкая и сухая, химически-кудрявая, в огромных очках на треугольном личике, смотрела на Верочку поистине с неприличным любопытством, и ноздри её трепетали в предвкушении дальнейших скандалов и разоблачений в семье Громовых.

– А из партии тебя за это… того, не попрут? – с восторгом и опаской одновременно спросил Кондратьев у друга.

Тот раздражённо махнул рукой:

– Сейчас не те времена. Да и кому, собственно, какое дело до моей личной жизни!

Снежная королева уязвлённо поджала губы. Любое – прямое или косвенное – упоминание о прошлой «личной» жизни мужа, то есть о его любовнице, приводило её в бешенство.

– Саш, а ты что, дал ей свою фамилию? – поразилась Стрекоза. – Могли бы, ну я не знаю, выдать девочку за какую-нибудь внучатую племянницу Риммы Витальевны из деревни…

– Во-первых, у меня нет родственников в деревне, – оскорблённо отрезала старуха, – а во-вторых, Вера не годится на роль бедной сиротки-приживалки. Она – дочь моего сына, моя родная внучка. И воспитывать мы её будем, как настоящую Громову.

Ольга покосилась на свекровь чуть ли не с ненавистью.

Что касается детей Кондратьевых, то те отнеслись к Вере абсолютно нормально. Их было двое: двенадцатилетний Илья и десятилетняя Надя. Илья вообще уже считал себя вполне взрослым и поглядывал на девчонок несколько свысока. Оба – и брат, и сестра – учились в музыкальной школе, Илья играл на скрипке, а Надя на фортепиано. Появление новой дочки в семье Громовых если и удивило их поначалу, то ненадолго: дети вообще быстро привыкают к новым обстоятельствам. Приняв как данность то, что у Динки теперь есть младшая сестра, они успокоились и принялись вести себя как обычно.

Наде не терпелось обсудить с Диной какой-то свой девчачий страшный секрет, и они, зашушукавшись, отошли в дальний конец комнаты. Верочка осталась с Ильёй. Тот был в два раза старше и потому, конечно, считал её совсем малышкой. Однако, задав ей какой-то дежурный вопрос о любимых мультфильмах, понял, что Вера – вполне интересная собеседница.

Что касается самой Верочки, то поначалу она отнеслась к Илье скептически. Подобных типчиков в её старом дворе детвора засмеивала самым безжалостным образом: слишком уж хорошо одетый и приличный пацан, одним словом – чистоплюй. К тому же у Ильи была комическая привычка утомлённо вздыхать, закатывая глаза, выражая тем самым своё несогласие с какой-либо ситуацией: «Госсспади…» После третьего «госсспади» Вера окрестила его про себя Иисусиком.

Несмотря на то что сёстры практически не общались друг с другом, от Вериного пытливого взгляда не укрылось, что Дина – вот сюрприз! – неровно дышит к Иисусику.

Внимание мальчика к младшей сестре вызывало у Дины куда более сложные чувства, чем просто ревность, – ведь Вера была соплячкой и потому за соперницу не сошла бы, но… всё-таки неприятно было видеть, как эти двое быстро сошлись. Уж казалось бы, что у них может быть общего, а вот поди ж ты… Надя с Ильёй не замечали разлившегося в воздухе напряжения, а вот Верочка насторожилась, покосилась на сестру украдкой и съёжилась, понимая, что симпатия Ильи выйдет ей самой боком.

Дина почувствовала себя ещё более уязвлённой, когда внезапно обнаружилось, что у Веры великолепный музыкальный слух. Самой Дине медведь наступил на ухо, и бабушка, бывало, горестно сокрушалась по этому поводу: мол, как далеко упало яблочко от яблони.

Музыкальные способности младшей внучки Римма Витальевна распознала случайно. В один из обычных будних дней, проводив остальных домочадцев на работу и учёбу, бабушка возилась на кухне с оставшейся после завтрака посудой, а Вера в детской слушала свою любимую пластинку «Питер Пэн и Венди» и с удовольствием подпевала:

– Жил да был слонёночек упрямый,

Очень славно жил да поживал.

Он, конечно, звал слониху мамой,

Он слона, конечно, папой звал…

На втором куплете бабушка отложила очередную тарелку и прислушалась внимательнее. Затем, оставив посуду недомытой, тихонько приблизилась к детской и ещё некоторое время стояла на пороге, не обнаруживая своего присутствия перед сидящей к ней спиной Верой, продолжающей беззаботно заливаться соловьём. И только когда песня закончилась, старуха деликатно кашлянула. Вера обернулась.

– Скажи-ка, детка, – ласково спросила её бабушка, – ты любишь петь?

Вера пожала плечами:

– Ну да, люблю… Меня в садике всё время просили выступать на утренниках. Потому что я не стесняюсь и очень громко пою. Я ещё и танцую хорошо, – добавила она без ложной скромности.

– Не сомневаюсь… Не могла бы ты пройти со мной в гостиную на пару минуточек? – попросила Римма Витальевна. – Мне надо кое-что проверить…

Немного недоумевая, Вера встала и проследовала за бабкой – туда, где стояло старое пианино. Усевшись за него, старуха наугад ткнула пальцем в какую-то клавишу.

– Ну-ка, пропой мне эту ноту… Просто повтори – голосом, понимаешь?

Вера хмыкнула – мол, чего ж тут непонятного – и послушно затянула:

– А-а-а-а…

– Прекрасно… А теперь – вот эту!

Вера взяла и другую ноту.

– А если вот так? – Бабушка сыграла гамму, и Вера послушно пропела:

– Ла-ла-ла-ла…

Римма Витальевна опустила руки на колени и несколько секунд смотрела на внучку с изумлением, словно видела впервые.

– Деточка, да у тебя абсолютный музыкальный слух!

Вера на всякий случай вежливо улыбнулась, ещё не понимая, какие привилегии ей это даёт. А бабушка уже оживилась, глаза её заблестели в предвкушении.

– Мы будем с тобой заниматься… Много заниматься! Кто знает, быть может, у тебя большое будущее… Ах, Верочка, как же ты меня порадовала!

Старуха наклонилась и поцеловала внучку в щёку. Это было первое физическое проявление её любви, и девочка сильно смутилась.

Однако ещё большее смущение овладело ею в тот же вечер за ужином, когда Римма Витальевна во всеуслышание объявила:

– А у нашей Верочки талант к пению! И слух, к слову, великолепный.

Отец улыбнулся ей, словно не удивляясь этой новости. А вот мачеху так и перекосило от злости.

– Вторая певица растёт? – язвительно поинтересовалась она.

Свекровь не приняла издёвки, а совершенно спокойно подтвердила:

– Очень даже может быть. Моя порода!

– Ну да, куда уж нам, со свиным-то рылом… – психанула Ольга, намекая на полную бесталанность собственной дочери и отчаянно злясь на Римму Витальевну за то, что поставила старшую внучку в такое дурацкое положение.

– Успокойся, Оля. – Отец примирительным жестом положил руку мачехе на плечо. – У Дины наверняка ещё проявятся способности… к чему-нибудь другому.

Однако настроение у Снежной королевы уже было безнадёжно испорчено.

– Ты хочешь, чтобы Вера ходила в музыкальную школу? – поинтересовался отец, но бабушка лишь покачала головой:

– Это пока ни к чему. Я лично буду давать ей уроки вокала. Мы будем заниматься каждый день. Правда ведь, Верочка?

Девочка лишь смущённо улыбнулась и неопределённо пожала плечами, понимая, что её мнение, по большому счёту, бабку не интересует – она уже все решила. Римма Витальевна не бросала слов на ветер и шла к намеченной цели напролом. Уж если она задумала вылепить из внучки певицу, то непременно сделает это.

Верочка и не подозревала, как страстно бабушка желает превратить её в достойную представительницу рода Громовых. Девочка должна была стать истинной леди, от макушки до пяток, и чем скорее – тем лучше. Именно поэтому старуха была категорически против любых воспоминаний внучки о прежней жизни в коммуналке, и она постаралась сделать всё, чтобы Вера не пересекалась больше ни с кем из бывших знакомых. Верочка очень сильно удивилась бы, узнав о том, что бабушка несколько раз ездила по её старому адресу в Подмосковье – нужно было завершить кое-какую бумажную волокиту. Визиты эти держались от девчонки в строжайшем секрете – иначе она непременно начала бы плакать и проситься тоже поехать, чтобы повидаться с соседями и друзьями… Ни к чему это, полагала старшая Громова. По той же причине она всякий раз недрогнувшей рукой указывала неверный адрес на письмах, которые маленькая Верочка писала своему другу, хулигану Ромке. В том, что мальчишка хулиган, бабка ни секунды не сомневалась – он донимал её постоянными телефонными звонками. Счастье, что ей удавалось сохранять эти звонки в тайне: Верочка ещё не настолько освоилась, чтобы самой подходить к телефону.

Начались нуднейшие занятия вокалом, которые Вера сразу же невзлюбила: ничего скучнее она в жизни не испытывала, а бабушка к тому же была весьма строгим и беспощадным педагогом. Пришлось учить нотную грамоту, делать утомительные вокальные упражнения, а также заниматься речевой и дыхательной гимнастикой. Более всего ненавистна была девочке распевка – она чувствовала себя полной идиоткой, бесконечно выпевая то бессмысленный набор звуков («да-дэ-ди-до-ду»), то не менее глупые фразы («вот иду я вверх, вот иду я вниз»). К тому же отныне Верочке запрещалось грызть семечки и орехи, а также пить газировку. Существенно ограничила бабушка также употребление мороженого, шоколада и мандаринов с апельсинами – они позволялись внучке редко-редко, лишь по праздникам. В свободное от занятий время Римма Витальевна старалась музыкально развить девочку – и вместо любимых детских пластинок отныне в доме звучала классика, а также всевозможные оперные арии, от которых у Веры сводило скулы. Она изнемогала от скуки, но, боясь расстроить и разочаровать бабушку, старательно делала заинтересованное лицо.

Спустя несколько месяцев, когда девочка уже вполне освоилась в новой семье и получила разрешение гулять во дворе самостоятельно, она выменяла у старшего сына дворничихи свою жар-птицу.

Двенадцатилетний Фархад, не по годам серьёзный, чумазый, черноглазый и вихрастый, славился среди дворовой ребятни тем, что был постоянно голоден. Если кто-то из детворы выходил из дома с едой, Фархад коршуном кидался в сторону жертвы, торжествующе вопя:

– Сорок восемь – половину просим!..

По негласному закону двора после этой присказки невозможно было не поделиться угощением с другим. Поэтому, даже не видя Фархада поблизости, дети, выходя на улицу с каким-нибудь лакомством, предпочитали заблаговременно выкрикнуть:

– Сорок один – ем один!

Маленький узбек был рад абсолютно всему – пирожку с капустой, яблоку, да даже простой горбушке хлеба, густо присыпанной солью. Вера деловито сторговалась с ним на три бутерброда с ветчиной за свою жар-птицу. В семье Фархада из религиозных соображений никогда не ели свинину, и отведать настоящей ветчины было тайной заветной мечтой мальчика. Сбегав домой, Вера, неумело орудуя ножом, быстро соорудила три толстых бутерброда с нежно-розовыми ломтями ветчины и вынесла их в подъезд, где Фархад уже поджидал её на лестничной клетке между вторым и третьим этажами.

Мальчишка жадно заглатывал кусок за куском, подставив под подбородок ладонь – чтобы не потерять ни одной крошечки, торопливо глотал, жмурился и фыркал от наслаждения. Верочка терпеливо ждала. Доев последний бутерброд и высыпав в рот крошки, Фархад с сожалением вздохнул, затем засунул руку в карман и извлёк вожделенный брелок.

– На, получи!

– Спасибо… – прошептала Верочка, боясь поверить собственному счастью и пятясь назад, чтобы поскорее скрыться в недрах квартиры, в безопасности – а то вдруг он передумает?..

Жар-птица серьёзно не пострадала за эти месяцы в чужих руках. Только не хватало одного пёрышка в хохолке. Но это, в принципе, была такая мелочь, на которую не стоило обращать внимания.

А Фархад, кстати, в лихие девяностые выбился в люди – то есть в «братки». Приобрёл авторитет в кругу таких же бандитов, напялил хрестоматийный малиновый пиджак и лихо расправлялся с недругами, одновременно крышуя сеть «комков». Его младшая сестра (та самая, что некогда донашивала шмотки за Верочкой), красотка Севара с оленьими глазами, стала скандально известной моделью – её обнажённые фотографии появлялись на первых полосах газет типа «СПИД-инфо». Когда Вера вернулась в Россию из США, до неё долетели слухи о том, что Фархад теперь – уважаемый бизнесмен, владелец сети отелей, а сестра его – классическая дама с Рублёвки, вышедшая замуж за порядком потрёпанный, но увесистый денежный мешок. Неизвестно только, как отнеслась дворничиха Насиба к такому повороту в судьбе своих отпрысков…

В конце последнего дошкольного лета на Веру свалилось нежданное-негаданное счастье. Отпуска у отца и мачехи одновременно выпадали на август, поэтому ими были немедленно приобретены путёвки в семейный санаторий «Морская звезда». Оставив бабушку на хозяйстве, все остальные отправились на юг, в Одессу – «в цветущих акациях город у Чёрного моря», как пел уже знакомый Верочке по бабкиным рассказам Леонид Утёсов.

Римма Витальевна, оказывается, была с великим певцом знакома и даже приятельствовала с ним и его подругой, балериной Антониной Ревельс, ставшей впоследствии его второй женой. Громова частенько получала приглашения в дом на Каретном ряду, рядом с садом «Эрмитаж», где собиралась вся богема советской Москвы, – Утёсов не выносил одиночества. В последние годы он сильно сдал, болел, но гостей принимал по-прежнему с удовольствием. И рядом всегда находилась верная Ревельс. «Тонечка ведь славная, милая, безобидная, как младенец, – рассказывала бабушка, – даром что её сейчас все пытаются очернить, называя хитрой, расчётливой и чёрствой стервой. Я же не знаю человека преданнее и невиннее её…»

Верочка, откровенно говоря, слушала все эти старухины воспоминания вполуха: кому могли быть интересны рассказы о людях, большая часть из которых уже померла?! Впоследствии, конечно, жалела, казнилась: надо было впитывать рассказы бабушки каждой клеточкой души… Но осознание, как обычно, пришло слишком поздно – когда Громовой уже тоже не было в живых.

Впрочем, в то лето девочка ещё не задумывалась о подобных тонких материях. Важным было другое: она впервые в жизни едет не куда-нибудь, а на самое настоящее море! И – что было совсем уж невозможно осознать – она полетит туда на самолёте! Ромка бы умер от зависти, если бы знал. Вообще, все мало-мальски значимые события своей новой жизни Верочка привыкла мысленно пересказывать Ромке, живо воображая его реакцию и предугадывая, что он мог бы ей ответить по тому или иному поводу. То, что от него не приходит писем, удивляло и огорчало её, но она и мысли не допускала о том, что друг забыл её. Наверное, ему просто сейчас не до корреспонденции…

Бабушка была не особо довольна, когда узнала об этой поездке. Вернее, она была недовольна участием в ней Верочки, поскольку настроилась на усиленные занятия вокалом вплоть до школы. А тут – ни много ни мало – три недели перерыва!

– Вере обязательно лететь с вами? – спросила она сына холодно, когда тот, довольный, торжествующе помахал перед носом у матери путёвками. – Я вполне могла бы оставить её при себе, мне это не трудно. Мы неплохо ладим и это время провели бы с пользой, весьма продуктивно…

Верочка, присутствующая при разговоре, похолодела от ужаса. Не может быть! Неужели её не возьмут на море?! Однако, к её удивлению, отец горячо возразил Римме Витальевне:

– Ну что ты, мама. Мы берём Верочку с собой не потому, что так надо, а потому, что я этого хочу. В конце концов, она моя дочь… Ты же сама об этом мечтала, не так ли – чтобы я исполнял свой родительский долг? Ну и потом, ты эгоистично не думаешь о том, каким подарком эта поездка станет для девочки. Она ведь никогда прежде не бывала на юге… Уж всяко лучше, чем сидеть в пыльном душном городе.

– Ну, мы могли бы съездить на дачу… – начала было бабушка с сомнением, но затем перевела взгляд на внучку и наткнулась на её умоляющие глаза.

– Тебе и вправду хочется в Одессу, Верочка? – спросила она, смягчаясь. Та молча кивнула, из суеверия даже на секунду боясь поверить, что счастье всё-таки возможно.

– Ну, тогда решено. Поезжайте! – Старуха махнула рукой. – Кстати, Вере нужно будет купить панаму, пляжные тапочки и купальник. Но, Саша, поклянись мне, что не дашь ей простужаться – пусть не сидит подолгу в воде, не ест много мороженого, и никакого лимонада, слышишь?

– Слушаюсь! – отчеканил сын, шутливо приставив ладонь к виску.

Бабушка, пропустив иронию мимо ушей, перевела взгляд на внучку.

– А ты пообещай, что без меня будешь регулярно делать упражнения и распеваться.

– Обещаю! – пискнула Вера.

Полёт промелькнул для неё, как один миг. Казалось – вот только-только поднялись по трапу, расселись в салоне на мягких удобных креслах, прильнули к иллюминатору, чтобы полюбоваться пеной облаков… и уже из динамиков доносится: «Товарищи пассажиры, наш самолёт начинает снижение, пристегните, пожалуйста, ремни и оставайтесь на своих местах». Вера даже расстроилась, что всё прошло так быстро. Однако её сестра и мачеха перенесли полёт не так уж легко – лица обеих имели зеленоватый оттенок, и отец, опасаясь, что их может начать рвать, предусмотрительно держал наготове бумажные пакеты.

Выйдя из здания аэропорта, Громов тут же взял такси до санатория – и думать было нечего о том, чтобы добираться на общественном транспорте в таком состоянии.

Вера не бывала прежде нигде, кроме Москвы да своего родного городка, и Одесса произвела на неё ошеломляющее впечатление. Это был прекрасный, солнечный, пёстрый и живой город. Пока они ехали в «Морскую звезду», она радостно вертела головой в разные стороны – всё было ново, всё интересно… И запах… О, что за дивный запах! Москва так не пахла… Вероятно, то был запах моря, догадалась девочка. А ещё – запах незнакомых цветов и одуряюще аппетитный аромат жареной рыбы.

Санаторий находился в Аркадии, имел собственный выход на пляж и был окружён роскошным парком. Вера никогда раньше не видывала подобного великолепия. Когда они шагали по дорожке к главному корпусу, она продолжала с любопытством осматриваться по сторонам, забыв даже закрыть рот от восторга.

На стойке регистрации родителям выдали ключи от двухкомнатного номера, а затем тщательно переписали все их данные в анкету отдыхающих.

– Ой, яка гарна дивчинка! – умилялась женщина за стойкой, поглядывая на Верочку. – Смугленькая, ну прямо симпапулечка! А на мамку с папкой совсем не похожа…

– Занимайтесь своим делом, женщина, – осадила её немного пришедшая в себя Снежная королева, облив бедолагу презрительно-ледяным взглядом.

– Извиняюсь… – смутилась излишне экзальтированная дежурная. – Ваш номер на втором этаже. Обед начнётся через сорок минут. Располагайтесь!

Распорядок дня в санатории был не слишком жёстким – оставалось много свободного времени для исследования города. Впрочем, первые несколько суток Веру и не тянуло никуда, кроме пляжа – ей безоглядно полюбилось Чёрное море. Какая это была сказка!.. Постоянно меняющееся: то лазурно-голубое, то тёмно-серое, то синее, то бурное, то ласковое, а то – практически неподвижное, как зеркальная гладь… В первый же день отец выучил её плавать. Оказалось, что держаться на поверхности не так уж и сложно – море само её держало. Вера барахталась в воде, поднимая вокруг себя водопады и тайфуны брызг, весело хохотала и была безоглядно счастлива.

На пляже негде было яблоку упасть. От обилия пёстрых купальников и цветных солнцезащитных зонтиков рябило в глазах. От шума разрывалась голова. Тут и там на одуревших курортников сыпались искушения одно сильнее другого: сушёная рыбка с холодным пивом, пирожки, мороженое… Малыш лет четырёх, сидя на лежаке рядом с загорающей мамой, бесконечно бубнил на одной ноте:

– Ма-а-ам… ма-а-ам… купи… купи… купи пирожок…

– Отстань, – уголком рта лениво отвечала мамаша, даже не потрудившись взглянуть на своего отпрыска из-под надвинутой на глаза соломенной шляпы.

– Ма-а-м… купи… купи… петушка на палочке…

– Отстань.

Ребёнок тяжко вздыхал и исторгал из себя последний безнадёжно-отчаянный вопль:

– Ма-а-ам… ну купи ЧЁ-НИБУДЬ!

Спустя пару лет, немного повзрослев, Верочка начала читать книгу Катаева «Белеет парус одинокий» и, наткнувшись на сцену стычки двух упрямцев – флегматичного отца с биноклем и его капризули дочки («Папа, мне хочется пить». – «Хочется, перехочется, перетерпится»), – моментально воскресила в памяти тот давний пляжный эпизод.

Дяденька, торгующий кукурузой, громогласно зазывал отдыхающих, нахваливая свой товар:

– Кукуруза-самолёт залетает прямо в рот!

И не было ничего вкуснее этой варёной, сочной, душистой, чуть пересоленной кукурузы, янтарные зёрнышки которой лопались во рту, обжигая язык…

А однажды папа купил кулёк мелких креветок (здесь они назывались «рачки» с ударением на «а») и угостил Веру. Поначалу она смотрела на этих недосуществ, похожих на оранжевых жуков, с подозрением, но затем попробовала и разохотилась – рачки щёлкались легко и весело, как семечки («семки», – говорили местные).

Вообще, так вышло, что их семья разбилась на пары: отец больше всего времени проводил с младшей дочкой, а мачеха – с Диной. Это получилось не специально – просто, по заключению врача, Верочка и её папа были здоровы, как быки, и не требовали никакого особого санаторного лечения. Самое большее, что мог порекомендовать им местный доктор, – это плавание в бассейне, но отец с дочерью предпочитали свежий воздух и море.

Что касается Снежной королевы, то, как она заявляла, у неё имелся целый букет хронических заболеваний – от неустойчивой нервной системы до проблем с пищеварением. Ей назначено было полное комплексное лечение: и грязи, и массаж, и минеральные воды, и электростимуляция… Дина же с младенчества обладала хрупким здоровьем, часто простужалась и болела, поэтому ей тоже предписали ежеутренние процедуры: ингаляции, КУФ-терапию и форез.

Утро начиналось всегда одинаково. Верочка, жаворонок по натуре, вскакивала с постели в семь часов, как штык. Отец уже ждал её. Мачеха с Диной продолжали мирно посапывать в своих кроватях – невозможно было заставить их подняться раньше завтрака.

Сначала Вера с папой совершали небольшую пробежку по аллеям парка, а к восьми часам утра приходили на спортивную площадку, куда уже потихоньку стягивались остальные – сонные и зевающие – отдыхающие. Зарядку проводил физрук, он же плаврук – энергичный молодой человек по прозвищу «Так Закалялась Сталь», потому что его настоящими именем и отчеством были Вилен Сталиевич.

– Построились, подравнялись… Р-р-раз, два! – бодро выкрикивал Так Закалялась Сталь, с плохо сдерживаемым отвращением оглядывая обрюзгшие и дебелые тела сорокалетних баб и их одышливых супругов. Верочкин папа был едва ли не единственным, кто доставлял истинное эстетическое удовольствие всем, глядящим на него, – загорелый златокудрый греческий бог, не меньше.

Отдыхающие, испуганно втянув необъятные животы, маршировали под ритмичное «р-р-раз, два» и моментально покрывались потом. Отец с Верой только исподтишка переглядывались и сдержанно хихикали. Так Закалялась Сталь сурово таращил глаза и, наконец, объявлял помилование:

– За-а-акончили упражнение!.. Можете приступать к водным процедурам.

Взопревшие отдыхающие с облегчением разбредались по своим корпусам, а Так Закалялась Сталь с надеждой выкрикивал им вслед:

– Напоминаю, что в нашем санатории имеется теннисный корт, а также баскетбольная и волейбольная площадки. Ещё можете обращаться ко мне за ракетками для бадминтона. Помните, товарищи: в здоровом теле – здоровый дух!

Однако все его страстные призывы находили не слишком горячий отклик: мало кто всерьёз интересовался спортом, думая, что сбалансированное санаторное питание и купание в море – уже залог волшебного появления у всех сильной и стройной фигуры. Вместо того чтобы гонять мяч на площадке или махать ракеткой, большинство взрослых в минуты досуга предпочитало игры в карты или домино.

Отец с Верочкой возвращались в номер, по очереди умывались и принимали душ, а затем принимались будить сонное царство. Снежная королева раскачивалась-просыпалась медленно, тяжело, и Дина, глядя на мать, тоже недовольно похныкивала. Однако к десяти утра всё семейство благополучно прибывало на завтрак в столовую.

Кормёжка по утрам не баловала разнообразием: какая-нибудь каша, хлеб с маслом, кусочек сыра, колечко копчёной колбасы и варёное яйцо. Реже – омлет, приготовленный в духовой печи, или творожная запеканка с изюмом. Детям подавали какао, взрослые же могли угоститься кофе с молоком. У отца с Верочкой после всех активных утренних упражнений аппетит был отменный, и они съедали свои порции до последней крошки. Мачеха же едва притрагивалась к еде, и Дина – маленькая материнская копия – брезгливо размазывала кашу по тарелке и жевала один лишь сыр.

Затем отец с Верочкой снова были предоставлены сами себе – наступало время лечебно-оздоровительных процедур. Снежная королева и Дина расходились по своим кабинетам, а Громов с дочкой бежали на море. Нужно было успеть выкупаться до обеда – пока ещё пляж не был запружен курортниками. Те обычно приходили на берег в самое неблагоприятное время, в полуденный зной, и жарились под злым солнцем, нещадно обгорая и облезая при этом. У самого входа на пляж возвышалась большая табличка с полушутливым-полусерьёзным объявлением: «КТО УТОНЕТ – БОЛЬШЕ КУПАТЬСЯ В МОРЕ НЕ БУДЕТ!», а на каждой местной урне было написано предупреждение: «ЗА МУСОР МИМО – ПРОКЛЯНУ!»

В первом часу дня Вера с папой уходили с пляжа и направлялись в местную библиотеку – за новой книжкой. Оба были заядлыми книжными червями и читали запоем. Вера с удовольствием взялась за «Приключения Незнайки и его друзей», а к концу смены осилила и «Незнайку в Солнечном городе», и даже «Незнайку на Луне» – правда, в последней книге она далеко не всё поняла.

Далее наступало время обеда. Кормили супом на первое, какими-нибудь котлетами, жареной рыбой или гуляшом на второе, а также витаминным салатом из свежих овощей. На третье был компот из сухофруктов, реже – из свежих яблок. «Это на юге-то», – брезгливо кривила губы мачеха, вытряхивая из стакана разваренный сморщенный чернослив. Как и за завтраком, она почти ничего не ела, кроме нескольких ложек салата и небольшого количества мяса. Правда, на этот раз Дину заставляли хотя бы доесть суп – Снежная королева могла себе позволить сидеть на постоянных диетах, но у дочери всё-таки был растущий организм, которому требовалось нормальное питание.

После обеда весь санаторий погружался в анабиоз. Кто-то спал, кто-то просто валялся с книгой или газетой на кровати – во всяком случае, желающих гулять по жаре не находилось. Даже на тенистых дорожках парка было тихо и пустынно, а на пляже оставались лишь отъявленные камикадзе, и те под зонтиками.

Снежная королева с Диной устраивали себе полноценный тихий час. Девочка спала, а мать просто возлежала на кровати с какой-нибудь омолаживающей маской на лице или полировала пилочкой ногти. Ни за какие коврижки она не согласилась бы выйти в это время суток под палящее солнце – это было губительно для кожи и вызывало ранние морщины и старение. Но отцу с Верой не сиделось на месте: они устремлялись в город, тем более что правилами санатория это не было запрещено.

Громов уже бывал прежде в Одессе и теперь с удовольствием устраивал для младшей дочери увлекательные экскурсии. Вера пришла в восторг от ментальности этого города. Ей казалось, что все люди здесь – удивительно приветливые, радушные и какие-то родные. Слушая певучий и искромётно-юморной одесский говорок, она постоянно вспоминала бывшую соседку по коммуналке – Таньку.

Наиболее колоритным Вере предсказуемо показался знаменитый городской рынок – Привоз. Лучше всего, конечно, было бы ехать туда с утра, но и днём оставалось что посмотреть. Им с отцом не нужна была рыба, но они всё равно с удовольствием прогуливались между рядами, присматривались, приценивались, перебрасывались шуточками с продавцами.

– Свежая у вас камбала? – спрашивал папа.

Жирная, плоская, вкусная даже с виду, сырая камбала поблёскивала чешуёй и как будто подмигивала им слюдяным глазом. Полная продавщица с выпирающими из фартука, как сдобное тесто из кадки, телесами оскорблённо отмахивалась:

– Шо за вопрос?! Только сейчас из моря.

Впрочем, самую свежую рыбу было видно и так, без вопросов – она прыгала и извивалась на прилавках. От богатства ассортимента начинало рябить в глазах: тюлька, сельдь, карпы, сардины, бычки, судак, форель, караси… Вера очень удивлялась названию некоторых видов рыб: к примеру, её ужасно веселила надпись «сардель черноморская», а тюльку здесь именовали и подписывали нежно – «тюлечка». Практически каждая табличка с названием рыбы сопровождалась припиской «Очень вкусная!!!». Проходя между рядами, девочка весело взвизгивала, когда её обдавало пахучими брызгами с обеих сторон.

– Разделочка бесплатная, – радушно предлагали продавцы. – Берите рыбку, товарищи, сильно шикарная рыбка, отвечаю!

Затем переходили к прилавкам с вяленой, сушёной, солёной и копчёной рыбой. Здесь было круче: можно было не просто смотреть, но и бесплатно пробовать товар. Отец с Верой налегали на копчёную скумбрию с золотистой масляной шкуркой.

– Мужчина, – в шутку обижалась какая-нибудь очередная пышная дебелая торговка лет сорока пяти, – шо вы только на мою рибочку смотрите? Взгляните на меня, я – симпатичная, к тому же разведена. Таки вы женаты?

Отец заливисто хохотал и галантно отвечал каким-нибудь витиеватым комплиментом.

В изобилии имелись здесь и креветки, и мидии, и живые оранжево-коричневые раковины с тёмными моллюсками внутри – такие ракушки были у Таньки-одесситки в серванте, и она называла их рапанами.

Один прилавок сменялся другим. Вера чувствовала себя, как в музее: столько всего здесь было интересного! Мясные ряды – парная телятина и свинина, копчёная грудинка, сало… Молочные ряды – творог, огромные влажные головы сыра, сливки, сметана, масло… Овощные ряды – табличка «Не массажировать» на свежих помидорах… Она с огромным удовольствием прислушивалась к диалогам между продавцами и покупателями (многие из них годы спустя ей доводилось читать в Интернете как анекдоты, и если бы Вера не слышала их собственными ушами, то никогда не поверила бы, что все эти шутки – реальны).

– Да что ж у вас яблоки такие страшные?! – возмущалась сухопарая долговязая мадам.

– Женщина, вашу внешность тоже есть куда критиковать, но я таки молчу! – торжествующе выпаливала продавщица.

Впрочем, среди одесского говора Вера и сама чувствовала себя, как рыба в воде. Фразочки неугомонной соседки Таньки волшебным образом всплывали в памяти, и Вера, незаметно для самой себя, начала говорить «нате вам», «таки да», «режик» вместо «ножик», а также фирменное Танькино выражение «шо-то я не пОняла» с ударением на «о». Врождённый музыкальный слух позволял ей правильно интонировать, и отец только покатывался со смеху, когда дочка изображала перед ним коренную одесситку.

К слову, о Таньке: в конце концов, та встретила своего «пристойниго чоловика» и укатила с ним в Израиль. Что интересно: из всех своих бывших соседей она писала письма только старой деве Варваре, с которой прежде безостановочно скандалила. А теперь же каждое своё послание Танька начинала нежными словами: «Душа моя…» В общем, можно сказать, что женская судьба у Таньки удалась: она ещё успела родить супругу сына, а тот, много лет спустя, эмигрировал в Америку и женился на местной даме. Внуков своих энергичная одесситка видела лишь по фотографиям да видеозвонкам. Скайп ей, кстати, очень понравился: «Посмотрите, шо за вещь! – восторженно говорила она. – Вроде бы у нас дома гости, а кормить их не надо».

Впрочем, знаменитый одесский юмор можно было услышать не только на Привозе. Гуляя по Дерибасовской, садясь в трамвай, спускаясь по Потёмкинской лестнице к морвокзалу, отец с дочерью продолжали внимать перлам, которые раздавались со всех сторон.

– Передайте на билет кондуктору, пожалуйста!

– Ай, не морочьте мне мозги! Зачем кондуктору билет? Он же едет совершенно бесплатно!

Или разговор двух кумушек, степенно прогуливающихся под ручку по Городскому саду:

– Шо слышно, говорят, Софочку взяли замуж?

– Вы знаете, таки да! Но только между нами – ну шо там вже осталось брать?!

Папа привёл Верочку к Оперному театру – зданию невероятной красоты.

– Здесь, на этой сцене, неоднократно пела твоя бабушка, – сообщил он с гордостью.

Вера, поёжившись, вспомнила, что совсем не занималась вокалом со времени приезда в Одессу, и дала себе слово наверстать упущенное в оставшиеся дни.

Налюбовавшись дивной архитектурой театра, отец с дочерью направились к Потёмкинской лестнице.

– Это уникальное сооружение, – сказал отец, – вот посмотри: если глядеть сверху вниз, лестница не сужается, вопреки законам оптики.

С верхних ступеней открывалась прекрасная панорама Одесского залива, гавани и порта. Громов с Верой спустились к морвокзалу.

– Ну что? Хочешь прокатиться на кораблике? – подмигнув, спросил отец.

Верочка, конечно же, очень хотела, но, непонятно почему, вдруг ответила:

– Надо будет всем вместе сюда прийти и покататься. С Диной и Снеж… с тётей Олей.

Отец виновато заморгал и спохватился:

– Да, ты права… Им, наверное, тоже хотелось бы поразвлечься.

До этого ему не приходило в голову, что жена и старшая дочь могут чувствовать себя в чём-то ущемлёнными. Однако Верочка каким-то невероятно сильным, не детским, но женским чутьём догадалась, что атмосфера накаляется, и что долго терпеть эту идиллию «папа + новая дочка» мачеха не станет.

Они возвращались в санаторий обычно часам к пяти-шести вечера. Громова с Диной в это время как раз уходили с пляжа – клонящееся к закату солнце мачеха уже не находила опасным и позволяла себе и дочери немного поплавать в море. Встречались все члены семьи в номере, скупо обменивались новостями, случившимися за день, переодевались и шли на ужин (фрукты, булочка или пирожок, какая-нибудь курица, стакан кефира и реже – сока).

Оставшееся до сна время можно было скоротать в киноконцертном зале – там либо показывали фильм, либо устраивали очередное представление местной самодеятельности, в которую зачастую вовлекали и самих курортников.

Так одинаково проходили дни в «Морской звезде» – вернее, одинаковыми они были для мачехи и Дины, а отец с Верочкой организовывали свой досуг куда более разнообразно. И вот на исходе второй недели, наконец-то, случилось то, что и должно было рано или поздно случиться, – грянул гром. В тот самый злополучный день, когда Вера великодушно отказалась от морской прогулки на теплоходе, Ольга Громова поняла, что с неё довольно.

Дети уже заснули в своей комнате, и Снежная королева обрушила на мужа весь свой гнев.

– Ты что, – свистящим шёпотом поинтересовалась она у Громова, – окончательно совести лишился?

– В каком смысле? – растерялся муж, хотя прекрасно догадывался, откуда ветер дует.

– Мы с Диной тебя совсем не видим! Ты целыми днями пропадаешь где-то с этой… с этой девчонкой!

– Мы просто гуляем, Оль, – оправдался он. – Не сидеть же в номере, как привязанным… Тем более и лечения нам никакого не назначили.

– Гуляют они, – насмешливо передразнила жена. – Что-то ты загулялся, мой дорогой. Настолько, что совсем забыл о своей родной дочке!

Громов нахмурился.

– Что ты несёшь? Я могу понять твою неприязнь к Верочке, но не забывай, что они мне обе родные – и Дина, и Вера… И каждую из них я люблю.

В глубине души он боялся признаться даже самому себе, что с малюткой ему куда интереснее проводить время, чем со старшей дочерью.

– Но мы с Диной отошли у тебя на второй план! – воскликнула она, забывшись и повышая голос.

Шум разбудил Верочку. Услышав из соседней комнаты раздражённые голоса отца и мачехи, она замерла на своей кровати, боясь пошевелиться.

– Это неправда! – сердито выговорил папа. – Никто и никогда не заменит ваше с Диной место в моём сердце.

Вырванная из контекста, эта фраза произвела на девочку ошеломляющее впечатление. Ей казалось, что у них с отцом установилась потрясающая родственно-дружеская близость, им было так весело и хорошо вместе, и вдруг…

Далее родители, опомнившись, снова перешли на торопливый сбивчивый шёпот. Вера уже не могла разобрать ни слова, но услышанного было ей вполне достаточно. Значит, всё это – лишь обман. Иллюзия… Отец никогда не любил Верочку, и она никогда в жизни не сможет стать ему хотя бы вполовину так же дорога, как старшая дочь. Она всегда будет чужой в этой семье. Её хрупкий, придуманный мир рухнул в одну секунду.

Затем родители перестали ссориться. До девочки долетели смутные непонятные звуки – прерывистое шумное дыхание, ритмичный скрип казённого матраса, приглушённое постанывание мачехи… Она совершенно не понимала, что происходит в соседней комнате, но ей вдруг сделалось нестерпимо стыдно и больно. Натянув одеяло на голову и уткнувшись в подушку, девочка беззвучно, горько и безнадёжно заплакала.

С той самой ночи Вера под любым благовидным предлогом стала отказываться от совместных пробежек и прогулок с отцом. По утрам она врала, что хочет спать, отворачиваясь лицом к стене, а после обеда тут же сбегала, придумывая себе кучу несуществующих дел. Отец заметно огорчался, не понимая, что вдруг случилось с Верой, но не решался настаивать, помня о разговоре с женой и боясь её снова ранить. Если отправлялись куда-то все вместе – Вера не возражала против таких прогулок, но вдвоём с отцом больше никуда не выходила до самого конца смены.

Откровенно говоря, без поддержки отца она моментально почувствовала себя забытой и неприкаянной, хоть и не признавалась в этом из гордости даже самой себе. Общаться в санатории было решительно не с кем. С сестрой Вере было откровенно скучно, и она по возможности избегала её общества. Впрочем, Дина тоже не стремилась к общению с младшей сестрой – та её зверски раздражала.

Вера всюду таскалась со своей жар-птицей – это был её талисман. Дина не понимала, почему затрапезная игрушка так много значит для младшей сестры, не понимала и бесилась, что Верочка не завидует и никогда не просит её кукол, мишек, конструктор… Дина привезла в санаторий своих Барби и теперь пыталась снискать популярность у местной детворы, тоже отдыхающей в «Морской звезде». Ей даже удалось заполучить в рабыни несколько местных девчонок – те пришли в восторг от американских кукол невиданной красоты и таскались за Диной по пятам. Они готовы были бесконечно угощать её конфетами, фруктами и сладостями – лишь бы та дала подержать куклу хотя бы на одну минуточку. Дина строго засекала время – пока девчонки благоговейно замирали над Барби, боясь на неё даже дышать, она, поглядывая на часы, лакомилась очередным подношением, каким-нибудь персиком или виноградом. Вере это казалось нелепым и унизительным.

Вскоре и у неё появились собственные приятели: два брата-близнеца, загорелые дочерна, с выгоревшими на солнце волосами и пронзительными голубыми глазищами. Они были коренными одесситами с Молдаванки. Вера издали приметила их белые головы, когда братья околачивались возле санатория – правда, по ту сторону изгороди. Внутрь, конечно, их никто бы не пустил…

Вера, никогда не бывшая церемонной цацей, приблизилась к забору и запросто окликнула их. Мальчишки с живостью отозвались – им тоже было скучно, и потрепаться о том о сём с настоящей столичной курортницей вполне сходило за небольшое приключение.

Близнецов звали Виталиком и Дениской, и отличить одного от другого не представлялось никакой возможности – во всяком случае, так показалось Вере. Оба должны были осенью пойти во второй класс. Они росли в шумной и многодетной одесской семье. Старший брат, Гриша, уже второй год служил в морфлоте. Помимо Виталика и Дениса, имелась ещё младшая сестрёнка Ксанка трёх лет – «сеструха» или «малАя», как с грубоватой нежностью называли её братья.

Близнецы были вольными детёнышами улиц и дворов. О, знаменитые дворы Молдаванки!.. Цветущие палисадники, деревянные хлипкие заборчики, выкрашенные зелёной краской, многочисленные пристройки к домам и веранды, голубятни на крышах… Вся жизнь мальчишек, с самого их рождения, протекала не дома, а на воздухе. Мать купала их в цинковом корыте прямо во дворе, одновременно развешивая на верёвках выстиранное прежде в том же самом корыте бельё. Здесь же, у ног матери, малыши ползали и копошились в траве и пыли, играя с камушками, ракушками или жучками, пока мать варила в тазу абрикосовое варенье или чистила рыбу, не желая разводить «такой грязь» на своей кухне. Жаркими летними ночами, когда в доме становилось совсем душно, мальчишки спали валетом на старой раскладушке – тут же, во дворе, под акацией. Днём они бесстрашно исследовали катакомбы, купались на диких пляжах, ныряли за мидиями и отдирали их от камней на дне, царапая в кровь руки, а затем жарили добычу прямо на берегу, на разведённом наспех костре…

Когда Верочка слушала их рассказы, у неё горели глаза. Вот это жизнь! Вот это приключения! Настоящие, как у Тома Сойера и Гекельберри Финна! Не то что у неё – ноты, гаммы, «вот иду я вверх – вот иду я вниз»…

Они стали встречаться каждый день. Вера одним махом взлетала на забор, и мальчишки вдвоём ловили её на той стороне. К счастью, ни отец, ни мачеха, ни Дина ни разу не застигли её на месте преступления. Громов сошёл бы с ума, если бы узнал, что дочь самовольно покидает территорию санатория, а главное – чем она занимается на «свободе». Он пребывал в счастливой уверенности, что Вера гуляет с кем-нибудь из детей местных курортников.

Виталик с Дениской учили её гонять мяч, лазали по чердакам и крышам, прыгали со скал в море, бегали в порт встречать и провожать корабли… Она выменяла у близнецов кучу восхитительных вещей, настоящих сокровищ, среди которых были и засушенные крабы, и морские коньки, и диковинные прекрасные ракушки, которые мальчишки добывали в порту у советских и иностранных моряков… Все ракушки имели мудрёные названия: тигровые ципреи – пятнистые, с округлыми глянцевыми бочками; продолговатые стромбус листера цвета песка; коричнево-жёлтые кансла; дивные разноцветные гребешки… Взамен Вера отдала пацанам набор открыток с видами Москвы, олимпийские значки с мишкой и календарики – с «переливающимися» или просто объёмными картинками. Обе стороны были чрезвычайно довольны итогами сделки.

Верочка, в общем-то, совсем не была скупа – она охотно делилась затем своей добычей с санаторскими детьми и даже со старшей сестрой. Дину, однако, это ещё больше злило и обижало. Ей казалось, что Вера нарочно хочет попрекнуть её, унижая своей добротой и щедростью. Она раздражалась и специально провоцировала девочку – к примеру, требовала подарить ей заветную жар-птицу. Дина прекрасно знала, что это было единственной вещью, с которой младшая сестра ни за что не согласилась бы расстаться.

В конце концов, улучив однажды момент, Дина вырвала брелок у замешкавшейся Веры из рук и швырнула в бассейн с торжествующим криком:

– Как ты мне надоела! Носишься со своей жар-птицей, как дура!

Вера в ту же секунду, не задумываясь, сиганула в бассейн вслед за птичкой – как была, прямо в одежде. Никто и охнуть не успел. Вера тут же с головой ушла под воду. Она не тонула – просто, задержав дыхание, изо всех сил пыталась вслепую нащупать на дне свой крошечный вьетнамский сувенир. На счастье, поднялся крик и переполох, в бассейн нырнуло несколько мужчин, и девочку тут же вытащили на поверхность. Никто даже испугаться толком не успел. Сама Вера только откашливалась и отплёвывалась, в мокром кулачке крепко, почти судорожно, стискивая драгоценный брелок.

– Ты что?! – завопил кто-то из спасателей, тряся девочку за плечи. – Жить надоело?! Куда тебя понесло? Вот я родителям твоим сообщу!

Верочка, сфокусировав совершенно ошалевшие глаза на его лице, прохрипела:

– Поскользнулась…

До номера обе девчонки шли молча. С трудом удалось убедить взрослых в том, что Вера в порядке и что её отца извещать не следует. Дина виновато и пристыженно молчала. Уже перед самой дверью она умоляюще дёрнула Веру за мокрый рукав:

– Не говори папе, что это всё из-за меня. Давай тоже наврём, что ты просто поскользнулась и упала… Ну пожалуйста, Вер. Не скажешь ему, что случилось на самом деле?

И не было в её тоне больше ни высокомерного превосходства, ни презрения, ни язвительности – только страх перед возможным наказанием и удушающее чувство собственной вины.

Верочка искоса взглянула на старшую сестру и коротко бросила:

– Не скажу.

Приближался конец смены.

Массовики-затейники и отдыхающие решили совместными усилиями организовать конкурс «Алло, мы ищем таланты». Праздничный концерт должен был состояться в последний вечер. К великому удивлению Громова, Верочка решила участвовать в конкурсе. Откуда же ему было знать, что дочь ещё с детского сада совершенно не боялась выступлений на публике и прекрасно чувствовала себя под десятками посторонних взглядов. Вспомнив, что мать говорила о таланте Верочки, он только пожал плечами и неуверенно согласился:

– Ну, если тебе так хочется… участвуй, конечно. Желаю удачи.

Всю оставшуюся неделю, во время тихого часа, Вера бегала в зал на репетиции. Набралась уйма желающих продемонстрировать свои таланты: кто-то пел, кто-то играл на гитаре, кто-то готовил танец, а кто-то даже грозился сразить публику удивительными фокусами. Возраст конкурсантов колебался от детского до пенсионного. Общий уровень участников, объективно говоря, едва ли можно было оценивать выше среднего, и даже маленькая Верочка это прекрасно понимала. Оставалось надеяться только на благосклонность почтенной публики и личную симпатию к конкурсантам.

Верочка выбрала для конкурса песню «Прекрасное далёко». Когда девочка выводила её своим звонким, чистым, хрустальным голосом, невозможно было не расчувствоваться. Тучная аккомпаниаторша бегала по клавишам старенького пианино «Красный октябрь» пухлыми сарделеобразными пальчиками с пунцовым маникюром и звучно трубила носом от нахлынувших эмоций.

– Шо я имею вам сказать за эту девочку? – пафосно изрекала она, закончив играть и высмаркиваясь, наконец, в белоснежный платочек. – Эта девочка будет иметь шикарную карьеру, или не будь я Мирьям Абрамовна!

Главной соперницей Веры была знойная девица двадцати восьми лет из Перми, рыжеволосая, стройная и ногастая. Слуха у неё не наблюдалось ни малейшего, а вот артистизма – хоть отбавляй. Она исполняла песню Пугачёвой «Айсберг», и это было настоящее шоу!

– А я про всё на свете с та-абою забываю, а я в любовь, как в море, бросаюсь с га-аловой… – страстно завывала певица, прижимая ладонь к сердцу. На самой высокой ноте голос её набирал силу, и она пронзительно вопила в микрофон:

– А ты такой хал-лодный, как айсберг в акиа-а-ане, – затем делала вдох полной грудью, возводила ясные очи к потолку и оглушительно продолжала на выдохе, – и все твои печали под тёмнаю-у-у вадо-ой!..

Верочка морщилась от звука её зычного голоса и одновременно смеялась до слёз. Вокалисткой, быть может, пермячка была и никакой, зато актрисой – знатной.

Членами жюри назначили четырёх человек: директора санатория, главного повара, завхоза и физрука (он же плаврук, он же Так Закалялась Сталь). Поболеть за Верочку пришло всё семейство в полном составе. Правда, непонятно было, явились ли мачеха с Диной ради Веры, или же они просто решили скоротать вечер от скуки, а мачеха – заодно и «выгулять» вечернее шёлковое платье, которое в санатории больше некуда было надеть. Девочка с удивлением и радостью заметила, что Снежная королева надела к своему чёрному платью бусы из мелких белых ракушек – Верин подарок. Она делала их сама, старательно нанизывая хрупкие раковинки на длинную крепкую нитку, и раздаривала затем всем желающим. Подарила, разумеется, и мачехе, и сестре. Те изумились, но приняли Верины самодельные сувениры с благодарностью. Вообще, к концу смены отношения внутри этой четвёрки несколько наладились, словно южное солнце растопило стылый сердечный холод и всеобщее настороженное недоверие…

Конкурс талантов вызвал предсказуемый ажиотаж среди отдыхающих и работников «Морской звезды» – зал был заполнен полностью. Верочка, впрочем, совсем не волновалась. То ли понимала, что это не судьбоносный конкурс и от его исхода всё равно ничего в её судьбе не зависит. То ли просто была уверена в своих силах – знала, что споёт хорошо, а остальное неважно.

Сначала слово взял директор санатория. Он произнёс длинную пространную речь о том, что за эту смену курортники и служащие сроднились, став не просто единым коллективом, но и настоящей большой семьёй. Разумеется, выражал надежду, что отдыхающие подправили своё здоровье и будут покидать «Морскую звезду» обновлённые, поправившиеся и повеселевшие. Ну, а затем, наконец, начался сам конкурс.

Что только не показывали со сцены в тот вечер!.. Кто только не выступал!.. Особым успехом у публики пользовались слезливые дворовые песни сомнительного качества и соответствующего исполнения, под собственный гитарный аккомпанемент – к примеру, вирш о маленькой Мэри и об изменнике Артуре:

– …Но не проснётся никогда, ша-лу-ла-лу-ла,

И не окинет больше взглядом.

Раздался выстрел из окна, ша-лу-ла-лу-ла,

Артур упал с любимой рядом!

Исполненную Верочкой песню приняли овациями – и непонятно было, что больше тронуло публику: то ли сам голос, пронзительный и светлый, как слеза, то ли возраст маленькой участницы, которой так подходила по смыслу выбранная ею песня.

– Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь!

От чистого истока в прекрасное далёко,

В прекрасное далёко я начинаю путь…

Кланяясь со сцены, Вера видела, как горделиво и торжествующе аплодирует ей отец, сидящий во втором ряду. Мачеха с Диной тоже хлопали и даже благосклонно улыбались.

Победила, по решению членов жюри, та самая пермячка с «Айсбергом». Ей был вручён специальный диплом от санатория, а также корзина местных фруктов и бутылка «Советского шампанского» со знаменитого одесского завода, имеющего многолетнюю историю и неофициальное название «завод шампанских вин и дамских грёз имени Генриха Редерера».

Вере же достался приз зрительских симпатий – именно её публика принимала наиболее горячо. Девочке тоже вручили диплом и мягкую игрушку – здоровенного кудрявого льва почти с неё ростом.

– Бабушка будет тобой гордиться, когда мы ей расскажем. – Отец радостно приобнял дочку за плечи.

Верочка смущённо кивнула, думая о том, что не исполнила наказ Риммы Витальевны и не занималась вокалом ни дня. Быть может, её участие в конкурсе послужит хотя бы небольшим оправданием – бабушка увидит диплом и смягчится. Но, откровенно говоря, больше всего на свете девочка сейчас грустила о том, что настала пора уезжать. Она ещё не успела сполна насладиться Одессой, и ей дико жаль было покидать этот невероятный город, который она полюбила всем сердцем…

На следующее утро, когда практически все вещи уже были уложены, Вера улучила минутку и улизнула – нужно было попрощаться с близнецами. Те ждали её в привычном условленном месте, по ту сторону забора.

– Держите, – запыхавшаяся Вера перекинула через ограждение своего выигранного льва, а сама перелезать не стала. Виталик с Дениской быстро поймали игрушку и осмотрели её с недоумением.

– Это что?

– Это вашей малой… подарок от меня. – Верочка улыбнулась. – Берите-берите, ей должно понравиться!

Братья расцвели совершенно одинаковыми счастливыми улыбками.

– Верка!.. Спасибище!!! Ты настоящий пацан!

Почти двадцать лет спустя Вера встретилась с одним из братьев, гуляя по Брайтон-Бич. Она уже давненько обосновалась в Нью-Йорке – сначала окончила тамошнюю школу искусств, затем поступила в музыкальный театр на Бродвее, но эта часть города была ей доселе незнакома. Вера бродила по знаменитому «русскому» району и не верила своим глазам: где она? Ну, точно не в Америке. Но и не в России… Может быть, она волшебным образом перенеслась обратно в СССР? Со всех сторон слышалась русская речь – вернее, дикое смешение различных наречий и акцентов постсоветского пространства. Пестрели афиши концертов Максима Галкина, Верки Сердючки и группы «ВИА Гра». Яркая реклама на одном из магазинчиков гласила: «Мы имеем продукты из России по смешным ценам!»

По слухам, в магазине «У Мони за углом» продавался лучший чёрный хлеб в городе, и Вера решила туда заглянуть. Американцы почти не ели мягкого хлеба, предпочитая тосты, и Вере порою очень не хватало нормального, человеческого бутерброда с колбасой или даже с селёдкой. Она зашла в магазин и принялась изучать ассортимент товаров, как вдруг прямо из-за прилавка ей навстречу вывалился здоровенный богатырь с соломенными волосами, настоящий русский Иванушка, и торжествующе взревел:

– Вер-р-рка!

Оказалось, это Виталик из Одессы. Вера ахнула. Они обнялись и оба немного прослезились. Как выяснилось, Виталик – владелец этого магазина на паях с отцом, у них семейный бизнес. Сеструха Ксанка, она же малая, учится в местном колледже, у неё всё хорошо. Сам Виталик женат, и его супруга беременна уже третьим ребёнком. Старший брат Гриша, служивший некогда в морфлоте, обосновался в Канаде, у него там своя семья.

– Слушай, Вер, ну ты вообще такая же! – восхищённо повторял Виталик, заглядывая ей в глаза. – Я тебя сразу узнал… Ты замужем?

– У меня есть бойфренд, – отозвалась она и тут же с любопытством спросила:

– А что Дениска? Он-то где и как?

Виталик помрачнел лицом и скупо обронил:

– Разбился на мотоцикле в девяносто третьем…

Чтобы разрядить обстановку, Вера позвала Виталика с супругой на своё вечернее представление. Он был страшно смущён и горд этим приглашением. На спектакль явился с огромным букетом цветов… Тесной дружбы между ними не случилось, оба были занятыми взрослыми людьми, жившими на разных концах Нью-Йорка, но всё же Вера потом частенько видела его светлую голову в зрительном зале. Виталик не навязывался, он просто наслаждался мюзиклом и пением Веры. Через три года она уехала обратно в Россию, и их хрупкая связь поддерживалась лишь редкими взаимными «лайками» на фейсбуке. А ещё через несколько лет Виталик сменил свой аватар на «жовто-блакитний» и удалил Веру из друзей. На её робкие попытки выяснить, что случилось, он доходчиво ответил, что ненавидит всех клятых москалей-оккупантов за то, что они напали на его Родину. Вот так нелепо их отношения окончательно оборвались…

Пока ждали отправления поезда на Москву, Вера с какой-то обречённой жадностью впитывала в себя напоследок краски, запахи, лица и диалоги, окружающие её.

Рядом на перроне оживлённо разговаривали две женщины – пожилая и молодая, судя по всему, бывшие некогда свекровью и невесткой.

– Я такая радостная! – бесконечно повторяла молодая, обнимая пожилую за плечи.

Та вторила ей в унисон:

– А я-то какая радостная видеть тебя! Ты даже не представляешь, какое это шасье – видеть родное лицо! Как мне все надоели!

– Осе привет большой передавайте! И его новой жене тоже! Скажите, шо я вас всех беззаветно люблю, у меня ближе вас никого нет!

– Передам, передам! Я сама со всеми Осенькиными дамами дружу. И даже с Людой дружу, первой его женой, так мы с ней мило дружим! – Свекровь с умилением возводила очи к небу. – Он же, паразит, женщин меняет, как перчатки, я таки должна к каждой приспосабливаться! И с Лесей общаюсь, от которой двойня. Но сколько вже можно?!

Наконец, объявили их поезд. Мачеха, измученная жарой и долгим ожиданием, вполголоса ворчала, что обратно надо было тоже лететь самолётом – Бог с ним, с плохим самочувствием, как-нибудь перетерпели бы. Но зато (повезло!) на четверых у них было отдельное купе, так что никто не побеспокоил бы их до самого окончания поездки.

Поезд тронулся. Он увозил Веру всё дальше и дальше от города «у Чёрного моря», и она тихонько плакала. Плакала горько и одновременно сладко, сама, пожалуй, не в силах толком объяснить себе причину своих слёз. Просто душа её, как губка, была насквозь пропитана этим ярким, сумасшедшим, нереальным и волшебным городом…

1994 год

Вера открыла дверь своим ключом и, прежде чем войти в квартиру, тщательно стряхнула с зонта оставшиеся дождевые капли, а затем вытерла подошвы сапог о половичок, лежащий перед входом.

В Москву пришла безрадостная, мокрая, серая осень. Вечерами начали раньше зажигаться лампы, и всё неохотнее становилась каждая вылазка из дома, в промозглую стылость. Сидеть бы в тепле, на кухне, согреваться чайком с вареньем и грызть сушки под какую-нибудь «Просто Марию» или «Санта-Барбару»… Верины одноклассницы все как одна подсели на новый молодёжный сериал «Элен и ребята», и сама Вера, не сумев остаться в стороне от общей истерии, следила за перипетиями жизни французских студентов не без интереса. Бабушка, впрочем, ворчала, что этот сериал не несёт никакой идеи и оттого не представляет ценности для внучек.

– Какие-то они все… оторванные от реальной жизни, – комментировала Римма Витальевна происходящее на экране. – Об учёбе вообще не думают, на уме только любовь-поцелуи, посиделки в кафе, спортзал да музыка. Да и поёт эта самая Элен неважно – тоже мне певица.

Вера повесила мокрый плащ в прихожей и в изнеможении бросила сумку на стул. Она жутко проголодалась и устала после семи уроков. Нагружали их в гимназии по полной программе, что уж тут говорить…

Из комнаты показалось взволнованное лицо старшей сестры. Она приболела и вот уже несколько дней не ходила в школу.

– Это ты? – протянула Дина разочарованно. – Что так рано?

– Ну извини, что побеспокоила, – усмехнулась Вера, направляясь прямиком на кухню. – Как-то неохота болтаться по улицам под дождём… А в чём дело? Ты кого-то ждёшь?

– Илья должен зайти, он звонил, – со вздохом произнесла сестра. – У него занятия в три часа заканчиваются.

Илья Кондратьев, он же Иисусик – так ласково шутя звала его Вера, – был студентом Московской консерватории, как и его сестра Надя. Вера тоже планировала поступать туда после школы, на вокальное отделение, и поэтому Илья частенько звал её с собой на концерт какого-нибудь певца или музыканта. Девочка с удовольствием принимала все его приглашения, несмотря на то, что знала – Дина будет ревновать.

Ни для кого не было секретом, что семьи Громовых и Кондратьевых планировали свадьбу своих старших детей. Дина с детства знала, что ей суждено стать невестой Ильи. Илья рос с привычной мыслью о том, что они с Диной рано или поздно поженятся. Однако, если Дина всегда, сколько себя помнила, была влюблена в Илью, то сам потенциальный жених особого расположения к ней не высказывал. Нет, он прекрасно относился к Дине, считал её хорошей подругой, но… положа руку на сердце, даже с четырнадцатилетней Верочкой ему было куда интереснее, чем с собственной невестой.

А Дина, между тем, в свои шестнадцать выросла в прехорошенькую юную девушку. Тонкая, хрупкая фигура, длинные стройные ноги, шелковистые светлые волосы, глаза такой же прозрачной голубизны, как и у отца… Парни на улицах оборачивались и многозначительно свистели ей вслед, пытались познакомиться, обрывали телефон… И лишь на Илью её красота не производила должного впечатления. Он относился к ней доброжелательно, как всегда. Но – не более того. Ни разу он не предпринял попытки обнять или поцеловать её, не говоря уж о чём-то большем. Для здорового двадцатилетнего парня это было странно. Правда, Дина успокаивала себя тем, что он просто «бережёт» её до свадьбы. Вере слабо верилось в эту теорию, но она предпочитала не спорить с сестрой – не видела смысла.

Кстати, и к младшей сестра Дина ревновала совершенно напрасно: в интересе Ильи к Вере не было ни грамма сексуального подтекста. Им просто было весело вместе. К тому же у них всегда находилось много общих тем для разговора. Только и всего…

– Ладно, не кисни, – утешила Вера сестру, – я не стану вам мешать, когда он появится. Засяду на кухне и буду делать уроки. Комната в полном вашем распоряжении!

– Да не понадобится нам комната, – с досадой махнула рукой Дина. – Если ты дома, он ничего такого себе просто не позволит.

Вера подумала, что ничего «такого» Илья не позволял себе и в Верино отсутствие, однако комментировать это вслух не стала.

– А где бабушка? – спросила она, поставив чайник на плиту и открывая холодильник.

– К ученице поехала.

Римма Витальевна занималась репетиторством, обучая детишек классическому вокалу. Отец не был доволен тем обстоятельством, что старой женщине приходится самой ездить к своим ученикам, но ничего не попишешь: детки были ещё слишком малы, чтобы в одиночку разъезжать по городу. А деньги, которые выручала Римма Витальевна за своё репетиторство, были весомым вкладом в бюджет семьи, и отказаться от него было бы неблагоразумно.

Семья Громовых вообще переживала не самые лёгкие финансовые времена. Отцу с мачехой месяцами не выплачивали зарплату. Отцовский НИИ уже давно балансировал на грани закрытия. Жили, по большому счёту, на бабушкины средства – её скромные заработки и пенсию.

В начале года Римма Витальевна собиралась было сделать выгодное, на её взгляд, вложение – приобрести акции АО «МММ». Она, как и миллионы её сограждан, вдохновилась незамысловатыми телевизионными роликами о Лёне и Рите Голубковых. Отец тогда ей этого не позволил, и они несколько дней подряд страшно ругались, отказываясь понимать друг друга.

– Мама, ну это же мошенничество чистой воды! – бушевал Громов. – Как ты не понимаешь, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке! Новые сапоги, машина, дом в Париже… Это же утопия! Ты веришь этой кустарной самодеятельности?

– Ну почему – самодеятельность? – Старуха пожимала плечами. – Вполне узнаваемые персонажи, такие характерные, простые россияне…

– Примитивные ролики про быдло! – психовал отец. – И снятые для быдла!!! Мама, неужели тебе отказал вкус? Твоё чувство прекрасного?

– В этой стране, сынок, уже много лет не происходит ничего прекрасного, – вздохнула Римма Витальевна.

– Ты прекрасно знаешь, мама, что у нас есть возможность поменять «эту страну» на другую, – раздражённо высказался Громов.

Это было правдой. Один из крупнейших университетов американского города Портленда давно уже предлагал ему место, хорошее жалованье, грин-карту и даже оплату съёмного жилья для всей семьи. Такие выдающиеся учёные, как Александр Громов, были очень нужны Соединённым Штатам. Но Римма Витальевна упёрлась и наотрез отказалась ехать.

– В мои годы так резко менять место жительства?! Ни за что. Я люблю Москву, я привязана к России… К тому же я учила французский и немецкий языки, английского не знаю. Буду там дура дурой! Нет уж, сынок. Если тебе этого хочется – поезжай. Я удерживать не стану. Но от меня подобного не жди. Я родилась в России, все мои предки тут похоронены, так что я умру только здесь, на Родине – и точка!

Александр скрипел зубами. Он давно уже не питал иллюзий относительно будущего своей страны, но эмигрировать без матери казалось немыслимым делом. Невозможно было бросить её здесь одну… И значит, всё оставалось по-прежнему: серо, глухо и безысходно.

Впрочем, в одном Римма Витальевна сыну тогда всё-таки уступила и акции приобретать не стала, чему впоследствии только порадовалась: уже в августе главу акционерного общества Сергея Мавроди арестовали. Все бумаги «МММ» резко обесценились. По стране прокатилась волна самоубийств. Официальным следствием называлась цифра в десять тысяч пострадавших, но на деле количество обманутых вкладчиков исчислялось миллионами.

Итак, семья Громовых переживала если не бедственное, то, во всяком случае, крайне стеснённое в средствах положение. Бабушка активно подрабатывала репетиторством. Отец уже несколько раз в приступе отчаяния собирался оставить свой институт и пойти на более простую работу – например, охранником, или продавцом в ларьке, или даже грузчиком. Но всякий раз что-то его удерживало. Словно это была последняя грань, преступив которую, он перестанет быть самим собой. Мачеха пыталась наладить собственный бизнес – съездила пару раз в Польшу за товаром, но распродать его толком так и не смогла, и по всей квартире потом ещё долго были расставлены клетчатые сумки, о которые спотыкались домочадцы и взирали на них с неловкой тоской. Впрочем, Снежная королева была не единственной в череде женщин, которые потеряли страну под названием Советский Союз, а новую пока так и не обрели, болтаясь в неизвестности и неопределённости. Как много теперь было среди её сверстниц и приятельниц (бывших научных сотрудников, доцентов, искусствоведов) – ресторанных посудомоек, уборщиц и челночниц! Всегда такая ухоженная, стильная и красивая, мачеха в девяностые как-то резко постарела. Обозначились морщинки у глаз, светлые волосы отливали не столько золотистым «блондом», сколько пегой сединой. Она почти перестала улыбаться, а вот раздражаться начала намного чаще. Не только Вера – даже родная дочь, Дина, старалась не попадаться ей лишний раз на глаза, чтобы не влетело.

Не успела Вера налить себе чаю, как примчался взбудораженный Илья.

– Верунчик! Я за тобой. Собирайся, на концерт идём! – выпалил он с порога, забыв поздороваться.

– Какой ещё концерт, Иисусик? – растерялась она. – Мы же вроде не договаривались…

Краем глаза Вера заметила, как вытянулось лицо Дины, и ей стало ещё больше неловко перед сестрой.

– Ты сдохнешь от восторга! – торжествующе завопил Илья. – Кришнаиты у себя на Хорошёвском устраивают. Приглашены музыканты из самой Индии, представляешь?

Это было уже интересно. Вера знала, что на Хорошёвском шоссе, недалеко от станции метро «Беговая», находится храм международного общества сознания Кришны. В этом здании располагались одновременно и сам храм с комнатой для богослужений, и ашрам с кельями, и офис, и Вайшнавский университет, и издательство «Бхактиведанта Бук Траст», выпускающее каноническую индуистскую литературу на русском языке.

Вера никогда не сталкивалась близко с кришнаитами, но всё же довольно отчётливо представляла себе их тусовку. В начале девяностых, выйдя из подполья, кришнаиты стали едва ли не самой заметной религиозной группой в столице. Москвичи быстро привыкли к чудаковатым монахам с кроткими улыбками, коротко стриженым или обритым наголо, облачённым в долгополые оранжевые одеяния, которые продавали свои брошюры, книги и видеокассеты в подземных переходах и станциях метро. Красочные рекламные плакаты «Бхагавад-Гита как она есть» стали обыденным явлением. А на Арбате кришнаиты регулярно проводили так называемые публичные харинамы, приглашая прохожих присоединиться, – они пританцовывали, подняв руки, били в барабаны и пели хором, прославляя святое имя:

– Харе Кришна Харе Кришна

Кришна Кришна Харе Харе

Харе Рама Харе Рама

Рама Рама Харе Харе!

А однажды мачеха рассказала историю своей бывшей коллеги. Та, хоть и являлась преданной кришнаиткой, впечатление на окружающих в целом производила самое положительное: у неё был заботливый любящий муж, тоже кришнаит, и двое замечательных деток – двух и четырёх лет. Они были красивой, доброжелательной и гостеприимной семьёй. И для Ольги Громовой стало настоящим шоком известие о том, что у идеальной мамы и примерной жены есть ещё дочь от первого брака.

– А сколько ей лет? – спросила она как-то.

Кришнаитка на некоторое время задумалась и ответила неуверенно:

– М-м-м… Девять или десять. Да! – Она щёлкнула пальцами. – Десять, десять, точно.

И, предугадывая дальнейшие расспросы, торопливо пояснила:

– Она не захотела принимать сознание Кришны вместе со мной! Она – демон. Захотела остаться со своим папочкой – тоже демоном.

– И что, ты с ней совсем не видишься?! – потрясённо уточнила мачеха.

Идеальная жена и мама передёрнула плечами:

– Да нет же. Зачем?..

И Ольга не нашлась что ей ответить.

Вера вспомнила всё это в считанные секунды, размышляя над предложением Ильи.

– Так что это будет за концерт? Что-то вроде коллективной медитации под барабаны и благовония?

– Нет-нет, настоящий музыкальный коллектив, парни играют на ситаре, индийской флейте бансри и на табле.

– Ну, раз на индийской флейте… – протянула Вера. – Подожди пять минуточек на кухне, выпей чаю, а я пока переоденусь. Чайник как раз вскипел…

– А меня ты даже не подумал пригласить, – обиженно фыркнула Дина.

Илья виновато развёл руками.

– Ну, Динуль, тебе же слон на ухо наступил, – непререкаемым тоном изрёк он. – Ты всё равно не оценишь по достоинству. К тому же ты вообще больна! Тебе полагается постельный режим и никаких выходов в люди.

На это возразить было нечего. Дина, ещё раз обиженно вздохнув, демонстративно оставила его одного на кухне и ушла в гостиную смотреть телевизор.

Сам концерт Вере понравился. Её вообще привлекала восточная или индийская тематика в искусстве. Музыканты, конечно, не были гениями, и гитарист – ни разу не Рави Шанкар, но слушать их было приятно. А вот окружающие её люди вызывали странное чувство неловкости и даже опаски.

Публика на концерт, что и говорить, явилась престранная. В основном это были, разумеется, молодые люди в индийских одежах: девушки – в сари, парни – в длинных просторных рубахах и дхоти. На лбу у каждого красовался священный знак – тилака, печать сообщников, принадлежащих к «слугам Кришны». Некоторые носили на шее цветочную гирлянду или бусы.

Всем гостям, по древней ведической традиции, раздавалась освящённая пища – прасад. Вера с сомнением оглядела предложенное ей угощение. Вид, цвет и запах были слишком уж специфическими. Илья как раз куда-то отлучился на минутку, и ей не у кого было проконсультироваться на предмет безопасности подаваемых здесь блюд. Ну, а мало ли что туда намешали… Она слышала, что кришнаизм – самая настоящая секта, куда заманивают неопытных и неискушённых людей.

Вера решилась отведать лишь десерт – сладкий шарик под названием ладду.

– Не бойся, диди, – ласково кивнул ей один из наголо обритых юношей в индийской одежде, заметив сомнение на её лице. – Это всё вегетарианские блюда. Они приготовлены преданными – с любовью, только из чистых продуктов. Такая пища полезна не только для тела, но и для души…

– Чистые продукты – это какие? – уточнила Вера с подозрением.

– Вегетарианские, конечно же. Мы не употребляем в пищу ни мяса, ни рыбы. Ведь, вкушая продукты насилия, мы сами неизбежно становимся его соучастниками. Это ожесточает сердце. А жестоким сердцем невозможно понять и постичь Бога…

Вера вежливо откусила кусочек от сладости и прожевала. Было довольно вкусно.

– Нравится тебе здесь? – улыбаясь, спросил кришнаит. – Чувствуешь, как тут светло, спокойно и радостно?

Вера собиралась с мыслями, не зная, как бы поделикатнее ответить, но, к счастью, положение спас вернувшийся Илья.

– Ты что, вербуешь девушку? – возмутился он с ходу. – С ума сошёл, ей всего четырнадцать. Рано ей ещё вникать в ваши харирамы.

– Знакомиться с учением никогда не рано, даже наоборот – чем раньше, тем лучше, – покачал головой парень. – Многие наши дети едва ли не с самого рождения воспитываются в сознании Кришны. Они никогда не пробовали мяса, мы устраиваем для них вайшавские праздники в соответствующих традициях, разыгрываем сценки из жизни Господа…

– Извини, братец, – отозвалась Вера. – Наверное, я не готова влиться в ваши стройные ряды. Во-первых, я слишком люблю мясо…

– Это поправимо! – перебил её он. – Могу дать посмотреть видеокассету, там наглядно показано, какие ужасы творятся на бойнях.

Илья рассмеялся.

– Госсспади, ну Вера не в розовых очках родилась, она прекрасно знает, что котлеты и сосиски не растут на деревьях… Едва ли просмотр видеозаписи потрясёт её до основания.

– А знаешь ли ты, – игнорируя Илью, обратился кришнаит исключительно к Вере, – что никто из группы детей, которых однажды привели на экскурсию на бойню, впоследствии так и не смог взять в рот ни кусочка мяса?

– Тот, кто притащил детей на бойню, – идиот, – отрезала Вера. – Почему бы, в таком случае, не водить всех с младенчества на роды? Уверяю, от шока размножаться в будущем эти малыши точно не захотят.

Кришнаит понял, что Вера сейчас совершенно не готова к продуктивному конструктивному диалогу, и потому лишь кивнул с печальным смирением:

– Что ж, спи… Твоё время ещё не пришло.

Когда он отошёл, Вера переглянулась с Ильёй, и они оба прыснули от смеха. Тут только она заметила, что друг явился не один – рядом неловко переминался с ноги на ногу симпатичный парень. У него были светлые волнистые волосы до плеч и простодушная широкая улыбка ребёнка, какая-то нездешняя, но не как у кришнаитов – с привкусом безуминки, а скорее как у иностранца. Так оно и вышло: парень оказался бельгийцем. Илья, между тем, вёл себя престранно. Он был явно смущён, и глаза его бегали, когда он представлял их друг другу:

– Познакомься, Верунчик… Это мой приятель Леон.

Парень чмокнул ошеломлённую Веру в щёку и что-то пылко заговорил по-французски. Она вежливо и глупо улыбалась в ответ, поскольку не знала на этом языке практически ни слова… кроме, разве что, «бонжур» да «амур». И «шерше ля фам». Но отчего так стесняется Илья? Что здесь происходит?

Бельгиец вёл себя непринуждённо, продолжая весело болтать, и в какой-то момент Вера вдруг обратила внимание на то, что он держит Илью за руку. Держит, как влюблённый, – переплетя свои пальцы с его. Она так смешалась, что, вспыхнув, торопливо отвела взгляд и сделала вид, будто ничего не заметила. Мозг совершенно отказывался анализировать полученную информацию.

– Послушай… – всё ещё смущаясь, начал Илья. – Ты не будешь против, если я сейчас посажу тебя в такси и отправлю домой? У нас с Леоном ещё остались кое-какие дела. Ты не беспокойся, я оплачу машину и даже запишу номер, на всякий пожарный, чтобы водитель не позволял себе лишнего.

Вера молча и растерянно кивнула. Неужели Илья – гей? Она никогда раньше не сталкивалась с представителями нетрадиционной сексуальной ориентации, только слышала да читала о них. Ей казалось, что она вполне лояльна к ним, но… одно дело – думать об отвлечённых незнакомых людях, и другое – осознать, что твой друг, которого ты знаешь с детства, тоже гомосексуалист!

Они вышли на улицу все вместе, и Илья принялся ловить для неё такси. Вера продолжала подавленно молчать. Наконец машина была остановлена. Илья, как и обещал, усадил подругу в салон, записал номер и сказал, что позвонит через часик – проверить, благополучно ли она добралась до дома. Он уже собирался захлопнуть дверцу, но Вера вдруг перехватила его руку.

– Скажи, Иисусик, у вас… всё серьёзно?

Щёки Ильи вспыхнули заревом. Он опустил глаза, но Вера, отбросив всякое стеснение, продолжала пытливо вглядываться ему в лицо.

– Ты теперь меня презираешь? – выговорил он, наконец, через силу.

Она с досадой поморщилась.

– Нет, конечно… Какое отношение к нашей дружбе имеет твоя личная жизнь? Но… я просто подумала о Дине. Она это не переживёт…

Илья помрачнел.

– Дина – моя боль… Я люблю её как сестру, как друга. Но совсем не могу, не хочу на ней жениться! Что за дурацкий обычай, тоже мне, дворяне девятнадцатого века – договариваются о свадьбе детей, не спросив их самих…

– Как же ты скажешь ей об этом? – грустно спросила Вера.

Илья умоляюще взглянул на неё:

– Только ты ничего пока ей не говори, прошу тебя! Я как-нибудь сам… позже.

– Ну, мы едем или нет? – разъярился таксист.

Илья вздохнул и захлопнул, наконец, дверцу машины за Верой. Она смотрела на него из-за стекла с искренним сочувствием.

Открытие, что Илья – гей, ошеломило её даже не самим своим фактом, а моментально вспыхнувшей пронзительной жалостью к сестре. За последние годы она полюбила Дину – по-своему, может быть, не со всей силой, на которую была способна, но всё-таки полюбила.

Вера вообще привязалась к членам своей новой семьи: как-никак, уже полжизни провела с ними в Москве. И мачеху она звала мысленно «Снежной королевой» скорее по привычке, чем от реальной неприязни. К ней она тоже привыкла, любила и жалела её. Но больше Вера любила, конечно же, бабушку и отца…

У Громова сохранялось странное отношение к младшей дочери: он и симпатизировал ей, и словно боялся привязаться слишком сильно. Его тянуло к Верочке, потому что она отчаянно напоминала ему покойную Нину, в которую он был сумасшедше влюблён когда-то, но он не хотел тем самым обидеть жену и старшую дочку. Его постоянно глодало неутихающее чувство вины.

Вера к своим четырнадцати годам, конечно, давно уже по обрывкам разговоров, кусочкам фраз, намёкам и недомолвкам сложила цельную картину прошлого её родителей.

Александр познакомился с Ниной случайно – в университете, где преподавал его отец-филолог. Пётр Громов был известным и уважаемым в СССР профессором. Когда он шёл по коридорам МГУ, все почтительно замирали, настолько представительным он выглядел: статный, высокий, седовласый, с трубкой… Нина же была воспитанницей подмосковного детдома. После получения аттестата зрелости она поехала в Москву и сразу же поступила в университет. Девушка была талантливой, способной студенткой – и потому профессор Громов моментально выделил её среди других. Она и внешне была хороша: с гривой тёмных волос, с точёной невысокой фигуркой… Ниночка и подумать не могла, что старик отчаянно и безрассудно влюбится в неё. Но уж тем более не могла она предугадать, что сама полюбит его сына, и тот ответит ей взаимностью.

Александр на момент их знакомства уже был женат, и Ольга ждала ребёнка. Как это часто случается в молодых семьях, беременность несколько охладила некогда пылкие отношения супругов. Ольга стала раздражительной, капризной, не пускала мужа к себе в постель и то и дело ударялась в гормональные истерики. Александр мучительно переживал этот период и даже начал подумывать о том, что их брак был ошибкой. Он знал Олю с детства, она была его одноклассницей, и об их свадьбе родители всегда говорили как о деле решённом. Он, в общем-то, не высказывал возражений против женитьбы: Оля была красивой и славной девушкой, им было хорошо вместе. Вдвоём они представляли собой весьма эффектную пару. Любил ли он её? Этого он не знал наверняка; секс, во всяком случае, у них был отменный, а что ещё можно было желать молодому здоровому мужчине?

Однажды Александр заехал по делу в университет, увидел в толпе студентов, выходящих из аудитории после отцовской лекции, прекрасное Нинино лицо – утончённое, черноглазое, выразительное, и сразу же заинтересовался. Про Нину и говорить нечего – она втрескалась в холёного, уверенного себе красавца-блондина с первого взгляда.

К счастью или несчастью для влюблённых, старик Громов не сразу прознал о тайной страсти своего сына, посягнувшего на лакомый кусочек, который он уже присмотрел для себя. Поэтому Нина с Александром несколько недель были абсолютно счастливы. Они гуляли по Москве, Громов показывал ей город, водил в кино и кафе-мороженое, дарил роскошные букеты… Нина, по своей робости и неопытности, за первые месяцы в столице совсем ещё не успела узнать города. После занятий она, как правило, ехала в общежитие или в библиотеку, и у неё вовсе не оставалось времени на праздный досуг. А Александр открывал ей новый мир, полный развлечений и удовольствий.

Затем их рассекретили. Громов-старший застукал своего сына, когда тот подвозил Нину к университету. Он видел, каким нежным поцелуем они обменялись на прощанье, и понял всё.

Отец пытался поговорить с Александром с глазу на глаз. Скрывая свой собственный корыстный интерес в этой ситуации, свою дикую первобытную ревность, профессор напирал на то, что негоже семейному человеку заводить интрижку на стороне. Александр, раздосадованный таким грубым вмешательством в свою личную жизнь, цедил сквозь зубы, что сам разберётся с обеими женщинами – и с женой, и с любовницей. По лихорадочному блеску в его глазах старик понял, что сын, пожалуй, не остановится и перед разводом с Ольгой. Этого допускать было никак нельзя.

Спустя несколько дней профессор попросил Ниночку задержаться после лекций и поговорил с ней откровенно. Для неё стало шоком семейное положение Александра – она-то, подобно всем неискушённым девушкам, уже рисовала в своём воображении белое свадебное платье и фату. Однако ещё большим шоком стало для неё то, что профессор, оказывается, сам положил на неё глаз!

– Что тебе этот глупый мальчишка, – воспламенившись, жарко бормотал профессор Громов, хватая Веру за руки. – Со мной ты будешь как сыр в масле кататься! Я сниму тебе квартиру, буду покупать дорогие вещи… Я всё, всё для тебя сделаю!

Потрясённая девушка уворачивалась, как могла, от его жадных нахальных рук и неприятно раскрасневшегося лица.

– Никогда… Этого не будет никогда! – выдохнула она и, поскольку профессор не выпускал её рук из своих горячих повлажневших ладоней, добавила в отчаянии: – Вы мне омерзительны!

Это стало её роковой ошибкой.

Громов тут же созвал дома семейный совет, в котором принимали участие все, кроме Александра. Естественно, профессор в красках представил ситуацию: нахальная провинциалка, пробивная наглая детдомовка пытается всеми силами укрепиться в столице. Сначала соблазнила и окрутила сына, теперь принялась и за отца: ей сойдёт любой, лишь бы можно было использовать его в своих целях.

Ольга и Римма Витальевна были потрясены. С беременной невесткой случилась истерика, еле-еле удалось её успокоить и убедить в том, что жизнь не кончена. Мужчины изменяют, так случается, но важно не это, а то, чтобы не дать бесстыднице насовсем занять её место. А Сашенька рано или поздно всё равно к ней вернётся, погуляет и придёт.

Свекровь вызвалась вразумить негодяйку сама и, наведя справки в деканате о студентке первого курса филфака Нине Менделеевой, отправилась прямиком в общежитие. Ниночка, с запавшими несчастными глазами, с обветренным ртом, слушала эту строгую женщину, не понимая и половины из словесного потока, – ей было плохо физически, её уже несколько дней подряд тошнило.

– Вы должны немедленно оставить моего сына и мужа в покое! – чеканила Римма Витальевна. – Иначе мы вынуждены будем привлечь внимание общественности к вашему недостойному поведению. Однокурсники и ваши товарищи, думаю, будут неприятно удивлены…

На этих словах Нину скрутил новый приступ тошноты, и, даже не извинившись, она рванула из комнаты в туалет. Пожилая женщина, недоумевая, вышла следом и услышала, как девушку отчаянно выворачивает в унитаз. Наконец, она появилась – бледная, шатающаяся, с потёкшей тушью, и принялась умываться над общей раковиной.

– Что с вами, милочка? – спросила Громова в страхе. – Вы что, беременны?!

Нина только обессиленно кивнула.

Римма Витальевна поняла, что надо действовать немедленно, категорично и без сожалений. Колесо завертелось. Она подключила все свои связи и связи мужа, чтобы в считанные дни девушку безжалостно исключили из комсомола и из университета, а затем вышвырнули в Подмосковье, в коммуналку. Впрочем, напоследок Громова совершила милостивый, как ей казалось, поступок – дала бедняжке денег на аборт, строго-настрого наказав при этом забыть дорогу в Москву.

Александру было заявлено, что его возлюбленная – продажная девка, у которой не он один ходил в любовниках. Терзаемый чувством мучительного стыда, он потом долго вымаливал прощение у жены, заверяя, что любит только её одну.

Уже перед самой своей смертью Громов-старший, в приступе раскаяния, рассказал жене правду: Ниночка не была расчётливой стервой, он сам выставил её в этом свете, уязвлённый отказом. А теперь, умирая от рака и страдая от невыносимых болей, старик решил облегчить хотя бы душу…

Римма Витальевна, поплакав, тайком от всех снова навела справки и поехала в Подмосковье. Издали она наблюдала за Ниночкой, которая гуляла возле дома с малышкой двух лет. «Это моя внучка», – думала Громова и впервые в жизни чувствовала растерянность: а правильно ли она поступила?

Однако она так и не решилась явиться молодой женщине на глаза или хотя бы предложить денег для внучки. Громова вернулась в столицу и изо всех сил старалась забыть об этой, столь неудобной для всех, стороне их жизни.

Однако после того, как зимним вечером в квартире раздался звонок и дребезжащий мужской голос сообщил, всхлипывая, что Нина Менделеева скончалась, оставив дочь сиротой, ей всё-таки пришлось вспомнить это имя…

Им всем пришлось.

Злилась ли Верочка на бабушку?

Поначалу – о да, разумеется. Ведь если бы не Громова, всё могло бы сложиться совсем иначе. Отец мог бы развестись с Ольгой и жениться на маме. Возможно, они родили бы ещё детей, и у Верочки были бы братики или сестрички… И, может быть, под наблюдением хороших столичных специалистов мама прожила бы ещё долгую и счастливую жизнь…

Затем Вера поняла, что история не терпит сослагательного наклонения. Что сделано – то сделано, былого не вернуть. И, значит, нужно как-то приспосабливаться к нынешним жизненным обстоятельствам.

Вера видела, что бабушка очень полюбила её. Она не жалела сил на музыкальное образование внучки и прочила ей большое будущее. С помощью её связей девочку удалось даже пристроить на знаменитый телеконкурс юных талантов. Веру несколько раз показали по телевизору – она проходила тур за туром и выбыла незадолго до финала. Но после эфиров люди ещё долго узнавали её на улицах и в метро, неизменно расплываясь в счастливых улыбках: «Ой, девочка, а это ведь ты пела на “Утренней звезде”?» Чего скрывать, это было ей, малявке, чертовски приятно. Ну, а бабушка полагала, что это – неплохая путёвка в музыкальную жизнь, и активно готовила внучку к новым победам на новых конкурсах. Хотя, откровенно говоря, будущее российской музыки представлялось старухе всё более безрадостным и пессимистичным…

В начале девяностых отечественную эстраду буквально колбасило. После выхолощенной советской идеологии внезапно наступила эра вседозволенности и разврата. Умение петь для исполнителя стало делом третьестепенной важности. Заговорили об имидже, раскрутке и продюсировании – то есть о тех трёх китах, на которых держался успех любого современного эстрадного артиста. Из кассетных магнитофонов зазвучали бравые мужественные «Любэ» и необузданные «Кар-мэн», жалостливая одиночка Татьяна Буланова и меланхоличная Анжелика Варум с кукольным личиком, загадочный брутал Кай Метов и удручающе безголосый, но сексапильный Влад Сташевский…

Вера, истинная внучка своей бабушки, воспитанная на старой доброй классике или хотя бы просто на хорошей музыке, решительно отказывалась понимать современную поп-культуру. А вот её одноклассницы дружно сходили с ума от ребят-удальцов из группы «На-На», которые охотно трясли со сцены своими гениталиями, вызывая блаженные припадки у фанаток, взбудораженных гормональной перестройкой своих юных организмов.

Верина одноклассница фанатела от уже упомянутого выше Влада Сташевского; когда одна скандальная жёлтая газетёнка опубликовала список его «побед» на сексуальном фронте, состоящий из ста двенадцати имён, одноклассница на полном серьёзе уверяла, что она лично будет в этом списке сто тринадцатой, и обязательно добавляла: «Последней». Вере удивительна была эта страсть к тощему пареньку без малейших признаков музыкального слуха, однако она привыкла не высказывать своего мнения, если её об этом не просили.

В конце года случился взрыв.

Нельзя сказать, что обстановка в квартире Громовых до этого была тихой и мирной, – нет, конечно, сдерживаемое напряжение явственно разливалось в воздухе. Оно ощущалось и в поджатых губах мачехи, и в устало-раздражённой морщине, которая навечно залегла между бровями отца…

По вечерам семья не собиралась, как прежде, на кухне за дружным весёлым чаепитием – каждый разбредался по своим углам и сидел там тихонько. Бабушка смотрела «Санта-Барбару» в гостиной, сёстры делали уроки или слушали музыку в своей комнате (язык уже не поворачивался называть её «детской»), родители читали в спальне… Но в этом не было умиротворения и уютного домашнего спокойствия. Наоборот, все как будто тревожно чего-то выжидали и боялись расслабиться.

В тот вечер мачеха пришла домой расстроенной – в магазине ей продали откровенно гнилую картошку, да ещё и обхамили при этом в лучших совковых традициях: «Женщина, чё ты умничаешь, не нравится – не бери, не задерживай очередь, вали отсюда!» Ольга, мысленно пытаясь переварить обиду, от которой до сих пор жгло щёки, разложила картошку на кухне и принялась сортировать её на три кучки. В одну шли совершенно негодные клубни, которые оставалось только выбросить в помойное ведро; в другую – картофелины, порченные не целиком, а лишь частично, – можно было вырезать гниль, а остальное сварить или пожарить; в третью – более-менее целая картошка.

В разгар процесса зазвонили в дверь – продолжительно, настойчиво, бесконечно-испуганно. Такие звонки обычно не несут с собой ничего хорошего. Все переполошились. Мачеха бросила свою картошку и понеслась открывать; вслед за ней в прихожую выскочили Вера с бабушкой; взволнованный отец тоже возник на пороге своего кабинета.

Это пришла Дина. Но в каком виде!.. Зарёванная, с потёкшей тушью, без шапки, с взлохмаченными волосами.

– Доча, что с тобой? – Ольга кинулась к ней в страхе.

– За мной… какие-то уроды увязались, – прорыдала Дина. Она была на дне рождения у одноклассницы, и происшествие случилось во время её возвращения домой. – Шли молча, но я сразу поняла, что они меня преследуют… Я резко пустилась бежать, они – за мной… До самого двора за мной гнались, а около подъезда отстали.

Все ахнули хором.

– Боже мой… девочка моя! – Громова с силой прижала дочь к себе. – Да как же это можно… Да что же это… Даже подумать страшно, что могло бы случиться…

– Они в подъезд точно не вошли? – с испугом спросила потрясённая Вера.

– Нет, – икая, отозвалась Дина, – я по лестнице… бегом, лифта ждать боялась… за мной никто не входил.

– А шапка твоя где?

– Свалилась где-то…

И тут Снежную королеву прорвало.

– Господи, да когда же кончится этот мрак, весь этот ужас! – захлёбываясь слезами, закричала она. – Когда мы спокойно сможем ходить по вечерним улицам, не вздрагивая и не опасаясь, что нас изнасилуют или ограбят?! Что ты молчишь? – набросилась она на мужа. – У тебя две дочери, между прочим! Ты не подумал, каково им жить в этих условиях?!

– Оленька, успокойся… – начал было отец, пытаясь взять её за руку, но она отбросила его ладонь.

– Я так… больше… не могу, – задыхаясь, выговорила она. – У меня сегодня порвалась последняя пара колготок. Мне не в чем идти на работу, понимаешь ты это или нет?! Я и так покупаю только телесный цвет, чтобы дырки не были слишком заметны… Но сколько можно… сколько можно уже? – закричала она с новой силой.

– Верочка, – скомандовала бабушка негромко, – накапай Оле тридцать капель валерьянки.

Вера испуганно попятилась в сторону домашней аптечки, где стояла бутылочка с валериановой настойкой. Мачеха же продолжала рыдать:

– Я хочу… прийти в магазин и купить ту шмотку, которая мне понравится! Вот просто – понравится! А не то дерьмо, что, быть может, мне предложат. Хочу есть свежие овощи и фрукты, а не выбирать между гнильём или неспелым…

Вера торопливо сунула мачехе в руку стакан.

– Выпей, – властно приказала старуха невестке.

Ольга, стуча зубами о край стакана, послушно проглотила валерьянку.

– Та-а-ак… – медленно проговорил отец, растирая левую сторону груди ладонью.

Что-то особенное было в его голосе, жёсткое и страшное, отчего все моментально примолкли и уставились на него.

– Мы завтра же начинаем собирать документы на эмиграцию, – выдохнул Громов. – Так жить больше невозможно.

Римма Витальевна открыла было рот, чтобы возразить что-то, но сын остановил её одним движением руки.

– Мама, – резко проговорил он, – помолчи. Ты можешь оставаться в России, если хочешь. Твоё право. Но мы уезжаем отсюда. И чем скорее, тем лучше.

1995 год

Римма Витальевна медленно отворила дверь своим ключом и вошла в прихожую. Квартира встретила её удручающей тишиной и тем обычным беспорядком, который остаётся после суматошных сборов. Полуоткрытые ящики письменного стола и дверцы комода; пёстрая груда журналов, веером разлетевшихся по полу; огрызки колбасы и недопитые чашки чая на кухне, где бабушка всего несколько часов назад торопливо строгала бутерброды на всех…

Громовы собрали чемоданы заблаговременно, но до самого отъезда периодически кто-нибудь неожиданно вспоминал об очередной вещи, жизненно необходимой в Америке. Чемоданы снова открывались, вещи утрамбовывались ещё плотнее, хотя казалось – плотнее уже некуда.

Римма Витальевна, тяжело ступая, прошла на кухню и опустилась на табуретку, неподвижно глядя перед собой. Перед глазами всё ещё стояла картина торопливого прощания в Шереметьево, неловкие смазанные поцелуи, попытка скрыть грусть и страх на растерянных лицах…

– Ну… не навек же прощаемся, – пытаясь бодриться, выговорил её сын. – Железный занавес давно рухнул, так что никаких сожжённых мостов и обрубленных концов!

Вера стояла, по-детски надув губы, и пристально глядела на самолёты за стеклом. Она специально отвернулась от всех, чтобы никто не заметил набухших от слёз глаз. Зареветь сейчас было бы глупо, неправильно, стыдно… В конце концов, ей почти пятнадцать лет. Она совсем взрослая. Она покидает Родину и улетает в США. У неё там начнётся новая, счастливая жизнь…

– Верочка, – произнесла старуха, и голос её звучал не привычно властно, а просительно, как у нищей.

Горло Веры сжало мучительным спазмом. Нельзя плакать, нельзя!.. Только не перед бабушкой!

– Да, бабуль, – выговорила она ровно.

Римма Витальевна попыталась улыбнуться.

– Заниматься… Не забывай заниматься каждый день. Не зарывай свой талант в землю. Развивай его!

– Обещаю, – заверила Вера. – Всё будет хорошо, ба. Ты не волнуйся за меня. Я не подведу…

Ольга и Дина тоже выглядели взволнованными, но их волнение было иного рода. Мысленно они уже приземлились в благословенной стране, и на лицах их не было страха, только предвкушение.

…Тишину разорвал звонок телефона. Римма Витальевна вздрогнула, как от звука пожарной сирены. Господи, кто там ещё названивает… Может, хватит ума её сейчас не тревожить. Не до этого…

Однако телефон продолжал надрываться. Он звонил и звонил. Старая женщина с трудом доковыляла до прихожей и сняла трубку.

– Алло.

– Здравствуйте… Скажите, а Вера Менделеева здесь живёт? – выпалил взволнованный голос на том конце провода.

Это опять был он. Тот несносный мальчишка. Как же он надоел ей за все эти годы… Бог знает, каких трудов ей стоило скрывать его звонки от Верочки почти девять лет. Этот парень то пропадал на долгие месяцы, то вдруг снова возникал как из ниоткуда и требовал к телефону Веру. Римма Витальевна устала повторять, что в квартире такие не проживают. Он, кажется, не верил – не хотел верить… Бабушка не желала тревожить девочку, понапрасну бередить её старые раны, и специально упорно обманывала Ромку – а это, конечно же, названивал именно он. Римма Витальевна хотела, чтобы внучка забыла своё прошлое как страшный сон. Но этот бессовестный мальчишка продолжал настойчиво звонить и спрашивать Веру.

В этот раз у неё не было ни сил, ни причины больше врать.

– С сегодняшнего дня Вера здесь больше не живёт, – выговорила она бесцветным тоном. – Она навсегда уехала в США. Прекратите звонить сюда, молодой человек. Вы мне смертельно надоели…

Ромка до синевы в пальцах стиснул трубку, захлебнувшись воздухом от обрушившейся на него новости. Так значит он все эти годы набирал правильный номер, а чёртова старуха его бессовестно обманывала! Старая ведьма, гнусная тварь, будь она проклята…

– Послушайте, – вскричал он умоляющим тоном, – но, может быть, я могу с ней как-то связаться… написать письмо или…

– Её нового адреса я вам не дам, – отрубила бабушка, – даже не заикайтесь. Ни к чему это. У девочки начинается совсем другая жизнь.

– Пожалуйста… пожалуйста… ну пожалуйста! – задыхаясь, воскликнул он.

Но в трубке уже пиликали безжалостные короткие гудки.

Часть 2

«Хэллоу, Америка!

С другого берега

Ты раем кажешься

И выглядишь о’кей!»

(песня из фильма «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди»)

Портленд, штат Орегон, США

1997 год

До переезда Вере казалось, что Америка – это отдельная планета, с совершенно другими, принципиально отличными от русских людьми и образом жизни. Однако всё оказалось не так страшно. Да, жить стало не в пример комфортнее и приятнее, чем в постсоветской России, ну и в первые месяцы пришлось поднапрячься, чтобы преодолеть языковой барьер. Но, в целом, привыкание у всех членов семьи произошло довольно быстро.

Сразу же бросалось в глаза то, что многочисленные мифы русских об американцах не имеют ничего общего с действительностью.

Раньше, к примеру, Вера была уверена, что у всех людей в США, без исключения, должны быть белые зубы. Оказалось же, что ослепительные улыбки доступны лишь тем, кто принадлежит к социальному классу «выше среднего». А средний класс растил детей, выплачивал ипотечные кредиты и не заморачивался на искусственной белизне зубов, предпочитая естественный оттенок. Правда, регулярный поход к дантисту и профилактический осмотр здесь считался обязательной и привычной вещью, в отличие от России, где к стоматологам до сих пор обращались лишь в случаях острой нестерпимой боли.

Мифом оказалось и то, что даже безработные могут вести в США безбедную жизнь на одно лишь пособие. С голоду, конечно, никто не умирал, но и о поездках в Диснейленд или об отпуске в Майами можно было смело забыть.

Чернокожие оказались вовсе не несчастными и забитыми. Наоборот, практически все встреченные здесь Верой за два года афроамериканцы вели себя вызывающе, как хозяева жизни, явно специально нарываясь на скандал. Один неосторожный взгляд случайного прохожего – и чернокожий принимался бушевать, подпрыгивая на месте, как заведённый, и визжать:

– Что ты пялишься? Нет, чего ты на меня уставился, я тебя спрашиваю? Эй, чувак, у тебя какие-то проблемы? Тебя парит то, что я чёрный? Нет, скажи мне откровенно, у тебя какие-то неудобства из-за цвета моей кожи? Слушай, парень, чего ты зыришь?

Несколько раз понаблюдав за подобными стычками, Вера перестала даже смотреть в сторону афроамериканцев: втянув голову в плечи, она тихонько прошмыгивала мимо.

Она уже знала, что в восьмидесятых в Портленде был пик движения скинхедов. Их группировки плодились, как грибы после осеннего дождя. В 1988 году скинхедами был убит эфиопский студент, и в ответ на это убийство поднялась волна народных протестов. Градус расовой нетерпимости благодаря всем этим мероприятиям удалось ощутимо снизить, и город стал считаться вполне толерантным. Именно этим и пользовались чернокожие: никто больше не хотел с ними всерьёз связываться, чтобы не нарваться на неприятности.

Ещё одна из вещей, которая удивила Веру в Америке, – это повальное неумение здешних хозяек готовить. То есть готовить-то они умели, но для русских женщин, наверное, такая готовка показалась бы надругательством над священным кухонным алтарём. Самое смешное, что кухни американок буквально ломились от всевозможной полезной утвари; баночки с приправами и специями выстраивались в несколько рядов; от обилия ярких этикеток на коробках разбегались глаза… И что в итоге? Вершиной кулинарного мастерства считалось мясо с картошкой или запечённая индейка. Домашние «гамбургеры» представляли из себя просто фарш на булочке, без соли и приправ: если не положить на него помидор, салат и ломтик бекона – то есть это в чистом виде было практически невозможно. Огромной популярностью здесь пользовалось блюдо под названием meat loaf – мясной рулет, напоминающий Вере просто огромную котлету. Знаменитые американские пироги – паи – не шли ни в какое сравнение с пирогами русских бабушек. Готовились они с минимумом сахара: мука, вода и крахмал, а также фрукты для начинки (яблочные были особенно популярны, а в День Благодарения вся страна лакомилась пирогом с тыквой). У Веры от этих паев непременно начиналась изжога. Мачеха их тоже терпеть не могла, презрительно называя пищей бедных переселенцев, с коими себя, конечно же, даже в мыслях не ассоциировала.

Вся Америка сидела на сухих завтраках – хлопьях, мюсли и снеках, реже по утрам готовили яичницу и ели бутерброды с жирнющим арахисовым маслом. Помешанность американцев на мексиканских, итальянских, китайских и индийских блюдах объяснялась просто: в их родной кухне не было ровным счётом ничего выдающегося.

Впрочем, умение женщины готовить в Штатах вовсе не являлось основным критерием при выборе спутницы жизни. Благо что ресторанов имелось предостаточно, и можно было найти местечко на любой вкус и кошелёк. Это в России каждый поход в ресторан был для женщин событием – они готовились загодя и наряжались так же трепетно, как Наташа Ростова на свой первый бал. А здесь всё было просто: ты проголодался, зашёл в ресторан, спокойно поел и ушёл.

В первые же летние каникулы Вера устроилась приходящим бэби-ситтером в одну из местных семей. Несмотря на то что папе в университете назначили хорошую зарплату, денег на первых порах катастрофически не хватало, начинали обустраиваться практически с нуля. Было стыдно клянчить у отца на карманные расходы, поэтому Вера твёрдо решила зарабатывать на свои немудрёные развлечения сама.

Те месяцы, проведённые в типичной американской семье, стали для неё настоящей школой жизни. Она сразу же свободнее заговорила на американском английском – в русской школе им преподавали классический British English, и потому поначалу Вера не понимала и половины того, что говорят вокруг, несмотря на круглые пятёрки по английскому в прошлом. Сперва она страшно путалась, тушевалась, не знала, как лучше сказать. Квартира – flat или apartment? Багаж – luggage или baggage? Диван – sofa или couch, осень – autumn или fall, каникулы – holidays или vacations?

Веру поразило количество детей в американских семьях. Три ребёнка в России девяностых были скорее исключением, чем правилом; считалось, что это слишком много («Куда нарожала?!»). В Америке же наличие троих детей воспринималось делом привычным и естественным.

Удивило также то, что большинство детишек в возрасте трёх-четырёх лет всё ещё носит памперсы. Советские мамы и бабушки начинали приучать своих чад к горшку чуть ли не с девяти месяцев и страшно ругались на них, если после года случались «проколы». А здесь, похоже, никто не заморачивался с этим. Хотя, конечно, младенцы в памперсах были Вере куда симпатичнее, чем младенцы без оных, которых добрые мамочки на прогулках заставляли писать прямо под деревом или кустом.

Что ещё отличало американские семьи от русских?..

Постоянные признания в любви. Мужья, жёны и их дети всё время говорили друг другу «I love you», по много раз на дню. Вера сначала смущалась, слушая все эти признания, словно застукала людей за чем-то интимно-личным. Россияне всё же не были столь открыты в публичном проявлении чувств. А Вере так не хватало порой этих простых слов от отца… Да что там «я люблю тебя», хотя бы разочек обнял её – просто так, без повода.

Спустя неделю работы бэби-ситтером Вера дождалась признания от младшего отпрыска семейства, пятилетнего Дэниела: кинувшись к ней на шею, он сладко прошептал ей прямо в нос:

– Vera, you’re sooooo sweet, I love you!

Она растерялась, вспыхнула… Затем обняла малыша и ответила, что тоже его любит. Дэниел тут же занялся своей игрушечной железной дорогой и не вспоминал больше об этом.

Вера не могла также не подметить другой особенности американцев – женщины совершенно не зацикливались на модной, дорогой и красивой одежде в быту (званые вечеринки не в счёт). Позже, побывав во многих городах и штатах Америки, она сделала вывод, что исключение составляют, пожалуй, лишь Нью-Йорк да Лос-Анджелес. В провинциях же люди одевались в первую очередь так, чтобы это было удобно им самим. В этом смысле приятно выделялись славянские женщины (русские и украинки) и мексиканки. Они всегда старались одеться со вкусом, а также следили за причёсками, делали маникюр и пользовались косметикой даже в первой половине дня. Мачеха Веры, к примеру, и в магазин не могла съездить ненакрашенной; она в любую минуту своей жизни выглядела так, словно ей предстоял кастинг в голливудском фильме. Поначалу ближайшие соседки-домохозяйки шушукались и хихикали в кулачок, глядя на эту странную русскую, но потом, заметив, как много восхищённых мужских взглядов, явных и тайных, собирает Ольга, разобиделись вусмерть и сговорились дружить против неё, решив, что она слишком много выпендривается. Мачехе, впрочем, было всё равно. Она и не собиралась заводить дружеские отношения с этими клушами. Она просто упивалась тем, что наконец-то может чувствовать себя привлекательной и нарядной.

К слову, по сравнению со среднестатистическими американками, русские женщины были более красивыми. То, что показывали рядовому зрителю в кино, не имело ничего общего с реальностью: длинноногие стройные блондинки существовали, преимущественно, лишь в голливудских фильмах. В России считалось, что толстым быть стыдно, и полная девушка с подросткового возраста подвергалась насмешкам и унижениям, постепенно обрастая комплексами («Вот ты такая жирная – никто тебя поэтому замуж не возьмёт! Мальчики любят худеньких!»). В Америке же всем было наплевать на проблему веса, и люди ели, что хотели и сколько хотели. При этом, что удивительно, мужчины здесь выглядели куда более привлекательными и следящими за собой, чем женщины. Мачеха, Вера и Дина поначалу с большим недоумением взирали на странные пары, в которых мужчина был красивым, подтянутым, прилично одетым, с умным взглядом – в России бабы за такого бы передрались, а его спутница представляла собой рыхлую неухоженную тётку с растрёпанными патлами. Потом привыкли и перестали удивляться.

Среди американских мужчин были модны также межрасовые браки – особенно с китаянками. Причём часто на совершенно юной девушке женился какой-нибудь дедок лет семидесяти – как уж он её удовлетворял, было совершенно непонятно. А может, молодая красивая жена нужна ему была просто для статуса… Китаянки были ласковыми и покорными до поры до времени, а после заключения брака накладывали свою хищную лапку на состояние престарелого муженька.

Помимо китаянок, в принципе удивляло количество иностранцев, проживающих в США в целом и в Портленде в частности. Русские, украинцы, поляки, мексиканцы, итальянцы, корейцы, индийцы, африканцы… И о каждом, конечно же, у коренных американцев сложились свои стереотипы. К примеру, они были уверены, что индийцы питаются только карри, поляки – глупые, а русские – пьяницы. Вера затем много раз сталкивалась с ситуацией, когда, познакомившись с симпатичным парнем и ответив на вопрос о национальности, тут же получала предложение:

– Would you like to drink some vodka?

Она приучила себя не злиться на людей, находящихся во власти стереотипов. К тому же она и сама была этим стереотипам не чужда: выражение «Ну тупы-ы-ые!» относительно американцев прочно засело у неё в мозгу.

Конечно же, она быстро поняла, что местные жители вовсе не тупые. Просто они были менее… как бы это сказать… менее разносторонними. Каждый был знатоком и специалистом в узкой, ограниченной области. Гениальный хирург, доктор от Бога, не стыдился того, что совершенно не разбирается в истории, а талантливый музыкант не считал нужным получать глубокие познания в области физики или тригонометрии. Здесь был широко популярен посыл, что всех знаний за школьной партой всё равно не впитаешь. Учителя и не пытались объять необъятное и ничего силой не вбивали в головы своим ученикам. Приветствовались поиск самостоятельных решений, размышление и осмысление.

Да, американцы были невежественны почти во всём, что касалось внешнего мира. Всемирная история в школах совершенно не изучалась либо же затрагивалась очень и очень вскользь, а предпочтение отдавалось патриотической, весьма приукрашенной, американской истории. Школьники банально не ориентировались в карте мира.

Однако, положа руку на сердце, Вера горячо одобряла такой узконаправленный подход, благодаря которому основы будущей профессии каждого человека закладывались ещё в школе. Можно было самостоятельно выбирать «классы» для посещений, за исключением нескольких обязательных дисциплин. Кто-то выбирал информатику и компьютерную технику, кто-то – иностранные языки, кто-то – изобразительное искусство (включающее в себя не только привычное русскому школьнику «рисование», то есть живопись, но и скульптуру, фотографию и даже кинематограф), кто-то – труд. Каждый ученик получал на руки своё индивидуальное расписание. Практически в каждой школе был свой театр, в котором ученики постигали азы актёрской профессии, а также собственный оркестр и какой-нибудь печатный орган – газета или журнал.

Ещё приятно удивило после России то, что все учебники выдавались библиотекой в двойном экземпляре. Один экземпляр всегда оставался дома, для подготовки домашней работы, а второй экземпляр находился в школе, и не приходилось таскать в сумке тяжёлые книги туда-сюда. Это было очень удобно, особенно для младших школьников.

Вообще, к библиотекам здесь относились с трепетом. Мнение, что американцы якобы мало читают, не имело ничего общего с действительностью. Читали в США, конечно же, не совсем тех авторов, что в России, но читали много – от чиклита до американской классики. А в огромных книжных магазинах можно было не только сделать покупку, но и обменять свои книги на другие, а также просто посидеть и почитать…

Классы литературы стали для Веры в школе самыми любимыми из всех остальных предметов. Это объяснялось, однако, не столько страстью девушки к чтению (хотя читать она любила и читала запоем, с детства), сколько обаянием учителя литературы. Половина девчонок школы была в него тайно влюблена, и Вера не являлась исключением. Звали его мистер Бэнкс – Джон Бэнкс, и он был совершенно прекрасен.

Внешне мистер Бэнкс чем-то напоминал Вериного отца – такой же ослепительный красавчик, при виде которого все женщины «падали и сами собой укладывались в штабеля». Но в мистере Бэнксе не было той холодной отчуждённости, что наблюдалась в Александре Громове. Отец Веры всегда держал незримую дистанцию между собой и собеседником, а учитель был открыт, жизнерадостен и приветлив абсолютно со всеми, этакий душа-человек. Впервые увидев Веру на своём занятии, он дружелюбно расспросил её, откуда она приехала, а узнав, что из России, тут же весело защебетал о гениях русской классики – Толстом, Чехове, Достоевском… Вера страшно смущалась, поскольку ещё не успела толком освоиться на новом месте, но искреннее тепло и участие, которые проявил к ней красавец учитель, растрогали и успокоили её.

Поначалу она страдала от своей неловкости, неприспособленности к американскому школьному быту. К примеру, далеко не сразу она привыкла к тому, что не надо было вставать из-за парты, отвечая на вопрос учителя, а также когда кто-то из педагогов входил в класс. Или к тому, что рюкзаки в класс приносить было нельзя – всё оставлялось в специальном индивидуальном шкафчике, код к которому знал только сам ученик. На каждый урок из шкафа доставались учебники и папки для нужного предмета. В папку вкладывались обычные листы бумаги – именно на них полагалось писать, а привычных Вере тетрадок в клеточку и в линеечку не было вовсе.

Удивляло то, что не успевшие утром позавтракать ребята могли легко сделать это в кафетерии – завтрак стоил всего один доллар, а обед – два (в Вериной московской школе вход в столовую до обеда был строго воспрещён). Обед в школе Линкольна являлся строго обязательным мероприятием. Ученики из малообеспеченных семей питались в школе бесплатно. Можно было, конечно, приносить еду с собой из дома – в специальных ланчбоксах, но съедать её всё равно полагалось в столовой, со всеми одноклассниками: крошить в классе не позволялось. Никому и в голову бы не пришло на переменке достать припасённый бутерброд или яблоко и начать жевать. Кормили в школьной столовой вкусно и разнообразно, но, разумеется, не совсем так, как в русских школах: пиццей, пастой, лазаньей, бургерами, хотдогами, куриными котлетками и жареной рыбой, иногда – китайской или мексиканской едой.

Родительские собрания не проводились совсем. Учителя могли назначать личные встречи родителям конкретных учеников, посылать им записки или звонить домой. А ещё не было никаких классных «дежурств» – когда Вера рассказала как-то своим одноклассникам о том, что в российских школах ученики моют полы и окна в классе, ходят на городские субботники и отрабатывают летнюю практику на пришкольных участках, на неё посмотрели, как на рабыню Изауру.

Впрочем, это удивляло Веру только в первые пару недель. Она вообще быстро и легко приспосабливалась к новым жизненным обстоятельствам. Уже ко второму году обучения в старшей школе имени Авраама Линкольна Вера Громова считалась там настоящей звездой. Ни один концерт не обходился без её участия; Вера исполняла главные роли практически во всех школьных спектаклях; она пела, танцевала и декламировала…

Мальчишки ходили за ней толпами. К семнадцати годам она расцвела, превратившись в девушку потрясающей, ярчайшей красоты. Вера стала очень похожа на свою покойную маму то ли цыганской, то ли испанской – какой-то неистовой – статью. У неё были волнистые тёмные волосы – непокорная роскошная грива, чёрные глаза, прожигающие своим блеском насквозь, умопомрачительно тонкая талия и пышные грудь и бёдра. От Веры сходили с ума в одну секунду. Но она тайком вздыхала лишь по одному мужчине – учителю литературы мистеру Бэнксу…

Дина, тоже весьма эффектная и симпатичная девушка, очень страдала из-за того, что младшая сестра пользуется большим успехом у парней, чем она сама. Ни вокальных, ни драматических талантов у Дины не наблюдалось, зато она активно выражала себя в чирлидинге, то есть в группе поддержки школьных спортивных команд. Ей удивительно шла униформа линкольнских чирлидеров – короткие бело-красно-чёрные платьица, но… Вера всё равно была привлекательнее и популярнее, хоть тресни.

К счастью, Дина уже окончила старшую школу и благополучно поступила в Орегонский университет науки и здоровья, так что преспокойно могла флиртовать со всеми парнями-однокурсниками, не опасаясь больше конкуренции в лице красотки Веры. Та же планировала после выпускного перебраться в Нью-Йорк, чтобы поступить, ни много ни мало, в знаменитую Школу искусств Тиш.

Вообще, школьная жизнь Вере очень нравилась. В Портленде было всего три старшие школы – Кливленд, Линкольн и Уилсон, однако линкольнская считалась лучшей не только в городе, но и во всём штате Орегон, и была основана ещё в середине девятнадцатого века. Она располагалась в районе под названием Общественные школы Портленда, и добираться туда из дома было довольно долго – приходилось вставать в половине шестого утра, чтобы успеть к автобусной остановке на Джермантаун Роуд. Но всё же Вера ни секунды не пожалела о том, что их с сестрой определили именно в это место. Впервые увидев свою школу – ничем не примечательное двухэтажное здание кирпичного цвета, окружённое не слишком-то густыми зелёными насаждениями, она, тем не менее, интуитивно почувствовала какое-то родство с этим местом. В школе Линкольна был, что называется, свой особый дух. Своя магия…

Да и сам город, в целом, Вере очень нравился. Многие называли Портленд «городом роз», потому что его климат идеально подходил для выращивания этих цветов. В Портленде вообще было удивительно много зелени – глаз радовался, глядя на многочисленные парки и сады, газоны и цветники… Вот только солнца здесь было маловато. Вера порой впадала в лёгкую меланхолию от постоянной пасмурной погоды. Собственно, зелёным город был ещё и потому, что дожди здесь лили по несколько месяцев кряду, чуть ли не полгода. Вечная сырость и плесень были неотъемлемой частью Портленда. Однако после огромной суматошной Москвы город казался этаким уютным тихим островком, ни разу не похожим на мегаполис. Даунтаун – деловая часть города – был совсем маленьким, а всё остальное представляло из себя типичный пригород. В Портленде не бывало смога, и дышалось здесь привольно и легко. У города был даже свой собственный оригинальный знак – белоснежный олень, застывший в прыжке над контуром штата Орегон, светящийся ночами.

В то памятное утро в городе выпал снег – впервые за несколько лет! Это было настоящим событием. Снегопады здесь случались крайне нерегулярно и потому – всегда неожиданно. Снег в Портленде был редким явлением, ввергающим, тем не менее, горожан в самую настоящую панику, как стихийное бедствие. В такие дни в новостях постоянно призывали к осторожности на дорогах, ссылаясь на многочисленные аварии. Конечно, автострады – фривеи – сразу же расчищали от снега и посыпали химикатами, но на остальных дорогах дела обстояли не так радужно.

Вере нравился снег. После морозной России она истосковалась по настоящей белой зиме и радовалась тому, что погода вдруг столь неожиданно переменилась. На улицах было так светло, так красиво!..

Она стояла на остановке и раскатывала в ладонях упругий круглый снежок, борясь с детским искушением лизнуть его. Вдруг некстати вспомнилось, как они с Ромкой всегда ели первый снег, и он казался им таким вкусным!.. А ещё они лепили снеговиков и другие фигуры – зверей, людей, сказочных существ, а дядя Сеня затем выносил ведро с водой и поливал их, чтобы за ночь схватило морозцем. Иные ледяные скульптуры простаивали в их дворе всю зиму…

Вера сама удивилась, когда об этом подумала. Воспоминания о той, домосковской, жизни становились всё более и более смутными. Да и что может толком помнить ребёнок до шести лет? Так – обрывки, огрызки и обмылки впечатлений.

О Ромке она почти не вспоминала. Разве что мимолётно, случайно. В глубине души, конечно, Вера затаила на него обиду. Ни разу не ответил на её письма, не дал о себе знать, будто забыл её в ту же самую секунду, когда она уехала. Словно это и не он бежал вслед за машиной, увозящей от него Веру, и кричал вслед, что обязательно найдёт её…

Вьетнамская жар-птица была единственным символом, хрупким мостиком, который до сих пор связывал её с прошлым. Да, брелок уцелел – Вера привезла его с собой в Америку. На ключах не носила, боялась потерять, и потому повесила птичку на абажур своей настольной лампы. Жар-птица, подсвеченная электричеством, словно сияла изнутри. Иногда, забавы ради, оторвавшись от приготовления уроков, Вера щёлкала по брелоку пальцем, и жар-птица принималась раскачиваться, трепеща крыльями и хвостиком. Совсем как живая…

Школьный автобус запаздывал, и Вера уже начала немного замерзать. Дорога вообще была пустынна, словно город вымер. Было в этом что-то притягательно-жутковатое. Наконец, из-за поворота вдали показался внедорожник. Вера плохо разбиралась в марках машин, но этот «Форд» был ей знаком, поскольку – тут её сердце учащённо забилось – именно в таком приезжал в школу мистер Бэнкс.

Автомобиль подкатил к остановке и притормозил. Вера, вспыхнув, как зарево, осознала, что это и в самом деле был её учитель литературы.

– Доброе утро, Вера! – поздоровался он, опуская стекло машины с её стороны. – Что ты тут делаешь? Ты разве не знаешь, что занятия в школах отменены?

Она растерялась.

– Вообще-то… впервые об этом слышу, – пробормотала девушка в замешательстве.

– Было объявление утром в теленовостях и по радио, сильный снегопад, опасные ситуации на дорогах, – пояснил учитель.

– Я не смотрю по утрам телевизор и не слушаю радио, – пояснила она. – К тому же этот снегопад вовсе не кажется мне сильным.

– Ах, да, – засмеялся мистер Бэнкс, – я и забыл, откуда ты приехала…

С этими словами он распахнул дверцу, приглашая её в салон.

– Ну, если ты собиралась в школу, то садись – я довезу. Автобуса ты сегодня всё равно не дождёшься.

Вера чуть не умерла от восторга, но всё же, сохраняя остатки благоразумия, спросила:

– Что же я буду делать в школе, раз нет занятий?

– Мы могли бы ещё немного порепетировать, – невозмутимо откликнулся мистер Бэнкс. – Мистер Стрикленд должен быть там, можем все вместе ещё раз пройти твои главные сцены.

Возразить на это, к счастью, было нечего, поэтому Вера с удовольствием уселась в машину.

Их школа ставила традиционный спектакль к Рождеству. Вот только за основу они взяли не историю божественного рождения младенца Иисуса, как делало большинство младших и средних школьников, а самую настоящую пьесу, сценарий которой написал лично мистер Бэнкс – по повести Чарльза Диккенса «Сверчок за очагом».

Действие пьесы, с лёгкой руки учителя литературы, было перенесено из девятнадцатого века в наши дни, однако основные события и герои остались бережно сохранены. Это была трогательная история любви, согретая теплом домашнего очага и озарённая светом Рождества. Вере досталась там роль Крошки – миссис Мэри Пирибингл. Руководитель школьного театра – мистер Энтони Стрикленд, страшно забавный, невысокий, пухленький и лысый человечек, придумал также, что в промежутках между сменой декораций артисты будут петь – чтобы зрители не скучали. Со сцены должны были прозвучать самые популярные рождественские хиты, превращая, таким образом, спектакль практически в мюзикл. Это были такие знаменитые песни, как «O Holy Night», «What Child Is This?», «White Christmas», «We Wish You A Merry Christmas»…

За два года в Америке Вера и её семья очень полюбили всю эту праздничную атмосферу и суету, которая начиналась ещё осенью. Даже российский Новый год померк для них на фоне местного Рождества. Тем более, Вера вообще недолюбливала Новый год – он напоминал ей о маминой смерти… Католическое же Рождество – о, это было другое дело! Суматоха в торговых центрах – выбор подарков, непременная праздничная упаковка, блестящая обёрточная бумага и шуршащие ленты; обязательная рассылка рождественских открыток всем друзьям и знакомым; праздничная иллюминация на зданиях и деревьях; традиционная индейка на праздничном столе; венки из вечнозелёной омелы, украшенные красными и золотыми лентами, под которыми принято было целоваться со своей второй половинкой; рождественские гимны; композиции, представляющие собой рождение младенца Иисуса, – хлев, ясли, дева Мария с Иосифом и почтительно склонившиеся волхвы… В преддверии Рождества многие местные семьи отправлялись также в Орегонский театр балета – посмотреть «Щелкунчика».

Вера вообще легко и охотно приняла все новые, «чуждые» для русского человека праздники: и Рождество, и День Святого Валентина, и Хэллоуин, и День Благодарения, и День Святого Патрика… А вот мачеха недовольно фыркала: всеми силами стремясь вырваться из этой варварской России, она, тем не менее, втайне тосковала по традиционному русскому Новому году с неизменным Женей Лукашиным по телевизору и салатом оливье на столе. В Америке же многие убирали ёлки сразу после Рождества: Новый год считался праздником средней руки, и отмечали его без шума и пафоса.

Вера уселась в машину к мистеру Бэнксу, страшно стесняясь. Руки её были мокрыми и холодными от снега. Она долго не могла правильно закрепить ремень безопасности, пока учитель, улыбаясь, не помог ей. Они покатили по шоссе под песню группы «Wham!», льющуюся из динамиков:

– Last Christmas I gave you my heart

But the very next day you gave it away…

This year, to save me from tears

I'll give it to someone special…

На прошлое Рождество я подарил тебе своё сердце,

Но на следующий же день ты его вернула.

В этом году, чтобы оградить себя от слёз,

Я подарю его кому-нибудь особенному…

Вера делала вид, что поглощена пейзажами за окном, чтобы не выдавать своего смущения. В присутствии учителя она всегда чувствовала себя полной дурой. К счастью, он, кажется, этого не замечал. Он завёл с ней непринуждённый разговор о музыке, о её голосе и таланте.

– Вот тот самый момент… когда ты переходишь сразу на две октавы выше в песне «Что это за дитя?» – у меня мурашки бегут по коже, – признался мистер Бэнкс. – Это что-то… нереальное, космическое. Где ты училась вокалу?

– Бабушка со мной занималась до самого переезда в Америку, – с улыбкой отозвалась Вера. – А строже педагога, чем она, я не знаю…

– Она… жива? – осторожно и деликатно спросил мистер Бэнкс.

Вера кивнула:

– Слава Богу, жива и относительно здорова. Осталась в России, вполне довольна тамошней жизнью, занимается репетиторством, регулярно следит за перипетиями в жизни героев «Санта-Барбары» и в телефонных разговорах донимает меня вопросами, чем там дело кончится. А я не знаю, – Вера фыркнула, – я правда не знаю, я не смотрела этот сериал… Да и вообще, насколько мне известно, в Америке показ этой мыльной оперы закончился несколько лет назад, так что это уже неактуально.

– Твоя бабушка – учитель пения? – уточнил мистер Бэнкс, уверенно выравнивая движение в тот момент, когда машину чуть-чуть занесло на повороте.

– Не совсем. То есть, конечно, на пенсии она стала заниматься преподаванием, но вообще-то она сама в прошлом певица.

Мистер Бэнкс с интересом вздёрнул свои красивые высокие брови.

– Ну да? И в каком жанре она выступала?

– Она была оперной звездой, – с гордостью отозвалась Вера. – Не улыбайтесь, я не преувеличиваю… Её имя известно во всём мире – Римма Громова.

– Ри-мма Гро-мо-ва? – раздельно, почти по слогам, повторил мистер Бэнкс и вдруг воскликнул, поражённый: – Громова?! Твоя бабушка – Громова? Не может быть!!!

– Вам знакомо это имя?

– Ну конечно же, я слышал о ней… И слышал её пение. В записи, разумеется, не вживую. – Он потрясённо уставился на Веру. – Так ты, выходит, внучка мировой знаменитости! А я-то думал, что просто совпадение – такая же фамилия… Вот откуда у тебя такой уникальный дар!

Вера смущённо потупилась, а учитель всё никак не мог успокоиться.

– Нет, ну надо же… Я не могу в это поверить. Внучка самой Риммы Громовой… Да с твоими генами тебе прямая дорога на сцену! Думаю, тебя не только в Портлендской опере с руками оторвут, а даже и в Метрополитене!

Вера смутилась ещё больше.

– Спасибо, мистер Бэнкс… только я совсем не мечтаю об оперной славе. Эстрада мне ближе. И я уже твёрдо решила, что буду поступать в Тиш.

– Уверен, девочка, тебе ждёт большое будущее, – горячо заверил он и улыбнулся ей так ласково, что у неё сладко заныло сердце. – Когда-нибудь, когда станешь знаменитой, пригласишь меня на свой концерт, а?

– С превеликим удовольствием, – с готовностью пообещала Вера.

Они уже подъехали к школе, и мистер Бэнкс припарковал машину.

– Ну, беги в актовый зал, – сказал он, – мистер Стрикленд должен быть там, а я сейчас подойду. Можешь пока распеться.

По дороге в зал Вера встретила директрису – миссис Кэйтлин Миллер. Это была блондинка с длинным каре, ясными голубыми глазами и открытой приятной улыбкой, но без грамма косметики на лице, и оттого все недостатки её не слишком хорошей кожи были на виду. При виде старшеклассницы, которая заявилась в школу в неурочный день, директриса удивлённо взметнула брови.

– Вера? Что ты здесь делаешь? Сегодня ведь нет занятий…

– У меня репетиция с мистером Стриклендом, – тут же выкрутилась та, хотя была уверена, что режиссёр её (да и вообще никого из учеников) сегодня не ждёт.

– О, это чудесно, чудесно… – откликнулась миссис Миллер несколько растерянно. – Что ж, желаю вам плодотворной репетиции. Я надеюсь, ты потом нормально доберёшься до дома? Автобусы ведь не ходят…

Честно говоря, о том, каким образом она попадёт домой, Вера доселе не задумывалась. Но она тут же утешила себя тем, что мистер Бэнкс не даст ей заночевать в школе. Он её сюда доставил – он же, наверняка, и подбросит обратно. Пусть не до самого дома, но хотя бы до остановки, где он её подобрал. При этой мысли у неё снова сладко ёкнуло в груди. «Боже, спасибо тебе за этот снегопад, благодаря которому стало возможно то, о чём ещё вчера я и помыслить не могла!» – подумала она.

Впрочем, в актовом зале, служившем также и репетиционным, с девушки слетел весь романтический настрой. В работе она не привыкла халтурить и сейчас полностью отдалась своей роли, забыв на время об амурных делах.

Ей нравилась пьеса, в которой она играла. Нравились её партнёры по сцене – одноклассники, каждый из которых с таким жаром отдавался своей роли, что невозможно было ему не поверить. Когда они репетировали, Вере всё время казалось, что она, стремительно ворвавшись с мороза в уютный тёплый дом, с порога вдыхает волшебные ароматы хвои, имбирных пряников, корицы, мандаринов и горячего шоколада – настолько светло и радостно становилось у неё на душе. Она искренне верила в то, что у неё счастливая семья с мужем Джоном (особенно приятно было, что его зовут так же, как мистера Бэнкса), что у них есть маленький ребёнок и славная милая нянюшка-подросток Тилли, а также в то, что дух их семейного очага охраняет добрый Сверчок…

Вершиной её вокального мастерства и гвоздём всего спектакля было исполнение песни «Что это за дитя?», о которой упоминал в машине мистер Бэнкс. Когда Вера, стоя на сцене, выводила строки о рождении Христа, поднимаясь всё выше и выше – так, что, казалось, её голос парил где-то в небесных сферах, невозможно было удержаться от слёз.

– What child is this, who, laid to rest,

On Mary's lap is sleeping?

Whom angels greet with anthems sweet,

While shepherds watch are keeping?

Что за дитя в хлеву чужом

Мария охраняет?

Небесный хор поёт о нём,

А пастухи внимают…

А в конце пьесы, вместо финального поклона, все герои спектакля: и Джон, и Крошка, и Тилли, и Мэй, и Тэклтон, и Эдвард, и Берта, и Калеб – выходили на сцену, взявшись за руки, и исполняли хором знаменитую песню Леннона «Happy Christmas (War Is Over)», которую он написал в знак протеста против войны во Вьетнаме и которая стала негласным гимном мира для всех людей:

– And so happy Christmas

For black and for white,

For yellow and red ones,

Let's stop all the fight!

Итак, счастливого Рождества

Для тёмных и бледнолицых,

Для жёлтых и краснокожих,

Давайте прекратим бойню!

На этот раз Вере пришлось репетировать в одиночку. Она пела песню за песней в полутёмном зале, заручившись молчаливым одобрением мистера Стрикленда. Он сидел в первом ряду, менял минусовые фонограммы в проигрывателе, настраивая звук, и периодически знаками показывал Вере, как ей следует подавать себя в той или иной песне – вот здесь лучше сдерживать жестикуляцию, а вот здесь не мешало бы побольше «языка тела»…

Петь в пустом зале было занятно и волнующе. Вере казалось, что во всем мире нет больше ничего, кроме её голоса – он эхом разносился по всему залу. Она пела очень хорошо и знала это, но, приученная бабушкой к перфекционизму, пропевала сложные отрывки снова и снова.

В момент исполнения песни «All I Want For Christmas Is You» в зал неслышно вошёл мистер Бэнкс с какими-то папками, которые он, вероятно, захватил из своего кабинета. Он старался быть как можно более незаметным, чтобы не мешать репетиции, и уселся в последнем ряду, но Вера всё равно разглядела его со сцены. Она уже и не надеялась, что он появится на сегодняшней репетиции. Сердце её сделало привычный кульбит, а слова исполняемой песни показались настолько пророческими, что она вложила в них всю свою душу.

– I won't ask for much this Christmas,

I won't even wish for snow,

I'm just gonna keep on waiting

Underneath the mistletoe…

Я не прошу многого на это Рождество,

Я даже не мечтаю о снеге,

Я просто стою и жду тебя

Под венком омелы…

На словах «Всё, что мне нужно на Рождество, – это ты» Вера не удержалась и покраснела, встретившись взглядом с учителем. Оставалось уповать лишь на то, что издали в полутьме он не разглядел её пунцовых щёк.

– Ну что ж, прекрасно! – заявил довольный мистер Стрикленд, поглаживая свою лысину. – Думаю, наше рождественское шоу станет сенсацией. Не так ли, мистер Бэнкс?

– Уверен, – серьёзно подтвердил учитель литературы. – Надо бы озаботиться профессиональной съёмкой. Этот спектакль должен остаться в видеотеке каждого ученика как самая лучшая память о годах, проведённых в школе Линкольна…

Вера молча стояла на сцене и неловко улыбалась, не зная, что ей дальше делать. Песни она спела, репетировать саму пьесу было не с кем ввиду отсутствия актёров, и значит, пора было возвращаться домой… Но как? Не заявлять же прямо: мол, мистер Бэнкс, вы меня сюда притащили, а теперь везите обратно, потому что денег на такси у меня всё равно нет…

– Вера, – окликнул её учитель, – ты не слишком спешишь?

– Нет, – ответила она торопливо – пожалуй, даже чуточку более торопливо, чем того требовали приличия.

– Перекусишь со мной? – предложил он. – Я захватил из дома сэндвичи, но одному мне с ними не справиться. Думаю, мистер Стрикленд тоже составит нам компанию?

– Нет, спасибо, у меня срочные дела в городе, – откланялся режиссёр, суетливо собирая разбросанные коробочки от компакт-дисков. – Счастливо оставаться. Вы, кстати, тоже особо тут не задерживайтесь. Снегопад может возобновиться, и дороги занесёт…

Вера в очередной раз за сегодняшний день чуть не умерла от счастья. Остаться наедине с героем её девичьих грёз, да ещё и пообедать с ним вместе!.. Несмотря на то, что в свои семнадцать лет Вера оставалась физиологической девственницей, теоретически она была вполне подкована на предмет сексуальных отношений между полами. Поэтому за долю секунды воображение нарисовало ей сцену страстного совокупления прямо в актовом зале, в последнем ряду… Впрочем, она тут же устыдилась своих пошлых мыслей.

– Иди сюда. – Мистер Бэнкс похлопал по сиденью рядом с собой.

Вера спрыгнула со сцены и едва ли не вприпрыжку подбежала к учителю. Тот тем временем достал из своего рюкзака пакет чипсов и коробку с ланчем. В ней лежали несколько длинных сэндвичей из белого батона с ветчиной, сыром и майонезом, а также бутылка колы.

– Угощайся. – Мистер Бэнкс надорвал упаковку чипсов, а затем протянул Вере один сэндвич, сам же с удовольствием впился зубами в свой.

Некоторое время они оба молча жевали, чувствуя, как сильно проголодались. А затем Веру зачем-то дёрнул чёрт спросить:

– Вкусно… Вы сами приготовили?

– Нет, это моя подруга сделала, – отозвался учитель.

Он произнёс это слово именно как girlfriend, так что всякая двусмысленность исключалась. Вера чуть не подавилась. Она знала, что мистер Бэнкс не женат, об этом говорили в школе, но то, что у него может быть подруга, почему-то даже не приходило ей в голову… Что удивительно – при его-то сногсшибательной внешности наивно было полагать, что учитель одинок. Подруга, вероятно, даже живёт с ним вместе, раз готовит для него еду. Это стало настоящим ударом для Веры.

– М-м-м… она отличная кулинарка, – промычала Вера с полным ртом, чувствуя себя при этом совершеннейшей идиоткой.

– Кто, Энн? – мистер Бэнкс заливисто расхохотался. – Да сэндвичи – это вершина её мастерства, а так она вообще ненавидит готовить. Мы или питаемся в ресторанах, или покупаем готовую замороженную еду – ну, знаешь, TV dinner.

Что ж, подруга мистера Бэнкса – самого прекрасного мужчины на планете Земля – оказалась типичнейшей американкой. Через пять минут Вера уже знала, что учитель со своей девушкой – члены пиратского общества Портленда, которое каждое лето проводило свой фестиваль; что встречаются они три года, а познакомились в парке, где оба совершали традиционную утреннюю пробежку. Жители Портленда вообще были помешаны на беге, а мистер Бэнкс и его Энн, в частности, являлись неизменными участниками ежегодного городского марафона. Вера, совершенно неспортивная от природы, тихонько вздохнула и буркнула:

– А я очень люблю готовить… – чтобы хоть немного повысить свою рухнувшую вмиг самооценку.

– О, я иногда бываю в русском магазине в пригороде, – оживился учитель. – Покупаю там такие чудесные маленькие… э-э-э… перижки? – Он с трудом выговорил незнакомое слово на чужом языке.

– Пирожки, – как ни была Вера расстроена, а здесь не смогла не рассмеяться. – Да, мы тоже время от времени туда наведываемся. Там очень вкусные блинчики с мясом и сырники, а ещё настоящее брусничное варенье, чёрный хлеб и селёдка!

– В русской кухне так много непривычных рядовому американцу блюд, – признался учитель. – Но кое-что, конечно, там действительно очень вкусное. А какие в русском магазине яблоки… – Он мечтательно зажмурился. – Не глянцево-восковые, а такие одуряюще ароматные, что чувствуешь их запах за версту!

– Именно так пахла антоновка у нас на даче, под Москвой… – вспомнила Вера.

– Ан-то-на-фка, – старательно, по слогам, повторил мистер Бэнкс и вопросительно приподнял брови.

– Сорт яблок, – пояснила Вера. – Я его очень любила. Яблонь у нас было мало, всего пара деревьев, и все плоды съедались нами, детьми, ещё свежими… Никаких вареньев и компотов. Только натуральные витамины!

– Наверное, вкусно, – улыбнулся он.

А Вера, неожиданно для самой себя, вдруг брякнула:

– Вы на ней женитесь?

Спросив, она сама испугалась того, что сказала. Мистер Бэнкс ошарашенно захлопал глазами.

– Прости?.. Ты об Энн?

Вера покраснела, но отступать было некуда.

– Ну да, – отозвалась она с деланной беззаботностью. – Просто стало интересно… В Америке многие пары долго живут вместе, не регистрируя отношения официально. А в России это считается не очень приличным. Во всяком случае, считалось раньше. Простите, – спохватилась она, – это не моё дело, конечно…

– Ты забавная, Вера. – Мистер Бэнкс усмехнулся. – Мне нравится твоя русская непосредственность.

– Дело не в том, что я русская! – рассердилась она. – К чему мерить людей такой общей меркой? Все индивидуальны.

– Извини, ты, конечно же, права, – смутился учитель. – Но мне, признаться, никто среди моих учеников никогда не задавал таких вопросов. Да и среди коллег тоже.

– Ну так что же? – настаивала Вера, сама поражаясь своей наглости.

– М-м-м… Да, я полагаю, мы с ней поженимся, – откликнулся мистер Бэнкс, несколько тяготясь вопросом. – Почему нет? Она очень милая. Нам хорошо вместе. Мне тридцать семь лет, ей тридцать четыре… прекрасное время для создания семьи.

– А по российским меркам это поздновато, – припечатала Вера. – Если женщина не выходит замуж… ну, хотя бы в двадцать пять лет… на неё начинают смотреть, как на старую деву. А уж после тридцати – практически никаких шансов.

– Вот как, – ошеломлённо протянул мистер Бэнкс, судя по всему, не чаявший, как бы поскорее свернуть этот разговор.

Вера сжалилась над ним.

– Ладно, – сказала она, доев свой сэндвич. – Спасибо вам за то, что накормили… и за откровенность тоже спасибо. А теперь… не могли бы вы подбросить меня хотя бы до Джермантаун Роуд?

Учитель вскочил, засуетился, торопливо закивал:

– Ну, что ты… Я доставлю тебя прямо домой, не беспокойся.

Увидев, как к дому подъехал незнакомый автомобиль, Ольга Громова вышла на крыльцо, немного встревоженная.

– Вера! – выдохнула она, увидев падчерицу. – Ну разве можно так пугать, я же волновалась! В новостях сказали, что занятий в школах сегодня нет, а ты куда-то запропастилась на полдня…

– Прости, – покаялась девушка, – позвонить было неоткуда… мы репетировали рождественский спектакль.

Разговор шёл по-русски, но, когда мистер Бэнкс выбрался из машины и приветливо улыбнулся, Вера перешла на английский язык.

– Это мой учитель литературы, мистер Бэнкс, – представила она.

Мачеха при виде такого ослепительного красавца предсказуемо «поплыла». Губы её приоткрылись в соблазнительной улыбке, глаза кокетливо и озорно заблестели, и она чудесным образом словно помолодела лет на десять за одну секунду.

– Рада с вами познакомиться… Ольга, – представилась она.

– Не знал, что у Веры такая молодая и красивая мама, – галантно отозвался учитель.

Ни мачеха, ни падчерица привычно не стали поправлять. К чему вдаваться в фамильные хитросплетения перед посторонними людьми? Для всех они были матерью и дочерью. Пусть так…

– Зайдёте в дом, выпьете чаю, согреетесь? – любезно предложила Ольга.

Вера почувствовала, что самым идиотским образом ревнует. Ей не нравился ни тон мачехи, ни явные предпосылки к флирту, ни сам факт, что пришлось знакомить её с мистером Бэнксом.

«Докатилась! – осадила себя Вера сердито. – Надо к реальной подруге его ревновать, а не к собственной мачехе, которая, к тому же, на несколько лет его старше… Он просто не может ей увлечься».

Однако, думая это, она лукавила даже перед собой. Вера прекрасно знала, что в свои сорок два года Ольга Громова выглядела великолепно – так, как только возможно было выглядеть в этом возрасте. Она не работала, отчаянно тосковала дома и со скуки проводила время в многочисленных салонах красоты и дорогих магазинах. Её кожа, волосы и ногти всегда были безупречны; мачеха изысканно и стильно одевалась… словом, нерастраченная женская энергия так и била из неё ключом. Дело в том, что муж практически совсем перестал уделять ей внимание. Он был постоянно занят на работе. Ему банально не хватало времени на собственную семью… Да, Громов получал хорошие деньги. В конце концов, по большому счёту, ради финансовой стабильности и социальной безопасности они и уехали в своё время из России. Но Ольга даже не предполагала, какой моральной ценой будет достигнуто это внешнее благополучие. Она никому не была нужна в этой желанной Америке. Ей банально не хватало секса, на который у её мужа просто не оставалось сил.

К счастью для Веры, учитель отказался от столь любезного приглашения – ему пора было ехать домой.

– Какой красавчик!.. – томно промурлыкала Снежная королева, глядя вслед отъезжающему «Форду», и Вера практически возненавидела её в эту минуту.

Спектакль предсказуемо имел ошеломляющий успех. Зал был полон – ученики, педагоги, родители, почётные гости… Даже отец явился, несмотря на свою занятость. Они с мачехой сидели в третьем ряду, и Вера прекрасно видела их непритворно восхищённые лица. Глаза отца сияли, он хлопал громче всех, горделиво поглядывая на окружающих, – все ли оценили, как прекрасна и талантлива его дочь? В такие моменты Вера отчаянно, безоговорочно, безумно его любила.

Раскрасневшийся и довольный мистер Стрикленд принимал поздравления вместе со своими юными артистами; тем временем Веру подозвала директриса миссис Миллер.

– Вот она – наша главная певица, – отрекомендовала она её какому-то пожилому господину с усиками, – наша звезда!

– Вы были очаровательны, мисс Громова, – произнёс тот, энергично встряхивая её руку. – Я получил огромное удовольствие от вашего пения.

– Это мистер Картер, директор филармонии молодых талантов, – представила директриса. – Вера, у него к тебе интересное предложение…

– Да-да, давайте сразу к делу, – спохватился директор. – Мы устраиваем новогодний концерт. Я хотел бы, чтобы вы приняли в нём участие.

– Я? – пролепетала Вера.

– Именно! Обязательно с песней «Что это за дитя?», это было непередаваемо… Я такого исполнения никогда раньше не слышал. Так что, если вы согласитесь…

– Я согласна! – выпалила Вера, даже не раздумывая.

Выступление в Портлендской филармонии было для неё огромной честью. Возможно, этот концерт даже покажут по телевизору… Бабушка будет ею гордиться, когда узнает! И папа будет доволен. А мистер Бэнкс… мистер Бэнкс, наверное, тоже порадуется за неё…

– Вот и договорились. – Он протянул ей свою визитную карточку. – Пожалуйста, позвоните мне сразу после Рождества. Концерт состоится тридцать первого декабря, и нам нужно будет порепетировать с оркестром…

– С оркестром? – Глаза Веры ошеломлённо округлились. – Я буду петь с живым, настоящим оркестром?

Мистер Картер добродушно улыбнулся:

– Да-да, хоть у нас и молодые таланты, но организовано всё вполне по-взрослому.

Вера еле сдержалась, чтобы не броситься этому едва знакомому дядечке на шею, и ограничилась счастливой благодарной улыбкой.

Сюрпризы на этом не закончились. Когда она выбиралась из толпы, чтобы найти родителей и отправиться вместе с ними домой, её окликнул мистер Бэнкс.

– Вера, – с загадочной улыбкой сказал он, – у меня есть для тебя подарок.

Она широко распахнула глаза. Учитель протянул ей красиво упакованный блестящий свёрток. Это была небольшая плоская квадратная коробочка величиной с компакт-диск.

– Дома откроешь и посмотришь. – Он заговорщически подмигнул. – Весёлого Рождества!

– Весёлого Рождества… – пробормотала она в замешательстве. – А у меня для вас… ничего нет.

«Дура! – тут же обругала она себя мысленно. – Не догадалась тоже купить ему хоть какой-нибудь подарок!»

– Что ж, – он от души расхохотался, – за тобой будет должок. Я запомню!

– Добрый вечер, мистер Бэнкс.

К ним незаметно подплыла Ольга Громова под руку с мужем. На лице мачехи играла та самая улыбка, которая выводила Веру из себя. Надо же – она даже запомнила его имя!..

– Здравствуйте, рад вас снова увидеть, – отозвался он так же приветливо и перевёл взгляд на Александра Громова.

– Это мой папа, – пояснила Вера, переводя сияющие глаза с одного обожаемого ею мужчины на другого.

Громову, однако, учитель чем-то сразу не понравился. Возможно, чисто мужским чутьём он догадался, что Вера к нему неровно дышит, и у него взыграла отцовская ревность.

– Приятно познакомиться, – буркнул он холодно, не глядя тому в глаза, и тут же приказал дочери: – Поедем домой. Уже поздно…

Вера послала мистеру Бэнксу на прощание извиняющийся и благодарный взгляд, а затем, пожав плечами, последовала за отцом.

– Что ещё за хлыщ? – осведомился Громов по-русски, пока они пробирались сквозь толпу к выходу.

– Это не хлыщ, – удивилась Вера. – Мистер Бэнкс – мой учитель литературы. Он очень хороший… Вот, даже подарил мне подарок на Рождество. – Она прижала к груди заветную коробочку.

– Это ещё с какой стати? – подозрительно вскинулся отец. – Что у вас с ним за отношения, что он позволяет себе делать подарки собственной ученице? Он к тебе приставал? Домогался? Намекал на что-то… этакое?

– Да какая муха тебя укусила? – поразилась дочь. – Не приставал он ко мне никогда…

«А жаль!» – добавила она мысленно.

– Что ты на неё накинулся, – вступилась и мачеха, тоже изрядно удивлённая. – По-моему, у тебя совершенно нет повода для беспокойства. Нормальный, адекватный мужик.

– Ага, – язвительно отозвался Громов, – только этот мужик, ко всему прочему, выглядит как герой Голливуда, и моя дочь смотрит на него, как кошка на сметану!

– Глупости! – возмутилась Вера, заливаясь краской. – Я нормально на него смотрю… Как и на всех остальных.

«Лучше бы ты обратил внимание, дорогой папочка, как смотрит на мистера Бэнкса твоя собственная жена», – сердито докончила она – разумеется, тоже только в мыслях.

– Ладно, – отец раздражённо махнул рукой, – проехали. Мне он просто не понравился, имею я право на личные симпатии и антипатии? Всё, не хочу больше о нём говорить.

Подарком мистера Бэнкса оказался коллекционный двойной компакт-диск – сборник под названием «Легенды мировой оперы». Среди исполнителей Вера с огромным волнением и удовольствием обнаружила имя своей бабушки – Rimma Gromova. На диске было целых три арии в её исполнении: «O Mio Babbino Caro» Пуччини, «Habanera» Бизе и «Una voce poco fa» Россини. Это значило, что учитель искал диск специально для неё; это не было бездумным подарком просто ради того, чтобы сделать приятное. Вера была так счастлива, что, имейся у неё домашний телефон мистера Бэнкса, она непременно позвонила бы ему и призналась в любви. На счастье, номера телефона она не знала. Но Рождество её всё равно было озарено романтическими мечтаниями и нежными влюблёнными грёзами…

С учителем она столкнулась уже в самом конце каникул – в мексиканском магазине.

Обычно по воскресеньям мачеха с кем-нибудь из девушек, Диной или Верой, ездила за покупками в один из местных супермаркетов. Они закупали куриные консервы, тунца в банках, лосось, мясо, замороженные гамбургеры и пиццы, овощи и фрукты, а также яйца, сыр, масло, йогурты, хлопья и молоко, ну и ещё что-нибудь по мелочи, на что падал глаз. Вера, обожавшая мороженое, в США страшно мучилась – местное и в подмётки не годилось русскому, будь оно хоть дешёвое, хоть дорогое. Поэтому она пристрастилась к другим десертам, которых не пробовала в России: пончикам, панкейкам, брауни и маффинам.

Иногда Громовы позволяли себе разнообразить меню и отоваривались в русских, китайских, мексиканских или индийских магазинах. В то воскресенье мачеха и Вера, посовещавшись, решили отправиться в мексиканский супермаркет.

Не успели они положить в свою тележку даже пары товаров, как их весело окликнули.

– Ох, какая встреча!

Это был мистер Бэнкс собственной персоной. Вера всполошилась, покраснела, смутилась, поправила причёску и обругала себя мысленно за то, что поехала в магазин ненакрашенной, одетой кое-как – чуть ли не в домашнюю пижаму. Зато мачеха, как всегда, была при полном параде: на каблуках, в изящном брючном костюме, с блестящими уложенными волосами и при лёгком натуральном макияже.

– Наши встречи участились в последнее время, не находите? – промурлыкала она.

– Но это же приятные встречи, – улыбнулся учитель и радостно помахал Вере: – Эй, как твои дела, звезда эстрады?

– Издеваетесь… – Вера смутилась ещё больше.

– С чего бы мне издеваться? Я был на новогоднем концерте в филармонии, видел твоё выступление… Ты была самой лучшей, это даже не обсуждается.

– Вы приезжали на концерт? – ахнула Вера. – А я и не знала… А почему вы ко мне не подошли?

– Я пытался, – серьёзно ответил он, – но меня чуть было не затоптала армия твоих безумных фанатов.

– Издеваетесь, – окончательно догадалась Вера, вспыхнув.

– Извини, я просто шучу. – Он примиряющим жестом прикоснулся к её руке. – На самом деле, мы там были вместе с Энн… Решили тебя не тревожить. Но она до сих пор находится под огромным впечатлением от твоего таланта. Просила передавать тебе большой привет!

– Спасибо, – буркнула Вера, не зная, радоваться или огорчаться комплименту от девушки любимого мужчины.

– Вы с мужем тоже были на концерте? – обратился мистер Бэнкс к мачехе, заметив, что та заскучала.

Ольга хмыкнула.

– Ну, что вы… Мой муж – страшно занятой человек. Даже то, что он сумел вырваться на рождественский спектакль в школу, – настоящее событие века.

В её словах явственно слышалась горечь. Вера попыталась это как-то смягчить.

– Папа много работает, – пояснила она. – У него ни минутки нет свободной.

– Ясно… – протянул мистер Бэнкс понимающе и деликатно замял тему. – Так что же, вы тоже любите мексиканскую кухню?

– Здесь можно купить то, что в обычных магазинах не продают, – пояснила мачеха. – К примеру, говяжий язык, куриные лапки, сердечки и желудки, свиные ножки, печень и прочую требуху… Избалованные американцы и за еду-то это не считают.

– Клевета! – шутливо запротестовал мистер Бэнкс. – Я хоть и «избалованный американец», но очень всё это люблю. У хороших хозяев ничего не пропадает! Мой техасский дедушка, кстати, обожал требуху и варил её самолично. Запах стоял такой, что невозможно было находиться в доме. Но зато уж уплетали затем всей семьёй… А бабушка пекла пироги с печёнкой. Пальчики оближешь!

– Наш человек, – засмеялась мачеха. – Вообще, в этих мексиканских магазинах возникает ощущение, что ты не в Штатах… Обратили внимание на то, что, кроме нас, «белых» покупателей не наблюдается?

– О, я здесь часто бываю, тут всегда так, – махнул рукой мистер Бэнкс. – Меня уже и все продавщицы-мексиканки знают. Я люблю поболтать с ними по-испански, я учил этот язык в школе… За это они всегда приберегают для меня в мясном отделе самые лакомые кусочки и вообще считают крайне милым!

– Вы и есть милый, – кокетливо отозвалась Ольга, и Вера захотела её немедленно убить. – Ну, раз вы такой большой специалист, может, посоветуете что-то особенное из местного ассортимента?

– Легко! Как насчёт вот этой вкуснятины? – Он подвёл их к одной из витрин. – Это чичаррон – зажаренные до хрустящего состояния куски сала с мясом…

– Ну… возможно, – неуверенно отозвалась мачеха, с некоторым испугом глядя на незнакомый продукт.

– А вот соусы – они называются сальсы…

– Это я знаю, – кивнула мачеха, – очень острые, что-то типа нашей аджики.

– Самый острый – вот этот, – он кивнул на одну из баночек, – так и называется – «сальса по-дьявольски»!

– А я давно хотела попробовать вот это. – Вера показала на длинные палочки из теста, обсыпанные сахаром и корицей.

– Это местные пончики – чурро, в переводе обозначает «сигара». Я бы сказал, ничего особенного. Сладенько, и всё…

В конце концов, учитель уговорил их на то, чтобы приобрести готовую зажаренную по-мексикански курицу со специальными соусами и лепёшками – тортиями, и, весело балагуря с продавщицами, выбил для Громовых немалую скидку.

– Вы просто незаменимы в походах по магазинам, – заявила довольная мачеха, когда мистер Бэнкс помог им докатить тележку до машины. – Скажете, а хинди вы, случайно, не знаете? Мы на следующей неделе собирались в индийский магазин…

– Чего нет – того нет. – Учитель виновато развёл руками.

– Он просто очарователен! – заявила мачеха, когда они с Верой ехали домой.

Падчерица промычала в ответ что-то маловразумительное.

– А кто такая эта Энн, о которой он упоминал? Жена?

– Подруга…

Услышав, что мистер Бэнкс холост, Ольга заметно воспрянула духом и размечталась:

– Может быть, как-нибудь пригласим его к нам на ужин?

– Ага, давай пригласим, – скептически откликнулась Вера. – Папа будет в восторге…

При упоминании о муже мачеха прикусила язык. Но всё же было видно, что учитель произвёл на неё неизгладимое впечатление. Впрочем, нашлась бы в мире хоть одна женщина, которая смогла бы перед ним устоять?..

Как-то в феврале, в самом начале школьного дня, Вере стало плохо. Собственно, она проснулась уже с лёгким недомоганием – першило в горле, глаза слезились от яркого света, побаливала голова. Однако, решив, что обойдётся, она выпила таблетку аспирина и всё-таки отправилась на занятия.

Во время первого же урока ей сделалось значительно хуже. Она словно начала проваливаться в бездонную чёрную яму. Боль в голове с каждой секундой усиливалась пульсирующими толчками. Вера вся горела, дрожа при этом в ознобе. Учительница заметила лихорадочный румянец и слегка неадекватный, расфокусированный взгляд своей ученицы и испуганно отправила Веру к школьной медсестре. Та, измерив девушке температуру, дала жаропонижающее и попросила кого-то из педагогов немедленно отвезти её домой.

– Как приедешь – сразу же ложись, – велела сестра и сунула Вере в руку листочек со списком лекарств. – И отправь родителей в аптеку, пусть они о тебе позаботятся. Ничего страшного, но несколько денёчков придётся побыть дома, набраться сил…

Вера слабо помнила, как её доставили до дома. Она в полубессознательном состоянии открыла дверь своим ключом и стала медленно подниматься по лестнице, как пьяная, боясь, что вот-вот упадёт. Ей хотелось только одного – добраться до постели, как рекомендовала ей медсестра, и провалиться в спасительное забытьё…

Мачеха была дома. Проходя мимо родительской спальни, Вера услышала из-за двери её сдавленный смех и голос – низкий, глубокий, воркующий. Она нежно разговаривала с кем-то по-английски…

По-английски! Вера дёрнулась, как от пощёчины, и застыла на месте. Кто ещё мог находиться в спальне вместе с Ольгой, кроме мужа? Никого. Но… с Александром мачеха никогда не разговаривала на английском языке. В их доме, в кругу своих, звучал только русский. Отец настаивал на этом – сердился, когда начинал слышать американизмы в речи дочерей или когда они машинально заменяли русское слово его англоязычным аналогом. «Мы не должны отрываться от своих корней! – горячился Громов-младший. – У нас великий язык, великая литература… Берегите свой русский, девочки! Я не хочу, чтобы мои будущие внуки были не в состоянии прочесть Толстого в оригинале!»

Вера стояла, бессмысленно глядя в одну точку и пытаясь сообразить, что, собственно говоря, происходит. А если… если у мачехи там сейчас – мистер Бэнкс?

Эта мысль так обожгла её, что она даже вздрогнула, словно от боли. «Не может быть, – сказала она себе. – Это невозможно. Мистер Бэнкс никогда бы…» Докончить свою фразу она так и не смогла. Мысли плавились, как воск, в висках стучало. Она уже ничего не соображала.

– Oh yes… – между тем жарко выдохнула Ольга из спальни. – Do it again…

Не отдавая себе отчёта в том, что она делает, Вера толкнула дверь спальни, и та распахнулась.

Над мачехой, лежащей на постели, склонился обнажённый мужчина.

Большой. Сильный.

Чёрный.

Уф-ф-ф! Это был не мистер Бэнкс. Какой-то незнакомый негр… Ах, простите, их же нельзя звать неграми, они на это обижаются, отметила Вера машинально. Глупо, но она испытала такое облегчение, что у неё даже подкосились колени.

Между тем оба застигнутых врасплох любовника вскочили с кровати. Мачеха лихорадочно прикрылась скомканной простынёй, а глаза её в ужасе округлились. Чернокожий же от неожиданности остался стоять в чём мать родила и тупо пялился на незваную гостью, соображая, откуда она взялась.

Перед глазами у Веры плясали цветные круги и звёзды. Она уплывала в бессознательный мутный дурман. Внимательно осмотрев голого мужчину с ног до головы, Вера выдавила из себя:

– Жеребец что надо…

И в ту же секунду упала в обморок.

Мачеха просидела у её постели два дня – до тех пор, пока болезнь не стала потихоньку отступать. Вера то и дело снова проваливалась в бессознательно-бредовое состояние. Лоб её взмок, волосы спутались и слиплись, голова металась по нагревшейся подушке.

Ольга меняла падчерице компрессы на лбу, давала тёплое питьё, обтирала её с ног до головы уксусом – старый русский способ сбить температуру – и заставляла глотать микстуру. Встревоженный отец то и дело заглядывал в комнату дочери, но та не узнавала его, и мачеха, пытаясь скрыть свой испуг, торопливо отсылала мужа к себе.

– Я справлюсь, Саша, – заверяла она. – Доктор сказал, что завтра к утру кризис определённо должен миновать. Это не опасно, не волнуйся… Девочка просто простудилась.

Когда Вера, наконец, пришла в себя, то первое, что она увидела перед собой, – глаза её мачехи.

Глаза были молящими, как у побитой бездомной собаки. И Вера тут же вспомнила всё, что предшествовало этому взгляду.

– Я… ничего папе не скажу, ты не переживай, – выговорила она хрипло, умирая от жалости к ним обоим – и к своему несчастному обманутому отцу, и к своей непутёвой одинокой мачехе.

Ольга закрыла лицо подрагивающими нервными руками и беззвучно заплакала.

1998 год

Подготовка к майскому выпускному балу (в Америке он назывался «пром» – сокращённо от «promenade») началась за несколько месяцев до события. Для старшеклассников это был едва ли не самый главный вечер в их жизни, и никто не собирался ударить в грязь лицом.

Не только девушки, но и юноши ломали голову над нарядом – таким, в котором они выглядели бы идеально. Выпускницы придирчиво выбирали себе вечерние платья, а парни – смокинги, или таксидо – так называли смокинг американцы.

В отличие от России, в Америке девяностых годов слишком откровенные туалеты на выпускном балу считались дурным тоном. Охотно оголяли свои прелести разве что раскованные афроамериканки, отличающиеся специфическим вкусом и формами, далёкими от модельных. Вера же обходила один магазин за другим, но никак не могла разыскать платье своей мечты. Почему-то выбор выпускных нарядов в Портленде был ограничен пышными разноцветными платьями в стразах и блёстках, при этом жутко дорогущими. Примерив одно такое и поглядевшись в зеркало, Вера нашла, что напоминает себе торт со взбитыми сливками, и это ей совершенно не понравилось. Она должна была пленить мистера Бэнкса во что бы то ни стало… Это был её последний шанс. После выпускного, наверное, они больше не увидятся – повода не будет, не надеяться же снова на случайные встречи в мексиканском супермаркете.

Вера и сама толком не знала, какие надежды возлагает на учителя. Даже если план сработает и ей удастся его очаровать… а потом-то что? Вера переедет в Нью-Йорк. Не думает же она, что мистер Бэнкс отправится за ней следом? Но всё равно она хотела любой ценой завладеть его сердцем… или хотя бы телом. Уж если ей и суждено когда-нибудь потерять свою дурацкую девственность, то пусть мистер Бэнкс станет её первым мужчиной.

По традиции, девушки должны были явиться на бал с персональными кавалерами. Все лихорадочно искали себе пару. Это мог быть как кто-то из соучеников, так и человек со стороны – многие Верины одноклассницы договаривались о выпускном со своим бойфрендом, другом или даже просто соседом. Явиться одной было немыслимо стыдно. Вера находила эту традицию совершенно идиотской, но всё-таки приняла приглашение старшеклассника Марка Галлахера, звезды школы, который давно неровно к ней дышал.

Марк – подающий большие надежды спортсмен – носил, не снимая, четыре кольца. State rings, назывались они здесь. Каждое из этих колец он получил после победы школьной команды в чемпионате штата Орегон по американскому футболу и баскетболу. Это было предметом его гордости, а также приманкой для девушек. Впрочем, в них недостатка и так не наблюдалось. Только Вера оставалась равнодушной к его наградам. Она всегда была мила с парнем и приветлива, но не более того. Как только он скрывался из виду, она моментально забывала о его существовании. Поэтому, когда он, сам не веря в успех, спросил Веру, не хочет ли она пойти с ним на выпускной бал и она ответила утвердительно, он чуть с ума не сошёл от счастья.

В конце концов, было найдено длинное платье в пол – именно то, о чём грезила Вера, отвергая многочисленные пышные и блестящие наряды. Стоило оно сумасшедших денег, но отец безропотно достал свою кредитную карточку, понимая, что школьный выпускной бывает раз в жизни, а его девочке хочется выглядеть самой красивой.

В день прома забот у Веры было невпроворот. С утра её ждали на маникюр, а после обеда в салоне красоты ей должны были сделать причёску. Потом Вера поехала домой, чтобы накраситься и переодеться в платье. Пока она делала макияж, стрелки часов незаметно подобрались к половине пятого – накануне они с Марком договорились, что он заедет за ней именно в это время, так что нужно было поторопиться. Не успела она об этом подумать, как мачеха громко окликнула её снизу по-русски:

– Вера, там за тобой кавалер приехал!

– Оленька, пожалуйста, займи его разговором! – взмолилась Вера тоже по-русски, чуть приоткрыв дверь своей комнаты. – Я скоро спущусь.

Ольгу не пришлось долго упрашивать. Она с удовольствием зачирикала с симпатичным юным американцем о том о сём, пригласила в гостиную, предложила выпить содовой или сока.

Отцу в этот день удалось пораньше вернуться с работы – он хотел самолично проводить свою дочь на выпускной и пожелать ей удачи. Он смотрел на красавчика Марка – высокого, стройного, загорелого, одетого в элегантный смокинг, с бутоньерками в руках (одну он должен был прикрепить к своему наряду, а другую – к Вериному) – и понимал со странной смесью гордости и отчаяния, что его дочь выросла. Девочка стала совсем-совсем взрослой.

Когда Вера со своими завитыми локонами, в роскошном вечернем платье бирюзового цвета и в туфельках на каблуках, появилась на лестнице и принялась спускаться, улыбаясь слегка смущённо, у всех троих, сидевших в гостиной, перехватило дыхание – так она была прекрасна.

– Верка… – выдохнул отец. – Какая ж ты у меня всё-таки красивая…

– Выглядишь на миллион, – подтвердила мачеха. – Ты абсолютно безупречна, дорогая.

Марк же стоял и улыбался, как дурак, глядя на Веру и не в силах осмыслить тот факт, что он на целый вечер заполучил себе эту красавицу. Разумеется, в воображении он уже тысячу раз рисовал себе куда более смелые картины – но наяву так робел перед Верой, что боялся прикоснуться к ней даже пальцем. Вера, заметив его смущение, засмеялась, взяла у него из рук бутоньерки и прикрепила одну ему в петлицу таксидо, а другую – себе на руку.

– Ребята, до чего ж вы хороши, просто загляденье! – Мачеха даже захлопала в ладоши. – Саша, быстро тащи фотоаппарат, надо заснять этих красавцев перед выходом!

Для того чтобы произвести впечатление на Веру, Марк одолжил на вечер роскошный автомобиль своего отца, знаменитого портлендского ресторатора.

Сам пром, собственно, представлял собой танцы и фуршет. Алкоголь на выпускных балах был строго-настрого запрещён; учителя и нередко даже сам директор лично следили за тем, чтобы кто-нибудь не пронёс спиртное контрабандой и вообще – явился на вечер трезвым.

Когда Вера с Марком, держась за руки, вошли в празднично украшенный зал, являющийся в повседневной жизни спортивным, все приветствовали их радостными возгласами. Верины одноклассники выглядели просто шикарно – и парни, и девушки. Известный на всю школу весельчак и балагур, толстый Брайан Маккейн, выделился и здесь: он явился в килте. Впрочем, похоже, одна только Вера знала, что это национальная одежда шотландских горцев, – остальные девчонки глупо хихикали, подталкивая друг дружку локтями, и, кося глазом на Брайана, фыркали: «Юбка! Юбка!»

Спортзал было просто не узнать: столики, покрытые хрустящими от свежести хлопковыми скатертями, украшали горящие свечи; на стенах развесили бархатные занавеси и разноцветные воздушные шары; от самого входа начиналась ковровая дорожка, которая вела к небольшой эстраде… Каждая пара под музыку и аплодисменты зрителей по очереди проходила по красной дорожке, освещённая прожекторами, и ведущий объявлял их имена со сцены. Тут и там сверкали вспышки фотоаппаратов. Платья девушек отливали серебром и золотом. Этакая минута славы по-американски…

Посмотреть на свежеиспечённых выпускников явились даже ученики прошлых лет – это не запрещалось правилами. Один из бывших, ставший впоследствии довольно знаменитым рок-музыкантом, к восторгу публики притащил на выпускной всю свою группу. Настроив инструменты, музыканты ждали начала танцев, чтобы «вдарить рок в этой дыре». Пока что из динамиков звучала ритмичная попса – и многие уже начали танцевать. Вере с Марком, уже прошествовавшим по красной дорожке на глазах у всех, ничего не оставалось, как тоже влиться в общий танец.

Быстрые песни сменялись медленными композициями. Во время «медляков» Марк осторожно прижимал Веру к себе, боясь сделать лишнее движение и разрушить эту хрупкую иллюзию близости между ними. Он, как никогда, чувствовал, что сердце Веры и её мысли сейчас где-то далеко-далеко от него… Она же периодически стреляла глазами в сторону не танцующей публики, разыскивая взглядом мистера Бэнкса. Он был здесь, она это точно знала, но почему-то никак не могла разыскать его в толпе.

Наконец, рок-группа грянула один из своих свежих хитов. Публика взревела. Старшеклассники дружно затряслись в бешеном ритме. Даже те, кто до этого скромно посматривал на танцующих издали, немедленно присоединились к общей танцевальной тусовке. Брайан в своём килте творил что-то невероятное, даже на выпускном поддерживая репутацию главного шута. Он чуть ли не отплясывал у шеста, и, глядя на него, никто не мог удержаться от хохота.

Когда ребята уставали танцевать, они присаживались за столики и наскоро перекусывали. Еда была простой, привычной и любимой всеми американцами: сандвичи и гамбургеры, картофель фри, овощной салат. Вере, откровенно говоря, кусок в горло не лез из-за волнения: учитель так нигде и не объявлялся. Но, заметив, как расстраивается Марк, видя её скучающее лицо, она притворно улыбалась и молча кивала ему, даже не пытаясь перекричать музыку, но давая понять, что всё просто прекрасно, всё замечательно.

Пром приближался к своему логическому завершению. Вера уже была близка к отчаянию. Похоже, мистер Бэнкс просто сбежал. Очевидно, она была так ему безразлична, что он даже не счёл нужным попрощаться.

Директриса взошла на сцену и призвала к всеобщему вниманию.

– Ну что ж, – провозгласила она торжественно, – а теперь настал самый волнующий момент! Сейчас мы объявим имена тех учеников, которые станут Королём и Королевой сегодняшнего бала по результатам общешкольного голосования!

Вера слышала об этой традиции: обычно высокие титулы доставались не столько самым красивым, сколько самым популярным учащимся школы. Однако её мысли были сейчас так далеки от происходящего на сцене, что она искренне не думала о себе как о кандидатке на победу и потому действительно удивилась, когда миссис Миллер, вскрыв запечатанный конверт, громогласно зачитала имена победителей:

– Приветствуйте: мистер Марк Галлахер и мисс Вера Громова!!!

Зал взорвался рёвом и аплодисментами, а директриса жестами поманила их к себе на эстраду. Марк поднялся из-за стола, дожёвывая бургер и торопливо вытирая испачканные ладони и губы салфеткой. Взявшись за руки, они под всеобщие овации поднялись на сцену. И вот тут-то Вера, наконец, увидела мистера Бэнкса – он держал в руках корону, чтобы лично надеть её на голову новой избранной Королевы. Директриса, в свою очередь, должна была короновать Марка.

Ноги у Веры слегка подкосились, и она, споткнувшись на непривычных ей каблуках, едва не упала. К счастью, обошлось – но щёки всё равно обожгло от смущения и растерянности. Мистер Бэнкс успел поддержать её за локоть. Волнение Королевы сторонние наблюдатели могли списать на эмоции от победы, но она сама знала истинную причину своей неуклюжести.

– Поздравляю тебя, Вера, – с ослепительной улыбкой произнёс мистер Бэнкс, дружески целуя её в щёку, от чего она чуть не умерла. – Абсолютно заслуженная победа. Ты лучше всех, девочка!

– Спасибо, – выдохнула она, с обожанием глядя ему в лицо. – А я думала, вы сбежали с прома… Вас не было видно весь вечер.

– Всё дела, дела… – ответил он неопределённо и отвёл взгляд, словно стесняясь того, что его ученица – точнее, уже бывшая ученица – так ослепительно красива, что глазам делается больно.

– А сейчас – королевский танец! – торжественно провозгласила миссис Миллер. – Король и Королева выбирают себе партнёра!

Вера никогда не решилась бы сама пригласить мистера Бэнкса. Но, увидев, что Марк уже галантно поклонился директрисе, она собралась с духом и повернулась к учителю.

– Я выбираю вас… – прошептала она, смущаясь.

Музыканты заиграли одну из своих известнейших рок-баллад. Мистер Бэнкс помог Вере спуститься со сцены, держа её за руку, а затем развернул к себе лицом и осторожно притянул поближе. Они принялись танцевать. Вера молилась только об одном – пусть эта музыка никогда не заканчивается.

– Ты так загадочно молчалива, – тихо сказал мистер Бэнкс ей на ухо. – У тебя всё в порядке?

– Да, я… нет… – путаясь, заговорила Вера. – Я просто хотела с вами поговорить… Я вас искала.

– Поговорить? О чём? – Между его бровями образовалась морщинка озадаченности.

– Только не здесь… Мы могли бы пообщаться наедине? – выпалила Вера, собравшись с духом.

– Но как это воспримут остальные? – удивился он.

– Вы можете выйти из зала первым, один. Я приду через несколько минут, – торопливо произнесла она, сама дивясь своей лихости.

Мистер Бэнкс несколько секунд настороженно вглядывался ей в лицо, а затем пообещал со вздохом:

– Хорошо… Тогда я буду тебя ждать в своём кабинете.

«Йес! Получилось! У меня получилось!» – возликовала Вера.

Теперь уже ей хотелось, чтобы песня поскорее закончилась. Ей не терпелось остаться с учителем наедине.

Когда мистер Бэнкс покинул зал, Вера добросовестно выждала некоторое время, оставаясь на виду, чтобы не вызвать ни у кого подозрений. Затем, ввинтившись в толпу во время заключительного бодренького рок-н-ролла, она на мгновение смешалась с танцующими и исполнила несколько па, а через пару секунд уже оказалась у выхода и выскользнула наружу. Её исчезновение осталось незаметным для всех, кроме Марка Галлахера.

Приближаясь к классу, где мистер Бэнкс обычно проводил свои занятия по литературе, Вера чувствовала приятное волнение. Жаль, что на выпускном под запретом было даже шампанское… Она бы не отказалась сейчас от пары глотков – чисто для храбрости.

Набрав в лёгкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду, Вера толкнула дверь и вошла. Остановившись на пороге, она не глядя нащупала за спиной задвижку на двери и торопливо защёлкнула её, чтобы никто не мог им помешать.

Мистер Бэнкс сидел прямо на краю собственного стола (он часто делал так и на уроках, не церемонясь) и смотрел на Веру со странным выражением лица, в котором можно было прочесть и недоумение, и любопытство, и даже испуг, и Бог знает что ещё.

Не дойдя до стола всего пары шагов, Вера остановилась. Она оказалась вовсе не такой смелой, как себе навоображала. Как положено соблазнять взрослых и опытных мужчин? Просто броситься ему на шею и прошептать «я тебя хочу»?

– Вера… – осторожно произнёс учитель. – Мне кажется, ты…

Она не дала ему договорить, решив действовать по самому простому сценарию. Кинувшись к учителю, она прижалась к нему и впилась в губы страстным, как ей казалось, поцелуем. На самом-то деле губы её похолодели от страха, а поджилки тряслись, как овечий хвост.

Мистер Бэнкс что-то невнятно замычал. Вера приняла было это за стон удовольствия, но учитель замотал головой, уворачиваясь, и с силой оттолкнул девушку от себя.

– Какого чёрта ты это делаешь?! – заорал он. – Ты что, с ума сошла? Что с тобой происходит, Вера?

Вера, отшатнувшись, едва не упала и теперь смотрела на него взглядом побитой дворняги. Губы её дрожали, а глаза уже набухали слезами.

– Прости… прости, я не сильно тебя толкнул? Ты не ударилась? – забормотал мистер Бэнкс в раскаянии, но всё ещё боясь подойти к ней слишком близко, а затем схватился за голову. – Господи Иисусе, да что же ты творишь?

– Простите… – выдохнула Вера шёпотом, боясь, что голос даст слабину и она сейчас же зарыдает.

– Нет, это ты меня прости, ради Бога. – Мистер Бэнкс потёр виски. – Возможно, я когда-то ненароком… не специально… дал тебе понять, что такое возможно…

– Значит, это невозможно? – глухо переспросила Вера.

Давно она не чувствовала себя такой бесконечно несчастной. Такой униженной. Такой маленькой и жалкой…

– Боже, конечно же, нет. – Он покачал головой, глядя на неё с искренним сочувствием и пониманием.

Сочувствие было невыносимее всего.

– Слишком часто поминаете имя Господа всуе, – усмехнулась она через силу.

– Послушай, девочка… – начал он мягко. – Я не знаю, что ты себе навоображала насчёт меня. Ты чудесная, очень талантливая, безумно красивая, Вера, я говорю это тебе абсолютно искренне. Но неужели… неужели ты думаешь, – с болью докончил он, – что если бы ты нравилась мне ещё и как… женщина, я вёл бы себя с тобой столь свободно, столь приближал бы тебя к себе? Ты не так меня поняла. Ты мне нравишься, но…

– Но вы меня не любите, – докончила Вера затравленно.

– Не люблю. Прости… – Учитель смотрел на неё с состраданием, сам мучаясь от того, что ему приходится говорить.

– Это неудивительно. – Вера пожала плечами. – Все люди, в чьей любви я так отчаянно нуждалась в своей жизни, неизменно меня оставляли. Вы знаете, мистер Бэнкс, я даже не слишком удивлена. Все закономерно…

– Девочка… – начал он, с трудом подбирая нужные слова. – Ты просто, как и все подростки, воображаешь себя ужасно одинокой. И я тебе, на самом деле, не нужен. Мне кажется, тебе просто не хватает отцовской заботы.

– Не хватает… – усмехнулась Вера. – Вы чертовски правы. Папа боится показать, как любит меня. Он привык жить, скрывая свои чувства…

– А мы с Энн… – Учитель замялся. – Знаешь, мы решили пожениться. Она ждёт ребёнка…

– Замечательная новость, – откликнулась Вера бесцветным тоном. – Рада за вас обоих. Значит, в отличие от моего отца, вы – порядочный человек…

– Не понял? – мистер Бэнкс вытаращил глаза.

Она махнула рукой:

– А, не берите в голову. И знаете что?.. Спасибо вам за то, что не дали мне повторить судьбу моей матери.

Он уставился на неё с ещё большим недоумением. Но непролившиеся слёзы на Вериных глазах уже высохли. Она взяла себя в руки и холодно улыбнулась.

– Простите меня ещё раз, мистер Бэнкс, за эту безобразную сцену. Я была не в себе. Прощайте…

Она вышла из класса, не оборачиваясь. Спина её была прямой, а походка – твёрдой. Каблучки мерно стучали по полу.

У самого выхода из школы кто-то догнал её и резко схватил за руку. Вскрикнув от боли и обернувшись, Вера увидела лицо Марка Галлахера – растерянное, злое, обиженное, как у ребёнка, у которого отняли любимую игрушку.

– Я всё видел! – выкрикнул он в отчаянии. – Ты была с мистером Бэнксом в его кабинете! Что у вас с ним?! Вы трахались там? Ты не боишься, что его могут посадить за связь с несовершеннолетней? Стоит только донести эту весть до полиции…

Вера смотрела на него спокойно и устало.

– Ты, что ли, донесёшь? – усмехнулась она презрительно. – Валяй. Только ни одна медицинская экспертиза этого не подтвердит. А вот ты выставишь себя настоящим придурком. Дерзай, если хочешь стать всеобщим посмешищем…

Марк выглядел вконец запутавшимся. Эта нелепая корона на голове, которую он так и позабыл снять, придавала ему трагикомичный вид. Вере стало его жалко.

– У нас ничего нет с мистером Бэнксом, – выдохнула она. – Только это не значит, что у нас может что-то получиться с тобой, Марк. Прости… Я не люблю тебя, вот и всё.

Вырвав свою руку, она развернулась и спокойно зашагала прочь.

– Грёбаная сука! – в яростном бессилии заорал он ей вслед, а затем, прислонившись к стене, беззвучно заплакал.

Нью-Йорк, США

2000 год

Вера обожала бывать в Центральном парке. Обычно в выходной она брала с собой покрывало и хорошую книгу, покупала незамысловатую еду в аптеке и часами валялась на траве Овечьей лужайки, дыша свежим воздухом. Належавшись и начитавшись вволю, она принималась просто бродить по парку, любоваться цветущей сакурой и магнолиями… Ходила она и на Земляничные поля, чтобы в очередной раз взглянуть на мемориал Джона Леннона и убедиться, что фанаты регулярно выкладывают на нём знак «пацифик» свежими цветами. Вера гуляла по парку до самого вечера, и ей совсем не было скучно одной.

Ещё ей нравилось подниматься на крыши небоскрёбов. Её любимой смотровой площадкой была Эмпайр Стейт Билдинг. Вид на город в лучах заката открывался просто потрясающий!

Домой она возвращалась поздно вечером, но всё равно соседка по съёмной квартире («руммейтка», как Вера её называла) приходила, как правило, ещё позже, причём часто не одна, а с очередным кавалером. Звали её Тори Уилкс; она была не только Вериной сожительницей, но и однокурсницей в Tisch School of the Arts – Школе искусств Тиш при Нью-Йоркском университете. Школа готовила будущих специалистов в области теле– и кинопродюсирования, актёрского мастерства, танца, вокала и других сфер искусства.

Вообще-то, и Вере, и Тори полагалось место в общежитии, поскольку обе они были иногородними студентками. Но девушки категорически не желали жить в общаге. Вера – потому, что любила тишину; ей вообще требовался покой для того, чтобы сосредоточиться; да и отец был против, полагая, что все студенческие общежития – это прибежище разврата. А Тори – потому, что всех своих многочисленных ухажёров ей проще было приглашать в квартиру, а не в общежитие. С самого первого своего дня в Нью-Йорке она задалась целью непременно выйти замуж за местного парня, причём не абы какого, а красивого, респектабельного, обеспеченного и романтичного, и теперь не проходило и дня, чтобы Тори не отправлялась на свидание с очередным кандидатом в мужья. Несмотря на бурную личную жизнь, Тори не особо мешала Вере – благо у каждой из девушек имелась отдельная спальня. Вдвоём всё-таки жилось веселее, да и платить за квартиру пополам было проще. Хотя у Веры и так не было с этим проблем – папа ежемесячно переводил ей неплохую сумму «на жизнь». Это не считая платы за учёбу, которая составляла двадцать пять тысяч долларов в год. Отец словно откупался от неё таким образом, компенсируя своё родительское несовершенство.

Вера искренне привязалась к своей руммейтке и с удовольствием слушала её забавную болтовню. Эта девушка из Техаса производила на мужчин завораживающее впечатление – глазки голубые, кудри золотые, пухленький ротик и обманчиво наивное личико. Однако в её хорошенькой головке не было места для возвышенной лирики – встречая каждого нового парня, она моментально оценивала его по собственной шкале достоинств и делала вывод, стоит ли в принципе иметь с ним дело.

– Какая досада, – рассказывала она Вере после очередного неудачного свидания, – представляешь, Джек всем хорош, и зарабатывает неплохо, и симпатичный… Но – совсем не любит Нью-Йорк! Мечтает в скором времени купить домик, чтобы переехать из сити в пригород. Да я с ним там с тоски сдохну! Ненавижу эту провинциальную жизнь!

Или:

– И вот смотрю я на него и думаю: в чём подвох? Внешность – как у Брэда Питта, собственный бизнес, машина, апартаменты… Начинает раздеваться, там тоже всё ОК, тело спортивное – натуральный Аполлон! Ну, тут я совсем напрягаюсь, потому что не может красивый и богатый мужик, к тому же не гей, а натурал, быть одиноким. И что ты думаешь?! Он снимает, наконец, трусы, и я вижу трёхсантиметровую закорючку!!!

Тори частенько подтрунивала над Верой, называя её затворницей за то, что та не любила тусовки, клубы и прочие молодёжные развлечения. «С такой внешностью, с такими данными, – сокрушённо восклицала соседка, качая головой, – ведёшь жизнь натуральной старой девы!»

Вечеринки, которые так любила Тори, оставляли Веру равнодушной. Впрочем, иногда она уступала-таки уговорам и отправлялась вместе с руммейткой на какую-нибудь party. Правда, особого удовольствия эти вылазки ей не приносили, но развеяться время от времени было полезно. Отступали мысли о России, о Портленде, о бабушке и отце, по которым она сильно скучала, и… о мистере Бэнксе. Прошло уже два года после окончания школы, а учитель по-прежнему снился ей ночами, и она просыпалась со сладкой и щемящей тоской в сердце…

Многие парни пытались подкатить к ней и познакомиться поближе. Она вежливо, но решительно отклоняла их ухаживания.

Её безмерно удивляло, что на американских вечеринках никто не ест. Алкоголь лился рекой, но при этом гостям не предлагалось даже солёных орешков на закуску. Прямо хоть носи с собой сэндвичи… К тому же её раздражала разношёрстность компаний. Американцы приводили с собой на вечеринки знакомых и малознакомых, и в итоге образовывалась толпа людей разных возрастов и занятий, которые с трудом могли подобрать общую тему для разговора. Правда, к концу каждой вечеринки парни, а то и девушки, перепивались, как свиньи; многие разбивались на парочки и разбредались по укромным уголкам, чтобы по-быстрому перепихнуться. Вере была неприятна эта возня, не имеющая ничего общего с любовью, хотя по-английски сие действо и называлось «to make love».

– Удивляюсь тебе, подруга, – вздыхала Тори, – оставаться девственницей в наше время, в двадцать лет – это же неприлично! Неужели трудно найти самца, который исправил бы проблему?

– Да нет, подыскать партнёра для секса на один раз не так уж и трудно. – Вера пожимала плечами. – Просто я не считаю девственность проблемой.

– Ждёшь принца на белом коне? – скептически фыркала Тори. – Не боишься остаться в пролёте?

– Лучше быть одной, чем с кем попало, писал Омар Хайям, – отмахивалась Вера.

Ей действительно неинтересен был секс ради секса. Конечно, она хотела когда-нибудь испытать все те ощущения, о которых писали в женских романах и о которых шептались подружки. Но и отсутствие парня она воспринимала философски, полагая, что всему своё время.

Пока же большую часть её времени занимала учёба. Среди выпускников Нью-Йоркского университета было несколько нобелевских лауреатов, множество знаменитых актёров и музыкантов, известных писателей, политиков и врачей… Поэтому планка изначально была высокой, а программа – насыщенной. Скучать и бить баклуши никому точно не приходилось. К тому же в свободное от учёбы время школа искусств проводила многочисленные традиционные вечеринки, посвящённые началу и окончанию сессии, бесконечные выставки и отчётные концерты, посвящение в студенты и грандиозный выпускной на Янки-Стэдиум, Фиолетовый бал, Клубничный праздник и многое, многое другое.

Как и большинство её сокурсников, Вера мечтала о карьере на нью-йоркском Бродвее, который являлся основой американской театральной культуры. Она болела мюзиклами и не пропускала практически ни одной громкой премьеры в Театральном квартале.

– Нью-Йорк стал центром музыкального театра по нескольким причинам, – рассказывал им на лекции один из педагогов. – Во-первых, наш город издавна был местом сосредоточения иммигрантов, которые привносили с собой музыкальные традиции своих стран. Во-вторых, мы, американцы, любим оперу не так сильно, как европейцы, предпочитая понятную и запоминающуюся музыку.

Вера бредила работой на Бродвее, зная наизусть все самые знаменитые женские арии из популярных мюзиклов. Она пристально следила за всеми нью-йоркскими кастингами, но пока что ей попадались лишь третьесортные проекты, участие в которых не принесло бы ни удовольствия, ни славы, ни хотя бы денег.

Невзирая на профессиональные неудачи, она получала огромное удовольствие просто от учёбы и жизни в этом городе. Да, он был огромен, кишел и бурлил, как муравейник, и в том же Портленде во многих отношениях жить было намного комфортнее и проще, но… Но ни один город мира не мог посоперничать с Нью-Йорком в харизматичности.

Несмотря на свою внутреннюю замкнутость и скрытность, внешне Вера производила впечатление человека общительного и компанейского – во всяком случае, на людей, которые мало её знали. Она охотно знакомилась с новыми людьми, вступала в светские беседы, перебрасывалась шуточками, даже кокетничала. Так, на одном из кастингов она встретила танцора – мексиканца по крови, но американца во втором поколении, с совершенно сериальным именем Хуан Карлос.

Это был гибкий, словно гуттаперчевый, парень с бархатными очами и повадками профессионального соблазнителя, отчего Вера шутливо называла его Доном Хуаном. Внешне он отчаянно напоминал главного героя из клипа Элтона Джона «Word In Spanish» – «Слово на испанском». Причём их сходство было не только физиологическим, но и пластическим. Вера обожала этот ролик и засматривала его до дыр на видеокассете ещё в России, поэтому, впервые встретившись с Хуаном Карлосом, она ахнула: парнишка из её любимого клипа двигался и танцевал абсолютно идентично, и взгляд, и мимика у него были такими же.

Хуан Карлос втюрился в русскую певицу моментально, с юношеским пылом, до гроба – и нисколько не разочаровался отказом, поскольку поклялся добиться её расположения во что бы то ни стало. Веру забавляла его пылкость, а также то, что он не играл роль страдальца, – Хуан Карлос просто откровенно восхищался Верой и непрестанно сыпал комплиментами, надеясь рано или поздно растопить её сердце. Они стали хорошими приятелями и частенько извещали друг друга о новом кастинге.

В один из дней Хуан Карлос даже повёз её в Бруклин, на южное побережье, и познакомил со своим многочисленным семейством. Это была классическая мексиканская семья – горластая, шумная, весёлая, и несколько поколений прекрасно уживались друг с другом под одной крышей. Вера, конечно, тут же запуталась во всех этих доньях Сусаннах, Мариях и Эстелитах, а также в донах Педро, Фернандо и Альберто. Её беззастенчиво рассматривали с ног до головы, словно породистую кобылицу, восхищённо прищёлкивали языками и всплёскивали руками, одобрительно похлопывали Хуана Карлоса по плечу, щебетали что-то по-испански, и в конце концов она заподозрила неладное.

– Скажи, как ты им меня представил? – прошипела она, ткнув его локтем в бок.

– Сказал, что ты – моя невеста, – невозмутимо отозвался Хуан Карлос, но глаза его смеялись.

Вера потеряла дар речи.

– Ты… спятил?!

– Ай, не обращай внимания, mi dulce nina!

Он иногда перемежал свою речь испанскими словами, но не от того, что плохо знал английский – скорее уж, просто для колорита; это придавало особый шарм его образу дамского угодника.

– Не мог же я сказать, что мы просто друзья. Для здорового мексиканского мужчины моих лет дружба с красивой девушкой – это позор, оскорбление…

Он был так мил и непосредствен в своём простодушии, что она не смогла на него долго сердиться.

По воскресеньям Вера и Хуан Карлос традиционно встречались за бранчем в каком-нибудь манхэттенском ресторане, где угощались яйцами бенедикт с коктейлем мимоза или – по-русски – блинчиками с икрой и шампанским.

– Послушай, Вера, – сказал он ей как-то во время одной из воскресных встреч, – у тебя дурацкое имя.

Она едва не поперхнулась коктейлем.

– Прости?..

– Я имею в виду, что оно не годится для сцены. Вера Громова… Совсем не звучит, неужели ты сама не слышишь? Слишком грубое, слишком резкое, слишком много «р».

– У моей бабушки тоже грубое имя – Римма Громова, но это не помешало ей стать звездой с мировой известностью, – холодно парировала она.

– Ну, что ты сразу вскидываешься, mi angel, я не хотел тебя обидеть. – Он погладил её по руке. – Твоя бабушка – оперная певица. Там действуют несколько иные законы, чем в современном шоу-бизнесе. Ты же рвёшься на эстраду. Значит, тебе нужен яркий псевдоним. Такой, чтобы у людей, с тобой не знакомых, от одного звука твоего имени складывался в голове живой образ. Понимаешь?

– Не совсем, – призналась Вера, тем не менее, внимательно прислушивающаяся к его словам.

– Ну, смотри… Ты – chica rusa, но внешне при этом совершенно не выглядишь русской. Лично у меня при взгляде на тебя сразу возникают ассоциации с Испанией. Фламенко… Коррида… Страсть, разлука, роковая любовь… всё в таком духе. Значит, что?

– Что? – непонимающе переспросила Вера.

– Уф-ф, какая ты тугодумка. Значит, нужно сыграть на твоей внешности. Твоё имя должно быть пронизано ритмами Испании. Вера – нет, это совершенно не годится. Вот, к примеру, Вероника – это дело!

– Ага, Вероника Кастро, и свой первый сингл назову «Богатые тоже плачут», а второй – «Дикая Роза». – Вера не выдержала и рассмеялась, однако Хуан Карлос не поддержал шутку.

– Скажи, какая девичья фамилия у твоей матери? – спросил он пресерьёзно.

– Менделеева, – тихо отозвалась она.

Образ мамы, с каждым годом становившийся всё бледнее и размытее, внезапно ясно встал перед глазами, и она даже зажмурилась на мгновение.

– Менделеева… Ева… Леева… – забормотал Хуан Карлос, словно пробуя слово на вкус. – Менделе… Менде… О!!! Мендес! Вероника Мендес! – Глаза его засияли восторгом первоокрывателя. – Es genial! По-моему, имя для будущей звезды готово!

– А петь мне тоже придётся по-испански? – усмехнулась Вера скептически.

– Кстати, почему бы и нет? Во всяком случае, я могу тебе помочь немного с языком. Запишешь пару песен на испанском, не помешает…

– Слушай, по-моему, мы не о том говорим. – Она пожала плечами. – Сначала мне нужно в принципе обратить на себя внимание какого-нибудь продюсера. А уж имя, национальность… Дело десятое.

– А вот и нет! – горячо возразил Хуан Карлос. – Со звёздным именем и внимание привлечь легче, поверь мне.

Вера вспомнила его слова несколько лет спустя, когда явилась на кастинг мюзикла «Роса». Прослушивание вокалистов затянулось до позднего вечера, а между тем, создатели мюзикла не успели познакомиться ещё и с половиной претендентов. Вера в числе других неудачников, которые пока не успели зайти внутрь и продемонстрировать свой певческий талант, сидела в холле театра на корточках, привалясь к стене, и отчаянно боролась с сонливостью. От страха она не спала почти всю ночь и потому теперь буквально засыпала на ходу. Волнение давно прошло – осталась только дикая усталость.

– Всё, мы в пролёте, – уныло сказала девица, сидящая рядом с Верой, с фиолетовыми волосами и пирсингом в губах, языке и бровях. – Они нас и слушать не станут, ясное дело. Время почти полночь… Потопали-ка по домам, подруга.

Словно в ответ на её слова дверь, за которой находилась святая святых – кабинет продюсера, распахнулась, и из неё высунулся взлохмаченный человечек в очках, с несколькими листками бумаги в руке.

– На сегодня всё, – объявил он, – прошу нас покорнейше извинить, прослушивание окончено.

Народ, собравшийся на кастинг, разочарованно загудел.

– Постойте, – человечек зашуршал листочками, – последняя тройка вокалистов на сегодня… Ранвир Капур, Лали Громэ и Вероника Мендес.

Вера захлопала глазами, не понимая, за что ей вдруг такая честь.

– А почему это они – последняя тройка? – обиженно выкрикнул кто-то из толпы. – Я вот раньше пришёл!

– Так велел продюсер. – Человечек виновато развёл руками. – Имена, говорит, у них красивые. Так и просятся на афишу!..

На Майкла Стоуна, продюсера и композитора мюзикла «Роса», впечатление произвело не только имя Веры, но и её голос. Он моментально дал ей главную роль в своей постановке, после премьеры которой, что называется, Вера проснулась знаменитой. Народ валом валил на Бродвей, чтобы послушать новую сладкоголосую диву. Имя «Вероника Мендес» отныне не сходило с театральных афиш.

Жаль, что Хуан Карлос не смог порадоваться её успеху. К тому моменту, когда Вера стала звездой мюзиклов, страстного и преданного ей мексиканца уже не было в живых…

В Америке Вера пристрастилась к индийской кухне и регулярно покупала себе специи – кардамон, зиру, кориандр, куркуму и асафетиду. Она добавляла их в мясные и овощные блюда, а Тори ворчала, что вонь от этих пряностей стоит на всю квартиру. Неподалёку от дома, где девушки снимали жильё, находился магазин «Специи и сладости от Салима». Его держала семья индийских мусульман из Лакнау. В магазине было очень атмосферно – пахло ароматическими палочками, а из колонок постоянно играла какая-нибудь индийская мелодия. За прилавком покупателей обслуживали поочерёдно дети хозяина. Сын был милым юношей лет шестнадцати с оленьими глазами и длинными ресничками, дико смущающимся при Верином появлении, потому что она привыкла над ним невинно подшучивать. Его сестре не так давно исполнилось восемнадцать, и родители её уже просватали. Это была девушка удивительной красоты. Когда она стояла за прилавком в своём ослепительно-жёлтом сари, с позвякивающими браслетами на тонких руках, и устремляла на покупателя внимательный ласковый взгляд, одновременно небрежным взмахом головы откидывая назад водопад чёрных волос, ею невозможно было не залюбоваться. Изредка до особо важных клиентов снисходил сам хозяин – Салим, или его супруга, степенная Шехназ. Вера привыкла болтать с этим милым семейством, пока выбирала специи и десерты, и иногда – в знак особого расположения – ей даже наливали чашечку свежесваренного чая «гарам-масала».

– Мне нравится ваша музыка, – откровенничала Вера с индийцами. – У вас совсем иная музыкальная и вокальная школа, и это так… необычно, так завораживающе!

В конце концов сын Салима, ещё больше краснея и смущаясь, стал незаметно вкладывать в её пакет с покупками бонус – диск с индийскими песнями, которые он записывал специально для неё.

– Когда ты уже перестанешь тратить время на всяких мексов и индусов и найдёшь себе нормального классического американца? – беззлобно подтрунивала над ней Тори.

Вера пожимала плечами:

– Только после тебя!

Иногда – не чаще, чем раз в полгода, – Веру навещала сестра Дина. Она прилетала в Нью-Йорк, чтобы развеяться и пошопиться, и привозила свежие сплетни из Портленда. Динка была уже совсем взрослой – ей шёл двадцать третий год, она оканчивала свой университет и была помолвлена с однокурсником. Вера радовалась её визитам, расспрашивала об отце, о мачехе, осторожно выведывала, есть ли какие новости об их школе, надеясь услышать весточку о мистере Бэнксе… Увы, Дина ничего о нём не знала.

Случались и другие приятные встречи – к примеру, однажды из Москвы в Нью-Йорк прилетел Илья, Верин друг, он же «Иисусик». Он был известным музыкантом, участником популярного столичного джаз-бэнда, и их команду наперебой приглашали на гастроли во все уголки мира.

– Госсспади, Верунчик, – сказал он, позвонив ей из гостиницы, – как вы живёте в этом своём Нью-Йорке, он же ещё безумнее и суматошнее, чем Москва!

Услышав знакомый голос, Вера завизжала от радости и немедленно пригласила Илью в гости на вечер, пообещав накормить его ужином. Она не видела старого друга пять лет, и, хотя они регулярно переписывались и обменивались свежими фотографиями, ей не терпелось обнять его вживую, расспросить о Москве, об общих друзьях и знакомых, о бабушке…

Илья произвёл на её подругу Тори ошеломляющее впечатление.

– Какой красавчик! – прошептала она Вере, когда тот отправился в ванную мыть руки.

Вера посмеивалась, но никак это не комментировала, не желая раньше времени разочаровывать свою руммейтку.

Накануне Вера как раз купила в супермаркете осьминога и решила, что устроит другу роскошный ужин с морепродуктами. Сама она не очень любила всех этих морских гадов, но Илья с детства отличался изысканным и оригинальным вкусом. Однако все её старания пошли насмарку – оказалось, что Илья вегетарианец.

– И давно это у тебя? – спросила она, когда Илья извиняющимся жестом развёл руками, отказавшись поедать приготовленный Верой ужин.

Впрочем, это было к лучшему – осьминога она безбожно пережарила, и на вкус он получился вроде резины с запахом моря. К счастью, Тори догадалась по-быстрому сварганить пасту, желая угодить прекрасному гостю, а Вера нарезала салат из свежих овощей.

– О, ты знаешь, уже года три, – охотно отозвался Илья. – Я теперь не пью и не курю, веду здоровый образ жизни, занимаюсь йогой и не ем мяса.

– С ума сойти! – покачала головой Вера. – А я помню, как в Москве ты защищал меня от посягательств назойливого кришнаита, пытающегося обратить нас в свою веру… Тогда тебя страшно забавлял их образ жизни, мыслей и питания. А теперь и сам стал практически таким же.

– Это меня Леон приобщил. – Он улыбнулся, немного смущённый, но всё же довольный и гордый.

Илья по-прежнему встречался со своим бельгийцем – у них была на редкость гармоничная, крепкая и счастливая пара. Правда, Илья продолжал скрывать от большинства посторонних свою сексуальную ориентацию, справедливо полагая, что уровень толерантности в России пока ещё страшно далёк от европейского. В тюрьму за гомосексуализм, конечно, уже не сажают, но пальцем показывать и посмеиваться в кулачок, а то и в глаза, будут непременно, можно не сомневаться… Родители переживали, что их мальчик до сих пор ходит в холостяках, и периодически «подсовывали» ему перспективных, на их взгляд, невест. Однако Илья был неприступен, как крепость.

– Ты не дрейфь, Иисусик, – подбодрила его Вера, поливая салат оливковым маслом. – В Америке все просто свихнулись на этой самой толерантности, скоро однополые браки будут легализованы, я в этом даже не сомневаюсь…

Поскольку разговор за столом шёл по-русски, Тори не понимала в нём ни слова, хотя выразительно и обиженно косилась на эту парочку через плечо, пока отваривала пасту. «Вот сучка, – думала она о Вере, – специально дразнит меня, показывая, что их дела меня не касаются… Но до чего хорош!.. – Она пожирала Илью глазами. – Эти волнистые волосы… и бездонные глаза… и длинные музыкальные пальцы…»

Заметив её любопытство, Илья сжалился и перешёл на английский.

– А почему бы вам, девушки, не прийти завтра на наш концерт? – Он подмигнул сначала Вере, а потом и Тори, к полному её восторгу. – Я приглашаю…

– О, с огромным удовольствием! – взвизгнула руммейтка. – Илья, вы такой милый…

Когда друг отбыл вечером на такси в свой отель, Вера не смогла удержаться от подколок в адрес Тори.

– Ты что же это, изменяешь своим принципам? То искала богатого и перспективного американца, да ещё и непременно жителя Нью-Йорка, а сейчас уже готова променять его на первого встречного русского музыканта?

Тори не обиделась.

– Ах, я всегда мечтала побывать в России, – мечтательно обратив взгляд к потолку, заявила она. – Вся эта романтика… русские морозы… водка с чёрной икрой…

– …Медведи, разгуливающие по улицам и играющие на балалайках, – подхватила Вера. – Спешу тебя разочаровать, дорогая. Илья – герой не твоего романа.

– Откуда ты знаешь? – вскинулась Тори. – Он женат? Есть девушка? Или ты сама имеешь на него виды?

– Он гей, – коротко пояснила Вера.

– Оу! – Тори вытаращила глаза. Вид у неё был довольно глупый. – А я думала, что в России геев не бывает в принципе…

– Ага, – серьёзно кивнула Вера, стараясь не заржать. – Раньше и правда не было. Их к нам иностранцы с Запада завезли. Контрабандой. А они, видишь ли, начали активно размножаться…

– Кто начал размножаться? – непонимающе переспросила Тори. – Геи?

Тут до неё, наконец, дошло, что Вера просто издевается, и она с досады запустила в соседку подушкой.

– Да ну тебя!.. Всё бы тебе шуточки… Но насчёт Ильи… Ты не врала, это правда?

– Увы для тебя, это – чистая правда.

– Вот же досада, – Тори тяжело вздохнула. – А я чуть было не влюбилась с первого взгляда…

– Моя сестра была в него влюблена с детства, – сообщила Вера. – Наши родители мечтали об их свадьбе. Думаю, Дина до сих пор не знает истинной причины, почему у них не сложилось. Винит во всём эмиграцию…

– Откровенно говоря, это ужасно несправедливо, – обиженно протянула Тори. – Когда такие великолепные самцы достаются не нам, а другим мужчинам…

– Боюсь прослыть гомофобкой, но… не могу с тобой не согласиться, – вздохнула Вера. – Это чертовски паршиво!

В середине мая жители США услышали в новостях предупреждение о надвигающемся урагане, которому дали нежное женское имя Энн. Вера ворчливо пророчила, что ничем хорошим это не закончится – не зря ураган зовут так же, как и возлюбленную её учителя мистера Бэнкса. К тому же она немного трусила – это был первый серьёзный ураган на её памяти.

– Ай, брось! – беззаботно махнула рукой Тори в ответ на её опасения. – Мы, американцы, жуткие перестраховщики. В Нью-Йорке никогда не случается ничего по-настоящему серьёзного. Это слишком надёжный, слишком основательный город.

– Сегодня в супермаркете я видела, как люди скупают фонарики, спички, воду и консервы, – возразила Вера. – А в субботу даже закроется метро и большинство магазинов…

– Паникёры! – Тори пренебрежительно фыркнула. – Лично я собираюсь вести себя так же, как обычно. На субботний вечер у меня запланировано свидание, так что утром я отправлюсь в салон красоты и сделаю причёску…

– Ты реально надеешься, что в городе найдётся хоть один работающий салон и сумасшедший парикмахер, которому нечего будет делать, кроме как укладывать волосы одной-единственной клиентке? – засмеялась Вера.

– Не надеюсь. Я в этом уверена! – отрезала Тори.

– Это что же получается, ты оставишь меня одну дома с утра до ночи? – Вера вдруг испугалась.

– Господи, тебе что – пять лет? – Руммейтка страдальчески закатила глаза. – Говорю тебе, ничего страшного не случится. Хочешь, пригласи в гости своего танцора, он тебе спляшет, и будет не так страшно.

Вера с досадой отмахнулась, но, поразмыслив, всё-таки позвонила Хуану Карлосу. Тот тоже попытался её успокоить, как мог.

– Жителям прибрежных районов настоятельно рекомендуют эвакуироваться, – сообщил он, – но моя семейка заявила, что даже на сантиметр с места не сдвинется, слишком много хлопот. Все родственнички остаются дома. Уж сколько ураганов они пережили на своём веку – как-нибудь переживут и этот. Пусть даже поштормит немного… Ну, максимум – вырубит электричество. Не смертельно.

– Ужас… – Вера поёжилась. – По правде сказать, мне даже немного любопытно на всё это посмотреть. Никогда раньше не видела настоящего урагана… Главное, конечно, чтобы все остались живы и здоровы и ничего не пострадало. Ну, и я всё-таки буду верить в то, что у страха глаза велики, и опасность преувеличена.

– На всякий случай наберите с Тори воды во все имеющиеся в доме ёмкости и сосуды, – посоветовал Хуан Карлос. – Не забудьте купить спички и свечи. Ну, и консервы тоже.

Сначала Вера захотела скептически фыркнуть – мол, к чему консервы, не в войну же живём, но затем вдруг подумала, что если и правда пропадёт электричество – вся остальная еда может просто испортиться.

– Тори издевается надо мной, – пожаловалась Вера. – Я спросила её, стоит ли набирать воду для туалета в ведро, а она на полном серьёзе заявила, что её всё равно не хватит, и лучше запастись пластиковыми пакетиками – чтобы делать свои дела прямо туда. Представляешь, какой кошмар?!

Хуан Карлос расхохотался.

– Боже мой, да ты совершенно напугана, бедняжка. Не бойся, mi pobre, с такой боевой и находчивой подругой, как Тори, ты точно не пропадёшь!

– Если бы… – жалобно протянула Вера. – Тори сваливает к очередному ухажёру, возможно, останется у него и на ночь… В уик-энд я здесь буду совсем одна.

– Если хочешь, я приеду в субботу утром, – легко предложил он. – Составлю тебе компанию… Будем весь день резаться в карты, вечером напьёмся, как свиньи, а ночью займёмся необузданным грязным сексом и как-нибудь переживём это стихийное бедствие.

Вера засмеялась. Какой он всё-таки был милый и заботливый…

– Если у тебя нет других планов, то… это было бы здорово, – призналась она. – Не хочу выглядеть трусихой, но мне действительно не по себе оставаться одной во время урагана.

– Не вопрос, дорогая, – успокоил её Хуан Карлос. – Можешь на меня рассчитывать!

Погода действительно менялась. В глубине души Вера надеялась, что ураган Энн вообще обойдёт Нью-Йорк стороной, но уже с вечера пятницы стало ясно, что его не миновать. Солнце исчезло, небо сделалось какого-то серо-жёлтого цвета, и шквалы порывистого ветра то и дело обрушивались на город, отчего угрожающе кренились деревья и хлопали двери на сквозняке. Транспорт ещё ходил, офисы, магазины, рестораны и банки ещё работали, но всё равно людей на улицах было куда меньше, чем обычно, – народ предпочитал переждать потенциальную опасность под защитой домашнего очага.

Бесстрашная Тори упорхнула на своё свидание, наказав Вере не ждать её до завтра. Вскоре после её ухода заявился Хуан Карлос с несколькими бутылками вина, готовой курицей из мексиканского ресторана, влажными салфетками, фонариком, свечами и спичками.

– Зачем столько всего? – ахнула Вера. – Я тоже купила спички и свечи…

– Не хочу пугать тебя ещё больше, bebe, но света может не быть несколько дней, – пожал он плечами. – Лучше перестраховаться.

Между тем ветер всё усиливался. Вера накрепко заперла все окна и двери, чтобы они не открывались, и кивнула на одну из бутылок:

– Знаешь, мне можно уже налить немного. Как-то неспокойно на душе…

Как и обещал Хуан Карлос, они действительно напились вдвоём до беспамятства. Когда к вечеру ветер принялся не просто качать деревья, а начал душераздирающе завывать и с силой ударяться о стены домов, отчего угрожающе дребезжали стёкла и казалось, что квартира тоже трясётся, – Вере было уже всё нипочём. Они с Хуаном Карлосом резались в подкидного дурака – она в два счёта обучила его этой знаменитой русской карточной игре. Когда же электричество всё же отключили, – не то в целях предосторожности, не то из-за реального повреждения где-то на линии, – Вера самолично зажгла несколько свечей и нашла, что так даже романтичнее.

– Давай играть не вхолостую, а на деньги! – развеселившись, предложила она Хуану Карлосу.

– Тогда уж предлагаю на раздевание, – не моргнув глазом отозвался он. – Или слабо?

Вере, конечно, ничего уже было не слабо – пьяным, как известно, и море по колено.

– А запросто! – кивнула она, с жаром перетасовывая колоду.

Взгляд Хуана Карлоса перестал быть расслабленно-лёгким – он вызывающе сверкнул из-под густых чёрных бровей, а сам Хуан Карлос посерьёзнел и подобрался, словно от исхода игры зависела его честь.

Вскоре Вера осталась перед ним практически голая – в одних трусиках и лифчике, но, похоже, алкоголь настолько затуманил её мозги, что она не чувствовала ни капли смущения, только глупо хихикала. Хуана Карлоса же бросало то в жар, то в холод. Он то с огромным усилием заставлял себя отвести взгляд от полуобнажённой девушки, то, наоборот, жадно пожирал её глазами и боялся, что сейчас задохнётся, ослепнет, оглохнет от этой красоты.

Вера снова проиграла и нерешительно прикоснулась к бретельке своего бюстгальтера.

– Снимать, что ли?..

– Ну, хватит. – Хуан Карлос отшвырнул карты, встал и приблизился к ней вплотную. – Мы слишком далеко зашли. Diablo, я уже и сам не рад, что это затеял. Вера, прости меня, но я не могу больше…

Он замолчал, глядя на неё сверху вниз и стараясь держать себя в руках, чтобы не сорваться, не сжать это стройное хрупкое тело в объятиях, не смять в страстном порыве, не задушить, не растерзать, поддавшись неудержимому зову плоти…

Вера смотрела на него, вопросительно приподняв брови.

– Постой-ка, – выговорила она кокетливо, – а ведь ты обещал мне ночь необузданного грязного секса.

– О, господи. – Хуан Карлос закрыл глаза. – Не провоцируй меня, коварная девчонка. Иначе я за себя не ручаюсь. Ты сейчас пьяна, как сапожник, и не отвечаешь за свои слова…

– Послушай, – с внезапной серьёзностью отозвалась Вера; губы её чуть подрагивали. – Мне, чёрт возьми, двадцать лет. У меня ещё никогда не было мужчины. Никогда… Так пусть уж лучше первым станешь ты. По крайней мере, я тебе доверяю. Понимаешь?

Хуану Карлосу показалось, что он ослышался. Она предлагает ему лишить её невинности? Ему, который желал её так мучительно, так страстно с самого первого момента, как только её увидел? Вот так – запросто, играючи?

Чувствуя, что он всё ещё колеблется, Вера взяла его руку и положила себе на грудь. Он издал глухой короткий стон и порывисто припал к её губам – тем губам, которые терзали его во сне и наяву, – с неистовым и жгучим, как красный перец чили, поцелуем…

За окнами бушевал ураган. Свечи в комнате давно догорели, но ни Вера, ни Хуан Карлос не обращали на это внимания. Единственной реальностью были их объятия. Любовная испарина, шумное дыхание – два в одном, и беспрестанный шёпот, заглушающий даже рёв ветра:

– Te quiero… amor… mi corazon… любовь моя, сердце моё…

11 сентября 2001 года

Отец позвонил Вере, бесцеремонно выдернув её из тяжёлого, прерывистого сна. Накануне она всю ночь пела на открытии нового ресторана и решила по такому поводу прогулять университет: глаза закрывались сами собой, и она не смогла бы высидеть ни одной лекции. Вера не сомневалась, что всё наверстает, поэтому угрызения совести её не особо мучили.

Услышав со дна своего забытья звонок мобильного, она недовольно застонала и приоткрыла один глаз. Телефон замолчал на мгновение, но через несколько секунд затрезвонил снова. Интересно, как долго она спала, не слыша звонков? И кто это так упорно добивается ответа, кому же она так срочно понадобилась?.. Однако, услышав голос отца, Вера обрадовалась – он не слишком-то часто баловал её звонками.

– Привет, пап, – выговорила она хриплым со сна голосом. – Как дела?

– Вера… – выдохнул он, словно не мог поверить в то, что это голос дочери. – Это ты?! Верочка, господи… Какое счастье, ты жива… С тобой всё в порядке?! – выкрикнул он в панике.

Она тоже испугалась и рывком села на постели, прижимая трубку к уху.

– Пап, о чём ты? – переспросила она в замешательстве. – Что ты имеешь в виду? Я, конечно же, жива, но что происходит?

Отец не сразу нашёл в себе силы ответить. Вера слышала, как голос мачехи приглушённо увещевает: «Ну всё, всё… успокойся. Видишь, с ней всё хорошо. Успокойся, выпей…» – и какие-то другие странные звуки, словно отец едва сдерживает рыдания.

– Вер, это я. – Мачеха отняла у отца телефон. – Саша немного переволновался, ты так долго не отвечала… Значит, у тебя всё хорошо? Мы тут все на ушах стоим, господи, какой ужас, какой кошмар… – Голос её дрогнул.

– Да что стряслось, Оля?! – выкрикнула Вера в отчаянии. – Я вообще не в курсе, что случилось, я спала… О чём вы говорите? Какой кошмар и где?

– Боже мой, ты не знаешь… – ахнула мачеха. – Террористы сегодня утром атаковали Всемирный торговый центр…

– Я ничего не знала… – пробормотала она растерянно. – Я сейчас включу новости… И успокой, пожалуйста, папу, со мной действительно всё хорошо, я дома, в целости и сохранности.

Не глядя нащупав пульт дистанционного управления, Вера нажала на кнопку и, как загипнотизированная, уставилась в экран телевизора.

Первое, что она увидела, – самолёт врезается в башню, и та рушится, как в замедленной съёмке. Это зрелище было похоже на кадры из какого-нибудь голливудского блокбастера, настолько нереальным и фантастическим в своей кошмарности оно казалось.

– …Захватчики направили авиалайнеры в башни-близнецы Всемирного торгового центра, – вещала дикторша, и даже по голосу было заметно, как сильно она взволнована и шокирована, несмотря на профессиональную выучку, заставляющую всегда сохранять беспристрастность. – В результате атаки обе башни обрушились, вызвав серьёзные разрушения прилегающих строений. Как подтвердили источники, террористы захватили четыре самолёта: рейсы 11 и 77 American Airlines, а также 93 и 175 United Airlines. На месте трагедии ведутся спасательные работы. Список погибших уточняется. По предварительным данным, погибло не менее тысячи человек, абсолютное большинство из них – гражданские лица…

«Не менее тысячи!» – Вера громко ахнула и в страхе закрыла рот ладонью. Невозможно было в это поверить. И это только предварительная цифра! А сколько жертв будет в итоге?..

Хлопнула входная дверь. Вера вздрогнула, как от пушечного выстрела, и обернулась. В гостиную ввалилась взволнованная Тори. Глаза её были расширены от ужаса. Не задавая Вере ни единого вопроса, она тоже прилипла взглядом к экрану, на котором показывали одни и те же кадры: самолёт взрезается в башню, башня падает. Самолёт врезается в башню, башня падает. Самолёт врезается в башню…

– Башен-близнецов больше нет, – выговорила Тори дрожащим голосом. – Боже мой, я не могу это осознать… Это конец света. Судный день… Апокалипсис! Такого не могло случиться в Америке, в Нью-Йорке, этого просто не должно было случиться! – Она заплакала.

Вера кинулась её утешать, хотя внутри у неё всё было словно оплетено железной проволокой – трудно было даже вздохнуть, не то что разогнуться.

Телефон в тот чёрный день трезвонил не умолкая. Девушки по очереди отвечали на звонки, коротко подтверждая: да, я жива, со мной всё в порядке… Вера лихорадочно набирала номера всех своих друзей, однокурсников и знакомых, чтобы убедиться – они в безопасности. Ни у Веры, ни у Тори не хватало мужества на то, чтобы выключить телевизор, и они снова и снова просматривали страшные кадры, то и дело заливаясь слезами. Звонил Илья из Вены, где у него был очередной концерт; позвонила даже бабушка из Москвы, хотя с её-то пенсией звонки в Америку были сущим расточительством.

– Я боюсь спать, – пожаловалась Тори. – Давай не будем выключать свет на ночь?

Вера, которой и самой было не по себе, охотно поддержала идею. Она юркнула под одеяло и ещё раз набрала номер Хуана Карлоса – он был единственным, кто до сих пор не ответил на её звонок. Вера и мысли не допускала о том, что с ним могло случиться что-то плохое, – наверное, просто занят, но, тем не менее, продолжала настойчиво набирать номер. В конце концов, после сотой попытки, она махнула рукой и просто отправила ему смс:

«Как освободишься – позвони, пожалуйста (в любое время!). Я волнуюсь».

Хуан Карлос не написал и не позвонил до утра. Уже не на шутку взволнованная, Вера снова набрала его номер и убедилась в том, что теперь аппарат вообще выключен либо находится не в зоне действия сети. И всё-таки она не думала о том, что он мог стать жертвой террористической атаки, – с её другом могло случиться всё что угодно, вплоть до потери телефона, но только не самое ужасное. Без аппетита глотая залитые холодным молоком хлопья, Вера смотрела утренние новости и с содроганием вслушивалась в обновлённую информацию: количество погибших и пострадавших растёт, много пропавших без вести, продолжаются работы по извлечению жертв из-под завалов… Операторы снимали отчаянные рыдания людей, чьи родственники накануне оказались в торговом центре, а также давали крупным планом лица, перекошенные горем и залитые слезами… Вера поняла, что сойдёт с ума от неизвестности, и решила сама поехать в Бруклин, чтобы выяснить, где скрывается Хуан Карлос. По крайней мере, это было лучше, чем сидеть дома и накачиваться страхом из-за просмотра новостей. В университете в этот день всё равно отменили занятия…

Сидя в метро, Вера исподтишка рассматривала лица прохожих: все они были угрюмы, печальны и расстроены. Никто не улыбался, не слушал, пританцовывая, музыку в плеере, не читал книгу, не держался за руки и не целовался, как это прежде обычно бывало в нью-йоркском метро.

В вагон вошла молоденькая девушка в хиджабе и села на свободное место рядом с Верой. Та мельком покосилась на неё и равнодушно отвела было взгляд, но вдруг каким-то особым чутьём осознала: атмосфера в вагоне переменилась. Если до этого в воздухе разливалась преимущественно скорбь, то сейчас явственно можно было различить злобу и агрессию. Вера недоумённо осмотрелась по сторонам, ещё не понимая, что произошло. Глаза практически всех пассажиров были устремлены на её соседку. Та, тоже ощущая на себе все эти тяжёлые взгляды, нервно заёрзала на месте и опустила глаза.

– Проклятые мусульмане! – крикнул кто-то. – От вас все беды!

И тут же, словно дождавшись смельчака, который начнёт первым, вагон возбуждённо загудел громким многоголосьем:

– Твари! Приехали в нашу страну на всё готовое, а сами теракты устраивают!

– Да у них вообще нет ничего святого, мы для них – неверные, они же нас всех ненавидят…

– У мусульман во имя Аллаха умереть – прямой путь в рай, представляете, сколько они вчера народу угробили, прикрываясь именем своего подлого, жестокого Бога?!

Девушка-мусульманка сжалась в комочек и покраснела до слёз. Вера ошеломлённо смотрела на то, что происходит, но ещё не сообразила, как нужно правильно отреагировать.

– Сука! Сука в хиджабе! – выкрикивали пассажиры – не только мужчины, но и женщины.

– Да чтоб ты сдохла!

– И чтобы тебя в свиной шкуре похоронили!

– Чтобы вся твоя семья умерла в муках!

Люди совершенно потеряли человеческий облик. Вера в страхе глядела на своих попутчиков, но видела не лица, а озлобленные, оскаленные рожи. Мусульманку била крупная дрожь. Когда поезд начал притормаживать перед очередной станцией, девушка предприняла попытку встать и пройти к дверям, чтобы покинуть вагон. Но толпа, разгорячённая собственной агрессией, жаждала крови. Один из пассажиров грубо сорвал с мусульманки платок и толкнул её в плечо. Она упала на колени, ударилась головой о сиденье и громко вскрикнула.

– Да что же вы делаете! – воскликнула Вера, тоже вскакивая с места. – Опомнитесь, что вы творите?!

Её никто не услышал. Мусульманка пыталась подняться, но пассажиры брезгливыми тычками ног то и дело возвращали её обратно на пол, радостно взвизгивая при каждом новом падении: «Аллах Акбар!»

– ПРЕКРАТИТЕ ЭТО! – закричала Вера во всю силу лёгких.

– А-а-а, – осклабился какой-то парень, – ещё одна? Ты тоже поддерживаешь Аль-Каиду? Ну-ка, покажи мне, как ты молишься – задницей кверху, ведь так?

Он замахнулся было, чтобы врезать Вере со всего размаха плеча, но ей, обладающей хорошей реакцией, удалось увернуться. В этот момент поезд, наконец, остановился и распахнул двери. Подхватив мусульманку под руку, Вера буквально выволокла её за собой из вагона – откуда только силы взялись, а пассажиры продолжали улюлюкать и выкрикивать оскорбления – к счастью, никто не выскочил за ними следом.

Всё это произошло буквально в считанные минуты. Вера жадно хватала ртом воздух, провожая потрясённым взглядом удаляющийся состав, внутри которого остались все эти милые, интеллигентные и толерантные люди-оборотни…

Девушка-мусульманка рыдала взахлёб, по-детски вытирая слёзы кулачками. Волосы её были растрёпаны, губа распухла, а из носа текла кровь.

– Не плачь, – мягко сказала Вера, умирая от жалости к ней и от невозможности ничего объяснить. – Ты тут ни при чём. Люди просто напуганы…

Она и сама понимала, что несёт чушь, поэтому, вздохнув, молча полезла в сумку и достала упаковку бумажных салфеток.

– Вот, возьми… – сказала она девушке. – Вытри кровь и слёзы. Поезжай домой и постарайся хотя бы в ближайшие дни никуда не выходить без сопровождения. И, пожалуйста… хотя бы временно… не носи платок. Это опасно для жизни, неужели ты ещё сама не поняла?..

«Они ведь действительно могли убить её, – подумала Вера отрешённо. – Да и меня – за компанию. Не убить, так покалечить…»

Ей вдруг сделалось очень страшно. Вера, конечно, мало походила на восточную женщину, но для распалённого воображения толпы вполне могло хватить и её чёрных волос с глазами.

До дома, где проживало семейство Хуана Карлоса, она добралась, то и дело испуганно озираясь по сторонам и стараясь не пересекаться взглядом с прохожими, чтобы не вызвать подозрений. Поджилки у неё тряслись, как у зайца. Стоя на пороге дома, Вера ещё раз набрала номер друга и, убедившись, что его телефон по-прежнему выключен, решительно позвонила в дверь, одновременно чуть-чуть толкнув её.

Дверь распахнулась моментально – оказывается, она была не заперта. Вера сделала шаг внутрь и увидела, что дом полон народу. На неё никто не обратил внимания. Она испуганно оглядывалась, пытаясь понять, что здесь происходит, и вдруг уловила рыдания, доносившиеся отовсюду. В доме явно был траур.

Колени у неё подкосились. «Не может быть, – подумала Вера отчаянно и зло. – Этого просто не может быть… Нет!!!»

Всё ещё не веря в самое страшное, она поискала взглядом Хуана Карлоса – вот он сейчас вынырнет из толпы, живой и здоровый, и мигом разъяснит ситуацию… Мало ли что могло случиться! Может быть, скончался его старенький дедушка. «Боже, у него столько человек родни – пусть же это будет кто-нибудь из них, господи, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» – мысленно взмолилась Вера.

И тут она увидела мать Хуана Карлоса – одетую в чёрное, с покрытой головой. Она сидела на диване, сжимая щёки ладонями, словно у неё разболелись зубы, раскачивалась туда-сюда и дико, надрывно выла незнакомым низким голосом:

– Mi hijo… mi-i-i hijo-o-o! Сыночек мо-о-ой!..

Вера не помнила, как добиралась до дома. Она вообще не разбирала дороги и двигалась буквально на автопилоте. Перед глазами стояло лицо Хуана Карлоса – её милого, преданного, добродушного и неунывающего Дона Хуана.

…После той памятной ураганной ночи, когда они проснулись вдвоём, лицом к лицу, а комнату заливал яркий солнечный свет без всякого намёка на вчерашнюю непогоду, Вера сладко и гибко потянулась, как кошка, и мурлыкнула:

– Господи, какая же я была дура раньше… И чего я так долго ждала?

Хуан Карлос нежно провёл пальцем по её щеке, убирая упавший локон.

– О чём ты, querida? – спросил он, улыбаясь.

Вера знала, что он хочет услышать от неё те самые главные слова, которые обычно говорят друг другу мужчина и женщина после волшебной ночи, проведённой вместе. («Word in spanish»… слово на испанском…) Она не могла об этом не догадываться – то, что Хуан Карлос давно её любит, в общем-то, не было секретом. Но вместо слов любви Вера легко и беззаботно произнесла:

– И отчего я не занималась любовью раньше? Это же так круто, оказывается. Хуан Карлос, будешь время от времени спать со мной? Как это говорится? «Ничего личного, только секс». Если тебе, конечно, не противно…

– No, – отозвался он, торопливо отворачиваясь, чтобы скрыть нечаянные слёзы. – Не противно. Дружеский секс, почему нет?..

Зачем она была так жестока? Она ведь прекрасно знала о его чувствах. Понимала, что её циничные слова ранят его в самое сердце. Почему же она это сказала? Было по-глупенькому приятно осознавать свою женскую власть над ним?..

А теперь Хуана Карлоса больше нет. И никогда не будет… И Вера не сможет попросить у него прощения за своё бесстыжее поведение. Господи, она же не хотела сделать ему больно. Она не думала, что её друг и любовник в один прекрасный момент просто уйдёт – ей казалось, что у них впереди вся жизнь…

Слёзы заливали ей лицо, и она забывала их вытирать. Впрочем, на улицах Нью-Йорка в эти дни мало кого можно было удивить слезами. Никто не задавал лишних вопросов, максимум: «Могу я вам чем-то помочь?» Вера только мотала головой – нет, нет, спасибо…

Оказавшись в своём квартале, она бросила мимолётный взгляд на индийский магазинчик «Специи и сладости от Салима». Что-то показалось ей странным… Присмотревшись, Вера ахнула: на дверь кто-то налепил плакат «GET OUT of my country!» – «Убирайтесь из моей страны!», а все стёкла магазина были разбиты. Поколебавшись, она открыла дверь и заглянула внутрь.

Зрелище, открывшееся перед Верой, повергло её в шок: магазин был полностью разгромлен. В воздухе витал запах специй, но не тонкий и пикантный, как обычно, а резкий, чересчур навязчивый. Почти все пакетики с приправами были разорваны; стены и пол кто-то густо вымазал жёлтой куркумой; коробочки со сладостями валялись на полу, и всевозможные ладду, гулаб-джамуны и барфи смешались в бесформенную кашу, словно их долго и яростно топтали ногами.

Старый Салим сидел в одиночестве за разорённым прилавком и утирал сухой ладошкой слёзы с морщинистых смуглых щёк.

– Кто… это сделал? – выговорила Вера с трудом. – Вы обратились в полицию?

Старик поднял глаза на Веру, только сейчас заметив её присутствие, и несколько секунд молчал, пытаясь вспомнить, кто она вообще такая. Наконец, он слабо махнул рукой:

– Какая полиция… Они испортили нам всё, всё… Нам нельзя больше здесь оставаться. Они изнасиловали мою дочь… Мой сын пытался их остановить, и они его чуть не убили… – Он вновь затрясся в рыданиях.

Вера обессиленно опустилась прямо на грязный пол. Невозможно было поверить в то, что это не страшный сон, а реальность. Эти дикие вещи происходят на самом деле. И где? В благословенной Богом Америке…

«После терактов 11 сентября по всей стране отмечается небывалый всплеск преступлений в отношении мусульман и других людей, которые выглядят похожим образом, – гласила заметка в “The New York Times”. – Совершаются налёты на мечети, поджоги офисов и жилищ, а также нападения на людей. 15 сентября был смертельно ранен индиец Бальбир Содхи Сингх – преступников ввёл в заблуждение его традиционный сикхский тюрбан».

Спустя несколько дней, проходя мимо магазина специй и сладостей, Вера увидела тоскливую безнадёжную табличку «FOR SALE».

2008 год

– Всё, я больше не могу, – выдохнула Вера, – оставляем как есть, что получилось – то получилось!

Она находилась в студии «Star Voice» вместе со звукорежиссёром и своим музыкальным продюсером. Шёл третий час записи, и Вера боялась, что вот-вот охрипнет.

– Вера, дорогая, – взмолился продюсер, – ты меня просто убиваешь. А если мы не сможем нарезать из всего записанного один пристойный вариант? Давай-ка ещё разочек, а?

– Ты просто старый перфекционист, Гэри. – Она примирительно чмокнула его в плешивую макушку. – Всё вы сможете, всё нарежете… Только уже без меня.

– Я до сих пор не могу поверить, чёрт возьми, что ты нас бросаешь, – запричитал продюсер. – У тебя расцвет славы, успешная карьера на Бродвее, альбомы, хиты, сольные концерты, армия поклонников не только в Америке, но и по всему миру… Ради чего ты всё это оставляешь?

– Не ради чего, а ради кого, – спокойно поправила его Вера, плюхаясь на стул и делая большой глоток минеральной воды из бутылки. – Ты же знаешь, я очень близка со своей бабушкой. Она там сейчас совсем одна, о ней некому позаботиться… Я должна быть рядом.

– Но можно ведь нанять сиделку! – вознегодовал продюсер. – Или устроить её в специальное учреждение… Должны же у вас там в России быть какие-нибудь дома инвалидов или престарелых? Нет, я решительно не понимаю, почему лично ты обязана ухаживать за парализованной старухой, уж прости мне мою откровенность!..

Отец тоже убеждал Веру, что ей не стоит приносить себя в жертву болезни Риммы Витальевны. Говорил, что медсестра и сиделка, которых он уже подыскал для матери по Интернету через агентство трудоустройства, вполне справляются со своими обязанностями. Что, в конце концов, это глупо с её стороны – на волне такого бешеного успеха бросить сцену и вернуться в Россию, что они не могут себе это позволить…

– Папуля, – ласково сказала ему Вера, – так я же не прошу тебя ехать со мной. Об этом и речи не идёт. Но я вижу, что в глубине души тебя терзает чувство вины. Тебе кажется, что бабушка не простит тебе этого и что она подсознательно надеется на твоё окончательное возвращение… Уверяю тебя, бабушка не дура. Она знает, что ты дорожишь своей работой в Штатах и что в Москве тебя никто не ждёт. Она и сама не хотела бы, чтобы ты здесь всё бросил из-за неё.

– Но ты-то… – Отец поднял на неё робкие виноватые глаза. – Ты-то бросаешь. И тебя тоже никто не ждёт в Москве…

– Пап, у меня иное. – Она решительно тряхнула гривой своих роскошных чёрных волос. – Во-первых, уж прости за напоминание о твоём собственном возрасте, я ещё достаточно молода, мне не страшно начинать всё с нуля. Во-вторых, я ужасно скучаю по России. Правда. Мы же так и не смогли ни разу навестить бабушку за все эти годы. Можешь считать меня сентиментальной идиоткой, но когда я вспоминаю Москву, Арбат, Чистые пруды, Воробьёвы горы – у меня просто ком в горле. Никакой Нью-Йорк мне никогда Москву не заменит, и точка.

– Вот уж не думал… – Отец озадаченно потёр переносицу. – Мне казалось, ты здесь счастлива.

– Я счастлива, – заверила она торопливо. – Просто… Для меня Америка – это всё равно не дом. Она так и не стала для меня своей. А насчёт работы… Мне неоднократно поступали предложения из музыкальных театров Москвы. Думаю, что вполне смогу заниматься своим любимым делом, тем более что в России у меня тоже есть свои поклонники…

Воспоминание это пронеслось в её голове за считанные секунды, пока она смотрела в расстроенные глаза своего продюсера. Он тоже искренне не понимал, почему блестящая певица, его лучший проект, должна бросить всё, что ей дорого, и уехать из сытой благополучной Америки в холодную дикую Россию, чтобы ухаживать за древней старушенцией. Разве в этом была хоть капля здравого смысла? Хоть немного логики?

– Гэри, милый, тебе не понять загадочную русскую душу, – рассмеялась она. – Поэтому просто поверь мне на слово – так надо.

– Но… это же не окончательное твоё решение? – уныло пробасил он. – Извини за прямоту, но твоя бабушка не вечна. Обещай – если решишь вернуться в Америку, то сразу же дашь мне знать. Мы снова заключим с тобой контракт…

– Если я вернусь, – Вера выделила интонацией слово «если», – то, обещаю, ты будешь первым, кому я об этом сообщу.

– Ну что, начинаем, Гэри? – звукач потёр ладони, предвкушая увлекательный процесс.

С Верой вообще было интересно работать – вернее, не столько с ней, сколько с её волшебным голосом в три с половиной октавы. Поэтому даже самая рутинная работа: выбор удачных тейков, тональная, ритмическая и динамическая коррекция, синхронизация бэков и дабл-треков – превращалась с ней в магическое действо, в волшебство. К тому же Вера практически всегда пела чисто и не лажала. Трек, который они записывали сегодня в студии, был удивительным – певица поочерёдно брала то низкие, то высокие ноты, которые сплетались в потрясающую мелодию. Разумеется, это было полностью компьютерным сведением – вживую данный трюк был просто невозможен; если бы Вера так быстро «скакала» голосом из одной октавы в другую, то к концу песни просто выплюнула бы на пол свои связки и не смогла потом восстановиться. Впрочем, её вокального мастерства это нисколько не умаляло – голос неземной красоты и диапазона пробирал буквально насквозь. Вериной заветной мечтой было повторить когда-нибудь подвиг Жанны Рождественской, которая, исполняя арию Пресвятой Девы в рок-опере «Юнона и Авось», брала верхней нотой ми-бемоль третьей октавы. Больше этого не удавалось никому.

– Приступайте, ребята. – Она благосклонно кивнула обоим – и продюсеру, и звуковику. – Верю, что вы сделаете прекрасный трек из этого материала. Послушаю его затем по радио. – Она не удержалась и засмеялась. – А мне пора бежать, собирать вещи.

– Когда у тебя самолёт? – поинтересовался продюсер, изо всех сил делая вид, что ему не грустно.

– В Москву? Вообще-то, послезавтра. Но сначала я полечу в Портленд. Нужно попрощаться с семьёй. Ну, и ещё у меня там остались кое-какие неоконченные дела…

«Неоконченными делами» был визит в её школу, а точнее – встреча с мистером Бэнксом.

Вера сама не знала, зачем хочет увидеться со своим бывшим учителем литературы. Пожалуй, это был её незавершённый гештальт. Ей хотелось убедиться, что всё отгорело, цепляться больше не за что, и в Америке её отныне ровным счётом ничего не держит. Конечно, глупо было бы врать самой себе, что все эти годы она продолжала сохнуть по мистеру Бэнксу, – и Вера не делала этого. Иной раз она не думала об учителе целыми месяцами. Но… случайное воспоминание, знакомый взгляд или улыбка, мелькнувшие в толпе… и сердце делало такой кульбит, что Вера останавливалась и хваталась за стены, чтобы отдышаться и прийти в себя. А затем накатывало дикое разочарование – это был не он, просто похожий человек.

Она долго стояла перед зданием старшей школы имени Авраама Линкольна, не решаясь войти, и снова чувствовала себя ученицей выпускного класса, влюблённой в учителя литературы до дрожи в коленках. Вадим Зеланд утверждал, что «за желанием» нужно идти так, как мы спускаемся в киоск за вечерней газетой, – уверенно, не комплексуя и даже несколько расхлябанно, как бы пошаркивая домашними туфлями о знакомые выщерблины асфальта. Но Вера никак не могла успокоиться и расслабиться. Она сама не ожидала, что её захлестнёт такая буря эмоций. То ли это были отголоски первой любви, то ли просто – воспоминания о школе, о своей счастливой юности… Она прокручивала в памяти все концерты, на которых выступала, и спектакли, в которых участвовала… Вспоминала выпускной бал, и своё прекрасное платье, и танец с учителем…

Бог знает, сколько бы она простояла так, пялясь на школьные двери, если бы они, наконец, не распахнулись и не выпустили на волю учеников, у которых закончились занятия.

Веру никто не узнал. Да и сложно было бы признать знаменитую певицу в худенькой и невысокой молодой женщине в тёмных очках, одетой в простой тёмный плащ, со стянутыми в «хвост» волосами, без грамма косметики.

Юный чернокожий охранник на входе сначала не хотел её пускать. Пришлось снять очки и продемонстрировать удостоверение личности, после чего парень расплылся в улыбке, радостно закивал и нерешительно попросил автограф. Вера уточнила у него, работает ли в школе учитель литературы мистер Бэнкс – она ведь ничего не знала о нём с тех самых пор, как уехала из Портленда, и в редкие визиты домой не пересекалась с ним в городе. Оказалось, что мистер Бэнкс по-прежнему трудится в школе Линкольна, и, более того – у него только что закончился класс, так что он должен быть сейчас в своём кабинете.

– Хотите, я позвоню ему и доложу о вашем визите? – любезно предложил охранник, но Вера покачала головой:

– Нет-нет, спасибо… Я хочу устроить ему сюрприз.

Она медленно двинулась по коридору. В холле на стенах были развешаны фотографии знаменитых линкольнских выпускников, гордости школы, и Вера с удивлением и радостью увидела своё изображение, подписанное так:

«Вера Громова (Вероника Мендес), выпуск 1998».

Номер кабинета мистера Бэнкса ей подсказал охранник. Вера увидела полоску света, пробивающуюся из-под двери, и на секунду замерла в нерешительности: правильно ли то, что она делает? Вдруг вспомнилось, как она заявилась к нему во время выпускного – вошла внутрь, заперла за собой дверь и вообразила, что сейчас учитель займётся с ней любовью прямо на письменном столе!..

Она открыла дверь. Мистер Бэнкс сидел за столом и задумчиво бегал пальцами по клавишам своего ноутбука. Увидев боковым зрением, что кто-то вошёл, он поднял голову и посмотрел в сторону Веры. Боже мой, он стал носить очки… Волосы уже не слишком густые… И такие явные морщины… Он постарел, поняла Вера. Постарел, но по-прежнему был красив так, что перехватывало дыхание.

– Простите?.. – нерешительно выговорил мистер Бэнкс, чуть прищурившись, и вдруг, не докончив фразу, изменился в лице и ахнул: – Вера?!

Не в силах сказать ни слова, она глупо и счастливо улыбнулась и просто кивнула. Он поднялся из-за стола, не отрывая от неё недоверчиво-восхищённого взгляда.

– Не могу поверить, что это ты! Господи, Вера… какая ты красавица…

Она сделала несколько шагов ему навстречу, обвила шею учителя руками и поцеловала. Повторила то, что так безуспешно пыталась сделать десять лет тому назад…

Разумеется, мистер Бэнкс не стал заниматься с ней сексом на письменном столе, как в её пылких девичьих мечтах. Они торопливо, словно заговорщики, покинули школу, молча сели в его машину и поехали в какой-то паршивый отелишко, где у постояльцев, снимающих номер на считанные часы, даже не спрашивали документов.

Секс получился стремительным и каким-то скомканным. Мистер Бэнкс смущённо признался Вере, что у него уже давно этого не было. Но она ждала от встречи больше морального удовлетворения, чем физического, поэтому, по большому счёту, ей было всё равно – да и не так уж плохо всё вышло, в итоге… Она не чувствовала и тени смущения, словно мистер Бэнкс – её многолетний любовник, и вела себя так раскованно и свободно, будто именно она была старше и опытнее. К счастью, у учителя не развязывался язык в постели, как у многих американцев, – Верин опыт, конечно, был не таким уж богатым, но она терпеть не могла, когда партнёр начинал комментировать вслух каждое своё и её действие, думая, что это сильно возбуждает.

После того, как это произошло, они долго лежали на скомканных простынях и разговаривали. Учитель рассказывал ей о себе и своей семье. У них с Энн было уже трое детей – старшие девочки-близняшки и трёхлетний малыш-сын. Слава Богу, в приступе отцовской гордости хоть не стал доставать своё портмоне и демонстрировать семейную идиллию на фото, подумала Вера, – с них станется, с этих сентиментальных американцев…

– А ты почему здесь? – Мистер Бэнкс, наконец, вспомнил, что она, вообще-то, постоянно проживает в Нью-Йорке. – По делам или родителей навестить приехала?

Вера в это время вела пальчиком по профилю его лица сверху вниз: высокий лоб… переносица… красивый прямой нос… чувственные губы… ямочка на подбородке… Он прихватил губами её палец и рассмеялся.

– Я возвращаюсь в Россию, – объявила она, – вот и решила повидать тебя напоследок. Осуществить, так сказать, давнюю мечту…

– Мечту?.. – Морщинка между его бровями обозначилась явственнее. – Вера, ты что, хочешь сказать, что до сих пор меня любишь?

Он так пытливо всматривался в неё своими светлыми глазами, сразу же ставшими без очков близорукими и беззащитными, как у ребёнка, что она смутилась и отвела взгляд.

– Нет… скорее всего, нет, – отозвалась она наконец. – Просто мне нужно было самой в этом убедиться. Исполнить то, что я так долго желала.

– Выходит, я – твоя сбывшаяся мечта? – Он грустно улыбнулся.

Вера не ответила, а только, довольно зажмурившись, потёрлась щекой о его грудь с золотистыми волосками.

– Девочка моя… – вздохнул он. – Мне почти пятьдесят лет. Где же ты была раньше?

– Раньше я была твоей ученицей, – рассмеялась она, стараясь отогнать тоску, которая уже подступала к сердцу, обхватывая его, как спрут, своими тугими жадными щупальцами.

Он потянулся и поцеловал её в сомкнутые губы.

– Так значит, я – твоя сбывшаяся мечта, – повторил он полувопросительно-полуутвердительно.

– Да… – Вера медлила, не решаясь задать мучающий её вопрос. – Ты не знаешь, почему так – желание исполняется, а на душе ещё более пусто и горько, чем раньше?

– Я не знаю, дорогая, – ответил он печально и серьёзно. – Я не знаю…

Часть 3

«…А у детства нет прошлого,

И, быть может, поэтому

Так безгранично счастливо оно».

(Песня из фильма «Питер Пэн»)

Москва, 2010 год

Вера сама не ожидала той лёгкости, с которой снова влилась в русскую среду. Даже отец высказывал сомнения насчёт того, что встреча с Родиной после столь долгой, почти пятнадцатилетней, разлуки пройдёт у дочери гладко, без разочарований и огорчений. Нет, всё было совершенно прекрасно, даже идеально – ну, если, конечно, не считать того, что бабушка скончалась спустя месяц после приезда обожаемой внучки, на восемьдесят третьем году жизни. Римма Витальевна словно приложила последние усилия к тому, чтобы дожить до этой встречи, а потом с чистой совестью и облегчённой душой отошла в мир иной. Многие думали, что теперь-то уж Вера точно вернётся обратно в Америку – ведь чувство долга больше не держало её ни перед кем. Динка, пребывая в абсолютной уверенности, что время в России остановилось на отметке «лихие девяностые», с сочувствием расспрашивала сестру по скайпу, что москвичи носят, хватает ли в магазинах продуктов, и не страшно ли ходить в одиночку по улицам.

А Москва здорово изменилась за эти годы. Это был красивый, большой, чистый и абсолютно европейский город, одновременно и модно-гламурный, и по-домашнему уютный, со своими традиционными старыми двориками, переулками и тупиками. А Сретенка!.. Любимая, светлая, солнечная Сретенка, практически каждый дом которой дышал историей и которая была знакома Вере с детства до закоулочка!

Итак, вопреки всеобщим ожиданиям, Вера осталась. Более того, она получала от своего возвращения истинное удовольствие. Вскоре ей предложили место в театре Мюзикла на Большой Дмитровке и главную роль в новом спектакле «Гитана» – оригинальной музыкальной постановке о жизни цыган в Испании девятнадцатого века. Собственно, слово «гитана» и обозначало в буквальном переводе «испанская цыганка». Вера усмотрела в этом знак судьбы – с её-то сценическим псевдонимом, который она не стала менять даже в России! К тому же ей всегда были по душе эти горячие латиноамериканские ритмы: для роли даже пришлось всерьёз заняться танцем фламенко, чтобы полностью соответствовать образу главной героини – гордой и прекрасной цыганки Беатрис. Кстати, выяснилось, что костюм для исполнения фламенко – не чисто испанский, а происходит именно от традиционной одежды цыган-кале.

Вообще, готовясь к этой роли, Вера много читала, смотрела записи в Интернете и узнавала уйму интересных и занимательных вещей о кале. К примеру, она была удивлена, узнав, что семья для любого цыгана священна, внебрачные связи недопустимы и горячо осуждаемы, а супруги относятся друг к другу с любовью и трепетом. Раньше-то Вера мыслила стереотипами о царящем в таборах разгуле… Разгул оказался таким же мифом, как и мнимая нечистоплотность: цыганские женщины целые дни проводили за стиркой, глажкой и уборкой и с удовольствием плескались в реке или другом водоёме.

Это обещало стать волшебным, чарующим спектаклем, и то, что на сцене происходит нечто невероятно-прекрасное, понимали и сами актёры. Репетиции проходили под щёлканье кастаньет, ритмы больших баскских бубнов и возгласы: «Хэй! Оле! Альза!» Под пронзительные плачущие мелодии, выходившие из-под пальцев гитаристов, гибкие цыганки кружились по сцене, воздевая вверх тонкие руки, унизанные звенящими браслетами, в своём колдовском танце – босые, простоволосые, гордые и прекрасные, а музыка всё набирала и набирала темп… Никто не сомневался, что мюзикл «Гитана» ждёт бешеный успех, – несмотря даже на то, что сам костяк сюжета был довольно простеньким и где-то даже банальным. Всё искупали вокальные и хореографические номера – в конце концов, ведь именно это было главным в любом мюзикле.

Роль отца Беатрис – цыганского барона Селио – исполнял Алексей Марецкий. Это был дядечка средних лет, очень добрый, ошеломительно талантливый и абсолютно независтливый, что казалось редкостью в артистической среде, пропитанной и сочащейся интригами, как ядом. По возрасту он уже не годился в герои-любовники, но благодаря удивительному голосу и актёрскому мастерству никогда не оставался на втором плане, всегда получая знаковые и интересные роли. В жизни слегка пухленький, невысокого роста, с округлыми щеками, на сцене Марецкий совершенно преображался. В костюме Селио он был совершенно великолепен: длинный темноволосый парик, накладные усы, огромная серьга в ухе, шляпа, чёрные одежды и массивный крест на золотой цепочке производили смешанное впечатление благородства, цыганской дикости и душевной широты одновременно.

В роли возлюбленного Беатрис выступал красавец Сергей Вольховский, звезда театра и довольно популярный в России певец с многочисленной армией преданных поклонников – вернее, поклонниц. По сюжету, его персонаж Мигель происходил из благородных сеньоров, который на горе родителям умудрился влюбиться в простую цыганку. О, Вольховский был чудо как хорош! Ему даже не нужно было гримироваться для образа, он и впрямь походил на испанца: то ли своей смуглой кожей, то ли тёмными, как ночи Андалусии, глазами, то ли порывистым, эмоциональным характером и лёгкой стремительностью движений – казалось, он просто летал над сценой, хотя был, прежде всего, певцом, а не танцором. Вне роли он держался с Верой подчёркнуто галантно и почтительно, не позволяя себе ничего лишнего, но на сцене так прожигал её насквозь испанскими глазами и обволакивал медовой сладостью голоса, что у неё по спине бежали мурашки. Более красивую пару сложно было себе представить – казалось, они рождены друг для друга, настолько идеально смотрелись вместе, и играли в дуэте тоже гармонично и слаженно.

К сожалению, ни в одном коллективе невозможно было обойтись без зависти и сплетен. А уж если этот коллектив являлся театром, то иначе, чем террариум единомышленников, никто его не называл. Далеко не все так искренне любовались парой Мендес – Вольховский. Были и те, кому эти двое встали буквально костью поперёк горла.

Многие, разумеется, ополчились конкретно на Веру. Вольховский-то был своим, привычным, а эта девица явилась из ниоткуда и сразу же заполучила себе такую роль, о которой лучшие актрисы театра грезили годами. Кто она? Что из себя представляет? Разумеется, труппа изначально отнеслась к ней настороженно. Усугублялось положение ещё и тем, что Вера не была особо компанейской – репетировала добросовестно, без халтуры, никогда не гнушаясь задержаться до ночи, но после работы неизменно ускальзывала домой. Ни разу не посидела с коллективом, не выпила, не поболтала за жизнь… Её моментально окрестили заносчивой гордячкой.

Особенно изгалялась на её счёт молодая актриса Ульяна Набокова. До прихода соперницы в театр Набоковой практически всегда доставались главные роли во всех постановках. Она неплохо пела – не так, как Вера, разумеется, но и свой шарм в её голосе, бесспорно, наблюдался. Набокова буквально грезила ролью Беатрис – с тех самых пор, когда в начале сезона режиссёр объявил, что они берутся за испанский мюзикл. И что же? Вожделенная роль уплыла этой нахальной новенькой. За какие такие заслуги, позвольте поинтересоваться?..

– Слушай, Уля, не дури, – однажды осадил её Марецкий, впрочем, довольно миролюбиво. – Набери в поисковике её имя, посмотри ролики на YouTube… Она была дико популярна у себя в Америке. Да и в России о ней довольно много писали, погугли. Ты же сама слышала, какой у неё диапазон. Она будто рождена для этой роли!

Набокова, Марецкий и ещё пара актёров сидели в тесной пельменной, которая располагалась за углом, – они традиционно забегали туда после репетиций, чтобы наспех поужинать, благо кормили там совсем недорого (изрядная порция мясных пельменей стоила всего сто пятьдесят рублей) и очень вкусно. К тому же там было тепло и уютно.

– Она просто внешне чёрная, как цыганка, вот и всё, – презрительно фыркнув, чтобы скрыть зависть, произнесла Набокова. – Ничего особо выдающегося я в ней не вижу.

Сама Ульяна была рыжеволосой, веснушчатой и курносой простушкой. Конечно, она не могла не понимать, что чисто визуально Вера куда больше подходит на эту роль. Но если бы дело было только во внешности – подумаешь, надела бы парик! Как же невыносимо трудно было признать, что есть кто-то способнее, талантливее тебя…

– А Серёга-то нет-нет, да и стрельнёт глазками в её сторону, – заметила актриса из массовки. – Ох, ну ни одной юбки не пропустит, как всегда в своём репертуаре… А тут ещё и «свежее мясо»!

– Лиза, прекрати, – мягко попросил её Марецкий. – В конце концов, Вера очень красива. Немудрено, что Сергею она понравилась. А что, она многим мужчинам нравится. Мне тоже…

– Что я слышу! – засмеялась Набокова. – Надеюсь, ты не втюрился в нашу новенькую, Лёха?

– Ну, вот ещё, – рассердился он. – Мне что, нельзя просто похвалить девушку за красоту?

– Что уж в ней такого красивого, – пробурчала Ульяна. – Не понимаю…

Сама Вера, однако, очень удивилась бы, узнав, что Сергей Вольховский на неё «запал». Он никогда не высказывал даже намёка на личный интерес при их общении. Придержать дверь, подать пальто, уступить место в буфетной очереди – всегда пожалуйста, но это ведь обычная вежливость джентльмена. Веру это несколько огорчало, поскольку она привыкла к тому, что вызывает у мужчин безоговорочное восхищение. Ей самой Сергей очень нравился. Когда он сжимал её в объятиях, – по роли, разумеется, – у неё сладко кружилась голова, и эта лёгкая эйфория не проходила даже после окончания репетиции. Вера была на подъёме, пыталась поймать взгляд Сергея, ободряюще улыбнуться ему, пофлиртовать… Но ничего не происходило. Ровным счётом ничего.

В тот вечер, когда коллеги перемывали ей и её партнёру косточки в пельменной, Вера выскочила из служебного входа театра и обнаружила, что всё вокруг белым-бело от первого снега. Ещё утром шёл мелкий, промозглый, противный дождик, к обеду неожиданно приморозило, а вечером пошёл снежок – такая вот кардинальная смена погоды. Держась за перила лестницы, она принялась спускаться, чтобы не поскользнуться, – под снегом ступеньки были заледеневшими и оттого опасными.

Дверь за её спиной распахнулась, и она услышала голос Сергея, предостерегающе восклицающий:

– Осторожно!

Он торопливо подскочил к ней и, заботливо поддерживая под локоть, помог спуститься.

– Спасибо, Серёжа, – произнесла она, немного смущаясь, потому что совершенно не знала, как себя с ним вести.

Он же был спокоен и невозмутим.

– Как ты поедешь домой? Подвезти тебя? – предложил он любезно, как само собой разумеющееся.

Вера пока ещё не обзавелась собственной машиной, но метро в такую гололедицу казалось ей наиболее безопасным видом транспорта.

– Я в метро… – ответила она с сожалением.

Заметив колебание в её голосе, он беззаботно рассмеялся:

– Да не переживай ты! Я вожу, как Бог! Со мной ты будешь в полной безопасности. А в метро в такую погоду, надо думать, сейчас давка…

– Что ж, если ты настаиваешь… Я живу в Рыбниковом переулке, это на Сретенке, знаешь?

– Разберёмся… – пробормотал он, снова взяв Веру под руку, чтобы отвести к своей машине.

Тут он заметил, что она без шапки, – снежинки оседали на её пышных чёрных волосах, – и спохватился:

– Тебе не холодно?

Не успела она ничего ответить, как он стянул с шеи свой тёплый шарф и накинул его Вере на голову. Она смутилась.

– Ну, что ты… не стоило.

– Отчего же не стоило, ты ведь певица, – рассудительно заметил он, – застудишь связки – и с кем я буду репетировать? Уж не лишай меня, пожалуйста, такого удовольствия. – Его тёмные глаза лукаво сверкнули из-под длинных ресниц.

Вера застенчиво улыбнулась, чувствуя себя влюблённой школьницей, – это было полузабытое и очень приятное ощущение.

По дороге они непринуждённо болтали об Америке и России, о театре и коллегах.

– Мне у вас очень нравится, – призналась Вера. – Труппа хорошая, сильная, и работать с вами легко и приятно. Главреж вообще – чудный мужик. Ни разу не слышала, чтобы он повысил голос хоть на кого-то, а между тем, какая дисциплина в театре…

– Это не дисциплина, – усмехнулся Сергей, – это настоящий культ личности.

– Вот только Ульяна меня, похоже, невзлюбила, – призналась Вера, поёжившись. – То ли ей не нравится моя трактовка роли, то ли сама я в принципе ей не нравлюсь… Но всякий раз, когда ловлю её взгляды во время репетиций, чувствую себя провинившейся малолеткой.

– Эта Ульянка хуже карасину! – со смехом процитировал Сергей фразу из мультфильма «Волшебное кольцо». – Не бери в голову, это просто зависть. Банальная бабская зависть. Она же сама на твою роль метила.

– Ульяна – на роль Беатрис?.. – переспросила Вера в замешательстве.

– Ну да, – кивнул Сергей.

Несколько мгновений прошло в молчании, а затем, переглянувшись, они оба не выдержали и громко расхохотались, вообразив эту курносенькую рыжуху в образе дочери цыганского барона.

– Какие мы злые, – выговорила Вера сквозь смех, – в конце концов, у каждого человека есть свои тайные мечты…

Но Ульяна в роли гитаны по-прежнему представлялась им сущей нелепостью, и они продолжали хихикать, поглядывая друг на друга, как заговорщики. К слову, Набоковой в мюзикле досталась в итоге роль отвергнутой возлюбленной Мигеля – благородной доньи Пилар. Неверный жених предпочёл ей цыганскую дочь. На сцене она появлялась всего лишь в двух сценах и на финальном поклоне – что и говорить, роль не слишком завидная.

– Ну, вот и мой дом, – показала, наконец, Вера. – Можешь остановить прямо здесь. До подъезда я сама добегу… Чтобы тебе не пришлось разворачиваться.

– А я-то думал, – блестя глазами, отозвался Сергей, – что ты предложишь мне чашечку кофе…

Вера вспыхнула от неожиданной радости и, чувствуя себя дура-дурой, пролепетала:

– Да, конечно… с удовольствием… пойдём… только я не очень хорошо готовлю кофе.

– Да какие проблемы. Я сварю! – не моргнув глазом, пообещал он. – У меня это неплохо получается.

В квартире Сергей долго и с удовольствием ходил по просторным комнатам, восхищался старинной мебелью красного дерева, изумлённо посвистывал.

– Это гостиная, – объясняла Вера, – это папин кабинет, это родительская спальня, а это – наша с Динкой детская… Ну, в смысле… бывшая детская.

– Твоя семья собирается вернуться в Россию? – поинтересовался он.

Вера отрицательно качнула головой:

– Ой, нет… Не думаю. Им очень хорошо и комфортно в Америке. А у Динкиного ребёнка так и вообще американское гражданство…

– То есть ты здесь – полноправная хозяйка? Единственная владелица? – уточнил он.

Вера удивилась и насторожилась.

– А почему ты спрашиваешь?

Сергей расхохотался:

– Господи, да не пугайся ты так! На твоём лице написано, что ты принимаешь меня за брачного афериста, готового на всё ради квартиры в Москве.

– А разве ты… – сначала она хотела сказать «собираешься на мне жениться», но вовремя спохватилась. – Разве ты не москвич?

– Нет, я из Пензы. Жильё снимаю. Но не в этом дело. Вера, мой вопрос был без всякого подтекста или корыстного интереса. Просто… ты живёшь здесь одна, вся твоя семья в США, а ты по-прежнему называешь эти комнаты родительской спальней, папиным кабинетом… словно родители вот-вот вернутся, а тебе тут и места нет.

– В самом деле? – Она задумалась. – Да, странно, но ты, пожалуй, прав. Никогда не думала об этой квартире как о своей, хоть бабушка и оформила на меня завещание. Наверное, просто ещё не привыкла… Да и потом, я тут… – Вера прервала фразу, не докончив.

Сначала она хотела объяснить Сергею, что появилась в семье Громовых не с рождения, а лишь когда ей исполнилось шесть лет, после смерти её родной матери. Но потом решила, что незачем посвящать постороннего человека в их семейные тайны. Пусть Сергей думает о ней, что она избалованная столичная девочка, которая с младенчества не знала ни горя, ни забот.

– Что? – Сергей непонимающе смотрел на неё.

Вера отвела взгляд и махнула рукой:

– Да так, ерунда…

– Вот, кстати, единственная вещь, которая в этой квартире напоминает о тебе самой…

Он остановился возле письменного стола, за которым прежде Дина и Вера делали уроки. К настольной лампе был привязан Верин талисман – брелок из Вьетнама, изображающий жар-птицу. Этот брелок кочевал за ней по всему миру, и она никогда о нём не забывала.

– Это же твоя птичка? – уточнил Сергей.

– Моя, – кивнула Вера. – Но как ты догадался?

– Очень просто. Вы чем-то с ней похожи, – усмехнулся он. – Обе яркие, маленькие и беззащитные…

Вера почувствовала неловкость, побоявшись, что сейчас последуют расспросы о том, откуда жар-птица у неё взялась и почему Вера ею так дорожит. Ей совершенно не хотелось поднимать ту старую больную тему. Удивительно – к безделушке она была искренне привязана, но вспоминать историю её появления у себя вовсе не хотела.

– Идём-ка лучше на кухню. – Она решительно тряхнула головой. – Ты же обещал кофе сварить!

Они выпили действительно вкусного кофе, болтая о чём-то незначительном, а затем Сергей, к великому Вериному удивлению, спешно засобирался домой. Поблагодарив хозяйку за гостеприимство и поцеловав ей руку на прощание, он отбыл восвояси. Вера ещё некоторое время обалдело стояла в прихожей, ощущая себя абсолютной овцой, потому что не понимала, что происходит. Он действительно просто хотел кофе? Не попытался её даже поцеловать, не говоря уж о чём-то большем… Это значит, что она не нравится ему как женщина? Но зачем тогда весь этот цирк – поддержать за локоток, подвезти до дома, приготовить кофе на двоих…

Так и не разобравшись с роем своих сумбурных мыслей, Вера, очень раздражённая, улеглась спать, но в итоге проворочалась без сна почти до утра. «Неужели я влюбилась?» – спросила она себя и увидела перед глазами лицо Сергея – так ясно, словно наяву. Как же он был хорош… И как неприступен. Совершенно непонятно было, что у него на уме.

«Ну, погоди же! – пригрозила она мысленно. – Я не я буду, если не завоюю твоё сердце. Посмотрим, кто кого…»

Вызов, который она будто бы бросила своему воображаемому противнику, взбодрил и развеселил её. Вера почувствовала какой-то охотничий азарт. Ей не терпелось начать применять на практике свою индивидуальную теорию обольщения.

Заснула она уже перед рассветом, с улыбкой, ни на секунду не сомневаясь, что добьётся задуманного.

Премьера мюзикла, как все и ожидали, прошла с оглушительным успехом. Она состоялась за два дня до Нового года. В зале, рассчитанном на тысячу двести мест, буквально невозможно было протолкнуться – люди висели чуть ли не на люстрах; во всяком случае, народу явно было больше, чем зрительских мест.

В день премьеры Вера не чувствовала особого волнения – по крайней мере, в себе она была полностью уверена. Годы на Бродвее приучили её не бояться сцены и публики. Явившись в театр за два часа до спектакля, как и другие артисты, она сделала себе причёску, загримировалась и оделась. В этом спектакле ей приходилось менять костюмы несколько раз, но это не составляло особого труда. Одежда цыганки представляла собой, в основном, летящие пёстрые юбки, в которые не так сложно было облачиться даже в отведённый отрезок времени: у каждого артиста, в среднем, было максимум пять минут на то, чтобы добежать от сцены до своей гримёрки, быстро переодеться и на всех парах вернуться назад.

Пока артисты гримировались, технические работники сцены устанавливали декорации, проверяли работу всех необходимых механизмов и направляли софиты, а звукорежиссёр настраивал своё оборудование и подключал микрофоны.

За считанные минуты до поднятия кулис Вера стояла вместе со своими коллегами-артистками, изображающими цыганских подружек, и прислушивалась к глухому шуму, доносящемуся по ту сторону занавеса – из зрительного зала. Уже был дан первый звонок. Люди торопились усесться поудобнее, оживлённо переговариваясь друг с другом, листая программку и в нетерпении поглядывая на сцену. Вот тут, впервые, Вера почувствовала холодок в груди – признак лёгкого волнения. Впрочем, оно было даже приятным. Вера знала, что в зале должен сидеть Илья – он не мог пропустить премьеру мюзикла, в котором главную роль играла его старая подруга. Правда, она не была в курсе, явился ли Иисусик один или со своим ненаглядным Леоном. А может быть, с младшей сестрой Надей?.. Но, впрочем, это не имело особого значения…

Вера на минутку смежила веки, чтобы сосредоточиться перед выходом, и вдруг почувствовала, как кто-то тронул её за руку. Она открыла глаза и увидела, что это был Сергей Вольховский – тоже уже одетый для спектакля и загримированный.

– А ты что тут делаешь? – удивилась она. – У тебя выход только во второй сцене…

– Просто хотел пожелать тебе удачи, – произнёс он, обласкивая её взглядом своих бархатных глаз и голосом, полным нежности.

Она не успела ещё ничего ему ответить, как Сергей поцеловал кончики своих пальцев, а затем осторожно прикоснулся ими к Вериным губам, словно скрепляя их уста воздушным поцелуем. Она растерянно заморгала, не зная, как реагировать, а он, ещё раз улыбнувшись ей напоследок, ушёл.

Сердце у Веры учащённо забилось, к щекам прилила кровь. Что означал этот жест, полный самого недвусмысленного обольщения? Выходит, она ему всё-таки небезразлична?!

Мюзикл открывался сценой бурной ссоры на рынке. По сюжету, местный торговец ловил одну из цыганок на воровстве, но на помощь тут же спешили её товарки. Они возмущённо галдели, спорили, жестикулировали, создавая вокруг торговца вихрь из своих цветастых юбок и длинных волос, запутывая и одурачивая бедолагу всё больше. Вере нравилось, что спектакль с первых же секунд буквально ввинчивал зрителя в эмоциональный, крикливый и шумный мир цыган-кале. Она чувствовала себя в этой бурлящей толпе как рыба в воде. Затем цыганки начинали танцевать, а Вера пела весёлую песню об их бродячей и беззаботной, на первый взгляд, жизни.

Все арии мюзикла были «настоящими», то есть испанскими, только либретто перевели на русский язык. Но одну композицию переводить не стали, оставив так, как есть, чтобы не испортить её оригинальную красоту. Это был коронный выход Веры в роли Беатрис, с песней «Hijo de la Luna» – «Сын Луны». В ней рассказывалась прекрасная и одновременно страшная испанская легенда, объясняющая смену фаз луны. Вера любила эту песню ещё и потому, что её частенько напевал Хуан Карлос…

Однажды юная цыганка умоляла луну помочь ей выйти замуж за любимого цыгана. Луна пообещала всё исполнить, но сказала, чтобы взамен девушка отдала ей своего первенца – ведь едва ли ребёнок будет нужен ей так же сильно, как возлюбленный. «Зачем тебе человеческое дитя, серебряная луна, ведь ты не умеешь любить, что ты будешь с ним делать?» – заплакала цыганка. Вскоре у них со смуглым мужем родился белокожий сероглазый мальчик – сын Луны… Цыган возмутился, что это не его ребёнок, и в приступе ревности убил «изменницу». Чужого мальчика же он отнёс высоко на гору и оставил там, не желая ничего больше знать о нём… Теперь, если мы видим на небосклоне полную и яркую луну – это значит, что ребёнок весел и счастлив. Если же луна идёт на убыль – это означает, что малыш плачет, и тогда луна превращается в месяц, чтобы стать колыбелькой и укачать своего сына…

Удивительная, пронзительно-грустная мелодия пробирала насквозь. А уж в сочетании с волшебным Вериным голосом… Зрители покрывались мурашками и благоговейно замирали, внимая чудесному пению. После этой арии зал взрывался аплодисментами, и Веру не хотели отпускать со сцены.

Когда она исполнила «Сына Луны» в первый раз, публика, даже не знавшая дословного перевода, долго не могла опомниться от потрясения. А после премьеры уже вся Москва ломилась в театр Мюзикла целенаправленно «на Веру» – послушать её потрясающее исполнение «Hijo de la Luna».

После премьеры она стала дико популярной – то есть, разумеется, она и так была знаменита, но больше всего в Америке. Теперь же о ней громко и всерьёз заговорили в России. У Веры появились фанаты, её преследовали папарацци, за ней охотились журналисты, чтобы взять интервью…

Но это было позже. А пока… Пока что Вера со своими коллегами отыграла премьеру мюзикла «Гитана» и вышла на сцену для финального поклона. Зрители всё несли и несли артистам нескончаемые букеты цветов…

Оглушительный успех решено было отметить – после спектакля для создателей и участников спектакля устроили банкет. Вера впервые не стала отказываться от совместных посиделок с коллективом. Она всё ещё находилась в приподнятом настроении от блестяще сыгранной роли и, мысленно купаясь в зрительских аплодисментах, была готова разделить свою радость хоть со всем миром. Коллеги подходили, поздравляли с прекрасным дебютом, целовали в щёчку… Она не замечала сейчас ни косых взглядов, если таковые были, ни завистливого перешёптывания у себя за спиной. Она просто была счастлива. Тем более что Вольховский буквально прожигал её насквозь своим взглядом. Сергей почему-то оказался далеко от неё, на противоположном конце стола, но глаза его – эти прекрасные бархатные глаза – были устремлены на неё безотрывно. Вера мимолётно ловила его взгляд и кокетливо отворачивалась, делая вид, что не замечает всех этих пламенных взоров. От выпитого шампанского и эйфории слегка кружилась голова. Хотелось обнимать всех подряд, кружиться, танцевать…

– Потанцуем? – словно угадав её мысли, Сергей вдруг оказался рядом с ней.

В его голосе было столько страсти, что она вспыхнула. Он уже притянул её к себе и вывел на небольшой пятачок свободного пространства, предназначенного для танцев. Они закружились под какую-то мелодию – не было совершенно никакого значения, что это за музыка, они могли бы сейчас танцевать и при полной тишине. Ритмом им служили стучавшие в унисон сердца – Сергей прижал к себе Веру так крепко, что казалось, их сердца бьются прямо друг о друга. Она чувствовала его горячее, пьянящее дыхание и понимала, что все те избитые фразы, которые пишут в любовных романах, – правда. Она тонула в его глазах, стесняясь смотреть в них открыто и в то же время не находя в себе сил от них оторваться. Она плыла в его объятиях, будто по воздуху, и не замечала больше ничего и никого вокруг. В животе было щекотно и приятно – кажется, это состояние называли «порханием бабочек». Боже, с ней не происходило ничего подобного уже тысячу лет – с самого периода её девчоночьей влюблённости в учителя…

Очнулась она от того, что он целует её в губы. Мягко, нежно и горячо. Как это случилось? Когда?.. Она пропустила момент перехода от танцев к поцелуям и потому широко распахнула изумлённые глаза.

– Ну, наконец-то крепость пала, – прокомментировала Ульяна Набокова язвительно, искоса наблюдая за этой парой со своего места за столом. – Сколько можно было строить из себя девственницу-недотрогу…

– Улька, ты просто завидуешь! – невозмутимо уличил Марецкий, подливая шампанского ей в бокал. – Будь немного добрее. Вот увидишь, мир станет тебе чаще улыбаться.

– Боже. – Актриса скривилась, как будто проглотила ложку уксуса. – Лёша, когда ты вещаешь такие пошлые банальности, у меня начинается изжога!

Тем временем Сергей с усилием оторвался от Вериных губ и посмотрел ей в глаза. Она следила за каждым его движением как заворожённая.

– Как же долго мы к этому шли… – выдохнул он.

– А разве… я тебе давно нравлюсь? – несмело пискнула Вера, боясь в это поверить.

– Нравишься?! – Он ещё крепче стиснул её в объятиях. – Верка, да я с ума схожу – с самого первого взгляда, как только тебя увидел…

Он опять накинулся на неё с поцелуями, но снова с трудом заставил себя остановиться.

– Нет… Не здесь. – Он покачал головой. – Поехали ко мне?

– А как же банкет? – Вера кивнула в сторону коллег, хотя, откровенно говоря, ей было плевать на них всех, вместе взятых.

– Плевать! – озвучил её мысли он. – Пойдём отсюда поскорее…

Когда Вероника Мендес и Сергей Вольховский улизнули из театра, вся труппа отнеслась к этому с благосклонным пониманием. «Молодые, красивые, талантливые… Не пара, а загляденье!» – прокомментировал главный режиссёр, тем самым выразив всеобщее мнение и буквально благословив молодых, что не оставило сплетникам ни малейшего шанса.

И только Ульяна Набокова в бессильной злобе и ревности плакала одна в туалете, прижимая к губам перепачканный губной помадой платочек, чтобы хоть немного заглушить рыдания…

Они провели в его квартире три дня, не высовывая и носа на улицу. Еду Сергей заказывал на дом из ресторана, потому что в его холодильнике, как у типичного холостяка, было шаром покати. Выходя в прихожую, чтобы встретить доставку, он натягивал шорты и торопливо приглаживал взлохмаченные волосы ладонью, чтобы выглядеть более-менее прилично.

Новый год они отпраздновали вдвоём, даже не одеваясь, – прямо в постели кормили друг друга пиццей с рук, запивая её шампанским, а затем долго стояли у окна, обнявшись, и смотрели на небо, располосованное разноцветными фейерверками.

– С Новым годом, любимая… – шепнул Сергей, вновь ища губами её губы.

Вера обхватила его руками, отвечая на поцелуй, а затем вдруг отстранилась и серьёзно взглянула на него.

– Послушай… не думай, что я тороплю события и всё такое, но… может, ты переедешь ко мне? Зачем тебе тратить деньги на съёмное жильё? А у меня места предостаточно, да и до театра удобнее добираться…

Он помедлил несколько секунд.

– Боишься, что я помешаю твоим гулянкам? – заподозрила Вера полушутя-полусерьёзно. – Некуда будет водить девочек?

– Ну, что ты… – Он опомнился и, поднеся обе её ладони к своим губам, принялся поочерёдно целовать каждый пальчик. – Просто ты меня несколько ошарашила. Обычно ведь мужчины делают женщинам подобные предложения, а не наоборот…

– Извини, – опомнилась она, – пожалуй, я и впрямь бегу впереди паровоза.

– Ну, что ты. – Он погладил её по щеке. – Я вовсе не против. Тогда у меня есть к тебе встречное предложение.

– Какое?..

– Ты выйдешь за меня замуж?

Москва, 2011 год

Они поженились в феврале, ошеломив своей стремительностью родных, друзей и коллег. «Господи, знакомы-то – без году неделя», – шушукались в театре. Почти никто не верил в этот брак, припоминая многочисленные любовные похождения Сергея, – долго ли он сможет выдержать на коротком поводке?..

Отец позвонил из Америки, несколько встревоженный скоропалительностью этого брака, а также сведениями о будущем зяте, которые он почерпнул из Интернета.

– Верочка, не то чтобы я был вправе предостерегать и осуждать тебя, но… ты действительно уверена, что Сергей – именно тот человек, который тебе нужен? – высказался он осторожно.

Она лишь счастливо рассмеялась в ответ:

– Господи, папа, ну конечно же, я уверена! Я ещё никогда в жизни не была так уверена. Он хороший, он замечательный, вы наверняка найдёте с ним общий язык – надеюсь вас всё-таки когда-нибудь познакомить.

– Да, – смутился отец, – ты уж извини, что мы не сможем прилететь к тебе на свадьбу, но, сама понимаешь…

– Пустяки! – перебила она. – Да и свадьбы-то никакой не будет. Просто роспись в загсе, без торжественной церемонии и без свидетелей. Мы не для публики это делаем, а для себя.

– Ты, случайно, не…

– Нет, я не беременна! – Она снова рассмеялась: ничто в целом мире не могло испортить её чудесного настроения. – Во всяком случае, пока. Но я планирую подарить тебе пару-тройку внуков в обозримом будущем, так что готовься!

– Будь счастлива, девочка моя! – Голос отца дрогнул. – Я очень тебя люблю.

Вера притихла. Он никогда раньше не говорил ей этих слов открыто, предпочитая выражать свою любовь поступками или делами. И вот, наконец-то, она дождалась…

– Я тоже тебя люблю, пап, – пробормотала она, боясь, что сейчас расплачется. – Поцелуй от меня Олю и Динку.

После свадьбы молодые взяли в театре недельный отпуск и укатили в Испанию. «Мы хотим проникнуться тамошней атмосферой, чтобы поубедительнее играть в спектакле!» – смеясь, жестикулируя и перебивая друг друга, объясняли они в кабинете главрежа, держась за руки и то и дело заговорщически-влюблённо переглядываясь. В конце концов, тот махнул рукой и отпустил их.

Они поселились в уютном городке Тосса-де-Мар – утопающем в зелени, живописнейшем морском курорте. Семь дней пролетели как одно мгновение. Жаль только, море была холодновато в это время года, поэтому приходилось плавать в бассейне отеля. Но как прекрасны были песчаные пляжи! Какая чистая вода!.. Они катались на кораблике с прозрачным дном до бухты Живерола, исследовали средневековую крепость Вила Велла, гуляли по узким мощёным улицам города, обедали в маленьких ресторанчиках… Был явно не туристический сезон – кому охота тащиться на море, если купаться в нём нельзя? Но в итоге всё вышло даже к лучшему: Вера с Сергеем были избавлены от толпы отдыхающих соотечественников, никто их не узнавал и не приставал с просьбами об автографе. У них получился настоящий медовый месяц – пусть короткий по времени, но заполненный романтикой, любовью и страстью по самую маковку. И так не хотелось возвращаться с солнечного побережья в зимнюю серую Москву…

Однако праздники закончились, начались будни семейной жизни.

В быту с Сергеем оказалось удивительно легко и приятно. Он был неприхотлив, искренне радовался тарелке супа или домашним котлетам, и Вера, сама не замечая того, втянулась в хозяйство. Ей нравилось баловать мужа всевозможными кулинарными изысками – он с отменным аппетитом уплетал всё, что бы она ни приготовила, и не переставал отвешивать ей щедрые комплименты.

В Сергее не было того, что раздражало её в других мужчинах: он не храпел, не портил воздух, не разбрасывал по дому грязные носки и с удовольствием помогал жене по дому.

Ей нравилось, что они просыпаются по утрам вместе, глаза в глаза, в которых ещё не окончательно испарились воспоминания о минувшей бурной ночи. Нравилось вместе завтракать и собираться в театр на репетицию. Нравилось ездить по магазинам. Нравилось мечтать о детях: Сергей очень хотел ребёнка, и Вера уже стала задумываться, не начать ли ей заранее принимать фолиевую кислоту – она слышала, что это благоприятно влияет на здоровье будущего малыша.

Всё было просто идеально – настолько, что даже не верилось в реальность происходящего. Вере всё время казалось, что она видит прекрасный сон. По ночам, в темноте, она прислушивалась к дыханию спящего мужа и тихонько прикасалась к его руке, чтобы убедиться: он здесь, рядом. После этого лёгкого прикосновения Сергей притягивал её к себе и продолжал посапывать с ней в обнимку, словно демонстрируя даже во сне: «Я с тобой!»

Могла ли она мечтать о чём-то большем?..

Первый «звоночек» прозвенел из-за Ильи.

Однажды тот пришёл на мюзикл и, дождавшись Веру у служебного входа после представления, вручил ей роскошный букет цветов, а затем расцеловал в обе щёки. Вера представила мужу своего старого друга. Сергей сохранял внешнее спокойствие и невозмутимость, выслушивая радостный щебет супруги и Ильи, но в машине, после не свойственного ему долгого молчания, выдал неприязненным тоном:

– Мне он не нравится. Не хочу, чтобы ты с ним общалась.

Вере показалось, что она просто не расслышала или не поняла.

– Что, прости? – переспросила она в замешательстве.

– Я не хочу, чтобы ты общалась с этим Ильёй, – внятно и раздельно проговорил муж.

Она открыла рот, от шока даже не сразу сообразив, что ему ответить.

– Но… он мой старый друг. Мы знакомы тысячу лет…

– А я прошу тебя, чтобы ты прекратила с ним дружить, – невозмутимо парировал муж, ведя машину.

Вера заглянула ему в лицо и отшатнулась в страхе: ей показалось, что она находится рядом с незнакомцем. Она никогда прежде не видела этой суровой складки между бровями, этих полыхающих гневом глаз и презрительно сжатых губ.

– Серёжа… – сказала она робко. – Ты, наверное, просто недопонял… Я знакома с Ильёй с детства. Я никогда его не брошу. Он мой самый близкий друг здесь, в России.

– Что ж… поступай, как знаешь. Дело твоё, – бросил муж, и Веру буквально окатило волной мгновенного отчуждения.

– Но послушай! – воскликнула она. – Как ты можешь ставить мне такие ультиматумы, ты же совсем его не знаешь!

– Вот именно, я его совсем не знаю, – подчеркнул Сергей. – Всё, тема закрыта. Решать тебе!

Дома, впервые за всё время их совместного проживания, воцарилась тягостная атмосфера. Сергей игнорировал её неловкие попытки завязать разговор и помириться. Вера пыталась подступиться к нему то с одного бока, то с другого, но он был непреклонен.

Наконец, её осенило:

– Ты что, ревнуешь?!

Сергей отвёл взгляд. Вера, потрясённая собственной догадкой, даже рассмеялась от облегчения: она-то давно не воспринимала Илью как мужчину в силу его сексуальных предпочтений, но ведь другие об этом не догадывались… Возможно, со стороны их дружба и впрямь выглядела странной, слишком уж тесной.

– Ты находишь всё это смешным? – удивился Сергей.

– Глупый! – Вера бросилась к нему на шею. – Ну скажи, ты правда меня к нему приревновал?

– А что я должен был делать? – буркнул тот. – Согласись, когда твою жену целует и обнимает посторонний красивый мужик, это как-то… не совсем правильно.

– Илья – гей! – выпалила Вера торжествующим тоном.

Муж уставился на неё недоверчиво.

– Ты это специально сейчас придумала?

– Да нет же, балда! Это чистая правда. У Ильи уже много лет есть постоянный бойфренд, у них чудесная крепкая пара…

– Сейчас расплачусь от умиления, – хмыкнул Сергей, но напряжение всё же схлынуло с его лица.

– Теперь-то ты понимаешь, что тебе нечего опасаться? – улыбнулась Вера.

Он вздохнул и обнял её:

– Легко сказать – нечего опасаться… Верка, да ты себе даже не представить не можешь, как меня трясёт при одной только мысли о том, что… Ты такая красивая, и если… – сбивчиво заговорил он, не в силах подобрать подходящих слов.

Вера накрыла его губы ладонью:

– Не говори ничего. Я поняла. Ты и в самом деле дурак, если думаешь, что мне нужен в этой жизни хоть кто-то, кроме тебя…

Они окончательно помирились, закрепив это событие бурным сексом, и Вере казалось, что конфликт исчерпан. Ей даже где-то льстила подобная мавританская ревность: надо же, как сильно Сергей её любит…

Однако спустя некоторое время она сильно пожалела о том, что сказала мужу об Илье. Когда они снова встретились втроём, Сергей не преминул отпустить дурацкую шуточку в адрес Вериного друга. Кажется, поначалу разговор зашёл об Америке: Илья вскоре отправлялся туда на гастроли. Вера призналась, что иногда скучает по США, но жить там всё равно не хочет. И вот тут Сергей ляпнул – наверное, Илья спит и видит, как бы перебраться в Америку на ПМЖ. Когда тот непонимающе уточнил, почему, Сергей пояснил:

– Поговаривают, что там вот-вот легализуют однополые браки. Просто рай для гомосексуалистов и лесбиянок!

Вера готова была провалиться сквозь землю. Ей стыдно было смотреть в глаза старому другу. Вероятно, Иисусик решил, что она – сплетница и болтушка, тиражирующая информацию о его сексуальной ориентации направо и налево. К счастью, у него хватило такта не раздувать конфликт: он деликатно пропустил эту грубую подколку мимо ушей, хоть и стиснул зубы до боли, чтобы не сорваться.

По дороге домой Вера не сдержалась и высказала мужу всё, что она о нём думает.

– Как ты мог!.. Ты же не его унизил, ты себя унизил!!! И меня поставил в такое неловкое положение! Я поделилась с тобой по секрету, но это вовсе не значит, что ты можешь вот так вламываться в чужую личную жизнь – грубо, словно открывая дверь пинком ноги…

– Ну, должен же я был убедиться, что ты сказала мне правду, – невозмутимо пояснил Сергей. – Теперь, во всяком случае, я верю, что он действительно жалкий педераст.

– Я не верю своим ушам… – ошеломлённо произнесла Вера. – Это ты говоришь? Да как у тебя только язык повернулся! Выходит, ты меня так проверял? Ты мне, стало быть, совсем не доверяешь? Серёжа, я тебя просто не узнаю…

– Да, вот такой уж я, – бросил он раздражённо, и в голосе его не было ни капли раскаяния в содеянном. – Какой есть… Прошу любить и жаловать. А не хочешь любить такого… что ж, вольному воля.

Вера притихла. Она совершенно запуталась и не знала, как реагировать. У неё не было сомнений в том, что муж неправ в данной ситуации. Однако он вёл себя так, что виноватой невольно начинала себя чувствовать именно она! А мысль о том, что он так спокойно говорит об их возможном теоретическом расставании вообще привела её в ужас. Ей страшно было даже подумать об этом, она не могла жить без Сергея, она дышать без него не могла…

Домой приехали в молчании. Вера, всё так же не говоря ни слова, накрыла на стол, но Сергей не притронулся к ужину. Он постелил себе в кабинете и улёгся там, даже не пожелав Вере спокойной ночи.

Она промаялась до часу, ворочаясь на огромной двуспальной кровати, казавшейся сейчас леденяще-холодной и пустой без мужа. Ей почему-то казалось, что Сергей тоже не спит, и что сейчас он одумается, войдёт в спальню и попросит у неё прощения. Однако он всё не шёл и не шёл…

В конце концов, она не выдержала и пошла к нему «сдаваться». Юркнув под одеяло и прильнув к Сергею, расположившемуся на узком диванчике, она шепнула ему в ухо:

– Прости меня… – сама, впрочем, толком не понимая, за что именно просит прощения.

Однако муж благосклонно принял извинения, признав тем самым её пожизненное право чувствовать себя виноватой.

Дальше стало только хуже. Вера и помыслить не могла, что вышла замуж за такого сумасшедшего, первобытно-дикого ревнивца.

Сергей прошерстил список всех её друзей на страничке в фейсбуке и устроил допрос с пристрастием: кто это? а это? а этого откуда знаешь? и что у вас с ним было? Затем прицепился к комментарию под одной из её фотографий: почему этот чувак пишет тебе: «Ты красавица, дорогая»? Кто он? Ах, бывший однокурсник по школе Тиш? А какие у вас с ним были отношения? Никаких? Тогда удали его из друзей немедленно!

Вера почувствовала дурноту, когда это услышала.

– Что я должна сделать? – переспросила она ледяным тоном.

– Удали этого типа из друзей, – повторил Сергей, недобро прищурившись. – Ты же сказала, что у вас с ним ничего не было, тогда почему ты так дорожишь этой виртуальной связью?

– Опомнись, Серёжа, – произнесла Вера с болью в голосе. – Какой «связью»? Что ты творишь?!

– Удали его из друзей, – упрямо повторил он.

– Не буду, – не менее упрямо отозвалась Вера, вздёрнув подбородок.

– Это значит, что он тебе более дорог, чем я, – подытожил Сергей.

Вера буквально потеряла дар речи.

– Но это же… бред, абсурд, идиотизм! Неужели ты сам не понимаешь?

– До тех пор, пока этот «однокурсник» остаётся в списке твоих френдов, нам не о чем разговаривать, – процедил он сквозь зубы.

На этот раз всё было куда более серьёзно. Они не разговаривали три долгих дня. Вере казалось, что она медленно сходит с ума. Сергей не предпринимал никаких попыток к сближению, и она готова была лезть на стенку. Пусть его поведение было отвратительным, но и жизнь без него казалась немыслимой… Вера до слёз любила своего мужа и очень страдала из-за этой дурацкой, как ей казалось, размолвки.

Больше всего её обижало равнодушие. Она буквально извелась за эти бесконечные трое суток, а Сергей выглядел отстранённо-спокойным. Он пребывал в полнейшей уверенности, что поступил правильно, «наказывая» Веру таким изощрённым способом, и плевать хотел на все её душевные метания. Она рыдала ночами в подушку, в глубине души надеясь, что он придёт, пожалеет и успокоит. Он же даже не взглянул ни разу в сторону спальни.

В театр они ездили вместе, но молча. На репетициях тоже не говорили друг другу ни слова, помимо отведённых сценарием реплик. Вера умирала от стыда, ловя краем глаза недоумённо-сочувствующие взгляды коллег, и изо всех сил притворялась, что у неё всё в полном порядке. Как же это было унизительно… Словно публичная казнь у всех на виду. А уж ехидные усмешки Ульяны и вовсе невозможно было выносить равнодушно. У Веры внутри всё буквально кипело и бурлило.

Ломка была болезненной, но умелой. На исходе третьего дня Вера, опухшая от рыданий и бессонных ночей, в приступе бессильной ярости схватила свой ноутбук. Найдя в списке фейсбучных друзей злополучного однокурсника, она кликнула мышкой на «unfriend» и некоторое время сидела, тупо глядя в монитор. Руки её слегка подрагивали, сердце колотилось как бешеное. Облегчения от содеянного она не испытывала, но зато теперь у неё появился шанс быть прощённой…

Она робко вошла в гостиную, присела на краешек дивана, где спал Сергей, и некоторое время вглядывалась в любимое лицо. Да, она по-прежнему любила его как сумасшедшая, несмотря ни на что. Вера осторожно протянула руку и отвела прядь волос у него со лба. Сергей открыл глаза.

– Серёжа… – произнесла она дрогнувшим голосом. – Я всё сделала, как ты сказал…

Он продолжал молча смотреть на неё.

– Я удалила его из друзей. Прости меня… – выдохнула она, и из её глаз покатились тщетно сдерживаемые слёзы.

– Долго же ты собиралась, – отозвался муж холодно.

Вера не выдержала, зарыдала в голос и кинулась к нему на грудь.

– Прости меня, Серёженька, ну пожалуйста… – прорыдала она.

Он, словно нехотя, обнял её, а затем примирительно чмокнул в макушку.

– Ну ладно, ладно, хватит… Успокойся. Проехали, всё нормально. Я на тебя больше не сержусь.

А дальше начался самый настоящий ад.

Вспоминая затем те месяцы, Вера только диву давалась: неужели у неё случилось какое-то помутнение рассудка? Почему она позволяла с собой так обращаться, куда делись её гордость и чувство собственного достоинства?

Сергей стал проверять её мобильник: подробнейшим образом изучал телефонную книгу, затем просматривал список входящих-исходящих звонков и читал смс-ки. Вера практически перестала выходить куда-либо из дома одна – Сергею это не нравилось. Впрочем, подруг у неё и так не было, просто не успела ещё обзавестись. Но даже если Вера находилась дома одна – Сергей звонил и проверял, что она делает, и нет ли кого-нибудь у неё в гостях. Иногда он требовал сейчас же включить веб-камеру на ноутбуке и показать ему всю квартиру – в первую очередь спальню.

Он заставил её перетряхнуть свой гардероб: обтягивающие и короткие вещи безжалостно отправились на помойку. «Ты что, хочешь выглядеть, как шлюха?» – орал он во время короткой стычки, предшествующей этому. Впрочем, Вера долго не сопротивлялась – сдалась сразу, практически без боя. Ей не хотелось признаваться в этом даже самой себе, но она боялась Сергея во время его приступов маниакальной ревности.

За слишком яркий макияж она удостаивалась всё тех же эпитетов: шлюха, проститутка, дешёвка. «Кого ты хочешь пленить, для кого так размалевалась?» – пугающе тихим голосом спрашивал муж, и Вера обмирала от леденящего ужаса.

Умом Вера понимала, что это дикость – абсолютная, невозможная дикость, но всё-таки послушно делала то, что он говорил. Привычка подчиняться была обусловлена тем, что при малейшем несогласии с его требованиями муж принимался оскорблять её.

А затем он впервые её ударил.

В тот день Вера возвращалась домой в приподнятом настроении – она была у врача, и тот подтвердил долгожданную радостную новость. Сергей с утра уехал давать интервью для какой-то радиостанции, а затем у него должна была состояться репетиция с оркестром – через месяц был запланирован сольный концерт.

Однако, открыв дверь и зайдя в квартиру, Вера поняла, что муж дома.

Настроение у неё сразу испортилось. Не желая признаваться в этом вслух, в последние месяцы она буквально оживала, когда оставалась одна, без постоянного тяжёлого контроля своего надзирателя. Вдвоём с Сергеем ей было некомфортно – она постоянно чувствовала внутреннее напряжение.

Однако усилием воли она заставила себя нацепить на лицо радостную улыбку.

– Серёж, ты уже вернулся? – крикнула она из прихожей. – Я дома!

Ответа не последовало. Вера обнаружила мужа в гостиной – он полулежал на диване и крутил в руках пульт от телевизора. При её появлении он даже не повернул головы.

Сердце у Веры упало. «Ну что опять?! – подумала она в отчаянной тоске. – Сколько можно?»

– Что случилось? – выдохнула она устало, присаживаясь на краешек дивана. – Почему ты снова дуешься?

– Я, кажется, просил предупреждать, если собираешься куда-то уходить, – процедил он сквозь зубы, и Вера поняла по его тону, что он взбешён.

– Да, но… Ты же должен был поехать на репетицию! – залепетала она в испуге. – Я решила, что успею вернуться до твоего прихода… Просто не было смысла предупреждать!

– Ах, значит, смысла не было? – повторил он в ярости. – Я просил тебя тысячу раз. Тысячу! – впечатывая в её голову каждое слово, чеканил он. – Если. Ты. Уходишь. Из дома. Изволь сказать мне. Куда. С кем. И когда вернёшься!

– Прости, Серёжа, я просто не подумала… – пробормотала она в замешательстве.

– А ты вообще когда-нибудь думаешь? – рявкнул он. – Ты когда-нибудь думаешь о чём-то и о ком-то, кроме себя? Ты, эгоистичная самовлюблённая идиотка!

– Прекрати! – взмолилась она со слезами. – Я этого не заслужила!

– Не заслужила? – Он зло прищурился. – Да ты ещё и не того заслуживаешь…

– Хватит! – закричала она, потеряв терпение.

И тогда он размахнулся и влепил ей пощёчину. Вера охнула, пошатнулась и опустилась прямо на пол, схватившись за щёку. Рука у её мужа оказалась тяжёлой – вся левая сторона лица горела огнём. От шока у Веры моментально высохли слёзы. Она сжалась в комочек и смотрела на мужа, сидя на полу, снизу вверх, невидящими, ошеломлёнными, неверящими глазами. Она понимала, что вот сейчас, сию минуту произошло нечто непоправимое. Они зашли туда, откуда нет возврата…

– Я беременна, Серёжа, – выговорила она глухим голосом. – Я всё утро была у врача. Поэтому и отлучалась из дома…

Его глаза округлились, и он судорожно глотнул воздух, словно ему не хватало кислорода.

Вера продолжала держаться за щёку, выжидая, когда боль хоть немного утихнет. В сердце же больше не было ни боли, ни обиды, ни даже злости – лишь абсолютная пустота. Она смотрела на Сергея как на незнакомца. Он вдруг моментально перестал казаться опасным – страх совершенно отступил. Но и любви к нему она тоже больше не чувствовала. Только смутное недоумение: что этот человек вообще делает здесь, рядом с ней?

И тут случилось то, чего Вера никак не могла ожидать. Сергей вдруг заплакал и бросился перед ней на колени. Он хватал её за руки, беспорядочно целовал их, прижимал к своим мокрым от слёз щекам, к губам и повторял как заведённый:

– Прости меня, прости… господи, девочка моя, милая моя, любимая девочка, прости, пожалуйста…

Вера с трудом вырвала свои руки из его и тихо попросила:

– Прекрати истерику, Серёжа. Мне и так тяжело.

– Верка… – Он впился в неё лихорадочно блестевшим взглядом. – Верка, я идиот, знаю, мне нет прощения! Я сам не понимаю, что на меня нашло, я так дико тебя ревную, что совершенно ничего не соображаю…

– Обратись к психотерапевту, – с состраданием выговорила она. – То, что с тобой происходит, – это ненормально. Это твои проблемы с головой, и я не хочу страдать из-за них. Я устала бояться, устала продумывать каждый свой шаг, каждый вздох, каждый взгляд… Твои эмоции выходят из-под контроля, это опасно. Серёж, ты можешь навредить не только мне, но и… – Она инстинктивно прижала руки к животу, хотя срок был ещё совсем маленький – восемь недель.

– Всё-всё… как ты скажешь, так и сделаю… – продолжал бормотать он, преданно заглядывая ей в глаза. – Господи, Вер, я не могу поверить… у нас будет малыш! Мы с тобой станем родителями!

Смысл его слов с трудом доходил до Вериного сознания. Он рад этому ребёнку… Он уже ждёт его, он безумно счастлив. А она не испытывает к отцу своего ребёнка ничего, кроме апатии. Ей не нужен Сергей. Ей никто не нужен, кроме её маленького…

Вера вдруг почувствовала, что дико устала. Она попыталась приподняться, но Сергей уже заботливо подхватил её за локоток и помог встать.

– Куда тебя отвести? – спросил он заискивающим тоном. – Хочешь полежать? В спальню?

Она вежливо отстранила его руку.

– Спасибо, я сама дойду до кровати. Прости, но… мне сейчас нужно немного побыть одной. Я должна подумать.

Сергей опустил голову.

– Понимаю… Ты меня, конечно, должна сейчас презирать и ненавидеть…

Она устало покачала головой.

– Я не презираю и не ненавижу тебя, Серёжа. Просто устала и хочу лечь.

– Конечно-конечно… – Он виновато отвёл взгляд. – Отдыхай. Если хочешь, я принесу тебе что-нибудь поесть, тебе сейчас нужно хорошо питаться.

– Это лишнее. – Она вздохнула.

В спальне он, несмотря на её протесты, заботливо взбил подушку и положил её так, чтобы Вере было удобнее лежать, а затем укутал её одеялом.

– Ты отдыхай, отдыхай… – сказал он виноватым тоном, – если тебе что-то понадобится – я тут, рядом!

Когда он вышел из спальни, Вера, расслабившись, наконец-то дала себе волю. По щекам вновь потекли слёзы. Что же ей делать? Во что она вляпалась? Как дальше жить с человеком, который поднял на неё руку? А ведь он искренне рад её беременности, он мечтает о детях… И, вполне возможно, он станет прекрасным отцом, как бы парадоксально это ни звучало. Но, может быть, и нет! Он же психопат, неврастеник… А если он станет срывать свою злость на ребёнке? Да нет, маловероятно. Он всегда с такой теплотой и любовью говорил об их будущих детях… Но ведь и с ней он тоже был трепетен, нежен и ласков – до поры до времени.

Её голову разрывали противоречия. Наверное, детям лучше появляться на свет в полноценных семьях. Хотя… Она до шести лет росла, не зная своего отца, и как-то не страдала от этого. Или это самообман? Вера припомнила свои наивные детские мечты о том, чтобы дядя Сеня – Ромкин отец – женился на её маме. Выходит, что папы ей всё-таки не хватало…

Но, допустим, она всё-таки разведётся с Сергеем. И что тогда? Сможет ли она вырастить ребёнка одна – этот вопрос её не волновал, Вера не сомневалась в своих силах. Но, как ни стыдно и ни противно было себе в этом признаваться – она беспокоилась, что начнутся пересуды. Придётся объясняться с отцом, выслушивать его назидательное «а ведь я тебя предупреждал…», терпеть злорадные ухмылочки Ульяны в театре… Легко сказать – не обращай ни на кого внимания и делай что хочешь. Но жить, наплевав на то, что думают о тебе окружающие, не так-то и легко.

Промаявшись этими невесёлыми думами и так и не придя к окончательному решению, Вера ненадолго заснула, хотя обычно никогда не спала днём. Однако сейчас она была так морально опустошена и измучена, что сил не оставалось больше ни на что.

Когда она открыла глаза, то увидела, что Сергей сидит на кровати и с тревогой всматривается в её лицо. Заметив, что жена проснулась, он нерешительно улыбнулся ей.

– Верка… ты такая бледненькая. Тебе нужно хорошо питаться. Я в магазин сбегал, купил фрукты, свежий творог, соки… что ещё нужно беременным, я не знаю?

«Заботится, – подумала Вера отстранённо, отказываясь соединять воедино образы разъярённого зверя, бьющего её по лицу, и трогательно-обеспокоенного супруга, волнующегося за беременную жёнушку. – Переживает… Наверное, любит». О том, любит ли его она сама, она старалась не думать. Слишком боялась честного ответа…

Сергей продолжал умоляюще глядеть ей в глаза.

– Ты проголодалась? Хочешь, сделаю тебе бутерброд и чай? А может, что-нибудь посущественнее? Могу суп разогреть, или котлеты…

– Серёжа, успокойся. – Она мягко тронула его за руку. – Я беременная, а не больная, и пока что вполне в состоянии сама дойти до кухни и поесть.

Он снова робко улыбнулся ей.

– Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

– Абсолютно.

Он помолчал, а затем опять поднял на неё просящий взгляд.

– Хотел предложить тебе… В театре же скоро будет закрытие сезона… Может, поедем куда-нибудь вместе? – нерешительно предложил он. – Летать в твоём положении, конечно, не надо, но можно же поехать и недалеко, на поезде. Например, в Юрмалу… Я там в детстве с родителями бывал, там очень хорошо – море есть с чистым золотым песочком и сосны… Поселимся в каком-нибудь спокойном семейном пансионате, будем гулять, дышать хвойным и морским воздухом, ты наберёшься сил и здоровья…

Он торопливо говорил всё это, не спуская глаз с Веры и с тревогой ожидая её реакции.

Вера задумалась. Ну, Юрмала – так Юрмала…

– Хорошо, – кивнула она равнодушно. – Давай поедем. Я не против.

Муж просиял.

– Тогда я сам займусь нашими визами и билетами, хорошо? Спасибо тебе, милая.

– За что? – удивилась она.

– За то, что дала мне второй шанс.

– Я не тебе его дала, Серёжа, – честно ответила она. – Я дала этот шанс нашему будущему ребёнку. Он-то ни в чём не виноват…

Сергей сглотнул ком в горле и погладил жену по руке.

– Я не разочарую тебя, клянусь. Я буду лучшим в мире мужем и отцом! Я не подведу…

Жизнь потекла своим чередом. Внешне Вера и Сергей вели себя так, словно ничего не случилось. Они засыпали и просыпались вместе, ездили на работу, репетировали в театре, ходили по магазинам, обсуждали, что нужно купить для малыша… Летом, как и планировалось, они отправились в Латвию, где провели три спокойно-расслабленные недели. Сергей был безупречно обходителен с женой – отныне он не позволял себе критиковать её одежду или макияж, не прикасался к её мобильному телефону и ноутбуку, не ставил условий и запретов. Но Вера всё равно не могла окончательно расслабиться. Во всём их совместном поведении чувствовалась какая-то фальшь, словно они старательно играли роли добродетельных супругов на скрытую камеру. Ощущение дискомфорта не оставляло Веру ни на секунду, пока Сергей находился рядом. Как только же она оставалась в одиночестве – напряжение моментально её отпускало.

Но самое главное – ей перестало быть с ним хорошо в постели. Вера вообще ничего не чувствовала, ощущая себя просто податливой резиновой куклой, лишённой эмоций. Ей было с ним не плохо и не противно – просто никак. Она даже не пыталась притворяться. Сергей изо всех сил делал вид, что это его не огорчает, и списывал её холодность на гормональные изменения из-за беременности.

Звонок из России был подобен взрыву, внезапно разорвавшему тишину.

Александр Громов давно уже перестал использовать мобильный телефон для международных переговоров – для этих целей прекрасно подходил скайп. Однако звонок от Илюши Кондратьева, сына его старого друга, проигнорировать было невозможно. Очевидно, парень не стал бы беспокоить его просто так.

– Здравствуй, Илья, – отозвался он, – что случилось? С отцом что-нибудь или с мамой, не дай Бог?

– Дядя Саша, – выговорил он, запинаясь, – Вера запретила мне вам сообщать, но… ситуация слишком уж… – Голос его прервался – он просто не находил подходящих слов.

Громов побледнел и до боли в пальцах стиснул трубку.

– Что с Верочкой?

– Она потеряла ребёнка. Состояние критическое, она в больнице, там какие-то осложнения… Чёртов Вольховский, он… – Тут у Ильи сдали нервы, и он заорал:

– Этот мудак избил её! У Веры сотрясение мозга, перелом рёбер и дьявол знает что ещё! Она в ужасном состоянии, но, когда приходит в себя, плетёт какой-то вздор о том, что, мол, «сама упала» и никто её не бил… Честное слово, – взревел Илья, – я найду этого урода и убью!

У Громова потемнело в глазах, но невероятным усилием воли он заставил себя продолжить разговор.

– Илья, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вылететь так срочно, как только смогу, – произнёс он пугающе спокойным тоном. – Пожалуйста, если что-то… в общем, держи меня постоянно в курсе. И ничего пока не предпринимай. Я скоро приеду.

Она видела во сне Ромку. Вернее, она почему-то понимала, что этот взрослый мужчина – друг её детства. Но само лицо его было Вере незнакомо. Ей снилось, что Ромка протягивает ей руку, а она тянет свою в ответ, тянет изо всех сил, но друг всё отдаляется и отдаляется от неё… И, наконец, совсем исчезает в тумане.

Она вскрикнула и проснулась. На сердце была мертвенная стылость, и уже через секунду после пробуждения Вера вспомнила то, что она в больнице, а также причину, по которой она здесь оказалась. Болело, кажется, всё, что только может болеть. К тому же у неё никак не спадала температура – после выкидыша началось кровотечение, шёл воспалительный процесс. Так что даже периоды её кратковременного забытья сложно было назвать полноценным сном – скорее, это было полубредовым состоянием.

– Проснулась? – раздался над её ухом негромкий голос Ильи.

Вместо ответа она изобразила слабую улыбку.

– Ты звала какого-то Рому, – вспомнил он. – Кто такой?

Она не ответила на вопрос, только качнула головой:

– Пить хочется…

Илья осторожно помог ей приподняться и поднёс к её потрескавшимся губам стакан с водой. Вера сделала несколько жадных торопливых глотков, закашлялась и невольно вскрикнула от боли.

– Осторожнее, – произнёс Илья дрогнувшим голосом.

– Ты давно здесь? – спросила Вера.

– Да с полчасика. Сменил Надю на боевом посту, так сказать… Она приедет к обеду, привезёт тебе нормальную домашнюю еду.

– Зачем она беспокоится… – выговорила Вера, отводя взгляд. – У меня всё равно аппетита нет.

Она не была особо близка с сестрой Ильи, потому что в детстве с Надей дружила больше всего Динка. Но всё же в Москве у Веры не было иных подруг.

– Госсспади… – привычно вздохнул Илья. – Опять завела эту песню? Есть у тебя аппетит или нет, а кушать всё равно придётся. Тебе надо набираться сил, – рассудительно заметил он.

– Для чего, Иисусик? – спросила она ровным голосом. – Для чего мне силы? Зачем? Всё теперь бессмысленно, понимаешь? Всё кончено…

– Ну, не говори так. – Он погладил её по волосам. – Чёрт, Верунчик, я не умею утешать и всё такое, но… всё наладится. Правда.

Она только горько усмехнулась в ответ, не веря ни капли. Та огромная зияющая дыра, которая образовалась в её душе, не оставляла даже малейшей надежды на то, что ей когда-нибудь полегчает.

– И всё-таки… – волнуясь, заговорил Илья, – я бы на твоём месте написал заявление на этого подонка. Нельзя спускать ему это с рук…

– На моём месте? – Она снова усмехнулась. – Илюша, ты, слава Богу, никогда не сможешь оказаться на моём месте, поэтому позволь мне решать самой, как поступить.

– Но это же… несправедливо! – разозлился друг. – Эта мразь… да он чуть не убил тебя! И пусть теперь гуляет на свободе и радуется, да?!

– Лучше бы убил… – выдохнула Вера, отвернув лицо к стене.

У неё не было сил объяснять Илье, почему она не хочет засадить Сергея в тюрьму. Сама мысль о том, что придётся ещё раз прокручивать в голове эту ситуацию, объяснять всё милиции и суду, давать показания, как потерпевшая, причиняла ей физическую дурноту. Единственное, чего Вере сейчас хотелось, – это забыть всё, что связано с её мужем. Забыть, как ночной кошмар…

Сергей избил Веру после того, как прочёл смс-переписку в её телефоне. Она напрасно тешила себя иллюзиями, что он больше не отслеживает каждый её шаг. Разумеется, мобильный и электронная почта Веры по-прежнему регулярно подвергались самой пристальной инспекции, просто Сергей теперь был дважды, трижды осторожен, чтобы случайно не выдать себя. Да и поводов для срыва долго не находилось…

Ярость Сергея вызвали сообщения, в которых Вера договаривалась о встрече с неким Андреем. Ему показалось, что у супруги в этой переписке был слишком уж игривый тон – и, разумеется, он тут же вообразил себе, что этот самый Андрей – её любовник. Фантазия его разыгралась настолько, что он стал накручивать себя на предмет того, что Вера беременна от кого-то другого. А затем он просто лишился контроля над собой…

Перед тем как потерять сознание, Вера ещё успела прокричать, что Андрей – всего-навсего её гинеколог. Но муж, разумеется, не поверил ей, решив, что она просто выкручивается. Он отшвырнул её от себя – так сильно, что она ударилась головой о стену. И после этого Вера уже ничего не слышала, не видела, не чувствовала и не соображала…

Как она попала в больницу, Вера не помнила. Позже врачи сказали, что её доставил муж – очевидно, опомнившийся и пришедший в шок от того, что натворил. Во всяком случае, у него хватило совести не бросить жену в таком состоянии. В больнице он плёл какую-то неубедительную ерунду вроде того, что Вера упала с лестницы. Однако ни у кого не возникло и тени сомнения в том, что этот парень действительно любит свою жену: так он убивался, так переживал за ребёнка… Многие из медперсонала узнали звёздную пару и потому постарались сделать для знаменитой певицы всё возможное. Когда Сергею сообщили, что ребёнка Вера потеряла, и более того – она никогда не сможет стать матерью, он обхватил голову руками, сел на пол и принялся раскачиваться, повторяя, как в трансе: «Не может быть… этого не может быть…» Пришлось вколоть ему успокоительное.

Когда Вера пришла в себя, мужа, как самого близкого человека, пустили к ней в палату. Она смотрела на него абсолютно мёртвым, пустым взглядом, будто сквозь стену, и её совершенно не трогали ни его слова, ни слёзы, ни клятвы… Он стоял перед кроватью на коленях и плакал, умоляя её не ломать ему жизнь и не заявлять в милицию, а она не чувствовала ничего, кроме отвращения. Словно он был тараканом – таким же жалким и омерзительным.

– Верочка… – твердил он сквозь рыдания. – Я сделаю всё, что ты хочешь.

– Я никогда больше не хочу тебя видеть, – сказала она тихим ровным голосом. – Никогда в жизни.

– Да-да-да, – поспешно закивал он, – я понимаю, ты теперь не сможешь со мной оставаться, мы немедленно разведёмся, я не стану тебе докучать… Я на всё согласен. Если ты скажешь – я даже уйду из театра…

Как же он был ей противен сейчас! Даже не столько он сам, сколько его трусливое желание любой ценой спасти собственную шкуру. И его крокодильи слёзы были вызваны не жалостью к ней, о нет – она понимала, что он просто боится тюрьмы. Она же не могла заплакать. Хотела, а не могла. И эти непролившиеся слёзы, казалось, заполнили её всю, не позволяя даже дышать…

– Делай что хочешь, – выдохнула она через силу. – Просто запомни – чтобы я больше тебя не видела. Ключи от квартиры можешь оставить у соседей.

– Конечно, дорогая, – подобострастно согласился он. – А детали развода обговорим уже позже, да? Нас же быстро разведут… Если без материальных претензий – это всё моментально решается.

– Уйди, Серёжа. – Она закрыла глаза, не желая больше смотреть на эту подлую красивую рожу. – Уйди немедленно.

Она по-прежнему не плакала. Сердце разрывалось, ей казалось, что жизнь кончена – и, между тем, Вера не могла выдавить из себя ни слезинки. Думы о потере ребёнка не отпускали ни на секунду, а от невозможности излить эту боль, облегчить хоть немного истерзанную душу, было и вовсе невыносимо.

И всё-таки она заплакала. Заплакала в то самое утро, когда дверь распахнулась и в палату вбежал её отец.

– Папа… – выдавила она из себя, веря и не веря своим глазам.

Приподнявшись на постели, она всматривалась в родное, такое дорогое ей лицо и не понимала, бред это или явь. Губы её задрожали, как у маленькой обиженной девочки.

– Верочка, – сказал он ласково, прилагая все усилия к тому, чтобы голос не звучал слишком уж жалостливо, и мучительно соображая – что ещё говорить, как утешить своего страдающего ребёнка. Приблизившись к кровати, он порывисто обнял дочь, стараясь, тем не менее, не причинить ей боли, и принялся гладить по голове.

– Папа… – повторила она, отстранившись, чтобы снова взглянуть ему в лицо. – У меня никогда не будет детей…

И в тот же миг её, наконец, прорвало. Она заплакала безутешно, навзрыд, и отец, не сдержавшись, заплакал вместе с ней. Он продолжал обнимать её и гладить по волосам до тех пор, пока не успокоился сам и пока не затихла Вера – опустошённая и обессиленная.

Как выяснилось, отец заявился в больницу прямо из аэропорта. Вера покосилась на его дорожную сумку и вздохнула:

– У тебя не будет неприятностей на работе? Они легко тебя отпустили?

Он махнул рукой:

– Не думай об этом. В конце концов, я уже несколько лет не брал отпуск. Мной дорожат, так что, уверен, всё будет в порядке. К тому же причина уважительная…

– Ты им сказал? – нахмурилась Вера.

Громов виновато развёл руками:

– Шила в мешке не утаишь… О тебе написали практически все новостные сайты, и американцы их перепечатали…

– О, господи… – Вера закрыла глаза. – Этого ещё только не хватало… И что пишут?

– Да не бери в голову. Что они могут написать? – Он отмахнулся с деланной беззаботностью. – Все уверены, что с тобой произошёл несчастный случай. Жалеют и сочувствуют…

– Это и был несчастный случай, – с нажимом произнесла Вера.

– Дочка, ну зачем ты выгораживаешь этого подлеца? – с мягким укором пожурил отец. – Он должен ответить по заслугам…

– Всё, пап! – Она предостерегающе подняла руку. – Тема закрыта. Ничего уже не вернуть и не исправить. Пожалуйста, пообещай мне, что не будешь с ним встречаться.

– Но я хотел только поговорить! По-мужски… – запротестовал было Громов, в глубине души прекрасно понимая, что больше всего на свете он просто хочет набить Вольховскому морду.

– Никаких мужских разговоров, – поморщилась она. – Сделай это ради меня, пожалуйста.

Громов скрепя сердце пообещал оставить эту затею.

Конечно же, он не сдержал своего обещания. Вера отправила его домой, чтобы отец отдохнул после долгого утомительного перелёта, принял душ и поел. Но Громов поехал не на Сретенку, а на Большую Дмитровку – прямиком в театр, потому что не знал, где ещё можно найти Сергея. Однако его ждало разочарование: оказалось, что Вольховский буквально накануне уволился из театра. Выдать Громову номер его телефона в театре отказались. Так и пришлось ехать домой, несолоно хлебавши…

На выписку отец принёс Вере цветы. Увидев этот букет, неуместный в своей роскоши, она снова заплакала. Вообще, с появлением отца Вера ревела по любому поводу, словно прорвалась невидимая плотина.

– Зачем они мне? – всхлипнув, объяснила она растерянному и расстроенному Громову. – Цветы обычно дарят роженицам…

Он обнял её и неловко попытался утешить.

– Цветы дарят и просто красивым молодым девушкам… Таким, как ты. Верочка, завтра будет новый день. Вот увидишь, всё ещё будет хорошо. Поехали домой, детка.

Отец окружил Веру трогательной заботой. По утрам он приносил ей завтрак в постель и заваривал чай с травами. Включал для дочери диски со старыми советскими комедиями, забавлял байками об общих американских знакомых. Водил на прогулки по Чистопрудному бульвару… И Вера понемногу оттаивала. Оживала и улыбалась.

Стоял октябрь, воздух был чистым, свежим и прозрачным, и жёлтые палые листья уютно шуршали под ногами. Они гуляли под ручку вдоль пруда, крошили булку смешным рыжим уткам, иногда согревались глинтвейном в кафешках…

– Я так рада, что ты приехал, папочка, – сказала Вера, прижавшись щекой к рукаву его куртки. – Мне и правда полегчало. Я уже вполне созрела для того, чтобы вновь выйти на работу.

– Собираешься вернуться в театр? – осторожно спросил отец. – Я думал, тебе это будет тяжело…

– Да с какой стати? – Она пожала плечами. – Сергей там больше не работает, мне сообщили. На его роль уже нашли другого артиста. Поверь, я смогу это выдержать. На сцене я живу полной жизнью, понимаешь? А без дела совсем сойду с ума…

– Хочешь, поехали со мной? – поколебавшись, предложил Громов. – Как бы то ни было, а в Портленде – твой дом, твоя семья. Мы все будем тебе рады… Да и работа там найдётся, в Америке тебя никто не забыл, твои песни до сих пор крутят по радио…

– Нет, папа, – улыбнувшись, отказалась она. – Я останусь здесь. Я же тебе объясняла… А насчёт меня не беспокойся. Отныне никаких глупостей. Я вообще больше никогда не выйду замуж…

Он усмехнулся категоричности этого высказывания. Затем нежно провёл ладонью по её щеке – снизу вверх, поднялся ко лбу, убрал упавший на глаза тёмный локон.

– Ты уже совсем большая, моя девочка…

– Девочка четвёртый десяток разменяла, – засмеялась Вера. – Мне тридцать один год, самое время повзрослеть, да?

– А мне скоро будет пятьдесят шесть… вот такой я старый, – грустно усмехнулся отец.

Она покачала головой:

– Вот глупости! Ты у меня красавчик, пап! Смотри, как до сих пор на тебя женщины заглядываются… И завидуют мне – наверное, думают, что я твоя девушка.

– Ну, что за ерунду ты несёшь, Вера! – захохотал он, заметно приободрившись.

– Ты очень, очень красивый, – горячо заверила дочь.

– Да, кстати… – Он даже приостановился на мгновение, будто вспомнив что-то важное, но затем, смутившись, махнул рукой: – А впрочем, неважно… Забудь.

– Ну, ещё чего! – возмутилась Вера. – Говори, раз уж начал.

Громов растерянно потёр переносицу.

– Да, в общем-то… Это не слишком приятная новость.

– Что случилось? – Она похолодела от непонятного, животного страха.

– Помнишь, в твоей школе преподавал некий мистер Бэнкс, учитель литературы?

Помнит ли она? Вера едва сдержалась, чтобы зло не расхохотаться от наивности вопроса. Перед глазами тут же возникло красивое тонкое лицо, светлые волосы, прозрачные голубые глаза… «Вера, выходит, что я – твоя сбывшаяся мечта?»

Она стряхнула наваждение и резко отозвалась:

– Конечно, помню, а что с ним?

– Он повесился в собственном гараже накануне моего отлёта, – вздохнул Громов.

Вера ошеломлённо притормозила и уставилась в лицо отцу, надеясь, что это всего лишь идиотская шутка. Однако тот был абсолютно серьёзен.

– Оставил записку, что это его выбор – уйти из жизни добровольно. И ещё написал, что так и не нашёл смысла в жизни… точно не помню. Для всех это было как гром среди ясного неба. Даже в газетах писали. Представляешь, в каком шоке его жена и дети? У него же их трое… А казалось, вполне благополучная, счастливая семья…

Вера молчала, уже не слыша, что продолжает объяснять ей отец. Она думала о мистере Бэнксе… О том человеке, которого полюбила с первого же дня своего пребывания в старшей школе имени Линкольна. Думала об их рождественских репетициях… О последней встрече перед её возвращением в Россию… О том, как горячи были его губы и как нежны глаза…

– Тебя сильно расстроила эта новость? – Отец дёрнул её за рукав.

Вера опомнилась.

– Да, я… просто не ожидала.

– Ты ведь, кажется, была влюблена в него, – вспомнил Громов. – Я помню, какими глазами ты на него всегда смотрела…

Вера лишь молча кивнула в ответ.

Бедный, бедный Джон… И пусть они были далеко друг от друга и не поддерживали связь – всё равно словно порвалась ниточка, соединяющая их сердца. Она потеряла ещё одного дорогого и близкого человека. Каждый раз при подобных потерях ей казалось, что сильнее боли больше не бывает.

Оказалось, бывает. Бывает и хуже, и сильней, и больней.

И нет предела человеческому терпению…

Эпилог

Москва, 2015 год

Вера смотрела в глаза человеку, который сидел напротив неё за столиком, и чувствовала, что совершенно по-идиотски стесняется его. Неловкость самых первых минут никуда не исчезла. Ей было неуютно, хотелось поскорее смыться домой. Тем более, она и так устала после съёмок новогодней программы… Однако Роман, похоже, был настроен на долгий и обстоятельный разговор.

– Почему ты не нашла меня, когда выросла? – спросил он с горечью, и в голосе его звучала застарелая обида.

– Сначала я несколько лет писала тебе письма… – помедлив, отозвалась Вера. – Ты так ни разу и не ответил. Я была уверена, что ты меня забыл, раз не отвечаешь. Что я тебе больше не нужна…

– Да я же не получал ничего! – воскликнул Роман, разволновавшись.

– Я в курсе, – вздохнула Вера. – Бабушка мне сказала. Она нарочно указывала на конверте неправильный адрес, и все письма уходили в никуда.

– А ты знала, что я звонил тебе?

– Да, бабушка призналась во всём перед смертью. Это у Громовых такая семейная традиция – исповедоваться на одре. – Она горько усмехнулась. – Дед, которого я так и не видела, перед тем, как отойти в мир иной, тоже признался, что оговорил мою мать…

– Я твою бабку… ну просто ненавидел тогда, – признался Роман. – Ведь чувствовал, что она мне врёт, говоря, что никакая Вера у них не проживает…

– Могу тебя понять. У бабушки был непростой характер. Она смело брала на себя право вершить судьбы других людей, сама определяя, что для них хорошо, а что плохо… – Вера помолчала. – Но, тем не менее, она очень меня любила. Как и я её, впрочем…

– И что же ты сделала, когда узнала о моих звонках? – нетерпеливо напомнил он.

Вера наморщила лоб, припоминая.

– Ну, сразу после похорон бабушки я рванула в Подмосковье, чтобы разыскать тебя… Но оказалось, что нашу коммуналку давно расселили и продали какому-то бизнесмену. Поначалу я решила было навести справки и всё-таки узнать, куда ты переехал, а потом… – Она замолчала.

– Что – потом? – жёстко спросил он.

– Потом поняла, что время уже безнадёжно упущено. Мы дружили сто лет назад, мы оба изменились до неузнаваемости. У нас разные интересы и цели в жизни. Ромка, у нас с тобой больше – ничего общего. Мы чужие.

– Я так не думаю… – глухо пробормотал он.

Было видно, что ему причинили боль её слова, но лукавить она не хотела.

– Ладно, – Вера нашла в себе силы улыбнуться, – давай не будем об этом. Расскажи-ка мне лучше, откуда ты раздобыл для меня жар-птицу? Я ведь так и не узнала этого, не успела спросить…

– Ах, это… Да Катька мне свою уступила, – смущённо объяснил Роман.

Вера ахнула:

– Как это она сподобилась? Она же не то что подарить – даже прикасаться к птичке запрещала!

– Кто сказал, что она мне брелок подарила? Нет, всё было далеко не так бескорыстно.

– И что же она попросила взамен?

– Да я фактически поступил к ней в «рабство» на все оставшиеся школьные годы. – Он усмехнулся. – Таскал после школы её портфель, провожал до дома, приглашал на «медляки» на дискотеках… Понимаешь, до этого Катька считалась не очень-то популярной девчонкой в школе. А моё внимание как бы автоматически повышало её акции.

– Настолько, что аж сам на ней в конце концов и женился? – Вера не удержалась от подколки.

Роман пожал плечами без тени смущения.

– А что в этом плохого? Я привык к ней за эти годы. У нас было довольно много тем для разговора. С ней было забавно и весело.

– Что ж разошлись тогда? – спросила Вера без издёвки, а действительно заинтересованно.

– Да просто у меня никогда не было к ней настоящей любви, вот и всё. И ей, в конце концов, это надоело…

Роман не стал уточнять, что годы брака стали для него настоящей пыткой. Жена-то была ещё ничего. Но жили они вместе с тёщей – поварихой из заводской столовой. Она была грузной, неряшливой и истеричной бабой, которая постоянно вмешивалась в жизнь молодых, а также в воспитание ребёнка. Роман терпел изо всех сил – жалко было Катьку, она ведь и в самом деле любила его. Он как-то держался, старался… но, когда узнал о том, что Вера возвратилась в Москву, сразу как-то угас. Его запала больше не хватало на то, чтобы поддерживать огонь семейного очага. Катька видела, что муж мается, скучает по старой подруге… Конечно, она ревновала. И из ревности постоянно зло и обидно подшучивала над Романом.

– Ты прямо как подросток тринадцатилетний, – говорила она мужу, когда он с трепетом выискивал в Интернете любую информацию о Верочке. – Чисто фанат! Ещё футболку с её изображением купи, значок нацепи и спальню плакатами увешай. Может, ты на её фото и мастурбируешь тайком, а? Или во время секса на моём месте Верку представляешь?

– Перестань, Катя, – морщился он. Его коробили эти сальные подколки.

Едва же он узнал, что Вера разошлась с мужем, то не смог больше притворяться и предложил Катьке тихо-мирно развестись. Он продолжал общаться с сыном, виделся с ним каждые выходные, и сердце его замирало от любви к этому высоченному, долговязому, вихрастому пареньку – невозможно было поверить в то, что у него такой взрослый сын. Славке уже исполнилось четырнадцать. Он тоже тянулся к отцу, подражал ему во всём – в поведении, разговорах, походке…

– А знаешь, – сказала вдруг Вера, – моя жар-птица до сих пор цела. Она успела побывать со мной в Америке, а сейчас снова вернулась домой.

Роман улыбнулся. Стало вдруг смешно, что она говорит об игрушке как о самостоятельном и независимом существе.

– У меня тоже сохранилась такая птичка, – сказал он. – Только не розовая, а зелёная. Мне её Хьен Ван Ха, он же Хрен Блоха, подарил… помнишь его?

– Ещё бы не помнить. – Вера фыркнула. – Ведь это было страшным сном – а ну как он станет моим папой!

– Он действительно любил тётю Нину, – сказал Роман. – Когда тебя увезли в Москву, он очень переживал, что я даже не знаю твоего адреса. На следующий день принёс мне жар-птицу и сказал: «Если когда-нибудь найдёшь дочку этой бедной женщины, подари ей». Кстати, ты знаешь, что он погиб?

– Откуда же я знаю… А что случилось?

– Да скинхеды его убили. Их же в девяностые расплодилось, как грязи… Страна рухнула, наши вьетнамцы с фабрики были страшно растеряны – что им теперь делать? Куда податься? Далеко не всех ведь ждали дома… Некоторые женились на русских девушках, чтобы не уезжать. Но многие остались нелегально… Подрабатывали где придётся и чем придётся. Бомжевали даже…

– Да… – Вера покачала головой в такт своим мыслям. – Время тогда было дикое.

– Я иногда приезжаю на кладбище, ухаживаю за его могилой, – несмело признался Роман. – Он, конечно, не христианин, и его душе, возможно, всего этого совершенно не нужно… Но всё равно же у него в России нет родственников.

Они немного помолчали.

– Так странно получилось… – произнесла наконец Вера. – У меня в жизни было три больших мечты. Все они сбылись, но слишком поздно. Сначала я мечтала о жар-птице. Затем – чтобы ты меня нашёл. А в Америке я мечтала, чтобы учитель литературы обратил на меня внимание. Я всё это, в конце концов, получила. Но… всегда, когда это осуществлялось, мне почему-то было не радостно, а горько…

– Тебе и сейчас горько? – спросил Роман.

Вера не нашлась что ответить. Она вдруг поняла, что устала и готова заплакать без видимых причин.

– Ладно, Ромочка, – сказала она решительно, вставая из-за стола. – Спасибо тебе за компанию и за обед, а сейчас мне уже пора бежать.

– Я довезу тебя… – начал было он, но Вера жестом остановила старого друга:

– Нет-нет, ты сиди! Я прекрасно доеду на такси. Так будет лучше, правда.

Ещё не хватало, чтобы он повёз её обратно в «Останкино» и увидел там Верину машину. Она вообще утомилась от него и от воспоминаний, которые бередили душу, а также от непонятного чувства вины…

Она сбежала от него так стремительно, что ошеломлённый Роман даже не попытался её удержать.

Добравшись до дома, Вера рухнула на диванчик в гостиной, не раздеваясь, и зачем-то несколько раз стукнула кулаком по подушке. Легче не стало. Что с ней происходит? Почему так муторно и гадко на сердце?

«А ведь я даже не спросила про его отца, – осенило вдруг Веру. – Бедный, добрый, милый дядя Сеня… Я понятия не имею, жив ли он ещё или уже умер… Господи, как стыдно. Как невыносимо стыдно, какая же я эгоистичная, подлая, высокомерная тварь… Ах, не моего поля ягода – и сразу нос воротить…»

Чем больше она размышляла над своим поведением, тем больше презирала себя. Броситься бы сейчас вслед за Ромкой, бежать, найти его… но у неё не было ни номера его телефона, ни адреса.

Внезапно она вспомнила о визитке, которую вручил ей Роман. «Только бы я её не выронила где-нибудь, только бы она была здесь!» – повторяла Вера, как заклинание, лихорадочно роясь сначала в своей сумочке, а затем в кошельке.

Визитка ателье «Жар-птица» была на месте – бело-розовый прямоугольник, на нём – имя и фамилия Романа, а также два номера телефона, рабочий и мобильный. Страшно волнуясь, она немедленно позвонила на мобильник.

– Ромка, это я, Вера… – выговорила она, запинаясь, не сообразив сразу, как лучше начать разговор и вообще – о чём стоит говорить.

Однако Роман, казалось, совсем не удивился её звонку.

– Верочка, вот молодец, что сама позвонила! – По голосу она услышала, что он улыбается, и явственно увидела перед глазами его улыбку – она так чудесно преображала его лицо, что Роман казался писаным красавцем. – Иначе мне снова пришлось бы тебя разыскивать, и кто знает, сколько лет на этот раз мы бы потеряли? Представляешь встречу двух пенсионеров?

Она с удовольствием рассмеялась его шутке, чувствуя, как отпускает неловкость и уходит скованность.

– А знаешь, зачем я хотел тебя найти? – продолжал Роман.

– Зачем же?

– Забыл отдать тебе ваш старый альбом с фотками.

У Веры перехватило дыхание.

– Наш с мамой семейный альбом?..

– Да, я сохранил его для тебя. Спрятал, когда в вашу комнату заселились другие жильцы.

Вера вспомнила тот альбом с многочисленными чёрно-белыми и редкими цветными фотографиями. Там была вся её прошлая жизнь, всё её детство… И молодая, счастливая, красивая, живая мама.

Она заплакала – отчаянно, горько, как тогда – почти тридцать лет назад – при их с Ромкой прощании. Слёзы приносили долгожданное облегчение…

Вера не плакала уже несколько лет. После выписки из больницы и отъезда отца обратно в США у неё периодически случались приступы депрессии и панические атаки. По совету психотерапевта Вера начала принимать достаточно сильные успокоительные, благодаря которым стала слегка заторможенной и чуть-чуть вялой. Плакать она тогда перестала. Но и бурно радоваться жизни – тоже… А теперь снова рыдала взахлёб, словно смывая с себя всю шелуху, корку застарелой боли, обид и лишений…

– Не реви, дурёха, – сказал Роман в трубку. – Так давай увидимся?

– Да-да, – торопливо закивала она сквозь всхлипывания, – давай увидимся прямо сейчас, немедленно!

– Где ты живёшь?

Вера назвала адрес.

– Хорошо. Знаешь у вас там, на Сретенке, кофейню Coffee Break? Я буду примерно через сорок минут.

Вера оценила его деликатность: даже заполучив адрес, он не стал напрашиваться к ней домой. Хотя она совсем не была против…

Не в силах выжидать так долго, Вера примчалась в кофейню через десять минут. Она села за столик, из-за которого хорошо просматривалась входная дверь, и буравила её взглядом, ёрзая от нетерпения.

В кофейне всё было по-праздничному украшено, пахло горячим шоколадом и сдобой, но Вера не обращала внимания ни на что. Ей казалось, что время тянется невыносимо медленно… Она постукивала пальцами по столу, нервно поглядывала на часы и кусала губы.

Роман появился через полчаса. Завидев в дверях его фигуру, Вера почувствовала, как к щекам прилила краска, а сердце начало биться в два раза быстрей.

Он тоже сразу её заметил и, улыбнувшись, двинулся к её столику. Вера неловко вскочила ему навстречу, поправила волосы, собралась было что-то сказать… и тут же очутилась в его объятиях. Это произошло естественно, словно само собой. Роман поцеловал её – медленно, смакуя, растягивая удовольствие, а Вера, отвечая на поцелуй, спешила и путалась до слёз, как школьница.

– Не торопись… – прошептал он, улыбаясь только своими светло-карими глазами. – Я больше тебя никуда не отпущу.

– Ромочка… – тихо выговорила она, – только я должна тебе кое-что сказать… Вернее, я это уже говорила, но… У меня не может быть детей, и поэтому…

– Замолчи, – прервал он её излияния. – При чём тут это? Мне нужна ты, понимаешь? И совершенно неважно, будут у нас дети или нет. Я просто хочу всегда быть с тобой. Люблю! И точка.

Он снова уверенно обнял её своими сильными руками. С ним было так надёжно и спокойно, как будто в лютый мороз её укутали в пуховое одеяло. Его губы пахли снегом и почему-то немножко мёдом… Вероятно, это и был вкус счастья?..

– Смотрите, смотрите! – узнал кто-то. – Это же Вероника Мендес!

Раздались восторженные аплодисменты, словно Вера сейчас не целовалась, как сумасшедшая, а исполняла один из своих хитов. Кто-то тайком снимал парочку на мобильный. На лицах посетителей кофейни, как цветы, расцветали радостные и добрые улыбки.

Мечты сбываются, поняла Вера. Иногда вовремя, иногда слишком поздно. А иногда… нам просто даётся шанс всё переиграть. И тогда условимся, что никакого «поздно» вовсе не было. Всё – своевременно, прекрасно и актуально. Всё важно. Всё – впереди…

КОНЕЦ

Content

Юлия Монакова
Вьетнамская жар-птица

Пролог

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Эпилог