Александр Варго и «Апостолы Тьмы»

Сначала было весело

© Варго А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Александр Варго

Сын

…В груди было так холодно, что больше уже не болело…

Сергей Лукьяненко

«Последний Дозор»

– Твою мать!

Выругавшись, мужчина схватился за ушиб-ленный лоб.

«Баран, у тебя есть чем светить», – вдруг вспомнил он, отодвигая в сторону доску, болтающуюся с просевшего потолка. Он извлек из кармана куртки продолговатый фонарь, щелкнул кнопкой, и по стенам старого, обветшалого дома заскользил тонкий луч ярко-желтого цвета.

Он был разочарован. Похоже, отсюда давно вынесли все ценное – дом пустовал как минимум лет десять.

Мужчина запрокинул голову наверх, разглядывая почерневшие от времени доски. Затем перевел взгляд на рассохшуюся, грубо сколоченную лестницу. Шагнул вперед, с сомнением дотронувшись до ее шероховатой поверхности.

– Может, на чердаке для меня что-то припрятано? – пробормотал он вслух. В последнее время ему не везло, и он с ностальгией вспоминал свой самый богатый улов пару лет назад, когда в подлежащей сносу трехэтажке, под кафельной плиткой на кухне, он обнаружил скрытый тайник с золотыми монетами. Вот такие находки он любил. Не то что эти пресловутые «черные археологи». Бродить по всякому дерьму с высунутым от напряжения языком и водя металлоискателем в надежде выковырять ржавую банку? Нет уж, увольте. У него другие методы. Пусть сейчас и временная непруха, но он верил, что удача не за горами. Может, она ждет его на этом чердаке.

Мужчина прислонил лестницу к чердачному входу и, затаив дыхание, начал осторожно подниматься наверх. Перекладины жалобно скрипели под подошвами ботинок одинокого гостя. Оказавшись у самого потолка, он перевел дух, затем откинул тяжелую дверь.

Внутри было пыльно, пахло плесенью и старостью.

Нет, поправил себя мужчина.

Пахло тленом. Дом умирал.

Он чихнул, проклиная пыль.

Доски под ногами угрожающе захрустели, и молодой человек торопливо опустился на четвереньки, не переставая при этом освещать внутреннее пространство чердака. Пусто. Кроме истлевших газет и рваного выцветшего тряпья, здесь ничего не было.

Желтый кружок луча неожиданно уперся в угол.

Опа. Сундук.

И как он не заметил сразу?! Внутри робко затрепетал огонек надежды.

Он начал осторожно ползти к темнеющему сундуку. Почему-то в этот момент в его памяти всплыли строки из бессмертного «Острова сокровищ» Роберта Стивенсона, когда паренек Джим после смерти их постояльца Билли Бонса нашел на чердаке пиратскую карту сокровищ.

Сундук закрывала прилипшая заплесневелая тряпка, и он с отвращением скинул ее, как отслоившуюся кожу. В петлях был массивный замок, но мужчина без труда справился с ним с помощью заранее припасенной фомки. Через несколько секунд покрытый ржавчиной замок с глухим стуком покатился по деревянному настилу. Вздохнув поглубже, мужчина поднял трухлявую крышку и замер. Сквозь сжатые зубы с шумом вырвался воздух.

Сундук был пуст.

Нет, внутри, конечно, были какие-то поблекшие фотографии и письма, но этот хлам его не интересовал. Он переворошил содержимое сундука, затем попросту вытащил из него все наружу. Нахмурился, потом по лицу скользнула догадка, и он неожиданно с силой ударил фомкой по днищу. На лице охотника за раритетами и драгоценностями появилась ухмылка, когда раздался треск старого дерева. В душный воздух поднялось облачко едкой пыли.

– Думали, кругом одни дураки? – пропыхтел он, выламывая остатки досок. Сундук имел двойное дно.

Когда луч фонаря высветил второй ярус хранилища, мужчина присвистнул. Шкатулка. Изящная, затейливо инкрустированная жемчугом и сапфирами. Открыв ее, молодой человек снова присвистнул – шкатулка была забита золотой ювелиркой, причем довольно высокого качества. Подсвечивая фонариком, он деловито осмотрел добычу. Восемь колец, из них три с брюликами (во всяком случае, он очень надеялся на это), четыре пары сережек, два кулона, четыре цепочки и один браслет. Шкатулка с содержимым мгновенно последовала во внутренний карман куртки.

Кроме украшений, в сундуке еще находился продолговатый предмет цилиндрической формы, завернутый в тряпку. Мужчина взял его в руки, обратив внимание на фотографию, сиротливо лежавшую на дне сундука. На ней был изображен мальчик лет восьми-десяти, сидящий на велосипеде, но ночной гость едва ли удостоил фото своим вниманием.

Развернув сырые, воняющие прелостью тряпки, он с удивлением увидел большую бутылку, доверху заполненную темной густой жидкостью. Никаких этикеток на ней не было. Бутылка была ледяной на ощупь, и мужчина удивился – на чердаке было относительно тепло. Он поболтал ею в воздухе, про себя отметив, насколько тяжелой она была.

«Как будто внутри жидкий свинец», – промелькнула у него мысль.

Мужчина ковырнул ногтем пробку. При внимательном осмотре стало видно, что ее края на стыке горлышка были залиты прозрачным клеем. Интересно, кому и с какой целью понадобилось приклеивать пробку?!

Он вздрогнул – поверхность стекла неожиданно потеплела.

– Ну да, – хмыкнул он, придя в себя. – Я-то ведь теплый, а законы физики никто не отменял…

Однако его улыбка быстро погасла, так как температура бутылки явно ползла вверх. Мужчина с озадаченным видом поставил находку рядом с сундуком, боязливо отодвинувшись назад.

«Не рвануло бы», – подумал он. Да, это было бы забавно – склеить ласты на чердаке заброшенного дома в результате взрыва бутылки с каким-то жидким поносом…

Несколько секунд ничего не происходило, и он уже намеревался покинуть чердак, как внезапно он увидел такое, от чего его брови поползли наверх.

Темная маслянистая субстанция быстро светлела, она беспорядочно меняла цветовую гамму, словно не поддающаяся законам природы миниатюрная сказочная радуга. В странной массе каплями ртути вспыхивали сверкающие вкрапления, то исчезая, то появляясь вновь, словно звезды, которые время от времени закрывают облака. Наверх торопились пузырьки; бледно-розовые у дна, они наливались алым у самого горлышка, словно насосавшиеся кровью пиявки, и лопались, забрызгивая стеклянные стенки. Бутылка мелко тряслась, словно находилась на столике скоростного поезда во время движения. По доскам пошла легкая вибрация, и молодой человек неосознанно подумал о мобильнике с включенным вибросигналом. Ему стало не по себе – он буквально чувствовал подошвами ног неясное жужжание.

– Охренеть, – только и смог выдавить он. – Я сплю? Разбудите меня.

Протянул дрожащую руку, едва сдержавшись от крика – подушечки пальцев снова обдало обжигающе-колючим холодом. Как если бы он сунул руку в ведерко со льдом. На его изумленных глазах жидкость медленно темнела, возвращаясь к своему первоначальному угольному цвету.

Прошла почти минута, пока мужчина смог собраться с мыслями. В какой-то момент ему пришло в голову, что все увиденное им не что иное, как галлюцинации. Впрочем, проводить повторно опыт не было времени, он и так засиделся тут.

– Я заберу тебя с собой, – поразмыслив, сообщил он и завернул бутылку в тряпье. – Понятия не имею, что там внутри, но фокус был зрелищным.

Спустя несколько минут мужчина покинул дом. Несмотря на моросящий дождь, настроение у него было прекрасным. Сердце грела шкатулка с драгоценностями, а мысли нестройным хороводом кружились вокруг странной бутылки.

– Эй, братишка, – прохрипел кто-то, когда он вышел на дорогу. Перед ним возник сгорбившийся мужик с небритой и отекшей от беспробудной попойки физиономией. – Братишка, подкинь мелочь… Двадцать рублей не хватает.

Забулдыга с надеждой заглянул в лицо мужчине и вдруг посветил ему в лицо тусклым фонариком, словно хотел разглядеть его получше.

– Да иди ты, – процедил молодой человек и, оттолкнув в сторону попрошайку, убыстрил шаг.

– Сука, – безо всякого выражения заявил мужик, сплюнув.

* * *

Спустя четыре дня

Приехав на дачу, Денис Самохин, в кругу близких друзей более известный как Дэн, включил телевизор и направился на кухню. Критически оглядел выложенные на стол продукты. Поскольку времени на сборы было в обрез, он успел купить самое необходимое – шампанское, коньяк, фрукты и, конечно же, цветы. Одиннадцать белых роз на длиннющих, под метр, стеблях, именно от таких Кристина всегда была без ума.

«Цветы, оно, несомненно, хорошо», – про себя сказал Дэн, аккуратно отрывая отслоившийся в ходе транспортировки лепесток с бутона и отправляя его в мусорное ведро. «Но брюхо равнодушно к духовной пище, оно будет требовать что-то более калорийное».

На всякий случай он проверил холодильник. Пуст, как дырявый карман бомжа. Ну правильно, они последний раз с женой сюда в конце июля приезжали. И как он сразу не подумал о еде?! Болван.

Словно соглашаясь с этой умозаключительной самокритикой, его желудок настойчиво заурчал.

Позвонить Кристине, чтобы по дороге взяла что-нибудь?

Поразмыслив, он отказался от этой затеи. Он справится и без нее, у Дэна не было желания выслушивать, что за все время он не удосужился как следует подготовиться к свиданию и не купил этих идиотских продуктов… Бла-бла-бла и прочая муйня. Да, Кристи была взбалмошная девчонка, капризная и взрывная, как петарда с истекшим сроком хранения – фиг знает, в какой момент хлопнет. Но при всем при этом Дэн был очень привязан к ней, и его все устраивало в их отношениях. Короче, он не собирался вступать с ней в дебаты по поводу какой-то еды.

Кстати, о еде.

Включив ноутбук, Дэн вошел в Интернет, быстро нашел ближайшую к поселку пиццерию и сделал заказ. «Четыре сезона» и «Маргарита», этого точно хватит.

С чувством выполненного долга Самохин плюхнулся на диван. Надкусил яблоко, пожевал, равнодушно вслушиваясь в монотонный голос диктора, вещавшего новости.

«…до настоящего времени не задержана. В Управлении федеральной службы исполнения наказаний по Владимирской области по данному факту проводится служебная проверка. Напомним, что неделю назад из исправительной колонии № 1 совершила побег 45-летняя Вронская Надежда. Задушив охранника, она скрылась с территории ИК. По предварительным данным, заключенной удалось спрятаться в одном из грузовых автомобилей, вывозящих строительный мусор с территории колонии, так как сейчас там ведутся ремонтные работы…»

«Хм, повезло тетке», – вполуха слушая сводку, подумал Дэн. Он вспомнил, что как-то по НТВ показывали передачу об этой уголовнице. Громадная бабища с хмурым взглядом. Если ему не изменяет память, ее обвинили в убийстве мужа и малолетнего сына.

– А может, и не повезло, – вслух заявил Самохин. – Найдут – срок за убийство припаяют.

Он продолжал грызть яблоко, с легким раздражением чувствуя, что вместо утоления голода его аппетит только разгорается. Ну, где этот разносчик пиццы?

Дэн посмотрел на часы. Почти десять вечера.

И Кристину черти где-то носят. Они что, сговорились, что ли?!

«Если бы я знал, что она так опоздает, то заехал бы в нормальный магазин».

Мысль об этом еще не успела обработаться мозговым веществом, как в дверь раздался звонок.

Это была Кристи.

– Привет! – улыбнулся Дэн, целуя девушку. Она на мгновение прижалась к его губам, завораживая молодого человека ароматом духов и недавно вымытых волос.

– Брр… На улице холодрыга, – пожаловалась она, снимая курточку. Сняла сапоги, всунув ступни в пушистые тапочки, предложенные Дэном. Девушка окинула беглым взором интерьер. – А у тебя ничего не изменилось.

– А что у меня должно измениться? – удивился Самохин. Только сейчас он вспомнил, что держит в руках огрызок от яблока, и торопливо спрятал его за спину.

– Ну, вот это все. – Кристи сделала в воздухе неопределенный жест кистью. Она заглянула в гостиную, где продолжал работать телевизор. – Мебель бы обновил, баню никак не достроишь. Я видела с улицы, у тебя там страшный бардак…

Дэн закатил глаза. Вот в этом вся Кристи. Все не так да не эдак. Как-то раз она сама взялась за готовку и позвала его за стол. «Ты что будешь, мясо или котлеты?» Дэн сказал, что мясо, на что получил поражающий своей железобетонной логикой ответ: «Ешь котлеты, я все равно уже на тарелку положила…»

– А твоя сегодня где? – задала вопрос девушка.

Лоб Самохина прорезали морщины – он не любил говорить о жене в присутствии Кристины.

– На девичнике, – нехотя сообщил он. – У нее подруга замуж выходит.

– Она сюда не приедет? Ты ведь сам говорил, что у вас ремонт в квартире. Вдруг она припрется на дачу посреди ночи?

– Не припрется. В крайнем случае в подвал спрячешься.

– Остроумная шутка, – холодно заметила Кристина.

– Ты сама завела этот разговор, – пожал плечами Дэн.

Девушка намеревалась что-то сказать, но, передумав, пошла в ванную.

– Ты еще не ужинал? – спросила она, намыливая руки. – Умираю, есть хочу.

– Извини, не успел в магазин заехать. Но я заказал пиццу, скоро привезут, – извиняющимся тоном произнес Дэн.

На мордашке Кристи появилось такое выражение, словно на ее замшевую курточку испражнилась пролетавшая мимо птичка.

– Фу-у, – протянула она, и Дэн с изумлением подумал, что с удовольствием запустил бы в нее огрызком. А может, и чем-нибудь потяжелее.

– Там в вазе цветы стоят, – сухо обронил он. – Тебе, между прочим.

Дэн поплелся на кухню, чтобы выбросить огрызок, но девушка перехватила его, вцепившись за локоть.

– Спасибо, мой рыцарь, – зашептала Кристина, притягивая мужчину вплотную к себе. – Ты обиделся? Почему ты такой бяка, Денис? Денис – на трубе повис. – Она хихикнула, восторгаясь собственной шуткой. – Прямо самый настоящий бяка-бука. Колючий огурец, – прибавила она.

Черты лица Дэна разгладились, и их губы слились в поцелуе.

– Я люблю, как ты готовишь. Хочу жареную курочку, – томно выдохнула Кристи, когда они оторвались друг от друга. – Пожаришь? Конечно, цветы – это круто, но я же не коза, чтобы их жевать?

Дэн вновь напрягся, но пока он соображал над ответом, достойным настоящего мужчины, в дверь снова раздался звонок.

– Вот и пицца, – с облегчением вырвалось у него, словно доставка знаменитого итальянского кушанья было чем-то из ряда вон выходящим. На самом деле он просто обрадовался, что намечающееся выяснение отношений было прервано.

Кристина вздохнула.

– Пицца, шмицца, дри-ца-ца, – проворчала она вслед спешащему к дверям любовнику и, виляя бедрами, ушла в гостиную.

Пора посмотреть правде в глаза – Дэн стал ей скучен. Простой и незатейливый, как угол сарая. Заурядный айтишник, безликий представитель офисного планктона. Днем работа в офисе, вечером – домой, к жене. Ну и конечно, по пятницам в кабак с приятелями, пиво, футбол по телику и далее по списку… скукотища. Зато обижается по поводу и без повода. Ранимая душа, что называется. Пожалуй, их сегодняшняя встреча будет последней.

Кристина не подозревала, что так оно и случится. Только намного раньше, чем она предполагала.

Самохин распахнул дверь. Перед ним стоял упитанный мужчина с румяными щеками, держа в руках две плоские коробки с пиццей. На голове красная шапочка с помпоном. Его раскрасневшееся лицо и эта нелепая шапочка вызвали у Дэна ассоциацию с карапузом, который весь день до умопомрачения катался на ледяной горке, и ему стало смешно.

При виде Дениса уголки пухлых губ курьера заученно поползли вверх:

– Добрый вечер! Доставка пиццы!

– Замечательно, – усмехнулся Дэн, вытаскивая из заднего кармана джинсов сложенные вдвое купюры. – А то уж мы оголодали совсем. Еще десять минут, и мы бы начали варить ботинки…

Курьер визгливо хохотнул, стараясь всем своим видом показать, что этот очкастый клиент веселый парень и шутки у него что надо, бьют прямо в «десятку».

– Сколько с меня? – уточнил Дэн.

За спиной курьера мелькнула неясная тень. Самохин моргнул.

Пухлый мужчина уставился на чек.

Он открыл рот, чтобы сообщить сумму заказа, и в это мгновение на его голову обрушился молоток. Коробки с пиццей упали на крыльцо, и курьер, жалобно хрюкнув, тяжело свалился вниз, лицом в осеннюю грязь.

Крик застрял где-то внутри плотным кляпом. С округлившимися глазами Дэн смотрел, как через тело переступил крупный мужчина. Он был облачен в черный джинсовый костюм с черной шапкой, нижнюю часть лица закрывал шарф.

Он медленно протянул вперед руку с гвоздодером, уткнув тыльную часть бойка в нос Самохину. Дэн с ужасом почувствовал прохладу металла.

– Затаскивай его в дом, – прокуренным голосом приказал незнакомец, показывая на бесчувственное тело толстяка.

– Я… не… – забормотал испуганно Дэн, пятясь назад. Он потянулся к двери, чтобы закрыть ее, но реакция верзилы была мгновенной – метнувшись к Самохину, он с силой опустил молоток на его правую кисть, пальцы которой уже судорожно ухватились за ручку.

Дэн закричал от боли.

– Заноси его в дом, – хрипло повторил незнакомец. – Или я пробью тебе башку.

Всхлипывая, Самохин наклонился, взявшись за воротник куртки разносчика пиццы. Правая рука стреляла жгучей болью, постепенно начиная деревенеть. С огромным трудом ему удалось втащить грузное тело курьера в прихожую.

– Денис, что за шум? – раздался из глубины дома встревоженный голос Кристины.

«Нас сейчас убьют», – хотел сказать Дэн, но вместо этого издал какой-то клокочущий звук, будто у него рот был наполнен горячим супом. Ему было так страшно, что он готов был обделаться прямо тут, у настенной вешалки.

Незнакомец захлопнул за собой входную дверь. Положил на обувницу коробки с пиццей, уже успевшие перепачкаться после падения слякотью.

– Что здесь происходит? Денис, кто это? – дрогнувшим голосом спросила Кристина. Она посмотрела на пол и, увидев тело разносчика пиццы, вскрикнула.

– Заткнись, – без особых эмоций произнес мужчина, и тут Дэна словно прорвало.

– Кристи, звони в полицию! – завопил он во всю глотку. Вцепившись в руку страшного человека, сжимавшего молоток, он изо всех сил впился зубами в его пальцы. Мужчина охнул от неожиданности, но молоток не выронил. Схватив за волосы Дэна, он ударил его лицом об зеркало. Послышался глухой стук, слившийся с негромким «плиньк!», и Самохин не сразу понял, что это звук лопнувших линз в очках. По гладкой поверхности зеркала пошла трещина. При ударе он разбил нос и прикусил до крови язык и снова зашелся блеющим криком.

Кристина завизжала, опрометью кинувшись в гостиную.

Нежданный гость снял с лица шарф и, словно куклу, развернул к себе безвольное тело Дэна, голова которого болталась, как тряпка на ветру.

«Глаза… Только не глаза», – резонировала в мозгу Самохина пугающая мысль. Очки разлетелись вдребезги, и наверняка осколки проткнули его зрачки…

– Это последняя выходка. Можешь мне поверить, парень. Не испытывай мое терпение, – услышал он над собой скрипучий голос. Дэн нерешительно приподнял веки, поморгал.

«Слава богу».

Несмотря на разбитые очки, с глазами все в порядке. Но он тут же опешил, кашляя от попавшей в глотку крови из прокушенного языка, – ворвавшийся к ним грабитель (или убийца?) оказался… женщиной.

– Что вам надо? – заскулил он. Подслеповато щурясь, он со страхом вглядывался в изжелта-бледное лицо незнакомки. Оно было отталкивающим. Нижний подбородок далеко выступал вперед, надбровные дуги практически закрывали крошечные глазки, пылающие злыми огоньками, тонкие губы напоминали две сложенные ниточки.

Ничего не ответив, она вновь ухватила молодого человека за волосы и, словно обгадившегося щенка, поволокла его в гостиную, в которой несколько секунд назад скрылась Кристина.

– Нет! Отпустите, не надо! – заверещал Дэн, плюясь кровью.

Женщина втащила его в комнату и застыла на месте – Кристина стояла посреди гостиной, направив в ее сторону травматический пистолет.

– Убери это, – хрипло приказала гостья. Она говорила спокойно, даже немного устало, при этом продолжая держать Дэна за волосы, который, всхлипывая и извиваясь червяком, предпринимал бесплодные попытки подняться на ноги.

– Я… я умею стрелять, – сглотнув, произнесла Кристина. Ее руки дрожали. – Я однажды отстрелила яйца одному уроду, он… он приставал ко мне.

– Убери.

Дэну удалось встать на колени. Изо рта капала кровь. Он с надеждой посмотрел на девушку.

«Она ведь давно говорила, что купила себе травмат «Гроза», – вспомнил он. – Еще хвасталась… Боже, только бы у нее получилось!»

– Стреляй, – булькнул он.

– Отпусти его, – нерешительно сказала Кристина.

Женщина шагнула вперед. Ее громадные ботинки оставляли на ковре грязные следы.

Кристина непроизвольно отодвинулась назад. Даже с заряженным пистолетом она испытывала всепоглощающий страх перед этой кошмарной женщиной. Кто она и что ей нужно?!

– Стой. Я выстрелю, – выдавила она, видя, как незнакомка медленно приближается к ней, лишая пути отступления. Еще пару шагов – и она упрется спиной в подоконник…

Ее нежные, ухоженные руки со свежим маникюром уже не просто дрожали, они тряслись, как у эпилептика во время приступа.

– Ты не сняла эту штуковину с предохранителя, – раздвинула в улыбке губы женщина. Зубы были крупные, темно-желтого цвета, одного переднего не хватало.

– Убей ее! – взмолился Дэн. Разбитые очки повисли на одном ухе, придавая ему жалкий вид.

– Выстрели и увидишь, что будет, – мягко предложила незнакомка, делая еще один шаг. Дэн, как послушная собачка, передвинулся за ней на коленях. Он протянул руки, пытаясь разжать ее жесткие пальцы, но хватка была мертвой.

Кристина шаркнула назад.

«…нанесли сорок авиаударов по позициям боевиков ИГИЛ…» — между тем невозмутимо сообщалось по новостному каналу.

– Стреляй… – захныкал Дэн. Ему казалось, что с него заживо снимают скальп – так было больно голове. По его окровавленному лицу заструились слезы, прокладывая светлые дорожки и скапливаясь на гладко выбритом подбородке.

– Пожалуйста, – пробормотала Кристина. – По…

Женщина надвигалась, как цунами, ужасающее и неотвратимое, и Кристина закрыла глаза. Указательный палец с идеально обработанным ноготком, выкрашенным в мягкий сиреневый цвет, нажал на спусковой крючок.

Хлоп!

Дэн зажмурился, и в то же мгновение железные пальцы, державшие его за волосы, ослабли. Со вздохом громадное тело женщины рухнуло на пол.

Кристи опустила пистолет, ее ротик округлился, став похожим на влажный овал.

– Полицию, – кряхтел Дэн, зачем-то приглаживая взъерошенные волосы, торчавшие, словно после хорошего удара током. – Мать твою… Вызвать срочно полицию. Надо…

– Я убила ее? – слабо улыбнулась Кристина. Она покачнулась, лицо покрыла мертвенная бледность. – Убила, Дэн?

– Хер его знает, – буркнул Самохин, начиная приходить в себя. Он сплюнул сгусток крови прямо на ковер. Его шатало и трясло, как на палубе во время шторма. Он посмотрел на неподвижно лежавшую незнакомку.

(…Из исправительной колонии… совершила побег Вронская Надежда. Задушив охранника…)

В памяти, словно нити паутины, задрожали недавние слова ведущего программы новостей, и Дэна перекосило.

– Я знаю. Знаю, кто она, – проговорил он. – Дай мне пистолет. Она сбежала из тюрьмы, ее… ее по телевизору показывали.

– Мамочка… – залепетала Кристина. – Черт… Она умерла? Мне через два дня в Данию лететь… Во влипла!

Она прижалась к подоконнику, не отрывая взгляда от распластавшейся туши.

– Она мертвая?

– Да откуда я знаю?! – заорал Дэн. – Заладила – мертвая, мертвая… Это была необходимая оборона! Звони в полицию!

Девушка, словно сомнамбула, перевела немигающий взгляд на свою сумочку, в которой находился телефон.

– Травмат отдай, – снова потребовал Дэн, и Кристина, помедлив, протянула руку с пистолетом. Внезапно глаза ее расширились.

– Дэн, – выдохнула она в священном ужасе.

Женщина села. На ее желтом, рыхло-несвежем лице, словно разрез, появилась ухмылка. Она взмахнула левой рукой, и прежде чем кто-то из молодых людей успел что-то осознать, гвоздодер с силой врезался Самохину в колено. Боль была такой ужасающей, что Дэн в буквальном смысле ощутил, как от внутреннего давления его глазные яблоки пулями вылетели из глазниц, болтаясь на влажных нервах. Он издал протяжный душераздирающий вопль, слившийся с тут же последовавшими выстрелами – палец инстинктивно дважды нажал на спусковой крючок пистолета.

Самохин упал на ковер. Краем уха где-то в другой вселенной он услышал звон битого стекла. И глухой стук, будто что-то упало, причем рядом с ним.

Дэн непонимающе посмотрел вокруг себя. В метре от него на полу тряслась Кристина. Из багрово-блестящей дыры вместо глаза сильными толчками выплескивалось что-то густое, пузырчатое. Пальцы девушки сжимались и разжимались, и Дэн, открыв рот, расширенными глазами смотрел на агонию любовницы. До его сознания пока не дошло, что ранение оказалось смертельным.

Нога в грязном, измазанном слякотью ботинке наступила на его руку, в которой он все еще сжимал пистолет. Хрустнул сломанный палец, и Дэн заплакал, с беспомощной покорностью выпустив оружие.

Он сдался.

– Не ной, – ровно сказала женщина. Она подняла с пола молодого человека и, словно котенка, швырнула его на диван, где еще полчаса назад он сидел, уплетая яблоко в ожидании прекрасного вечера. – Не мужик, а размазня.

Она сунула пистолет за ремень.

Поскуливая, Дэн сжался в комочек. Он старался не смотреть на Кристину, но его голова помимо воли поворачивалась в сторону девушки. Она уже затихла, ее восхитительно стройные ноги вытянулись, тапочка с одной ступни слетела, и Дэн совершенно не к месту заметил, что ногти на ногах бездыханной любовницы тоже выкрашены в сиреневый цвет. Она наверняка готовилась к этой встрече…

«Умерла. Умерла. Умерла» – это жуткое понимание обволакивало его, будто скользкие щупальца. Однако осознание того, что Кристина мертва, тут же вытеснила другая мысль. Еще более страшная.

А ведь это он убил ее. Пусть вся это безумная свистопляска явилась следствием стечения диких и необъяснимых обстоятельств, но факт оставался фактом – это он выстрелил в Кристи. И убил одним выстрелом, пусть даже неумышленно. Прямо в глаз. А вторая пуля, судя по всему, разбила оконное стекло.

Между тем гостья подвинула к дивану стул и тяжело опустилась на него. Поморщилась, дотронувшись до раненого предплечья.

– Она тебе не пара, – сказала она, проследив за взглядом Дэна. – Капризная дура. Да и косая к тому же – не могла попасть с такого расстояния.

– Она умерла? – дребезжащим голосом спросил Самохин.

– Скорее всего. Пуля наверняка попала ей в мозг. Но меня интересует не она. Мне нужен ты.

Дэн с ошалелым видом воззрился на нее.

– Я? А вы… Кто вы? – пискнул он.

Ему казалось, что весь мир перевернулся вверх тормашками. Все происходящее заняло от силы две минуты, но промелькнувшая череда ужасающих событий ввергла системного администратора Самохина Дениса, обычного молодого среднестатистического городского мужчину, в состояние такого глубочайшего шока, что его мозг попросту завис, как перегруженный компьютер, не успевая фиксировать и анализировать эту бессмысленно-отмороженную мясорубку.

– Это не важно, кто я, – хмыкнула женщина. – Важно, что ты сделал.

– Что я сделал? – заторможенно переспросил Дэн. Он попытался задрать на диван поврежденную ногу и чуть не застонал от новой вспышки боли – ему казалось, что в колено вогнали раскаленный шомпол.

– Ты без спросу взял одну вещь. Разве тебя не учили не брать чужое?

Дэн машинально поправил очки, слепо щурясь сквозь осколки в оправе. Нет, пожалуй, лучше вообще без очков, и он снял их.

– Я ничего у вас не брал, – выдавил он из себя.

– Брал, – закивала женщина, уголки ее губ снова поползли вверх, словно кто-то невидимый засунул в ее рот пальцы и растягивал плоть. – Брал, брал.

Дэн, кряхтя, коснулся распухшего колена, которое неоперабельной опухолью вздулось под тканью джинсов.

– Я ничего не понимаю, – угрюмо сказал он. – Я не знаю вас. Почему вы решили, что… ну, что я украл у вас что-то?

– Потому что несколько дней назад тебя видели. Это было ночью, ты выходил из моего дома, – снизошла до ответа она.

– Несколько дней, – отозвался эхом Дэн. Он вздохнул. – И все-таки… Можно конкретней?

– Ты мне надоел, упрямец, – покачала головой незнакомка.

Не переставая ухмыляться, она наклонилась вперед и вдруг с размаху ударила кулаком по распухшему колену Дэна. Он замер на месте, лицо посерело, глаза вылезли из орбит, и лишь через несколько секунд воздух взорвался от нечеловеческого вопля. Он раскачивался на диване, задрав голову к потолку, и выл, как попавший в капкан зверь. Нестерпимая боль выворачивала все его нутро наизнанку, бедная нога горела и пылала факелом, теперь раскаленный шомпол кто-то невидимый (и очень жестокий) двигал вверх-вниз.

– Заткнись, – рявкнула женщина. Поднесла к его залитому кровью и слезами лицу гвоздодер, – тебе мало?!

Нет, Дэну было вполне достаточно. Поскуливая, он как можно плотнее вжался в диван. Его худое тело мелко подрагивало.

– Прошу… – глотая слезы, заныл он. – Не бейте… Пожалуйста…

– Просто отдай мне мою вещь, парень. И я уйду отсюда. Обещаю, что не трону тебя.

– Я не понимаю, о чем вы! – истерично выкрикнул Дэн.

– Как тебя зовут? – неожиданно мягко проговорила женщина.

– Денис, – всхлипнул он. – Денис Самохин.

– Денис, – с удовлетворением произнесла незнакомка, словно смакуя имя молодого человека. – Денис.

– Денис, – подтвердил Самохин и выдавил робкую улыбку. Он вытер лицо. Все еще плохо соображая, он внезапно решил, что теперь, зная его имя, эта психованная маньячка уберется из его дома.

– Меня можешь называть Надеждой, – сказала гостья. – Хорошее имя в твоей ситуации, согласен?

Лицо Дэна поблекло.

Никуда она не уйдет, ядовито прошипел чей-то голос над ухом, и его затрясло от ужаса.

– Ты читал «Денискины рассказы», а, Денис? – как в тумане, услышал он голос Надежды. – Их написал Виктор Драгунский.

– Нет, – убито ответил Дэн. Он снова посмотрел на тело Кристины, и, когда увидел густеющую лужу крови вокруг головы любовницы, его вновь обуял первобытный ужас.

«Нет, этого не может быть. Кристи жива, она… просто ранена».

Но в том-то и дело, что Кристи мертва. В этом и заключался кошмар ситуации, в которую он влип. Влип по самые уши.

– Тебе нужно это принять, – заметила Надежда, следя за ним. – Я даже где-то слышала американскую пословицу на этот счет. Мол, живи с этим. Знаешь?

– Live with it[1], – обреченно проговорил Самохин.

– Верно, – усмехнулась Надежда. – Смотрю, образованный. Ну, вернемся к «Денискиным рассказам». Помнишь историю, как Дениска не хотел есть манную кашу и вывалил ее в окно, а маме сказал, что все съел? И горячая каша попала дядечке за шиворот? Что потом сказала мама?

– Чья? – тупо спросил Дэн.

– Ты дурак? Мама Дениски. «Тайное всегда становится явным», вот что она сказала. Короче.

Надежда посмотрела на часы, висевшие над головой Самохина, и лицо ее стало озабоченным.

– У меня очень мало времени. Я даю тебе три минуты, чтобы ты вернул мне мои вещи. Так и быть, золото можешь оставить себе. Мне…

– Золото? – изумленно перепросил Дэн.

– Не перебивай меня, придурок, – резко сказала Надежда. – Мне нужна бутылка. Надеюсь, ты не выбросил ее.

– Я ничего не…

– Она была завернута в синюю тряпку, – не обращая внимания на слова Дэна, продолжала женщина.

– …никогда не видел…

– …а пробка заклеена, – сказала она, чуть ли не с ненавистью глядя на молодого человека. – Суперклеем. Бутылка очень тяжелая.

Дэн медленно поднял на нее насмерть перепуганные глаза.

– Если ты не вернешь ее мне, я раскромсаю тебя на куски этим молотком, – тихо сказала Надежда. – Сделаю из тебя картинку, только разборную. А пазлы пусть собирают менты и судебные эксперты. Мне терять нечего. И начну я с твоих яиц.

Слезы снова покатились по лицу Дэна.

– Это какая-то ошибка, – чуть слышно выдавил он.

– Время пошло.

«Бутылка… Тряпка, пробка… Она ненормальная!»

Мысли, одна ужаснее другой, мохнатыми пауками сновали в охваченном паникой мозгу, но это никак не решало проблемы.

Три минуты, сказала она.

Что можно сделать за три минуты?!

Точнее, как выбраться из этой передряги живым?

Между тем Надежда отодвинулась назад. Сдвинув толстые колени вместе, она, не сводя глаз с притихшего Дэна, начала равномерно постукивать громадным молотком по столу. После каждого удара тарелка с фруктами в испуге подпрыгивала.

– Одна минута прошла, – наконец сказала она, мазнув равнодушным взглядом по настенным часам.

Дэн тревожно заерзал на диване.

Перед глазами мелькали кадры недавних событий – сладостное возбуждение при виде Кристи, запах ее духов, непередаваемый вкус губ любовницы… Предвкушение ночи с ней… И всему этому в одно мгновение пришел конец.

– Полторы минуты…

Он судорожно обвел языком сухие губы. Образ любовницы вдруг сменила другая картина – его кости размолоты в кашу, пальцы расплющены, яйца превратились в две кроваво-лохматые тряпочки, и он – поседевший от истязаний, но все еще живой, вопящий от страха кровоточащий обрубок.

«…раскромсаю тебя на куски…»

По телу пошла дрожь от этих слов, они были равносильны ковырянию в открытой ране металлической щеткой.

Среди жутких пауков, шевелящейся массой заполонивших его мозг, внезапно слабым маячком вспыхнула догадка, едва уловимая, настолько легкая, что, казалось, вот-вот растворится, как искра в ночи.

– Послушайте, – заговорил Дэн, прикладывая все силы, чтобы его голос звучал убедительно. – Я все понял. Произошла чудовищная ошибка… Я…

– Две минуты, – перебил его невозмутимый голос Надежды. Молоток продолжал отстукивать по столу, практически в унисон с сердцебиением Дэна, и каждый следующий удар намекал Самохину, что его жизнь неумолимо сокращается с каждой секундой.

– Понимаете, Надежда, дело в том… – Дэн судорожно откашлялся, с трудом подбирая подходящие слова. – У меня есть брат. Понимаете? Брат-близнец. Ничего не хочу сказать против него, но мы почти не общаемся. Я лишь знаю, что он… ну, в общем, не в ладах с законом. Он сидел в тюрьме за кражу!

– Две с половиной минуты.

– Он вполне мог сделать это, – сбивчиво произнес Дэн. На его лбу выступил холодный пот. – Я хочу сказать, что нужно позвонить Андрею, то есть моему брату. Понимаете?

Он хрипло задышал, видя, что молоток застыл в воздухе. Затем с силой опустился на стол. Тарелка с фруктами жалобно звякнула, с нее, не удержавшись, на стол скатилась груша.

– Время, – ласково улыбнулась Надежда, и Денис заплакал.

Ничего не вышло.

Она не поверила.

Женщина встала со стула и вдруг сделала шаг к комоду, на котором стоял телевизор. Она взяла небольшую фотографию, вертя ее в руках. Дэн хорошо помнил это фото, которое было снято двадцать два года назад, тогда ему с братом было по шесть лет.

– Это он? – поинтересовалась Надежда, ткнув пальцем с обгрызенным ногтем в Андрея. Дэн, щурясь, посмотрел на фотографию. Два одинаковых карапуза, и при внимательном рассмотрении разница чувствовалась лишь во взглядах. У Дэна – изумленно-наивный, к которому примешивалось любопытство. Андрей же смотрел исподлобья, нахохлившись, словно фотограф отвлек его от какого-то важного дела, но так и быть, ради семейного альбома он согласился снизойти для фото…

– Н-да-а… – протянула Надежда, возвращая фотографию на место. Она обошла стол и взяла в руки откатившуюся грушу. С подозрением осмотрела ее со всех сторон, словно выискивая некий изъян вроде черных точек, затем повернулась к Дэну:

– Впрочем, тот, кто выходил из моего дома, не носил очки. Может, ты и не врешь.

– Я же говорю вам, – воодушевленный этим предположением, затараторил Самохин. – Это наверняка был мой брат.

– Звони ему.

Дэн сглотнул вязко-липкий комок и, отдышавшись, произнес дрожащим голосом:

– Я не видел его три года. А что, если у него поменялся телефон? А если он меня не будет слушать?

На тонких губах Надежды заиграла хищная улыбка.

– Неудивительно, почему ты вырос таким тюфяком. «Если бы…» «Телефон поменялся…» Паникер хренов. Никаких целей, никаких идей. Не мужик, а тряпка ссаная.

Дэн смотрел на нее затравленным взглядом. Все, что ему хотелось, – это чтобы его оставили в покое, и эта страшная шизанутая тетка с гвоздодером убралась к чертовой матери из его дома. А философские изречения насчет мужской сущности пусть оставит при себе. Он и так сыт по горло сегодняшними приключениями.

– Звони, – повторила она. – Если он не ответит, мы поедем к нему домой.

– О боже, – стиснув зубы, простонал Дэн, потянувшись за мобильником, который притулился на краю стола.

– Только помни о своих яйцах, – подмигнула Надежда. – Если я почувствую, что ты дал своему братцу какой-то знак… сам знаешь, что будет.

Самохин молча щелкал клавишами в поисках нужного контакта.

Интересно, как Андрей отреагирует на его просьбу?!

«Если он вообще при делах».

Словно читая мысли молодого человека, Надежда добавила:

– Тебе придется придумать какой-то предлог. Поработай мозгами, чтобы он ничего не заподозрил.

– Это невозможно, – пробурчал Дэн, нажав кнопку «вызов». – Ни с того ни с сего – здрасте пожалуйста. Мол, тащи сюда какую-то бутылку.

– Не какую-то.

Голос Надежды похолодел.

– Делай свое дело. От этого зависит, увидишь ли утром солнце.

Они встретились взглядами. Дэн поймал кончиком языка каплю пота, скатившуюся со лба.

– Да, Дениска. Ничего просто так не бывает.

Он глубоко вздохнул, мысленно призывая все небесные силы отозваться на его молитвы. Пусть Андрей окажется на месте и возьмет трубку.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Андрей, братуха. Братишка.

«Что ты натворил, урод?! – напряженно думал Дэн, сжимая скользкими от пота пальцами телефон. – Что это за бутылка, которую ты спер и из-за которой меня вот-вот разорвут на части?!»

Пальцы еще крепче стиснули мобильник.

«Возьми трубку. Прошу тебя».

Он всю последующую жизнь будет примерным человеком. Он…

– Алло? – раздался хриплый спросонья голос.

– Андрюха? Привет, это я, – сказал Дэн, тщательно проговаривая слова. Ему казалось, что голос его звучит испуганно (да что там испуганно, он на грани истерики!), но он ничего не мог с этим поделать, Самохин и так себя едва контролировал.

– Кто это «я»? – насторожился Андрей.

– Это Дэн, – торопливо проговорил молодой человек. – Не узнал, что ли?

– Дэн? Ого…

В трубке повисла пауза, в ходе которой Дэн слышал только звук собственного сердца. Оно напомнило ему выловленную рыбку, которая, задыхаясь, бьется на горячих камнях.

– Я, наверное, сплю. Разбудите меня… Какими судьбами, Дэн? – поинтересовался Андрей, наконец осознав, что с ним разговаривает родной брат. Радости в его голосе не чувствовалось. Впрочем, Самохин и не рассчитывал на это.

– Понимаешь, Андрюх… – начал он, но брат не дал ему закончить фразу:

– Ты, кстати, мне торчишь двадцать штук. Не забыл?

Лицо Дэна приняло кислое выражение. Как он мог забыть? Точно, он занимал у Андрея тридцатку на плазменную панель, вернуть из одолженной суммы успел только десять. А про оставшуюся двадцатку он благополучно забыл. Не хватало сейчас еще и этого!

– Помню. Деньги можешь забрать когда хочешь. Но я сейчас по другому поводу звоню.

Он замялся, кусая губы.

– Ну? Че умолк-то? – послышался в трубке зевающий голос Андрея. – Я вообще-то уже спать собрался, мне завтра вставать рано…

– Видишь ли, Андрюх, – промямлил Дэн. Его взгляд случайно упал на Надежду. Она внимательно наблюдала за разговором и, поймав взгляд мужчины, легонько стукнула молотком по столу.

Тук.

И еще дважды – тук-тук.

Она оскалила испорченные зубы, и Дэн, представив, что через мгновение этот жуткий гвоздодер окажется в его глазнице или во рту, вжал голову в плечи.

– Я тебя ни хрена не слышу, брательник, – сказал Андрей. – Или ты срочно говоришь, на фига ты меня отрываешь от теплой постели, или я отключаюсь.

– Постой!

На доли секунды Дэн крепко зажмурился и тут же открыл глаза. Глубоко вздохнул и заговорил совершенно спокойным голосом:

– Андрюха, не спрашивай, но мне известно, что у тебя есть одна вещь. Ты нашел ее вместе с золотыми вещичками пару дней назад. Я прав?

– Ты… – Голос Андрея моментально охрип. – Какого хрена, Дэн? Ты о чем?

– Слушай. Здесь у меня один человек. Он родственник хозяина этого дома, но они не в ладах. Объяснять долго, но ему позарез нужна та самая бутылка, – выпалил Дэн на одном дыхании.

Андрей молчал, и Самохин едва сдерживался, чтобы не наорать на туго соображавшего брата.

«Сейчас он испугается и бросит трубку».

– За нее могут хорошо заплатить. Только скажи мне, что я не ошибся, Андрюха!

– Хм…

– Ты не избавился от нее? – с замирающим сердцем спросил Дэн.

– Пока нет. Слушай…

– Привози ее ко мне. Это шанс, Андрюх!

Андрей откашлялся, словно раздумывал над словами брата. Дэну казалось, что он слышит мозг брата – он тикал, словно часы, означая, что Андрей тщательно взвешивал все «за» и «против».

– Откуда тебе известно про бутылку? – негромко спросил он.

Дэн принужденно засмеялся. Скосил глаза в сторону Надежды. Она тоже улыбалась, ковыряясь в зубах и цокая языком. Дэн почувствовал рвотный позыв.

– Мы теряем время, – взяв себя в руки, сообщил он с нажимом. – Разве тебе не нужны бабки? На фига тебе этот «пузырь»? Бери такси и приезжай на мою дачу. Заодно получишь с меня долг. Адрес помнишь?

– Естественно, – проворчал Андрей. Не удержавшись, он спросил:

– О какой сумме идет речь? За мою находку?

Дэн криво улыбнулся – приманка схвачена. Осталось аккуратно подсечь рыбешку.

– Это не телефонный разговор, – уклонился он от ответа. – Могу сказать одно, человек надежный. Это в твоих интересах, в накладе не останемся.

Помедлив, Андрей произнес:

– Хорошо. Через час буду. – И странным голосом добавил: – Эта вещица довольно необычная. И я намерен поторговаться.

Связь прервалась, и Дэн без сил откинул голову на диван. Ему казалось, что из него выжали все соки.

– Молодец, – похвалила его Надежда. – Фантазер, едрить тебя за ногу. Тебе бы книжки писать. Или впаривать лохам сломанные пылесосы.

– Я что-то не так сказал? – с мукой в голосе проговорил Дэн.

Лицо женщины стало безжизненным.

– Ты только что предал своего брата. Ну да ладно, это не мое дело. Своя шкура ближе, – понятливо усмехнулась она. – Скажу одно. Если твой братик притащит с собой мусоров или группу поддержки, ты сдохнешь первым.

Самохин понурил голову.

Надежда поднялась со стула. Склонившись над Кристиной, она пощупала у нее пульс, хотя даже невооруженным глазом было видно, что та мертва. Уцелевший глаз медленно затягивался мутной пленкой, кожные покровы начали бледнеть.

Надежда хмыкнула, после чего резким движением сорвала занавеску, которой накрыла остывающее тело девушки. Странно, но после этого в какую-то долю секунды Дэн даже проникся уважением к ней.

– У тебя есть выпить, Дениска? – осведомилась она, надкусывая грушу. – Полагаю, что да. Ты ведь не чай сегодня вечером с подругой собрался пить, верно?

– Там, в холодильнике, – разлепил губы Самохин. – Шампанское и коньяк.

Несколько секунд женщина сверлила его своими темными колючими глазами.

– Оставайся на месте, – наконец сказала она, забирая со стола его мобильник. – Надеюсь, ты будешь себя хорошо вести.

С этими словами Надежда проворно вышла из гостиной.

Взгляд Дэна заметался по комнате. Убежать, пока ее нет?!

«Как убежать, дурень? С твоей раздолбанной ходулей ты едва ползать можешь…»

С этим сложно было не согласиться. И тем не менее Дэн решил попробовать. Закряхтев, он принялся спускать ступни вниз, но лишь его изувеченная нога коснулась пола, он заскрежетал зубами. Нет, убежать он не сможет.

Разбить окно? И что дальше? Только сквозняк устроит.

Взор молодого человека уткнулся в тарелку с фруктами. Если ее разбить, одним из осколков можно нанести серьезную рану…

«Ага, – мрачно подумал Дэн. – А потом получить гвоздодером по башке и уснуть навсегда».

После недолгих колебаний Самохин отверг эту идею.

Собственно, в любом случае что-либо предпринимать было поздно – в коридоре уже слышались тяжелые грохочущие шаги.

«Словно палач идет к месту казни».

Дэн горестно вздохнул.

Как там она сказала? Тюфяк? Ссаная тряпка?

Лучше не придумать. Он действительно неудачник по жизни.

Лузер, иными словами.

– У вас есть дети? – задала вопрос Надежда, держа в руках бутылку коньяка. Раскупорив ее, она сделала жадный глоток прямо из горлышка.

Дэн помотал головой.

– Вы что, больные? Или эти, как их… ну, которые принципиально не желают детей заводить?

Самохин промолчал. Он не испытывал ни малейшего желания дискутировать на данную тему, особенно в его нынешнем положении.

– А жена твоя где? – продолжала расспросы Надежда.

– Почему вы решили, что я женат?

Она ощерила гниющие зубы:

– Потому что это так. А эта истеричка – твоя любовница. Ты ведь не станешь этого отрицать?

– Не стану, – послушно сказал Самохин. Он шмыгнул носом. К чему все эти вопросы?

– Ну и где твоя благоверная?

– В гостях.

– Вот она обрадуется, когда сюда придет, – ухмыльнулась Надежда. Протянула бутылку Дэну: – Пей.

– Я не хочу, – поморщился Дэн. В сознании до сих пор вспышкой мерцало мертвое лицо Кристи, дырка вместо глаза, из которой все выползал и выползал багровый кисель. Поэтому одна лишь мысль о выпивке заставила его желудок скрутиться в узел, хотя еще пару часов назад он был бы не против пропустить рюмку для аппетита.

– Пей, я говорю, – потребовала женщина, и голос ее посуровел. – Только если ты попробуешь меня ударить этой гребаной хреновиной, я запихну ее тебе в задницу.

Деваться было некуда, и Самохин, вздохнув поглубже, отпил из горлышка совсем чуть-чуть. Прокушенный язык в ту же секунду обожгло, словно кипятком, и он закашлялся. Она с легкой улыбкой наблюдала за ним.

– Вы…

– Меня зовут Надежда, – напомнила женщина, забирая у него коньяк. – Наверное, уже слышал обо мне из прессы?

– Это вы сбежали из колонии?

– Было дело. Теперь-то уж чего скрывать.

Невероятно, но Дэн отчетливо различил в ее интонации безысходную тоску.

Набравшись смелости, он выдохнул:

– Надежда, вы собираетесь убить нас?

Лоб беглянки прочертили морщины. Она неторопливо села за стол, сцепив перед собой ладони с грязно-желтыми холмиками мозолей. При взгляде на ее толстые, огрубевшие пальцы, Дэну внезапно пришло в голову, что такими руками можно в костре угли ворошить.

– Я не знаю, – сказала она. – Говорю как есть. Все зависит от того, сдержит ли слово твой брат.

– Он скоро будет здесь, – поспешно проговорил Дэн. Даже слишком поспешно, отметил он с досадой.

– Не парься сейчас о том, что с тобой будет, – посоветовала Надежда. – От этого все равно ничего не изменится. Теперь от тебя уже мало что зависит.

Женщина сделала еще один глоток коньяка и понюхала грушу.

– Двенадцать лет не ела груш, – задумчиво произнесла уголовница и с осторожностью откусила крошечный кусочек.

– Можете съесть все, – предложил Дэн, указывая на фрукты.

Надежда хихикнула.

– Ты так галантен.

Самохин подумал о пицце, которая осталась в коридоре. Очевидно, его желудок тоже вспомнил о еде и заурчал с удвоенной силой.

– Не держи на меня обиду, – вдруг сказала женщина. – Ну, – она обвела своей большой рукой пространство гостиной, – вот за это все. Это называется судьба.

«Это называется полное дерьмо», – подумал про себя Дэн угрюмо.

– У тебя есть какие-либо домашние животные? – задала она вопрос, и Самохин недоуменно уставился на зэчку.

– Нет.

– Ты не любишь животных? – прищурилась Надежда.

Дэн обдумывал ее слова, машинально разглядывая огромную шишку на колене. Интересно, как теперь снять джинсы? Придется, наверное, разрезать материю…

«Какие джинсы, идиот, – прошелестел в его мозгу внутренний голос. – Сейчас приедет Андрей, она заберет у него бутылку, а вам обоим раскрошит черепа».

– Ну? Не молчи. Если человек молчит, ему есть что скрывать, – философски заявила Надежда. Ее глаза заблестели, и Дэн понял, что алкоголь уже ударил ей в голову.

– Я хорошо отношусь к животным, – осторожно произнес Дэн. – Но в силу сложившихся обстоятельств я… то есть мы с супругой… не можем держать их дома. У жены аллергия на шерсть, – закончил он виноватым тоном, будто бы аллергия была какой-то постыдной болезнью вроде триппера.

– Шерсть? – фыркнула беглянка. – Заведи рыбок. Попугая. Черепашку, наконец.

Дэн не стал ничего отвечать. Не доказывать же этой горилле с молотком, что вертел он этих черепашек с рыбками на пропеллере?! Вдруг у нее крыша сдвинута на каком-нибудь экологическом движении типа «Гринпис»?

Одновременно Самохин с тревогой думал, как поведет себя его брат, когда поймет, что он наврал ему про деньги за эту чертову бутылку. А может, Андрею удастся справиться с этой безум-ной обезьяной?!

Молодой человек искоса посмотрел на женщину, скользя изучающим взглядом по ее крепким плечам и мощным бревноподобным рукам. Нет. Против этого мастодонта у Андрея шансов почти нет, тем более он ни о чем не подозревает. Еще небось спешит и радуется в надежде срубить легкого бабла… Эх, все-таки нехорошо вышло. Да, они никогда особенно не дружили, но то, что сейчас сделал Дэн, обманув брата, – паскудство. Впрочем, в его ситуации выбирать не приходилось, и только это хоть немного успокаивало проснувшуюся совесть Самохина.

Но раз шансов против сбежавшей уголовницы у них нет, тогда что? Воображение моментально изобразило правдоподобную и красочную картину дальнейшего развития событий: Андрей привозит бутылку, эта психопатка убивает их обоих и спокойно уходит восвояси…

От этой мысли Самохину стало по-настоящему страшно.

– У тебя рядом с участком ошивается бездомный щенок, – между тем говорила Надежда, и в ее голосе звенели осуждающие нотки. – Ему от силы три месяца. Ему холодно. Он тощий, как скелет. Он хочет есть, Дениска. А ты тут в тепле, груши жрешь да бухло остужаешь в холодильнике.

Она переплела пальцы и похрустела костяшками.

– Тебе сложно дать голодной собаке кусочек колбасы? Или хотя бы корку хлеба?

Дэн совершенно растерялся.

«Точно, спятила. Зоозащитница, елы-палы…»

– Я обязательно покормлю его, как только все закончится, – неуверенно сказал он.

Надежда расхохоталась. Смех был хрипло-простуженным, словно карканье дряхлой вороны.

– Ты мне напоминаешь одного кренделя, который написал на потолке «Завтра начну новую жизнь», – отсмеявшись, произнесла она. – А каждое утро, просыпаясь, смотрел на эту надпись и с облегчением думал: «Ну вот, завтра и начну эту жизнь». И все у него шло своим чередом.

Самохин выдавил из себя нервную улыбку.

– Нужно жить сегодня. Понял, Дениска? Прямо сейчас. Вот сию же секунду. Живи и радуйся каждой мелочи, парень, – сказала беглянка, и улыбки на ее лице уже не было. – Мы слишком поздно спохватываемся, когда время безвозвратно ушло.

– Ок, – послушно сказал Дэн.

Надежда громко фыркнула, и Самохин подумал, что этой образине наверняка позавидовала бы лошадь.

– «Ок, ок», – передразнила она его. – Учи латынь, салага. В аду тебе английский язык не понадобится.

Она снова откусила от груши.

– Становится скучно. Расскажи мне что-нибудь, – предложила она, чем поставила Дэна в тупик.

– Э-э… О чем? – глупо хлопая глазами, спросил он, и Надежда пожала плечами:

– Да по барабану. Что-нибудь интересное. – Она снова отхлебнула коньяка. – Будешь?

Дэн завертел головой.

– Тогда рассказывай, – не унималась Надежда. – Расскажи про своего брата. По характеру вы тоже одинаковые?

– Гм… Нет.

Он потер уголок рта, сковыривая ногтем подсохшую корочку крови.

– Как-то в детстве нам с Андреем подарили машинки. Андрей свою тут же сломал или потерял, я уже не помню. Ему стало завидно, что я играю с машинкой, а он – нет. Он отнял ее у меня. Я стал с ним драться, но он меня ударил папиной линейкой. Железной. До крови.

Дэн перевел дух и показал пальцем на распухший, как помидор, нос:

– Вот, даже шрам остался.

– Ни фига не видно, – взглянув на него, сказала Надежда.

«Правильно, – с нарастающей яростью подумал Самохин. – Потому что там все кровью измазано. И все из-за тебя, долбаная сука».

– Почему ты позволил забрать у тебя машинку? Ведь она принадлежала тебе, – спросила уголовница, и Дэн не сразу нашелся, что ответить.

– Он был сильнее? Или ты просто испугался? – допытывалась Надежда.

– Наверное, второе, – вздохнул Самохин.

– Крутая история, – с усмешкой заметила она. – Особенно если учесть, что ее рассказал взрослый мужик, который наверняка имеет высшее образование и знает английский язык. Ты бы еще про курочку Рябу мне поведал.

– Уж простите, – не выдержал Дэн, с трудом скрывая сарказм. – Когда у тебя сломана нога, на полу труп подруги, а в нос постоянно тычут гвоздодером, особого вдохновения для историй как-то нет.

– Ладно тебе, не дуйся.

«Не дуйся, – мысленно повторил он за женщиной, вспоминая слова Кристи. – Бука-бяка. Колючий огурец…»

От этих воспоминаний его глаза наполнились слезами.

– А вот болото тут не надо разводить, – предупредила его Надежда.

– Почему бы вам просто не отпустить меня? – голос Самохина стал осипшим.

– Не будь идиотом.

– Вы сами слышали, как я разговаривал с братом. Он привезет вашу бутылку. Волноваться не о чем.

– Дай-то бог. И тем не менее. Твоя судьба решится после того, как я получу то, что по праву мое, – отрезала Надежда. – Если бы твой братец не тырил чужие вещи, сейчас бы ты обнимал свою девчонку, царство ей небесное. И не моя вина, что вы братья. Так уж вышло, что расхлебывать это дерьмо придется вам обоим.

Она глядела на него своими круглыми немигающими глазами, и, несмотря на сковывающий его панический страх, Дэн решил рискнуть и слегка изменить тактику.

– Надежда… вы меня извините, но вас ищут.

– Напугал ежа голой сракой. Ну и что? Ты хочешь что-то предложить?

– Да. Вы можете забрать все, что вам нужно. В моем бумажнике кредитка, на ней около сорока тысяч. Возьмите мою машину. Вы можете даже связать меня. Только не убивайте.

– Как вы все боитесь смерти… – криво усмехнулась Надежда, отпивая еще коньяку. – А ведь это не самое страшное в нашей жизни. Врубаешься, Дениска? Быть преданным – вот что самое страшное.

Дэн обратил внимание, что бутылка была уже наполовину опорожнена. Может, ему повезет, и она попросту отрубится? Тем более зэчка хлестала выпивку натощак – два укуса груши не в счет.

– Я больше не хочу слышать твое нытье, – продолжала женщина. – Повторяю, все решится, когда я получу от твоего брата бутылку.

– Да что ж это за бутылка такая волшебная? – пробормотал Дэн.

«Эта вещица… довольно необычная», – вдруг вспомнил он слова Андрея.

– Именно, волшебная, – вдруг просияла Надежда. – Читал Хоттабыча? Или про лампу Аладдина?

Самохин непонимающе глядел на нее.

– Конечно, читал. В детстве.

– Ладно, не бери в голову.

Несколько минут они сидели молча. На желтоватом лице Надежды проклевывались багровые пятна – видимо, сказывалось действие алкоголя.

– Она… эта бутылка, так важна для вас? – как можно спокойней поинтересовался Дэн.

Надежда подняла на него туманный взгляд.

– Ты знаешь, зачем я свинтила из зоны? – вместо ответа спросила она.

– Нет.

– Я хочу увидеть своего сына.

Дэн кашлянул, вспоминая увиденную им передачу по НТВ об уголовнице. О странной гибели ее сына и мужа.

– А разве…

– Знаю, о чем ты думаешь, Дениска. Мол, что я убила свою семью, так? Об этом ведь по всей стране журнашлюхи трубили.

«Мне вообще-то фиолетово», – подумал Дэн.

– Только я никого не убивала, – тихо промолвила она. – Ну, кроме охранника на зоне… Но у меня были основания. Меня поняла бы любая мать.

Еще один глоток.

– Скажи честно, Дениска. Я похожа на убийцу?

– Честно? – Самохин снова шмыгнул расквашенным носом. – Если честно, то да.

Надежда хохотнула:

– Я не ожидала от тебя другого ответа. Но все равно благодарю за честность.

– Я бы еще кое-что добавил, – осторожно сказал Дэн. – Если позволите. По вашим разговорам… ну, я имею в виду, что вы не похожи на уголовницу. У вас хорошо поставлена речь, в общем.

– Ты правильно заметил, – закивала Надежда, словно была польщена неуклюжим комплиментом заложника. – Я много читала, даже в застенках. И я всегда старалась дистанцироваться от блатной жизни. Меня бесит тюремный жаргон. Никогда не подчинялась законам зоны. Слава богу, у меня была сила постоять за себя. Тем более у меня была цель. Мой сын.

– Значит, ваш сын жив? И вы невиновны?

Помедлив, уголовница сказала, глядя в сторону:

– Перед законом – нет. Перед богом – да.

– Понятно, – сказал отсутствующим голосом Дэн. Очевидно, Надежда почувствовала равнодушие в его интонации.

– Ничего ты не знаешь, салага. Все, чего ты хочешь, чтобы я исчезла, испарилась, так?

– Так, – был вынужден согласиться Дэн. – А разве кто-то другой желал бы в моем положении чего-то иного?

– Потерпи немного. Скоро все закончится. Если, конечно, твой брат сдержит слово.

За окном яростно взвыл ветер, и Самохин непроизвольно посмотрел в окно. От дырки, оставленной пулей, во все стороны расползлись тоненькие трещинки. Дэн поежился, накинул на ноги покрывало.

– Холодно? – с сочувствием полюбопытствовала Надежда, и Дэн кивнул. – А ты когда-нибудь замерзал по-настоящему, а?

– Да нет вроде, – подумав, признался Самохин.

– Некоторые говорят, что умереть при замерзании легко. Но это не так. Когда наступает первая фаза охлаждения, организм увеличивает теплопроизводство. Убыстряется деятельность сердца, энергетические ресурсы истощаются. Усиление теплопродукции позволяет некоторое время сохранить нормальную температуру тела. Но энергетические запасы истощаются, и это равновесие вскоре нарушается. Температура тела начинает падать.

Дэн ровным счетом ничего не понимал.

– Зачем вы все это рассказываете?

– Жизненные функции постепенно угасают, – не обращая внимания на его реплику, монотонно говорила Надежда. – Замедляется частота сердечных сокращений и ритм дыхания. Изменяются функции центральной нервной системы.

Она сложила перед собой свои здоровенные руки, словно прилежная ученица.

– Не думай, что при замерзании быстро умирают. Этот процесс растянут во времени. Организм угасает не в результате отмирания собственно тканей, а по причине нарушения взаимосвязи между отдельными органами. У человека появляется озноб, мелкая дрожь, синюшный оттенок кожных покровов… Притупляются зрение и слух. И появляется страх.

Голос Надежды понизился.

– Человеку страшно, потому что он понимает, что умирает. И он не может ничего изменить. Безразличие к окружающему появляется у него лишь позже. Потом начинаются бред, галлюцинации, спутанность сознания, судороги. Затем начинается окоченение. При падении температуры тела ниже 25 °C наступает смерть.

В гостиной повисла пауза.

Дэн тоскливо считал про себя секунды, мысленно приказывая Андрею поднапрячься и побыстрее добраться до его дачи. Надежда водила своими толстыми пальцами по гвоздодеру, словно гладя некое домашнее животное.

– Ты хороший парень, Дениска, – внезапно произнесла она. Ее язык уже слегка заплетался. – Тебе немного мозги вправить, и все в порядке будет. Просто тебе нужна нормальная баба. Эта девушка, твоя любовница, она тебе не ровня. И судя по всему, с женой у тебя тоже ничего общего. Понимаешь, о чем я?

– Не совсем. Какое отноше…

– Я хочу, чтобы ты выслушал одну сказку, парень, – не дала ему договорить уголовница. – Я редко кому ее рассказывала. Но раз уж судьба свела нас, слушай.

– Надежда…

– Заткнись. Радуйся, что у меня неплохое настроение. Ты ведь не хочешь его мне испортить? – вкрадчиво поинтересовалась она, и в это мгновение на лице уголовницы проступило ее второе «я» – жестокое, свирепое, с исступленно сверкающими глазами и задранной вверх губой, как у взбесившейся собаки. – Не хочешь?!

– Нет, – пискнул Дэн, холодея. Искалеченное колено тут же отозвалось ноющей болью – уж что-что, а оно было хорошо знакомо с плохим настроением незваной гостьи.

– Тогда слушай, – прошелестела она. – Тем более вряд ли ты кому-либо ее когда-нибудь перескажешь. Это история о холодном сердце.

– Вроде «Снежной королевы»? – попытался улыбнуться Дэн, но, глянув в серьезное лицо Надежды, понял, что шутка не прокатила.

– Жил-был на свете мальчик. У него была мама. Папа у них умер – он бегал с мальчиком по утрам, и однажды у него просто остановилось сердце, хотя ему было всего сорок два года. Мама с мальчиком остались одни. Правда, потом мама встретила нового мужчину, и через некоторое время они поженились. Мальчику не очень нравился новый папа, но он хотел, чтобы мама была счастлива, и поэтому не показывал своих чувств.

Как-то раз их пригласили в гости родственники, которые жили в Якутии. У нового папы мальчика там было много знакомых, и, когда они приехали, им устроили отличный прием. Они катались с высокой горки, бегали на лыжах, ездили на снегоходах, строили снежную крепость… Но однажды они решили пострелять из пневматических ружей, как в тире. Стреляли по банкам. А мальчик очень хорошо стрелял – он с шести лет ходил с родным папой в тир. Он выбил все банки, но пули еще оставались, и ему стало скучно. Мальчик начал гулять с ружьем. Неожиданно он увидел на ветке птичку. Он подумал: «А что будет, если я выстрелю?»

Дэн терпеливо слушал, про себя размышляя, где сейчас находится Андрей. А вдруг он догадается заглянуть в окно? Тогда он увидит его и эту сбрендившую бабищу, прикинет, что к чему, и тотчас же сообщит в полицию!

– …он выстрелил, – продолжала рассказ Надежда. – Птичка упала на снег. Она была еще жива и дышала. Мальчик долго смотрел на нее, чувствуя внутри какое-то непонятное ощущение – смесь волнения и возбуждения. Он наступил на нее, раздавив. Потом мальчик посмотрел на деревья. Птичек было очень много. Намного больше, чем пуль в его кармане. Он начал стрелять по ним, постепенно углубляясь в лес. Он стрелял не потому, что собирался принести их домой и попросить маму приготовить из них блюдо. Он убивал их просто так. Птички падали замертво. А мальчик уходил все дальше, пока не исчез из виду.

Надежда провела рукой по своим жестким, коротко подстриженным волосам.

– Его искали всю ночь. Нужно сказать, что температура зимой в Якутии достигает —30 °C. Выжить ночью в лесу невозможно даже взрослому человеку, а уж десятилетнему мальчику и подавно. Мама и новый папа мальчика с ног сбились, но он как сквозь землю провалился. Для поисков из города прилетел вертолет со спасателями. Ребенка нашли только утром. И он был жив.

– Этого не может быть, – вырвалось у Дэна.

– Не может, – не стала спорить Надежда. – Это ведь сказка. Просто сказка. Но это не важно. Мальчик выглядел совершенно здоровым и все время говорил о каком-то белом котенке, который грел его всю ночь, сидя на его груди. Что это за котенок и откуда ему было взяться в лесной глуши – никто объяснить не мог. Да и не хотел, в общем-то, все списали на бред. Но котенок котенком, а куда более важным казался другой вопрос – как выжил мальчик?! Впрочем, этот вопрос тоже повис в воздухе. Мальчика доставили в больницу и стали отогревать. И тут началось необъяснимое. Он стал кричать, до хрипоты. Пот с него лил градом, он рыдал, визжал, хрипел, и мама жутко испугалась. Врачам с трудом удалось измерить ему температуру. Градусник показал 32. Все были в растерянности. Врачи настаивали на госпитализации, но мама, испугавшись, забрала его домой. Дома началось то же самое. Мальчик плакал, что ему больно и жарко, он кричал, что умирает. Он был весь в поту. Мама измерила ему температуру и была в шоке – она понизилась еще на два градуса. Мальчик превращался в кусок замороженного мяса.

Надежда потянулась к коньяку. Сделав глоток, она закашлялась.

– С мальчика постоянно текла какая-то жидкость. И до мамы дошло страшное понимание того, что произошло. К тому времени температура ее сына была около 15 градусов, и он был без сознания. После этой странной ночи в лесу мальчик не мог жить в нормальных условиях. Они с мужем спустили ребенка в подвал, где было холодно, и ему сразу стало хорошо. Они оставили его там. Иначе он просто растаял бы и превратился в лужу.

Медленно потекли дни.

В этом доме жила старая мама нового папы мальчика. Она часто болела, была ворчливой и не любила маму. Постепенно все привыкли к этому положению, но в конце концов новому папе все надоело. Он все чаще намекал маме, что нужно что-то предпринять, ведь не могут же они всю жизнь сидеть в этом доме. У каждого из них была работа, их друзья остались в городе, да и мальчику нужно было ходить в школу. Но мама была против – ее сын мог умереть в тепле. Она каждый день спускалась к нему в подвал, в шубе и теплых сапогах. А мальчик сидел на скамейке в одной майке и шортах. И чувствовал себя превосходно. Мама пыталась всячески разнообразить его жизнь – внизу стоял телевизор, он читал книги и рисовал. Мама делала с ним уроки, чтобы он хоть как-то развивался.

«Что она несет?» – обескуражено подумал Дэн.

– Мама и новый папа мальчика начали ссориться. Но выхода не было – даже если ребенка можно было привезти обратно в город, ему пришлось бы жить в холодильнике. Как-то мама вспомнила о белом котенке, о котором говорил ее сын. Она подумала, что все дело в нем. Она начала расспрашивать местных, и однажды какая-то старуха рассказала ей одну историю. Как однажды, много лет назад, одной девочке подарили белого котенка. Девочка была злой и капризной. Вскоре ей надоело играть с котенком, и она решила узнать, насколько он живуч. К ней пришли подруги, такие же испорченные девочки, и они втроем продолжили мучить котенка. Они жгли его спичками, поливали кипятком, тыкали иголками, подвешивали за лапы… Наконец, им это наскучило, и они засунули котенка в морозилку. Они быстро забыли о нем и ушли гулять. Котенок долго мяукал, он царапался, просясь наружу, но его никто не слышал. Он умер. Вернувшись, девочка вспомнила и открыла морозилку. Ей не было жаль котенка. Она просто выбросила его в мусоропровод. А через три дня все три девочки, которые издевались над котенком, умерли. С тех пор в здешних краях существует поверье – если кто-то ради удовольствия причинит вред животным, жди беды.

Надежда умолкла, с задумчивым выражением лица пощипывая мочку уха. Дэн наконец заинтересовался рассказом и с внимательным видом ожидал продолжения.

– Поговаривали, что к этим людям всегда приходил котенок. После этого их сердца превращались в кусок льда. Но у наказанного человека оставался последний выход. Он мог растаять, но должен был сделать это по своей воле. Тогда его душа переродится в какое-то животное. Причем не в домашнюю канарейку или аквариумных рыбок, а в помойного пса или кота. В уличного голубя, в которого злые мальчишки могут кинуть камнем. В голодного пони у метро, которого держат в вонючем хлеву и в лучшем случае кормят черствым хлебом. Понимаешь, Дениска? В животное, для которого каждый день – борьба за существование.

Душа человека должна была пройти все эти тяжелые испытания на своей шкуре. В то время как его плоть – растаявшая, мутная жижа – остается в мире людей. Если плоть сохранить, пусть даже хотя бы какую-то ее часть, а душа того, кто издевался над животным, очистится, то через какое-то время он может снова стать тем, кем был, то есть человеком. Сроки очищения могут быть самыми разными. От трех дней до бесконечности, хоть до самой смерти.

Дэн медленно переваривал услышанное. Что она хочет этим сказать?

– С тех пор мама потеряла сон. Она пыталась поговорить с сыном, но он молчал, и она не знала, что делать. Вытащить сына наверх и позволить ему превратиться в воду? А что потом?! А вдруг он никогда не станет человеком?

«Пусть лучше ледяной, но он рядом», – пыталась успокоить себя она, но сомнения все чаще и чаще посещали ее.

Между тем у мамы окончательно испортились отношения мужем. Теперь их новый папа уже ничего не хотел, ему все надоело, и он все настойчивей требовал от мамы убираться из дома вместе со своим, как он говорил, «мороженым окороком». Он хотел развода с мамой и больше не желал ничего слышать о мальчике.

Надежда уперла локти в стол и направила взор своих темных глаз на Дэна, который застыл, словно обездвиженный.

– Все произошло очень быстро. Судя по всему, папа хотел убить мальчика. Ночью он спустился в подвал с топором. Что там случилось, остается только гадать. Но вышел наружу только мальчик. Папу позже нашли в подвале, он был заморожен до самых костей. Мальчик пришел к маме, держа в руках свою руку – папа все-таки успел отрубить ее перед своей смертью.

«Мама, просыпайся», – позвал мальчик.

Мама открыла глаза. Она увидела сына, под его ногами уже стали скапливаться маленькие лужицы. И они увеличивались.

Ей стало страшно.

«Беги вниз!» – закричала она и вскочила с постели.

«Нет, – сказал мальчик. – Я видел сон. Мне… нужно попробовать».

Он стоял и сжимал пальцами собственную руку, с которой капала жидкость. Лицо его было бледным и серьезным.

«Сохрани меня. Я очень тебя люблю. А наш новый папа нас не любил. Он умер сам. Его погубило собственное сердце. Оно было холодным».

Мама упала на колени перед сыном. Он весь сочился влагой и быстро уменьшался в размерах. Его глаза уже поплыли, носа не было видно, а рот превратился в едва видимую щелочку.

«Я люблю тебя», – прошептал он.

Мама закричала. Она попыталась взять в руки мальчика, но он просто развалился в ее руках, как мокрый снеговик.

Мама плакала, ползая на коленях. Она целовала то, что осталось от сына, ей казалось, что она чувствует запах своего любимого мальчика.

«Сохрани меня», – вспомнила она слова сына.

Через несколько минут все было готово.

Надежда подняла голову, уставившись на часы.

– Твоему брату стоило бы поторопиться, – заметила она.

– Он придет, – с трудом разлепил губы Дэн.

– Я очень на это рассчитываю, – осклабилась уголовница. – Хочешь знать, что было дальше? – Не дожидаясь ответа, она продолжила: – Мама спрятала мальчика в бутылку. Спросишь, каким образом? Ты когда-нибудь вытирал мокрый пол? Тряпкой хоть раз пользовался, белоручка?

Дэн уныло молчал.

– Мама сохранила своего мальчика. И она увезла его домой. Она чувствовала его. Она разговаривала с ним. Она плакала, говоря, что любит его и ждет. Она стала по возможности помогать животным. Перечисляла деньги в приют. Кормила голодных собак и кошек.

Надежда вздохнула.

– Когда нашли мертвого папу в подвале, его старая мать во всем обвинила маму мальчика. Маму сначала хотели посадить в сумасшедший дом. Потом провели несколько экспертиз и отправили в тюрьму. На суде решили, что это она виновата во всем. Но все это время она ждала тот день, когда сможет вернуться к своему сыну. Потому что она верила в легенду о котенке. Наверняка ее любимый мальчик выдержал все испытания.

Надежда убрала локти со стола, задев при этом бутылку с коньяком. Она с негромким стуком упала на ковер, не разбившись, и остатки коньяка вылились на ковер.

– Не следовало мне пить, – медленно проговорила она, откидываясь на скрипнувшем стуле назад. – Ну, как тебе сказка, парень? Че задумался? На размышления навело, да?

Дэн не успел даже подумать над ответом, так как в дверь настойчиво зазвонили, и они с Надеждой одновременно посмотрели друг на друга.

– Моли бога, Дениска, чтобы это был твой брат, – хрипло сказала уголовница, но Самохин только икнул в ответ.

– И забудь об этой истории. Ты все равно ни хрена не понял, – глухо промолвила она. – Не напрягай резинку в своей башке – уши отвалятся.

Встала и вышла в коридор. Менее чем через минуту женщина втолкнула в комнату Андрея. Он растерянно улыбался, явно не ожидая такого поворота. Увидев Дэна, он немного приободрился:

– Самохин? Ты чего тут учудил, засранец? Кто это? Твоя жена? Че она такая грубая?

С этими словами он кивнул в сторону Надежды, которая, чуть наклонив голову, хмуро изучала молодого человека, словно перед ней стоял какой-то необычный таракан.

– И что у вас там за толстяк в коридоре в красной шапочке? – продолжал сыпать вопросами Андрей. – Я, наверное, сплю. Разбудите меня.

Дэн вполголоса выругался – у него совсем вылетело из головы, что в доме до сих пор валяется разносчик пиццы.

– Давай сюда, – потребовала Надежда, протягивая руку к Андрею. – А то я тебя сейчас так разбужу, что башка в задницу провалится.

– Что у вас тут, вечеринка?! – нервно хихикнул Андрей, маленькими шажочками пятясь назад. – Эй, убери лапы! – воскликнул он, отталкивая в сторону скрюченные пальцы зэчки.

– Андрей, прости. Отдай ей бутылку, – избегая встречаться взглядом с братом, попросил Дэн. – Или нас убьют.

Несколько секунд Андрей смотрел на женщину с чувством тревоги, которую постепенно вытесняла злость.

– Отдай! – рявкнула Надежда.

– Да пожалуйста, – сквозь зубы проговорил Андрей. Он вытащил из внутреннего кармана бутылку водки и протянул ее женщине.

Глаза Надежды сверкнули испепеляющей яростью.

– Шутим, да?

– В чем проблема? Дэн сказал, приезжай с бутылкой, и я…

Закончить он не успел, так как громадный кулак, словно кувалда, снес его с ног. Лязгнули челюсти. Удар был такой силы, что ступни Андрея на мгновение оторвались от ковра, и он плашмя грохнулся на спину, разбросав в стороны руки.

– Падла! Сучара, тварь! – зарычала Надежда, ее ноздри с ненавистью раздувались. Она подняла с пола выроненную Андреем бутылку водки и запустила ее в мерцающий экран телевизора. Осколки стеклянной шрапнелью разлетелись по всей комнате. Уголовница ринулась к поверженному телу.

– Вы, я вижу, очень веселые ребята, – тяжело дыша, проговорила она. – Короче, вы сами напросились…

– Не убивайте его! – завопил Дэн. Он с отчаянием повернул голову в сторону окна. – На помощь! Помогите!

– Заткнись! – заревела Надежда. Она схватила с тарелки яблоко и швырнула его в Дэна, попав ему по лбу. Тот мгновенно заткнулся, ошарашенно выпучив глаза.

– Еще одно слово, и вместо яблока будет молоток, – пообещала уголовница.

Она принялась торопливо обыскивать неподвижное тело Андрея и вдруг возбужденно хрюкнула. Порвав «молнию», она распахнула куртку мужчины, и через секунду в ее руках была большая бутылка, в которой плескалась темная жидкость.

Надежда медленно поднялась на ноги, с благоговением глядя на нее. Затем прижала ее к груди. Некрасивые губы уголовницы тронула умиротворенная улыбка.

– Все хорошо, – прошептала она, качая ее, словно младенца. – Илюшенька…

Дэн, завороженный безумным зрелищем, не отрывал от нее взора. Если он останется жив, то обязательно напишет об этом. Рассказ или, может, даже роман. Не упуская ни малейшей детали.

Она поставила бутылку на стол. Затем, спохватившись, снова прижала ее к себе. Повернулась к Дэну.

– Я видела сон.

Андрей заворочался на полу, издав стон.

– Это был хороший сон, – шепотом говорила Надежда. – Я видела Илюшеньку, а на его коленках сидел котенок. Белый котенок. И мой сын гладил его. Понимаешь? Они помирились, Илюша прощен. И срок. Срок наступил. Я, как мать, это почувствовала. У Илюшеньки день рождения завтра. Точнее, уже сегодня, – поправилась она, бросив беглый взгляд на часы. – Ему будет 22 года… он станет совсем взрослым… Через несколько часов. И тогда… все решится. Поэтому я и сбежала.

Дэн сидел, словно изваяние, не в силах пошевелиться. Все происходящее казалось ему непрекращающимся кошмарным бредом.

Надежда толкнула ногой Андрея.

– Поднимайся, козел.

Качаясь, словно контуженный, мужчина выпрямился, потирая челюсть. Изо рта текла струйка крови. Надежда толкнула его на диван к Дэну, затем прищурилась, переводя внимательный взор с одного на другого.

– И правда, в натуре, братья. Как поется, Биба и Боба – два долбо…ба.

– Это кто, Дэн? – охрипшим голосом произнес Андрей, подвигав челюстью из стороны в сторону. Потом коснулся затылка и скривился. – Давно у вас так гостей встречают?! Я все-таки сплю. Разбудите ме…

– Если бы ты не стал валять дурака, ничего бы не случилось, – перебила его Надежда. Она вновь подняла перед собой бутылку с черной жижей. Слегка взболтнула ее. Нахмурилась.

Андрей ущипнул за руку брата, и когда тот поднял глаза, он красноречивым взглядом показал на стул. Дэн плотно сжал губы, видя, как брат немного переместился влево. Что он задумал?

Надежда продолжала прожигать взглядом бутылку. Потом зачем-то обнюхала пробку. По ее крупному, мужеподобному лицу проскользнула смутная тень понимания.

Андрей подвинулся еще немного. Женщина этого не видела. Она гладила стеклянную поверхность бутылки, что-то беззвучно шепча и хмурясь.

Когда она повернулась, в ее лице не было ничего человеческого. На братьев, злобно сопя, пялилась оскалившаяся морда зверя, и этот зверь был в неистовстве.

Она схватила «розочку» от бутылки, которую разбила об телевизор минуту назад.

– Это… не мое… Отрежу вам… Головы… – Слова с трудом вываливались изо рта зэчки, словно каждое из них было камнем, обмотанным колючей проволокой. – Не… мое…

Внезапно запиликал мобильник Дэна, который он оставил на столе, и она инстинктивно опустила голову на звук.

Пихнув в бок Дэна, Андрей скатился на пол и, схватив стул, с силой опустил его на голову уголовницы. Надежда пошатнулась, с недоумением уставившись на Андрея. Без особого труда она вырвала стул из его рук и отшвырнула его в сторону. Тот пальцами нащупал гвоздодер, который лежал на столе. Телефон продолжал надрываться, и, судя по сигналу вызова, звонила Люда, жена Самохина.

– Смотри сюда, сука! – неожиданно гаркнул Дэн, и, смахнув фрукты с тарелки, метнул ее в Надежду. Ему повезло – ребро посудины с тяжелым стуком врезалось в бровь женщины. Хлынула кровь, и она с изумлением коснулась рассеченной брови. Сзади, как привидение, возник Андрей, и в ее голову с хрустом вошел V-образный наконечник бойка гвоздодера.

Надежда зашаталась.

– Зачем? – озадаченно спросила она. Лицо мгновенно залило кровью. Андрей опасливо отодвинулся назад. Женщина, спотыкаясь, шагнула вперед. Задела локтем сервант, разбив стекло, на пол одна за другой посыпались сервизные чашки. Надежда попыталась вытащить застрявший в черепе молоток, но у нее ничего не вышло, сквозь стиснутые зубы вырвался хрип. Она приближалась к Андрею, и тот, перемахнув через стол, метнулся к окну.

– Убей ее!! – срывая голосовые связки, провизжал Дэн.

Надежда приближалась. Она быстро слабела, но все еще излучала звериную силу.

– За… зачем, – булькающим голосом спросила она, – обманул?

Андрей схватил громадный горшок с кактусами, стоявший на подоконнике.

– Илю… – начала говорить Надежда, но слова так и остались невысказанными, так как Андрей обрушил на ее лицо горшок. Он раскололся надвое, обсыпав грудь и плечи женщины бурой землей. Еще несколько секунд она стояла, безвольно вытянув вдоль тела громадные руки и сутулясь, как обезьяна, затем без звука свалилась прямо на труп Кристины.

– Твою мать, – вырвалось у Андрея. Он вытер пот со лба. Затем посмотрел на торчащую из-под туши уголовницы изящную ступню Кристи:

– А это кто?

Дэн закашлялся и вяло махнул рукой.

– Долго объяснять.

– Что это за слониха? Зачем ты впустил ее?! Уже одной бабы не хватает, решил поэкспериментировать?

– Долго объяснять, – тупо повторил Дэн.

Снова затрезвонил телефон, и он смог наконец взять трубку.

– Але. Да. Привет. Я? – растягивая слова, говорил он. – Я на даче. А что? Как дела?

Дэн обвел бессмысленным взглядом комнату.

– У меня все нормально.

«Да уж. Полный разгром и два трупа. Еще один, судя по всему, в коридоре – все ок, ребята. Бывают в жизни огорчения, ла-ла-ла…»

Он облизал губы и издал истеричный смешок.

– Может, не надо? Але?

– Кто это? – с подозрением спросил Андрей, когда его брат швырнул телефон на стол.

– Моя манда. Люда, жена то есть, – безмерно уставшим голосом сказал Дэн. – Она едет сюда. К подружке приехал муж и разогнал девичник.

– Какой девичник?

– Долго объяснять.

Андрей смахнул со лба слипшиеся от пота волосы.

– Ты мне деньги вроде собрался вернуть, Дэн. Так приятно осознавать, что у меня есть порядочный и честный брат, на которого всегда можно положиться.

Самохин непонимающе смотрел на близнеца, затем его глаза расширились. Он разевал рот, тыкая пальцем за спину, и Андрей, чувствуя неладное, обернулся.

Надежда медленно выпрямлялась. С вытаращенными глазами и блестящим от льющейся потоком крови лицом она выглядела как зомби из жерла преисподней. Встав на колени, она поползла к дивану, открывая и закрывая рот, словно шкатулку – крышка открылась, крышка закрылась… Гвоздодер торчал из пробитого черепа, подрагивая при каждом движении беглой заключенной.

– Нет… Нет, нет, – не веря своим глазам, забормотал Дэн.

Из глотки Андрея вырвался клекот. Трясущимися руками он взялся за валяющийся на ковре кактус. Раздирая пальцы в кровь, он ткнул им в лицо Надежды. Она моргнула. Андрей навалился на нее. Вереща от боли и напряжения, он пытался запихнуть кактус в раззявленный рот Надежды. Неожиданно огромные руки женщины сомкнулись на шее молодого человека. Андрей захрипел, но тем не менее продолжал с усилием проталкивать кактус дальше, пока он, разорвав губы мычащей зэчки, не втиснулся ей глубоко в глотку. Она мотала головой, как отряхивающаяся от воды собака. Но хватка ее не слабела, и лицо Андрея стало лиловым.

– По… по… помоги, – прохрипел он.

Дэн лихорадочно оглядывал комнату. Его полубезумный взгляд остановился на рогах косули на деревянном медальоне, который им в свое время отдал отец Люды – они висели на стене чуть левее часов. Стараясь не думать о стреляющей болью ноге, Дэн пополз к ним. Когда ему удалось сорвать со стены рога, Андрей уже не звал на помощь, а еле слышно сипел, звук напоминал воздух, выходящий из пробитого футбольного мяча.

Закусив до крови губу, Дэн скатился на пол. Бедное колено задело ножку стола, и он взвыл, чуть не потеряв сознание – теперь помимо торчащего в ноге шомпола ему чудилось, что в его несчастное колено насосом закачивают серную кислоту. Превозмогая дикую боль, он пополз к копошащейся окровавленной массе.

Лицо Андрея было уже синюшного оттенка, его глаза с полопавшимися сосудами закатились.

Всхлипывая, Дэн вцепился в мокрые от крови волосы Надежды и, ухнув, из последних сил ударил, метя в горло. Изогнутый рог распорол шею, и Надежда задергалась в агонии. Наконец ее хватка ослабла, и Андрей откатился назад, кашляя и хрипя.

Дэн ударил снова, увеличивая рану на ее могучей шее. Лопнула артерия, и тугая струя крови забила фонтаном, тут же превратив лицо мужчины в алую маску. Его глаза полезли на лоб, когда он увидел, что Надежда, булькая и отхаркиваясь, пытается приподняться. Она взмахнула рукой, ударив Дэна в живот, и тот покачнулся, закашлявшись. Он не верил своим глазам. Господи, да когда же она умрет?! Ни одно живое существо не может двигаться после таких ран!!

«Она бессмертна?!»

– Сдохни, сука! – рыдая, вопил он. Он взялся за рукоятку гвоздодера, начав дергать его изо всех сил туда и обратно. Надежда пронзительно вскрикнула.

Андрей взял бутылку с черной жидкостью, которая упала во время схватки, и, взревев, обрушил ее на голову женщины, представлявшую собой к тому времени бесформенный комок слипшейся крови и волос. Бутылка разбилась только после третьего раза, и черная жижа залила искаженное в гримасе лицо женщины.

– Сдохни, сдохни… – хрипло, как мантру, повторял задыхающимся голосом Дэн. По его глазам бежали слезы. Он тыкал и тыкал рогами косули в развороченное горло Надежды и уже сквозь дыру видел краешек кактуса… пока на его плечо не легла рука брата.

– Все.

Дэн моргнул. Вытер руками воспаленное, пульсирующее лицо.

Надежда лежала неподвижно, развороченная голова женщины была залита черной смесью вперемешку с кровью. Ее глаза медленно тускнели.

Самохин без сил растянулся на полу.

Андрей плюхнулся на диван. Достав из кармана сигареты и зажигалку, закурил, после чего начал с невозмутимым видом вытаскивать из пальцев колючки от кактуса.

– У тебя йод есть, Дэн?

– Здесь?

– Конечно, здесь, дуралей.

– Здесь нет, – отозвался Дэн. Он смотрел на потолок. Даже он был забрызган кровью. – Дома есть.

– Понятно, – заключил Андрей, вытаскивая зубами застрявшую под ногтем последнюю колючку. Он сморщился и сунул палец в рот.

– Я, наверное, все-таки не сплю. Что тут было, Дэн? Только не втирай мне, что это долго объяснять.

– Она… сказала, что ты забрал… из ее дома эту говенную бутылку, – едва ворочая языком, произнес Дэн. Ему стоило неимоверных усилий приподняться и отползти подальше от трупа Надежды. Даже мертвая, она внушала ему безотчетный ужас.

– Ну, забрал. Ты-то тут при чем? – выпуская дым, спросил Дэн.

– Идиот. Мы же близнецы. Она… приняла меня за тебя. Сука, разбила мне очки.

– А-а-а, – протянул Андрей. Он еще раз скептически оглядел гостиную. – Ты мудак, Дэн. Не мог ничего лучше придумать, когда мне позвонил? А если бы она меня тут пришлепнула?

– Я мудак? – задохнулся от возмущения Дэн. – Это ты дятел сраный! Это все из-за тебя!!! У меня был выбор?!

– Ну, в общем-то, ты прав, – спокойно кивнул Андрей. – Я тоже, наверное, так поступил бы на твоем месте. Ладно… Кстати, где мой долг? Ты сказал, что вернешь его.

– Долг? – переспросил Дэн.

– Двадцать штук, – терпеливо напомнил ему брат.

Дэн тяжело вздохнул.

– Давай в другой раз. Сейчас как-то не до этого.

Андрей усмехнулся и посмотрел на свои окровавленные руки.

– На неделе встретимся. Только не у тебя дома. Ты парень неплохой, но твои сюрпризы меня немного напрягают. Ладно.

– Что «ладно»?

– Я помою руки и сваливаю отсюда, – пояснил Андрей, вставая с дивана.

Дэну показалось, что он ослышался.

– Как?!

– Очень просто. А ты что, хотел меня чаем угостить?

– Нет, постой, – захныкал Дэн. Скрипя зубами от боли, ему удалось взгромоздиться на стул. – Ты ведь не оставишь меня тут? Как я один тут справлюсь?! Что мне делать со всем этим?!!

Андрей развел в стороны руки.

– Братишка, ты уж извини, но ты сам влип. Не впутывай меня в свое дерьмо. Братство братством, а табачок врозь.

Он потушил окурок о ножку стола и, подумав, сунул его в карман.

Нефиг тут уликами разбрасываться, – пронеслось у него в голове.

Он вышел из комнаты.

Дэн заплакал (тюфяк): «Я лузер».

Послышался звук льющейся воды, и через пару минут Андрей заглянул в комнату.

– Когда придут менты, не нужно приплетать мое имя, ладно? У меня и так хлопот с ними хватает. На мне еще условный срок висит.

– Зачем ей была нужна бутылка? – хрипло спросил Дэн. – Что в ней было?

Андрей беспечно пожал плечами.

– Откуда мне знать. Она же двинутая, ежику понятно. Ну, все, пока. Не кашляй.

С щемящим сердцем Дэн слышал, как хлопнула дверь. Все, он один.

Один, с искалеченной ногой, распухшей рукой, сломанным носом и тремя трупами в доме.

Что делать?!

Он громко выматерился. Ему хотелось выть и лезть на стенку, и если бы не нога, он наверняка бы взобрался туда.

Звонить в полицию? И что он скажет? Он весь в крови, как будто только что со скотобойни! Да его сразу в «обезьянник» кинут как подозреваемого!

Ковыляя, он вышел в коридор. Курьер все так же лежал в коридоре, раскидав в стороны руки и ноги, словно загорающий на пляже. Бурча что-то себе под нос, Дэн присел и потрогал его лоб. Теплый.

Самохин приложил ухо к груди мужчины, и из его глотки вырвался вздох облегчения – разносчик пиццы был жив. Просто в глубокой отключке. Ему повезло, что удар молотка смягчила шапка.

«Оттащу его на кухню, – пришла ему в голову мысль. – Если Люда увидит его сразу, как войдет, визгу не оберешься. Ее нужно подготовить…»

Когда он, пыхтя и отдуваясь, приволок грузное тело на кухню, пот лил с него в три ручья, а сердце от перенапряжения разрывало грудь. Дэн ощущал себя на грани потери сознания. Он включил кран и смыл с рук кровь. После этого, подтаскивая больную ногу, зашел в спальню, где поменял заляпанную кровью футболку.

«Надо звонить ментам», – безостановочно стучала в его черепе мысль. Чем дольше он тянет с этим, тем больше будет вопросов у следователя, почему он так медлил с вызовом полиции.

Он услышал, как к дому подъехала машина.

Люда?

Дэн бросил взгляд в зеркало. На него, слепо помаргивая, смотрело помятое и бледное лицо до смерти перепуганного и безвременно состарившегося мужчины.

«Все будет хорошо».

Он плотно закрыл гостиную с кухней и, хромая, вышел в коридор.

Входная дверь распахнулась, и Люда стремительно влетела в дом.

– Ты что, напился, Самохин? – бросила она, едва взглянув на него. При этом от нее самой разило спиртным, и она была явно чем-то озабочена.

– Я выпил немного коньяка, – сказал Дэн, наблюдая за женой. – Люда, у меня к тебе разговор.

– Потом, – отмахнулась она. Пошатнулась, неуклюже снимая высокие сапоги. – Машка сучка… Не могла со своим женихом договориться… И еще. У нас небольшая проблема. – Она икнула и посмотрела Дэна. – Что у тебя с носом, Самохин?

– Свет вырубили, в дверной проем не вписался, – зачем-то соврал Дэн. Он нервно потер ладони. – Что за проблема?

– У нас там у забора какая-то псина ошивалась, я ее переехала нечаянно, – скривившись, произнесла Люда. Снова икнула. – По-моему, насмерть. Надо будет машину утром помыть, Самохин. И это… что от нее осталось… выбросить куда-нибудь. Там все всмятку. Фу. Бе-е-е…

Дэн остолбенел.

«Тебе сложно дать голодной собаке кусочек колбасы? Или хотя бы корку хлеба?» – зазвучали где-то над ухом укоряющие слова Надежды.

– Ты не должна была садиться пьяной за руль, – сказал он, но жена едва ли слушала его. Покачиваясь из стороны в сторону, она направилась в спальню и вышла оттуда в халате.

– Я хочу искупаться. Меня всю трясет, – заявила она. – У нас есть что-нибудь выпить?

– Шампанское, – машинально отозвался Дэн. Люда чмокнула его в щеку, обдав запахом вина, и шмыгнула в ванную.

Самохин растерянно посмотрел ей вслед.

– Говоришь, переехала нечаянно? – пробормотал он.

Значит, разговор насчет сегодняшних событий придется отложить, когда она примет ванну. Тогда он ей все и расскажет, и они примут решение.

«Кристина», – шепнул ему внутренний голос, и Дэн вздрогнул.

Точно, Кристи. Как он объяснит, что в его доме вечером оказалась Кристина?

«Цветы на кухне. Люда ведь не планировала приехать, это был форс-мажор. Так что ты не отмажешься, что розы для нее», – промурлыкал все тот же голос.

– Я выкину их в помойку, – словно оправдываясь, вслух проговорил Самохин.

«А трупы? – захихикал голос. – А курьер? Тоже в помойку?»

Как во сне, он вошел в гостиную. Запах в помещении был ужасен – термоядерная смесь крови, грязного тела Надежды и невыветрившихся паров алкоголя. Дэн, как в замедленной съемке, приблизился к трупу уголовницы. С залитым кровью и черной субстанцией лицом она выглядела порождением ночного кошмара. Кактус торчал из рваного рта, словно слоновий член.

– Что было в бутылке? – прошептал он. Со страхом коснулся указательным пальцем густеющего пятна. Понюхал, сдвинув брови. Что-то похожее на краску. Или чернила.

В его памяти вспыхнули слова умирающей:

«Зачем? Это не мое».

Он задумался.

Значит ли это, что Андрей что-то скрыл от него?

За окном раздалось мяуканье, и Дэн чуть не закричал от неожиданности. С колотящимся сердцем он обернулся и застыл, словно парализованный. Снаружи, на карнизе окна, сидел крошечный котенок. Белый, как чистое облачко. Блестящие иссиня-черные глаза-бусинки не отрываясь смотрели на Дэна, и он почувствовал, что пол уходит у него из-под ног.

«Жди беды…»

«Тебя нет. Тебя нет. Нет», – остолбенело повторял Дэн. Он закрыл лицо руками и спустя мгновение убрал их.

– Мяу, – сказал котенок и фыркнул. Развернувшись, он вдруг исчез из виду.

Хрипло дыша, Дэн засеменил к окну. Распахнул створки, посмотрел вниз.

Никакого котенка. Вообще ничего. Во дворе стояла глубокая ночь и завывал пронизывающий осенний ветер.

Дэн зябко поежился. Он закрыл окно, пытаясь унять дрожь во всем теле.

«Я схожу с ума».

Краем уха он услышал, как несколько раз чихнула Люда.

Самохин уставился на коченеющее тело Надежды.

– Откуда ты свалилась на мою голову, гребаная ведьма? – процедил он. – Со своими глупыми сказками про тающих мальчиков и коят?!!

Люда чихнула снова, четыре раза подряд. Дэн посмотрел в сторону ванной. Она всегда так чихала, когда у нее начиналась аллергия.

(Например, на шерсть.)

Самохин пнул здоровой ногой труп, испытывая при этом какое-то необъяснимо жуткое злорадство.

Подволакивая одеревеневшую ногу, он медленно прошаркал в коридор. К черту эту конспирацию. Его жена должна все знать. А насчет Кристины… Он скажет, что она пришла вместе с беглой зэчкой. Плевать, что эта версия выглядит неправдоподобно, он просто будет до конца стоять на своем.

– Люда! – громко позвал он. Прислушался.

Только сейчас Дэн заметил, что в ванной подозрительно тихо. Его супругу всегда отличало шумное купание – плеск воды, мурлыканье каких-то сопливых песенок и тому подобное.

Дэн проковылял вплотную к двери ванной.

– Люда?

Тихо.

Он затаил дыхание.

Кап.

Кап.

Кап.

Вероятно, его супруга не до конца закрыла кран.

Дэн подергал ручку.

– Люда, выходи! У нас проблема! И она куда важней раздавленной тобой соба…

Он осекся, случайно посмотрев вниз. Миниатюрные, едва заметные следы какого-то (котенок?!) четвероногого животного.

Дэн неверяще опустился вниз, с опаской потрогав следы. Они высыхали прямо на глазах. Будто кто-то, щенок или котенок, вышел из ванной и направился в сторону входной двери.

– Люда!! – заорал Дэн. Где-то глубоко внутри у него стремительно зрело понимание, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Что-то непоправимое. Он навалился плечом на дверь. Раздался хруст, но дерево выдержало.

– Открой! Открой! Открой!!! Открой-откройоткрой!!! – завыл он, теряя остатки самообладания. Наконец дверь вылетела внутрь, и он едва не упал.

Ванная была пуста.

На полу лежал халат Люды, сама ванна была наполнена водой, на поверхности которой, словно кораблик, важно дрейфовала мочалка.

Его жены нигде не было.

– Она в туалете, – выдавил из себя Дэн, тщетно пытаясь себя успокоить.

«Нет, – зашелестел знакомый голос. – Дверь в ванную была заперта изнутри».

Он сунул руку в теплую воду, поводил растопыренными пальцами туда-сюда, словно все еще надеясь на что-то. Взял мочалку, зачем-то понюхал ее. Открыл стиральную машину, с идиотским видом заглянув внутрь.

– Где ты, Люда? – шепотом проговорил он. – Ты что? Ты растаяла?!

Сама мысль об этом показалась ему одновременно нелепой и чудовищной.

Дэн выпрямился.

– Люда, – жалобно протянул он, и глаза его снова стали влажными от слез.

Кто-то дотронулся до его плеча, Дэн с надеждой обернулся. Ну конечно, она разыграла его!

Улыбка Самохина померкла.

Это был разносчик пиццы. Сдвинутая набекрень шапочка с помпоном и размазанная по лицу засохшая грязь делали его похожим на дебила. Он растерянно оглядывался вокруг и, заикаясь, спросил:

– Изз…вините, у меня в голове все перемешалось… вы за пи…пиццу расплатились?

Этой ночью Андрею так и не удалось заснуть. Болела саднящая челюсть, ныли изодранные кактусом пальцы.

Ну, Дэн, перец чилийский, едрить его за ногу…

Надо же, какие совпадения бывают на свете! Когда ему позвонил брат-близнец, Андрей сразу раскусил его. Дэн не умел притворяться, и он понял, что у его братца проблемы. Поэтому он был бы полным дебилом, захватив с собой настоящую бутылку на эту встречу.

Андрей просто предварительно перелил ее содержимое в другую тару, а в «пузырь», обнаруженный на чердаке заброшенного дома, налил обычных чернил. Правда, эта сумасшедшая тоже поняла обман, пусть и не сразу. Интересно, каким боком эта психопатка имеет отношение к его находке? Неужто она и вправду хозяйка того самого дома? Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения.

Вчера он снял на видео удивительное преображение маслянисто-черной жидкости в бутылке. На этот раз оно меняло свой окрас куда быстрее, и преобладающим цветом был в итоге красный. Насыщенный алый цвет, как артериальная кровь. Стекло раскалилось настолько, что Андрей даже испугался – вдруг сейчас лопнет?!

При всем при этом Андрей был готов поклясться, что содержимое бутылки… сердится.

«Ха-ха, возможно ли это?!»

Он выставил отснятый ролик на одном из зарубежных форумов коллекционеров разной всячины, и ему тут же посыпались предложения. Какой-то англичанин был готов купить эту странную бутылку за 300 евро, и он уже было согласился, когда в диалог неожиданно встрял некий пакистанец, посуливший за нее в пять раз дороже. Андрей пообещал подумать, хотя уже сам для себя решил не торопиться. Судя по всему, полторы тысячи евро не такая уж достойная цена за этот «пузырь». Волшебная жидкость, меняющая свой цвет, стоит наверняка дороже.

«Оно живое, – неожиданно проскользнула у него догадка. – То, что внутри…»

Лежа в теплой постели, Андрей лишь криво улыбнулся этой мысли.

Кстати, как там Дэн? Впрочем, он не сильно волновался о его судьбе. Уж такие у них сложились отношения, каждый вертится, как может. Он сам виноват. Пусть скажет спасибо, что вообще жив остался…

Он уже начал засыпать, но из сна его вырвали какие-то звуки на кухне. Андрей открыл глаза, с тревогой вслушиваясь. Ветер?

«Забыл окно закрыть», – подумалось ему.

Он уже хотел повернуться на другой бок, как вдруг раздался звон битого стекла. До его слуха донеслись шипящие звуки, словно по коридору, извиваясь, ползли десятки змей. И направлялись они к нему в комнату.

Кожа Андрея покрылась пупырышками, во рту мгновенно пересохло.

Может, в доме есть кто-то еще?! Но дверь надежно заперта. Он жил на шестом этаже. Не могли же к нему забраться через окно?!

Он сел в кровати, нащупывая ступнями тапочки.

– Я сплю, – подбадривая себя, повторил Андрей свою излюбленную поговорку. – Разбудите меня…

«Там, на подоконнике… бутылка!» – вспомнил он, и ему стало не по себе.

Со стороны кухни раздался глубокий, тяжелый вздох, и Андрей вдруг испытал непреодолимое желание накрыться одеялом с головой.

– Это сон, – шепнул он, пытаясь успокоить сам себя. – Я сплю. Я…

В коридоре раздались влажные шаги. Кто-то босиком шлепал к нему. Медленно, но уверенно.

Скрипнула дверь, и Андрей непроизвольно обмочился, ощущая, как его трусы наполняются мокрым и горячим.

Цепенея от ужаса, он повернул голову. В дверях маячил силуэт громадного мужчины.

– Мама? – раздался низкий утробный голос. – Где мои подарки? У меня сегодня день рождения.

Октябрь 2015 г.

Михаил Киоса

Везунчик

– Шесть блоков. – Саша ткнул пальцем в пачку любимых сигарет, засунутую под поцарапанный пластик витрины. Продавщица, ничуть не удивившись, достала из-под прилавка шесть продолговатых коробок.

– Думаете, повезет? – Она улыбнулась. Но не профессионально – широко и пластмассово, – а одними уголками губ. Левым чуть больше, отчего улыбка вышла кривоватой. Не меняя выражения лица, продавщица повернулась к кассе, взяла первый блок сигарет и поднесла его к считывателю штрихкодов.

– Поживем – увидим. – Он улыбнулся в ответ. – Я ж ведь все равно ничего не теряю. Так и так их курю каждый день. А вообще – знаете, я везучий.

Оплатив покупку, Саша сгрузил сигареты в заполненную почти до краев тележку, развернулся и пошел к выходу из гипермаркета. Вспомнив выражение лица продавщицы, снова улыбнулся. Вот ведь смешные люди: хлебом не корми, дай только где-нибудь заговор поискать – и непременно найти. Весь мир спит и видит, как бы их обмануть, не иначе… столько сил и времени на это тратят, бедолаги. Тогда как все дело в удаче – и, конечно, кое-каком расчете. Уж он-то знал это наверняка: уже не раз случалось выигрывать.

Сев в машину, он завел двигатель и набрал номер жены.

– Да, привет. Уже еду… что? Нет, не все. Бедра расхватали аккурат перед тем, как я пришел… Ну да, подождал, конечно. Не вывезли… а? Зайду, конечно.

Включив габаритные огни, Саша вырулил в широкий проезд между рядами припаркованных машин и направился к выезду с подземной автостоянки. Шесть блоков, подумал он. Шестьдесят шансов, ни больше ни меньше. И дома еще столько же. Неплохо, неплохо.

Везение везением, а на одну удачу Саша полагаться не хотел. О том, что производитель его любимых сигарет проводит акцию с призами, он узнал одним из первых: вот и пригодилась подписка на новости сайта. А узнав, стал собирать специальные вкладыши из пачек.

На участие в гонке за подарками под лозунгом «Оживи свое лето!» табачная компания отвела три месяца. Вплоть до конца августа все желающие могли регистрировать специальные коды на странице акции. Каждую неделю по пятницам шли розыгрыши обычных призов – эм-пэ-три-плееров, смартфонов, планшетов и еще какой-то электронной мелочевки. Ближе к середине сентября должен был определиться суперпобедитель, которому полагалась тюнингованная иномарка. В суперигре участвовали все зарегистрированные за лето коды.

Пораскинув мозгами, Саша решил не распылять силы на множество попыток в течение этих трех месяцев, а поставить те коды, что удастся собрать, на два решающих удара.

К 22 августа – дате предпоследнего розыгрыша – Саша планировал собрать несколько сотен кодов. Триста, если быть точным. С количеством он определился так: прикинул, сколько блоков «уговаривает» за месяц (где-то четыре плюс-минус две-три пачки), умножил на число оставшихся до Нового года месяцев (их семь) и округлил до трех сотен.

На дворе заканчивался июнь, и пока что ему вполне удавалось выдерживать график без особого ущерба для семейного бюджета. Они с женой ездили закупаться в гипермаркет дважды в месяц. Стало быть, чтобы успеть к предпоследнему розыгрышу, каждый раз надо было брать по шесть блоков.

Конечно, при желании можно было бы потратить на сигареты еще больше денег, но Саша сказал себе: стоп-машина, все хорошо в меру. В конце концов, жизнь на этой акции не заканчивается.

На выезде на шоссе скопилась небольшая пробка. Встав за черной «Инсигнией», Саша открыл окно и закурил. Подымить в машине, любил говорить он, – святое дело. Можно сказать, классика жанра. Все равно что, будучи подростком, пить пиво черед тягу. Так они делали школьной тусовкой, твердо веря, что это сильнее «даст по шарам». То ли от курева, то ли от веры в метод, но и в самом деле – давало.

Конечно, пробка не была тем местом, где Саша мог по полной насладиться сигаретой. Вот прохватить с ветерком по загородной трассе, и чтобы вокруг помаленьку темнело, а из магнитолы лилась любимая музыка… ничего, сказал он себе, не последний день на свете живем.

К новому, слегка терпковатому, вкусу табака Саша уже успел привыкнуть. Для того и акцию запустили, чтобы раскрутить обновленную марку сигарет. На сайте говорилось: «Мы вдохнули в наш табак новую жизнь. Современные технологии позволяют нам сохранять всю свежесть собранных листьев, а тщательно выверенные дозы оригинальных добавок подарят вам все богатство по-настоящему живого вкуса».

Что там на самом деле были за технологии и сколько добавок компания засадила в свои сигареты, Саша не задумывался. Главное – ему нравился результат, а остальное было не так уж и важно.

Путь от гипермаркета до дома при всем желании не получилось бы назвать долгим. Саша как раз успел докурить сигарету перед тем, как свернуть в родной двор. Припарковавшись, он вынул из багажника сумки с продуктами и отправился домой.

– Уже? – встретила его жена. – И бедрышки успел купить?

Саша замер: вот ведь елки! Про куриные бедра он все-таки забыл.

– Сейчас схожу, – вздохнул он, виновато поглядев на Тамару. Стащил с ног кроссовки, донес сумки до кухни и вернулся в прихожую. – Представляешь, совсем вылетело из головы.

– Представляю. Вот чтобы не вылетело – не представляю. А так – все нормально.

Саша, который в этот момент обувался, вскинул голову и успел заметить тень улыбки в ее глазах. Шагнув к Тамаре, он сграбастал жену в объятия и, прижав к себе, приподнял над полом.

– Выбирай: смерть или матумба? – оскалившись, прорычал Саша.

– Матумба, пожалуйста, матумба! – запищала Тамара, знавшая этот анекдот не хуже его. – Только чур не до смерти.

Они засмеялись, глядя друг на друга, а потом Саша накрыл ее губы своими.

– Иди уже, мой повелитель… – немного погодя сказала Тамара. Слегка ткнула его указательным пальцем в кончик носа. – А то после матумбы жрать запросишь, а бедрышек-то и нет.

Искомый продукт продавался в небольшом магазине через дорогу. Продавцы давно уже знали многих местных жителей по крайней мере в лицо – Саше было приятно думать, что это позволяет рассчитывать на действительно качественные продукты. Тем более он ведь всегда здоровался и даже проявлял дежурную заботу: спрашивал то о том, как идет торговля, то о здоровье, то еще о чем-нибудь.

Выйдя из магазина, Саша полез было за сигаретами – если идти до подъезда не спеша, то как раз можно было успеть покурить с удовольствием.

(Матумба, пожалуйста, матумба!)

Он усмехнулся и быстро зашагал домой. Лучше покурить после матумбы – куда приятней будет.

* * *

В курилку Саша зашел уже с сигаретой в зубах. Не дожидаясь, пока закроется дверь, торопливо щелкнул зажигалкой: времени было в обрез. Шефу срочно понадобился проект, который по плану надо было сдавать только через две недели, в конце июля, и теперь приходилось бегать по потолку. Хорошо хоть, режим цейтнота для Саши был все равно что свежая вода для рыбы: чуя затылком жадное пыхтение вечно голодного времени, он работал куда эффективнее, чем когда крайний срок был далек и незаметен.

Присев на диван, он глубоко затянулся и задумался: была с этим проектом одна проблема… да нет, проблемка даже. Было, в общем-то, и решение, пусть тривиальное, но вполне рабочее. Однако Саше хотелось найти другой вариант – более изящный: он должен был существовать.

– Эй, Сашок! Вот ты где… ф-фу, надымил-то! А мы тебя обыскались уже. Шеф ждет, хочет по проекту спросить о чем-то… Сашок?

Когда чужой голос вторгся в его размышления, Саша вздрогнул. Поднял голову: перед ним стоял Дима, аналитик – как всегда, с вечной полуулыбочкой на плутоватом лице.

– Я ж только что покурить вышел, в чем проблема? – Саша ощутил, как в груди ежом заворочалось раздражение. Вот как тут проект закончить раньше срока и притом в лучшем виде, если то и дело думать мешают?

– Старик, мы тебя уж с полчаса ищем. Сначала думали, ты пожрать пошел, так наши, кто на обеде был и вернулся, сказали, нет тебя в столовке. А вот про курилку мы и не догадались – это я так, на всякий случай заскочил, мало ли… Ты чего вообще сюда поперся-то, в душегубку эту? Лето на дворе, все на крыльцо дымить бегают. Воздух, солнышко – красота! А ты здесь один, как этот, в тумане… ежик, во!

Саша молча смотрел на Диму.

– Ты как вообще? – вдруг забеспокоился тот. – Нормально себя чувствуешь? Сердце не шалит? Голова не кружится?

Саша медленно покачал головой. С сердцем был полный порядок: он его, как всегда, не чувствовал. Стало быть, стучит себе, как полагается, на жизнь не жалуется. А вот голова…

Полчаса ищут!

Как такое может быть? Он ведь… Саша бросил взгляд на наручные часы: тридцать пять второго. А он отправился сюда, когда еще часа не было: хотел побыть в одиночестве хоть пять минут, чтобы подумать спокойно. Оттого и на улицу не пошел: оставили бы его там в покое, ну конечно.

Ерунда какая-то. Может, он задремал?

– Ау, Сашок? Ты как, говорю? – Дима присел на корточки, чтобы заглянуть Саше в лицо.

– Норма. – В горле защекотало. Конечно, промелькнуло в голове, столько в курилке просидеть. Скажи спасибо, что только это, а не что-нибудь покруче. Тут же вспомнилось, как в детстве он торопливо курил возле двери в подвал многоэтажки, делая одну затяжку за другой, и как потом все ступени там заблевал. – Сейчас приду.

– Точно? А может, я Степановну к нам позову?

Вероника Степановна работала в компании фельдшером. Грузная женщина не уставала распекать сотрудников за полное, по ее мнению, пренебрежение здоровым образом жизни и заботой о собственных организмах, но дело свое знала хорошо.

– Да в порядке я! – не сдержался Саша. И тут же примиряюще поднял вверх ладони. – Прости. Что-то день, наверное, неудачный. Спасибо тебе, Дима.

Аналитик, в глазах которого успела промелькнуть обида, широко улыбнулся, хлопнул его по плечу и вышел. Оставшись один, Саша еще раз посмотрел на часы. Это выходит, минут сорок – сорок пять он тут просидел? Не слабо. Так… хорошо, а решение-то хоть нашел?

Ответа на этот вопрос не было. По всему выходило, три четверти часа попросту стерлись из Сашиной жизни. Вот дела… ладно, что теперь. Так что же там он нащупал, когда шел в курилку? Была ведь какая-то мысль, какая-то зацепка. Саша сжал губы. Шеф хочет его видеть, а значит, приходить к нему с пустыми руками будет верхом глупости. Ничего, вот перекурит, и отыщет решение.

Саша взял пачку и зажигалку, которые лежали рядом с ним на диване, открыл крышку, и замер. Внутри лежала одна-единственная сигарета. Не очень-то веря себе (а может, это еще и Дима постарался, пока он тут в отключке сидел?), Саша заглянул в пепельницу. Внутри обнаружилась куча свежих бычков с хорошо знакомым логотипом любимых сигарет.

Так. Приехали. Ладно бы он просто задремал… а тут получается, что на самом деле сидел, курил и высадил больше половины пачки. И ничего об этом не помнит – вот ничегошеньки! Саша зябко повел плечами. Видно, пора в отпуск. Купить им с Томой путевки куда-нибудь в тихий райский уголок, где можно выкинуть из головы всю эту будничную жизнь с ее проектами, шефами и… – он посмотрел на раскрытую пачку…и выкрутасами собственного мозга. Да, сигнал – яснее не бывает. Что ж, так тому и быть. Но для этого сначала надо хорошенько поработать, иначе фиг Сан Саныч его отпустит – даже в отгул, не говоря уже об отпуске.

Саша сунул сигарету в рот, щелкнул зажигалкой и принялся обдумывать, как половчее решить беспокоящий его вопрос по проекту. От дыма в горле снова защекотало, словно где-то там внутри сорвалась на марш-бросок ударная группа мурашей. Саша поморщился: по-хорошему надо было бы сначала воды попить, но как потом сюда вернуться? Никак, то-то и оно.

* * *

Раскинув руки, он бежал босиком по огромному лугу. Невысокая мягкая трава ласкала ступни, где-то над головой невидимая с земли птаха выдавала руладу за руладой – одна лучше другой. В груди родился смех, и Саша не стал его удерживать внутри. Господи, он уже давно не был так счастлив! Курорты? В задницу эти курорты, они и рядом не стояли. Вот, оказывается, все, что ему нужно: самое обычное русское поле, солнце с облаками над головой и этот бег из ниоткуда в никуда, навстречу ветру.

В центре поле поднималось, тянулось к небу хоть и пологим, а все же хорошо заметным холмом. Там, на самой его макушке, Саша увидел тоненькую женскую фигурку. Приглядевшись, насколько это было возможно на бегу, он увидел: незнакомка танцует. Ничего особенного: она просто кружилась, только и всего. Но птица, в которую превратилось его сердце, радостно рванулась вперед, словно завидев родной дом, в котором не была с самого детства.

И все же Саша не стал ускорять бег, который сам по себе приносил ему огромное наслаждение. Он чувствовал: девушка не исчезнет, обидевшись на неторопливость кавалера. А все потому, что она – понимает.

Вершина приближалась, слегка покачиваясь перед глазами при каждом новом толчке ногой, который на краткий миг дарил ощущение полета. Вот до танцовщицы осталось пятьдесят шагов… тридцать шагов… десять…

Саша подбежал к незнакомке вплотную и остановился, уже совершенно точно зная, что говорить ничего не потребуется. Девушка улыбнулась, глядя на него снизу вверх огромными – зелеными с карим ободком – глазами. Потянулась к нему, и Саша с восторгом принял хрупкую фигурку в объятия. Ладони легли ей на плечи, скользнули к рукам, захватывая с собой узенькие бретельки сарафана, в который была одета девушка. Тонкая ткань волнами стекла к ее ногам, оставив хозяйку обнаженной. Глядя на свою желанную, Саша задохнулся от восхищения: таких идеальных пропорций, таких изгибов и округлостей, которые хотелось ласкать и целовать без конца, он не встречал никогда. Хоть и худенькая, девушка тем не менее была удивительно женственной. Мягкая линия плеч, небольшая, но высокая грудь – две полусферы с четко очерченными сосками, – плавная линия бедер, спускавшаяся к стройным ногам с маленькими ступнями.

Девушка засмеялась, глядя на Сашу, а потом обняла его, и он с удивлением осознал, что стоит голым. Неужели и бежал тоже – голым?.. но этот вопрос тут же утонул в жаркой волне, которая прокатилась по его телу от нежных, едва заметных, касаний тонких пальцев незнакомки. Впрочем, незнакомки ли?.. Саша чувствовал: это она, его родная. Его душа, и знать имя – вовсе не обязательно.

Тяжелые русые пряди ее волос заструились между его пальцами, когда он приподнял их ладонями. Девушка взяла его руку своей и потянула за собой – вниз, к земле. Покорно опускаясь вслед за ней, Саша жадно ловил взглядом каждое ее движение. А она, в последний момент выскользнув из-под него, тут же очутилась сверху, крепко обняла Сашу бедрами. Он поднял руки и взял в ладони ее груди. Показалось – под правой рукой ощутил биение сердца. Вот я везунчик, промелькнуло в голове.

Девушка склонилась к нему, приблизила лицо к его груди. Саша вдруг заметил, какие у нее удивительно длинные, густые ресницы. А она, закрыв глаза, скользнула вниз, к животу, затем поднялась обратно. От призрачного касания ресниц Саше стало щекотно, он дернулся. Девушка на миг подняла голову, улыбнулась ему: лежи, мой любимый, все хорошо. Прижала его руки к земле своими и снова склонилась к груди.

Щекотка постепенно усиливалась, и если сначала Саше это даже немного нравилось – какая она выдумщица, его желанная! – то теперь ощущения начали становиться неприятными. Он попытался поднять руку, чтобы остановить эту игру и предложить новую, но не смог. Тонкие пальчики держали его запястье мертвой хваткой. Со второй рукой оказалось то же самое.

Саша дернулся всем телом – сильно, но мягко, все еще не желая испугать или расстроить девушку. Но та, которая только что весила не больше пушинки, вдруг стала неимоверно тяжелой, придавила его к земле.

А затем она снова подняла голову, и Саша заметил, что ресницы стали совсем длинными. Словно два веера, они вытягивались вперед и в стороны, скрещиваясь над переносицей. Незнакомка улыбнулась, и Саша, вмиг омертвев, увидел, что и ее рот заполнен ресницами. Тонкие волоски беспрестанно шевелились, тянулись вперед, извивались в воздухе, словно нащупывая что-то.

Рот существа распахнулся шире, оно опустило лицо к Сашиной груди. Теперь прикосновения ресниц вместе с щекоткой стали причинять боль. Саша напряг все силы и смог слегка приподнять казавшуюся чугунной голову. Он увидел: в тех местах, где его только что щекотали, из тончайших разрезов выступила кровь.

А существо продолжало меняться. Сквозь кожу, совсем недавно такую гладкую и нежную, пробивались все новые и новые волоски. Вскоре то, что сидело на Саше, стало напоминать ершик для чистки унитаза.

И тогда раздался тихий, шелестящий смех. Он звучал и звучал, разрезая душу на полоски, в то время как существо продолжало елозить по Саше, покрывая его тело сюрреалистическим рисунком из тонких красных линий.

Набрав воздух в грудь, он закричал… и проснулся, отфыркиваясь.

– Ты так хрипел и метался! – Тома сидела рядом на кровати, держа в руке пустую кружку. – Я никак не могла тебя разбудить. Вот только вода помогла. Что с тобой?

Саша откинулся на подушку, прижался щекой к сырой ткани. Господи, ну и сон ему приснился!

– Кошмар, Томик… – Вместо нормальных звуков раздалось какое-то сипение, и он торопливо прочистил горло. – Дикий кошмар…

– Бедный мой… – Она прижалась к нему, и Саша вздрогнул: недавнее видение все еще стояло перед глазами. – Расскажешь? Я слышала, так они легче забываются.

Он помотал головой.

– Не сейчас… да я и не помню почти ничего.

Они немного полежали молча.

– Ой, да тут же совсем все мокрое, – спохватилась Тома. – Ну-ка, вставай, я тебе подушку поменяю… хорошо хоть, одеяло сухим осталось и простыня, а то было бы веселье.

Саша молча встал и пошел на балкон. Взял сигарету, прикурил. Оперся руками на подоконник, выглянул наружу. Теплый ветерок тут же взъерошил его волосы, мягкой ладонью погладил лицо. Где-то внизу лаяла собака – размеренно, монотонно, как заводная. Слева по дороге проехала машина – низкий длинный силуэт. Спортивная? Фары высветили парочку, которой вздумалось перейти на другую сторону перед самым автомобилем, тут же раздался пронзительный гудок.

Саша глубоко вздохнул. Да уж, приснилось. Но ладно, с кем не бывает. Это все от работы, не иначе. Ничего, вот доживут они до отпуска… Он тихо ругнулся, наградив Сан Саныча сочным эпитетом. Шеф взял и не отпустил его в июле – несмотря на сданный досрочно проект и все прошлые заслуги. Нет, сказал, в сентябре пойдешь. А сейчас работы – вагон и маленькая тележка, некогда по курортам разъезжать.

В сентябре… это, стало быть, после супер-игры. Уезжать, не узнав лично, кто же победил, Саша не собирался.

В груди защекотало. Ощущение это поначалу показалось мимолетным, едва различимым. Но тут же его сила стала нарастать, отсекая от Саши весь остальной мир, заставляя его схватиться за грудь в тщетной попытке унять вышедший из повиновения организм. Действуя уже инстинктивно, он нарочно закашлялся, пытаясь хоть так вытащить из горла неведомую дрянь, и кашель тут же стал надсадным. Раззявленным ртом Саша хватанул глоток воздуха… и щекотка немного унялась, дав человеку передышку. Он посмотрел на руку с зажатой в ней тлеющей сигаретой. Дым тонкой струйкой поднимался вверх, медленно рассеиваясь в воздухе. Саша поднес сигарету ко рту, затянулся.

Щекотка мягко отступила еще дальше в глубь организма.

Он опустился на табуретку, все еще не отводя взгляда от сигареты.

– Прошло? – На пороге балкона стояла Тома со стаканом воды в руке. Он кивнул, не желая ничего говорить: вдруг еще захрипит, испугает ее вконец. – Санечка, ты стал очень много курить. – Тома спустилась с порога, положила голову ему на плечо. – Ты бы притормозил, любимый. Вон как кашляешь уже.

Вместо ответа Саша развернулся и обнял жену, с наслаждением вдыхая запах ее волос…

Утром, дождавшись, чтобы Тома ушла на работу, он открыл шкаф, где держал сигареты, и пересчитал оставшиеся блоки. Запечатанных оказалось четыре, плюс в начатом лежало еще шесть пачек. Саша поглядел на настенный календарь – больше по привычке, так как и без него прекрасно знал, какое сейчас число: восьмое августа.

* * *

Щекотка возникала все чаще и чаще. Сигареты помогали, но ненадолго: уже вскоре после очередного перекура приходилось поначалу терпеть, а потом идти и снова «кормить шебуршунчика» – это выражение пришло Саше на ум несколько дней назад и заставило улыбнуться. Хорошо хоть, Сан Саныч смотрел сквозь пальцы на частые отлучки своего сотрудника, справедливо, в общем-то, полагая, что пока тот дает результат, может чудить, как его душе угодно.

Вот только давать результат с каждым днем становилось все сложнее и сложнее. Вторая декада августа приближалась к концу, а Саша чувствовал, что такими темпами до отпуска в середине сентября он попросту может и не дотянуть: будет вынужден уйти на больничный, чтобы разобраться наконец с этой щекоткой.

Аллергия, вот что это такое, считал Саша. Гребаная аллергия. Но на что? Первые приступы щекотки случились еще в июне и были едва заметными. Тогда вроде бы уже все, чему полагалось распуститься и зацвести, успешно справилось со своей задачей. Животные? В последние недели полторы Саша перегладил кучу собак и кошек, забежал в несколько зоомагазинов, где близко познакомился с кроликами, хомяками и морскими свинками. Щекотка при этом не усиливалась… да и, как Саша сам в глубине души отдавал себе отчет, не должна была – началась-то она без всякой живности, на ровном, можно сказать, месте.

Работа? Когда он пришел к этой версии, то невесело усмехнулся: ну вот, дошутился, клоун. Вечнозеленый офисный прикол, который сам Саша некогда и запустил, – мол, если человек, приходя на работу, начинает чихать, то у него на нее аллергия – похоже, стал правдой.

Видно, думал Саша, появилось в воздухе что-то – например, кондиционеры с улицы засосали пакость и гоняют ее теперь по всем комнатам. Или, может, какая-нибудь бухгалтерша цветок особый принесла – к монитору поставить, чтобы излучение себе забирал. Или… да до фига могло быть всяких разных или. Саша понимал: он раньше поседеет, чем выяснит, что же такое в офисе заставляет раз за разом просыпаться «шебуршунчика».

Версия эта пришла ему в голову в один из будних дней, а вскоре после окончания рабочей недели была отправлена в утиль.

До выходных ему еще удавалось уговаривать себя, что щекотка после работы – в машине, вечером дома, да где угодно! – это не что иное, как остаточные явления аллергии после целого дня в офисе. Но около одиннадцати часов утра субботы Саша проснулся от такой дикой щекотки, какой не было еще ни разу за всю неделю. Перескочив через Тому (жена ойкнула, но он не обратил на это никакого внимания), он выскочил на балкон и выдрал из пачки сигарету. Первые несколько затяжек не дали почти никакого эффекта, и только когда от сигареты осталась едва ли половина, Саша почувствовал себя лучше. Почувствовал – и с ненавистью уставился на окурок.

– Тщательно выверенные дозы, значит? – прошипел он. – Живой вкус, значит? Ах ты ж мать твою!..

Тем же утром он купил другие сигареты. Когда во время прогулки в парке щекотка дала о себе знать, Саша прикурил, затянулся… две раскаленные железные ладони легли ему на грудь и спину и стали равнодушно плющить человеческое тело. Саше показалось, что он даже слышит, как трещат ребра. Почти теряя сознание, он выронил едва начатую сигарету и рухнул на стоявшую рядом скамейку. В голове шумело, перед глазами мельтешили радужные круги.

Ладони разжались не сразу, словно предупреждая: повторять не стоит. А когда они, наконец, исчезли, вернулась щекотка. Трясущимися руками Саша потянулся к другому карману, куда предусмотрительно заначил пачку некогда любимых сигарет.

Сидя на скамейке, Саша смотрел на руку, державшую тлеющий окурок. Тонкие волоски, выгоревшие за лето, слабо шевелились под порывами ветра. Ему вспомнились другие волоски – у той твари из сна. И щекотка… тоже, словно волоски где-то там скользят… по чему скользят-то? И откуда там, внутри, взяться волоскам?

Придя домой, Саша полез в сеть. Ему захотелось найти строение легких. Но запрос «легкие человек волоски» не дал ничего вразумительного. Википедия, куда он тоже наведался, подробно поведала о трахее, бронхах, альвеолах и прочей требухе, но все это было не то.

Саша закрыл глаза, пытаясь все-таки побороть очередной приступ без подкормки никотином и этими долбанными добавками. Конечно, через несколько минут ему пришлось сдаться.

– Санечка, а может, сходим проверимся?

Он обернулся к жене, стоявшей на пороге балкона, и поморщился: дым от сигареты попал в глаз. Потерев его, Саша хотел было уже ответить Томе, но остановился, глядя на указательный палец. На сгибе лежала короткая ресничка.

На этот раз поисковик мигом выдал множество подходящих ответов. Вскоре Саша уже знал, что внутри дыхательных путей и легких на самом деле есть своеобразные реснички – по-научному, мерцательный эпителий.

«Представьте себе огромное пшеничное поле, – прочитав это, Саша поежился: давний кошмар до сих пор стоял перед глазами, как живой, – которое слабо колышется под ветром. Вот это поле и есть наш мерцательный эпителий, который состоит из великого множества ресничек. Они постоянно колеблются – до сорока тысяч колебаний в час, из глубины легких наружу, и тем самым выводят из организма пыль, слизь и инородные тела. Если мерцательный эпителий…»

Дальше Саша читать не стал: достаточно. Вот вам и сон. Вот вам и волоски. Эпителий, мать его так!

Но гнев, быстро вспыхнув, так же быстро угас.

– Да, сходим проверимся, – посмотрев на жену, которая все это время молча сидела рядом, сказал Саша. – Капитально проверимся. Я возьму отгулы…

– Нет, – спокойно возразила Тома. – Их не хватит. Вот отпуск возьмешь, тогда…

– Погоди-погоди! Мы же улетать собрались, путевки вон лежат!

Тома мягко улыбнулась.

– В следующий раз, любимый. Когда все исправим.

Глядя на нее, внешне такую уверенную и спокойную, Саша ощутил, как глотку схватила морозная лапа.

* * *

«Я – везунчик», – в который уже раз подумал Саша. Оба августовских розыгрыша принесли им с Томой призы: планшет и смартфон, а также флэшку на шестьдесят четыре гигабайта. План сработал безукоризненно: выигрышные коды, разделенные на две равные части, приманили удачу.

Осталось дождаться розыгрыша суперприза, который был намечен на 13 сентября. Саша мысленно пересчитал дни: через два на третий. Уже совсем немного – можно сказать, ничего, если сравнивать с количеством дней, когда он только начал вести отсчет.

В груди проснулся «шебуршунчик». В последние дни его щекотка стала какой-то другой. Саша не мог толком объяснить себе, в чем же различие. Казалось, она теперь была… более целенаправленной, что ли. Словно те самые реснички (если, конечно, это были они) начали мощно грести в одну и ту же сторону. Саше представилась команда ресничек на веслах, отправляющаяся в путь на огромной лодке в виде легкого, и ему стало смешно. Он тут же усилием воли подавил смех – в последние дни это стало причинять резкую боль, равно как и кашель.

Гребцы на легком… теперь картина, возникшая перед глазами Саши, окрасилась в багровые тона. Черный силуэт лодки медленно двигался прочь от него, едва заметное облако тончайших волосков клубилось по обеим ее сторонам. Трахея, бронхи, бронхиолы причудливым деревом торчали на корме.

Грудь резанула мгновенная боль, и Саше снова вспомнился его сон: кожа, иссеченная разрезами. Хорошо хоть, щекотка почти исчезла. Должно быть, выздоравливает. А боль… может, там короста какая-нибудь отдирается? Вот отдерется, и все снова станет хорошо.

Думать так было невыразимо приятно – тем более что «шебуршунчик» быстро затих.

* * *

– Итак, дамы и господа, мы начинаем розыгрыш суперпризов нашей акции. Да-да, вы не ослышались: призов. Компания-производитель решила расширить список. К автомобилю добавились мотоцикл, квадроцикл и снегоход.

Центральный холл (а может, зала? площадь? Саша плюнул и не стал гадать о том, как называется это место в громадном торговом центре) был забит людьми до отказа. Толпа зашумела, зарокотала, выплеснув к возвышению, на котором, помимо ведущего, стояли призы, волну разнородного бормотания.

Саша, который занял место чуть ли не с утра, отлучаясь только на перекуры, замер. В ближайшие минуты все должно было решиться. Он наощупь нашел ладонь Томы (жена, ясное дело, пришла к самому началу, когда вдоволь нагулялась по торговым аллеям, зная, что место в партере ей обеспечено) и легонько сжал. Получив ответное пожатие, вдруг успокоился: все будет хорошо.

– И первый приз нашего вечера – квадроцикл!

Саша смотрел на сцену, не отрываясь. «Будет обидно, – подумал он, – если достанется квадроцикл или снегоход. Мотоцикл – еще куда ни шло. Тома ездить не даст, так хоть продать за хорошие деньги. Вон он какой навороченный…»

Грудь заболела снова. Саша понадеялся на скорое избавление от приступа, как это часто случалось в последние дни, но на этот раз боль не спешила отступать. Сосредоточившись на том, чтобы не выпустить ее наружу нечаянным стоном, Саша пропустил момент, когда ведущий объявил счастливого обладателя квадроцикла. Сердце ухнуло вниз: а вдруг это его сейчас назвали, и тогда плакали шансы на автомобиль? Но толпа уже раздавалась в стороны, выпуская из себя пожилого мужчину с солидным брюшком.

– Вот он, наш первый победитель, поприветствуйте его!

Люди нехотя зааплодировали, а Саша аккуратно, стараясь не привлекать внимания жены, прижал руку к груди. Раньше это неплохо помогало: словно тепло ладони успокаивало «шебуршунчика», и тот засыпал.

На сцене тем временем вручили победителю документы на приз, проводили обратно в толпу, и розыгрыш продолжился.

Кто стал обладателем снегохода, а затем и мотоцикла, Саша так до конца и не понял: не до того было. Боль забирала себе его внимание почти что без остатка. Кажется, выходили вперед какие-то люди, кто-то визжал справа, высоко и оглушительно громко. Одно было ясно – тут победитель не он, иначе бы его уже отправили на сцену.

Резь усиливалась, несмотря на все его старания. Саша стиснул зубы, свободную руку сжал в кулак. Последнюю пару недель он специально не стриг ногти на указательном и мизинце: впившись в мягкую плоть ладони, они помогли отвлечься от «шебуршунчика».

– А теперь – автомобиль! Вы только посмотрите на него! Огромный табун лошадиных сил, подвеска родом из «Формулы-1», и тормоза оттуда же. Внутри – все, что душа водителя пожелает. И конечно, уникальная раскраска. Даже не думайте остаться незамеченным на дороге! Ну что, так и просится в путь, верно? Кто же сядет и поедет?

Боль исчезла в один миг. Саша вдохнул полной грудью, постарался ободряюще улыбнуться Томе: я здесь, я живой и здоровый. Она дернула уголками губ в ответ: знаю я тебя, герой.

– Итак, я запускаю наш барабан… – ведущий крутанул огромное колесо, доверху заполненное клочками бумаги.

Саша набрал в грудь воздух и замер. Сейчас. Все решится сейчас. Станет ясно, зря ли он все эти месяцы верил рекламе «совершенных технологий и выверенных доз добавок».

– Вот барабан останавливается… останавливается… остановился. Нет!.. – ведущий патетически заломил руки. – Нет, я не могу… такая ответственность. Пусть кто-нибудь другой. Вот вы! – Он указал на расфуфыренную блондинку возле сцены. – Идите сюда. Прошу вас, узнайте имя владельца выигрышного кода.

Блондинка, улыбаясь, процокала каблучками по сцене, помахала всем рукой, а затем засунула ее в барабан. Саша подался вперед. Чувства обострились, картинка сцены перед глазами стала четкой и яркой до боли в глазах.

«Фулл ЭйчДи», – мелькнула мысль, и он хмыкнул.

Вытащив бумажку, блондинка развернула ее, прищурилась…

– Александр Ого…

– Ого? – засмеялся ведущий.

– Огородников. Александр Огородников.

Саша медленно повернулся к жене. Счастье жаркой волной поднималось от ног к голове, прокатываясь по всему телу. В витрине напротив он увидел свое отражение: растерянно-счастливый, еще не осознавший до конца свою победу, человек. Почему-то очень бледный, с запавшими глазами.

– Я – везун…

Саша упал на пол, схватился за грудь. Тысячи лезвий вонзились в него разом, заскользили от горла к животу. Толпа ахнула, кто-то завизжал, увидев, как голубая рубашка победителя спереди едва ли не мгновенно стала красной.

Новый приступ боли заставил Сашу заорать, но крик почти сразу же смолк. Изо рта густой волной хлынула кровь. Руки, затрепетав на мгновение, замерли.

Тома упала на колени возле мужа, протянула руки к его лицу.

Сашина рубашка зашевелилась, и Тома замерла. Ткань вспухла горбом, натянулась, на ней обозначились какие-то тонкие линии. Женщина рывком убрала руки и по-крабьи отползла назад на несколько метров.

Еще миг, и тонкий хлопок рубашки прорезали черные нити. Мокрая насквозь от крови рубашка медленно расползлась на узенькие полоски.

На развороченной груди Саши стояло (лежало?) что-то непонятное. Два мешка, густо заросших длинным черным волосом. Они медленно поворачивались в разные стороны, словно принюхиваясь, обвыкаясь в новом для себя мире. Затем существа сползли с тела и неожиданно шустро засеменили на ножках-волосах в сторону сцены, за которой в стене виднелась дверь в служебное помещение.

Алексей Зубко

Сначала было весело

Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate. (Оставь надежду, всяк сюда входящий.)

Данте Алигьери

Часть 1. Страх

Высшая справедливость природы в том, что будущее у всех одно. Хотя и идет к нему каждый своим путем.

1. Вылазка на лоно природы

Порой кажется, что, если существует возможность сглупить – я ею непременно воспользуюсь. Как иначе объяснить согласие поехать на пикник, зная наперед: поездка будет сплошной нервотрепкой? А ведь можно было даже не отказываться от вылазки на природу, а всего лишь настоять на том, чтобы ехать одной – без Феди. Почему не сказала просто: «Отвали, приятель!» Или культурнее как-нибудь предложила: «Федор, давайте останемся просто друзьями»? Так нет же, откладывала решительное «нет» до тех пор, пока за меня все не решили.

Есть основание у новой отцовой «половинки» заявлять:

– Тряпка.

А вот права такого – нет.

Нужно вырабатывать силу воли. Ой как нужно! Вот вернусь с «отдыха» и в понедельник с самого утра начну. Зарядка по утрам, самоучитель английского языка на сон грядущий…

Бип!

Вздрагиваю от неожиданного звука, бесцеремонно вырвавшего сознание из грез о будущих великих свершениях.

Би-бип!

Под окнами сигналят. Громко, настойчиво.

Судя по времени, это за мной.

– Иду уже, иду, – бурчу я, решительно бросая в рюкзак сиреневый в белую полоску купальник. Небесно-голубое бикини отправляется в бельевой шкаф до более подходящего случая. В нем я выгляжу весьма сексуально, что в эти выходные лишнее. Нечего будить в Феде напрасные желания. Особенно принимая во внимание, что нужно будет намекнуть ему о разрыве отношений. Попарили один другому мозги – и будет. Хотелось бы, конечно, чтобы он сам как-нибудь сообразил и тем самым избавил меня от неприятного разговора, но боюсь – не судьба. Неловкие ситуации – мой конек.

Привстав на цыпочки, бросаю быстрый взгляд на отражение во внутреннем зеркале шкафа.

Ладная фигурка в легком сарафане, длинные ноги, приятное лицо и густые каштановые локоны – это несомненные плюсы внешности, а маленькая грудь и босоножки сорок четвертого размера – скорее минусы.

Сигналят повторно. Протяжно, требовательно.

Нетерпеливые какие! А соседи потом высказывать будут, укорять.

Забросив рюкзак на плечо, сую под мышку дамскую сумочку и выскакиваю из квартиры.

Дверь, подхваченная неожиданно сильным порывом сквозняка, с грохотом захлопывается. Звенит разлетевшееся на мелкие осколки стекло.

– На удачу, – саркастически кривя губы, сообщаю я отражению в глянцевой поверхности соседской двери.

Сердце понемногу возвращается к мерному ритму.

Цветочная ваза или зеркало?

Надеюсь, что первое. Подводить глаза и красить губы приходится ежедневно, по крайней мере в будние дни, чего не скажешь о подаренных букетах. Они весьма редкие гости в моей обители. У Феди ухаживание как-то с цветами не ассоциируется, бутылка вина и коробка неизменной «Вишни в шоколаде» – его джентльменский набор. К тому же разбитое зеркало – дурная примета. Поездка, как говорится, не задалась с самого начала.

В глазке соседской двери вспыхивает и тотчас гаснет свет.

На шум, словно муха на мед, выползла.

Любопытство, конечно, не порок, но порой раздражает.

– Здрасте.

Мое отражение, скользнув по открывающейся двери, тонет в солнечном блике.

– Ой! – беззубо улыбается соседка, выглядывая в узкую щель. Цепочку в целях безопасности не сняла, с ее характером это не лишнее.

Сморщенное, как печеное яблоко, лицо, окруженное белым ореолом пухового платка, создает странную иллюзию инородности. В детстве я именно так представляла себе инопланетян, маскирующихся под людей. Повзрослела, а подозрения полностью не развеялись.

– А это ты, Наштя…

– А это я! – Моя улыбка должна была означать искреннюю радость от осознания данного факта. Но вышло, судя по реакции соседки, нечто другое.

Дверь поспешно захлопывается.

Словно поданный в ствол патрон, щелкает язычок замка, входя в паз.

Готова поспорить, что соседка сейчас прилипнет к глазку.

Мое отражение растерянно моргает.

– И вам до свиданья, Зинаида Петровна.

– Повыраштали деточки – ни штыда ни шовести, – доносится из-за двери старческое брюзжание. А на первый взгляд – милейшая старушка, божий одуванчик. – Позаголяли титьки, жопа из-под юбки торчит – и думают, так и надо. Дверями хлопают, шпать не дают, хамят…

Совершеннейшая клевета. Сарафан едва оголяет ключицы, а ноги до самых колен закрывает. Куда уж скромнее при сорокаградусной-то жаре?

Не дожидаясь окончания монолога, который может звучать вечно, сбегаю по лестнице и выскакиваю во двор.

– Ух! – Словно в духовку запрыгнула. Раскаленный асфальт и кирпич пышут жаром. Тело молниеносно покрывается потом, который столь же стремительно испаряется, оставляя налет соли на коже. Что будет к обеду, представить страшно.

Предположительно белая под слоем грязи «Нива», взгромоздившись одним колесом на бордюр, режет глаза блеском протянувшейся по всей длине кузова царапины. Заднее стекло покрыто сетью трещин, дыра заклеена техническим скотчем. Вместо бокового зеркала – погнутый держатель с куском обода. Колеса без колпаков, «лысые». На капоте – облупившаяся наклейка, на остатках которой с трудом угадывается образ девицы однозначно легкого поведения, о чем недвусмысленно говорят хорошо сохранившиеся трусики, нескромно выглядывающие из-под юбки.

«Карета подана! – мысленно восклицаю я с иронией и некоторым сомнением. – А она заведется?»

– Наконец-то! – подает голос Нинка и прицельно отправляет окурок в песочницу.

Сиротливо зеленеющий среди безжизненно-серого нагромождения грязи и мусора одуванчик укоризненно качает желтой головой, стряхивая пепел. Или это порыв ветра его качнул?

– Трудно было в урну выбросить? – укоряю я.

– И где?

В ответ лишь вздыхаю – действительно, такой «культурный минимум» в моем дворе отсутствует. В соседских, впрочем, тоже. В лучшем случае – картонный коробок у входа в магазинчик, втиснутый в полуподвальное помещение.

Нинка – подруга детства с фигурой фотомодели из журналов для взрослых мальчиков и лицом… скажем так, Буцефала в юные годы. Подруга все же. Но ради истины стоит заметить, что нижняя челюсть – самая выдающаяся часть ее лица. И при этом у Нинки отбоя нет от парней. На пикник собралась с очередным поклонником. Боксером, кажется… или каратистом. А вот глаза у нее красивые, изумрудные, только блудливые.

– Что так долго? – вместо приветствия бросает растянувшийся на капоте автомобиля коротышка. Широкоплечий, поджарый, кривоногий. На выскобленном до синевы черепе вытатуирован орел, удерживающий в когтях змею. Массивная челюсть, выдающаяся вперед, приплюснутый нос и колкий взгляд маленьких глаз. Новый приятель Нинки не волнуется насчет соблюдения этикета – ожидать, когда нас представят друг другу, он не намерен. Да и мне подобные типажи в друзьях не нужны.

– Не прошло и полгода, – поддакивает Федя, расплываясь в широкой улыбке. На нем белоснежная майка с эмблемой оператора сотовой связи, в конторе которой он работает руководителем какой-то группы. Как это он сегодня не надел бейсболку с таким же логотипом? Или в рюкзаке лежит?

– Привет. – Я улыбаюсь несколько натянуто. К сожалению, ехать придется на заднем сиденье с Федором. А значит – на протяжении всего пути бороться с липкими ладонями, которые так и норовят оказаться за лифом сарафана или в трусиках. В этом он напоминает свою любимую сотовую связь – она так же бесцеремонно лезет во все сферы нашей жизни. Не зря Нинка называет Федю «Связистом». Он обижается, поправляя, что руководит целой группой с совершенно невразумительной аббревиатурой. Но суть-то от этого не меняется, верно?

«И зачем согласилась на эту поездку?» – в который раз вздыхаю я. Впрочем, признаюсь ради справедливости, перспектива провести выходные, изнывая от жары и тупо таращась в телевизор, не многим привлекательнее. И если бы не компания Феди… поездка была бы в радость.

Забросив рюкзак в багажник, ныряю в салон. Здесь еще жарче. Кондиционер в автомобиле не предусмотрен. Раскаленный кожзаменитель противно липнет к голым ногам. Федя пытается последовать его примеру. Решительно пресекаю попытку страстных объятий и горячего приветственного поцелуя.

Опустив сиденье, занимает место подруга. Последним садится за руль коротышка. Неожиданно резко бьет кулаком по крыше, багажник автоматически захлопывается.

– Чудеса отечественного автопрома.

– Не отечественного, – начинаю я.

– Не нуди, – в тон мне пресекает борьбу за достоверность информации подруга.

– Значит, так, – заявляет новоиспеченный Нинкин ухажер, – первым делом рулим к ближайшему магазину, затариваемся водочкой, пивком. Чего-нибудь из закуски к шашлыкам не забыть прикупить…

– Сигарет, – вставляет Нинка. Заядлая курильщица, особенно под спиртное.

– Крем от загара, – добавляю я, зарабатывая недоуменные взгляды. – А чего? Мы же на пикник к озеру едем, купаться, загорать…

Три дружных «хм…» сливаются в один.

Когда изнемогаешь от знойного дыхания бетонных джунглей, даже не верится, что где-то веет прохладный ветерок, плещется водичка и легкие наполняет не раскаленная смесь смога и пыли, а насыщенный кислородом воздух.

– А потом в лоно… или на лоно, – пожимает плечами «боксер». – В общем, к природе.

Нужно как-нибудь выведать у Нинки, как зовут ее парня, а то неудобно. Она, когда про поездку сообщала, упоминала несколько раз, да как-то вылетело из памяти. Я ведь, собственно, ехать не собиралась. До последнего момента верила, что откажусь.

Хлопок прокашлявшегося двигателя заглушил шипение открытой пивной банки.

Влажная рука, словно невзначай, скользит по коленке.

Началось.

Горячее дыхание щекочет шею:

– Можешь положить голову мне на плечо.

– Может, позже. Сейчас слишком жарко.

– Ну же, не скромничай, – шепчет Федя, сжимая пальцы.

– Не ломайся, – подмигивает в зеркало заднего обзора водитель, – детей здесь нет. Хотя… если постараетесь, могут появиться.

– Месяцев через девять, – хохотнув, развивает мысль Федя.

– Сверни туда, – указываю пальцем в направлении ближайшего парковочного «кармана», пытаясь одновременно сбросить слишком дерзкую руку. – Магазин.

И, подталкивая подругу, поспешно выбираюсь из едва остановившейся машины.

Сидящий между дверями входа и выхода попрошайка без тени скромности таращится на голые ноги и трусики встающих из машин женщин. Покраснев, поспешно прикрываюсь сумочкой. Хотя, чего уж теперь, раньше надо было…

– Девочки направо, мальчики налево, – завладев тележкой, командует ухажер подружки.

Подхватив Нинку под локоть, увлекаю ее в сторону косметического отдела.

– Крем от загара подберем.

– Давай.

Резкий переход от безжалостной жары улицы к приятной прохладе помещения, поддерживаемой десятком мощных кондиционеров, бросает в дрожь.

– Я на курицу похожа, – проведя визуальное сравнение с выложенными в ряд «рябами», замечает подруга.

– Это точно, – не спорю я.

– Синяя и «гусиная» кожа. Это потому что холодно очень, – жалуется Нинка, потирая обнаженные плечи.

– В машине оттаешь. А нет, так «боксер» поможет.

– Он не боксер. Я же тебе говорила.

– Каратист?

– Нет, – кривит губы подруга. – Ну, Настя, ты точно блондинка!

– Сама дура! – привычно огрызаюсь я, тряхнув светло-каштановыми локонами. – Кикбоксер?

– Он занимается киокушинкаем.

– Ты хоть сама поняла, что сказала?

– Зато у меня память хорошая.

– Да уж, – соглашаюсь я, роясь в россыпи разноцветных тюбиков. – Лучше я его «боксером» называть буду. А что, хорошее прозвище – Боксер.

– А логика?

– Похож.

– На кого?

– На боксера, Нина, на боксера. Гав-гав!

– Да ну тебя! – Подруга делано дует губы. – Зато Максим веселый.

«Максим. – Я откладываю имя в память. – Не забыть бы. Боксер Максим. Вернее, «кошкандист» какой-то. Не… будет Боксер. Уже даже привыкла как-то».

– А еще у него шикарная задница.

– Да ну тебя! – Я озираюсь по сторонам – не слышал ли кто? А то подумают, что я интересуюсь мужскими задницами. Стыдно.

– Точно тебе говорю. Мне так нравится ее ноготками – царап-царап!

– Фи! – демонстративно поджимаю губы. – Извращенка!

– Ой, а сама?

– Что сама? Я мужские задницы не царапаю.

– Зря. Приятно… Отказывать себе в удовольствии из-за какой-то надуманной скромности – вот это извращение, – заявляет Нина. – Так что это не я, а ты извращенка. Вот.

– Невелико удовольствие.

– А ты попробуй. Вот хотя бы со своим Связистом. Сегодня ночью возьми да попробуй. И тебе приятно, и он в восторге.

– Вот еще! – фыркаю я.

– Кстати, как у вас дела? Что-то ты Федю не больно радуешь лаской и нежностью.

– Ничего у нас нет.

– Расскажи кому другому. Я так и поверила, что в тот раз ты после разговора рот полоскала.

– В смысле больше нет, – уточняю я.

– А он хотя бы в курсе? – интересуется Нинка, зная мои слабости. – Ты ему сказала?

– Я намекала.

– Ясно. И когда ты ему дашь отбой?

– Ну… – пожимаю плечами.

– Не тяни. Решила – говори сегодня. А завтра мы тебе на озере какого-нибудь рыбака подцепим. С во-о-от такенным удилищем.

– Да я…

– Нужно больше? Ну, у тебя, подруга, и аппетиты. Уважаю.

– Ну тебя!

– А хочешь, я ему скажу? – предлагает Нинка, загораясь идеей. – О, идет! Сейчас и обрадую.

– Я сама, – поспешно заявляю я, ухватив подругу за локоть. С нее станется сообщить новость через половину торгового зала. Во весь голос и без церемоний. – Позже.

– Ну что, девочки, – толкая перед собой наполненную до краев тележку, подкатывает Федя, – вы готовы?

– Мы-то готовы, – отвечает Нинка, заглядывая в тележку. – Но хотелось бы быть готовенными. Где вино?

– Максим за ним пошел. А мы займем очередь к кассе. Видели, сколько людей?

– Занимайте, – бросая поверх упаковки пива оранжевый тюбик, говорит подруга, – а я пойду Максу помогу выбирать вкусняшки.

Пристраиваемся в хвост самой длинной очереди. Проблема в том, что лишь над этой кассой горит надпись «С алкогольными напитками». Вот так и рождается миф о самой пьющей нации планеты.

– Хорошо отдохнем, – улыбается Федя, демонстративно сняв со стенда две упаковки презервативов.

– Угу, – мрачно соглашаюсь я, делая вид, что не понимаю его намеков.

«Даже не мечтай».

– Повеселимся.

– Угу.

– Нам эта поездка запомнится надолго, – понижает голос Федя.

– Ага, – решаю разнообразить ответы. В голове-то они куда многословнее и витиеватее, но вот по дороге к языку как-то усыхают.

Очередь, хотя и медленно, но движется в нужном направлении. И это вопреки наглым малолеткам, которые лезут вперед, дескать, у них всего одна бутылка пива и деньги под расчет. Очередь ворчит, иногда порыкивает на самых бесцеремонных, но, в общем-то, ведет себя аморфно.

– Вам пакет большой или средний? – улыбается прыщавый парень на кассе, блестя стальной скобой. На ум невольно приходит «Макдоналдс». Вот такой ассоциативный ряд.

– Большой, – отвечаю я.

– Три, – уточняет Федя, принимаясь выставлять на самодвижущуюся ленту содержимое тележки.

После того как на свет была извлечена пятая упаковка двухлитровых бутылок пива, надежда на то, что вылазка на природу может все-таки пройти хорошо, угасает на корню. А с другой стороны, при подобном обилии спиртного, может, и не будет приставаний.

– А вот и мы, – на весь торговый зал объявляет подруга, потрясая парой изящных бутылок. Из таких шедевров в одноразовые стаканчики наливать как-то стыдно. Да и употреблять под печеную на углях картошку с шашлыком тоже.

«Видимо, у любителя восточных единоборств денежки водятся», – невольно мелькает мысль. Тем удивительнее убогое состояние машины.

– Как считать? – спрашивает парнишка на кассе, титаническим усилием воли пытаясь оторвать взгляд от Нинкиного декольте. Оно достаточно свободно, для того чтобы позволить по достоинству оценить щедрость матушки-природы. Мне остается лишь завидовать – мои-то груди с легкостью помещаются на мужской ладони. Обе на одной.

– Можешь на калькуляторе, – бросает Максим, кривя лицо.

– Или в столбик, – поддакивает Федя.

Это у них такой «утонченный» юмор. С трудом сдерживаю желание уйти к машине, подальше от укоризненных взглядов прочих покупателей.

– Вы будете платить вместе или каждый за свои покупки? – бормочет парень. Его уши пылают, словно маков цвет, а взор то и дело возвращается к внушительному бюсту Нины. Подруга словно нарочно подалась вперед и облокотилась о кассовый аппарат.

Как бы не вывалились…

– Считай все вместе, – томно шепчет она.

– Сигареты не забудьте, – напоминаю я.

– Блок синих.

– Этих?

– Да. Впрочем, давай два. Выходные предстоят длинные.

– Спасибо за покупку, – заученно говорит кассир, протягивая сдачу.

– Спасибо в стакан не нальешь, – улыбается Боксер, пересчитывая купюры.

Лавируя среди покупателей, толкаем тележку к выходу. Забитые сверх меры пакеты поскрипывают, словно сказочные враги оружейника Просперо после сытного обеда.

– Следующая остановка, – объявляет Максим, открывая багажник, – лоно природы.

– Такое первозданное, все заросшее… – шепчет Федя таинственно-мечтательным голосом.

– Чем? – простодушно интересуется подруга.

– Деревьями и кустами, – поспешно вставляю я, вслед за парнем ныряя в салон «Нивы».

2. Укромный уголок

– Ты уверен, что нам сюда? – Нинка с сомнением разглядывает ползущий мимо пейзаж. – Что-то не похоже, чтобы этой дорогой часто ездили. Может, мы свернули куда-нибудь не туда?

– Не зуди, – отмахивается Боксер. Вот же привязалось прозвище… никак не думается о нем как о Максиме или хотя бы Максе. – Доставлю по назначению.

Куда ни брось взор – повсюду донбасская степь, густо усеянная осевшими от возраста терриконами. Рядом с обочиной высится нагромождение железобетонных плит, в котором с трудом угадываются останки какой-то шахтной инфраструктуры. Или воздух подавали, или шахтеров под землю опускали. Уже и не поймешь. А вот следы деятельности охотников за металлоломом в виде бетонной крошки видны повсюду. И сюда добрались.

– Давайте спросим у кого-нибудь, – предлагаю я. От одной мысли о том, что мы заблудились, усиленно бьется сердце.

– Можешь у меня спросить, – хохочет Боксер. – Или у Нинуськи. А вон еще ворона кружится. Притормозить?

Спросить действительно не у кого. Лишь где-то на пределе видимости, на берегу небольшого пруда, а скорее крупной лужицы, лениво пасутся под присмотром пастуха коровы. Да, возможно, бродят по лесонасаждениям грибники. Но маловероятно, дождей давно не было, какие уж тут подберезовики да лисички.

– И что будем делать? – от волнения голос начинает дрожать. Почему-то в голову сразу лезет всякая ерунда: закончится бензин, или просто заглохнет машина, встретятся сбежавшие из колонии заключенные, загнанные и оттого озверевшие, готовые на все…

– Ехать, – отвечает водитель, отбирая у Нинки бутылку пива.

– Целоваться, – впечатав меня в окно, тычется мокрыми губами в ухо Федя. Хорошо, у старых моделей «Нивы» нет задних дверок, а то вывалилась бы.

По мере сил уклоняюсь, пытаясь использовать сумочку как щит. Выходит плохо.

– Нам налево, – сообщает Боксер, выворачивая руль. Причин его уверенности не вижу: развилка равнозначная, знаков и указателей нет.

Отечественный внедорожник съезжает с испещренного колдобинами, но все же асфальта и катит по тряской накатанной дороге. Судя по застывшим и сохранившимся в неприкосновенности отпечаткам протекторов какого-то грузовика, ею пользуются крайне редко. Дождя уже не было больше двух недель.

Минут восемь-десять борьбы в стесненных условиях, и я получаю небольшую передышку. Федя переключается на пиво.

Поправив одежду, верчу головой. Дорога виляет, словно лесная тропинка, проложенная безумными ежиками, бегающими как угодно, но только не по прямой. По правую руку мелькают жалкие сосенки, по левую – забитые кустарником дубки. Все серые, запыленные.

– Давай спросим у этих, – предлагаю я, ткнув пальцем в перегородившую дорогу машину.

– Давай, – тотчас соглашается Максим, – заодно ноги разомнем, а то жопу отсидел, аж отлить хочется, мочи нет.

Перемалывая жухлую траву в пыль, «Нива» съезжает на обочину.

Проворно покидаем душное нутро автомобиля.

Из темно-синей «Газели» показывается девичье лицо, окруженное сияющим ореолом белоснежных волос. Ядовито блестит фиолетовая помада на пухлых губах, в ушах покачиваются огромные красные сережки-кольца.

Улыбаясь, машу рукой.

– Привет.

– Здравствуйте, – отвечает блондинка, выбравшись наружу.

Хрустя валежником, словно медведь-шатун, из посадки появляется группа молодежи. Три парня и пара девчонок. Их шуточки не оставляют сомнений в цели посещения близлежащих кустиков.

Особо выделяется один юноша. Длинный и тощий как жердь, голова большая, словно тыква, на которую натянули блондинистый парик. Ядовито-оранжевая надпись на белой майке «ВСЕ ПОФИГ». Он подходит к нам и, обняв хозяйским жестом блондинку за плечи, вопросительно дергает подбородком.

– Не подскажите, как проехать к Голубым озерам? – интересуюсь я.

– Голубые озера? – переспрашивает белобрысый парнишка в вызывающей майке. – Туда ехать и ехать, они где-то в той стороне, но как проехать – не знаю, никогда в тех краях не был.

– А ты говорил, они близко, – недовольно говорит Нинка, игриво стукнув приятеля кулачком по плечу. – Лучше бы на Ставок поехали.

– Если вам нет особой разницы, куда ехать, можете прокатиться к Санаторию, – предлагает блондинка.

– В смысле? – округляет глаза Боксер.

«Пофигист» широко улыбается, блеснув непривычно белоснежными зубами.

– Да здесь рядом есть укромное местечко: горы, озеро, небольшая рощица – все как полагается, мы как раз туда собираемся.

– Что-то я о таком не слышала, – сомневаюсь я. – А как называется? Не «Барвинок», случайно?

– «Барвинок» далеко, на речке. А этот без названия. Просто Санаторий. Раньше там закрытое правительственное оздоровительно-профилактическое учреждение было, простых смертных не пускали. Только для республиканской партийной элиты. Сам дорогой Леонид Ильич, говорят, посещал и очень положительно отзывался. Вот так. В сам Санаторий, правда, и сейчас не пустят, но к озеру – пожалуйста.

– И как? – заинтересованно спрашивает Нинка. – Вы там были раньше?

– Мы лично нет, а вот Маша с Диной бывали. Маш!

– Чего тебе? – Окошко, что напротив водительского места, медленно опускается, и из него показывается конопатое личико совсем юной девушки. Лет тринадцати. Две коротенькие русые косички, вздернутый носик и бесенята в черных глазах.

– Здесь Санаторием интересуются. Хорошо там?

– Потрясающе! – оживает Маша. – Там так тихо, чисто… даже олени водятся.

– Не олени, – поправляет мужской голос из зашторенного салона «Газели», – а косули.

– А еще кролики и фазаны.

– Не кролики, а зайцы.

– Мы в прошлом месяце там отдыхали с друзьями – понравилось, слов нет. Поезжайте – не пожалеете.

– Ехать далеко? – загорается Нинка.

– Полчаса, может, немногим больше. Да здесь недалеко. Езжайте по вот этой дороге. За тем холмом будет мост, вы, как переедете его, сразу сворачивайте налево, и вдоль бережка до самого Санатория. Вы его сразу узнаете, все равно других зданий в обозримых окрестностях нет. Со стоянкой на месте сориентируетесь. Удобных полянок изобилие, на любой вкус.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Может, там встретимся.

– Ага. Ну ладно, мы поехали.

– И еще… питьевой воды лучше наберите из колодца у выездных ворот Санатория, у озера источников нет. Удачи!

– Вам тоже. Бывайте.

– Попробуем съездить к этому их Санаторию? – спрашиваю я, как только машина трогается с места. – Или есть другие предложения?

– Я – двумя руками «за»! – хлопает в ладоши Нинка. И кивает в направлении оставшейся позади «Газели». – С такой-то рекламой.

– Я тоже, – присоединяется Федя.

– А я уже туда и еду, – хохотнув, сообщает Максим. – Вот и мост показался.

По мере приближения данное утверждение вызывает все больше сомнений.

– Что-то это на мост не больно похоже, – надувает губы Нинка. – Он точно машину выдержит?

– Скорее да, чем нет, – у меня получается довольно удачно сымитировать голос «великого» лекаря из «Буратино».

– Ты собираешься по нему ехать?

– Конечно.

– Наверное, я лучше из машины выйду. Настя, ты со мной?

– Да.

– Зачем? – удивляется Максим.

– Мне так спокойнее.

– Да по этому мосту во время войны танки ездили.

– Более семидесяти лет назад, – уточняю я. – И по всей видимости, тяжелых лет. Вон как потрепало его время.

Железобетонные опоры в количестве двух штук выкрошились, явив взору ржавую арматуру. Перила отсутствуют. Лишь поблескивают по обеим сторонам моста пеньки ровно срезанных швеллеров. В месте стыка плит зияет трещина, из которой тянется к солнцу жухлая трава и небольшое деревце.

– Тормози! – командует Нинка, видя несерьезное отношение к решению о пешем переходе на противоположный берег.

Машина останавливается.

– Что случилось? – интересуется Боксер.

– Эту речку вброд безопаснее перейти, – решительно заявляю я, демонстрируя солидарность с подругой.

– Это ты зря, – возражает Максим. – Здесь довольно глубоко. И омутов полно. Видишь, как леший хороводит.

– Водяной, – поправляю я.

– Ага. С русалками и хороводит. Групповушку…

– Какая интересная идея, – замечает Боксер, стрельнув глазами. – Федь, ты как к групповому сексу относишься?

– Заманчивое предложение.

– Обломайтесь! – роняет Нинка, вылезая из машины. Я следую ее примеру. – Езжайте, хватит трепаться. Ждите нас на той стороне.

Хрустя щебнем, «Нива» въезжает на мост.

Екает сердце. Воображение рисует крах моста: крошащийся бетон, лопающаяся со звоном арматура, зависшая в воздухе машина, крик…

Ничего этого, слава богу, не происходит.

Автомобиль без происшествий минует мост и замирает.

Посигналив, Максим высовывается в окно.

– Вас до вечера ждать?

– Подождешь – не убудет! – кричит в ответ Нинка. – Пошли, подруга?

– Пошли, – соглашаюсь я.

Стараюсь держаться середины моста, поскольку отсутствие перил действует на нервы. Мелькает мысль, что лучше было остаться в машине, уже была бы на той стороне.

– Да не переживай ты так, – подмигивает подруга, – все будет хорошо.

– Да я и не переживаю.

– Ага, кому другому расскажи, а то я тебя не знаю.

Тридцать два шага, приблизительно шестнадцать метров, именно столько приходится преодолеть, чтобы перейти на другой берег.

А с другой стороны – всего-то! Это ведь не по канату над пропастью. Здесь не разобьешься, даже упав. Намокнешь разве что да испугаешься.

«Трусиха», – с облегчением укоряю себя, делая последний шаг.

Рядом шумно выдыхает Нинка.

– Ух!

– Не прошло и полгода, – ворчит Федя.

– Не спеши, а то успеешь, – отмахивается подруга. Пропустив меня, она ныряет на переднее сиденье. – Чего стоим? Поехали!

– Вот что мне в тебе, Нинусик, нравится, – заводя машину, воркует Максим, – так это решительность. Чуть только что, сразу коня за… это самое, как там его?

– Удило.

– Типа того, – принимает мое предположение Боксер. – И в стойло.

Нинка кривит губы, но не отвечает. Лошадиная тематика ей претит из-за определенной невольной ассоциации с внешностью.

Дорога ухудшается с каждой секундой.

– Такое впечатление, что полосу препятствий проходим.

– В этом есть и положительная сторона, – замечаю я.

– Какая? – Три удивленных голоса звучат в унисон.

– Будь дорога хорошей, отдыхающих была бы уйма. А так…

Переваливаясь с бока на бок, словно бредущая на дойку корова, «Нива» преодолевает испещренный выбоинами участок дороги и замирает у опущенного шлагбаума. «Проезд только для транспорта санатория», – гласит надпись на транспаранте, натянутом ниже погнутого «кирпича».

– Приехали, – зажигая сигарету, кривится Боксер. – Развели студенты как лохов.

– А дальше как?

– Никак!

– Может, поднимем шлагбаум и проедем? – предлагаю я, вслед за подругой выскальзывая из-под навалившегося Феди в распахнутую дверцу. – Замка-то нет. Хотя, конечно, это противозаконно. Несанкционированное проникновение на частную собственность, а то и на режимный объект.

– А может, мы не там свернули? – предполагает Нинка, поправляя топик.

– А мне идея ехать сюда сразу не понравилась, – вставляет Федя.

– Мы правильно приехали, только въезд почему-то закрыт. Может, кто-то по ошибке опустил шлагбаум?

– Знаете, что общего у ворот и женщин? – высунувшись по пояс в окно, спрашивает Боксер. Орел на бритой голове блестит, словно сказочная птица Феникс.

– Что? – тотчас отзывается Нинка.

– И в первые, и во-вторые, всегда можно въехать, главное знать, как правильно подкатить.

Говорит и первым ржет, демонстрируя убийственность шутки.

– Это точно, – поддерживает его Федя. Быстро же они спелись. А с первого взгляда – полные противоположности. Один – увлеченный спортом низкорослый крепыш, работающий охранником в каком-то кабаке, наглый, излишне самоуверенный, второй – прилипчивый, но трусоватый офисный работник, считающий карьеру главной целью жизни, довольно высокого роста, но совершенно неспортивного телосложения. Как говорит мать подружки в те редкие моменты, когда в состоянии членораздельно изъясняться: «Все мужики одинаковые, одним словом – козлы!»

– Ой-ой-ой, – гримасничает Нинка, – посмотрим, как ты сегодня подкатишь…

– Ладно вам, – вздохнув, направляюсь к шлагбауму. – Пойду посмотрю, может, есть кто… разрешение проехать спрошу.

Шлагбаум с тряпкой в своей долгой жизни, по видимости, не встречался ни разу, поэтому мысль перелезть через него кажется мне глупой. Слой грязи – в палец.

Согнувшись в три погибели, мелкими шажками, словно перекормленная утка, пробираюсь под нависшей над головой железякой.

– Эй, ребята! – раздается властный голос.

От неожиданности я подпрыгиваю.

Бум!

– Ай!

Пыль мягким серым облаком опускается на волосы и плечи.

– Вы на озеро направляетесь? – интересуется показавшийся в дверях сторожки парень в камуфляже. Массивная фигура, автомат на плече, загорелое дочерна лицо и хлебные крошки на груди и рукавах. Видимо, мы оторвали охранника от обеда.

– Была такая мысль, – признаюсь, потирая затылок. Больно. Может быть, даже шишка будет.

– Погодите минутку. Я сейчас вас пропущу.

– А можно? – неуверенно киваю на транспарант.

– Сегодня можно. Это когда посетители важные подлечиться приезжают – тогда да, граница на замке. А сейчас-то чего? Езжайте – купайтесь, загорайте.

– Ой, спасибочки, – улыбается Нинка. – Вы такой милый.

– Это точно, – соглашается парень в камуфляже, перепрыгнув через шлагбаум. – Только за беспокойство по двадцатке с каждого, и можно в путь.

– Сдачи не нужно, – протянув сотню, говорит Боксер.

– Спасибо.

Купюра исчезает в нагрудном кармашке. Охранник, одним движением перебросив тело обратно через шлагбаум, исчезает в сторожке.

Поспешно занимаем места.

Мгновение спустя раздается скрип, преграда переходит из горизонтального положения в вертикальное. Путь свободен.

«Нива», перевалив через «лежачего полицейского», мягко катит по гладкому асфальту. Словно из одного мира в другой попали. Этакий стык постапокалипсиса и утопии.

– Только на территории не останавливайтесь и не сворачивайте, а то начальник ругаться будет, – бросает охранник вслед машине и возвращается в сторожку.

Тотчас резко, словно нож гильотины, опускается шлагбаум.

Вот хотя бы пылинка упала – так нет же, а меня с головы до ног обсыпало. Вот и спорь после этого насчет способности притягивать неприятности.

Медленно катим по ровной, как гладильная доска, аллее, усиленно вертя головами.

Территория Санатория утопает в зелени. Ряды величественных каштанов, голубых сосен и пихт подобно почетному караулу выстроились вдоль дороги. Повсюду кусты роз, богато усеянные алеющими бутонами. Беседки увиты виноградом, у скамеечек стриженные под зайчиков-белочек кустарники, зелень лужаек искусственно сформирована из трав различных оттенков. Под стеклянными колпаками теплиц переливаются тропическим разноцветьем листья экзотических растений. Само здание не блещет оригинальностью конструкции, но и на «хрущевку» не походит. На ум сразу приходит определение: «добротно». Строгие линии стен и крыши строения гармонично соседствуют с плавными изгибами декоративных украшений, внушая ощущение надежности. Кованые балконные ограждения лишь подчеркивают зеркальный блеск панорамных окон, привнося ощущение безопасности. Все вместе это должно расслабляюще воздействовать на посетителей.

Не похоже, чтобы это место пребывало в забытьи. Повсюду видны хозяйская рука и значительные деньги. Нет привычного в санаториях и пансионатах бытового мусора, уродующих кору деревьев признаний и отметок о посещении. Этакий уютный и ухоженный оазис благополучия в море запустения и разрухи.

– Что же за гости сюда наведываются, для которых вертолетную площадку соорудили? – присвистнул Боксер.

– Простые такие, скромные… покой которых ребята с автоматами охраняют. – В голосе Феди отчетливо слышится горечь. И зависть.

На выезде стоит будка охраны. Неброское по простоте конструкции строение, укрытое за беседкой и разлапистым кленом. Шлагбаум поднят, и мы, не пытаясь узнать, есть ли кто на посту, выезжаем в ворота.

Покинув территорию Санатория, следуем насыпной дорогой. Мимо колодца, затем резко вверх и не менее резко вниз.

Скрипя гравием, «Нива» скатывается с насыпи и замирает.

– Ух! – выдыхает Нинка, подавшись вперед.

Бросив взгляд через ее плечо, замираю.

Открывшийся вид потрясает. Озеро, словно поверженный Георгием дракон, распласталось среди холмов и скал, сверкая в солнечных лучах начищенной до зеркального блеска чешуей. Утесы, подобно башням древнего замка, замшелые, дерзновенно устремляются ввысь, отгородив долину от прочего мира. Узкая полоса берега густо заросла плакучими ивами, лишь у самой кромки воды кое-где уступая место ярко-зеленым побегам осота и камыша. Озерная гладь непривычно чистая, словно кто-то специально избавил ее к приезду дорогих гостей от листьев и мусора. В небольших заводях жмется к берегам ряска. Вдалеке замерла лодка, ощетинившаяся изогнутыми антеннами удилищ, словно некое инопланетное существо, жадно впитывающее информацию об окружающем мире.

– Какие мы молодцы! – восклицает Нинка. – Ай да мы!

– В смысле?

– Что сюда приехали, – поясняет подруга. И добавляет более низким голосом, смакуя каждый слог по отдельности: – Ле-по-та.

Максим, подав машину вперед, сворачивает на проторенную среди высоких трав дорогу, или скорее уж тропку для «железных коней», и съезжает с холма. Куст шиповника недовольно скребет ветками по дверцам.

– Здесь или дальше?

– Дальше! – командует Нинка.

– Ближе к озеру, – поддерживаю я.

Перевалив через очередную возвышенность, «Нива» ныряет под метущие землю пурпурные ветви вербы. Необыкновенная красота, которую в городе и вообразить невозможно.

– Интересно, – бормочет Федя, – здесь змей много?

– Змей? – переспрашивает подруга, вздрогнув. В озорных глазах мелькает тревога.

– В наших краях ядовитых не водится. – Я пытаюсь успокоить ее. – За это можешь не волноваться.

– А гадюки?

– Я хотела сказать, что нет смертельно ядовитых змей.

– И вакцины от укусов нет. По телевизору говорили, что у нас ее не производят и закупать – не закупают.

– В воде змеи вообще не кусаются, – поделился знаниями Максим, притормаживая. – Куда дальше?

Дорога раздваивается. Одна бежит на следующий холм, вторая резко сворачивает к берегу, где исчезает среди разнотравья уютной поляны.

– Может, остановимся здесь? И для машины с палатками место есть, и пляж каменистый.

– Почему бы и нет? – крутит руль Боксер. – Место красивое, укромное…

– Пляж опять-таки чистый, – замечает Нина, – не придется по колено в тине и иле заходить. Брр…

– Это даже не пляж, а скорее бухта. Только очень маленькая.

– Так и кажется – сейчас из-за поворота выплывет корабль викингов, – делает широкий жест рукой Максим.

– Дакар, – блещу эрудицией. Хотя кто это оценит?

– Точно, – хлопает в ладоши подруга. – Бородатые вонючие мужики – двадцать, а то и тридцать – в звериных шкурах набросятся на нас и будут долго и страстно любить.

– Что-то типа того, – несколько обескураженная Нинкиными фантазиями, пожимаю плечами. – Статья 131. Раздел 2 пункты «б» и «в», если повезет, то дело не дойдет до раздела 3 пункта «а».

– Ой! – отмахивается подруга. – Кончай занудствовать! Настя, все равно, кроме тебя, этого юмора никто не понимает.

– Да я, собственно, и не шутила.

– Тем более.

– Ну, мне тоже не хотелось бы, – решил поддержать меня Федя, – чтобы меня долго и это самое бородатые и вонючие.

– А если гладко выбритые, чисто вымытые и облитые дорогим французским одеколоном, то хотелось бы? – делаю круглые глаза.

– Вообще не хотелось, – хмурится парень. – В смысле мужиков. Вот если бы амазонки…

– Выгружаемся! – командует Максим, первым покидая машину.

Деловито осмотревшись – нет желания разбить стоянку там, где уже останавливались уроды, оставившие после себя ржавые консервные банки, битое стекло и кучу прочего мусора, – убеждаемся в правильности выбора. На поляне чисто, словно на газоне перед мэрией.

– Итак, первым делом костер, а потом, пока мы будем ставить палатки, девочки накроют стол. Нинок, сообразите что-нибудь на быструю руку из закусок, колбаски там нарежьте, огурчиков покрошите… нужно же отметить приезд.

– Точно. И выпить за знакомство.

– Наконец-то!

– Святое дело, – соглашается Нинка, выудив из набитого так, что горловина не сходится, рюкзака пластиковые стаканчики. – Наливай.

– Слышу речь не девочки, – изрекая эту мудрость, Федя срывает акцизную марку с бутылки коньяка, – но женщины.

Хмыкнув, я стелю клеенку, которая послужит столом.

– Держи, – протягивает наполненный на две трети стаканчик Федя.

– Это слишком много, – возмущаюсь я. Но стаканчик беру. Никто ведь не заставляет пить до дна.

Вспоров брюхо полиэтиленовому свертку, высыпаю соленья в сковороду. Пупырчатые и корявые огурчики, вытянутые сливой желтоватые помидорины, капустные листочки.

– Закусывайте.

– Предлагаю тост, – заявляет Нинка, поднимая стаканчик над головой, словно статуя Свободы факел. – За природу!

– Мать нашу, – ожидаемо поддакивает Федя. И молодецки опрокидывает содержимое емкости в желудок.

– Вообще-то коньяк лимоном закусывают, – вздыхаю я, беря соленый огурец. Ждать правильной сервировки никто не будет. Собравшись с духом, делаю небольшой глоток. Не рассчитала – все содержимое стаканчика скользнуло по пищеводу. – Ух! – И жадно захрустела огурчиком. Несмотря на пять звезд, напиток прошелся по горлу, словно наждак. Жестко и решительно. А вот по желудку растекся тепло и мягко.

– Еще по сто, чтоб на одной не прыгать, – взявшись за бутылку, объявляет Боксер, – и мы поскакали костер разводить. Нужно шашлыки жарить, а то так водки хочется, что переспать не с кем.

Посчитав шутку достойной заменой тоста, он проглатывает коньяк и поднимается на ноги.

– Пошли за дровами.

Федя, засунув в рот капустный лист, следует за ним.

Против ожидания парни не отправились с топором к ближайшим деревьям, а достали вязанку дров из багажника. Запасливые.

Сухое дерево вспыхивает от одной спички. Приятно пахнет дымком.

– Можете пользоваться, – машет рукой Максим, самодовольно улыбаясь. – Мужчина сделал свое дело – мужчина может отдыхать.

– Лучше я приготовлю, – вызывается Федя. – Доверять шашлыки женщине – это неоправданный риск. Готовят вроде бы шашлык, а выходит тушеное мясо на палочке. А ты палатки пока поставишь?

– Легко.

Пока Связист нанизывает маринованные ломти свинины, кольца лука и цельные крохотные помидорины на шампуры, мы с подругой проворно сообразили пару салатов, порезали сыр и колбасу, помыли два десятка картофелин.

– А это еще зачем? – посасывая мелкими глотками пиво, интересуется Боксер. На установку палаток он потратил не более десяти минут. Удивительно даже, в прошлый раз Федя с одним из бывших Нинкиных приятелей два часа провозились.

– На углях запечем.

– А… прикольно. В детстве мне такая штука нравилась.

Костер возмущенно шипит и плюется паром, когда Федя в очередной раз гасит маринадом попытку огня вырваться из углей и сжечь сочащиеся несравненным ароматом куски мяса.

– Скоро? – спрашивает Нинка, шумно сглатывая. У меня самой, признаться, полон рот слюны. Уж очень запахи аппетитные.

– Да еще с полчаса. – Голос Феди звучит неуверенно. – Пускай мясо малость потомится, дойдет – нежнее будет.

– Ясно. Где там наши стопочки, – отставив пиво, тянется за коньяком Боксер.

– Мясо еще не готово, – протестую я.

– Вот и выпьем за то, чтобы оно быстро, а главное, вкусно приготовилось.

Слабо сопротивляясь, принимаю стопку и послушно глотаю ее содержимое.

– Остатки сладки, – говорит Боксер, бросая пустую бутылку в пакет для мусора.

Все достают по сигарете и закуривают. Я стреляю у Нинки одну из ментоловых, тонких, как спичка, сигареток и, помяв в пальцах, нюхаю. Приятно. Пробовала курить – не понравилось. А вот аромат ментоловой сигареты нравится.

Откинувшись на локти, любуюсь озером. Шелестит камыш, лениво лижет берег набегающая волна, плещется рыбка, в заводи на противоположной стороне подбирает ряску семейство уточек. Мама и несколько крох – пушистых комочков размером с детский кулачок.

Идиллия.

Еще бы противный комар не зудел на ухо.

Пытаюсь прихлопнуть настырного. Без результата. То ли я слишком медленная, то ли он слишком быстр.

Тем временем доходят шашлыки, о чем и сообщает Федор, проворно перекладывая гнущиеся под весом мяса шампуры на большое блюдо. Специфический аромат игриво щекочет ноздри.

– Вот сейчас под шашлычок и выпьем, – потирает руки Максим.

– Может, под мясо вина откроем? – намекает Нинка.

– Вино, – поправляю я.

Да только кто меня слушает…

– Легко.

Одна бутылка меняется на другую. Но и коньяк далеко не отставляется. Пускай будет под рукой – его время скоро придет.

Рубиновая жидкость наполняет стаканы.

– Предлагаю тост, – провозглашает Федя, делая намек на попытку подняться на ноги.

– Давай, давай!

– Выпьем же за нас с вами и черт с ними!

– Выпьем.

После коньяка вино кажется сладким. Пьется как компот. Одним длинным глотком.

А шашлык щекочет ноздри ароматом, брызжет соком на зубах…

– Вкуснотища! – закатывает глазки Нинка.

– У… у… – с полным ртом соглашаюсь я.

Опустевшие стаканы вновь полны.

Очередная бутылка со звоном исчезает в темной утробе мусорного мешка.

– Давайте выпьем этого вина за столь много… ого… огобещающее начало этого чудесного вечера.

– Это же вроде бы не вино, а коньяк, – уточняю я.

– А разница? – философски замечает Нинка, пытаясь удержать в руке одновременно и опустевший шампур, и дымящуюся сигарету.

– Вино и коньяк суть одно, – демонстрирует несвойственную ему глубину мысли Боксер, – нектар богов.

Мелкими глотками, но поразительно быстро опустошаю стакан.

От выпитого в голове гудит, лицо словно немеет.

«Да ты, девочка, пьяна, – говорю сама себе, – с тебя на сегодня хватит».

Рядом, покачиваясь из стороны в сторону, сверлит взглядом пустой стаканчик Федя.

– Ой! – неожиданная мысль заставляет меня подпрыгнуть.

– Что случилось?

– Картошка.

– Что картошка? – уточняет Федя, не отрывая взгляда от стакана. Нинка поднимает заинтересованный взгляд. Боксер же полностью поглощен делом – его рука интенсивно исследует содержимое топика подруги. Эластичная ткань и глубокое декольте не оказывают особого сопротивления, а подруга и подавно. Лишь кокетливо похихикивает.

– Мы забыли ее в угли закопать.

– Завтра, – отмахивается Максим, на миг прервав занятие. – Сегодня ее все равно уже никто есть не будет.

– Угу. Мяса еще – просто завались. – Федя протягивает мне ополовиненный шампур. – Возьми еще кусочек.

– Не лезет.

– Дать вина?

– Не хочу.

– Значит, коньячка?

– С меня хватит. – Я решительно отказываюсь.

– Давай хотя бы пивка.

– Я лучше воздухом подышу.

– Зря. А мы еще по маленькой накатим. Нин, будешь?

– А, – машет рукой подруга, – наливай.

– Вот это правильно, это по-нашему.

Штормит балла на три-четыре, но я, словно взаправдашний матрос, уверенно придерживаюсь выбранного курса.

– Ква! – возмутился лягушонок, уступая место.

Смахнув ладонью пыль, я пристраиваюсь на нависающем над водой валуне, словно сестрица Аленушка.

Плещет ласкающая прибрежные камни волна, сверлит укоризненным взглядом затаившаяся среди ряски лягушка, потрескивает костер. Ощущение вселенской гармонии наполняет каждую клетку организма. В такие минуты отдыхаешь не только телом, но и душой. Отступили куда-то на задний план липкие прикосновения похотливого приятеля, изнуряющая жара пропеченного вдоль и поперек города. Вот он – счастливый миг единения с матушкой-природой.

3. Купание при свете луны

Так бывает только летом. Вечер тянется бесконечно долго. А потом, как по мановению волшебной палочки, в один миг замечаешь, что уже наступила ночь. Глубокая, безмятежная. Небо пронзительно чистое, бескрайне прозрачное, ни одного облачка, лишь тающий след реактивного самолета у края горизонта. Над головой сияет полный диск луны, и искрятся россыпью драгоценных камней необыкновенно крупные звезды.

Запрокидываю голову… и замираю, захлебнувшись восторгом.

Красотища!

Вот так бы раскинуть крылья, оттолкнуться… и взмыть в небеса.

Но, увы, создатель наделил человека лишь крыльями вдохновения, которые способны увлечь в полет разве что воображение, но не грешное тело.

– А ты чего тут делаешь? – интересуется Нина, приближаясь. Язык ее при этом, даже на слух ощущается, принимает сигналы мозга с трудом. – Совсем одна…

– Воздухом дышу.

– И как?

– Что как? – Суть вопроса ускользает от меня.

– Как воздух? – уточняет подруга, отгоняя комара.

– Чистый.

– Разбавь, – протянув бутылку коньяка, предлагает Нинка.

Вообще-то я предпочитаю вино, иногда могу выпить несколько глотков чего покрепче. Того же коньяка, к примеру. Однако перескакивать с градуса на градус вверх-вниз несколько раз – это глупость.

Но я уже, кажется, упоминала о генетической тяге к свершению неумных поступков…

– Смелее.

Вздохнув, делаю глоток. Терпкий напиток проскальзывает по пищеводу на удивление легко. Привычно, словно проторенной дорогой.

– Эх, – закуривает подруга. – Хорошо-то как!

– Хорошо.

– Еще глоток?

– Давай.

В голове приятно гудит, внутри что-то тает, делая окружающий мир лучше, чем на самом деле.

– Пьянствуем? – бросив на землю покрывало, интересуется Федя. Его глаза маслянисто блестят, а на губах играет хитрая улыбка.

– Да ни в одном глазу! – праведно возмущается Нинка. И сразу глупо хихикает, портя эффект. – Подтверди, Анастасия.

– Подтверждаю.

Парень опускается на покрывало и предлагает:

– Присаживайтесь.

Нинка стремительно плюхается на задницу, едва не повалившись на спину. Осторожно опускаюсь возле нее.

Противно пищит комар, созывая собратьев на пир. На самом деле назначение у писка другое, это я из передач о природе усвоила. Но знание – одно дело, а чувства – совсем иное. Ощущаю себя эдаким первым блюдом, если не десертом на комарином столе.

Подходит Максим. В руках самокрутка, напоминающая неровно скрученную «козью ножку».

– Пыхнем? – предлагает он, опускаясь прямо на прибрежную гальку.

Федя нерешительно мнется:

– Это ведь травка?

– Она самая. Классная.

Нинка пожимает плечами:

– А надо?

– Надо. Мозги прочистит. Будешь? – поворачивается ко мне Боксер.

– Я – пас, – категорично отказываюсь.

– Зря. Жалеть будешь. Решайтесь. Нинок?

– Давай, – кивает подруга, озираясь в поисках чего-либо, способного заменить пепельницу.

Я неодобрительно качаю головой, но не отговариваю. Я ей не мать. У самой голова на плечах для подобных решений имеется. И мягкое место тоже – для ответа за последствия неправильного выбора.

– Немного разве что, – уступает Федя.

– Курите, а я не буду. И вам не советую, – повторяю я.

Нинка смотрит на меня и произносит:

– Как это ты не вспомнила о соответствующих статьях Уголовного кодекса…

– Наверное, пьяна, – улыбается Федя, пытаясь дотянуться до моей задницы.

Увернувшись, пересаживаюсь на валун. За день камень прогрелся, и теперь замшелая поверхность приятно ласкает кожу. Как это я раньше этого не заметила?

Прикурив от зажигалки, Боксер глубоко затягивается и, задержав дыхание, передает самокрутку Нинке.

Она осторожно втягивает дым. И тотчас заходится в кашле.

Подавляю инстинктивное желание похлопать по спине. В данном случае не поможет, в детстве бить нужно было и не по спине, а ниже…

Максим улыбается одними глазами и с силой выдыхает. Дым вырывается вместе с лающим кашлем.

Невольно морщу нос, воняет резко и неприятно. Жженой резиной.

Взяв протянутую самокрутку, Федя с неуверенной улыбкой затягивается.

Не выдержав, произношу:

– Ученые установили, что при курении марихуаны, или конопли, если по-нашему, какие-то там сосуды в мозгу сперва расширяются, а потом сжимаются больше, чем были изначально. И в нормальное состояние возвращается нескоро. Так что если часто курить – мозг не успевает восстанавливаться и…

Ребята переглядываются и ржут, давясь кашлем.

– Что смешного? – насупилась я. Но вызвала лишь еще один приступ дикого хохота.

Обидевшись, поворачиваюсь лицом к озеру и смотрю на покрытую рябью серебристую поверхность. Рыбацкая лодка сместилась ближе к нашему берегу, однако активной ловли не наблюдается – удочки неподвижны. Рыбак там хоть не помер? Тьфу ты! Лезет в голову всякая чушь. Напился, наверное, вот и дремлет себе. К единению с природой каждый идет своим путем.

Некоторое время царит тишина, нарушаемая регулярными попытками комаров прорвать глухую оборону.

Дзз…

Шлеп, шлеп!

Наконец Максим потягивается и, вскочив на ноги, направляется к костру.

Вернувшись с парой шампуров, он протягивает их:

– Прошу.

Тотчас две руки срывают со стальной полоски ароматные куски свинины.

Куда им только лезет?

Некоторое время комариный писк не слышен за громким чавканьем. Ребята работают челюстями с интенсивностью хороших мясорубок.

Первой довольно переводит дух Нинка.

– Кажется, накушалась.

Отсмеявшись, Федя и Максим доедают мясо и, воткнув опустевшие шампуры в землю, растягиваются на земле.

С противоположной стороны озера доносится ритмичное буханье клубной музыки.

– Кто-то веселится, – замечает Федя.

– Может, эти, которые на «Газели», – предполагаю я. – Пофигист с компанией.

– Может.

– Включить музыку? – интересуется Максим.

– Ну ее, – отмахивается Нинка. – Танцевать не хочется.

– Не хочется, – подтверждает Боксер.

– Может, спать?

– Рано.

– Что-то жарко, – произносит Нинка, подмигивая мне и неспешно вставая. – Может, искупнемся?

И не дожидаясь ответа, принимается раздеваться. Топик летит на замшелый валун, свернувшись крохотным зверьком загадочной расцветки. За ним следует юбочка.

– Кто со мной?

Нинка грациозно изгибается, демонстрируя выгодно подсвеченное лунным светом тело, едва прикрытое тремя небольшими треугольниками ткани: пара верхних скрывает с небольшим запасом соски, а нижний позволяет рассмотреть отсутствие растительности на лобке.

– Все, – басит Боксер, втаптывая окурок в землю. – Предлагаю поиграть в салочки. Не бултыхаться же без толку.

– Я – за! – вскидывает руку Федя. Он уже стянул майку и теперь возится с шортами, пуговицы не даются в руки. Выпитое безжалостно прокатилось по вестибулярному аппарату, оставив после себя разрушения и хаос. Здравый смысл пал в борьбе с алкоголем первым.

Сбросив сарафан, подхожу к прибрежной полосе и пробую ногой воду.

– Свежо.

– Это только так кажется, – заявляет Нинка, мелкими шажками удаляясь от берега. – Стоит окунуться, враз станет тепло.

– Точно! – поддерживает подругу Боксер. Разувшись, он с криком влетает в озеро, подняв море брызг.

Нинка испуганно визжит, я непроизвольно отступаю от кромки воды.

На глубине около метра парень ныряет.

Зеркальная поверхность озера проглатывает его. Лунный свет не в силах преодолеть сопротивление воды, для этого он слишком слаб. Кажется, что озеро заполнено черными чернилами, подернутыми маслянистой пленкой.

– Зараза! – возмущается Нинка, растирая плечи, на которые попали брызги.

Вынырнув на значительном удалении от берега, Боксер издает клич, достойный одновременно Тарзана, Винниту и Кинг-Конга.

– Не топчитесь! Давайте сюда! Здесь обалденно.

– Иду! – Федя не столь стремительно, но довольно решительно заходит в воду. Плывет он мощно, красиво.

Вздохнув, делаю шаг. Затем еще один. Набежавшая волна лизнула колени. Брр! Пробирает, даже трезветь начала.

– Для согрева, – Нинка демонстрирует бутылку коньяка. Сделав глоток, протягивает мне:

– Глотни.

– Не хочется.

– Как знаешь. – Язык подруги немного заплетается, а в остальном и не скажешь, что она изрядно пьяна. Как и все мы.

Опустив полупустую бутылку в воду, она подталкивает ее к берегу.

– Девочки, что вы так долго?

– Не растаете! – отмахивается Нинка.

Где-то в горах раздается крик. Видно, студенты веселятся.

Хорошее они место показали. Уютное, чистое и, главное, безлюдное.

– Кто первый ловить будет?

– Твоя идея, ты и начинай. – Резон в словах Нинки есть.

– Раз, два, – начинает отсчет Боксер.

Федя, отплыв на десяток метров, зависает на месте. Нинка, поправив выбившуюся из купальника грудь, вертит головой. Я же смещаюсь ближе к берегу, где есть возможность отталкиваться от дна. Ноги вязнут в иле. Слизком, холодном, противном. Воображение услужливо подсовывает картинки свернувшейся кольцами змеи, холодной руки трупа, чего-то сияющего острыми лезвиями…

– Пять!

Нинкин поклонник мощно бросает тело вперед. Брызги летят во все стороны.

Нинка довольно визжит.

Я, жмуря глаза, пячусь.

Поскользнувшись, с головой погружаюсь в воду. Паника галопом проносится вдоль позвоночного столба.

Вынырнув, захожусь в кашле. Успела-таки глотнуть воды.

– Настюха, беги! – весело орет Нинка.

– А-а-а! – с криком нечто огромное выныривает за моей спиной.

Толчок между лопатками, и я вновь с головой ухожу под воду.

Возмущенный вопль выходит потоком пузырей.

Рывок. Словно пойманную рыбину, меня выдергивают из воды и прижимают к груди. Купальник сползает набок, и выпавшая грудь становится добычей мужской ладони.

– Федя, прекрати! – возмущаюсь я, вырываясь из объятий.

– Сюрприз, – смеется Боксер, продолжая пальцами мять сосок. – Я не Федя.

– Отпусти!

– Да ради бога, – ухмыляется он, резко разжав руки.

Я плашмя падаю в воду.

– Тебе ловить, – кричит Нинка, хлопая в ладоши.

Спрятав грудь в купальник, убираю с лица волосы.

– Лови меня! – машет руками Федя.

Ожидая, что он поддастся, плыву к нему.

Федя подпускает меня на расстояние вытянутой руки, но в последний миг ныряет. Пытаюсь дотянуться… напрасно.

– Я здесь, – вынырнув метрах в пяти, кричит он.

Делать нечего, начинаю медленно плыть к нему, стараясь прижать к мелкоте.

Нинка со своим парнем отвлекаются на поцелуй, чем я не преминула воспользоваться.

Бесшумно погрузившись в воду, опускаюсь до самого дна, так что руки зачерпнули жирного и холодного ила. Вода здесь холодная, так что невольно захватывает дух. Интенсивно плыву, то и дело задевая слизкие стебли водорослей. В ушах появляется звон, в груди пустота – хочется сделать вдох.

Рука касается чего-то горячего, судорожно дернувшегося от прикосновения.

Вынырнув, сообщаю:

– Тебе водить.

Максим пожимает плечами.

Нинка хихикает, поворачиваясь к нему спиной.

Неуловимым движением парень срывает с нее верх купальника. Вырвавшаяся на волю грудь упруго трепещет, дерзко рисуя восьмерки красными и тугими от холода сосками.

– Отдай! – бросается за ним Нинка.

– Догони – забери! – предлагает Максим, размахивая над головой трофеем.

Девушка делает попытку выхватить купальник, но в последний момент парень ныряет. Нинка зло шлепает ладонью по воде и советует оставить лифчик себе, засунув очень глубоко в потаенное место.

– Попалась, – шепчет на ухо Федя.

Вздрагиваю от неожиданности.

Его руки, словно им противно оставаться неподвижными, вьются вокруг меня. То живот погладят, по грудь легонько сожмут.

– Ты меня испугал, – укоряю я, отстраняясь.

– Больше не буду, – улыбается он, обхватив за талию и привлекая к себе. – Ты такая холодненькая, тебя нужно согреть…

– Не нужно, – пытаюсь бороться.

– Нужно, – передразнивает он, тиская меня. Пальцы сжались, болезненно прищемив кожу ягодиц. Будет синяк.

– Прекрати!

– Да что ты ломаешься, словно недотрога.

– Убери руки! – чувствуя, как в голосе прорезаются визгливые нотки, кричу я. Пытаюсь отстранить ладонь, которая бесцеремонно шарит между ног, сминая купальник и добираясь до плоти.

– Тебе же нравится, правда? – схватив за волосы, отчего мне пришлось запрокинуть голову, Федя тычется мокрыми губами.

– Пусти!

Ладонь немеет. Доходит, что я залепила наглецу пощечину. От всей души.

Парень растерянно моргает, переводя взгляд с меня на Нинку и Максима и обратно.

– Иди к нам, – машет рукой Боксер. Трофейный лифчик трепещет, словно флаг.

– Не робей, – подзадоривает Нинка, прыгая на выступающем из воды валуне и раскручивая над головой трусики. Мягкий свет полной луны выгодно сияет на мокрой коже. Вторая рука тем временем подносит к губам бутылку, содержимое которой большими глотками перекочевывает в желудок.

– Сука сумасшедшая! – шипит Федя, прикасаясь к щеке. – Пошла ты!

По колено в воде он мощными шагами идет к машущей ему парочке.

Я стою и смотрю ему в спину, чувствуя стыд за собственный поступок и какое-то непонятное удовлетворение. Я не тряпка.

– Будешь? – Нинка протягивает Феде бутылку. Попыток прикрыть наготу она не делает. Завтра стыдно будет… хотя ей – не очень.

– Буду.

Стремительно пустеющая бутылка переходит из рук в руки.

– Настюха! – едва не свалившись с камня, машет подруга. – Иди к нам!

Отрицательно качаю головой.

– Иди! – ревет Боксер.

– Я пойду спать, – кричу в ответ.

Подруга пытается еще что-то донести до меня и всех не глухих в радиусе пары километров, но теряет равновесие и с веселым визгом падает в воду.

Выхожу на берег, поднимаю с валуна сарафан.

Едва различимое дуновение ветра заставляет поежиться. Кожа покрылась пупырышками, подбородок начинает подрагивать.

Забравшись в палатку, срываю мокрый купальник и яростно обтираюсь огромным колючим полотенцем.

Рука онемела и неприятно ноет. Сожаление о собственной резкости неприятно царапает душу.

На берегу продолжают веселиться.

Раскатисто хохочет Боксер. Несколько неуверенно вторит ему Федор. Попискивает Нинка, время от времени призывая меня присоединиться к ним.

Надев сухие трусики, решаю обойтись без лифчика. Осторожно продев влажные волосы в узкую горловину майки, поспешно натягиваю ее. Прохладно. Колотит крупная дрожь. Подозреваю, что это нервное. Следом надеваю спортивные штаны и кофточку.

Сейчас бы горячего какао выпить. Или чая с малиной.

С пляжа доносятся лишь редкие приглушенные голоса. Видимо, угомонились.

Если костер не погас, приготовлю себе кофе. Слабенького, но зато сахара положу побольше.

Расстегнув полог палатки, начинаю выбираться наружу. Да так и застываю на полпути: голова и руки уже снаружи, остальное – внутри.

На небрежно простеленном у самой кромки воды покрывале извиваются три тела. Хотя сразу и не разберешь, сколько их. Парни стоят лицом друг к другу, Нинка покачивается между ними, образуя замысловатую букву Н.

Сглотнув, начинаю пятиться. Надеюсь, они так заняты друг другом, что не заметят мои по-рачьи выпученные глаза.

– Давай меняться, – предлагает Боксер, размыкая объятия, удерживающие Нинкину голову у паха.

– Давай, – не спорит Федя.

Дотянувшись до бутылки, Нинка делает большой глоток. Обнаженное тело светится в таинственном свете луны, словно изваяние из янтаря. Природа не поскупилась. Ноги неимоверно длинные и стройные. Коленки круглые, бедра крутые. Тяжелая грудь мощно и упруго покачивается из стороны в сторону.

В какой-то миг мне захотелось оказаться с ними, может, даже на месте подруги, но тотчас злость на грязные мысли комом встала в горле.

– Ай! – дергается Нинка. – Сдурел? И не думай туда!

– Шучу, шучу, – смеется Боксер, шлепая по ягодицам.

Через минуту Нинка начинает извиваться и громко стонать.

Задергиваю полог и укрываюсь одеялом по самую шею.

Стоны становятся громче. Им вторит хриплое мужское дыхание.

Затыкаю уши. Но вопли наслаждения подруги проникают словно непосредственно под кору головного мозга, заставляя сердце биться часто-часто, а низ живота наливаться тревожной тяжестью.

Наконец наступает тишина.

– Я иду спать, – совершенно пьяным голосом бормочет Нинка и бредет в свою палатку, то и дело натыкаясь на разные предметы.

С берега доносятся невнятные мужские голоса и чирканье зажигалки.

Засыпая, слышу храп.

В следующий миг полог палатки отлетает в сторону.

– А вот и я, – хихикая, шепчет Федя.

Игнорируя его, отворачиваюсь к стенке.

Рука хлопает по спине и пытается забраться под одеяло.

Дернувшись, переворачиваюсь на спину.

– Не смей ко мне прикасаться, – чеканя слова, произношу я.

Федя наваливается, тыкается мокрыми губами в щеку. Поймав мою руку, силой прижимает ее к паху. Ладонь обжигает прикосновение обнаженной плоти, которая возбужденно вздымается.

Пытаюсь вырваться, но на ноги наваливается непомерная тяжесть.

Еще одно тело врывается в тесное пространство палатки.

От возмущения задыхаюсь, не сразу осознав ужас происходящего.

Лишь когда рывком с меня срывают штаны, я пытаюсь заорать. Но крик захлебывается, так и не родившись. Разбив губы в кровь, в рот мне заталкивают край одеяла.

Навалившееся на грудь тело не дает вдохнуть, от боли в безжалостно расплющенных сосках слезы бегут ручьем. Язык скользит по щеке, уху…

Ноги рывком запрокидывают вверх, так что колени упираются в спину Федору. Пальцы жадно исследуют отверстия, сминая и царапая плоть.

Бьюсь, как попавшая в силки птица. Неистово, отчаянно, но совершенно безрезультатно.

Трусики врезаются в нежную кожу, ткань трещит.

Мочку обжигает укус.

Сквозь заволакивающую сознание пелену страха и боли слышу дрожащий от похоти шепот:

– Давай быстрее!

Навалившаяся тяжесть до хруста сминает изогнутый и напряженный, словно натянутый до придела лук, позвоночник, прорывается сквозь кольцо сжатых мышц…

Ослепнув от боли, проваливаюсь в беспамятство. Последнее чувство, которое успевает идентифицировать мозг, – отчаяние.

4. Поиски Нинки

Трудно найти сравнение, которое даст представление о состоянии, в котором я пришла в себя.

Ужасное, мерзкое, разбитое… – все вместе и каждое по-отдельности во сто крат сильнее, чем способны выразить слова.

Истерзанное тело болит, а душа и того хуже.

Прикоснувшись к пояснице, невольно отдергиваю руку. На пальцах повисли густые холодные капли.

От омерзения вздрагиваю.

– О боже!

Призрачная надежда, что все случившееся ночью мне приснилось, исчезает. Эти кошмарные события произошли наяву.

Позевывая, поднимается Боксер. В проникающем сквозь приоткрытый полог палатки свете белеет его задница.

– Пора вставать, – говорит он.

– Ага, – соглашается Федор. – Пошли покурим?

– Пошли.

Слушаю их разговор и не могу поверить, что все это происходит на самом деле. Как?! Как они могут вести себя, словно ничего не случилось? Неужели они были так пьяны, что ничего не помнят?

– Ладно, отдыхай, – оскалился Федор, натягивая спортивные штаны и доставая из рюкзака штормовку. – Ты потрудилась ночью с отдачей.

«Он все помнит», – понимаю я. Волна жара прокатывается по телу.

Потягиваясь, парни выползают из палатки.

В последний момент бывший приятель поворачивается и с угрозой произносит:

– Ничего не было, поняла? Побежишь в ментовку – пожалеешь.

– Боже мой, какой урод!

– И кстати, Нинка говорила, что ты со мной решила порвать? Так вот, это я посылаю тебя, шалава!

От злости перехватывает дыхание. Если бы в этот момент в руках оказалось оружие, не сомневаясь ни мгновения, я разрядила бы обойму в эту ухмыляющуюся рожу.

Но уже в следующий момент на смену злости приходит стыд. «Боже мой, если кто-то об этом узнает!»

Предательские слезы текут по щекам. Зарывшись с головой в покрывало, закусив кулак, я реву, глотая сопли и текущую по костяшкам кровь.

– Это твои плавки? – басит Максим. – Лови!

– Мокрые.

– Сейчас солнышко припечет, мигом высохнут.

– Макс, а тебе не холодно? Я и в костюме озяб.

– Прохладно. Сейчас оденусь.

Обмениваясь репликами, парни бродят по бережку.

– Сейчас бы кофейка под сигаретку, – зевает Федя.

– Сейчас Нинка приготовит, – говорит Максим.

– Так она, наверное, еще спит.

– Эй, подруга, вылезай! – басит Боксер. – Хватит дрыхнуть.

Ответа не слышно. Видимо, Нинка от вчерашнего излишества спиртного до сих пор валяется без чувств.

– Здесь ее нет, – спустя некоторое время сообщает бас.

– А это что такое?

– Уроды! Испортили палатку.

– Что-то пропало?

– Сейчас гляну. Где тут мои шмотки? Ага. Документы на месте, ключи тоже… магнитофон здесь.

– Так это Нинка сама, наверное, через бок палатки вышла.

– Зачем?

– Да мало ли… В кустики по-маленькому захотелось.

– А палатку портить зачем?

– Да я откуда знаю? Спьяну, может, заклинило, вот и прорезала новую дверь.

– Ну, – неуверенно протягивает Боксер. – Может, и так.

Слегка отогнув полог, выглядываю. Отсутствие подруги слегка беспокоит.

– Если бы залезли чужие, деньги забрали бы точно.

– Может, они в темноте не заметили.

– Ага. Залезли. И ничего не взяли, потому что темно. Ерунда какая-то.

– Нужно Нинку искать… Эй, подруга!

Лишь взвился в небо испуганный воробей, да с шелестом юркнул в кусты ежик, завтракавший остатками шашлыка.

– Может, она уснула? – предполагает Связист.

Пройдясь по близлежащим кустам, парни присаживаются у погасшего кострища.

– Что будем делать?

Видеть, а уж тем более разговаривать с уродами желания нет. Но тревога за судьбу подруги перевешивает. Выдохнув, я придаю лицу каменную неподвижность и, сильнее высунувшись из палатки, советую:

– Позвоните.

– Зачем? – оборачивается Боксер. – А, в этом смысле.

Он выуживает из кармана мобильник и набирает номер.

– Ну что? – кивает Федя.

– Абонент совсем не абонент, – похоже имитирует голос оператора Максим. – Вне зоны сети.

– Ерунда какая-то, – кривится Федя, почесывая живот. – Может, перекусим?

– Нужно искать Нину. – Мой голос дрожит. – Вдруг с ней что-то случилось?

– Да чего с ней могло случиться? Проспится и сама вернется.

– Как хотите. Я тогда сама пойду ее искать.

– Никуда ты не пойдешь. Ты останешься с нами, мы дождемся Нинку, классно проведем сегодняшний день и вместе счастливыми вернемся по домам. И ты никому не скажешь, что было ночью, – заявляет Федя.

– Ладно тебе, – ухмыляется Боксер. – Пускай подругам похвалится.

Федя громко хохочет.

– Да пошел ты! – отчаянно огрызаюсь я.

– Тебе все равно никто не поверит. Сама захотела – мы-то при чем?

Опустив голову, глотаю слезы. А руки, словно живущие отдельно существа, достают из рюкзака свежие трусики и отыскивают разбросанные по палатке детали спортивного костюма.

«Уроды! Уроды!» – пульсирует в мозгу.

Из-за деревьев, помахивая удочками в такт каким-то мыслям, выходит бомжеватого вида мужичок. Потрепанные штаны, грязный до невозможности определить цвет свитер на голое тело, сложенная из газеты пилотка. На ногах сандалии без ремешков, примотанные к ногам скотчем. Колоритный типчик. Ему бы еще монокль с треснутым стеклом в глаз – вылитый герой артхауса.

– Привет! – жизнерадостно восклицает он, вертя головой. Взгляд его явственно отметил горлышки торчащих из сумки коньячных бутылок, плохо прикрытую пледом упаковку пива.

– Здравствуй, дядя, – ухмыляется Боксер.

– Отдохнуть приехали?

– Точно.

– Порыбачить не планируете? Места прикормленные могу показать. Удочку выделю. Да и лодку организую.

– Отчего такая щедрость?

– А для хороших людей не жалко, – улыбка у мужичка хитрая-хитрая, а в глазах неприкрытая жажда. – Ведь и вы не пожалеете мне стаканчика водочки. За знакомство, так сказать. От коньяка тоже не откажусь – я не привередливый.

– Не-е, мужик, – ухмыляясь, отвечает Федя, – здесь тебе не обломится выпить на халяву.

– Нет – так нет, – философски отвечает рыбак, почесав заросший подбородок. – Халява – это ведь дело такое… раз на раз не приходится.

– Простите, а вы, случайно, девушку не встречали? – не утерпев, интересуюсь я. – Стройненькая такая, со светлыми волосами.

– В красном купальнике?

– Да, – несколько растерянно отвечаю я. Действительно, не пошла же Нинка голышом, наверное, подобрала вещи на берегу. – У нее красный купальник.

– Встречал, а как же, – ухмыляется рыбак.

– Где?! – я подалась вперед.

– Пойду-ка рыбу ловить. Недосуг мне впустую лясы точить.

– Где ты ее видел, отвечай! – поднимается Боксер. Сграбастав бродягу за грудки, он встряхивает его. Мужичок пытается освободиться, интенсивно отталкиваясь, но после непродолжительной борьбы покорно обвисает.

– Ну! – надвигается набычившийся Максим. Его выпяченная челюсть замерла в нескольких сантиметрах от перепуганного лица рыбака.

Оценив сжатые кулаки, скомкавшие свитер на груди, мужичок поспешно машет рукой:

– В ущелье.

– Далеко отсюда?

– Не очень. Через лесок, можно по этой тропинке и сразу налево. В ущелье это прямо и придете. Там еще сухой тополь стоит, гладкий такой, без коры.

– Что она там делала?

– А мне почем знать? – пожимет плечами мужик, пятясь. – Может, по нужде ходила, может, камни собирала… Нальете?

– Вали отсюда, – рычит Максим.

Бродяга проворно перепрыгивает остролистый сорняк и, замедляя шаг, ковыляет вдоль прибрежной полосы прочь, что-то бубня под нос.

– Нужно идти. – Я решительно поднимаюсь на ноги. Болит спина, особенно когда пытаюсь согнуться-разогнуться, к низу живота словно кто раскаленных углей приложил. Еще и голова раскалывается. А уж что на душе творится…

– Пойдем? – Федя закуривает и, выпустив облачко дыма, вопросительно смотрит на Боксера.

– А палатки?

– Палатки… Есть такое дело, обчистить могут. Если не этот халявщик, так его приятели. Кому-то надо остаться.

– Оставайся, – потягивается Максим. – А мы прогуляемся. Вот только пивка в дорогу возьму.

Сходив к утопленной на мелкоте у берега сумке, боксер выуживает двухлитровую бутылку пива.

– Я готов. Пошли, дорогая.

В ответ на ухмылку хочется вцепиться ногтями в мерзкую рожу, но… опустив голову, я направляюсь по указанной бродягой тропинке. Когда мы вернемся из этой поездки, я больше не хочу видеть этих уродов. Никогда.

Мокрая от росы трава скользкая, словно маслом натертая. То и дело оскальзываюсь, ойкаю от колющей боли в пояснице, но продолжаю идти вперед.

За спиной сопит и причмокивает Нинкин парень.

Вокруг просыпается лес. Тренькают птички, шуршат грызуны.

– Нина! – сложив руки рупором, кричу я. – Нинка!

Ответа нет.

Боксер неопределенно хмыкает.

Идем дальше.

Деревья подступают вплотную к тропинке, и вот мы уже петляем вместе со звериной тропой, то и дело пригибаясь, чтобы не налететь на ветку или сук.

Боксер молчит. Лишь прихлебывает пиво да довольно причмокивает.

У меня тем более нет желания разговаривать с ним.

– Нина!

Испустив очередной вопль, замираю, прислушиваюсь.

Максим, недовольно морщась, достает сигарету.

– Если эта дура утонула… – начинает он.

– Заткнись! – взвизгиваю я, не желая даже думать о таком. – С ней все хорошо.

– Да-да. Пошли дальше.

Выбравшись из рощицы, спускаемся в ущелье. Вот и сухое дерево, о котором говорил бродяга: голый тополь.

– Нин-ка! – Она где-то рядом должна быть. Дрыхнет, что ли?

– Не отзывается, – констатирует очевидный факт Боксер и со злостью зашвыривает пустую бутылку в кусты. – Только ноги топтали зря.

Осматриваю кусты и камни, надеясь обнаружить следы Нинкиного пребывания.

– Привет! – раздается над головой.

– Привет, – несколько растерянно отзывается Максим.

Улыбающееся во всю ширь лицо с рыжими усами и рябым носом показалось из-за глыбы неожиданно, заставив сердце заполошно екнуть.

– Ну как отдыхаете?

– Замечательно, – пожимает плечами Боксер. – А вы?

– Тоже. Вчера так набрались, что сегодня у всех головы болят и спины пекут – на солнце обгорели.

– Здравствуйте, – вяло машет подруга рыжего. Она спускается по тропе, которая вьется среди нагромождения каменных глыб, поросших чахлым кустарником и мхом. – Мы ищем друзей, Анюту с Игорем, не встречали?

– Никого не видели, – кивнув в ответ, отвечаю я. – И мы ищем. Нинку.

– Не попадалась, – пожимает плечами рыжий. – Мы здесь вообще никого не встречали. Бомж только какой-то выпить канючил. Тяпнул сто граммов и стал на рыбалку звать. Кое-как спровадили восвояси. Больше ни одной живой души не встречали. Но если увидим вашу подругу, передадим, что вы ее ищете.

– Спасибо.

– Нет проблем. Ну и вы там… если застукаете нашу влюбленную парочку, намекните им, что нужно и совесть иногда иметь.

– Обязательно. Бывайте.

– Удачи.

Проводив ребят взглядом, Максим интересуется:

– Что будем делать?

– Нужно сообщить в полицию.

– Прикольно… И они в тот же миг, побросав все дела, прибегут сюда.

– Значит, нужно искать, – говорю я. – Не могла же она уехать и ничего не сказать.

– Мы же уже искали.

– Нужно еще раз. Только тщательно.

– Ты предлагаешь разделиться и прочесать все окрестности? – На лице Боксера отчетливо отражается отношение к моему предложению.

– А как по-другому?

– У меня в бардачке валяется бинокль.

– И что? – уточняю я, не понимая, куда он клонит.

– Если забраться на вон тот утес, с него можно осмотреть все окрестности.

– А если она среди деревьев?

– У тебя есть идеи получше?

– Нет, – признаюсь я. – Только давай еще немного поищем ее здесь. Может, она где-то рядом. Ведь тот мужик сказал…

– Его слова, несомненно, вызывают доверие.

– Какой смысл ему врать?

– Ищи…

Максим не спорит, но и инициативы не проявляет. Идет, словно на прогулке, сигарету за сигаретой тянет. Словно это не его девушка пропала.

Начинает припекать солнце. Прохладный предутренний воздух в одно мгновение прогревается. Спортивная куртка липнет к спине, непокрытую голову печет. Нужно было кепку взять.

Хочется пить. Да и желудок беспокоит все сильнее. Поиски могут затянуться на час, а то и два, столько мне не вытерпеть.

– Мне нужно отлучиться.

– Это еще зачем? – изгибает бровь Боксер. Орел на черепе взмахивает крыльями.

– Естественные потребности.

– Поссать, что ли?

– В том числе.

– Валяй. Смотри только, чтобы ящерица какая-нибудь норку новую не облюбовала. А я пока перекурю. Вот здесь в тенечке. – Достав из кармана помятую пачку, парень засовывает сигарету в зубы и растягивается на траве, подставив лицо солнцу.

Раздвигая колючие ветки кустарника, я пробираюсь к небольшой низине. Заросли надежно укрывают ее от посторонних глаз.

Найдя подходящее место, расчищаю площадку, чтобы трава не колола.

Присаживаюсь.

Неожиданно в поле зрения попадает рука.

Зажав рукой рот, в ужасе смотрю на посиневшие пальцы, сжимающие клочок туалетной бумаги.

Остальное рассмотреть нет возможности, поскольку все то, что находится выше кисти, отсутствует.

В этот миг что-то бросается на шею.

Отпрянув, я в ужасе провожаю вылезшими из орбит глазами ворону, взлетевшую на деревце.

– Кар! – заявляет она, цепляясь за раскачивающуюся ветку. Готова поклясться, в черных бусинках глаз сверкает злорадное довольство.

Проломившись сквозь кусты, словно сохатый во время гона, я выскакиваю на тропинку.

– Ты там не перенапряглась? – скользя по мне взглядом, интересуется Боксер.

– Там труп, – шепчу я, указывая дрожащим пальцем в направлении ущелья.

– Какой труп? Нинкин?

– Не знаю. Нет, не с-сам труп… его там нет. Может он и т-там, но я его н-не видела.

– Кого не видела?

– Т-т-рруп.

– Так ты его видела или нет? Или только думаешь, что он там?

– Там рука, – совладав с дрожью, отвечаю я. – Похоже на то, что мужская. Не Нинкина.

– Может, дикие собаки с кладбища приволокли, – пожимает плечами Максим.

– До кладбища далеко. Здесь и поселений-то нет. А до ближайшего городишки километров пятьдесят, если не больше.

Спохватившись, натягиваю трусики и штаны. Уши начинают гореть. Мелькает несбыточная мечта оказаться во вчерашнем дне. Утром. И, высунувшись в окно, крикнуть подъехавшей троице: «Я никуда не еду!»

– Ладно, взгляну, – кривится Боксер.

– Может, не надо?

– Показывай.

Возвращаюсь в низину, только теперь впереди движется крепкий парень, и страх уступает место отвращению. Перед глазами появляется эта посиневшая рука, по которой ползают толстые зеленые мухи и проворные муравьи.

– Где?

– Вот тут.

Но руки на месте нет.

Обескураженно верчу головой. Была рука. Не могло мне это померещиться.

– Что-то я не вижу. Может, тебе показалось?

– Я ее хорошо видела, вот как тебя сейчас.

– Только я здесь, а ее нет. Или ты таким образом свои прелести решила продемонстрировать?

– Да как ты…

– Ой, какие мы недотроги! – кривляется Боксер. И враз посерьезнев, заявляет: – Я не намерен больше лазать по горам – достало! Возвращаемся.

– Но… – неуверенно возражаю я. Из головы не идет видение исчезнувшей руки. Слишком нехорошие ассоциации это вызывает.

– Может, Нинка уже вернулась или выбралась оттуда, где там она задрыхла.

– Давай позвоним – узнаем.

– Возьми и позвони, – отмахивается Максим.

– Я мобилу в палатке забыла, – признаюсь я.

– Курица! Ты бы голову еще забыла.

Некоторое время парень изучает содержимое карманов, затем брови озабоченно собираются у переносицы, и он, наконец, изрекает:

– Нет.

– Тоже забыл? – уточняю я.

– Я ее не выкладывал, – качает головой Боксер. – Как засунул в лагере, так и не трогал больше.

– Может, выпала?

– Может, – не спорит он. Но на лице написано сомнение. – Только карман закрывается на молнию.

– Не думаешь же ты, что его украли?

– Я думаю, пора возвращаться.

– Но…

– Я возвращаюсь. А ты сама решай.

Покорно бреду следом. Одна надежда служит оправданием: «Нинка уже в лагере». Вот только веры в это нет.

Назад идем быстрее. Я не заглядываю за валуны и под кусты, да и усиливающаяся жажда подстегивает.

Вот уже и палатка показалась.

Нинки не видно. Феди тоже.

– Загляни в палатку, – бросает Боксер, обходя машину. – Есть?

– Нет.

– Э-ге-гей!

– Может, он решил поискать Нину, – произношу я, понимая, насколько это сомнительно звучит.

– Может. Только я не намерен торчать здесь до ночи. Я сыт этим озером по самое горло. Достало!

– Но не можем же мы бросить их, – растерялась я, мысленно соглашаясь с Максимом. Желание убраться отсюда накатило неожиданно резко и сильно.

– Нечего лазить невесть где. Было сказано, чтобы ждал. Сами виноваты. Пешком дойдут – здесь недалеко. За пять-шесть часов можно к трассе выйти, а дальше попутками. А нет, так из Санатория такси вызовут.

– Может, покричать? – предлагаю я. – Если они рядом, то услышат.

– Эй, придурки! – запрыгнув на капот, орет Максим. – Возвращайтесь! Я не намерен за вами по горам ползать.

Пока я обхожу лагерь, Боксер вскрывает очередную бутылку пива.

– Будешь?

– Нет, – отказываюсь я, достав бутылку воды.

– Сейчас соберемся и, если они не появятся к этому времени, – едем.

– Но…

– Хочешь, возвращайся сюда с ментами – пускай ищут.

– А…

– Можешь остаться. Я один поеду.

Вздохнув, лезу в палатку. Лучше привести помощь, так будет надежнее, ведь сами мы уже искали Нинку. За Фёдора я не переживаю. После того что он сделал, если с ним что-то случилось – я только рада буду.

Стянув пропотевший насквозь спортивный костюм, натягиваю шорты и легкую блузку. Окунуться в озере да сменить трусики было бы неплохо, но не до этого сейчас.

Сунув руку в потайной кармашек рюкзака, нащупываю лишь фантик от конфеты. Мобильного телефона нет. Поспешно перерываю содержимое сумочки и рюкзака.

– Черт! – доносится снаружи. – Ключей нет.

– А где они? – вздрогнув, словно от порыва ледяного воздуха, шепчу я.

– Выпали, наверное.

– Может, поищем? – предлагаю я, выползая из палатки.

– Дура! Где мы их искать будем? – взревел Нинкин приятель, запустив в кусты полупустую бутылку пива. – Твою мать!

Недовольно каркнув, ворона стряхнула с головы пену и перелетела на соседнее дерево. Два немигающих глаза уставились на нас, словно ожидая чего-то. Появилась уверенность, что мне не хотелось бы знать, чего зловещая птица ждет с таким откровенно голодным взглядом.

– А если соединить проводки?

– Я смотрю, ты у нас профессиональная угонщица? – язвительно кривится Максим. – Может, научишь, как это делается?

– Показать?

– Покажи, – все еще ухмыляясь, манит каушинка… в общем, Боксер. В глазах столько самоуверенности и веры в превосходство, что тошно смотреть. Но другого выхода нет. Нужно потерпеть. А потом… Что делать потом, я не решила. В один момент распирает от желания забыть обо всем случившемся. Забиться в самый темный и тихий уголок, укрыться за стеной одиночества… и забыть. Но уже в следующий миг вскипает решимость отнести заявление и увидеть мерзавцев на скамье подсудимых. Чуть позже воображение рисует картины сладкой мести. Ненавистные морды перекошены от ужаса. Карикатурные зэки, плотоядно скалясь, теребят гульфики…

– Чего ждем? – вырывает из сладких грез резкий голос.

Вздохнув, сажусь на водительское кресло.

Когда отец – автослесарь и детство прошло на детской площадке под названием ремонтные боксы, некоторые навыки приобретаются сами собой.

Нащупав ногой педаль газа, поддеваю отверткой замок зажигания. Он на удивление легко поддается. Пару минут на то, чтобы отсоединить один проводок. Закорачиваю.

Безрезультатно.

Еще раз. И еще…

– Не получается?

– Искры нет, – обескураженно признаюсь я.

– Не умеешь – не берись.

– Я все правильно делаю.

– А она не заводится? – Голос Боксера полон сарказма.

– Может, аккумулятор сел? – предполагаю я, выбираясь из «Нивы».

– Или мозгов у кого-то нет.

Открыв капот, мы в унисон присвистываем.

Аккумулятор не разрядился, он испарился. В смысле, исчез.

– Твари! – Максим пинает машину. На бампере появляется вмятина.

– Что же нам теперь делать? – совершенно потерянно лепечу я, затравленно озираясь.

– Что делать, что делать… мобилу тащи.

– Нет.

– Что?! – рычит Боксер.

– В палатке ее нет.

– И где она?

– Боюсь, что там же, где и твоя, вместе с ключами.

Максим вздыхает тяжело и лезет в пакет с припасами.

– Что мы будем делать? – спрашиваю я, борясь с нервной дрожью.

Оставив вопрос без внимания, Боксер достает завернутый в газету пакет. Разворачивает его, нарочито громко шелестя бумагой.

– Лещик, – шепчет он, – копченый.

– Нужно же что-то делать! – сорвавшись, ору я. – Что-то делать!

– А я и собираюсь почистить рыбину, достать упаковку пива и ждать.

– Чего?

– Остальных, – пожимает плечами парень.

– Неужели ты не понимаешь – с ними что-то случилось!

– Не ори.

– Я… нужно искать их, давай в бинокль высматривать, пошли к ребятам из «Газели» – попросим помощи.

– В настоящий момент я не собираюсь никуда идти и никого искать. Буду пить пиво и наслаждаться жизнью.

– Но ведь Нина пропала!

– Да кому она нужна? Дрыхла где-то, а потом проспалась и вернулась. Нас нет, зато твой Федя под рукой. Вот и пошли муравьев жопой давить. Припрутся, будут рассказывать, что нас искали. Вот посмотришь.

Оторвав плавник, Боксер обсосал его и припал к горлышку. Кадык резко запрыгал вверх-вниз.

Взбешенная непроходимой тупостью и неспособностью признавать очевидные вещи, забрасываю на плечо рюкзак и решительно направляюсь в сторону гор. Доберусь до ребят на микроавтобусе, попрошу подкинуть до ближайшего городка. И пускай полиция занимается поисками Нинки. Если она еще… если она…

Опустившись на камень, обнимаю рюкзак и реву.

Как ни гоню видение покачивающейся в зеленой толще воды подруги, эта картинка настойчиво встает перед глазами вновь и вновь. Белое, как мрамор, тело, облако светлых волос, неотличимых от колышущихся рядом клубков водорослей, широко распахнутые, но совершенно пустые глаза.

Успокаиваюсь мыслью, что если подумал о каком-либо несчастье, то оно не может случиться, поскольку беда всегда приходит оттуда, откуда не ждешь.

Шелест гравия за спиной.

Видимо, Максим решил присоединиться ко мне, а не тупо жрать пиво.

Оборачиваюсь.

– Ой!

5. Встреча, ведущая в никуда

На тропинке стоит и смотрит на меня незнакомец. Концертный фрак некогда белого цвета, ярко-красный галстук-бабочка и черные лаковые туфли с острыми носками. Неожиданный наряд для пикника. А если еще добавить к этому широкополую соломенную шляпу и дамский ажурный зонт – типаж поражает. И это еще слабо сказано. У меня даже мелькает мысль, что я сошла с ума и начались бредовые видения. Что последние сутки – один сплошной затянувшийся кошмар.

– Я Вольдемар. – Прорезающиеся в голосе высокие нотки болезненно режут слух.

– Настя. А вы, случайно, не видели здесь девушки?

– Девушки?

Незнакомец поднимает голову, и его лицо выглядывает из тени. Совсем еще юное, редкий пушок только-только начал пробиваться, редкой порослью рыжея на подбородке и скулах. Глаза светло-голубые, до мраморной серости. И из-за этого взгляд кажется пустым.

– Да, – подозревая, что собеседник несколько заторможен, терпеливо разъясняю сказанное. – Девушку. Волосы светлые. Наверное, в красном купальнике.

– Наверное?

– Я не уверена точно, в чем она ушла из лагеря.

Вольдемар задумчиво жует губу, бросая быстрые взгляды на мои ноги. Жду.

– Видел девушку, – наконец сообщает он.

– Светловолосую?

– Да. Кажется…

– Где ты ее видел?

Невразумительный жест, и тихое:

– Там.

– Расскажи точнее, – прошу его, заглядывая в глаза.

Он молчит. Брови ходят во все стороны, выдавая напряженную работу мысли, или что там порождает его разум, но никоим образом не отражается в бледно-голубом зеркале глаз.

Терпеливо жду, покусывая губу.

– Хочешь, – растягивая слова, произносит наконец Вольдемар, – я покажу тебе мою черепашку?

– Может, позже, – изображая доверительную улыбку, касаюсь его руки. Брр, холодная! Из какого подземелья он вылез? – А сейчас отведи меня, пожалуйста, туда, где ты видел Нину.

– Нину?

– Ну, девушку… светловолосую.

– Пошли.

Развернувшись, парень, словно вошедший в раж берсеркер, напролом прет сквозь кустарник.

Забросив на плечо рюкзак, спешу за ним. Невольно морщу нос, от парня сильно пахнет, а если без галантности, то здорово воняет. Он что, в этом году еще не мылся?

Ветки царапают, хлещут, колют – я терплю. С потревоженной кроны за шиворот сыплются мусор и мерзкая живность. Только бы не клещ. Энцефалит даже звучит зловеще, что уж тут говорить о заболевании. Закрываясь по мере сил, уклоняюсь от особо толстых ветвей и продолжаю двигаться вперед.

Спина провожатого мелькает среди зелени, то удаляясь, то приближаясь.

С трудом поспеваю за ним.

Он, резко затормозив, оборачивается.

– Ты видел ее здесь? – принимаю стойку, словно гончая, учуявшая лису.

Небольшая прогалина, редкие деревья, густой кустарник, но следов подруги не видно.

– Не здесь. У меня есть черепашка, – заискивающе улыбается Вольдемар. – Хочешь, я ее тебе покажу, а?

– Нет. Прошу, давай быстрее найдем Нинку. А потом посмотрим. Все вместе, втроем с Нинкой и посмотрим. Она очень любит черепашек.

Вздохнув так печально, что мне на миг становится его безмерно жаль, парень продолжает путь. Не так стремительно, как прежде, но довольно резво.

Местность повышается, горная гряда, окольцовывающая эту долину, подступает совсем близко. Уже можно рассмотреть редкие пучки травы, умудрившиеся вырасти в набившейся в трещины пыли. Идти все труднее, под ногами то и дело оказываются камни. Подошва у кроссовок мягкая, поэтому острые выступы колют пятки.

Остановившись, парень вертит головой, отыскивая одному ему известные ориентиры. Наверное, местный. Вот только я не слышала, чтобы здесь где-то были поселения. Должно быть, из персонала или пациент Санатория. Последнее на первый взгляд куда как вероятнее.

– Далеко еще?

– Не… Совсем близко. А хочешь…

– Давай найдем Нинку, – проникновенно шепчу я, – а потом вместе посмотрим на твою черепашку. Я и Нинка. Идет?

– Ну…

– Вот и хорошо. Веди. Пожалуйста.

– Пошли, – несколько разочарованно протягивает Вольдемар. И с места в карьер бросается через кустарник.

От нервной дрожи бросает в жар. Только бы он не ошибся, и Нинка нашлась. Но червячок сомнения копошится, покусывает душу.

– Пришли! – заявляет парень, резко остановившись.

– А?

По инерции делаю еще пару шагов.

Хруст ветки за спиной. Боковое зрение улавливает стремительно приближающийся силуэт. Не успеваю ни обрадоваться, ни испугаться. Широкая, как ковш экскаватора, ладонь опускается на плечо.

Ойкнув, проседаю под тяжестью.

– Не рыпайся! – рокочет в самое ухо, давя тугой теплой волной на барабанную перепонку. Вторая ладонь сжимается на локте.

– Пусти, – предательские слезы наворачиваются на глаза. Ноги становятся ватными. – Пожалуйста, пусти.

– Конечно, – бьет по нервам бас, – потом.

– Попалась, – приплясывает Вольдемар. По его подбородку катится вязкая слюна, а в глазах пляшут искры. Страшные, безумные.

– Что вам надо?

– Ты, – следует лаконичный ответ.

– Отпустите! – визжу я.

Мощная ладонь зажимает рот, накрыв при этом лицо по самые глаза.

Извиваясь, пытаюсь вогнать в нее зубы.

Но удерживающие меня руки не дают такой возможности. Вместо этого встряхивают, словно куль с мукой.

А уже в следующий миг вместо ладони на лицо ложится дурно пахнущая тряпка.

Дыхание перехватывает. В глаза словно молотого перца насыпали.

Сознание куда-то уплывает…

Руки безвольно опускаются.

Провал.

6. Решетка и плеть

Окружающий мир проявляется, словно снимок в ванночке с реактивами. Из непонятной мешанины светлых и темных пятен фрагментами проступает картинка.

Грубо обтесанная каменная стена, возникающая где-то за головой и уходящая ввысь. Тусклая лампочка, которую настойчиво домогается то ли бабочка, то ли муха-переросток.

Приподнявшись на локтях, осматриваюсь.

Вырубленное в камне помещение отгорожено от коридора ржавыми прутьями, образующими решетку. Шишковатый потолок несет следы инструмента, вгрызавшегося в земную твердь. И это отнюдь не резец скульптора.

В голову приходит совершенно неуместный стих: «Томится в неволе орел молодой…» – звучащий, словно жестокая шутка. Черный юмор висельника.

Щиколотки что-то касается.

Щекотно…

А, крыса!

Стремительный рывок заканчивается на решетке. Любая мартышка позавидовала бы проворству и стремительности прыжка.

Перепуганная не меньше моего тварь улепетывает в противоположном направлении.

Облегченно вздохнув, пытаюсь разведать обстановку по ту сторону решетки.

Зазор между прутьями слишком узок, чтобы просунуть голову, поэтому удается рассмотреть лишь небольшой сектор тоннеля. Неровная стена без следов кладки, пыльные фонари под потолком, и все.

Где я?

Ответа на этот вопрос нет.

Что случилось? Меня похитили? Зачем? Кто?

Вопросов множество – ответов нет.

– Эй! – в отчаянии бросаясь на прутья решетки, кричу я. – Выпустите меня!

– Заткнись!

Вздрогнув, делаю шаг назад. Я не ожидала ответа.

– Кто здесь?

– Я ведь сказал, заткнись! – В голосе звенит злость.

– Выпустите меня! – не слушаясь здравого смысла, бросаюсь грудью на решетку, протягиваю руки на голос. – Выпусти…

Рык, топот и резкая боль, обжигающая просунутые сквозь решетку руки.

С криком отскакиваю.

На предплечьях буквально на глазах напухают кровоточащие рубцы.

Подняв глаза, вздрагиваю.

По ту сторону решетки стоит разъяренный карлик. И хотя у страха глаза велики, роста в нем точно не больше метра тридцати. Короткие кривые ноги широко расставлены, поросшая рыжеватым мехом грудь ритмично вздымается, жилы на шее вздулись, словно тросы, мясистые ноздри трепещут. Впору вспомнить о гномах. В руках плеть: рукоять сантиметров двадцати и полутораметровое плетиво в палец толщиной, на конце раздваивающееся, словно змеиный язык.

Дрожащими руками открыв замок, он распахивает дверцу.

Я в ужасе забиваюсь в угол.

– К… кто вы?

Карлик взмахивает рукой. Плеть послушно взлетает к потолку и стремительно и столь же безжалостно, словно атакующая кобра, падает на инстинктивно вскинутую в попытке защититься руку.

Боль от удара такова, что, кажется, будто сломана кость.

– А-а-а!

– Я же говорил, заткнись!

Очередной удар приходится на правое плечо и спину.

– А-а!

– Молчать!

Плеть рассекает кожу на бедре. Дернувшись, заваливаюсь на бок.

– Молчать, пока тебе не позволят говорить! – орет карлик, нависнув надо мной. Голые ноги, торчащие из-под кожаного передника, кривы и непомерно волосаты.

Свистит в воздухе плеть, звонко охаживая по бокам, спине и рукам, которые я поднимаю в бесполезной попытке защититься. Порванная в лоскуты блузка пропиталась кровью и липнет к спине. Я уже не кричу, лишь вою на одной ноте.

– Откроешь еще раз без приказа рот – убью, – шепчет мучитель, пиная меня под ребра.

Не в силах справиться с ужасом, зажмуриваю глаза.

Гремит, захлопываясь, дверь. Выстреливает язычком замок.

Растянувшись на каменном полу, давлюсь слезами и стоном.

За что?

Почему я?

Ответа нет.

С трудом поднявшись на четвереньки, ползу к сбитому из досок лежаку. За мной тянется цепочка кровавых отпечатков.

Больно-то как, мамочки!

Но страх, или даже скорее ужас, перед нечеловеческой жестокостью карлика душит крик. Остается лишь плакать, глотая жгучие слезы, и надеяться. Хотя один бог ведает, на что мне надеяться. Уж слишком все происходящее похоже на кошмар. Не могло в жизни со мною случиться этого. Не могло. Но я понимаю, что это не сон. Кошмар, но наяву. И он происходит здесь и сейчас.

Самое страшное – я не понимаю, что происходит. В голову лезут предположения, одно ужаснее другого. Благо телевидение нынче не скрывает темную сторону человеческой натуры. А скорее даже выпячивает, так что хочешь – не хочешь, но нахватаешься.

Работорговцы, поставляющие в восточные страны невольниц для гаремных утех.

Маньяки. Хотя эти предпочитают действовать в одиночку, если верить криминальному каналу.

Какие-нибудь сектанты. Нынче, пользуясь пассивной ролью православной церкви, в каждом городе по несколько молельных домов разных сект, а уж сколько тайных… а ведь есть еще и антагонисты: сатанисты и дьяволопоклонники разные.

Семейка извращенцев, как в «Доме 1000 трупов» или «Повороте не туда».

«Черные» шахтеры, использующие недобровольных помощников в их опасном и тяжелом труде.

Гномы, если Профессор писал не фантастику.

Ни одно из предположений не сулит ничего хорошего.

7. Ростом невелик, да нравом зол

– Эй! – грозно рычит карлик, стукнув рукоятью плети по решетке.

Вздрогнув, отскакиваю в дальний укол. Тело сотрясает крупная дрожь.

– Кажется, уроки ты усваиваешь, – довольно скалит желтые и непропорционально крупные зубы человек с плетью. – Иди сюда.

Мотая головой из стороны в сторону, жмусь в угол.

– Не заставляй меня злиться.

Дверь открывается, и карлик повторяет:

– Иди сюда.

Понимая, что, если я не подчинюсь приказу, плеть превратит кожу в лохмотья, через силу поднимаюсь. Не сводя взгляда с подрагивающего на полу кончика плетива, подхожу к двери.

– Стань туда, – кивает карлик.

Выхожу из камеры. В двух метрах от указанного места замерла Нинка. В расширенных глазах подруги мечется тот же страх, который скручивает мои внутренности в тугой клубок. Ее тело, носящее следы близкого знакомства с плетью карлика, едва прикрыто окровавленной майкой, оставляющей открытыми ягодицы.

Живая, слава богу, живая!

Подруга всхлипывает, подается навстречу, но не решается броситься ко мне.

Я тоже не делаю ни одного лишнего движения. Слишком свежа память о боли, слишком силен страх.

Остановившись в указанном месте, озираюсь. Осторожно, стараясь не вертеть головой.

Несколько сзади стоит, переваливаясь с носка на пятку, здоровенный мужик в пятнистом камуфляже. Под два метра рост, широченные плечи, скуластое лицо с высоким лбом и темными-темными, почти черными глазами. Светлые, а быть может, седые волосы пострижены под «ежик». В выправке сквозит что-то военное. И дело тут не в камуфляже, а в комплексе мелких, но красноречивых штришков. Прямая спина, цепкий взгляд, сидящая как влитая форма. Даже автомат на плече выглядит как-то по-армейски уместным. Нет сомнений, что он в один миг окажется в руках, и смертоносный поток свинца разорвет цель в клочья.

Встретив взгляд вооруженного мужчины, цепенею. Так, наверное, замирает мышь пред змеей. Гулко отзывается в ушах ток крови.

Взгляд скользит дальше, и я, вздрогнув, продолжаю осматриваться.

Коридор, начинаясь массивной железной дверью, уходит вдаль и там резко поворачивает в сторону. Мы стоим почти посредине. По правой от меня стороне сплошная стена, часть довольно грубо вырубленного в каменном массиве тоннеля. С противоположной – ряд решеток. За ними угадываются камеры. Шесть или семь. Вроде бы пустые.

Как оказалось, я ошиблась.

Карлик проходит дальше по коридору и открывает дверь крайней камеры.

– На выход.

Подволакивая левую ногу, появляется Федя. Одно ухо ярко-красное, величиной с ладонь. Под глазом припухлость, а на подбородке – кровь. Спортивный костюм в грязи, словно его в болоте неделю вымачивали. Обуви на ногах нет.

– Стань там.

Парень послушно выполняет распоряжение карлика.

Мелькает мысль: «А Боксера взяли или нет?»

Мужик в камуфляже отступает к стене и демонстративно кладет руку на рукоять заткнутого за ремень пистолета. Выглядывающий из-за плеча приклад автомата ныряет вниз.

– Для начала познакомимся. Меня зовут Господин Кнут. Никто не спросит: «Почему?»

Желающих задавать глупые вопросы не нашлось.

– Это, – продолжает низкорослый садист, указывая на здоровяка плетью, – Петр Евгеньевич. А на ваши имена мне насрать! А тебе?

– Тоже, – пожимает плечами седовласый здоровяк, представленный как Петр Евгеньевич.

Не забыть бы.

– А теперь перейдем к главному. Есть правила, – дирижируя плетью, прохаживается перед пленниками карлик. – И вы будете их выполнять. За ослушание – наказание! Для начала кнут.

– Чего вы хотите? – прижав руку к опухшему уху, спрашивает Федя. – Мой дядя заплатит много, только отпустите…

Обрывая речь на полуслове, свистит плеть. Мгновение назад она покоилась в руке, свернутая кольцом, а уже в следующее, вытянувшись, как стрела, впивается раздвоенным концом в затянутый жирком бок.

Закричав, парень падает на колени.

– Встать! – взвизгнул Господин Кнут, благоразумно держась на некотором расстоянии. Одним рывком не дотянешься, а там и мужик в камуфляже подоспеет. – Правило первое – послушание. Полное повиновение. Помните об этом всегда. Второе правило – тишина. Открывайте свои вонючие пасти лишь в том случае, если вам это позволят. Это все. Ах да! За хорошее поведение мы награждаем. Вы спросите как?

Желания задавать вопросы не возникло. Слишком свежа память о свисте плети и обжигающей боли.

– Сюрприз будет, – криво ухмыляется здоровяк надсмотрщик. – А сейчас приведем вас в порядок.

– В здоровом теле – здоровый дух, – изрекает карлик, почесывая потылицу рукоятью плети. – Хотя, если честно, ваш дух для меня не больше, чем пук, он меня совсем не интересует. А вот тело другое дело… Что-то я заболтался. Следуйте за мной. И без шуточек!

Петр Евгеньевич пристраивается сзади. Его движения вальяжны, даже несколько вялы, но это ленца уверенного в своей силе и реакции леопарда, готового в единый миг превратиться из расплывшейся по ветке тушки в смертоносный клубок клыков, когтей и ярости.

Следуя за карликом, мы доходим до поворота и оказываемся перед открытой дверью, ведущей в крохотную пещерку. Сомнений в том, что мы находимся в каком-то подземелье, не осталось. Заброшенная шахта или древняя каменоломня? Не знаю. Раньше под землю спускаться не доводилось. Не считать же за таковое визиты в подвал за картошкой да соленьями. Под сводчатым потолком ярко горит лампочка. Скудная обстановка – жестяное корыто метрового диаметра и пластиковая корзина – являют собой раритеты минувших эпох.

– Снимайте с себя все барахло и бросайте сюда, – указывает на бельевую корзину Господин Кнут.

Растерянно переглядываемся.

Плеть, взвизгнув, отмечается на моей спине кровавым росчерком.

– Смелее!

Вскрикнув от обжигающего прикосновения, поспешно отрываю от ран на спине заскорузлую блузку. Разуваюсь. От боли меня шатает, перед глазами плывет мутная пелена, шнурки приходится нащупывать.

Рядом Нинка поспешно стягивает через голову майку, шипя, словно проколотый мяч. Больше на ней ничего нет. Если не считать небольшого камушка в пупке.

Стоящий колом спортивный костюм уже лежит в корзине, а Федя проворно избавляется от носков.

Судорожными рывками расстегиваю пуговицы и спускаю шорты. Остались только узенькие трусики.

– Все. – В голосе карлика чувствуется злость. – Я велел снять все.

Стринги следуют за прочей одеждой в корзину. Невольно краснею. Хотя, казалось бы, до стыда ли сейчас?

– А теперь мыться, – распоряжается карлик, откровенно глазея на Нинкину грудь. Типичная мужская реакция на щедро отмеренную матушкой-природой роскошь.

– Лезьте в лохань, обе, – бросает здоровяк. Кажется, на него не произвели никакого впечатления ни прелести моей подруги, ни уж тем более мои. Совершенно безразличный взгляд.

Опустив ногу в воду, вздрагиваю. Она холодная. Но выбора нет. Взяв одну из лежащих на бортике мочалок и брусок мыла, тру ноги. Спина болит, напоминая о вчерашнем. И сегодняшнем тоже. Закусив губу, продолжаю оттирать пенной мочалкой грязь с колен.

– Ты тоже лезь, чего ждешь? – огрев плетью по ягодицам, прикрикивает на Федю карлик.

Парень поспешно втискивается в лохань, где и без того тесно. Постоянно сталкиваемся бедрами, локтями.

Кровь, сочащаяся из свежих ран, окрашивает пену в розовый цвет.

Пройдясь мочалкой по всему телу, начинаю по второму кругу.

– Ты, – плеть указывает на Федю. – На выход.

Парень поспешно выбирается из лохани и спешит к карлику. Тот кивает головой напарнику:

– Отведешь?

– Угу.

Проводив их взглядом, принимаюсь тереть живот. Рубцы, оставленные плетью, пекут, но я терплю. Злить карлика – плохая идея.

Рядом моется Нинка, то и дело задевая меня ягодицами.

Доносится скрип, оповестивший, что Федя заперт в камере.

Минутой позже возвращается Петр Евгеньевич. На лице скучающая ухмылка, в руках упаковка леденцов, один из которых неспешно перемещается в рот.

– Заканчиваем водные процедуры и выбираемся из джакузи, – маслянисто блестя глазами, хриплым голосом распоряжается Господин Кнут. – Если не хотите, конечно, поласкать друг дружку…

Первой выскакиваю я, следом Нинка.

– Молодцы, – тихо шепчет карлик, приближаясь к нам и беззастенчиво, несколько даже демонстративно разглядывая.

Стоим, по мере сил прикрываясь ладошками, дрожим, молчим и молимся.

Потянувшись, Господин Кнут бесцеремонно щиплет меня за сосок, от холода карандашом выглядывающий в сгибе руки, и поворачивается к Нинке. Подруга нервно сглатывает.

– Чистенькая, розовенькая, – облизывает губы карлик. Его пальцы скользят ласкающими движениями по рукояти плети. – А везде ли ты, девица красная, хорошо мылась?

Короткие и волосатые, словно гусеницы, пальцы проползают по ягодице. Нинка вздрагивает, но оттолкнуть руку не решается.

Здоровяк, с хрустом разжевав леденец, пристраивается на ящике с одеждой – хлипкий пластик болезненно скрипит. Равнодушное выражение лица говорит о том, что вмешиваться в происходящее он не намерен. Участвовать тоже. Словно глазок камеры – фиксация событий, не более.

– Здесь чисто, а здесь?

Пальцы скользят по груди, сжимают сосок.

Подруга сдерживает стон. Боль, причиняемая плетью, много страшнее.

– И здесь чисто, – шепчет низкорослый садист. В его глазах появился недобрый блеск хищной похоти. – Это хорошо. Осталось только проверить укромное местечко. О нем ты позаботилась? Тщательно вымыла? Отвечай, когда тебя спрашивают!

– Да, – сопротивляясь протискивающейся между ног руке сжатием коленок, едва не плачет Нинка. Воспротивиться насилию активнее она не решается. Не мне ее за это осуждать.

Некоторое время карлик интенсивно мнет промежность пальцами, то и дело засовывая их внутрь.

Опустив глаза, стою тихо, словно мышка. Очень испуганная мышка.

– Молодец. – Голос Господина Кнута несколько дрожит от возбуждения. – Можешь стать на колени и получить свою награду. Ну, я жду… На колени, я сказал!

Душа сопротивление в корне, мучитель хлестко бьет кулаком под дых.

Задохнувшись, Нинка как подкошенная падает на пол.

Я невольно вздрагиваю.

Мордоворот морщится, но молчит.

– Сколько вам можно повторять: «Послушание – вот начало всех начал»?

– И кончало всех кончал, – криво ухмыляется Петр Евгеньевич, причмокивая леденцом.

– Точно, – хохочет карлик. Плеть взлетает к своду, а затем стремительно падает вниз. Невольно вздрагиваю. На смуглой коже девушки вспухает белый V-образный след, который на глазах наливается краснотой. – Послушание и еще раз послушание.

Голос мучителя вызывает желание впиться в лицо ногтями, выцарапать глаза… вместо этого стою и дрожу. От смеси страха и стыда лицо пылает, как при высокой температуре, желудок неуместно просится наружу.

Подруга поднимается на четвереньки, словно загнанный пес, хватая воздух широко раскрытым ртом.

Перехватив плеть двумя руками, карлик крутит петлю. Оседлав Нинку, словно ковбой кобылу, набрасывает плетиво на шею и тянет на себя.

– Я приказываю – ты выполняешь. Запомнила?

– Да, – хрипит девушка. Ее лицо налилось кровью, по щекам струятся слезы.

– Вот и замечательно! – восклицает Господин Кнут. Сложив плеть, он задумчиво похлопывает обтянутой кожей рукоятью по ладони.

Нинка покачивается под весом мучителя, но держится. «Словно племянника на лошадке катает», – мелькает ассоциация, абсурдная по своей эмоциональной неуместности. Лишь нечеловеческий страх перед карликом не дает истерике прорваться наружу.

– О! – восклицает Господин Кнут, внезапно оживившись. Изогнувшись, он рукоятью плети раздвигает ягодицы Нинки и, обнаружив искомое, проталкивает ее внутрь.

– А-а!

Несчастная дергается, но мучитель, словно взаправдашний наездник, сжимает ребра коленями и хватается свободной рукой за волосы.

– Родео, – роняет надсмотрщик в камуфляже, кривя в ухмылке губы. А взгляд пустой, равнодушный. Страшный.

От рывков девушки торчащая наружу часть рукояти дергается из стороны в сторону, а кожаное плетиво хлещет по сторонам.

– Замри! – орет карлик. – Тпру!

Подруга, скуля, замирает.

От страха меня колотит дрожь. Сердце, кажется, превратилось в кусок льда. Не я, только не я.

– На чем мы остановились? – интересуется Господин Кнут, слезая с «лошадки».

Нинка смотрит на мучителя полными слез глазами и молит:

– Отпустите, пожалуйста…

– Как только закончим с приятной частью, – подмигивает карлик, сдвинув передник набок. Невольно отмечаю, что сила, приплюснувшая тело к земле, здесь проявила милосердие. И даже, я бы сказала, щедрость, словно компенсируя недостаток роста. – Это будет наградой за усвоенный урок.

Слезы двумя ручейками стекают по девичьим щекам и капают на пол. Подруга зажмуривает глаза и покоряется воле карлика.

Не в силах помочь ей, закусываю губу и фокусирую взгляд на утопающей среди айсбергов грязно-розоватой пены мочалке. Но воображение живо восполняет картину, наброском которой служат красноречивые звуки. Я не могу их не слышать.

В мыслях полный разброд. Лишь детская страшилка, звучащая под примитивный мотивчик, крутится, словно фрагмент песни на заевшей пластинке граммофона. «Я ему отдалась при луне, а он взял мои девичьи груди, и узлом завязал на спине». И, вторя пульсации адреналина в крови, стучит страшная мысль: «Если он прикажет сменить Нинку, я…» – и бессильная ярость душит, сводит живот и порождает жалость к себе.

Секунды кажутся вечностью, в каждом шорохе, в каждом вздохе чудится зарождающийся приказ: «Теперь ты!»

Но звучит хриплый стон и ленивое:

– Пошли отсюда! Обе. Куда рванула? Кнут верни.

В камеру возвращаемся как были, обнаженными. Господин Кнут довольно насвистывает, Петр Евгеньевич привычно немногословен.

– Заходи… пошли… заходи.

От стен веет холодом, но сильнее дрожать невозможно, меня так трясет от страха и нервного напряжения, что зубы клацают. Того и гляди язык откушу.

Опустившись на лежак, обнаруживаю аккуратно сложенный халат. Не новый, но чистый и, главное, махровый.

Надеваю его. Пронизывающий до костей холод отступает. А вот дрожь – нет. Равно как и страх.

Из соседней камеры доносятся придушенные всхлипы Нинки.

Но ужас перед неопределенным будущим столь силен, что промелькнувшая жалость к подруге и к себе тоже растворяется без следа. Лишь решимость выжить крепнет в груди.

8. Знакомство с Великой Екатериной

– Ко мне! – отрывисто бросает карлик. Хлестко и зло, как удар плети.

Робко приближаюсь к двери. Сердце испуганной пичугой бьется в груди.

– На колени!

– Нет!

Испуганно подаюсь назад, но низкорослый садист успевает в прыжке ухватить за волосы. Рывок, вскрикнув, сгибаюсь пополам.

– На колени! – рычит карлик, взмахнув плетью. Рукоять чувствительно бьет по плечу, раздвоенный конец жалит бедро.

– Нет, нет, – со стоном опускаюсь на колени. Я понимаю, что сопротивление не спасет, лишь принесет дополнительные страдания, но пересилить себя не могу.

– Не шевелись.

Дрожа всем телом, глотаю слезы.

Из объемного кармана на переднике Господин Кнут достает черный шарф и проворно завязывает мне глаза. Невольно отмечаю, что сейчас на нем штаны.

– Можешь встать. Повязку не трогай – убью!

Поднявшись на ноги, замираю. Доносящиеся звуки рисуют картину происходящего. Шелест шагов – карлик отошел. Шаг, второй, третий…

– Ко мне.

Послушно следую на голос.

Сослепу налетев на дверь, едва удерживаюсь на ногах.

Перед глазами роится хоровод бледных искорок.

– Дура! – неистовствует низкорослый надсмотрщик. Плеть обжигает голые ноги. – Ты! Стой! На месте! А ты иди ко мне.

Видимо, это он Нинке, которая находится в соседней камере.

– Нужно было сперва построить, – в голосе Петра Евгеньевича звучит равнодушие, – а потом глаза завязывать. Мороки меньше.

– Есть процедура, – зло огрызается Господин Кнут.

– Ну да, ну да…

Процесс повторяется еще раз. Я, Нинка и Федя. Максима нет. Значит, Боксеру все же удалось остаться на воле, и есть надежда, что он сообщит в полицию и нас спасут. Хотя надежда эта… иллюзорна. Этот говнюк, даже спасшись, не станет беспокоиться об остальных. От отчаяния и чувства безысходности сердце болезненно сжимается. Одна надежда – захочет отомстить за испорченную машину и украденный мобильник.

Построив нас таким образом, что Федя держится за карлика, я сжимаю локоть бывшему приятелю, а Нинка вцепилась в меня, здоровяк бросает:

– Вперед, пожалуйста.

То и дело наступая на пятки, следуем за провожатым. Господин Кнут яростно сопит, ругается, а следующий на некотором отдалении здоровяк фальшиво напевает:

– Вагончик тронется, перон останется…

Небольшая остановка, скрип двери, и мы продолжаем движение.

К чему такая конспирация?

Они боятся, что мы сможем потом найти это место? Здесь главное слово – потом. Оно означает надежду. К чему тайны, если пленнику не суждено оказаться на свободе. В какой-то миг повязка на глазах показалась мне такой… такой символичной, что ли.

От неожиданного собачьего рыка, раздавшегося очень близко, взвизгиваю.

– Тихо, мальчик, тихо, – с ленцой цедит здоровяк. – Не бойтесь – не укусит.

Несколько десятков шагов, и звучит команда стоять на месте.

Послушно замираю.

Рядом всхлипывает Нинка. Ее ногти болезненно врезаются в кожу, но я молчу. Бедненькая…

Грохочет металл о металл. Скрип, переходящий в визг.

– Вперед, – распоряжается карлик.

Наступая друг другу на пятки, выполняем приказ.

Поворот направо, и вновь семеним по длинному прямому коридору, слыша лишь гулкое эхо шагов и хриплое дыхание. Еще один поворот и почти сразу же еще один, только уже налево.

Довольно длинный переход по неровной поверхности, ноги то и дело подворачиваются на неожиданных выступах и впадинах. Поддерживая друг друга, избегаем падения.

– Стоять.

Скрип, скрежет и прокуренный голос:

– Я не нужен больше?

– Нет. Иди.

– Вперед! – Это уже нам.

Ноги ступают на более ровную и мягкую поверхность.

Куда нас ведут?

Словно в ответ на мою мысль, звучит команда:

– Стоять! Пришли.

Чьи-то пальцы сдирают с глаз повязку, не особо заботясь о сохранности волос.

Невольно жмурюсь от неожиданно яркого света.

Рядом дрожит как осиновый лист Нинка. Чуть впереди вертит головой Федя.

Все одеты одинаково. В длинные махровые халаты на голое тело. Пояс не положен – а то мало ли чего от отчаяния удумаем.

Сунув повязки в карман, надзиратель отходит к стене.

У меня была уверенность, что сейчас нас погрузят в машины и повезут. В арабский гарем или турецкий бордель, не суть важно. После первого же взгляда на окружающую обстановку мнение поменялось. Не похоже, чтобы нас готовили к отправке.

Исподволь озираюсь, ища подсказки. Зачем мы здесь?

Длинный коридор, зарешеченные камеры. Только в отличие от того места, откуда мы пришли, здесь значительно… более обжито, или, вернее будет сказать, обустроено. Стены и полы покрыты коврами, в камерах тоже. Кровати узкие, но фабричные, с толстыми матрацами. В углу каждой камеры ведро, служащее отхожим местом, но благодаря крышке запахом это не показывающее. Рядом с кроватью находится стол. Раньше такие в советских учреждениях канцелярскими назывались. Только вместо ящиков сияет пустота. Не гостиничный номер, но за временное пристанище гастарбайтера сойдет. Лишь потолок напоминает о том, что мы находимся в пещере, вырубленной в каменной толще.

С моего места хорошо просматриваются две камеры. Обе заняты. В одной на кровати сидит молодой парень, уткнувшийся чуть ли не носом в толстенную книгу. В соседней стоит у решетки девушка. Глаза красные, заплаканные. На губах видна запекшаяся кровь. Распахнувшиеся полы халата оголили бледный живот, треугольник каштановых волос и ярко-красный след плети, наискось пересекающий ноги выше колен.

Сомнений в том, чьих рук это дело, не возникает.

За спиной коридор перегорожен железными листами, на дверях пара внушительных засовов. Замки навесные, массивные. Такой и ломом не свернешь.

Дальше по коридору виднеется аналогичная перегородка. Только дверь открыта, и из нее в этот самый момент показывается плюгавенький мужик, согнувшийся под тяжестью носилок.

«Замучили несчастную», – мелькает мысль. Но уже в следующее мгновение понимаю, что тучная женщина на носилках жива.

Приподняв голову, она смотрит на нас.

Второй мужчина, несущий носилки, отличается от впередиидущего разве что отсутствием на черепе растительности да цветом халата. На первом он темно-бордовый, у этого же – нежно-розовый.

Приблизившись к нам, носильщики замирают. Судя по ровному дыханию, путь их был близок.

Женщина на носилках свешивает ноги и садится. Носильщики с трудом удерживают равновесие. Роскошный шелковый халат с китайскими драконами на боках сбился набок, обнажив поросшие черными волосами ляжки. Большой рыхлый живот лежит на ногах, едва не доставая коленей, обвислые груди болтаются, словно пара крупных арбузов в авоськах. Лицо заплыло жиром, так что глаз почти не видно. Лишь крохотные голубые бусинки блестят сквозь узкие щелочки. Щеки свисают, словно брылы бульдога. Эту картину лишь усугубляют роскошные темно-каштановые волосы, пышной волной ниспадающие на плечи. Вблизи сильнее бросается в глаза, что она уже весьма стара.

– Какое многообещающее пополнение, – всплеснув руками, восклицает старуха. – Я так рада вас видеть.

– Отвечать! – орет карлик, размахивая плетью.

Сжавшись, я бормочу:

– Да-да-да…

– Я Великая Екатерина, – сообщает женщина. – И когда я спрашиваю вас, вы отвечаете негромко, но внятно. И не забываете добавлять «Великая Екатерина». Ясно?

– Да.

Свист плети и крик.

– Да-а! Великая Екатерина.

Досталось бывшему приятелю.

Не желая разделить его участь, мы с Нинкой в один голос повторяем:

– Да, Великая Екатерина.

– Я довольна.

– Начтем с тебя. – Палец-сосиска указывает на Федю. – Как звать?

– Федор Петрович, – отвечает парень и, скорее почувствовав, нежели заметив движение карлика, поспешно выпаливает:

– Великая Екатерина.

– Ты. – Палец нацеливается мне в лицо. Мясистые губы блестят, словно натертые маслом.

Сглотнув, отвечаю:

– Настя, Великая Екатерина. – Некоторые уроки усваиваются быстро. И страх – не самый плохой учитель.

– Ты, – палец смещается вправо.

– Н-нинка, Великая Екатерина. – Голос подруги дрожит так сильно, что сомнений в том, что она на гране нервного срыва, – нет.

– Вот и познакомились.

Широкая улыбка старухи диссонирует с холодным блеском глаз. Это трудно выразить, но что-то во взгляде проглядывает нечеловеческое. Иное. Ощущение, что на тебя смотрят два кусочка льда. Вроде бы с холодным равнодушием. Вот только равнодушие это какое-то злое, даже жестокое. Словно у древнего идола, которому кусочки горного хрусталя заменяют глаза, из века в век взирающие на льющуюся у подножия жертвенную кровь.

– Если вы поймете, что теперь вы никто, – продолжая улыбаться, Великая Екатерина скользит взглядом с одного лица на другое, – и покорно примете свою судьбу, – мы подружимся. Ясно?

– Да, Великая Екатерина.

– Хорошо.

Массивное тело возвращается в горизонтальное положение.

Носильщики проседают, но, справившись, довольно резво выполняют приказ.

– В покои.

Дождавшись, когда дверь за троицей закроется, карлик щелкает плетью и орет:

– Чего встали? Или думаете, что вас в покои тоже понесут?

Здоровяк надсмотрщик, пройдя немного по коридору, оборачивается к Господину Кнуту:

– Сюда?

– Давай. Не думаешь же, что новые жильцы привередничать будут? Вперед!

Поспешно шагаем к Петру Евгеньевичу. Следом топает карлик, почему-то хихикая.

Петли заскрипели, протестуя. Распахнув дверь во всю ширь, здоровяк делает приглашающий жест.

– Ты. – Рукоять плети болезненно ткнулась под ребра.

Ойкнув, заскакиваю в камеру.

С тем же противным скрежетом дверь закрывается. Звонко щелкает замок.

– Обживай, – роняет Петр Евгеньевич и направляется к следующей камере.

Узники следуют за ним.

Скрип.

– Ты. Обживай.

Скрип. Щелк.

Кого поселили в соседней камере, Федю или Нинку?

Бывший приятель, подталкиваемый в спину, проходит в обратном направлении. Значит, рядом подруга.

Очередной скрип. Тоже совсем близко. Соседняя камера, только с другой стороны.

– Обживай.

Скрип. Щелк.

Опустившись на кровать, таращусь на видимый участок коридора. Обстановка камеры, а иначе и не назовешь этот каменный мешок за крепкой железной решеткой, интереса не вызывает. Кровать, стол, стул, тумбочка и отхожее ведро.

Где-то на задворках сознания вьются мысли, мозг пытается систематизировать информацию, найти ответы на вопросы, но большая часть меня пребывает в тупом, замершем в глыбу бесчувственного льда состоянии.

Если этот лед растает – я сойду с ума от страха перед неопределенным, но, несомненно, ужасным завтрашним днем. Хотя, кажется, я догадываюсь, какая участь нам уготована.

В таком состоянии время теряет привычный смысл, мгновения растягиваются в минуты, часы пролетают, как миг.

Лишь шорохи, скрипы, покашливание, доносящиеся из соседних камер, да шаги прогуливающегося из одного конца коридора в другой здоровяка надзирателя нарушают тишину.

Сопровождаемый скрипом кожаных ботинок, появляется карлик.

Почесывая пузо, он проходит мимо. Спустя несколько секунд раздается скрип и каркающий голос:

– Иди за мной.

Господин Кнут возвращается. За ним следует невзрачная женщина средних лет. Пленница, если судить по халату. Невысокого роста, русые волосы забраны в пучок на затылке. Бледное лицо с острым носом и темными кругами под глазами. Руки с темными узлами вен находятся в непрерывном движении: то теребя воротник халата, то поправляя волосы, то вытирая губы.

«Куда он ее повел?» – мелькает мысль. Мозг начинает выдавать версии. Но неохотно, почти сразу скатываясь обратно к отрешенному состоянию.

Сижу, смотрю, а в голове гудит пустота. Такая соблазнительно равнодушная ко всем мирским бедам.

Не сразу замечаю, что карлик вернулся. На этот раз пленница идет перед ним, держа в одной руке плетеную корзину, а во второй эмалированное ведро.

Поспешно вскакиваю с кровати.

Остановившись напротив меня, женщина поднимает корзину.

Господин Кнут внимательно наблюдает за тем, как она дрожащими руками достает из корзины полулитровый пластиковый стакан, мутное содержимое которого испускает мясной аромат. Из ведра извлекается бумажный пакет наподобие тех, в которых подают заказы в кафе быстрого приготовления.

Осторожно принимаю протянутый сквозь решетку обед. А быть может, уже ужин или даже завтрак. Время разрушило привычные ориентиры, заставив затеряться в нем.

Женщина, а вслед за ней и карлик проходят дальше.

От запаха пищи рот наполняется слюной.

Сглотнув, заглядываю в пакет.

Раз, два, три… кусочка хлеба, пара котлет и очищенный банан, несколько потемневший и частично утративший форму.

Внимательно осмотрев содержимое стакана, не нахожу ничего подозрительного. Обыкновенный вермишелевый суп. Судя по запаху и маслянистой пленке на поверхности – быстрого приготовления.

Мне ли язвы бояться?

Делаю глоток.

Вкуса не чувствую, но не останавливаюсь. Еще глоток. Кусочек хлеба.

Лед, сковывающий сознание, тает.

По щеке скатывается слеза.

Бульк! Разрыв в маслянистой пленке медленно затягивается.

Перехватывает горло.

От жалости к себе ноет сердце.

«Почему я? – стучит в голове. – Почему это все происходит со мной?»

Ответа нет.

9. Общественные работы

Ночь прошла как череда кошмаров, сменяющих один другой.

Провалившись в сон, оказываюсь в палатке, и пьяный Максим отчего-то с лицом карлика и кнутом вместо мужского достоинства начинает душить меня, навалившись всем телом.

Судорожным рывком проснувшись, от отчаяния грызу кулаки, чувствуя, как по пылающему телу струится холодный пот.

Спустя некоторое время приходит новый сон, тоже полный боли и страха. Нинка с плетью в качестве хвоста кусает меня и ржет нечеловеческим голосом: «Тебе место в стаде. Время получить награду, иго-го!»

Открыв глаза, с ужасом вижу разглядывающего меня сквозь решетку карлика.

Тело леденеет.

Лишь сердце с интенсивностью перфоратора пытается пробиться из груди наружу.

Зевнув, Господин Кнут уходит.

От облегчения кружится голова, но от этого навалившееся следом отчаяние во сто крат горше.

О наступлении утра оповещает карлик, проорав во все горло:

– Подъем! Солнышко встало, у меня тоже… и вам время вставать и славить Господа за день, что дан вам милостью Великой Екатерины.

Вспыхнуло в полный накал освещение, на ночь приглушенное.

Вытащив из камеры совсем еще юную девушку, лет пятнадцати, низкорослый надзиратель поднимает подол халата и звонко припечатывает ладонью по худенькой попе. Девушка взвизгивает, подпрыгнув. Господин Кнут довольно ржет и гонит пленницу на кухню, как стало понятно по их возвращению с неизменными ведром и корзиной. Воображение за это время породило не одно видение кошмарного насилия. В этот раз, слава богу, не сбывшееся.

Сразу после плотного завтрака, состоящего из запаренных в молоке овсяных хлопьев, стакана теплого чая и внушительных размеров бутерброда с сыром и колбасой, карлик отводит меня и еще одну женщину в ту часть подземелья, где проживают местные хозяева.

Сперва проходим через караульное помещение, которое я вчера не заметила. Вход в него расположен рядом с закрытыми воротами, через которые заносили-выносили Великую Екатерину, с противоположной камерам стороны. Диван, столик, пара кресел… осмотреться обстоятельнее не успеваю, выхожу в коридор. Здоровяк увязывается следом. То ли ради безопасности карлика, то ли в ожидании развлечения.

Как шли дальше, не запомнила, поскольку мозг парализовал страх. Коридоры, повороты…

Куда нас ведут? Зачем?

Заведя в жилое помещение, Господин Кнут резко остановливается.

Едва не налетев на подругу по несчастью, торможу, чувствуя, как желудок сжимается в тугой комок.

– Приберитесь тут, – велит карлик, кивнув на орудия домохозяек: веники, щетки, ведра с тряпками. Обернувшись к могучему надзирателю, говорит: – Присматривай за ними, чтобы не отлынивали.

По каменному лицу скользит намек на ухмылку.

– Конечно.

Господин Кнут топает прочь, а мы принимаемся за работу.

Некоторое время я усердно тру щеткой пятно на ковре, лишь искоса бросая взгляды на подругу по несчастью. Она вооружилась полиролью и наводит блеск на журнальный столик. Полненькая, но фигуристая. С красивыми бедрами, высокой крупной грудью и длинными ногами. Лицо миловидное, на щеках игривые ямочки, что так нравятся мужикам, губы пухлые, красивой формы. На вид женщине лет тридцать пять – тридцать шесть, но не больше сорока.

Петр Евгеньевич достал из книжного шкафа увесистый томик и погрузился в чтение.

– А ты, наверное, новенькая? – косясь на развалившегося в кресле надзирателя, интересуется пышечка. Она закончила с журнальным столиком и перебралась к серванту, заполненному чучелами рыб. Небольших, с ладонь – не больше. Несколько окуней, красноперка, целая стая плотвы, подлещик, щучка…

– Со вчерашнего дня, – шепчу в ответ. – А мы где?

– Где-то под землей. Кажется, здесь шахта раньше была. Но я в этом мало разбираюсь. Я до этого бухгалтером на курятнике работала.

– А кто они? – яростно тру жирное пятно на ковре. – Здоровяк, карлик, Екатерина?

– Не знаю. Выродки какие-то. Господин Кнут, так тот вообще зверь… ладно бы только насиловал, так он еще и изобьет до полусмерти. Здоровяк – Петр Евгеньевич, которого еще Мордоворотом за глаза зовут, этот спокойный. Не орет, не бьет… если и завалит какую, так из тех, что посговорчивее. Екатеринин сынок, этот высматривает все чего-то… непонятный он. Не видела, чтобы он кого-то трогал. Екатеринина свита вообще редко показывается, на оргиях да с поручениями Старухи – Великой Екатерины. Одно слово, Призраки. Или юродивые. Это кому как нравится.

Мордоворот потянулся, хрустя суставами, и перевернул страницу.

Петр Евгеньевич, значит, спокойный. Почти неопасный.

Зачерпнув пены, берусь за очередное пятно.

– Что за оргия?

– А какие еще оргии бывают? – скривилась пышечка. – Развлечение местного бомонда. Увидишь сама, одним словом.

– А что им от нас нужно?

– Не знаю. Издеваются, унижают… а потом человек просто исчезает, и ты его больше никогда не видишь.

– Отпускают? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Может, и отпускают, – горько усмехается напарница.

– А вы давно здесь?

– Нас с мужем в прошлом году на майские праздники сюда затащили.

– А…

Но озвучить нехороший вопрос я не успела.

– Может, хватит трепаться? – отложив книгу, интересуется надзиратель. – Вы здесь, чтобы работать.

Замолчав, продолжаем уборку. Я чищу ковер, а напарница полирует мебель. Может, Мордоворот и спокойный, но нарываться не стоит. Спокойные с такими глазами во сто крат ужаснее иных буйных психов будут.

Чтобы убрать между диваном и креслом, пришлось свеситься с последнего. От прилива крови к голове перед глазами заплясали кровавые зайчики.

Выпрямившись, замираю. Кровообращение должно прийти в норму быстро, и голова перестанет кружиться.

Просунув в двери голову, стоит и таращит на меня глаза Вольдемар. Тот парень, который заманил в засаду. На нем все тот же экстравагантный наряд. Разве что шляпу где-то оставил.

Взгляд парня направлен отнюдь не на мое лицо.

Халат от акробатических упражнений задрался до пояса, и Вольдемар без зазрения совести изучает открывшуюся картину.

Вспыхнув, одергиваю халат. Шарю в поисках отсутствующего пояса.

Возмущенный вопль застревает в горле. Я не в том положении, чтобы демонстрировать характер.

Поняв, что замечен, парень поспешно захлопывает дверь.

В дальнем углу неопределенно хмыкает Мордоворот.

– Сынок Великой Екатерины, – поясняет напарница, не прерывая работу.

Возвращаюсь к уборке, стараясь следить за халатом. То, что вчера карлик сделал с Нинкой… нельзя давать этим страшным людям повод, нельзя провоцировать. И хотя сестра по несчастью считает здоровяка неопасным, рисковать не стоит. Мало ли что в ее понятии «посговорчивее».

Часть 2. Боль

Вероятность того, что у поджидающего вас за углом незнакомца в руках будет букет роз, существует, но…

10. Медицинское обследование

Вместо ужина меня с Нинкой и Федей строят гуськом в коридоре, завязывают глаза повязками и гонят нескончаемым лабиринтом, не объяснив ни слова. Почему-то возникает уверенность, что сейчас я и узнаю, что такое местная оргия. В вероятность того, что нас отпустят, не верится. А о худшем и думать не хочется.

Даже с незавязанными глазами этот путь занял бы много времени, а уж с повязками-то… Час, а то и все два, не меньше.

Наконец низкорослый садист велит остановиться.

Рядом кто-то кашляет.

Если бы на ногах были тапочки – выпрыгнула бы из них.

– Залезаем по одному, – как-то спокойно приказывает карлик.

Я чувствую жесткую хватку на локте. Рывок. Толчок между лопатками, больше похожий на удар. И я лечу, распластав руки, словно орел, что парит в поднебесье. Ощипанный такой орел. Полет закончился быстро – и пискнуть не успела. И на удивление мягко. Рядом, огрев локтем по голове, растягивается Нинка. А несколькими мгновениями позже и с другой стороны опускается тело.

– Не вздумайте повязки трогать – убью, – едва слышно бросает Господин Кнут. Хлопает закрывшаяся дверь – именно эту ассоциацию без раздумий выдает мозг.

Зарычал, чихнул и затарахтел двигатель. Рывок и покачивание. Нас везут. Интересно, куда? Не настолько, конечно, чтобы рискнуть спросить у карлика.

Водитель включает радио. Бодрый голос диктора призывает всех желающих получить билет на концерт известного в определенных кругах певца, позвонить в студию и ответить на вопрос: «Что общего между китайцем и барабанщиком?»

– Дурацкий вопрос, – непонятно с кем делится мнением Господин Кнут.

Мы молчим, помня правила, прочувствованные на собственной шкуре.

Сквозь рычание двигателя и скрип рессор доносятся обрывки фраз.

«…нашего первого дозвонившегося?»

«Иван».

«Здравствуйте, Иван».

«Здравствуйте».

«Итак… ваша версия».

«Палочки».

«И это правильный ответ! Палочки. Именно палочками, если быть точнее, то парой палочек, орудуют и барабанщик и китаец…»

Ведущий еще долго держит победителя конкурса на линии, самозабвенно повествуя о всякой ерунде. Скрипят тормоза. Двигатель, а вместе с ним и радио глохнут.

– Выгружаемся.

Рука обхватывает щиколотку, и неодолимая сила стремительно тянет меня назад и так же быстро ставит на ноги. При желании такие лапищи и голову оторвут все с той же легкостью. Задравшийся до шеи халат мягко скользит по спине. Но свежее дуновение ветра все же успело лизнуть поясницу.

Открытое пространство. Куда нас вывезли? И главное, зачем?

Подталкиваемые в спину, идем за карликом, подсказывающим направление движения.

– Прямо, правее, правее, здесь ступеньки.

За нашими спинами скрипит закрываемая дверь.

Карлик снимает повязки и засовывает их в карман.

Мы находимся в маленьком помещении, освещаемом тусклым светом единственной лампы. За спиной – двустворчатая дверь, обитая дерматином, впереди – лестничный пролет. Какое-то строение. Кирпичная кладка, плиты перекрытия.

– Значит, так. Если вы не хотите расстроить меня, то будете делать только то, что я вам скажу. Ясно?

– Да.

Облачившийся в спортивный костюм, Господин Кнут не желает расставаться с плетью, превратив ее в пояс.

– Сейчас вы посетите нескольких врачей, которые проверят ваше здоровье. Ведь мы не хотим, чтобы вы заболели, не так ли?

– Так, – дружно киваем, растерянно переглядываясь.

– И никаких фокусов!

– Да, да.

– Вы не открываете рот до тех пор, пока вас не спросят. Отвечаете коротко и по существу. Запомнили?

– Да, – отвечаем в один голос.

– Идите за мной.

Поднимаемся по лестнице и оказываемся в больничном крыле. Стойка дежурной медсестры, а дальше по коридору ряд дверей. Типичная обстановка частной клиники. Все новое, чистое, ухоженное.

За стойкой, на стуле с высокой спинкой, сидит молоденькая сестричка в небесно-голубом халате и сияющей белизны шапочке.

– Добрый вечер, – приветливо улыбается она. – Подходите. Смелее.

Удивления нашим появлением девушка не выказала, значит, предупреждена. Да и халаты на голое тело, да еще и без поясов не привлекли внимания, а это уже хуже. Видно, не первые такие посетители, далеко не первые.

Приблизившись, с вожделением смотрю на телефон, висящий на стене за спиной медсестры. Всего один звонок. Но велика вероятность, что линия не рассчитана на вызовы междугородней связи, а работает только как внутренний коммуникатор. Да и справиться с карликом не так-то просто. И кто знает, сколько здесь еще этих… из команды Владычицы Подземелья – Великой Екатерины.

– Обуйте бахилы и набросьте стерильные халаты, – протягивает вышеназванные предметы медсестра.

Послушно облачаемся, чувствуя цепкий взгляд карлика. Он следит за каждым движением.

– Это ваши временные карточки.

Улыбка не сходит с лица медсестры. Можно подумать, что она самый счастливый человек на свете. Меня это почему-то особенно раздражает.

– На последней странице указаны номера кабинетов, которые вам нужно посетить. Очередность на ваше усмотрение. Удачи и хороших анализов.

– Спасибо, – хрипло отвечает Федя.

– Идем, – бросает надзиратель. Халат на нем смотрится комично, словно царская мантия сказочного правителя, волочащаяся за ним по полу.

Всего в списке девять номеров кабинетов, которые мне надлежит посетить.

Я начинаю с последнего. Разницы, в общем-то, нет.

Толстый гинеколог с пальцами, что твои сардельки, с равнодушием и едва прикрытой брезгливостью выполняет необходимые манипуляции. Словно мясник, разделывающий свиную тушу на скотном дворе.

Кривя нос, сдирает с рук перчатки и бросает в урну.

Заполняет страницу в карточке неразборчивыми каракулями, самые читаемые из которых являются подписью и датой. Сдвинув ее на угол стола, достает из верхнего ящика стола новую упаковку перчаток и принимается старательно натягивать их.

Потом поворачивает голову ко мне и буркает:

– Чего раскорячилась? Слезай. Вот карточка. Пускай следующая заходит.

Выбравшись из гинекологического кресла, оправляю халат и, подхватив карточку, выхожу из кабинета. Раньше подобного отношения хватило бы как минимум на год, чтобы не показываться в больнице. А то и два.

Господин Кнут, курсирующий по коридору, зловеще улыбается. Чуть поодаль, привалившись к стене, позевывает крепкий парень в ядовито-зеленом халате санитара. Он контролирует выход на лестницу.

Из кабинета напротив выходит Нинка.

– Сюда, – машу ей я.

Подруга согласно кивает и следует на прием.

Я обвожу взглядом коридор, выискивая кабинет с нужным номером.

Ага.

В довольно просторном помещении меня встречают трое. Седовласый старик, вид которого вызывает желание назвать его профессором, и две ассистентки: крашеная блондинка с фигурой тяжелоатлета и роговыми очками на массивном носу и хрупкая дама с восточными чертами лица.

Действуя слаженно, словно один многорукий организм, женщины засовывают меня в томограф. Если я ничего не напутала. Раньше мне не приходилось сталкиваться с такими сложными медицинскими установками. Если не брать во внимание ежегодные флюорографии, мой организм не просвечивали.

– Закройте глаза и не шевелитесь, пока не разрешу, – предупреждает блондинка.

Плотно зажмуриваюсь и замираю. Аппарат загудел, яркий свет пробежался по коже, видимый сквозь тонкую защиту век. Вновь опустилась темнота, среди которой кружится хоровод разноцветных искорок.

– Можете быть свободны, – протягивает карточку седовласый старик, когда ассистентки извлекают меня из чрева медицинского аппарата.

Покидая кабинет, я краем глаза вижу на экране монитора голову в продольном сечении и колонку каких-то показателей.

Возле стойки дежурного врача Господин Кнут флиртует с медсестрой, демонстрируя плеть. Журчит смех, сияют белоснежные зубки. Для человека, успевшего познакомиться с темной стороной натуры низкорослого садиста, эта картина словно сценка из театра абсурда.

Пропустив Федю, я направляюсь в следующий кабинет.

Улыбчивая пышечка с золотыми зубами берет анализы. Все, какие только возможно. Кровь из пальца и из вены, мазки со всех слизистых поверхностей, до которых можно добраться без хирургического вмешательства, и, наконец, сунув в руку пластиковый контейнер, велит:

– Наполни. Вон там.

Не споря, следую в крохотный туалет.

С каждым новым кабинетом крепнет недоумение – зачем? Я, конечно, не большой специалист, но если бы Великая Екатерина и компания собирали одних симпатичных девчат, можно предположить, что они планируют продать нас в гарем какому-нибудь повелителю нефтяной скважины. Здесь гарантированное хорошее здоровье и отсутствие всяческих болезней повышало бы цену. Даже если бы были молодые мальчики, найдутся покупатели и на такой товар. Но в камерах сидят неказистые тетки и откровенно плюгавые мужики… их-то зачем? Опять-таки избиения, плеть карлика никак не вяжутся с гаремом. Кому нужна рабыня со шрамами по всему телу? Боль в целях ломки характера и воспитания рабской покорности можно причинять, и не оставляя следов.

Не в силах придумать вразумительную версию, я сосредоточиваюсь на более важном вопросе. Исподтишка наблюдая за докторами и медсестрами, прихожу к выводу, что они не знают, что нас удерживают силой. По крайней мере не все. Поскольку некоторые недоуменно косятся на следы плети, хотя вслух ничего и не говорят.

Может, они помогут?

Если я расскажу все…

Нужно поступить правильно. Если я, да даже если мы все втроем начнем кричать, что нас похитили и удерживают силой, это покажется ненормальным и скорее всего вызовет убежденность в нашей психической неуравновешенности.

Думается, что у Великой Екатерины заготовлена убедительная легенда, кто мы такие и почему нас охраняют и обследуют ночью. Вероятнее всего, нас представили пациентами частной психиатрической клиники с манией преследования, маниакально-депрессивным синдромом и приступами буйства.

Подними я крик, меня повяжут, быть может, натянут смирительную рубашку, вколют успокаивающее и передадут в руки санитаров, или за кого там выдают себя люди, помогавшие Господину Кнуту привести нас сюда.

Нет. Нужно действовать осторожнее и попытаться убедить одного из врачей вызвать полицию.

– Ваша карточка, – отложив ручку, поднимает на меня взгляд терапевт. Молодой парень с перехваченными резинкой в конский хвост волосами и в кожаных штанах, выглядывающих из-под халата.

Открыв рот, я шевелю губами, пытаясь заговорить, но не решаюсь. Что-то в его облике показалось мне подозрительным. Может быть, бегающие блудливые глазки, может, непрерывно ласкающие подбородок пальцы.

– Можете идти.

Я беру карточку и молча выхожу в коридор.

Господин Кнут, прогуливающийся дальше по коридору, бросает на меня взгляд. Уняв дрожь, я утыкаюсь носом в карточку, словно бы выискивая, в какой кабинет мне идти.

Остался последний. Сейчас или никогда.

Только бы не ошибиться.

Открыв дверь, заглядываю.

– Проходите.

За столом сидит молодая женщина с миловидным лицом, на котором особо выделяются изумрудные глаза, и длинными стройными ногами, не скрываемыми расстегнутым халатом.

Взяв протянутую карточку, женщина пробегает глазами по заглавной странице.

– Анастасия… красивое имя.

– Спасибо, доктор.

– Я не доктор, – тепло улыбается женщина, – я медсестра.

– Извините.

– Не за что. Снимите халат и ждите меня вон там.

Кивок на закрытый ширмой уголок.

Раздевшись у специальной вешалки, захожу за ширму. Свет мощной лампы придает телу оттенок нездоровой белизны, на фоне которой рубцы кажутся зловеще багровыми.

Меня начинает колотить нервная дрожь. Рискнуть или нет? Другого шанса может и не быть.

Войдя ко мне за ширму, медсестра интересуется:

– Кожными заболеваниями болели?

– Нет.

На ходу поставив соответствующую пометку в медицинской книжке, девушка поднимает на меня взгляд.

При виде спины, носящей следы плети, медсестра вздрагивает.

– Боже мой.

Хмурясь, осматривает бедра, живот. Здесь плеть тоже отметилась, хотя и не так интенсивно, как на спине.

Я сглатываю. Рискнуть? Страх мешает сделать последний шаг и довериться незнакомому человеку. Но глаза у медсестры добрые…

– Они удерживают нас силой, – глотая от волнения и страха слоги, шепчу я. – Помогите…

Некоторое время девушка рассматривает меня с неуверенной улыбкой, но постепенно становится понятно, что я не шучу.

– О боже.

Зажав рот, она с ужасом смотрит на дверь, за которой слышен голос карлика. Наконец в ее голове созрел план.

– Иди за мной, – произносит женщина, толкнув дверь, частично загороженную шкафом с какой-то медицинской литературой. Проход ведет в длинное и темное подсобное помещение, единственным освещением которого является падающий сквозь узкие зарешеченные окна лунный свет.

Не сомневаясь ни секунды, следую за медсестрой.

Одежда остается в кабинете, но вернуться за ней не решаюсь: есть шанс, что сопровождающий заглянет и заподозрит неладное.

Сердце колотится так, что ощущаю толчки, с которыми оно качает кровь.

Обратившись к медсестре, я надеялась максимум на обещание позвонить в полицию или моему отцу и сообщить о том, что нас удерживают силой. На побег я даже не надеялась. И вот теперь…

Пробираемся темным коридором, единственное освещение которого – блики индикаторов сигнализации на дверных замках.

Нереальная картина, словно сошедшая с экрана столь любимого японцами фильма ужасов.

Коридор резко поворачивает и утыкается в лестничный пролет. Проход наверх закрыт решеткой.

Следуем вниз.

Веет прохладой.

Похоже на то, что мы спустились в подвал.

Под ногами чавкает грязь, хрустят мокрицы…

Тусклый фонарь над дверью едва рассеивает тьму. Воздух затхлый, пахнет плесенью. Утеплитель пластами сполз с водопроводных труб, обнажив кривые швы сварки.

Сворачиваем в боковой проход. Узкий, явно не рассчитанный на частые визиты. Приходится протискиваться между стеной и покосившимися шкафами, которые спустили сюда доживать свой век.

К телу липнет омерзительно сальная паутина. Кожа зудит.

Медсестра останавливается перед железной дверью и, достав из кармана связку ключей, засовывает один в замочную скважину.

Два оборота, толчок.

Дверь со скрипом открывается.

Обмираю.

Если нас услышали…

– Заходи, – предлагает медсестра.

Скользя ладонью по стене и нащупывая пол ногами, шагаю во мрак. Тусклый свет подвала не проникает в дверной проем.

– Жди меня здесь.

Пресекая попытку задать вопрос, скрипит дверь.

Несколько растерявшись, замираю. Наверное, так нужно. Может, девушка пошла за ключом или посмотреть, не охраняется ли запасной выход… Нам нужно бежать отсюда. По крайней мере мне. Ведь как только обнаружат исчезновение, бросятся искать. И делать это будут очень старательно. И чем дальше отсюда я окажусь к тому моменту, когда начнутся поиски, – тем больше шансов обрести свободу. Что делать потом, я еще не придумала. Куда идти? Обнаженная, без документов, за несколько десятков километров от дома…

Стою – не шелохнусь. Лишь сердце бешено стучит, да дрожат пальцы.

Секунда за секундой убегают в невозвратимое прошлое. К зуду добавляется озноб. Холод сквозит по обнаженному телу и вытягивает остатки тепла ледяными устами бетона. Переминаясь с ноги на ногу, на какое-то мгновение создаю иллюзию согревания. Она быстро развеивается. Холод набрасывается с новой силой. А медсестры все нет. Быстрее, пожалуйста.

Вожу по сторонам руками. Очень осторожно. Главное не задеть чего. А то упадет, загремит…

Ничего.

Перевожу дыхание.

Одна, в темноте… восприятие времени нарушено, но однозначно в подвале я уже не пять или десять минут, а значительно больше.

Может, медсестру поймали и сейчас пытают, выведывая мое местонахождение?

От одной этой мысли сердце несется вскачь.

Желание бежать становится невыносимо мучительным. Не прав тот, кто говорит, будто бы самое плохое – это ждать и догонять. Во сто крат легче рвать жилы в порыве преследования, когда мозг занят анализом непрерывно меняющейся обстановки. Ждать же… мысли сводят с ума. А время тянется, словно резина.

Слух обостряется. Слышны шорохи мокриц под ногами, далекое журчание воды в водопроводных трубах, стук сердца… ту-дух, ту-дух.

А медсестры все нет. Ну, сколько времени нужно на то, чтобы сбегать на разведку? Десять минут, двадцать…

Прошло много больше. Что могло ее задержать? Может, ей пришлось вернуться на рабочее место и она вызовет полицию? Или выведет меня позже?

Напрягаю мышцы, чтобы усилить циркуляцию крови в венах, это хотя бы немного согреет. Ненадолго. Тру руки, бедра, но холод настойчиво вытягивает оставшиеся крохи тепла. Зубы цокают. Сжав челюсти, унимаю дрожь, но она минуту спустя возвращается.

Нужно было рискнуть и вернуться за халатом.

Гоню эту мысль прочь.

Доносится скрип. Сделав стойку, словно гончая, почуявшая лису, прислушиваюсь. Медсестра или карлик?

Но скрип оказывается одиноким звуком, не слышно шагов, никто не спешит открыть дверь…

И вновь время течет в медленном замерзании и безнадежной борьбе с ним.

Охватывает оцепенение. Мозг, словно превратившись в кисель, впадает в прострацию.

Дверь открывается. Скрип пронизывает до мозга костей, и я, подпрыгнув, чувствую, как кусок льда скатывается в желудок.

Свет мощного фонаря бьет по глазам, ослепив меня.

– Набегалась? – голос карлика звучит почти ласково.

Застонав, сползаю на пол. Ноги не держат.

Господин Кнут, злорадно посмеиваясь, хватает меня за ногу и тащит на себя. Сильный, не смотри, что мелкий. Бетонный пол дерет голую спину.

Сил сопротивляться нет. Лишь слезы текут по щекам. Горькие, жгучие…

Медсестра на прощание делает ручкой. Все такая же красивая, элегантная.

Назад нас везут тем же способом, если не считать ударов рукоятью плети по ягодицам и бедрам.

Разминается. Даже с завязанными глазами не сомневаюсь – бьет карлик.

Машина останавливается и, дождавшись, когда нас высадят, мчится прочь.

– Пошли.

Мы возвращаемся туда, где у меня была надежда больше не появляться.

Двигаясь запутанными коридорами, я с ужасом думаю о предстоящих мучениях. Надежды на то, что попытку побега оставят без наказания, у меня нет.

– Стоять на месте! Замерли дружно!

Препоручив Нинку и Федю надсмотрщику с незнакомым голосом, карлик ставит меня руками к стене и защелкивает на шее ошейник.

Сорвав повязку, он отходит на пару шагов.

Железное кольцо, которое в качестве ошейника использовал низкорослый садист, крепится небольшим куском цепи к массивному костылю, забитому по самую головку в стену. Не берусь предположить, для каких целей могли использовать древние шахтеры этот крепеж. А судя по толстому слою ржавчины, он находится здесь с зари освоения подземных богатств донбасских степей.

Посадили на цепь, как шелудивого пса.

Свет фонаря «летучая мышь», стоящего у ног карлика, неприятно режет глаза. Жмурюсь.

– А я ведь предупреждал, – кривит губы Господин Кнут, разматывая плеть.

– Прошу вас, не нужно, – молю я.

Взмах, свист и вспышка боли.

– Нет!

На плечо словно кипятком плеснули.

Еще удар.

Закрываю лицо руками, но раздвоенный кончик плети достает до щеки.

Вырывается крик. Боль такая, словно зуб без наркоза вырвали.

Еще удар, и еще.

Садист машет плетью как заведенный. Обжигает грудь, рвет кожу на животе, на руках не осталось живого места.

Извиваюсь как угорь на сковородке, удары сыплются градом. Ору.

Сопровождая взмахи ругательствами, карлик бьет и бьет.

Падаю на колени. Я бы рухнула на пол навзничь, но цепь не позволяет – короткая. Максимум, что могу – это стоять на коленях.

Запыхавшись, Господин Кнут вытирает лоб и уходит прочь, захватив с собою фонарь.

Свет удаляется, а, свернув за угол, вскоре гаснет совсем. Я остаюсь в абсолютной темноте.

Одна. Наконец одна.

11. В темноте, но не одна

Человеческий мозг – инструмент тонкой настройки, а сильные стрессы и непрерывный гнет страха сбивают калибровку. Появляются провалы в памяти, когда ты о чем-то думаешь, а потом в один миг очнешься и не помнишь, о чем. Лишь брезжит смутное ощущение, что о чем-то важном. Мелькают несуществующие образы, звучат голоса: «Иди ко мне, иди…»

Встрепенувшись, скулю от острого спазма в сведенной судорогой спине.

Болит все. Только по-разному. Спина горит, ноги ломит, в голове боль пульсирует тупо, вызывая тик левого глаза, горло саднит, словно проглотила пучок стекловаты. И при всем при этом в животе ворочается клубок ледяных и огненных змей.

С трудом поднявшись, разжимаю пальцы. Некоторое время они остаются деревянными, потом сотни иголок вонзаются под кожу. Взвыв, разражаюсь слезами. Не от боли, вернее, не только от нее. Чувство обреченности становится невыносимо реальным, словно и нет на свете надежды.

Лишь боль, темнота и отчаяние. А впереди ждут все те же мучения, все та же безнадега и… смерть.

Невольно вспоминается ужас, который мне пришлось пережить той ночью в палатке, когда пьяные Боксер и Федя…

– Скоты! – Вопль вышел хриплым карканьем.

Темнота отвечает молчанием.

И безразличием.

Всплывает образ школьного учителя по семейной этике. Сухонький старичок, прошедший войну и вернувшийся с одной ногой. Лица его не помню, но вот голос и любимую присказку: «Жизнь – это бег с завязанными глазами по загаженному полю, петляй не петляй, а вступишь, и не раз…» – их помню отлично. Как он был прав.

Вспомнилась мама… Даже не образ – ее я совсем не помню, слишком маленькой была, а само ощущение искренней нежности и тепла.

Опустившись на колени, обхватываю цепь пальцами, чтобы не врезалась в горло, и приваливаюсь плечом к стене.

Рыдания переходят в утробное всхлипывание.

«За что? За что?!»

Нет ответа.

А ведь могла же настоять на поездке к Голубым озерам, могла не поехать на этот проклятый пикник… И потела бы сейчас перед телевизором, лениво перескакивая с канала на канал и одним глазом заглядывая в какой-нибудь журнал. Могла. Но не сделала. И теперь болтаюсь на цепи, словно обвиненная в колдовстве средневековая баба. А вокруг та же дикость. Тьма, истязания и отсутствие надежды. Веры в помощь полиции, которую вызовет поклонник восточных единоборств Максим, не осталось. Никого он не приведет.

Как-то незаметно сознание отключается.

Мрак.

Вспышка боли.

Стон.

Невидяще повожу взглядом из стороны в сторону. Лишь разноцветные круги плывут, то вспыхивая, то затухая.

Вновь чернота беспамятства.

Прояснение…

Я стою на коленях, покачиваясь на натянутой цепи, и отсчитываю секунды. Раз, два, три… раз, два, три…

Откуда-то из темноты, едва слышно шурша коготками, появляется крыса. Я так думаю, что крыса. А кто еще в этих катакомбах может водиться? Какой-нибудь хорек?

Крыса приближается, и жесткие волоски щекотно пробегают по щиколотке.

Я вообще-то очень сильно боюсь мышей, крыс и особенно пауков, но сейчас, в темноте, нагая, я остаюсь спокойной. Крыса? Пускай ее…

Любопытный нос смещается, усы щекочут колено.

Из пересохшего рта вырывается стон. А я-то хотела кышнуть на нахалку. Не получилось. Но крыса тем не менее прянула прочь.

Некоторое время прислушиваюсь – не вернется ли?

Потом оцепенение сковывает мозг, и я снова покачиваюсь, подвывая.

Раны на спине страшно чешутся, при каждом движении затянувшаяся корочка лопается и сочится кровь.

Если это была крыса-разведчица, то на запах крови она приведет стаю. Несметное полчище кровожадных тварей, которые заживо сожрут меня, обглодают до кости. А я даже попытаться сбежать не смогу…

Издали доносится скрип, мелькает свет. Он приближается.

Тело колотит крупная дрожь. Пытаюсь вжаться в камень.

Светлое пятно, скользнув по каменному крошеву, покрывающему пол, падает на мое колено. Замирает.

Не в силах вздохнуть, смотрю в направлении источника света, словно лягушка в гипнотический глаз змеи.

Пятно скользит по ноге, животу, задерживается на груди.

Спустя некоторое время приходит понимание, что меня просто рассматривают.

– Кто вы? – с трудом пропихиваю слова через опухшее горло. Буквы, словно материальные, большие, с острыми углами, пропарывают язык, нёбо.

Луч испуганно скачет вверх-вниз, затем стремительно улетает прочь. Мгновение, и вот он уже падает в противоположную сторону, позволив рассмотреть силуэт удаляющегося человека. Вольдемар. Его трудно спутать с кем-либо иным.

Окрикнуть сынка Великой Екатерины я не успеваю. Свет исчезает за поворотом, скрипит дверь. Меня поглощают мрак и тишина.

Спустя какое-то время начинает казаться, что никто не приходил, не разглядывал меня при свете фонаря.

В очередной раз дернувшись при неосуществимой попытке сглотнуть, я понимаю, что ужасно хочу пить. Хотя бы глоточек, чтобы смочить горло. Жажда еще не стала нестерпимой, как случилось бы, окажись я в пустыне, но она подтачивает остатки сил.

К видениям добавляются галлюцинации: звуки капели, журчание подземного ручейка, топот человеческих ног…

Встрепенувшись, я понимаю, что это не видение. Держа в руке лампу, прототипом которой послужила, несомненно, «летучая мышь», из-за поворота показывается человек. Мелькнувшая было надежда сменяется ужасом.

Стоя на коленях, я смотрю ему в глаза.

Карлик.

По телу словно ток проходит.

Господин Кнут приближается и, не говоря ни слова, опускает фонарь на землю. Так же неспешно снимает с пояса плеть и принимается бить. Отсчитывая удары и сопровождая нравоучениями:

– Повиновение. Раз.

– А-а!

– Не пробовать сбежать. Два.

– Аа-а!

– Повиноваться. Или это уже было? Не будит лишним напомнить. Три…

Плеть безжалостно рвет кожу.

После седьмого удара кричать я уже не могу, лишь вою на одной ноте.

Десятого не помню. Организм не выдержал издевательств и позволил сознанию погрузиться в милосердное беспамятство.

Сколько оно продлилось, не знаю. Наверное, долго. К жажде добавились рези в пустом желудке.

Мышцы от пребывания в неудобном положении одеревенели и отзываются на команды мозга, словно чужие.

На затылке появляется волдырь, натертый ошейником.

Сколько я здесь?

Возвращается крыса. Воспользовавшись моей неподвижностью, она взбирается на ногу и принимается обнюхивать окровавленный бок.

Пытаюсь сбросить нахалку локтем. Промахиваюсь, дергаюсь, теряя равновесие.

Цепь, натянувшись, останавливает падение, ошейник врезается в горло.

Крыса, недовольно пискнув, убегает прочь.

Опять одиночество.

Хотя крысу и нельзя назвать компанией, но, если сравнивать с карликом… выбор не в пользу последнего.

Стоять на коленях сил больше нет, и я висну на цепи, просунув под ошейник пальцы, чтобы сталь не врезалась в шею так сильно.

Я понимаю, что нужно подняться на ноги и немного походить. На месте, большего цепь не позволит, но сил встать нет. И не только физических, в первую очередь моральных – я не могу заставить себя попытаться сделать это.

Когда в очередной раз появляется карлик, я лишь зажмуриваю глаза.

До первого удара.

После второго я визжу, срывая голос и извиваясь, пытаясь защитить груди, живот.

Кончик плетки впечатывается в сосок, неимоверно сильная боль перехватывает дыхание. Захрапев, словно раненный навылет зверь, без чувств обвисаю на цепи.

Очнувшись, с трудом понимаю, что еще жива. Грудь припухла, жжет, каждый вдох дается с трудом. Поэтому свет фонарика я замечаю не сразу.

Словно в замедленном кино, приходит понимание, что это нанес визит Вольдемар. Стоит, рассматривает.

Пробую позвать его:

– Воды…

Едва ли он расслышал стон. Я и сама-то, признаться, не уверена, что издала его.

Пятно света сползает с груди на живот. Где-то на дне сознания мелькает мысль, что нужно прикрыться рукой, но дальше этого дело не идет. А вот следующий импульс заставляет меня действовать.

Ведь карлик запросто может замучить до смерти. А Вольдемар… он подсматривает за мною, и он может помочь. Если захочет. Нужно сделать, чтобы захотел.

Плохо соображая, что делаю, действуя скорее на голых инстинктах, подаюсь навстречу пятну света и немного развожу колени в стороны.

Луч прыгает вверх. Доносится то ли вздох, то ли всхлип.

Пятно света возвращается, подрагивая больше обычного.

– Спаси меня, – шепчу я. – Спаси…

Опускаю руку на живот, ерошу пальцами едва отросшие волоски.

На душе – пустота.

Вольдемар сопит. Шумно и часто.

Молю:

– Спаси…

Силы оставляют меня.

Глаза застит пелена.

Двоящийся луч света уплывает вдаль.

Без сил обвиснув на цепях, роняю голову на грудь. В ушах шум, в голове туман. Лишь мысль-мольба «Спаси, спаси…» пульсирует потоками нейронов в нервных окончаниях. Лишь она связывает истощенное тело с жизнью.

Спаси…

Мысль звучит все слабее, угасает надежда и вместе с ней жизнь.

Боль и свет, бьющий в глаза, приводят в чувство.

Рука, удерживающая голову в приподнятом состоянии, резко дергает волосы назад. Губ касается что-то холодное и мокрое.

Невольно сглатываю, но в горле сухо и пыльно, словно в пустыне.

Свет фонарика уплывает в сторону.

Тянусь губами к источнику влаги.

– Пей, – протягивает миску с мутной жидкостью, видимо водой, парень.

Вольдемар. Его неизменный светлый фрак в дрожащих отблесках света кажется саваном призрака.

– Спасибо, – шепчу я. Корочка на губах трескается, и вода отдает соленым. Ее мало, хватает лишь смочить горло, но не утолить жажду. Однако животворящая влага приносит облегчение, муки жажды отступают, перестают быть столь жесткими, возвращается надежда. А вместе с ней и желание жить.

Хрустит под ногой каменная крошка, из-за поворота показывается Господин Кнут во всей своей красе: кожаный передник, «летучая мышь» и неизменная спутница – плеть.

Обнаружив Вольдемара, он неопределенно хмыкает.

– Вдохновения ищешь?

Звук ненавистного голоса, словно вой бормашины, рвет нервы.

Мои пальцы, подобно когтям хищной птицы, впиваются в штанины Вольдемара, не давая ему отойти или убежать.

Карлик, погладив рукоять плети, произносит:

– Правильно, пользуйся, пока она убежать не может.

– Ты смеешься надо мной? – с дрожью в голосе спрашивает парень. Нехорошей такой дрожью, угрожающей.

– Нет, – поспешно восклицает низкорослый садист. – Это просто дружеский совет. Я бы и сам не прочь поучаствовать, но… не буду мешать, ухожу-ухожу. Вернусь позже, как только ты закончишь.

Если он вернется – мне не перенести очередного избиения.

Проводив карлика взглядом, решительно обнимаю Вольдемара за ноги.

Он дрожит, но не вырывается.

– Хороший, хороший, – шепчу я. – Спаси меня.

Свет фонаря падает мне на лицо.

Поспешно зажмуриваюсь.

– Ты добрый, – шепчу я, расстегивая ширинку. Запах немытого тела накатывает тяжелой волной.

Беру парня за руку.

Вздрогнув, он пятится.

Сжав пальцы, прижимаю его руку к своей груди.

– Погладь, – шепчу я, наблюдая сквозь полуприкрытые веки. Так он должен меньше нервничать.

Холодные пальцы скользят по коже, не решаясь сжать.

Подаюсь навстречу, щекочу соском ладонь.

Каждое движение отзывается болью в мышцах, корочка засохшей крови на рубцах лопается, сочится сукровица. Слезы текут ручьем, не остановить. Губы печет от соли.

Свет фонарика бьет вверх, придавая облику Вольдемара зловещий вид. Из приоткрытого рта капает слюна. Глаза выпученные, безумные…

Дернувшись, он с силой сжимает грудь. Застонав, глажу его ноги, ягодицы.

Увеличивающаяся вздутость на штанах показывает – я на верном пути.

Натягивая цепь, сжимаю его бедра.

– Что? – Его голос дрожит.

– Не двигайся, – шепчу я и запускаю руку в трусы.

От вони незнакомого с элементарной гигиеной тела желудок подступает к горлу.

«Что ты делаешь?» – вопит одна часть меня.

«То, что нужно, чтобы выжить», – зло огрызается другая часть. Большая ли, меньшая или половинка, не знаю. Но она есть в каждом человеке. Чаще всего эту часть сознания именуют инстинктом самосохранения.

Шепчу:

– Спаси меня.

Мужское достоинство маленькое, жалкое.

От первого же прикосновения в лицо брызжет горячим.

Прикрывшись ладошками, Вольдемар убегает.

Оброненный фонарь скатывается по моей ноге и падает под ноги.

Не могу больше сдерживать тошноту. Меня тошнит болезненно, желчью.

Надежды нет, он не вернется…

12. Возвращение в камеру

В камеру меня возвращают с помпой. Сорвав с головы мешок, тащат за волосы по полу, словно куль с мукой. Сперва в одну сторону, потом в обратную, перед всем рядом камер, обитателей которых построили у решеток, давая возможность лучше рассмотреть избитое тело, оценить полубезумный взгляд. И лишь после этого бросают у открытой двери в камеру.

– Заползай, тварь! – кричит карлик.

Я ворочаюсь, пытаясь подняться. С трудом приподнимаюсь на четвереньки… и в тот же миг от сильного пинка лечу вперед.

Дверь лязгнула. Отсчитал положенные щелчки закрываемый замок.

– Представление окончено, – оповещает Господин Кнут. – Пусть это будет вам уроком: неповиновение – наказуемо, попытка побега – наказуема. А теперь можете вкушать покой.

И захохотав, идет прочь.

Я остаюсь лежать, лишь подтягиваю ноги к груди, свернувшись калачиком. Сил доползти до кровати не осталось.

В голове карусель. То кажется, будто меня еще волокут по каменному полу, на голове мешок, на щиколотках стальные пальцы, а в мыслях вертится полузабытое воспоминание о прочитанной в детстве древней казни: человека тянут за ноги резвые жеребцы, а уже в следующий миг на пути встает врытый в землю столб; кони обегают его с разных сторон… То накатывает безумная уверенность, что это всего лишь сон, рожденный воспаленным мозгом.

Не знаю, сколько я так лежу, – в подобном состоянии время ощущается как нечто незначительное. Мне настолько плохо, что боль не разделима на составляющие, словно она однородна, а не приходит в мозг в виде сигналов от иссеченной спины, от опухших ног, от спекшихся губ…

Не сразу до сознания доходит, что ко мне прикасаются чьи-то руки.

Приоткрыв слезящиеся глаза, с трудом различаю мужской силуэт, стоящий возле меня на коленях.

Но никаких чувств по этому поводу нет. Хочется впасть в оцепенение, ни о чем не думать и хорошо бы ничего не ощущать.

Бормотание незнакомца звучит невнятно, словно далекое горное эхо.

А вот прикосновения заставляют взвыть. Раны на спине словно кислотой облили. Пронзительная боль проясняет мозг, и я понимаю, что он моет спину. Мочалкой, раз за разом окунаемой в ведро, стоящее рядом с головой. Обострившаяся жажда перехватывает горло. Если бы у меня осталась хоть крупица сил, я бы доползла до ведра и лакала грязную, мыльную воду. Но сил нет, и мне остается лишь испытывать танталовы муки вместе с муками физическими.

Зрение несколько проясняется, и я могу рассмотреть руки, окунающие в ведро мочалку. Сухая рябая кожа обтягивает деформированные кости и узловатые вены. Сместив фокус, скольжу взглядом по засаленным штанинам ветхих брюк, разлезшимся сандалиям, из которых торчат не знакомые с ножницами и водой ногти, по грязной майке с выцветшим кондором на груди, заросшему лицу с острохарактерным сизым носом и мутным взглядом хронического алкоголика.

– Э-хе-хе, – задумчиво протягивает незнакомец, достав из кармана крохотную бутылочку. Свернув пробку, жадно нюхает аромат коньяка и делает крохотный глоток. Бережно, словно драгоценность, прячет бутылочку и достает из другого кармана железную фляжку. Делает глоток побольше. Довольно ухнув, утирает навернувшиеся слезы ладонью. Фляжка ложится рядом с ведром.

– Так-с, приступим.

Из холщовой сумки, которую я раньше не заметила, незнакомец достает пластиковую коробку, упаковку ваты, бинты и перехваченные резинкой полоски лейкопластыря.

– Ты, наверное, пить хочешь? – задумчиво произносит алкаш, извлекая на свет божий литровую бутылку столовой воды при условии, что содержимое пластиковой емкости соответствует надписи на этикетке.

Я постанываю от желания.

Вожделенное горлышко касается губ. Вода льется в рот.

Не сумев глотнуть, я поперхнулась и уткнулась лбом в пол в приступе выворачивающего наизнанку кашля.

– Осторожнее надо, – укоряет меня незнакомец. – Давай, вот так, по маленькому глоточку. А теперь обождем малость, пускай организм подстроится. Я пока спину тебе подлатаю.

И, не обращая внимания на попытку дотянуться до воды, силой прижимает мои руки к бокам.

– Не двигайся, а то попрошу Господина Кнута Ивановича подержать.

Вздрогнув от ужаса, замираю.

Достав из коробки ампулы, а из сумки ленту одноразовых шприцов, алкаш, сохранивший навыки доктора, делает укол. В ягодицу. Затем еще два, но уже в район лопатки.

Боль в потревоженных ранах затихает. Щекотно пробегает по подмышке, по расплющенной о пол груди и падает прямо на ковер тоненькая струйка крови.

– Не двигайся, – напоминает незнакомец, сжав предплечье.

Колет страх. Но я лишь краем глаза слежу за движениями местного «доктора», готовящегося штопать меня.

«Штопать» оказалось самым точным определением. Если делать уколы алкаш не разучился, то с иголкой и ниткой дрожащие руки справляются с трудом. Несмотря на обезболивающее, неуклюжие движения и неосторожные рывки причиняют боль.

Я терплю. Сама удивляюсь себе, но лишь стоны срываются с губ. Мучения предыдущих дней, страх и отчаяние значительно повысили переносимость боли. Еще неделю назад подобная операция показалась бы мне серьезным испытанием, нарушающим отлаженный ритм жизни, сегодня же… такая мелочь в сравнении со всем остальным.

Когда инструменты отправляется в коробку, а она, в свою очередь, в сумку, я решаю, что самое страшное позади. И ошибаюсь. Лекарь открывает фляжку, делает жадный глоток, почти делает второй, но вместо этого с силой дует на спину. Спиртовая взвесь накрывает заштопанную рану.

Я захлебываюсь криком.

– Для дезинфекции, – поясняет доктор и повторяет процедуру.

Несмотря на обезболивающие уколы, боль адская.

На какой-то миг сознание даже отключается.

– Пару дней не ложись на спину и не резвись.

Говорит и уходит.

Щелкает замок, и резкий голос карлика гнусавит:

– Смотри, как задницу выпячивает. Одиноко ей, верно?

Лекарь не отвечает, лишь буркнул под нос:

– Зверье бесчеловечное.

– Иди уже, – прикрикивает Господин Кнут. – Сострадательный ты наш.

Собравшись с духом, пытаюсь подняться на ноги. Не получается. Ползу полметра и обессиленно распластываюсь на затоптанном ковре, чувствуя себя медузой, выброшенной штормом на берег. Только перед тем как оставить на песке, волны долго и усердно колотили тщедушное тело о прибрежные скалы.

В животе громко и болезненно урчит.

Карлик ржет во весь голос и топает прочь.

Скрипнув зубами, ползу еще с десяток сантиметров.

Кровать совсем рядом.

Всего одно усилие.

Оно оказалось непомерным.

Стянув покрывало, накрываюсь и тотчас проваливаюсь в дрему.

Словно в калейдоскопе замелькали образы. Не успев сосредоточиться на одном, понимаю, что уже вижу другой.

Сколько я так пролежала – не знаю.

Обезболивающие уколы перестали действовать. На спину словно кто-то горсть раскаленных углей бросил.

Пробую подняться. Не с первой попытки, но получается. Ухватившись за край кровати, подтягиваюсь и наваливаюсь грудью. Перевожу дыхание. Руки дрожат, в голове туман.

Накатывает такая ярость, что тело свело судорогой.

«Я выживу!» – твержу наперекор всему.

Это придает сил.

Забравшись на кровать, обессиленно плачу.

По коридору катится вал звуков, голосов.

Разносят обед. Или ужин…

От этих мыслей болезненные судороги скручивают желудок. Настроившемуся на исцеление организму требуется энергия.

Но сил на то, чтобы добраться до двери и получить порцию, нет.

Из соседней камеры доносится Нинкин голос, который просит разрешения покормить меня.

Карлик орет:

– Молчать, молчать, молчать! Без разрешения рта не раскрывать!

Какая она все же замечательная. Настоящая подруга.

Свистит плеть.

Женский взвизг.

«Вот же низкорослая мразь!» – мысленно ругаюсь, до скрежета зубов сжимая челюсти, не позволяя родиться отчаянному воплю.

Раздача следует мимо моей камеры.

Простившись с мечтою о еде, я до боли сжимаю кулаки. Из ранок от впившихся в ладони поломанных ногтей выступает кровь.

Сердце отсчитывает удар за ударом, и они отзываются болезненной пульсацией пустого желудка.

Скрипит дверь.

Вздрогнув от неожиданности, я поворачиваюсь на шум.

Ко мне приближается уже знакомая толстушка со стаканом супа, накрытым хлебной краюхой, в одной руке и пластиковой бутылкой – в другой.

– Только быстро, – бросает злобно скалящий зубы Господин Кнут, закрывая дверь. Заброшенная им на плечо плеть зло качнула в моем направлении раздвоенный кончик, словно помня вкус крови и томясь жаждой испить ее вновь.

– Спасибо, – роняя слезы, шепчу я.

– Ну что ты, милая, что ты…

Поставив воду у ножки кровати, женщина подносит стакан к губам.

Я жадно глотаю.

– Ну-ну… не спеши так, подавишься.

Отломив от краюхи кусочек, она кладет его в рот. И дает запить бульоном.

– Еще кусочек…

Внутри разливается приятное тепло.

Глаза осоловело косеют, веки наливаются тяжестью.

Сделав очередной глоток, я засыпаю.

13. Будни узницы

Просыпаюсь я ночью. Если верить приглушенному свету в коридоре и многоголосому храпу.

Суп оказал чудодейственное воздействие на весь организм. Появились силы двигаться.

Шарю у изголовья. Пальцы задевают бутылку.

Несколько глотков.

Тело болит ужасно. Горло опухло, каждый глоток дается с трудом. Под лопатку колет. Сердце то замирает, и меня бросает в холодный пот, то начинает биться быстро-быстро, и по венам словно от «горячего» укола струится жидкий огонь.

Незаметно вновь соскальзываю в состояние дремы.

Мозг вроде бы отдыхать должен, а он в интенсивном режиме крутит кадры безумного фильма. Непрерывные метаморфозы, уследить за которыми невозможно. Взлетающая к потолку плеть оказывается черным, как смоль, вороном, чей огненно-красный глаз стремительно увеличивается, превратившись во вспышку, из которой выходит темный силуэт карлика, рука с плетью резко поднимается вверх…

На каком-то витке видения тело пронзает боль от воображаемого удара.

Дернувшись, распахиваю глаза.

Тускло помигивает лампочка в коридоре, из соседней камеры доносится сопение, откуда-то подальше – плаксивые всхлипы…

Свесив ноги, сажусь.

В голове немного гудит, обстановка покачивается из стороны в сторону, но в целом лучше, чем можно было надеяться. Спина печет и чешется, но это скорее благоприятный знак, чешется – значит заживает.

Небольшой глоток воды – нужно экономить, – и встаю на ноги.

Боль терпима.

Если бы не слабость…

Шаркая, дохожу до решетки.

По коридору, увлеченно чавкая жевательной резинкой, прогуливается Мордоворот. В его руках тускло мерцает экраном КПК.

Карлика не видно, но из охранного помещения доносится заливистый храп. Спит.

Каким-то шестым чувством уловив движение, Петр Евгеньевич поворачивается ко мне. В голубоватых отблесках жидкокристаллического экрана глаза надзирателя зловеще светятся.

Несколько стремительных шагов, и он замирает напротив меня. Между нами решетка и мой страх.

Смотрит.

Невольно пячусь, хотя Мордоворот и не делает никаких агрессивных движений. Даже взгляд равнодушный. Не думаю, что это что-то значит. Выпростав руку и сжав до хруста мое горло, он будет смотреть так же. Без эмоций.

– Что-то нужно?

– Нет, – качаю головой.

– Тогда возвращайся в кровать. До подъема еще три часа.

– Да.

С трудом переставляя ноги, возвращаюсь в постель.

Мордоворот возобновляет неспешные прогулки по коридору. Туда-сюда…

Заснуть не удается. Начинает долбить мысль: «Зачем я тут?»

Вспомнился фильм Родригеса «Хостел». Под эту тему подходят все пленники, не только молодые девушки для гарема или крепкие парни для каких-то подпольных боев до смерти. Но ведь зажравшиеся садисты, палачи-любители – это где-то там, в пресытившейся Европе, в Штатах, не у нас.

Чем больше думаю, тем сильнее болит голова и острее отчаяние.

Так нельзя, должна быть у человека надежда. Вот и я должна верить в возможность побега. Не просто верить и ждать удобного случая, но сделать все для подготовки нужной ситуации и воспользоваться ею.

Вроде загорелась, воспрянула духом, но тотчас поникла. Если уж мужики, что томятся по соседним камерам, не смогли, куда уж мне…

Закусив руку, тихонько плачу.

Слезы катятся по щекам, горло саднит от горечи, на душе мерзко.

Вспыхивает свет, так карлик возвестил о приходе нового дня.

Немного позже Петр Евгеньевич выводит одного из узников и гонит на надзирательскую половину.

До этого готовить трапезу доверяли какой-либо из узниц, но сегодня, видимо, решили изменить традиции.

Застелив постель, ковыляю до ведра, исполнявшего роль отхожего места.

Присаживаюсь.

Колени пронзает боль, и я валюсь на бок. Хорошо ведро пустое.

Из коридора доносится скрип двери и непонятное тарахтенье.

Потирая ушибленный локоть, села, возвращаю ведро на место и накрываю крышкой.

Не очень-то и хотелось…

Касаюсь спины. Мокро.

От резкого движения тонкая корочка, затянувшая подживающую рану, лопнула. Главное, чтобы швы не разошлись.

Поднявшись, подхожу к решетке, вытираю пальцы о край халата.

По коридору движется вихляющая колесами тележка, на которой лежит объемный пластиковый бак.

Молодой парень с перебитым носом и перехваченными резинкой волосами толкает, здоровяк надзиратель неспешно идет следом. У дверей камеры они останавливаются.

Мордоворот открывает дверь, узник достает из-за бака банную шайку и, подставив под кран, наполняет.

Тазик ставится за дверь.

Камера закрывается.

Навалившись, парень толкает тачку до дверей следующей камеры.

Вода? Зачем?

Минут за десять Петр Евгеньевич с пленником обходят все камеры. Назад тачка движется легко, в ней вода плещется на самом дне. Даже колеса не так вихляют и скрипят меньше.

Когда дежурный узник оказывается в камере, карлик оглашает:

– Всем мыться. Тщательно, но осторожно. Намочите ковры – накажу. Найду грязь – тоже. Начали.

Взяв на тумбочке у отхожего ведра кусочек мыла и тряпку, заменяющую ручное полотенце, сбрасываю халат и опускаюсь на него. Ни присесть на корточки, ни склониться над тазиком не могу.

Сполоснув лицо, смываю с волос пыль и паутину.

Вода в тазике становится почти черной, у дна образуется густой осадок.

Спину и раны не трогаю, боясь занести инфекцию. Да и вчерашний лекарь обмыл грязь с тела, так что, умываясь такой водой, только вымажусь. А вот ноги споласкиваю.

Проходя мимо, карлик хмыкает, но ничего не говорит. Молча продолжает обход.

– Осталось пять минут.

Выстирав полотенце, тщательно отжимаю. Чище не стало, но хотя бы комков грязи нет.

Развесив его для просушки на тумбочке, убираю обмылок и закутываюсь в халат. Не простыню же для вытирания использовать.

– Заканчиваем, – объявляет Господин Кнут. – Осталось две минуты. Грязную воду слейте в ведра. Их выставьте к выходу.

Закусив губу, склоняюсь к тазику. В голове словно реактивный самолет на посадку заходит: от гула закладывает уши, перед глазами снопы искр.

Пока тот же узник переносит отхожие ведра, стараясь не расплескать грязную воду, через караульное помещение в сортир на надзирательской половине, желудок требовательно урчит. В то время, когда дежурный собирает и моет шайки, он в дополнение к протестующим звукам принимается дергать за кишки. А когда незнакомая женщина лет сорока, статная и широкоплечая, как пловчиха, в сопровождении карлика отправляется за завтраком, желудок берет меня буквально за горло: «Жрать!» Борющийся с истощением и заживляющий раны организм требует усиленного подкрепления.

Молочная вермишель, неизменный теплый чай и бутерброд с маслом, бужениной и ломтиками свежего огурца.

«Огурец после молока, – мелькает мысль, – пронесет».

Но жевать медленнее я не стала.

Вместе с сытостью наваливается сонливость.

Едва начав дремать, просыпаюсь от скрипа открываемой двери.

Отступив в сторону, Господин Кнут пропускает в камеру давешнего доктора с сизым носом и дрожащими руками.

– Ну, как-с наше самочувствие, – благожелательно интресуется он, распространяя ароматы сивушных масел.

– Как на собаке, все заросло, – бросает карлик, захлопнув дверь. – Оно и понятно, одно слово – су…

Заржав, он закашлялся.

Алкаш с остаточными повадками врача, приблизившись, командует:

– Скидывай халатик.

– Старый развратник, – сипит низкорослый надзиратель и идет прочь.

Раздевшись, поворачиваюсь спиной к лекарю.

– Все не так плохо, как можно было ожидать. В одном Господин Кнут, несомненно, прав, вы действительно су… – кхм! – сумели выкарабкаться и стремительно выздоравливаете. Раны сухие, нагноений не видно. Конечно, еще рано говорить с полной уверенностью, что инфекции нет, но начало многообещающее. Поздравляю.

– Спасибо, – автоматически благодарю.

– Ложитесь, обработаю. Да и укольчик нужно сделать.

Достав из сумки пузырек, алкаш открывает его и нюхает. Отчетливо потянуло спиртом.

Лейкопластырь не выразил желания отстать от кожи, и лекарь, не церемонясь, рванул его на себя.

Закусив зубы, уткнулась лицом в подушку.

– Сейчас легче станет, – обещает лекарь, наполняя шприц прозрачной жидкостью из небольшой ампулы.

От прикосновения иглы холодно, но место укола печет, словно кто-то раскаленную иглу под шкуру вогнал.

Стараясь не дернуться, сжимаю подушку.

– Ну все, – убрав в сумку использованный шприц, поднимается доктор. На стол ложатся несколько таблеток. – После обеда выпьешь. Минут через двадцать, а лучше через полчаса.

Вздохнув, алкаш ущипнул сухими пальцами промежность.

От неожиданности я ойкаю, сжимая ноги.

– Эх, – протягивает наглый старик, смотря невозмутимо, словно ничего и не случилось, – годков бы на двадцать был помоложе…

Поднимается и идет к выходу.

– Эй, Господин Кнут, откройте дверку, поработайте швейцаром.

Поспешно натягиваю халат.

– Прошу, – распахивает дверь карлик. – Валите на фиг, гер дохтер!

Алкаш, похохатывая, прилаживается к заветной фляге. Низкорослый садист-любитель, захлопнув дверь, провожает лекаря злым взглядом и переключается на Федю:

– Чего пялишься, урод?

Плеть привычно щелкает, гудят прутья решетки, принявшие на себя удар.

Господин Кнут уходит в караулку, оставшийся на страже Мордоворот прохаживается вдоль камер. На поясе пистолет, в руках книга. Автомат, вероятно, в караулке оставил.

Найдя более-менее удобное положение на боку, пытаюсь дремать.

Встрепенувшись, обвожу взглядом коридор и, удостоверившись, что никого нет, вновь смежаю веки. Расслабиться не получается.

Открыв глаза в очередной раз, обнаруживаю, что за мной наблюдают.

Вольдемар, моргнув, поспешно уходит, не дав возможности поблагодарить за спасение.

Зачем он приходил? Удостовериться, что со мной все в порядке?

В следующий раз обязательно надо сказать спасибо.

То в размышлениях, то в полудреме проходит время до обеда.

Овощной соус, вареная рыба, несколько пластинок сала в перце и пакет яблочного сока с упаковкой галетного печенья. Кормят нас на удивление хорошо, не помоями. Как-то не вяжется с нечеловеческим обращением и систематическими унижениями и побоями. Может, просто не хотят, чтобы узники раньше времени загнулись?

Съев все до последней крошки, проглатываю таблетки и возвращаю дежурному мусор и посуду. О совете доктора обождать полчаса, до того как принимать пилюли, вспоминаю после того, как они оказались в желудке.

Поборов желание опуститься на кровать, меряю шагами комнату. С носка на пятку, медленно и старательно.

Очень быстро икры сводит судорогой. Присев, разминаю их.

За несколько последних дней на тело свалиливаются такие физические нагрузки и испытания, что за всю предыдущую жизнь и десятой доли не наберется.

Подбадриваюсь мыслью, что «все, что нас не убивает, делает сильнее».

Почему-то эта народная мудрость не успокаивает.

Наступает вечер.

Ужин проходит без происшествий.

Меня никто не беспокоил. Надзиратели занимались своими делами, а клопов в подземелье не водится.

Мордоворот, правда, пару раз задержался, наблюдая за тренировкой. Но ничего не сказал. Карлика вообще не было видно. Наверное, дрыхнет.

И хотя спать приходится преимущественно на животе, как и прошлую ночь, но от кошмаров каждый час я не просыпалась. Раза два, может, три за ночь, не больше.

После завтрака приходит местный целитель.

Дохнув перегаром, он поправляет здоровье большим глотком и приступает к исполнению обязанностей.

Обрабатывать раны не стал, вколол под лопатку пять кубиков какого-то лекарства, отсыпал горсть таблеток и ушел. Напоследок он предупредил, что смысла переться сюда завтра не видит. Если рана будет сильно болеть или загноится, тогда сообщить об этом Господину Кнуту или Петру Евгеньевичу. Они передадут.

– Ясно?

– Ясно.

– Тогда выздоравливай.

– Спасибо.

– А то… – хмыкнул лекарь, направляясь к двери.

До самого вечера меня не тревожат. Немного ныла рана, но не остро, терпимо. Лишь перед обедом карлик остановился у решетки и сделал жест приблизиться.

Холодея от ужаса, подхожу.

– Покажи спину, – гаденько улыбаясь, требует он.

Поворачиваюсь и опускаю до пояса халат.

Подавшись вперед, низкорослый садист изучает результаты своей работы, несколько сглаженные умением алкаша-лекаря и временем.

– Одевайся.

И уходит.

Что он там хотел увидеть – не знаю. Наверное, отыскал. Поскольку на следующее же утро, едва закончив завтракать, по его распоряжению отправляюсь на общественно полезные работы.

Стараюсь запомнить дорогу, чтобы иметь возможность ориентироваться. Если я правильно поняла, то караульное помещение служит своеобразным шлюзом, отделяющим «тюремный» отсек от «надзирательского». Пройдя караульное помещение, мы минуем два перекрестка. У первого ответвление уходит вправо, у второго – влево.

Выйдя к третьему перекрестку, мы сворачиваем налево и сразу же входим в довольно просторное помещение, обстановка которого не оставляет сомнений в его назначении. Кухня.

– Ваша задача почистить рыбу, – сообщает карлик мне и еще одному узнику. Мужчине лет сорока, с худым лицом и кустистыми бровями. – Проверю.

В большой железной миске трепещется несколько десятков рыбин от небольших – с ладонь, до крупных – граммов на шестьсот.

Кивнув Призраку, неподвижно сидящему в дальнем углу на табуретке, Господин Кнут грозит нам плетью и выходит прочь.

Взяв палочку, к которой в два ряда прибиты крышки от пивных бутылок, скоблю по блестящему боку небольшого карпа. Чешуя летит во все стороны. Рядом воюет с рыбиной собрат по несчастью. У него выходит еще хуже.

Кошусь на сонно зевнувшего Призрака. При внимательном рассмотрении он оказывается таким же, как показался на первый взгляд. Неказистый мужичок.

Словно почувствовав взгляд, он встрепенулся, сунул в мойку кружку.

– Работайте.

Скребки задвигались интенсивнее. Кто знает, чего ждать от приближенной к Старухе особы. Все они здесь самодуры и садисты.

Призрак выходит, оставив нас одних.

Странно. Может, притаился в коридоре и будет подслушивать, не кинемся ли рыскать по холодильнику или строить планы побега. А то и глазок где-то проделал. Наблюдает.

Некоторое время мы работаем молча.

Затем мужчина, склонив ко мне голову, шепотом представляется:

– Николай. Можно просто Коля.

– Настя.

Глотая летящую во все стороны чешую, шепотом разговариваем. Одним глазом контролирую процесс чистки, вторым слежу за дверью. Здешние порядки предусматривают наказание за несанкционированное открывание рта.

– Вы давно здесь?

Николай вздыхает:

– Кажется, вечность, Настя. А на самом деле меньше месяца. Точно не скажу – календаря не веду, но дней двадцать пять, может, двадцать восемь.

Избавив рыбину от чешуи, думаю вслух:

– А чем брюхо вспороть?

– А вот так боком, – показывает Николай. Выходит неубедительно. Ребристый край пробки скорее трет, нежели режет.

– А простого ножа здесь нет?

– Не нужно рисковать.

– В каком смысле?

– Настя, тут два варианта, – грустно произносит собрат по несчастью, – либо искать нож самим, либо спрашивать у этих…

Вздохнув, соглашаюсь:

– Плохие варианты.

– А как вы пытались убежать? – после небольшой паузы, интересуется Николай.

– При медицинском осмотре попросила помощи у медсестры. Она отвела меня в подвал, а оттуда забрал уже карлик и сотоварищи.

– Полагаете, что медсестра выдала вас?

– Думаю – да. Уж больно демонстративно ручкой на прощание сделала.

– Мразь продажная!

– Точно.

Я уже ломала голову над этим вопросом, и наиболее вероятный вариант развития событий, мне кажется, именно такой. Меня могли найти и так, но… сомнительно. Во-первых, дверь открыли ключом. Во-вторых, не похоже, чтобы искали. Они просто пришли за мной. И в-третьих, Господин Кнут не казался встревоженным. Если бы медсестра не была на их стороне, он должен был бояться звонка, который она могла сделать в полицию. Он же выглядел скорее довольным, словно свершились его ожидания.

– Когда я был на обследовании, – признается Николай, – у меня крутилась мысль воспользоваться мобильником кого-нибудь из персонала.

– Не получилось, – догадалась я.

Первая почищенная и выпотрошенная рыбина отправляется в пустой тазик.

– Нет. Я не увидел ни одного. А попросить… побоялся.

– Может быть, и правильно, что не попросили.

– Да уж, – вздохнул напарник. – Вот если бы выбраться из этого бункера.

– А дальше?

– Дальше? Главное, добраться до Санатория. Там помогут, вызовут полицию.

– Не стоит на это рассчитывать. Если удастся выбраться, лучше идти в Иловайск или до Зугрэса.

– Но это очень далеко. Пешком туда месяц идти.

– Предположим, за месяц можно половину континента пешком исходить, но пару дней в пути придется провести. Но это точно лучше, чем в тот же день вернуться обратно, как я.

– Но почему нельзя в Санаторий идти? Настя, думаешь, возле него засада?

– Не возле.

– А где? – спрашивает Николай.

– В самом Санатории.

– Откуда ты это знаешь?

– Я знаю не больше твоего… – пожимаю плечами. – Но я так думаю.

– О чем?

– Тебя на обследование возили машиной?

– Да, – подтверждает собрат по несчастью. – Всех возят. Я спрашивал у нескольких ребят.

– Вот.

– Что вот?

– Сколько времени вы ехали?

– Немного.

– Меня везли минут пять. Даже с учетом погрешности не больше десяти. А за это время дальше Санатория не уедешь. Других строений в окрестностях нет… Вывод очевиден.

– На первый взгляд – да.

– А на второй? – интересуюсь я.

– На второй… – тянет Николай, морща лоб. – На второй есть варианты. Где гарантия, что мы находимся там же, где нас захватили, у Санатория?

– Но…

– Тебя доставили сюда без сознания?

– Да, но…

– Меня тоже, – не обращая внимания на попытки возражения, развивает мысль Николай. – Могли запросто перевезти к черту на кулички.

– Но…

– Хотя я тоже думаю, что мы в заброшенных шахтах возле Санатория.

– Почему ты так думаешь, Николай? – шепчу я.

– Всех пленников, с кем удалось переговорить, захватили у озера возле Санатория.

– Точно. Да и не могли далеко перевезти. Это ведь не одного человека, здесь почти конвейер. От хлороформа полчаса, от силы час без сознания пробудешь. А за это время далеко не увезти. Разве что на вертолете. Но такую активность точно заметили бы. Край хоть и глухой, но все же грибники часто наведываются, да и на пикники люди выбираются по выходным.

– Вот и получается, что медосмотры проходят в Санатории. И правда, где еще могут быть так хорошо оборудованные кабинеты?

– Да, – соглашаюсь я. – И, судя по «отзывчивой» медсестре, персонал там подобран под стать местным садистам.

– Тогда в Санаторий соваться действительно глупо. Не думаю, что весь персонал в курсе того, что творится здесь, но… слишком большой риск. Разве что кого-нибудь из посетителей попросить о помощи.

– А кто решится незнакомого, еще и выглядящего как псих, человека в машину пустить? Да и со слов охранника у ворот Санатория я поняла, что лечиться сюда приезжают далеко не простые человечки.

Чихнув, Николай буркнул:

– И правда.

Погрузившись в мысли, какое-то время сосредоточенно чистим рыбу. Трещит чешуя, сопит от усердия напарник.

– А как ты думаешь, зачем нас тут держат? – интересуюсь я, потянувшись.

– Если честно, то мне кажется, что это что-то вроде эксперимента. А может, и телешоу.

– В смысле?

– Для какого-нибудь платного канала.

– После «Теории измены» и «Спокойной ночи, мужики» я могу поверить и в существование такой передачи. Те же японцы охотно возьмутся спонсировать подобное шоу. Любят они кровь и насилие…

Уловив мелькнувшую тень, замолкаю.

Приходит Призрак, тот, у которого растительности на голове минимум, ныряет в буфет. Показывается на свет пузатая бутылка темного стекла. Рубиновая жидкость наполняет стакан. Мужик одним длинным глотком выцеживает ее и довольно крякает.

– Чего таращитесь? – Грубый голос и косой взгляд мигом напоминают, кто здесь царь и бог.

Мы поспешно склоняемся над рыбинами, с остервенением борясь пивными крышками с чешуей.

– Много осталось?

– Две… три рыбы, – докладывает напарник.

– Ладно, – заявляет Призрак Великой Екатерины, – мой руки, она и сама доделает. Быстро!

Товарищ по несчастью проворно бросил в корзину недочищенную рыбину и принимается дергать местного мойдодыра за пипочку.

– Помыл?

– Да.

– Тогда пошел. Возвращайся в камеру.

Обернувшись ко мне, приказывает:

– Работай. И ни с места.

– Буду. Да.

Они уходят, я со стоном распрямляюсь. И улавливаю краем глаза застывшее в стекле серванта отражение. За мной наблюдают.

Первой мыслью было – это Вольдемар.

Но присмотревшись, поняла, несмотря на ужасное искажение, лицо принадлежит человеку значительно более взрослому.

Значит, проверяют. Холодеет в груди: «А если и наш разговор о возможности побега подслушали?»

Склонившись над миской, с демонстративным энтузиазмом набрасываюсь на несчастного карасика. Чешуя летит во все стороны. Кому-то придется помучиться, чистя ковры. Надеюсь, не мне.

Минут через пять возвращается Призрак.

– Все?

– Последнюю дочищаю.

– Хорошо. Дочищай и вымой ее хорошенько. Жарить-то умеешь?

– Умею, – признаюсь я.

– Сама справишься? Или помощницу привести?

– С помощницей было бы хорошо.

– А шеф-повара из французского ресторана тебе не нужно? – хихикает носильщик Старухи. – Эх, шутница. Помощницу ей подавай… Сама справишься!

– Справлюсь.

– Вот и хорошо.

Наполнив стакан вином, юродивый Великой Екатерины усаживается на стул.

Полощу метисов и сазанов, помытых складываю на стол. Вышла внушительная горка.

– Какую сковородку можно взять?

– Бери самую большую, – тычет пальцем лысый Призрак. – Быстрее будет.

– А соль где?

– В буфете, на верхней полке.

– Масло можно взять это?

– Бери это.

– Мука?

– Посмотри в ящиках стола. Должна быть. А нет, в кладовке из мешка наберешь.

Поднеся зажженную спичку к самой большой конфорке, открываю газ. Вспыхивает огонь.

Пристроив сковороду, добавляю масла. На стол высыпаю горку муки и небольшую – соли.

Макнув пальцы в соль, натираю рыбину, перекатываю с бока на бок в муке и на сковороду. Масло шкварчит, стреляет гейзерами пара.

– Ты что делаешь, дура!

Испуганно присев, втягиваю голову в плечи.

Призрак, выронив стакан – уже пустой, – отталкивает меня в сторону и, сорвав покрывало с вытяжки, о наличии которой я и не подозревала, включает ее. Мощно загудело, поток воздуха увлек прочь дым и гарь.

– Задымить решила?

– Я не знала, – закрывая лицо руками, шепчу я.

– Дура! – в сердцах бросает мужик и возвращается на место. – Переворачивай – сгорит.

Я бросаюсь к сковородке. Не хватало только рыбу сжечь, тогда точно влетит. Не от Призрака – похоже, этот не снисходит до рукоприкладства, но настучать карлику не преминет. А уж за тем не заржавеет.

14. Обитель Вольдемара

Запив бутерброд горьким чаем с сильным привкусом какой-то пряной травы, сметаю со стола крошки и ссыпаю их в стакан.

За порядок в камере отвечает узник. О чем карлик напоминает весьма часто. А напоминалка у него одна – плеть. Работает безотказно.

Сегодня утром на кухне дежурила Нинка, поэтому бутерброд, который достался мне, размерами превосходил остальные, да и слой колбасы не один.

– Спасибо, – шепчу ей, подавая грязную посуду между прутьев решетки. В сопровождении Мордоворот, и, значит, за открытый без дозволения рот не последует немедленного наказания.

Улыбнувшись уголками губ, подруга следует дальше.

Придерживаясь за стенку, пристраиваюсь над отхожим ведром. Ноги предательски дрожат, но не подгибаются.

Распрямившись, облегченно перевожу дыхание. По лбу катится холодный пот.

После ужасов подземелья со всепроникающим холодом, крысами и полной беззащитностью перед злобой карлика камера кажется почти уютной и подобной убежищу. Веди себя тихо, повинуйся и избежишь наказания. И хотя разумом я понимаю, что это не больше чем иллюзия, какая-то часть сознания начинает воспринимать камеру как дом. Вот так и ломают психику. Не одной болью. А умелым чередованием боли и относительной безопасности. Так и свинка бегает от корыта к луже, зная, что если не будет рыть подкоп под забор, то получит ведро помоев на завтрак, и, может, за ушком почешут. Вот только по осени… пустят под нож.

От понимания этого бесперспективного факта только тошнее становится на душе. Нас приучают к стойлу, словно диких животных. Покорись или сдохни.

Громыхнула дверь в соседней камере – вернулась Нинка.

У моей решетки возникает Мордоворот.

– Пошли, – манит он, открывая двери.

Сглотнув враз ставшую густой и горькой слюну, поспешно выхожу.

– Следуй за Господином Кнутом.

Проследив направление кивка, обнаруживаю стоящего на пороге караульного помещения карлика.

Он нетерпеливо переваливается с ноги на ногу, похлопывая плетью по стене.

Проведя через караулку, низкорослый садист кивает в угол.

– Возьми ведро и щетки.

И направляется на надзирательскую половину.

Подхватив названные предметы, спешу за надсмотрщиком.

Медлить с выполнением приказов человека с плетью, который пускает ее при любом удобном случае, неразумно и для здоровья вредно.

Устройство подземелья для меня тайна за семью печатями, однако я узнала поворот на кухню, когда мы проходили мимо. Буквально через три десятка метров карлик останавливается перед запертой дверью. Толкает ее. Преграда легко и бесшумно скользит внутрь.

Заведя меня в комнату, отличительной чертой которой является хаос, карлик забирается на кресло. Предварительно сбросив на пол альбом и большую коробку карандашей. Беспорядка это не добавило.

– Ты ведь не доставишь мне неприятностей? – криво ухмыляясь, спрашивает Господин Кнут.

Испуганно вздрогнув, мотаю головой.

– Нет.

– Разумное решение, – запустив руку под передник, карлик почесал в области паха и добавил: – Приберешься, где прикажут.

Соскочив с кресла, он направляется к двери.

– Кто прикажет? – уточняю я.

Господин кнут кивает мне за спину:

– Он.

Я оборачиваюсь, но в комнате никого нет.

Повторить вопрос не получается – за надзирателем закрылась дверь. А преследовать с вопросами… от одной мысли о подобной глупости ломит зубы.

Вздохнув, медленно обвожу взглядом комнату.

Просторная пещера, стены которой, как здесь принято, задрапированы коврами. Повсюду беспорядочно расставлена мебель. Несколько бельевых шкафов. «Директорский» стол, столешница которого укрыта громоздящимися одна поверх другой книгами, наваленными хаотично журналами и бюстами некогда прославившихся людей. Из них я без колебаний узнала только вождя мирового пролетариата. Еще один некогда великий деятель напоминал Сократа, но в равной степени может быть Евклидом или Пифагором. Они ведь не звезды реалити-шоу, их и имена-то мало кто помнит, а уж внешность… Рядом со столом располагается кровать. Обыкновенная совковая полуторка с железными спинками и провалившейся сеткой. Вплотную у изголовья кровати стоит огромный аквариум размером с джакузи на десяток человек. Поверхность воды покрыта слоем большелистной ряски, а из зеленоватой воды торчат побеги осота и листья дикой лилии.

Один из ковров дрогнул, и срывающийся голос произнес:

– Ты должна слушаться меня.

«Вольдемар», – я узнала голос, и комок желчи подступает к горлу.

– Хорошо. – После несколько затянувшейся паузы я добавляю: – Что мне делать?

– Достань из-под стола книги.

Наклоняясь, я прекрасно понимаю, какова цель подобных упражнений. Пускай таращится, это не самое страшное, что мне нужно сделать, чтобы выжить. Если бы еще не ломило спину.

Выпрямившись, легким движением оправляю скомкавшийся до пояса халат и покачиваю книгами.

– Куда положить?

– Туда.

– Туда?

– Убери на полку.

Следующие полчаса я в самых разнообразных позах тянулась за разбросанными по глухим закоулкам предметами, перекладывая их с места на место. Лишь очень доверчивый человек мог рассмотреть в этом процессе признаки наведения порядка.

Тело недовольно реагирует на физические упражнения уколами боли и головокружением. Но меня никто не торопит, поэтому есть возможность избегать резких движений, а приступы особо сильного головокружения пережидать, делая глубокие вдохи-выдохи. Помогает.

Вольдемар не показывается, продолжая наблюдать из укрытия. Интересно, у него там глазок прорезан?

Еще час ушел на чистку ковролина, которым покрыт пол.

«И не надоест же ему», – мелькнула мысль. И словно вторя ей, звучит приказ:

– Сними халат.

Это требование не застает меня врасплох. Я почему-то была уверена, что раньше или позже оно прозвучит. Как и то, что за этим последует…

Неспешно оголяю одно плечо, затем второе…

Из-за ковра доносятся подозрительные звуки, но меня это не останавливает.

Опустив руки, делаю волнообразное движение телом. Халат соскальзывает и опускается на пол. Сделав шаг в сторону, замираю вполоборота к месту, где прячется Вольдемар.

Молчу, жду.

Лишь извращенная психика местного интеллекта может найти привлекательным тело в моем сегодняшнем положении. У нормального человека подобное количество ран, рубцов и синяков вызовет скорее желание позвать доктора. Не спина юной девушки, а полотно абстракциониста. Буйство красок: лиловые, синие и черные синяки, красные и белые рубцы.

Проходит несколько минут, наконец я не выдерживаю и спрашиваю:

– Что мне делать теперь?

– Э-э-э…. ну… – утробно мычит Вольдемар. – Повесь мою картину. Пускай украсит стену.

– Эту? – указываю я на нечто в депрессивных тонах в тяжелой золоченой раме.

– Да.

– Это ты нарисовал?

– Написал.

– Извини, Вольдемар. Написал. Эту картину написал ты?

– Да. Здесь все картины мои, – не без гордости сообщает старухин сынок.

– Ого! – уважительно восклицаю я. Наверняка, как всякая творческая личность, хозяин этой комнаты тщеславен и падок на лесть. – Такие прекрасные картины!

– У меня их еще много.

– Потрясающе!

Вольдемар молчит, и я уточняю:

– Куда вешать картину?

Раньше я считала, что забивать гвозди – это святая мужская обязанность. Ну да многие суждения оказались ошибочны, что тут уж о гвоздях волноваться.

– Туда.

Содержательный ответ. Может, Вольдемар и указал рукой направление, но из-за ковра его не видно. Пришлось уточнить.

– Здесь? – тычу пальцем наобум.

– Нет.

– Здесь? – указываю правее. В игре «тепло-холодно» хотя бы направление можно вычислить, а здесь приходится действовать наобум.

– Нет.

– Здесь?

После непродолжительной паузы парень подтверждает:

– Здесь.

Пристроив довольно массивную картину на стол, раздумываю, каким образом можно забить гвоздь в каменную стену? И где, собственно, взять гвоздь.

Оказалось, ничего и никуда забивать не нужно. Картинная рама снабжена парой крючков, которые с легкостью входят в ковер.

Лезу на стол. От слабости холодный пот выступает на лбу, но я лишь губу закусываю и опираюсь о стену.

В дверном проеме мелькает лицо одного из носильщиков Великой Екатерины. Ее, так сказать, личной гвардии. Для себя я обозвала его плешивым Призраком. Скользнув по мне рыбьим взглядом, он вытирает ладонью рот и уходит. Если я что-то понимаю в здешней внутренней политике, все увиденное будет донесено до ушей Старухи. Как она к этому отнесется? Вопрос…

Вогнав крючки, пробую тянуть картину вбок, затем вниз. Вроде держится крепко.

Подавшись назад, смотрю на дело рук своих и, оставшись удовлетворенной результатом, слезаю на пол.

Теперь картина смотрится иначе. Но все равно не на месте.

Разлапистый дуб, на котором вместо желудей покачиваются призрачные фигуры висельников, а корни вместо земли растут из груди распростертого ниц и обезглавленного дракона, не очень гармонирует с веселенькой расцветкой абажура настольной лампы и висящей правее задницей. Вернее, изображением вышеназванной части человеческого, а судя по округлости – женского тела, переданной с реализмом фотографии. Вплоть до волосков на родинке и шрама от недавно выдавленного прыщика.

Мнение вслух я не озвучила, вместо этого с восхищенным придыханием прошептала:

– Как красиво.

– Тебе нравится?

– Да. Конечно, Вольдемар. Как такая гениальная картина может не нравиться?

К слову, я небольшая ценительница, а еще меньший знаток изобразительного искусства, но мастерство картин не вызывает сомнения. Так что восхищение не было чистой воды подхалимажем, я действительно полагаю, что они написаны мастерски. Вот только тематика…

– Мама обещала, что через год или через два один хороший дядя организует мою выставку. В городе.

– Это будет замечательно! – восклицаю я. – Она наверняка принесет тебе славу.

Вольдемара я не вижу, но буквально ощущаю, как он растекается от лести.

Терпеливо жду.

– А хочешь, я тебе черепашку покажу? У меня новая.

– Хочу.

Вариантов ответа у меня не много. Либо «хочу», либо «конечно, хочу». Первоначальная попытка отложить на потом столь «заманчивое» предложение ничем хорошим не закончилась.

Ковер дрогнул, и из-за него высунулся Вольдемар. На нем все тот же светлый фрак, который не удосужились постирать или почистить, только на ногах не туфли, а меховые унты, или как там правильно называются северные сапоги из тонких шкур мехом наружу. Ширинка на штанах расстегнута, торчит край рубахи. Ну, так я и не думала, что он в своем тайнике цветы поливает или макраме вяжет.

Пройдя к аквариуму, Вольдемар храбро погружает в него руку. В такой громадине что-либо только сетью можно ловить. Проворное движение рукой. Брызги во все стороны. Что-то забурлило, и на свет появляется облепленный зеленью булыжник. Счистив водоросли, парень протягивает его мне. С мокрого рукава на пол течет вода.

Присмотревшись, удается понять, что это не камень, а обыкновенная болотная черепаха, которую при определенном везении можно поймать в местных озерах. Вот только панцирь ее покрыт странными узорами. Тряпкой убираю грязь и остатки водорослей.

Пресмыкающееся, спрятав голову, сучит лапками.

Проведя пальцами по черным бороздкам, убеждаюсь, что не ошиблась. Кто-то, и я даже догадываюсь кто, выжег на панцире целую картину. Ветхий, поросший зеленью погост. На покосившемся кресте сидит ворона. Средь зарослей кустарника просматривается более темная, плотная фигура. Словно ничего сверхъестественного, но ощущение жутковатое. Так и кажется, сейчас покосившийся крест повалится, могильный холм рассечет трещина, и оттуда покажется что-то ужасное.

– Это ты сделал?

– Да, – с нескрываемой гордостью произносит Вольдемар. – Нравится?

– Ничего подобного раньше видеть не доводилось, – отвечаю совершенно искренне.

– Завтра хочу закончить и отпустить.

– Куда?

– Что? – таращит глаза парень.

– Куда вы хотите отпустить черепашку? – сбившись с «ты» на «вы», я не стала поправляться.

– Назад.

– В аквариум?

– Нет. В озеро.

Буквально задушив желание попроситься с ним, я выдавливаю улыбку. Нельзя торопить события. Нужно, чтобы сынок Великой Екатерины начал доверять мне. А упоминание об озере – это еще одно подтверждение, что подземелье находится где-то в толще окружающих Санаторий гор.

– То-то рыбаки удивятся, если такую вытянут.

– Почему удивятся? – не понял Вольдемар.

– У нее же на панцире твоя картина.

– Не… Я сперва панцирь снимаю, а потом отпускаю. А панцири собираю. Кокли… кци… онирую. Хочешь покажу?

– Хочу.

Отодвинув один из ковров в сторону, Вольдемар открывает небольшую нишу, ведущую в крохотное помещение. Щелчок выключателя – медленно разгорается тусклая лампочка треснутого бра. Судя по нагромождению коробок, ящиков и наполненных под завязку пакетов – кладовка.

Ухватив один из ящиков, Вольдемар выволакивает его в комнату.

– Вот.

Крышка отлетает в сторону. Я обнаруживаю несколько десятков черепашьих панцирей, на каждом из которых выжжена картина.

Беру ближайшую. Извергающий клубы пепла вулкан, в потоке лавы скользит каменная плита, на которой грозит небесам мечом некое демоническое создание. Бугрящиеся мышцы, акулья пасть, воловьи рога и шипы на спине.

Тянусь за вторым панцирем.

Поляна, родник и одинокое дерево над ним. Приятный пейзаж, если бы не злобный взгляд скрывающегося в воде существа. Горе тому путнику, который решит утолить жажду из этого родника.

– Красиво?

– Красиво, – отвечаю я, думая о судьбе несчастных рептилий. Я не уверена, но думаю, что лишенная панциря черепаха обречена. Как можно быть таким жестоким?

Продемонстрировав наиболее выдающиеся, на его взгляд, панцири, Вольдемар сваливает их обратно в коробку.

– Убери на место, – велит парень, величественно махнув рукой.

Встав на цыпочки, пытаюсь всунуть переполненный коробок на верхнюю полку, поверх ящика из-под акварельных красок. Раны пронзает боль. Только бы не открылись.

– Еще немного, – поощряет Вольдемар, не отводя взгляда от напрягшихся ягодиц.

Уголок коробки задевает возвышающуюся рядом стопку глянцевых журналов. Несколько штук начинают скользить к краю.

Поняв, что не смогу остановить падение, рывком заталкиваю коробку и… в это время журналы, блестя пестрыми обложками, падают вниз.

– Ой! – пытаюсь подхватить их. Но уже в следующий миг с криком ужаса отшатываюсь и, упав на задницу, продолжаю пятиться.

Лежавшая на журналах у самой стенки, и поэтому остававшаяся ранее не замеченной, кисть женской руки с ярко-красными ногтями и изящным золотым колечком с красным же камушком упала поверх рассыпавшихся веером журналов.

– Ты чего это… орешь? – недоуменно спрашивает Вольдемар, в ноги которого я уперлась. И тут же дико хохочет, прихлопывая в ладоши и взвизгивая при каждом приступе смеха.

Отойдя от первоначального потрясения, поднимаюсь на ноги.

– Испугалась… ха-ха… испугалась… резиновой…

– Она ненастоящая? – соображаю я.

– Сам… хи-хи… сделал. Туристов пугать. Ха-ха… Туристиха.

Не выпустив наружу мнение об умственных способностях Вольдемара, пинаю руку ногой. Пружинит. Муляж. Взяв кисть двумя пальцами, засовываю на ближайшее свободное место и собираю журналы. Иллюстрированные репродукциями картин каталоги музеев мира, обзоры новинок игрового мира, что-то под грифом «ХХХ».

Отсмеявшись, Вольдемар протискивается в каморку, припечатав меня грудью к полкам.

Сердце сжимается от дурного предчувствия. Желудок скручивает.

Зная, на что придется пойти ради шанса освободиться, и даже будучи морально почти готовой к этому, тем не менее ощущаю приступ паники. Руки непроизвольно тянутся за спину в безнадежной попытке закрыться…

Вольдемар хватает с одной из полок коробку из-под обуви и подается назад.

Сглотнув, оборачиваюсь.

– Знаешь, что я положил сюда? Знаешь?

Парень стоит в трех шагах с открытым коробком в руках.

– Не знаю.

– Смотри! – восторженно орет он, брызжа слюной.

Из коробки показалась голова. Мужская. Заканчивающаяся, или, правильнее сказать, начинающаяся, окровавленным обрубком шеи.

Понимая, что это муляж, я не сдерживаю дрожи. Очень натуралистично. Выпученные глаза, подернутые матовой пеленой смерти, искривленные в предсмертной гримасе губы. Прикушенный желтоватыми зубами кончик синего языка. Стриженные «под ежик» русые волосы. Серьга в виде крестика в правом ухе…

Не успев подумать: «А хочу ли я знать ответ?» – спрашиваю:

– Ты делал ее с натуры?

Старухин сынок хитро улыбается и молчит.

– Если не хочешь говорить…

– Нравится?

– Жутко, Вольдемар, жутко. Очень искусно сделано. Ты сам делал?

– Сам, – кивает парень. И неожиданно предлагает: – А знаешь что?

– Ч-что? – От недобрых предчувствий сводит горло.

– Я дарю его тебе.

– Спасибо, – отвечаю я, не решаясь прикоснуться к протянутой голове.

– Можешь взять в свою комнату.

– Спасибо. Она будет мне напоминать о тебе, – совершенно искренне шепчу я. И холодею. Но парень не заметил двусмысленности.

– Я подарил тебе голову, – отчего-то краснеет Вольдемар.

– Да. Ты такой добрый.

– А ты не… может…

– Что?

– Я… это… – мнется он, теребя галстук-бабочку. – Подумал, что…

– Что? – Возникшая догадка о том, что пытается сказать парень, крепнет с каждой секундой. И вместе с этим на груди растет ледяной ком, промораживая чувства. Мысли отстраняются, я начинаю думать о происходящем, словно со стороны.

– Ну…

– Смелее, Вольдемар, – поощряю я, внутренне содрогаясь. Это так омерзительно. Но я хочу жить. Очень сильно хочу.

– Может, мы это… сделаем это?

– Сейчас?

– Ну…

– Давай. – В ушах гул, словно я сделала шаг с перил моста, навстречу несется мелководная горная река, сплошь покрытая бурунами, обозначающими выступающие из воды острые камни. Они все ближе. И лишь тугая хватка веревки на щиколотках напоминает, что рывок будет раньше. И ужас падения сменится восторгом от осознания: «Жизнь – она прекрасна». Но в настоящий момент ты летишь, цепенея от ужаса, как за соломинку, хватаясь за надежду.

– Правда?

– Я тоже этого хочу. – Желание в моем исполнении больше напоминает судороги висельника, но Вольдемар так погружен во внутренний мир, что мелкие нюансы его не интересуют.

Присев на краешек кровати, я протягиваю к нему руки:

– Обними меня.

Надеясь, это будет быстро.

– А можно я… мне хочется так… ну, как тогда.

– Конечно, Вольдемар.

– Закрой глаза, – приказывает парень.

Повинуюсь.

Сердце колотится так, словно намерено пробить дорогу наружу из грудной клетки. Наполняющая рот слюна горчит от желчи.

Тело деревенеет в предчувствии жадных, бесцеремонных прикосновений, грубого проникновения.

Заведя руки за спину, Вольдемар связывает их. Не зажившая полностью спина отзывается болью.

На мой визг парень отвечает хриплым стоном:

– Да-да…

Приоткрыв глаза, из-под ресниц наблюдаю за тем, как парень достает из-под подушки шарф. Приготовился заранее?

Шерсть неприятно щекочет уши, когда Вольдемар завязывает глаза.

Его рука скользит по груди, мнет сосок. Тот, которому досталось от плети Господина Кнута. Словно раскаленных углей под кожу насовали.

– Еще, – прошу я. Его прикосновения напоминают скорее пальпацию доктора или флегматичную работу доярки, но никак не ласку. Это и к лучшему.

Шелестит открываемая молния. Запах немытого тела усиливается.

Невольно сглатываю. Желудок предательски толкает содержимое вверх по пищеводу.

Что-то горячее трется о щеку.

– О… – продолжение фразы глушит ворвавшееся сквозь приоткрытые губы горячее тело.

Пальцы с силой впиваются в волосы, дергают их.

Рывок, толчок…

Сглотнув, с трудом сдерживаю рвотный позыв.

Разжав пальцы, Вольдемар опускается на кровать.

– Можешь идти в камеру.

– Я провожу ее, – раздается голос из дверей.

Кровь огненной волной приливает к лицу: «Боже мой, какой стыд!»

С трудом поднявшись, пытаюсь освободить руки. Пальцы дрожат.

– Чего встала?

– Руки.

Наконец удается ослабить узел, и веревка падает на пол. Срываю шарф.

В дверях стоит плешивый Призрак.

– Бери халат и пошли, – приказывает он.

– Голову не забудь, – бросает Екатеринин сынок, блаженно потягиваясь.

Горе-любовник.

– Мне очень понравилось, – шепчу я, склонившись к парню.

За спиной хмыкает Призрак.

Я бы и сама посмеялась, если бы от этого не зависела моя жизнь.

Вольдемар довольно улыбается.

Набросив халат и сунув под мышку муляж, спешу за сопровождающим.

На душе мерзко, словно в авгиевых конюшнях до посещения их Гераклом. И смердит так же… Но отступать я не намерена. Сделаю все, чтобы выжить.

15. Отношения развиваются

Вечером попыталась переговорить с Нинкой. Не получилось. Возникший словно из воздуха карлик стеганул по прутьям решетки с такой силой, что металл загудел. Отскочив, мы разошлись по кроватям, не решаясь повторить попытку. Не сегодня. Во второй раз низкорослый садист не ограничится предупреждением. Уж это-то мы выучили на своей шкуре. На заступничество Вольдемара надеяться не приходится. Может, меня карлик и не исполосует плетью до состояния свежеосвежеванной тушки, но найдет способ наказать не менее болезненно и вполне может статься, более унизительно.

Положив голову на колени, задумчиво смотрю в блеклые глаза. Вот такие гляделки – кто кого пересмотрит и не моргнет. Проиграв во второй раз, отворачиваю голову и достаю из-под подушки книгу. На глянцевой обложке белозубо скалящийся атлет в развевающейся тунике навис над томно распластавшейся черноволосой герцогиней или маркизой. Открываю наугад. Сто тридцать четвертая страница. Ага. «Его сильные, мужественные руки с легкостью подхватили ее трепещущее тело… нежными поцелуями он снял капельку пота с ее груди… от неземного блаженства герцогиня словно бы воспарила над ложем…»

На глаза навернулись слезы.

Это полная чушь, в жизни так не бывает, но как сильно хочется, чтобы это было правдой и случилась она со мной.

Из коридора доносятся грохот открываемой камеры и голос карлика:

– На выход.

Подойдя к решетке, осторожно выглядываю.

Напротив камеры, находящейся через две от моей в сторону надзирательской половины, стоит карлик.

Через секунду к нему присоединяется парень с длинными волосами, забранными на затылке в конский хвост.

– На колени.

Узник опускается.

Господин Кнут подходит сзади и закрывает глаза повязкой.

Парня начинает колотить мелкая дрожь, зубы различимо клацают. Когда кто-то из пленников идет на кухню или выполнять другие работы по хозяйству, ему глаза не завязывают.

Холодок скользит по позвоночнику, наваливается физически болезненное желание забраться под кровать. Прикусив губу, остаюсь на месте.

– Веди, – поворачивается к Мордовороту карлик.

Петр Евгеньевич опускает руку на плечо паренька и рывком поднимает того на ноги.

– Вперед, – командует он, подгоняя узника легким пинком между лопаток.

– Куда вы меня ведете? – взвизгивает длинноволосый, с трудом сохранив равновесие.

– Куда надо, – басит Мордоворот, ударом по затылку пресекая попытку сорвать повязку.

Парня уводят в направлении, противоположном надзирательской половине. Там затерян тупик с вросшим в камень кольцом, след от которого до сих пор темнеет на моей шее. Может, парень чем-то серьезно провинился? В том же направлении, как мне думается, может находиться и коридор, ведущий к выходу из подземелья. Вернее, к одному из выходов. Служебному. Почему-то мне кажется, что именно там находятся камеры предварительного содержания, где мы провели первые несколько часов после похищения. Хотя вполне может оказаться, что ходы каким-то образом пересекаются и выход один.

Возвращаюсь на кровать. В голове крутится мысль о плане подземелья. Должен же он существовать. Вот бы бросить на него взгляд хоть одним глазком. Интересно, у Вольдемара такой есть?

Не прошло и получаса, вернулся Мордоворот. Один.

– Порядок? – интересуется карлик.

– Все в порядке.

– Ладно. Приглядывай здесь, а я ужином займусь.

– Угу.

Господин Кнут отпер соседнюю камеру и повел Нинку на надзирательскую половину.

Глаза ей завязывать не стали.

Мысленно пожелав подруге держаться, возвращаюсь к чтению.

Перевернув страницу, пытаюсь вспомнить: «Что было на предыдущей?» Не добившись у памяти ответа, бросаю книгу на стул и предаюсь размышлениям.

Как бы вытащить Вольдемара на прогулку за пределы подземелья?

А мысли то и дело возвращаются к уведенному парню. Что-то подсказывает, что здесь кроется разгадка причины нашего похищения. Не в смысле моего, Нинки и Феди, а всех здешних пленников. Как тех, кто находятся сейчас рядом, так и тех, кого уже увели.

Возвращается Нинка, с трудом неся полное ведро и пакет. По красным глазам, опухшим губам и алому рубцу на ноге я догадываюсь, что ей пришлось не только ужин готовить.

Карлик скалится, словно сытый питбультерьер, одной рукой помахивая плетью, второй заталкивая в пасть многоэтажный бутерброд. Вот же урод!

Запивая кашу пересоленным бульоном, как-то очень быстро расправляюсь с ужином. Жаль, здесь не пионерский лагерь, и добавка не полагается. Десерт в виде порезанного дольками апельсина ситуацию не исправляет. Желудок продолжает требовать пищи.

Вздохнув, складываю салфетку в одноразовый стаканчик и поднимаюсь.

Не успеваю я приблизиться к решетке, звучит команда Господина Кнута готовить грязную посуду.

Пройдясь вслед за Нинкой, принимающей стаканы и складывающей их в пакет, карлик бросает Мордовороту:

– Проведи ее на кухню, идет?

– Угу, – немногословно соглашается здоровяк, поправляя автомат.

Терзаемая голодом, снедаемая беспокойством, причину которого я не могу понять, меряю камеру шагами. От решетки до стены. Туда восемь шагов, обратно тоже восемь.

Лицо горит, руки сами собой сжимаются в кулаки…

Что это со мной? Может, жар?

Приложив ладонь, не чувствую повышенной температуры.

Да и озноба нет.

Может, это сказывается стресс. Начало немного отпускать, вот и бросило в жар.

Возвращается Нинка.

Грохочет, закрываясь, дверь.

Мордоворот прохаживается вдоль камер, наблюдая за узниками.

Ничего не сказав, направляется к караулке.

Сев на кровать, пристраиваю на колени резиновую голову.

Создать подобное может только больная психика.

И мне жизненно важно подобрать к ней ключик. Чтобы понять психа, нужно самому стать ненормальным. Недаром же большинство хороших психиатров заканчивают карьеру клиентами своих более молодых коллег.

– Что скажешь?

Голова молчит, в выпученных глазах застыл страх.

– Молчишь?

Она не спорит.

– Ну, молчи, – говорю я, положив голову на стол.

Таких «романтичных» подарков мне раньше не делали. И как бы хотелось, чтобы это не стало традицией.

Опустившись на кровать, ложусь на спину, стараясь не давить на раны.

Терпимо.

Прикрываю глаза.

Воспоминания, словно получив сигнал, хлынули волной.

Прикосновение крысы к ноге, вкус и тошнотворный запах Вольдемара на губах, рассекающие кожу и плоть удары плети, изумрудные глаза медсестры…

Открыв глаза, пытаюсь отогнать видения.

Они послушно отступают, но лишь затем, чтобы уступить место другим, тоже неприятным.

Подкашивающиеся ноги, перехватывающий горло ошейник, высасывающая жизнь изнутри жажда…

– Всем спать! – приказывает Господин Кнут, поворачивая выключатель. Лампочки тускнеют. Подземелье переходит на ночной режим.

Засыпая, вспоминаю об уведенном парне и отмечаю, что он так и не вернулся. Может, завтра…

Завтра наступило как-то в один миг. Вроде бы только прикрыла слипающиеся глаза, и вот уже у решетки стоит, недовольно кривя рот, карлик.

– Пошли…

– Куда? – бледнею я. Передник из кожзаменителя, ботфорты и похабная улыбка рождают дурное предчувствие.

– Работать будешь, – произносит он, сопровождая сказанное похабными жестами. – А ты, смотрю, тертая девка. Споро пристроилась.

Молча запахиваю халат и замираю у двери.

Щелкает замок.

– За мной.

Проходя мимо камеры, из которой вчера увели парня, бросаю украдкой взгляд. Постель пуста, в камере никого. Длинноволосый юноша не вернулся.

Проводив меня на надзирательскую половину, надсмотрщик указывает на пару дверей по правую руку, сразу за первым перекрестком.

– Заходи.

Похолодев, делаю шаг.

– Не сюда, в следующую. Сортиры сегодня мыть тебе не придется. Хотя идея замечательная.

Ведущий вправо коридор закруглен, поэтому рассмотреть, куда он ведет, не удается. Однако заканчивающиеся в паре десятков шагов ковролин и ковровое покрытие стен, отпечаток грязного сапога – все это, сложившись воедино, дает возможность предположить, что за поворотом находится путь наружу, за пределы подземелья. На волю. Наверняка более короткий, чем тот, которым доставляют новичков.

Открыв правую из дверей, осторожно ступаю на покрытый кафельной плиткой пол. Сразу ощущаются более низкая температура – градусов 15 от силы – и повышенная влажность.

Обстановка говорит сама за себя. Стоящие в ряд стиральные машинки. Пара гладильных досок, какой-то непонятный агрегат устрашающей конструкции, ряд железных шкафов. Большой бельевой ящик. Рядом стеклянные двери душевых кабинок. Сквозь приоткрытую дверь в дальнем углу виднеются деревянные лавки сауны.

– Твоя задача следующая, – произносит карлик, позевывая, – загрузишь грязное белье в машинку. Сколько чего сыпать разберешься?

– Да. А где…

– В нижнем ящике.

– Этом? – уточняю, указав на ближайший шкаф.

– Да. Поставишь на быструю стирку. Это немногим больше получаса. Пока будет работать машинка, ты вымоешь здесь стены и полы. Все, что нужно, – в том же шкафу, ящиком выше. Ясно?

– Да, Господин Кнут.

– Приступай. И чтобы сияло так, как мое хозяйство в банный день.

Карлик уходит, и я принимаюсь доставать из бельевого ящика халаты. Следы крови на них однозначно указывают, на чьих плечах они носились. Загружая стиральную машину, стараюсь время от времени незаметно бросать взгляд на дверь. Интересно, за мной наблюдают? Или индекс доверия ко мне после вчерашнего посещения Вольдемара вырос?

Выставив время и режим стирки, нажимаю кнопку.

С урчанием наполняются водой емкости.

Прикрыв опустевший бельевой ящик, принимаюсь за уборку.

Плохо поставленная стиральная машинка гудит на высоких оборотах и подпрыгивает, словно необъезженная лошадь под наездником.

В очередной раз посмотрев на дверь, от неожиданности роняю тряпку.

В дверном проеме замерло нечто в саване.

Сглотнув, я справляюсь с первоначальным испугом и облегченно вздыхаю.

Вот уж воистину призрак. Только не то привидение, которыми славны готические романы и замки доброй старой Англии – хотя что там доброго и хорошего в объятой братоубийственной войной стране? – а один из плюгавых спутников Великой Екатерины. Он, видимо, решил попариться в сауне, вот и завернулся в простыню.

«Или все хуже, и он тут по мое тело…» – холодеет в груди.

Некоторое время продолжая таращиться на меня, Призрак шевелит губами.

Терпеливо жду распоряжений. Сердце заходится в истеричной пульсации.

Так и не сказав ни слова, он вошел, повесил простыню на крючок, продемонстрировав бледное тело с расплывшимися татуировками на спине, и открыл дверь в душевую кабинку.

Стыдливо отвернувшись, я с яростью набрасываюсь на зазоры между плитками. Набившаяся туда грязь никак не желает вымываться.

Застучали по стеклу струи душа. Завыл Призрак. Или этот вой у него песней зовется?

Не удержавшись, посмотрела на моющегося мужика.

Прижавшись тощими ягодицами к стеклу двери, он азартно выводит ими восьмерки, одновременно мыля голову.

Сцены в душе из американских триллеров, которые так полюбились после «Психо», производят более слабое впечатление. Мне бы огромный нож в руки для полноты картины. И Призрак у меня завизжит круче, чем Джимми Ли Кертис в лучшей роли.

Взвыв особо громко, стиральная машина замерла. Мелодично тренькнула, оповестив об удачном выполнении заданной программы.

Решив, что чище пол уже не станет, я полощу тряпку и убираю ее на место.

«А что делать с бельем?»

Покосившись на моющегося Призрака, осторожно выглядываю в коридор.

Привалившись к стене, гладит черепашку Вольдемар. Фрак тот же, пятна грязи на нем – те же, а вот на ногах тапочки. Малиново-красные, с кроличьими ушками и блестящими бусинками-глазками. И на голове ночной колпак.

– Здравствуй, – старясь изо всех сил выглядеть обрадованной, произношу я. А у самой комок к горлу подступил.

Парень косится на меня и буркает:

– Смотрела на него?

– На кого? – не понимаю я.

– На него, – кивает наследничек в направлении душевой кабинки.

– Нет. Я полы драила.

– А почему?

– Мне карлик приказал.

– Кнут приказал тебе не смотреть?

Отметив это «Кнут», поясняю:

– Нет. Господин Кнут приказал мне вымыть полы. А смотреть самой не хотелось.

– Почему? – опустив черепашку в карман, Вольдемар сует палец в нос и принимается что-то там увлеченно выискивать.

– Просто неинтересно.

– А…

Парень молчит, стреляя глазами в разошедшиеся полы халата.

– Знаешь, – произношу я, слегка повернувшись и подавшись вперед, чтобы сделать открывающуюся картину более соблазнительной, – а я о тебе думала.

– Правда?

– Да, Вольдемар. Вспоминала…

– Я тоже.

– Надеюсь, – я несколько игриво повожу бровями, – это были приятные воспоминания.

В ответ ни слова.

Шум воды за спиной смолк.

Оглянувшись, я заметила, что дверь душевой кабинки открывается. В облаке пара мелькнуло лицо Призрака.

Сделав два шага вперед, я отхожу с прохода и замираю.

Вольдемар переводит взгляд с меня в глубь банно-прачечного комплекса и кривится.

Завернутый в простыню Призрак неспешно следует мимо, оставляя за собой мокрые следы.

Сглотнув, я прикасаюсь к рукаву Вольдемара.

– Как ты думаешь, вдвоем мы поместимся в душевой?

– Зачем?

– Не для того, чтобы помыться, – прозрачно намекаю я.

– Кому мыться?

Стараясь не выказывать раздражения, шепчу, стараясь дышать грудью. Мне бы Нинкины формы, точно не устоял бы…

– Я сниму халат… вода и гель сделают кожу упругой и скользкой.

– А потом? – В глазах Вольдемара зажигается интерес.

– Потом я буду медленно танцевать под струями воды, а ты касаться меня… везде. Хочешь?

– Да. А потом? – Глазки блестят, рука скользит по ширинке.

– Ты тоже войдешь в кабинку.

– Но тогда я весь намокну.

– Значит, я сперва сниму с тебя одежду…

– Нет! – резко отвечает парень, сбросив мою руку, поглаживающую ворот фрака.

Несколько обескураженная подобным переходом из одного настроения к другому, я решаю вернуться к тому моменту, который ему нравился.

– Хорошо. Тебе не нужно раздеваться.

– Да, не буду. Не хочу. Не буду раздеваться.

– Как пожелаешь. Так ты хочешь увидеть, как я буду танцевать для тебя в душе?

– Да. А потом?

– А чего бы ты, Вольдемар, хотел?

– Потрогать.

– О, это будет так приятно, – имитируя возбуждение, говорю с придыханием.

– А потом хочу, чтобы мы сделали это, – облизывается парень.

– Я тоже, – вру, душа чувства. Мерзко, тошно, но необходимо. Я прекрасно осознаю, что ради выживания мне придется совершить множество пакостных поступков, но выбора нет.

– Начинай.

Если сейчас вернется проверять работу карлик…

Но, снявши голову, по волосам не плачут.

Впрочем, с заданием я справилась. Полы вымыты, белье постирано. А за потакание капризам «наследного принца» он не решится открыто наказывать.

Решившись, возвращаюсь в помещение банно-прачечного комплекса.

Вольдемар следует за мной. Глаза блестят, на подбородке собирается слюна.

Навыков стриптиза у меня нет, да и на танцы в детстве я не ходила. Три года занималась в музыкальной школе по классу фортепиано, но сейчас это мало пригодится.

В голове удручающе пусто, все мысли разом куда-то разлетелись.

Повернувшись к Вольдемару спиной, бросаю на него взгляд через одно плечо, затем через второе. Взъерошив волосы, покачиваю бедрами. Подозреваю, что в фильмах это выглядит куда как эротичнее. Ну, так и зритель у меня неискушенный. Смотрит. Глазки блестят, рука в расстегнутой ширинке в непрерывном движении.

Не отводя от парня взгляда, оголяю плечо, вытянув губы, целую.

Шаг вперед. Очередь второго плеча.

Еще шаг.

Я уже у самой кабинки.

Смотрит, то и дело облизывая губы.

Приоткрыв дверь из толстого стекла, прижимаюсь к торцу. Отбросив полу халата, трусь об нее коленом.

– Продолжать? – томно выдыхаю я.

– Да.

Забравшись в кабину, прикрываю дверь. По направляющим она движется туго, и мне приходится прилагать усилия. Вот так заклинит, сломается кран, когда вода бежит, и все. Аквариум в духе творчества Вольдемара готов.

Под ногами мокро и холодно. Очень быстро остыло. На стекле клочья пены.

Прижавшись телом к двери, посылаю воздушный поцелуй.

Смотрит, облизывается.

Извиваясь по мере сил, все сильнее и сильнее распахиваю халат. Вот уже напрягшиеся соски скользят по стеклу, подавшись вперед, расплющиваю их. Обнажился живот, треугольник волос ниже.

Буквально влипнув в стекло, глажу влажную поверхность ладонями. Опускаю руки, халат соскальзывает на пол.

Приоткрыв дверь, ногой выбрасываю его из кабинки.

– Нравится?

– Дальше.

Вольдемар делает шаг ко мне.

Навалившись на ручку, закрываю дверь. Пускаю воду.

Холодные струи бьют в спину.

Выпучив глаза и до боли сжав кулаки, сдерживаю крик и инстинктивное желание выскочить прочь.

Постепенно вода становится теплее.

Тугие струи бьют в затылок, обрушиваются на плечи.

Глажу волосы, заставляя их струиться то по лицу, то по плечам. Вторая рука тем временем скользит по груди, сжимает один холмик, потом второй, скользит ниже.

Вольдемар подходит вплотную и, прижавшись носом к стеклу, смотрит. По подбородку стекает и капает на пол слюна.

Взяв флакон с гелем, немного выжимаю на ладонь, тру голову.

– О, – застонав, касаюсь пальцем стекла в том месте, где об него расплющен нос парня.

Вода все горячее, еще немного, и польется кипяток. А регулятора не видно. Вероятно, установлен автомат.

Закрыв воду, тяну в сторону дверь.

Парень подается назад.

Холодный воздух подземелья касается кожи, она вмиг покрывается пупырышками.

Спрашиваю:

– Продолжать?

– Да.

Опускаюсь перед ним на колени.

Вольдемар с силой сжимает грудь, тянет вверх, заставляя встать.

Подаюсь к нему, но не прикасаюсь.

Второй рукой парень лезет между ног.

Не сопротивляясь, глажу его бедра, забираюсь под фрак.

Проведя языком вдоль ключицы, Вольдемар кусает кожу на плече.

Терпя боль, пробую расстегнуть пуговицу на рубашке. Он бешено орет и машет руками. От оплеух голова болтается из стороны в сторону.

– Не смей, слышь, никогда не смей делать этого!

– Как скажешь, – поспешно киваю я, не понимая происходящего. «Чего не делать?» – Прости, прости…

– Не будешь?

– Нет.

Успокоившись, Вольдемар расстегивает ширинку и произносит:

– Можешь достать.

«Ну, спасибо», – мелькает мысль. В ней столько горького сарказма, что горло перехватывает от жалости к себе.

Зубы впиваются в грудь.

Ору от боли.

– О… – стонет Вольдемар, возбуждаясь прямо на глазах. Ладонь ощущает толчки.

Слизнув кровь с ранки, парень целует ее.

– Да, да, – шепчу я, с трудом сдерживая слезы. Противно, сил нет.

Прикусив сосок, Вольдемар сжимает зубы и треплет его, словно щенок резиновую игрушку.

Вою от нестерпимой боли.

Схватив меня за голову, парень с силой толкает вниз.

Падаю на колени. Словно раскаленная игла пронзает тело.

От смрада перехватывает дыхание.

Пальцы сжимаются на волосах, безжалостно выдирая их.

– Ты хочешь? – визжит он.

– Да-а…

Оборвав реплику, горячее тело врывается в меня.

Зажмуриваюсь.

Толчок.

Задерживаю дыхание.

Еще толчок.

Пытаюсь отстраниться, но Вольдемар, задрожав, с силой подается вперед.

Затылок бьется о стекло. В глазах темнеет…

Уже в следующее мгновение парень отталкивает меня и принимается отряхивать с ладоней вырванные волосы.

Повалившись на бок, захожусь кашлем. Перед глазами кружатся в хороводе разноцветные светлячки. По щекам катятся слезы, к губам прилипло слизкое нечто. Вытираюсь ладонью.

– Браво, – раздается от двери.

Кровь приливает к щекам.

Я поднимаю полные слез глаза на звук.

Все плывет перед взором, но низкую фигуру трудно спутать с кем-то. Есть у этого мелкого гада умение появляться в самый неподходящий момент.

– Чего тебе надо? – поспешно застегивая ширинку, интересуется Вольдемар.

– Ничего. Думал проверить, как тут дела, а тут вот какие дела. Оставили кота сметану стеречь.

Дотянувшись до халата, надеваю его.

– Пошли, – приказывает Вольдемар.

Послушно следую за ним. Уши и щеки пылают так, что, кажется, еще немного, и кровь брызнет из пор струйками пара.

Посторонившись, карлик провожает нас насмешливым взглядом.

В комнате Вольдемар первым делом спрашивает:

– Хочешь мою черепашку посмотреть?

– Конечно, – отвечаю, а самой хочется забиться в самый темный угол этого жестокого мира и сдохнуть.

Достав из кармана мученицу, парень протягивает ее мне.

– Ночью меня посетила муза вдохновения.

На панцире выжжена болотная кочка, окруженная редкими побегами молодого камыша. В центре этой кочки сидит жаба с некоторыми чертами женщины. Вполне себе человеческие груди четвертого размера, красивые глаза, отчего-то косички с бантиками, остальное лягушачье. И вот это нереальное создание держит в пасти оторванную человеческую руку с зажатым в пальцах луком. Стрела торчит из жабьей ляжки.

– Нравится? – не выдерживает Вольдемар. Его творческая натура жаждет оваций.

Спохватившись, я часто киваю. Китайский болванчик и только.

– Да. Я просто потрясена. Это так… так талантливо.

– Правда?

– Несомненно, Вольдемар.

– Это я сделал, – излишне поясняет парень.

– Даже на миг не усомнилась. Здесь виден настоящий талант, больше такое никому не под силу.

Довольно ухмыляясь, Вольдемар бросает черепашку в аквариум и растягивается на кровати.

Опустившись на ковер у его ног, терпеливо жду.

Жду минуту, пять, десять…

Наконец храп показывает, что ожидание грозит растянуться надолго.

Возникает искушение поискать карту подземелья, но риск слишком велик, и я остаюсь на месте. Вариант слежки отклонять не стоит, нет ко мне еще доверия, особенно учитывая происшедшее в Санатории. Это Екатеринин сынок не силен в напряжении извилин, а вот Господин Кнут далеко не так прост.

Пытаюсь осмыслить, что вызвало припадок злости Вольдемара возле душевой кабинки, но на ум приходит только предположение, что он скрывает тело от посторонних взглядов. Возникает вопрос: «Почему?»

Обезображен? Ожег или…

Может он болен какой-нибудь болезнью?

Холодею… Если он заразит меня, я такого позора не переживу.

За что мне все это?

По щекам катятся слезы.

Выплакавшись, вытираюсь рукавом.

Вольдемар продолжает храпеть.

Повторяя, что должна выжить во чтобы то ни стало, собираюсь с духом.

Решимость бороться за жизнь и свободу крепнет.

«Я выберусь», – обещаю сама себе.

Потянувшись, Вольдемар зевнул и поднял голову.

– Сидишь?

– Сижу.

– Вставала? – интересуется парень, тараща глаза.

– Нет. Как села, так и сидела, любовалась тобой.

– А я уже есть хочу.

– Давай приготовлю, – вызываюсь я.

– Ладно, сходи на кухню. Хочу котлет и молока с медом.

– Котлет?

– Да. В красной кастрюле, – поясняет парень. – Пять… нет, шесть штук принеси.

– Хорошо.

На кухне одна из узниц варит в большой кастрюле овощное рагу, а во второй внушительного размера кусок мяса. На стуле у серванта Призрак цедит вино.

– Ты почему здесь? – напрягается он. – Одна?

– Одна. Вольдемар велел принести котлет и молока с медом.

– Бери.

Достав из холодильника красную кастрюлю, аккуратно перекладываю на тарелку шесть котлет.

– Можно в микроволновой печи разогреть?

– Можно, – кивает приближенный к Старухе мужик, чему-то улыбаясь.

Пока греются котлеты, убираю кастрюлю и достаю пакет молока. Наполняю кружку.

– Извините, – вновь обращаюсь я к Призраку, – за беспокойство…

Узница косится на меня, но ничего не говорит.

– Вольдемару молоко греть нужно?

– Грей. А то простынет еще, болезный.

Остановив процесс разогрева в микроволновой печке, попробую котлеты – горячие, ставлю греться молоко.

– И еще один вопрос, простите, а где мед?

– На холодильнике.

Достав полупустую банку, обнаруживаю в ней ложку, которой и зачерпываю золотистого, густого пчелиного нектара.

– Столько хватит? – уточняю я.

– Хватит.

Достав подогретое молоко, опускаю в него ложку с медом и старательно размешиваю, стараясь, чтобы он растворился полностью, без осадка на дне.

Призрак Великой Екатерины внимательно наблюдает за мной, словно ожидая, что я попытаюсь отравить наследника, сыпанув стрихнина.

Отрезав ломоть хлеба и пристроив на тарелке с котлетами вилку, спешу к Вольдемару.

Он сидит перед мольбертом и резкими мазками превращает покрытое ровным голубым цветом полотно в озерную гладь. По поверхности бегут волны, в толще виднеются клубки водорослей и размытые силуэты стремительно плывущих рыб.

Поставив угощение на стол, замираю рядом.

– Прошу, угощайся.

Отложив кисточку, Вольдемар принюхивается.

– Котлеты.

– Из красной кастрюли, – подтверждаю я.

– И молоко.

– С медом, Вольдемар. Все, как ты хотел.

Взяв котлету пальцами, парень засовывает ее в рот. Несколько кусочков падают на пол, но он на это внимания не обращает.

– Горячие, – кривится старухин сынок, но тотчас сует в рот вторую.

– Давай подую – остужу.

Проигнорировав предложение, Вольдемар берет кружку молока.

– Мало меда. Нужно было ложку полную положить.

– Я клала полную. Сходить, добавить?

– Нет.

Доев котлеты и выпив молоко, Вольдемар возвращается к мольберту.

– Я отнесу?

– Не отвлекай! – отмахивается парень, задумчиво жуя губу. – Я творю!

Взяв тарелку и кружку, тихо выхожу из комнаты.

На кухне дежурная повариха, ойкая и то и дело дуя на пальцы, рвет горячий ломоть мяса на куски. Готовит порции пленникам.

Поставив посуду в рукомойник, я только облизываюсь и спешу обратно.

Призрак, привычно затаившийся со стаканом вина в руке, провожает меня взглядом.

Сегодня я останусь без обеда. Не пролететь бы с ужином.

Творческий порыв Вольдемара прошел, и он, перебрасывая из руки в руку человеческую голову с выпученными глазами и высунутым языком, прохаживается у аквариума. Голова женская, с длинными светлыми волосами и золотыми сережками в ушах. Наверное, пара той, что хранится у меня в камере. Этакие Барби и Кен по-вольдемаровски.

– Сними, – кивает на халат наследник Великой Екатерины.

Раздеваюсь.

– Ложись.

Выполняю приказ. Без вопросов и с демонстративной готовностью.

Привязав шелковыми полосками руки и ноги, Вольдемар тычет муляжом отрубленной головы мне между ног и довольно хихикает.

Подыгрывая ему, постанываю и извиваюсь. А саму передергивает от отвращения. Я понимаю, что это всего лишь резина, но уж очень натуралистично выглядит.

Продолжая орудовать муляжом, Вольдемар кусает за бедро, за живот. Свободной рукой тянется к ширинке.

Зубы прокусывают кожу на груди, добавляя к незажившим ранам свежие.

Вою от боли.

– Да, да, да, – хрипит парень, заглядывая мне в лицо. Слюна падает на грудь, на подбородок. – Тебе хорошо?

– О, да! – кричу я, изображая высшую точку удовольствия.

Проворно, словно гигантский паук с четырьмя конечностями, Вольдемар забирается на меня и лезет вперед.

В нос шибает резкий запах немытого тела.

Толчок в щеку, в нос… – так и глаз может выбить – наконец попадает.

Ноздри щекочет густая поросль.

– О! – выдыхает парень. – О-о-о!

Судорожный рывок, и тело опускается на лицо всей тяжестью.

Сейчас бы сигаретку… перебить мерзкий привкус.

Завозился, сполз, растянулся рядом.

– Тебе было хорошо? – смотря прямо в глаза, спрашивает Вольдемар.

– Так хорошо мне еще никогда не было, – произношу я то, что он хочет услышать.

– Я тебя люблю.

Едва не поперхнувшись, я сумела выдавить:

– Я тоже.

– Я скажу маме, чтобы ты жила у меня. Здесь.

– Это было бы замечательно, мы могли бы в любое время… – замолчав, я даю ему время возвести песочный замок. И добавляю, изображая полную дуру: – А то этот ужасный карлик так смотрит на меня… А я хочу только тебя.

– Я рад.

– Вот бы твоя мама совсем его прогнала.

– Кого?

– Карлика, – поясняю я, ломая голову над тем, как бы выведать у Вольдемара причину пребывания здесь. Не в смысле в его кровати, а в подземелье. Зачем Старухе и иже с ней пленники? Зачем они похищают людей и что с ними, в смысле с нами, делают?

– Нельзя. Он преданный человек, – явно не своими словами произносит парень, ковыряя пальцем в носу. – Не бойся его. Ты теперь моя, и он не тронет тебя.

– А если… он так смотрел.

– Маму все боятся.

Нисколько не сомневаюсь.

16. Тайна похищений

Два дня канули в вечность без результата, не приблизив к свободе ни на шаг.

После завтрака меня отводят к Вольдемару. Ловлю злые взгляды некоторых собратьев по несчастью. Плевать! Они думают, что я ищу легкие пути, но избранная мною стезя куда как тернистее, вот только и шанс на спасение выше. Это как у той лягушки, что упала в крынку с молоком.

Не сдамся.

Дойду.

Сцепив зубы, до крови прикусив губы, терпя унижение и боль, глотая едкие, как кислота, слезы.

Выживу вопреки всему.

Превозмогу страх, стерплю презрение, вынесу боль…

Снова и снова оказываюсь в кровати. Руки и ноги намертво прикручены к каркасу кровати, кровоточат укусы на груди и плечах… и толчки Вольдемара в глубь желудка – наружу. Слава богу, продолжается это недолго. А затем наступает очередь петь дифирамбы его таланту.

Время от времени я забрасываю пробные шары, проверяя, насколько мое положение отличается от статуса остальных узников. Выходит – не очень. Сцепив зубы, борюсь с отчаянием.

Поднявшись с постели, замечаю, что старухин сынок смотрит на меня. А скорее даже таращится.

Потягиваюсь.

– Мне бы загореть немного, – оглаживая бедра, бормочу я.

– Так лучше.

Встав с кровати, парень лезет в аквариум за черепашкой.

Скрыв за улыбкой злость, пытаюсь придумать другой повод выманить Вольдемара на прогулку. Главное – выбраться из катакомб, а там убегу. Даже если придется пешком домой идти. Без всяких «если», на волшебника в голубом вертолете я не рассчитываю. Придется ползти – доползу.

На следующий день, после очередного минутного сеанса любви, я набираюсь смелости и интересуюсь:

– Вольдемар, а зачем мы здесь?

– Давай следующий раз привяжу тебя к столу, – после непродолжительных раздумий предлагает парень.

– Да нет. Зачем вы нас здесь держите?

– Кого нас?

– Пленников, – осторожно произношу я.

– А где нужно держать? – позевывая, вопрошает Вольдемар.

– Не знаю… А зачем? Для чего мы вам нужны?

– Тебе не нравится?

– Нет-нет! Что ты! Мне с тобой очень хорошо. Мне никогда не было так хорошо. Ты такой хороший, добрый, талантливый.

– Ты правда так думаешь? – В светло-голубых глазах разгорается огонек интереса.

– Да.

– Я талантливый?

– Конечно, Вольдемар. Твои картины такие же красивые и… и гениальные… как те, что висят в Третьяковке. Когда-нибудь на «Сотбис» их будут продавать за сотни тысяч долларов, да даже за миллионы долларов! – восклицаю, широко разведя руки.

– Мама тоже говорит, что я одаренный, творческий ребенок.

– Точно. Очень-очень одаренный.

Парень задумался: по губам блуждает улыбка, а в глазах сияют отблески будущего величия.

Я терпеливо жду. А потом игриво глажу его колено ножкой.

– Ну… так расскажи мне.

– А?

– Ты обещал рассказать, зачем вам пленники.

– Для космических кораблей.

– Что? – Я неуверенно улыбаюсь. Это прозвучало как шутка, но не похоже, чтобы Вольдемар шутил. Он вообще с юмором не ладит. – Каких кораблей?

– Космических. Ну, знаешь, как в «Звездных войнах».

– Вольдемар, ты меня разыгрываешь? – Я надула губы, надеясь добиться признания в розыгрыше.

– А? – хлопает ресницами парень. А в ледяной синеве глаз полный штиль, ни отблеска мысли, ни искорки смеха.

– Ты шутишь?

– Нет.

– А зачем на звездные корабли пленники?

– Дело в том, что нашим друзьям из космоса нужны водители на эти корабли.

– В смысле пилоты?

– Ага. Пилоты.

– Ты шутишь? – как заведенная повторяю я. Все жду, что он засмеется, довольный удачным розыгрышем.

– Нет.

Лицо равнодушно отстраненное, несколько даже скучающее.

– Инопланетян не бывает! – категорично заявляю я.

– Бывает.

– Нет.

– Да! – рассердился он. – Их мало, и поэтому, для того чтобы летать по небу, им нужны люди. Они пробовали дать вести корабль собакам, но те не смогли. Они все время поворачивают к Луне.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Они тебе сказали?

– Нет, – поник Вольдемар. – Со мной они не разговаривают.

– Почему?

– Не знаю. Они очень заняты. Наверно. Но я видел их. Одного.

– И какой он? – невольно заинтересовалась я. – Расскажи, Вольдемар.

Парень задумался, поковырялся ногтем в ухе и, наконец, выдал:

– Большой.

– Как Мордоворот?

– Какой мордоворот?

– Петр Евгеньевич, что постоянно с карликом камеры охраняет.

– Не… Петр Евгеньевич здоровый, но тот другой.

– Что, значит, другой? – настойчиво расспрашиваю я. – Вольдемар, расскажи. Или нарисуй!

Эта мысль показалась на удивление здравой.

– Нарисовать? – хмурит брови парень.

– Нарисуй, – подтверждаю я, тут же подслащивая пилюлю, – ведь ты так красиво рисуешь.

– Ну…

– И мне очень хотелось бы увидеть гения в деле.

– Гения?

– Гения, – подтвердила я без колебания. В случае с Вольдемаром маслом кашу не испортить. Еще и сахарка побольше не повредит. – Со времени Да Винчи таких талантов не было. Разве что Ван Гог, но… у тебя все еще впереди.

«И ухо себе отрежешь… – мысленно продолжаю я, – хорошо бы, чтобы вместе с головой».

Лицо Вольдемара принимает идиотское мечтательное выражение. По подбородку течет слюна.

Пока он нежится в лучах воображаемой славы, я вытаскиваю из-под подушки альбом и беру со стола коробку разноцветных карандашей.

Недоуменно посмотрев на протянутые предметы, парень несколько раз по-коровьи моргает, затем берет огрызок черного карандаша и принимается резкими взмахами покрывать лист короткими штрихами.

Постепенно вырисовывается облик инопланетянина, весьма похожего на беременный мухомор. Не знаю почему, но именно такое сравнение первым пришло на ум. Длинное тело с огромным «пивным» животом совершенно лишено плеч, приплюснутая по высоте голова скрывается под широкополой шляпой, или, может быть, шлемом скафандра. Ноги короткие, не больше пятой части от роста. Широкий, как у жабы, рот беззуб, ноздри – три расположенные треугольником дырочки на шаровидном вздутии носа, глаза узкие, сильно раскосые. Растительности не видно.

– Ну как? – интересуется Вольдемар, отложив карандаш и бросив на рисунок оценивающий взгляд.

– Красавчик, – выдавливаю я, таращась. Неужели Вольдемар не врет? Мозг отказывается верить, но чувство странное, двойственное – появись сейчас такой вот инопланетянин из дверей, удивления особого не будет.

– А что эти инопланетяне делают с пленниками?

– Используют, – просто ответил Вольдемар.

– Как? – побледнев, уточнила я.

– Как пилотов. Я же говорил. Они сами управлять кораблем не могут, рук-то у них нет. Вот и пользуются услугами людей.

– А вы, стало быть, этих самых людей им поставляете?

– Вроде как. Они с человеком летят на их землю, там меняют товары и возвращаются сюда за новым. Потом берут следующего человека и снова летят.

– И долго летят?

– Не знаю точно, где-то месяц или больше, – задумчиво тянет Вольдемар.

– А что со старым пилотом? – настойчиво допытываюсь, уясняя важные для себя вопросы.

– Ничего. Заплатили – и все, проваливай.

– Все? – недоверчиво переспросила я.

– А что еще?

– А если он все расскажет?

– Зачем?

– Ну, не знаю…

Вольдемару эта тема наскучила, и он, позевывая, спросил:

– А хочешь, я тебе новую черепашку покажу?

Есть ситуации, в которых ответ очевиден.

– Очень хочу!

Наследничек Великой Екатерины вылавливает из аквариума очередное обреченное пресмыкающееся и протягивает мне.

По рукам течет.

Женское лицо занимает весь панцирь, и на первый взгляд оно просто миловидно, лишь присмотревшись, я обнаруживаю, что каждый из зубов, виднеющихся сквозь широко разведенные в улыбке губы, является черепом.

– Великолепно, Вольдемар! Ты удивляешь каждый раз все сильнее и сильнее.

– Правда?

– Абсолютная. Мне трудно даже представить, как далеко простираются границы твоего таланта.

Пресмыкающееся отправляется в аквариум, Вольдемар – к мольберту, а я – к себе в камеру. Обещание, что я буду ночевать в его комнате, так и осталось обещанием.

Заскочив на кухню, я хватаю пару холодных картофелин и огурец. Мяса не видно, а брать из холодильника страшно.

Жуя, в очередной раз пытаюсь разобраться, насколько рассказ моего невольного любовника может соответствовать истине.

Не верю. Но поставить жизнь на это не могу. Все же поселился в глубине сознания червячок сомнения. Хотя признать существование инопланетян – все равно что признаться в собственном сумасшествии.

Как бы там ни было, но отступать я не намерена. Если даже Вольдемар не соврал и нас действительно используют в качестве пилотов на космическом корабле инопланетян, не верю в радужные перспективы богатства и свободы. Даже в этом случае маловероятно, что инопланетяне просто отпустят человека, знающего про них. Ну, не верю, и все. А значит, главной и единственной целью по-прежнему должна оставаться свобода.

– Явилась? – скривился Господин Кнут, продолжая ласкать рукоять плети.

– Да.

– Откроешь? – поворачивается он к напарнику, на лице написано острое нежелание подниматься с кресла.

Мордоворот кивает.

Шагая за ним, бросаю быстрый взгляд в камеру, которая находится через две от моей в сторону надзирательской половины.

Никого. Еще недавно в ней держали парня. Просто парня. Я даже имени его не знаю. Потом увели, и все. Где он, что с ним? Хотелось бы верить, что сейчас он не бьется, к примеру, на потеху зрителям в смертельной схватке с таким же несчастным, а стоит за штурвалом космического корабля, в иллюминаторах мелькают звезды, а впереди его ждет возвращение на Землю и куча денег.

17. Сон на новом месте

Прошло почти две недели. Большую часть времени я проводила с Вольдемаром. Преимущественно удовлетворяя его эго, что не слишком сложно, любую лесть он заглатывает, как оголодавший окунь живца – не пережевывая, а вот удовлетворение похоти занимает от силы десять минут на все про все, но вот стоит как физически, так и морально куда как больше.

Ко мне привыкли, и я начала отлучаться без присмотра Вольдемара. То воды ему с кухни принести, то в туалет сбегать. Без сопровождения возвращалась в камеру. Несколько последних ночей я провела в комнате парня, пристроившись на коврике. Не очень удобно, но для плана важно. Правда, когда оставалась на ночь в его спальне, он надевал на меня наручники, защелкнув второй браслет на ножке шкафа, который и с рычагом не приподнимешь.

– Зачем? – растерянно улыбнулась я, когда стальные браслеты обхватили кисть в первый раз.

– Так положено.

– Но, Вольдемар, я ведь…

– Правила. Нужно их выполнять.

– Хорошо, Вольдемар.

– Ты не сердишься? – спросил он. Я вознамерилась было нахмурить брови… хорошо не успела. – А то, кому не нравится выполнять правила – тот враг. Так мама говорит.

– Не сержусь, – улыбнулась я. Само существование такого правила говорит о наличии прецедента. Не от Вольдемара сбегали, как мне думается. Интересно, повезло ей или…

– Конечно.

Правило по-прежнему действует.

Вольдемар, убрав связку ключей в карман, растягивается на кровати. Зарывшись в ворох одеял, сладко вздыхает и распоряжается:

– Пой колыбельную.

– Какую?

– Любую.

– Но, Вольдемар, я не знаю…

– Сочини.

– Но…

– Я жду. – В голосе прорезались капризные и какие-то злые нотки.

Вздохнув, прочистила горло и затянула блеющим голоском:

– Спят усталые игрушки, Вольдемары и подушки тоже храпят, баюшки-баю.

– А говорила – не знаешь. Хорошо получается. Пой дальше.

И я запела.

Несу все, что на ум приходит. А в усталую голову лезет преимущественно откровенная ерунда.

Но подействовало. Вольдемар захрапел.

А вот мне под его аккомпанемент не удается заснуть до самого утра.

Наконец усталость взяла верх над пронизывающим до костей холодом, над проникающим до мозга мерзким звуком.

Но стоило мозгу погрузиться в объятия Морфея, как я оказываюсь над собой.

Смотрю под ноги, вижу прикованное наручниками к ножке шкафа тело, зябко кутающееся в замызганный халат. На выглядывающей коленке темнеет синяк, на шее следы зубов, ухо красное, припухшее, на скуле ссадина. На мертвенно-бледном лице следов косметики нет, лишь темнеют набрякшие под глазами мешки.

Медленно, словно двигаясь в толще воды, поворачиваюсь.

На кровати похрапывает Вольдемар. Вольготно развалившись, укрывшись толстым одеялом.

Одним движением перемещаюсь к изголовью.

– Скотина, – бросаю я, плюнув в ненавистное лицо. Слюна на половине пути превратилась в облачко пара, бесследно растаявшее в воздухе. Но на сердце полегчало.

Какая-то сила, словно необоримый поток ветра, несет меня к двери.

Невольно зажмуриваюсь в ожидании неизбежного столкновения.

Чпок!

Невидимые пальцы дергают за волосы.

Открыв глаза, обнаруживаю, что благополучно выбралась из комнаты. За спиной осталась закрытая дверь.

Чувство нереальности происходящего, промелькнув, оставляет после себя привкус горечи.

Я делаю шаг вперед, но остаюсь на месте.

Еще шаг. Ковер под ногами послушно проплывает подо мной, но стены, мебель и потолок утверждают обратное – я не продвинулась ни на сантиметр.

«Что за чепуха?» – всплывает мысль.

Вот только удивления нет. Лишь какое-то возмущение на законы физики, которые отказываются выполняться. Откуда-то возникает уверенность, что так и должно быть.

Рывок, пытаюсь бежать… тотчас вязну в густом как смола воздухе.

Лишь уверенность, что стоит по-настоящему пожелать, и я преодолею преграду, заставляет бороться еще и еще.

Остановившись, подношу к глазам руку. Изучаю линии.

Они, словно карты подземных лабиринтов, столь же разветвленных и запутанных.

Мне очень важно двигаться вперед.

Раскидываю руки, словно птица. Порыв ветра бьет в лицо, треплет халат. Но посмотрев вниз, вижу лишь нагое тело. Хотя отчетливо ощущаю вьющиеся вокруг ног полы халата.

Одним шагом покрываю несколько метров, отделяющие меня от двери.

Стальной лист выгибается, словно надуваемая жевательная резинка.

Чпок!

На этот раз я не зажмурилась и отчетливо рассмотрела, как лицо уперлось в металл, выгнуло его до полной прозрачности и оказалось с обратной стороны.

Туалет. Прачечная, дверь которой приоткрыта, и в душевой кабинке под потоками отчего-то ржавой до красноты воды плещется Вольдемар. Его тело, словно у японского мафиози – якудзы, – покрыто татуировками. Несмотря на расстояние и потоки воды, мне удается рассмотреть, что они нанесены не иглой, а раскаленным жалом паяльника.

Как он здесь оказался?

Ответа на вопрос нет, но он уже и не интересен. Я двигаюсь дальше по коридору. Вроде как знакомый путь, но в то же время есть какие-то неуловимые различия.

Поворот, поворот и очередная дверь. Скорее даже ворота.

Над ними висит табличка с неизвестными значками, нанесенными будто бы клинописью. Такие мне видеть приходится впервые, но смысл написанного понятен: «Оставь надежду, всяк сюда входящий, и счастливой дороги отсюда уходящему».

Перед дверью стоит карлик.

В его руке неизменная плеть. Только присмотревшись, я различаю глазки. Это не плеть, это змея о двух головах.

Чернобыльский мутант.

Страшно.

Хочу убежать.

Не могу.

Ветер толкает в спину.

Карлик со змеей все ближе.

– Отдай ключи, – требует он.

– Нет.

– Отдай!

– На, – произношу я, бросив массивный ключ за спину.

Господин Кнут разжимает пальцы. Змея падает на пол и, воткнувшись зубами в камень, вертит хвостом, словно пропеллером. Свист стоит на все подземелье.

Карлик проносится сквозь меня и в то же время, словно вскользь, прыгает на ключ.

Разбегаюсь, толчок… ноги, как в замедленной съемке, проплывают над змеей. Гадина рассерженно шипит. Сила тяжести тянет к земле все сильнее. Но я продолжаю парить. Дверь все ближе и ближе…

Жмурюсь.

Чпок.

Несколько мгновений робко прислушиваюсь, не решаясь открыть глаза.

Поют соловьи. Громко, заливисто…

Приоткрываю один глаз.

Небо. Чистый ультрамарин с легкими мазками полупрозрачных облаков.

Открываю второй глаз.

Небо кажется еще глубже.

Осмотревшись, вижу проносящиеся внизу поля, озеро, дымящиеся руины Санатория, плешивые холмы старых терриконов.

Свобода.

Вдыхаю полной грудью… вместо свежести – затхлость и пыль.

Закашлявшись, согнулась пополам и приложилась лбом обо что-то твердое.

Глаза открылись сами собой.

Дверца с шелушащимся лаком, толстая ножка, обгрызенный карандаш, закатившийся под шкаф, пластиковая бутылка с водой, чучело кошки. Хочется верить, что это именно чучело, а не мумифицированный труп.

Сознание до последнего сопротивляется, но действительность безжалостна: это был сон. Всего-навсего сон.

Сжимаю зубы. Я сделаю все, чтобы он стал пророческим.

18. Побег: надежды и разочарования

Каждый раз, когда раскаленное до малинового цвета острие паяльника прикасается к грязно-зеленой поверхности панциря пресмыкающегося, когда едкий запах горелой кости касается ноздрей, а блестящий взгляд Вольдемара – моего тела, кровь стынет в венах. Не знаю, что за тараканы копошатся под черепной коробкой старушечьего сынка, но если хотя бы один из них шепнет, что выжигать можно и на человеческом теле… Гоню эту мысль прочь, боясь додумать до конца и тем спровоцировать материализацию.

Вчерашний сон и то чувство небывалого счастья, которое вспыхнуло в момент перед пробуждением, требуют действовать.

Сегодня утром я столкнулась в коридоре с карликом и нечаянно наступила ему на ногу. Босыми пальцами на ботинок.

Взревев, он перетянул меня вдоль спины плетью.

Словно случайно обратила на кровоточащий рубец внимание Вольдемара и намекнула на виновника. Никакой реакции.

Ни жалости, ни злости. Ничего.

Это лучше любых слов показало, что мое положение здесь не изменилось. Бесправная пленница, игрушка прихотей стаи извращенцев.

Нужно бежать. Надежды выманить Вольдемара из подземелья на прогулку не осталось.

План побега почти готов, остается одна деталь. Нужно, чтобы на ночь любовничек не приковал меня наручниками к шкафу.

Значит, нужно либо как-то вырубить его до того момента, как наручники закроются, либо надеяться, что он про них забудет.

Что забудет – маловероятно, до такой случайности может пройти слишком много времени, поэтому нужно что-то придумать.

«Напоить», – мелькнула мысль.

Она показалась мне здравой, и после тщательного анализа всех положительных и отрицательных сторон причин отвергнуть ее не нашлось.

Сегодня и попробую, пока решимость не истаяла.

– Хочешь, приготовлю тебе ужин? – предлагаю я, не прерывая монотонного натирания рамки под очередную картину. – Что-нибудь свеженькое, домашнее.

– Хорошо.

На кухню за мной Вольдемар не последовал, остался мучить бедное бессловесное пресмыкающееся.

Первым делом я чищу и нарезаю соломкой полную сковородку картошки. Пока она приобретает золотистый оттенок в кипящем масле, достаю из морозильника ломоть мяса и засовываю в микроволновую печь – размораживаться.

Посолив картошку, переворачиваю ее, добиваясь равномерной прожарки.

Достаю луковицу. Пускаю слезу, чистя и мелко кроша ее.

Добавить бы немного паприки для придания пикантного вкуса.

Открыв в поисках приправ дверцу шкафа, обвожу оценивающим взглядом батарею винных бутылок. Несколько десятков. Большинство полные, с края – несколько початых. Непроизвольно губы растягиваются в улыбке. На этом этапе плана побега препятствий не предвидится.

И сон может стать явью.

Перевернув в очередной раз картошку, решаю, что она почти готова. Минуты две-три осталось. Заправляю луком и берусь за мясо.

Отбивные следует поперчить сильнее, чтобы запивал чаще.

Не прошло и минуты, как на грохот молотка в кухню заглянул карлик.

– Чего шумишь, плоская?

– Готовлю для Вольдемара отбивные.

Над головой Господина Кнута показалось лицо Призрака.

– Что происходит?

– Все в порядке, – сообщает карлик. – Бдим.

И уходит.

Призрак принюхался, занятно шевеля носом, и зачем-то уточнил:

– Ты жаришь?

– Я. Для Вольдемара.

– Для Вольдемара – это хорошо.

Спохватившись, снимаю с огня сковородку и сгружаю жареный картофель на симпатичное блюдо.

Призрак уходит с донесением, а я возвращаюсь к отбивным.

От аромата жарящегося мяса рот мигом наполняется слюной.

Сглотнув, не удерживаюсь и засовываю в рот пару кусочков картошки. Вкуснотища.

Перевернув мясо, присыпаю молотым перчиком и лезу в холодильник.

Петрушка, перья лука… самое то, что нужно. Добавим пару огурчиков и помидорин.

Словно бы в раздумьях поворачиваюсь к двери – не следит ли кто. Никого. Осторожно выглядываю в коридор. Чисто.

Достав из шкафа литровую бутылку вина, кладу ее на дно корзины. Накрываю пучками зелени, ломтями хлеба, сверху пристраиваю завернутое в полотенце блюдо с жареным картофелем.

Попробовав мясо, решаю дать ему немного потомиться, нежнее будет. А пока укладываю в корзину пару бокалов под вино, чистые тарелки и вилки.

Мордоворот появляется бесшумно. Словно в один миг возникает в метре за спиной.

Сердце снежком плюхается в желудок. Дернувшись, я чудом не сбрасываю с печки сковороду.

Надсмотрщик косится на корзинку, но ничего не говорит. Достает из холодильника баночку пива и выходит.

Проведя языком по пересохшим губам, с трудом сглатываю. Не быть мне разведчицей – выдержки никакой.

Перекладывая отбивные на тарелку, с трудом сдерживаю дрожь в руках.

Что-то я слишком нервная. Нельзя так. Нужно собраться.

Накрыв корзину красивым полотенцем и вымыв руки, решительно направляюсь в комнату Вольдемара. Одна, без конвоя, что внушает оптимизм в отношении благополучного результата рискованного начинания.

Парень лежит на кровати, листает какой-то журнал с тремя девицами на обложке. При более внимательном взгляде на блестящий глянец поняла, что ошиблась. Девица одна, вот только из-за размера силиконовых имплантатов груди размером с голову, вот и показалось.

– А вот и я, – улыбаюсь, демонстрируя корзинку с яствами. – Для тебя старалась.

– Вижу, – бросает парень, отбросив журнал в угол. – Принесла пожрать?

– Да.

– Давай.

– Подожди, Вольдемар.

– Это еще почему? – хмурится наследничек.

– Позволь, я сервирую стол? – спрашиваю, пытаясь вернуть контроль над процессом.

– Зачем?

– Так красивее.

– Да? Хорошо. Только быстро. Я проголодался, пока ты там шлялась.

Расстилаю полотенце вместо скатерти. Расставляю тарелки, бокалы, пристраиваю ложки, бумажные салфетки.

– А это зачем? – тычет пальцем в бокалы Вольдемар.

– Для вина.

– Нельзя.

– Нельзя? – холодею я. Мои планы рушатся, не выдержав первого же столкновения с действительностью.

– Мама говорит, что если я еще раз напьюсь…

– Ты напился вином?

– Нет. Старый доктор спиртом угощал. Мне очень плохо было, едва не утонул… вот мама и рассердилась.

– Спирт – это действительно очень опасно, а вино… – Я пожимаю плечами. – Его даже врачи для аппетита прописывают.

– Какие врачи?

– Настоящие. Не такие, как старый доктор, а из университетов. Профессоры всякие, академики.

– Правда?

– Да. Правда. И для крови полезно.

– Ну, если акада… акака… врачи.

– По чуть-чуть.

Облизнув губы, парень косится на дверь.

– Приятного аппетита, Вольдемар, – произношу я, наполняя бокал.

– Угу.

Сунув в рот ложку жареной картошки, парень жадно чавкает.

– Бери, – подвигаю блюдо с отбивными. Они острые, и после каждой парень делает большой глоток вина, чтобы погасить огонь. Как и планировалось.

Мой бокал сиротливо стоит на краю. Пустой. Как и тарелка. Разделить трапезу екатерининский отпрыск не предложил.

Сглатываю слюну, держу улыбку.

– Вот, Вольдемарчик, скушай еще отбивнушку, – мурлычу я, с удовлетворением отмечая, что движения парня становятся неточными, глаза косеют, а вино он пьет большими глотками. В этой голове даже мысли предложить мне глоток не возникло. Воспитание. Тем лучше. Надежнее.

Только бы никто не пришел. Да не должен бы, время позднее, остальные уже спят, поди. А надсмотрщикам здесь делать нечего.

– Нажрался, – сыто отрыгнув, заявляет Вольдемар.

– Вот и умница. Запей.

Протягиваю наполненный до краев бокал. В бутылке плещется на дне. Граммов семьсот вина в парне уже ведут наступление по всем фронтам. Куцые извилины проигрывают зеленому змею. Глаза окосели, язык заплетается.

– Я так устал, – хохотнув, откидывается на кровать парень. – И совсем не напился. Правда?

– Да, Вольдемар.

– Налей!

Остатки вина покидают бутылку.

Отбросив пустой бокал, Вольдемар заявляет:

– Полежу немного…

– Полежи. Отдохни. Ты сегодня так много работал. Вот и черепашку расписал…

– Пр… нр…

– Очень понравилось, – уверяю я. – Такое талантливое произведение, у меня даже дух захватило, когда я увидела, какая красота получилась.

– Хр…

– Такие четкие линии, такая мощь задумки…

– Хр…

Быстро отрубился.

Уложив Вольдемара на кровать, слегка тормошу его.

– М-мм, – замычав, парень отмахнулся, словно от назойливой мухи.

Замечательно. Подожду, пока заснет крепче, и…

Оставшаяся снедь манит ароматами, но нервно напряженный желудок не примет и кусочка. Наверное, хорошо, что Вольдемар не предложил разделить трапезу…

Часовая стрелка перескакивает полночную отметку. Время!

Из верхнего ящика стола беру тонкий канцелярский ножик с выдвижным лезвием.

Замерев над посапывающим Вольдемаром, ощущаю желание полоснуть ножом по горлу. Однако сдерживаюсь. После этого возврата не будет. И хотя я полна решимости выбраться из катакомб, но уверенности в том, что мне не придется вернуться, – нет. И что бы там карлик ни рассказывал о смертельном наказании за повторную попытку сбежать, риск не столь велик, как попасться после убийства сыночка Старухи, которая здесь царь и бог в одном не очень женственном лице.

Поражаясь собственным циничным мыслям больше, чем готовности убить человека – да, мерзавца, подонка и, возможно, убийцу, но человека! – со стоном прикрываю глаза.

Вдох-выдох.

Собираю волю в кулак.

Вдох-выдох.

Я сделаю сон вещим.

Открываю глаза.

Вытащив из-под парня полу пиджака, достаю из кармана связку ключей. На кольце их больше десятка, и все разного размера и конфигурации.

Не удержавшись, осторожно расстегиваю одну пуговицу на рубахе и заглядываю. Густые черные волосы покрывают живот, словно мех кавказскую овчарку. Из-за этого устраивать истерику? Сунув связку ключей в карман к канцелярскому ножу, крадучись подхожу к двери.

Приоткрыв ее, выглядываю. В коридоре горит приглушенный свет, позволяющий рассмотреть, что на диване никого нет. В креслах тоже.

Чисто.

Босые ноги ступают бесшумно. Это потом, когда я выберусь из подземелья, вернее – если, мне придется пожалеть об отсутствии обуви. Но сейчас способность ступать бесшумно важнее.

Прислушиваюсь, в коридоре тихо. Остается надеяться, что никому не приспичит наведаться в туалет. Если попадусь здесь, скажу, что очень хочется на горшок. Не будут же обыскивать… Надеюсь. А вот дальше остается лишь оправдываться, что заблудилась.

Да что это со мной? С таким пораженческим настроением бежать плохо.

Взяв себя в руки, продолжаю путь.

На кухне темно.

Дальше по коридору – тоже.

Приблизившись к двери, замираю. Днем ее даже не закрывают, а сейчас могут и запереть.

Пробую ручку. Не поворачивается – заперто.

Потрескивает лампочка в дежурном фонаре.

Подобрав нужный ключ, открываю замок. Каждый щелчок бьет по натянутым нервам, порождая спазмы страха.

Приоткрыв дверь, выглядываю. Тихо и темно.

Проскользнув в приоткрытую дверь, осторожно закрываю ее. Щелкает язычок замка.

Дальше ведут три пути-дороги. Тот коридор, что у ближнего перекрестка сворачивает направо, ведет к комнатам местной прислуги. Того же Мордоворота, карлика. И возможно, Великой Екатерины с Призраками. Прямо находится проход к камерам. Коридор, огибающий банно-прачечное помещение и совмещенное с туалетом душевое помещение для прислуги и уходящий налево, должен выйти к воротам, за которыми свобода.

Первое ответвление.

Осторожно выглядываю.

В коридоре царит розовый интимный полумрак, который создают несколько бра. Двери комнат закрыты. Та, что в торце, – тоже.

Тихо.

Крадусь дальше. Дверь в караульное помещение не заперта – в щель пробивается свет, но зазор очень маленький, в спичку. Это хорошо. Меньше шансов, что надзиратели заметят меня или услышат.

Продолжаю движение. Медленно, настороженно…

Обратившись в слух, замираю у туалета.

Я ни разу не бывала в этом коридоре дальше помещений со стиральными машинами, а расспросить Вольдемара поостереглась: вдруг насторожится. Он не очень сообразительный, но хитрый, гаденыш.

Вспомнив, аж передернулась от ненависти.

Проскользнув мимо банно-прачечного помещения, затаилась в тени, оценивая обстановку. Сказать, что я делаю это хладнокровно, нельзя даже с большими допущениями – в мозгах хаос, сердце, как перфоратор соседа ранним воскресным утром, долбит и долбит.

Коридор изгибается по дуге, поэтому свет бледного фонаря над дверью караульного помещения едва развеивает мрак метров на пять-семь. Сам же коридор не освещается – ночной режим.

Придется пробираться на ощупь. Не наделать бы шума.

Касаясь пальцами ковра, делаю несколько шагов.

Неожиданный звук заставляет замереть.

Куда бежать? Где спрятаться? Мамочки!

Верчу головой, пытаясь уловить отблески огня. Если сюда кто-то идет, он должен быть с фонарем.

Меня по-прежнему окружает темнота.

Показалось?

Не в силах оставаться на месте, крадусь дальше. Не возвращаться же…

Десять шагов.

Ковролин закончился, и под ногами становится твердо и значительно холоднее. Спустя крохотный шаг пальцы рук тоже соскальзывают с ворсистой поверхности на шероховатый камень.

Замерев, прислушиваюсь.

Тихо.

Это хорошо. Главное, чтобы у ворот сторожа не было. Этот вопрос я уже обдумывала и пришла к выводу, что нет смысла держать у этого выхода охрану. Пленники под присмотром Мордоворота и Господина Кнута, а больше опасаться некого.

Продвигаюсь дальше.

Впереди становится светлее, что позволяет рассмотреть изгиб стены.

«Уже близко», – решаю я, все больше нервничая. Меня основательно колотит нервная дрожь. Или это от холода?

Еще несколько шагов, и замираю вновь. Теперь от удивления.

Недалеко от ворот у стены стоит человек. Света от тусклой дежурной лампы немного, и не сразу удается его рассмотреть.

Первое, что бросается в глаза, неестественная поза человека. Прислонившись к стене, он распластал в стороны поднятые руки. Голова свешивается на грудь.

Крадусь вперед. Поза человека слишком нелепа, чтобы быть устрашающей. Да и отсутствие одежды навевает определенные мысли.

Еще несколько шагов. Человек остается неподвижен. Жив ли он? Может, это пугало? В смысле, очередной Вольдемаров муляж.

Стон опровергает это предположение.

Живой человек. По крайней мере – пока.

Под ногой хрустит камень.

Замираю.

Голова поднимается.

– Федя?

В коридоре больше никого нет, поэтому я решаюсь показаться.

– Кто это? – голос полон муки и страха.

– Я, Федя, – говорю, приближаясь.

– Ты? – тяжело сглотнув, морщится парень. На скуле краснеет внушительный кровоподтек. На ребрах густая сеть кровоточащих рубцов – следы плети.

– За что тебя? – участливо интересуюсь я.

– Тебе-то что? – огрызается парень, недобро кривя губы.

– Ну…

– А ты как здесь оказалась? – В глазах Феди появляется подозрительный блеск.

«Сказать – не сказать?» – мечется в голове.

– Ты убегаешь!

– Федя, не кричи.

– Освободи меня, – срываясь на шипение, требует парень.

– Я пришлю помощь сразу же, как только доберусь до людей.

– Стой, сука! Или ты освободишь меня, или никуда не пойдешь.

– Тише, – взмолилась я, поднося пальцы к губам.

– Освободи или я буду орать!

– Но послушай, у меня нет инструмента, чтобы открыть замок…

– Не отходи от меня! Пили цепь.

– Это слишком долго. Кто-то может войти сюда и обнаружить меня.

– Я готов пойти на такой риск. А теперь заткнись и пили. Вон ножовка.

У противоположной стены стоит шкаф, возле которого свалены кучей грязные сапоги, а на полках лежат без видимой системы разнообразные предметы. Тут и спиннинг с блестящей катушкой, и термос, и даже подшивка «Комсомольца Донбасса» двадцатилетней давности. Не сразу, но мне удается обнаружить пилу.

– Она же по дереву.

– Плевать. Пили, шалава.

– Но…

– Пили… Без меня ты отсюда не уйдешь. Уж лучше я помешаю тебе сбежать – может, наградят.

– Хорошо, – едва слышно выдыхаю я, опустив руку в карман. Пальцы ложатся на рукоять ножа. – Хорошо.

– Давай же, не тяни!

Сглотнув желчь, подступившую к горлу, бью Федора в горло. Тупое лезвие скрипит, погружаясь в плоть.

– Ай! – Сунув пальцы свободной руки в распахнутый рот парня, душу крик в зародыше. Слизкий и горячий язык проталкивается между средним и безымянным пальцами – меня передергивает от отвращения.

– Урод! Урод! – бесшумно ору я, сглатывая слезы и нанося удар за ударом. В лицо, в грудь, в живот – куда попаду. Кровь тучными брызгами летит во все стороны: на стены, на пол, на меня.

Засунутую в рот руку пронзает боль, явственно трещит кость. Чтобы не закричать, впиваюсь зубами в небритую щеку. Брызжущая в такт биению сердца из рассеченной вены, кровь тугими струями бьется в правый сосок. Он напрягается, и в какой-то момент я испытываю возбуждение. Потрясенная до глубины души, отскакиваю.

Пальцы, оставив куски кожи на зубах, вырываются на свободу.

Взгляд встречается с глазами Феди.

Время замирает.

Окровавленные губы дрожат, силясь выпустить на свет слово, но вместо этого из искромсанного горла вырывается поток рвоты вперемешку с кровавой пеной.

Подрагивающее тело обвисает на цепи.

– Ты сам виноват, – шепчу я, прижимая покалеченную руку к груди. Боль раскаленными иглами пронзает кисть. – У меня не было выбора.

«Был», – едва слышно шепчет совесть.

Ужасная апатия охватывает тело и мысли. Потребность сесть и выплакаться становится необоримой.

Но вид ворот, таких близких… один шаг, и можно дотянуться рукой, дает силы сделать этот шаг.

Достав из кармана связку ключей, ищу тот единственный, который откроет путь к свободе. Не подходит ни один.

В отчаянии пробую близкие по форме. Не входят. Здесь отверстие под ключ восьмиугольного сечения, если верить входному отверстию замка, в связке же самые разные ключи: плоские, круглые, но многогранных нет.

Покосившись на нож, мелко дрожащий во второй руке, едва не плачу от огорчения. Столько пройти, и вот…

Стараясь не торопиться, а действовать четко и выверенно, пробую ключи по второму кругу. Все подряд. Не подходит ни один.

Как глупо… От жуткого отчаяния хочется биться головой об стену.

Придется возвращаться. Нечего и мечтать открыть замок без ключа. Я ведь не медвежатник. Сунув ключи в карман, бреду назад. В висках гидравлическим прессом ухает кровь, перед глазами плывет пелена.

Проходя мимо трупа, старательно смотрю в другую сторону. Осознание напрасности убийства сводит с ума.

До самого банно-прачечного помещения не покидает ощущение, что мертвец сверлит взглядом спину. Если обернусь, он блеснет злобными огоньками алых глаз и, оскалив окровавленную пасть, зарычит.

Прокравшись на надзирательскую половину, закрываю дверь. Делаю это медленно, но навесы все же издают скрип. Тихонько.

Теперь замок.

Ключ попадает в замочную скважину далеко не с первой попытки. Лишь усилием воли удается на миг унять дрожь.

Два оборота, щелк-щелк.

Замираю.

Дальше. Мимо кухни…

Прислушиваюсь – тихо. Лишь мыши шуршат да холодильник тарахтит.

Проскользнув в спальню, перевожу дыхание.

Вольдемар храпит, раскинув руки и свесив ноги с кровати.

Нужно вернуть ключи на место и пристроиться в ногах.

И тут меня бросает в холодный пот.

Кровь!

У меня весь подбородок в крови, и халат…

– О боже! – беззвучно шепчу я, борясь с волнами страха.

Нужно успокоиться.

Делаю десять глубоких вдохов-выдохов.

Дрожь уменьшается. Однако ледяные пальцы, до хруста сжимающие мочевой пузырь, хватку не ослабили.

Первым делом нужно вернуть ключи на место. Потом пробраться в туалет и там уничтожить следы убийства.

Некстати приходит мысль, что я только что убила человека. Первый раз в жизни… Можно подумать, я собираюсь сделать это еще раз.

И что удивительно, особых чувств по этому поводу я не испытываю. Страх, что узнают, кто это сделал, – да. А вот угрызений совести не ощущаю. Может, позже придут, когда количество адреналина в крови уменьшится?

Ухватив полу Вольдемарового фрака пальцами, приподнимаю ее, засовываю связку ключей в карман. Они позвякивают, заставляя вздрогнуть, но парень продолжает храпеть.

С этим покончили.

И тут меня накрывает. Озноб обжигающей волной прокатывается вдоль позвоночника, сводя тело судорогой. У меня была связка ключей, а я даже не попробовала открыть оковы на Феде. А ведь один из этих ключей мог освободить его.

«И что дальше? – зло обрываю сама себя. – Освободила. Ворота открыть не смогли… дальше?»

Поздно, уже поздно думать, как могло бы получиться. Нужно спасать свою жизнь.

Ключи на месте. Пустую винную бутылку прячу в кладовку, нож – в верхний ящик письменного стола, предварительно стерев с него отпечатки пальцев и кровь полой халата. А теперь быстро отмываться. Если повезет, отстиранный халат успеет высохнуть.

«Вот же голова дырявая», – кривлюсь я, повторно извлекая из кармана связку ключей. Про закрытые двери совсем позабыла.

Пробравшись в туалет, закрываюсь на защелку, но свет не включаю – будет пробиваться в зазор между дверью и полом. На ощупь снимаю халат. Затолкав заляпанный кровью участок в раковину, открываю воду. Тише, не журчи… Первым делом смываю кровь с лица и груди. Боль в руке пульсирует огненными волнами от кончиков пальцев до локтя, но перелома вроде бы нет – кулак сжимается-разжимается.

Только бы никто не пришел… и без какого-нибудь засранца все хуже некуда.

Холодная вода и немного жидкого мыла – не лучшие средства для ликвидации следов крови, но выбирать не приходится. После знакомства с плетью карлика и зубами Вольдемара остались пятна, надеюсь, несколько свежих в глаза бросаться не будут. Тем более что стиральный порошок и отбеливатель находятся в банно-прачечном комплексе, где без света запросто налетишь на что-нибудь. Да и вход в него просматривается из караулки. Нет, уж лучше так, холодной водой в рукомойнике.

Закрыв воду, отжимаю халат.

Несмотря на усилия, он остается мокрым. И пронзительно ледяным.

Скрипя зубами, натягиваю его.

Тело моментально коченеет от холода.

Едва дыша, возвращаюсь в спальню. Вольдемар храпит.

На свету качество стирки проявляет результат несколько хуже ожидаемого, но не так плохо, как опасалась.

Сжав зубы, смотрю на спящего парня.

Все, что я вытерпела от него, – напрасно. Желание воспользоваться ножом вернулось с прежней силой.

Связка ключей во второй раз опускается в карман.

Не решаясь снять халат, ведь тепло тела единственное, что может высушить его до утра, опускаюсь на край стула.

Мне плохо, очень плохо. Тошнит, лихорадит…

Надеюсь, халат высохнет.

Но как объяснить прокушенную руку?

Мысли мечутся, не находя выхода из сложившейся ситуации. И зачем я попыталась бежать? Дура, дура! Нужно было лучше подготовиться. Какая же я дура.

Единственный шанс – убедить всех и в первую очередь Вольдемара, что это он прокусил мне руку. Вот и на плече следы его укуса, а на груди несколько.

От пребывания в холодной воде рана перестала кровоточить, пришлось сжать ее пальцами. Стрельнула острая боль. Приглушенно ойкнув, подношу кровоточащую руку к лицу Вольдемара. Несколько капель падают на щеку. Замечательно. Прикасаюсь раной к губам парня, осторожно провожу по подбородку. Еще несколько капель на рубашку, отпечаток окровавленной руки на рукаве фрака. Совсем хорошо. Больше я сейчас сделать ничего не могу. Остается только молиться.

Стоп!

Наручники.

Они должны быть где-то под подушкой.

Ищу…

Вольдемар вздрагивает, что-то невнятно бормочем.

– Спи, спи, – шепчу я.

Есть! Нашла.

Приковав руку к ножке шкафа, невольно улыбнулась. Пускай теперь докажут, что это не Вольдемар меня вечером посадил на короткую привязь.

Вот только мерзкий страх, липким комочком ворочающийся в низу живота, шепчет: «А доказывать никто и не будет…»

19. Участь надоевшей игрушки

Стоящие на столе часы выстроили стрелки в положение, означающие шесть часов утра.

Сейчас начнут просыпаться дети подземелья. Через полчаса в крыле для узников вспыхнет свет, оповещая о приходе нового дня. В начале восьмого начнется раздача завтрака. Если до этого времени никто не обнаружит труп Феди.

Страх разоблачения с новой силой накинулся на и без того сдавшие нервы.

Если хоть кто-нибудь заподозрит меня…

А кого еще?

С кровати донесся стон.

– Голова болит.

Делаю вид, что сплю.

– Мне плохо, – жалуется Вольдемар, поднявшись и поводя по сторонам мутным взглядом. – Хорошо тебе, дрыхнешь…

Это мне хорошо?

Вот бы поменяться самочувствиями.

Мне похмелье, а Вольдемару боль в прокушенной руке, лихорадку от переохлаждения – сказалось лежание в мокром халате – и страх. Даже не страх – животный ужас.

– Эй!

Открываю глаза.

– Доброе утро, дорогой.

– Дерьмовое утро, – бросает Вольдемар, поглаживая лоб. Лицо помятое, болезненно бледное, глаза красные.

– Может, водички принести? – предлагаю я.

– У меня минералка.

– Или поспи еще немного.

– Выспался. И хватит дурацких предложений. Это ты виновата.

– Я? Но, Вольдемар…

– Зачем ты меня напоила? – зло блеснув глазами, просипел парень.

– Я… не… ты не был пьяным.

Сын Великой Екатерины задумался. Он и в нормальном состоянии не отличается повышенной сообразительностью, а уж на похмельную голову и подавно.

– Мама говорит, мне нельзя пить. Если она узнает…

– Ты не пил, – поспешно киваю я, подобострастно улыбаясь.

– Не пил, – повторяет Вольдемар. При этом лицо наглядно противоречит сказанному. – Не пил.

Усиленно киваю.

– Я кушал… – попытался вспомнить парень.

– Покушал. – Я поспешно начала излагать свою версию событий вчерашнего вечера. – Сделал всего пару маленьких глоточков – не стоит и вспоминать. Потом прилег отдохнуть, немного позабавился…

– Позабавился? – растерянно хлопает глазами Вольдемар.

– Немного, – подтверждаю я, демонстрируя руку. Потом показываю следы зубов на груди. Они с обеда, но это мне было больно и поэтому запомнилось. Для него же укусом больше, укусом меньше – разницы нет. – Ты такой страстный был.

Недоверчиво покосившись на отпечатки зубов, опухшие, посиневшие, он хмыкает.

– Потом защелкнул наручники, и все.

– Все?

– Все, Вольдемар, – поспешно киваю я. – Мы заснули.

– Я не выходил из комнаты?

– Нет.

– Точно? – глазки подозрительно суживаются. Нехороший блеск пробуждают инстинктивное желание отодвинуться.

– Точно, – киваю, подтверждая сказанное.

– А кто приходил? – не унимается парень.

– Вчера никого не было.

– Я не шумел?

– Нет, Вольдемар. Все было тихо.

– Значит…

– Вчерашний вечер, – подсказываю я, – прошел так же, как и предыдущие.

На лице парня отражается мыслительный процесс, проходящий с большим трудом. Мое разгоряченное страхом воображение добавляет скрежет ржавых шестеренок.

Поглаживая руку, я жду.

– Ты не должна была заставлять меня пить вино, – заявил Вольдемар по прошествии минут пяти-шести. – Это ты во всем виновата. Если мама меня накажет…

Идиот.

Скрыв злость за робкой улыбкой, едва слышно шепчу:

– Ничего ведь не случилось.

– Ты…

– Никто не узнает, – поспешно перебиваю я, не давая сформироваться плохой мысли.

– Не узнает, – тягуче повторяет парень.

– Значит, ничего вчера и не было.

– Да, – приняв решение, подтверждает Вольдемар. – Ничего не было.

– Даже вспоминать не стоит, – произношу я, стараясь вдолбить в похмельные мозги нужную мысль. – Сними наручники.

Просьба проходит мимо ушей.

– Ты видела меня?

– Что? – Неожиданный вопрос повергает в ступор.

– Ты смотрела на меня? – взгляд Вольдемара впился в мое лицо с непривычной для него сосредоточенностью.

– Я не понимаю.

– Ты воспользовалась этим… э… чтобы посмотреть на меня?

– Я не делала ничего плохого.

– Не обманывай меня! – взвизгнул Екатеринин сынок и со стоном схватился за голову. Винное похмелье – страшная штука.

– Я не обманываю.

Вольдемар, шамкая губами, размышляет.

– Ты не должна была смотреть на меня!

О чем он вообще говорит?

Усталый мозг никак не может понять причину агрессии. Если только… он не старается скрыть поросшее густым мехом тело. Если это его ужасная тайна, тогда вопросы имеют смысл.

– Я на тебя не смотрела.

– Правда?

– Правда, Вольдемар.

– Ну…

– Открой наручники, пожалуйста, – прошу я, пытаясь переключить внимание парня на другую тему.

Удалось.

Скривившись, словно пришлось проглотить лимон, Вольдемар достает из кармана связку ключей и бросает мне.

Освободив руку, возвращаю ключи.

– Спасибо.

Звякнув, они скрываются в кармане фрака.

– Мне плохо, – пожаловался парень, потирая виски.

– Бедненький, – засуетилась я, – полежи немного.

– Отвали, – огрызнулся он, отмахнувшись.

Удар пришелся на опухшую кисть.

От боли слезы брызнули из глаз.

– Я буду выжигать. Не мешай.

– Хорошо.

– А еще лучше, иди в камеру. Ты мне мешать будешь.

– Но я тихо-тихо… – лепечу я, сжимаясь, словно маленькая девочка в ожидании чудовища из темного чулана. Покидать иллюзорно безопасную комнату страшно.

Бесшумно приоткрывается дверь.

Сердце обмирает.

Просунувший в образовавшийся зазор голову карлик частит:

– Великая Екатерина – мать… матушка ваша – велела напомнить, что сегодня нужно побыть в комнате. Напоминаю. И еще. Мне помощь в одном деле нужна, можно…

– Забирай эту, – не оборачиваясь, бросил Вольдемар. – А мне некогда.

Карлик удивленно кривит бровь. Он-то ожидал возражений, недовольства.

– Хорошо. А потом ее куда?

– Туда.

– Ясно, – кивнул Господин Кнут и приказал мне: – Пошли. Поди не перетрудилась, не грех и отработать пропитание.

Карлик, оставив дверь приоткрытой, отступает в глубь коридора.

Обернувшись, я обнаруживаю, что Вольдемар уже склонился над аквариумом, выбирая очередную жертву творческого вдохновения. Выжигательный прибор, пристроенный на угол стола, едва слышно потрескивает, накаляясь.

Не сказав ни слова, выхожу. На душе мерзко. За человека не считают.

Захлопнув за мной дверь, надсмотрщик проворно топает в направлении камер.

Дверь, отделяющая блок кухни и комнаты Вольдемара от прочей части подземелья, уже открыта во всю ширину.

Господин Кнут решительно проходит через нее.

Значит, мне не завтрак готовить придется…

Приближаемся к туалету и банно-прачечному комплексу.

Не замедляя шаг, карлик сворачивает налево.

«Он все знает», – я обмираю. Желание сесть на пол, закрыть голову руками и… будь что будет – становится нестерпимым.

Но страх настолько силен, что тело продолжает двигаться на автомате, не согласуя действия с разумом. Шаг, еще шаг…

Поворот – замираю.

Тело Феди лежит на полу. Вместо лица – черная кровавая каша, из которой нелепо выступают белесые кости и обнаженные по самые десны зубы. Ярко блестит золотая коронка. Сквозь рваные раны на груди проступают дуги ребер. Из распоротого живота вывалились зловонной кучей клубки сизых внутренностей.

Что я наделала…

Неожиданно сильный рвотный позыв бросает на колени.

Желчь обжигает носоглотку.

Сквозь кашель я различаю хохот карлика.

– Какие мы нежные, – презрительно кривится плешивый Призрак, пристроившийся у шкафа. – Ты зачем ее привел?

– А ты сам хочешь с обглодышем мараться? – с ухмылкой поинтересовался Господин Кнут. – Я вот лично такого желания не имею. Худосочная, проблевалась?

– Да, – зажимая рот ладонью, просипела я, не уверенная в окончательности победы воли над желудком.

– Тогда бери мешки и упаковывай тело.

Не понимая происходящего, но повинуясь въевшемуся в кожу страху, поднимаюсь на ноги и бреду к телу Феди. Стараюсь не смотреть на развороченный живот, на бесстыдно выставленное на обозрение сморщенное мужское достоинство, на изуродованное лицо. Но взгляд словно магнитом тянет, тянет…

– Сами справитесь? – интересуется Призрак, позевывая.

– Иди, – машет карлик. И набрасывается на меня: – Чего таращишься, дура! Вон мусорные пакеты лежат – возьми. Тебе еще полы здесь мыть и стены. А времени в обрез. Шевелись!

Вздрогнув, поднимаю рулон одноразовых мусорных пакетов.

– Ты сам Великой Екатерине доложишь? – бросает в спину приближенной к Старухе особе карлик.

– Про труп?

– Да. И что нужно крыс срочно потравить, а то и в жилой сектор могут полезть. Не знаю, как ты, а я не хочу проснуться оттого, что какая-то прожорливая тварь грызет мое лицо. Оно мне дорого как память о папе, которого я не знал.

Не сразу, но смысл сказанного просочился в одеревеневший от страха мозг. Крысы. Они думают, что Федю загрызли крысы. А это значит, они не знают, что к этому моменту он был мертв. И выходит…

Что следует из подобного умозаключения? В голове никак не хочет формироваться мысль. Но страх, ворча, ослабляет хватку ледяных пальцев.

Засовывая окровавленное тело в мешок, я отчего-то вспоминаю нашу первую ночь. Все вышло так нелепо и от этого даже мило. А потом перед глазами встала последняя ночь. Не вчерашняя, а та – в палатке. Гадкое чувство удовлетворения довольно попискивает в глубине души.

Застывшее тело не желает помещаться в мешке. Мешают разведенные в стороны руки.

– Почему ты так долго? – нервно торопит Господин Кнут, словно домашнего любимца поглаживая пристроенную на изгибе локтя плеть.

– Не сгибаются, – усердно кряхчу я.

Карлик несколько мгновений рассматривает меня, затем опускает взгляд на тело.

– Ломай.

– Но… – растерялась я.

Пройдясь плетью по моим ребрам, надсмотрщик берет с полки пилу. Ту самую, которой, по словам Феди, я должна была перепилить цепь.

– Не можешь сломать – пили. И быстро!

Зажмурившись, я с остервенелым отчаянием рванула инструмент на себя. Хищно скалящее зубы полотно завибрировало, загудело.

Правая рука опухла, посинела и болит, но я отчаянно терзаю холодную плоть.

– Проклятые крысы, – вздыхает карлик, отворачиваясь.

С первого раза попасть в сустав не получилось, приходится расширять распил.

Меня опять тошнит, но пустой желудок выдает наружу лишь тоненькую струйку едкой желчи.

Обтерев губы о плечо, принимаюсь за вторую руку.

Если бы кто-нибудь месяц назад сказал мне, что я смогу отпилить руку трупу – не поверила бы. Да я сознание от одной мысли об этом потеряла бы. А теперь… Хотя чему удивляться? Ведь я этот самый труп и сделала. Из живого человека. Пускай, спасая собственную жизнь, пускай подлеца, но ведь живого же…

Справилась – отпилила.

Загадочная штука человеческая психика. Млеть от одного вида крови и умудриться расчленить труп, холодеть при обыкновенном бытовом хамстве и целенаправленно перерезать человеку горло.

Затолкав руку в мешок, затягиваю горловину.

– Готово.

– Оттащи пока туда. И начинай мыть.

– Вода нужна, – сообщаю я, с трудом волоча тяжелый мешок по каменному полу.

– Пошли.

Бросив бренные останки Феди, бегу за карликом.

Открыв ногой дверь в банно-прачечный комплекс, он кивает:

– Ведро и тряпка. Воду из крана в ведро, тряпку в воду. И мыть!

От холодной воды руку пронзает огнем. С губ невольно срывается стон.

– Что с рукой?

– Вольдемар немного… укусил, – отвечаю я, поднимая полное ведро.

Господин Кнут никак не реагирует, видимо, потеряв интерес к данному вопросу. Меня это более чем устраивает.

Кровь с камня отмывается плохо, но от воды он потемнел и на время пятна стали почти незаметными.

– Чтобы убрать следы, нужно какое-нибудь моющее средство. Пятновыводитель.

– Потом, – отмахивается карлик, доставая из передника часы и некоторое время внимательно изучая расположение стрелок. – Давай ведро, а сама тащи мешок. Времени нет.

Полиэтилен выскальзывает из влажных пальцев, левая рука почти не действует. Не миновав и половины коридора, мешок протерся и начал расползаться. Пришлось возвращаться за новым и натягивать его поверх протершегося.

– Быстрее, – поторапливает карлик, нервно приплясывая. Плеть вторит хозяину подергиванием.

Я тащу изо всех сил. Дотащив до того места, где пол покрыт ковролином, перевожу дыхание. Перед глазами кружат в хороводе светлячки. Дальше будет легче. Полиэтилен неплохо скользит по синтетическим волокнам.

– Поторапливайся.

К чему такая спешка? Самая очевидная причина – гостей ждут. Не местных, этих трупом не смутишь. А это значит, верны мои предположения о том, что выход из подземелья располагается за находящимися в нескольких метрах злополучными дверями. Вот только почему у Вольдемара нет ключа от них? Если не доверяют, то Старухин сынок для моих целей бесполезен. А какой чудесный сон был…

– Затаскивай, – приказывает надсмотрщик, удерживая дверь. – Брось за стиральной машинкой.

Выполнив распоряжение, пошатываясь, выхожу в коридор.

– Иди в камеру, – велит карлик, направляясь обратно к выходу. Обернувшись, чтобы удостовериться, что я выполняю его приказ, исчезает за поворотом.

Пройдя через пустую дежурную комнату надзирателей, обнаруживаю Мордоворота, прогуливающегося вдоль камер.

В руках бокал вина, на лице мечтательное выражение.

Заметив меня, он снимает с пояса связку ключей.

Щелкает замок.

– Заходи.

Проскользнув в камеру, выброшенной на берег каракатицей распластываюсь на кровати.

Усталость наваливается, словно кузнечный молот. Одним махом и со всей силой.

Гуп!

Последнее время жизнь часто демонстрирует, что она большой специалист по нокаутам.

Лежу, раскинув руки, в груди печет, а перед глазами, сквозь пелену навернувшихся слез, скалит зубы изъеденное крысами лицо Феди. Молча. Ни звука не доносится из его горла, хотя распухший язык и шевелится. «Ты сам виноват», – твержу, мысленно моля призрак исчезнуть.

С этой мыслью сознание соскальзывает туда, где сны иррациональны, и от этого кошмары во сто крат ужаснее. Один плюс – по пробуждении их не вспомнить.

Часть 3. Отчаяние

Человеческая жизнь – это строение, которое мы возводим из кирпичей-поступков. Каждый хочет выстроить дворец или хотя бы замок, вот только выходят все больше гробницы.

20. Оргия

– Всем построиться у решетки! – разносится по коридору басовитый голос Мордоворота, порождая многочисленное эхо.

Подброшенная страхом сильнее, нежели катапультой, выполняю приказ.

Судя по звукам, братья и сестры по несчастью поступают так же.

Неспешно шагая, к середине коридора приближаются оба надсмотрщика. Петр Евгеньевич и Господин Кнут. Первый с автоматом, второй с плетью.

– Радуйтесь, – велит карлик.

Покачивающаяся, словно хвост змеи, плеть служит веским доводом в пользу самой широкой улыбки, на которую способна.

– Бурно радуйтесь!

– Ура! – выкрикиваю я.

– Класс! – звучит из соседней камеры.

– Гип-гип ура! Радость-то какая!

Коридор наполняется восторженными восклицаниями. Вот только радости в них не слышно. Страх, обреченность – это есть, а вот положительных эмоций – нет.

– А теперь поприветствуйте несравненную, наидобрейшую Великую Екатерину! – надрывается низкорослый надзиратель, не очень умело, зато старательно имитируя стиль рефери на международных боксерских боях.

Доносятся шаги, скрип носилок. Вносят Старуху.

Все пленники довольно активно выкрикивают приветственные лозунги.

Тучная повелительница мрачного подземелья, приняв сидячее положение, жестом велит замолчать.

– Заткнитесь! – орет карлик. – Тихо!

В один миг воцаряется тишина.

– Сегодня у меня для вас хорошая новость, – объявляет Великая Екатерина.

Даже дыхание замолкает, все присутствующие настороженно ждут продолжения. Хорошая новость не значит, что она хорошая для пленников. Да только кто нас спросит?

– Сегодня вечером будет праздник. Приглашены все. Форма одежды – маскарадная. Все.

– Да здравствует Великая Екатерина! – орет Господин Кнут, дирижируя плетью.

Мы поспешно вторим.

– Да здравствует! Да здравствует! Да здравствует-ет-ет!

Старуха откидывается на носилки, Призраки проворно уносят ее прочь.

Скрипит дверь, взвизгивает засов, выстреливает язычок навесного замка.

– Заткнитесь!

А некто уже и не орет.

Что за праздник?

По камерам ползет шепоток: «Оргия». Видимо, старожилы поделились опытом.

Несмотря на то что праздник должен начаться вечером, гости начинают занимать места с обеда. Те по крайней мере желания присутствовать на увеселительном мероприятии не высказывают.

Меня вместе с Нинкой и еще одной девушкой, с которой мы раньше не пересекались, повели во второй партии гостей. Халаты по распоряжению карлика остались в камерах. Зато за плечами у всех троих трепещут при каждом движении белоснежные крылья. На этом маскарадный костюм заканчивается. Закрывающую глаза повязку по приходе на место заберут. Вот такая своеобразная мера предосторожности. Единственное, в чем я почти уверена, – нас повели через те двери, через которые заносят и выносят Старуху. Что это может значить?

– Стоять! Ты, – тычок под ребра, – на колени.

Поспешно опускаюсь на холодный пол.

Шею обхватывает ледяная полоса, щелчок.

Сорвав повязку, карлик переключается на других девушек.

Зябко поеживаясь, озираюсь.

Нинку приковывают на небольшом возвышении метрах в пяти от меня, незнакомую девушку Господин Кнут уводит за колонну.

Света от поставленного на пол в центре пещеры фонаря мало, чтобы рассмотреть все подробности, тем не менее общее представление получить удается. Пещера имеет скорее всего природное происхождение. Метров двести в длину, не больше пятидесяти в ширину. Это в самом широком месте. Дальний конец намного уже. Метров пять-шесть. Свод пещеры теряется в темноте. Возможно, если направить луч фонаря вверх, он окажется не так уж высок, но проверить это нет возможности. За подобную просьбу карлик в лучшем случае огреет плетью. Один раз. Для профилактики. Будет не в настроении – изобьет до полусмерти.

Ну вот, вспомни про него, он и появится.

Помахивая фонарем, проходит мимо и скрывается в трещине низкорослый надзиратель.

Пляшут отблески, щелкает плеть.

Продолжаю осматриваться.

Три колонны толщиной с вековой дуб, небольшое озерцо с совсем крохотным – не больше метра в диаметре – островком. На нем находится нечто, накрытое куском плотной ткани. Что бы это могло быть?

– Настя.

– Да? – оборачиваюсь я на зов Нинки.

– Зачем нас сюда привели?

– Не знаю. Вроде бы оргия намечается.

– Оргия, это точно, – присоединяется к разговору полная женщина, сидящая поодаль. На ней все те же белые крылья. И стальной ошейник с цепью, уходящей к кольцу в полу.

– Это страшно?

– Кому как выпадет. Одни сами себя ласкают, другие – подругу, а кого-то и по кругу десяток мужиков пустят. Это уж как Великая Екатерина распорядится.

Звук шагов заставляет нас замолчать.

Карлик привел очередную партию участников. На этот раз троих мужчин. Крайнего зовут Николай, с ним мы рыбу чистили. Остальных знаю только в лицо. В качестве дополнительной меры безопасности узников сопровождает Мордоворот с автоматом на изготовку.

На братьях по несчастью рогатые шлемы с лисьими хвостами, свисающими у висков, и ожерелья из звериных зубов.

Посадив каждого из них на цепь, надсмотрщики на пару отправляются за новой партией пленников, я же возобновляю прерванный разговор.

– А зачем эта оргия?

– Ага, – подает голос юноша, пару минут назад прикованный у меня за спиной. – И что на этой оргии с нами будут делать?

– Вы думаете, – перебил начавшую было повторять объяснение женщину рыжеволосый крепыш в дальнем конце пещеры, – нас ради вот таких развлечений и похитили?

– Бред!

– А почему бы и нет?

Спор, вспыхнувший со скоростью лестного пожара, замолк при первых же звуках возвращающегося Господина Кнута. Его привычка стегать плетью направо и налево работает не хуже, чем колокольчик на шее колхозного быка – о приближении предупреждает заранее.

– Мне кажется, – подает голос карлик, показавшись из трещины, – что кто-то забыл мои слова. Разговаривать без разрешения – наказуемо.

Свистнула плеть, взвизгнула девушка.

Опустив голову и затаив дыхание, я со страхом вслушиваюсь в приближающиеся шаги. Он ближе, еще ближе…

Свист, стон.

– Ладно. Думаю, урок вы усвоили.

Голос звучит совсем рядом. Господин Кнут не дошел до меня каких-то два-три шага.

На этот раз он приводит всего одну женщину. Ольгу. Мне довелось с ней пару раз заниматься готовкой на кухне.

Невысокая, что говорится, в теле, но при этом фигуристая и с высокой, несмотря на четвертый размер, грудью. Как резиновые мячики прыгают. В дополнение к крылышкам за спиной в ее руках большая коробка.

– Сейчас мы вас будем украшать, – объявляет карлик, срывая с нее повязку.

Обведя замершие нагие фигуры взглядом, Господин Кнут кивает на Нинку.

– Начни с нее.

Ольга поспешно приближается к подруге и, положив коробку на пол, открывает ее.

– Не шевелись, – распоряжается надсмотрщик.

И Ольга начинает кисточкой наносить на Нинку краску. Мазок к мазку.

Выкрасив правую руку от кисти по плечо в нежный ультрамарин, женщина переводит дыхание и, поменяв кисточку, добавляет несколько белых пятен на предплечье.

Карлик отношение к творчеству Ольги не высказывает: то ли его удовлетворил результат, то ли ему все равно, – он просто стоит несколько в стороне, почесывая живот и поочередно рассматривая пленников. Повергая последних в холодный пот.

Левую руку Нинки в противоположность правой Ольга покрыла сперва белой краской, а потом добавила пару ультрамариновых пятен в районе локтя.

Если боди-арт и нес какую-то смысловую нагрузку, то непосвященному постичь ее сложно. На животе спираль, на ягодицах глаза с голубой радужкой, груди выкрашены угольно-черным с контрастно алеющими вишенками сосков.

В сочетании с ангельскими крылышками картина получается абстрактной. В чем смысл – не понимаю.

Велев Нинке стоять некоторое время с разведенными в стороны руками, Господин Кнут указывает на меня.

Краска отчего-то очень холодная, от прикосновений кисточки щекотно и неприятно.

Но неудовольствия я не высказываю. Уж лучше противная, дурно пахнущая краска на коже, чем новые следы от плети. А у меня еще укусы Вольдемара не все зажили, да и руку крутит постоянно.

Не могу сказать точно, но нанесенный на меня рисунок отличается от того, который красуется на Нинке. На животе солнышко, груди белые с синими пиками. На руках похожая леопардовая раскраска, но пятнышки кажутся меньше размером и поставлены гуще.

– Готово, – утерев лоб, сообщает Ольга.

– Руки не опускай, – бросает карлик и указывает плетью в направлении колонны. – Теперь ту.

Надзиратель с женщиной направляются к следующей узнице, нервное напряжение немного отпускает. Ненадолго. Мокрую кожу обдает ледяным дыханием подземелья, мочевой пузырь напоминает о необходимости освободить организм от излишков жидкости, поврежденная кисть в такт сердцебиению пульсирует болью. На соседней возвышенности громко сопит, переминаясь с ноги на ногу, Нинка.

Не в силах оставаться неподвижной, поочередно напрягаю плечи, переношу тяжесть тела с одной ноги на другую. А в голове, вызывая тошноту и головокружение, пульсирует: «Несколько мужиков по кругу… несколько мужиков…»

Краска подсохла, и сквозняк перестал обжигать холодом кожу, взамен появился зуд.

Словно из пустоты возникает Призрак, тянущий на спине свернутый в рулон ковер.

Опустив его на ближайшей к озерцу возвышенности, окликает карлика:

– Вам еще долго?

– Мы куда-то опаздываем? – флегматично интересуется низкорослый надсмотрщик.

– Так Великой Екатерине и передать?

– Заканчиваем, – едва слышно говорит Господин Кнут и тотчас с ревом набрасывается на ближайшую жертву: – Кому сказал, стоять неподвижно? А ты чего едва кисточкой водишь?

Призрак хмыкнул и вальяжной походкой покинул пещеру.

Звонко хлопнула плеть, прокатился глухой стон…

Какой-то абсурдный дурной сон. Хочу проснуться – не получается.

Подталкиваемая в зад древком плети, из-за колонны выскакивает Ольга. На глазах повязка, на правой ягодице малиновый рубец. Двигаясь вслепую, она то и дело спотыкается.

Проводив несчастную и карлика взглядом, осторожно прикасаюсь к руке пальцем. Краска подсохла и уже не берется. С облегченным вздохом опускаю руки.

Моему примеру следует Нинка.

– А зачем нас все-таки похитили? – произносит мужской голос. – Кто-нибудь знает?

– Я не знаю, – вздыхает женщина.

– Я тоже не знаю, – подает голос Нинка.

– Не знаю… Нет…

У меня мелькнула мысль рассказать об инопланетянах, но произнести подобное вслух не позволил здравый смысл. Ну не могу я в это поверить… В данном случае на сто процентов действует поговорка о необходимости попробовать на зуб, чтобы поверить.

– Нет, не знаю.

Замолкаем. Каждый в тысячный, наверное, раз перебирает возможные версии. И ни одна не находит достойного подтверждения.

Сопя и шаркая ногами, в пещеру втаскивают массивное кожаное кресло юродивые Старухи.

Следом идут двое мужчин, конвоируемые Мордоворотом. Вместо рогатого шлема на них маска арлекина, вместо ожерелья – концертный бант веселой расцветки. И конечно же, повязки на глазах. Мне отчего-то кажется, что каждый раз, когда нас переводят с одного места в другое с завязанными глазами, мы проходим через помещения, из которых виден выход из подземелья. Ну не космический же корабль пришельцев в самом деле спрятан в одной из пещер…

Пока новоприбывшие узники сажают сами себя на цепь, Призраки застилают возвышенность ковром, чтобы сверху установить кресло.

Мордоворот, закончив работу, удаляется за очередной партией пленников. Призраки же принимаются собирать из коротких стальных трубочек длинные шесты, которые вставляют в уже имеющиеся в полу отверстия по сторонам от возвышенности.

Едва они, установив шесты, покидают пещеру, появляется карлик с двумя очередными пленницами и Ольгой с коробком перьев.

Щелкают фиксаторами ошейники.

Девушек приковывают перед возвышенностью, на которой установлено кресло.

– На колени.

Узницы незамедлительно выполняют приказ Господина Кнута.

– Приступай.

Ольга достает из коробки пучок перьев и банку с густой жидкостью.

Жидкость оказывается клеем, которым перья крепятся к телу. Длинные пестрые перья украшают ягодицы, короткие темные образуют линии на ногах и предплечьях.

Карлик, покосившись на кресло, опускается на краешек ковра.

Появившийся плешивый юродивый покосился на него, но не стал возмущаться. Достал из сумки длинные светильники и закрепил на шестах.

Щелчок, и неоновая лампа наполняет пространство бледным светом. Из темноты появляются неровности не очень высокого потолка.

Включив вторую, Призрак поворачивается к карлику.

– Когда всех расставите по местам, пришли эту, – кивок на Ольгу, – поможет Великой Екатерине.

– Хорошо.

Мордоворот еще дважды приводит пленников, мужчин, прежде чем звучит:

– Все. Останься здесь, присмотри за порядком, а я к Великой Екатерине схожу.

– Хорошо.

– Иди за мной.

Ольга, подхватив полупустую коробку, склоняет голову. Господин Кнут проворно завязывает повязку на глаза и, ухватив женщину за руку, тянет прочь.

«Сейчас начнется», – внутренне сжимаюсь я, чувствуя желание посетить то место, куда и короли пешком ходят. За Старуху не уверена, с нее станется и носилками воспользоваться.

Мордоворот, забросив за плечо автомат, отступает в тень.

Всем своим видом выказывая обреченность, в пещеру входят два бомжа. Один из них – виденный на озере попрошайка, который пустил нас по ложному следу в поиске Нинки. Они все здесь заодно. Вот теперь у меня не остается сомнений, что мы находимся в пещерах возле озера и Санатория.

Распространяя острый запах застаревшего пота и стойкого перегара, они углубляются в самую дальнюю оконечность пещеры.

– Кажется, гости собираются.

Мордоворот поворачивается на голос и бросает:

– Соблюдайте тишину, пожалуйста.

Несмотря на мягкий голос, я бы не решилась пойти вопреки просьбе. Недаром же говорят, что большинство инквизиторов, рвавших жертв на части и сжигавших их заживо, говорили вкрадчивыми и ласковыми голосами.

В проеме возникает карлик. По случаю праздника он сменил кожаный передник на белую майку с гордым орлиным профилем.

– Приветствуйте несравненную Великую Екатерину. Ура!

– Ура! – рявкнул Мордоворот.

– Ура! Ура! – прокатилось по пещере.

– Да здравствует Великая Екатерина! – выкрикивает Господин Кнут, потрясая плетью. – Ура!

– Ура! Ура!

Чинно вышагивая, Призраки вносят в пещеру носилки. Их облик остался неизменным. А вот возлежавшая в позе римского патриция Великая Екатерина к пестрому халату добавила замысловатую шапочку с полупрозрачной паранджой и длинным шлейфом воздушного шелка. Почти полностью скрываясь в облаке ткани, рядом с носилками, держась за них одной рукой, идет Ольга.

– Ура! – кричит карлик, дирижируя плетью.

– Ура, ура! – надрываются узники. Словно лягушка, следящая за раздвоенным языком гадюки, они не в силах оторвать взгляд от гипнотизирующих движений плети.

У возвышенности с креслом Призраки остановились. Старуха с видимым трудом, но без сторонней помощи села и махнула рукой.

– Тихо! – пояснил жест карлик.

– Хо… хо… хо… – отозвалось эхо. Но и оно быстро утихло.

Поднявшись на ноги, старуха обвела пещеру взглядом.

– Я объявляю о начале праздника. Да свершится оргия!

Один из Призраков оттаскивает носилки за озеро, там же приковывает Ольгу, забыв снять с нее повязку. Второй тем временем перепрыгивает на островок и сдергивает ткань. Словно занавес театральный упал: «Оргия началась».

Когда юродивый присоединяется к своему напарнику за спинкой кресла, мне удается рассмотреть, что же скрывала ткань. Небольшое каменное изваяние. Довольно грубо вытесанная фигура богини плодородия. Могучие ляжки, огромный живот, шары грудей и совсем маленькая голова. Лица нет. Может, от времени стерлось, может, не было изначально.

– Тело человеческое, – принимается вещать Великая Екатерина, временами срываясь на крик, – сосуд. И в равной степени из него можно испить как влагу животворящую, так и яд смертельный. Из него может проистекать вино хмельное, дарующее веселье, и цедиться болотная тина, смрадная и тошнотворная.

Замолчав, старуха откидывает паранджу. Невидимые взору бомжи завыли, выбивая ритм притопыванием.

Призраки повалились на колени, замерев по обе стороны кресла.

Качая бедрами в такт, Старуха распахивает халат, выпустив на свободу обильные телеса. В мерцающем свете неоновых ламп напоминающие гипсовую статую. Столь же белоснежные, но отнюдь не твердые. Лишь коричневые блюдца сосков кажутся живыми.

Халат опускается на подлокотники, руки скользят по животу, потрясывают грудью, срывают и отбрасывают за спину шапочку.

Мордоворот бесшумно отходит в сторону и покидает пещеру.

Продолжая покачивать бедрами, Великая Екатерина оборачивается вокруг оси, словно позволяя присутствующим рассмотреть себя со всех сторон.

Крайне неприятное зрелище.

Отступив на пару шагов, она опускается в кресло.

Бомжи затихают.

– Я справедливая Великая Екатерина. Я не только наказываю непослушных, но и награждаю заслуживших этого.

– У-у… – завозились у ее ног Призраки, смотря на непокрытые телеса сияющим взором. Сразу и не поймешь, чего в нем больше: вожделения или восхищения.

– Введите заслужившего награду.

Кривоногая фигура отделяется от тени и неспешной походкой профессионального бойца шествует к сидящей на кожаном кресле Старухе. На два шага позади, с автоматом на изготовку, идет Петр Евгеньевич.

«Боксер? – опешиваю я. – Точнее, Максим. Вот уж кого не ожидала встретить здесь. Где он столько времени пропадал?»

Нинка тоже узнала, встрепенулась и подалась вперед. Натянувшаяся цепь остановила порыв.

– Ты будешь вознагражден за добровольное сотрудничество.

– Спасибо, – нерешительно улыбается Максим. Обнаженное тело, умащенное маслом, светится в неоновом свете.

Меня обдает холодом. Неужели это он способствовал похищению?

– Можешь обладать мною, – скалится Старуха, демонстративно разведя колени. – Ну же, приступай!

– К чему? – пятится боксер.

– Возьми свою награду.

– Но…

– Обладай мной!

Призраки, извиваясь в пыли, принимаются целовать тучные ляжки.

– Я не хочу! – как-то жалобно пищит парень.

– Что? – взвивается Великая Екатерина. – Да как ты посмел!

Ударом ноги отбросив ближайшего Призрака, Максим рванул к выходу.

Попытался рвануть.

Мордоворот настигает беглеца в два шага и одним ударом сбивает с ног. Боксер катится, повалив по пути одну из украшенных перьями пленниц.

Плюясь слюной, Старуха заявляет:

– Ты сам выбрал свою награду, не ты будешь обладать мною, а тобой будет обладать… она!

И толстый, как сосиска, палец указывает прямо мне в грудь.

За что?

– С помощью вот этого.

Откуда-то из глубины кармана Великая Екатерина извлекла резиновый фаллос внушительных размеров, прикрепленный к кожаным трусикам.

– Я согласен… – побелевший, как стена, Боксер извивается в зажиме рук Мордоворота. – Я лучше буду вас…

Лучше бы он этого не говорил.

Старуха задохнулась от ярости.

Голос ее заледенел.

– Ты полагаешь, я торгую СОБОЙ?

Все замерли, боясь привлечь к себе внимание.

Даже карлик замер, так и не нанеся удар плетью.

– Нет, нет, – бормочет Максим. Его колотит крупная дрожь, по лицу бегут пот и слезы.

– Приступайте, – опустившись на кресло, приказывает Великая Екатерина.

Призраки, отталкивая один другого, спешат утешить ее ласковыми поглаживаниями и поцелуями.

Шумно выдохнув, карлик подскакивает к Боксеру и наотмашь бьет рукоятью плети по лицу. Из разбитых губ брызжет кровь.

Мордоворот добавляет под дых, и Максим, задохнувшись, падает на колени.

Карлик ловко связывает его руки за спиной.

Нога Петра Евгеньевича несильно толкает в спину.

Боксер падает лицом на возвышенность.

Петля затягивается на шее. Веревка, скользнув по груди, обвивает ноги.

– Помоги, – просит Господин Кнут, протянув конец веревки Мордовороту.

Тот, ухватив ее двумя руками, упирает ботинок в оттопыренный зад и потягивает.

Боксер взвыл. Его голова приблизилась к коленям, спина устрашающе выгнулась.

– Достаточно.

Затянув узел, карлик отходит в сторону.

Лишенный возможности шевелиться, Боксер лишь скулит, повторяя как заведенный:

– Нет, нет, нет…

– Девочки, придержите его, чтобы не упал.

Украшенные перьями узницы поспешно выполняют приказ.

Великая Екатерина, роняет трусики с резиновым придатком в протянутую руку одного из Призраков, и тот с силой бросает их мне.

Инстинктивно хватаю летящий предмет.

– Надеть, быстро!

Нерешительно мнусь.

Плеть жалит в спину.

Залившись краской, натягиваю трусики. То ли от дыма чадящего костра, то ли от страха чувства несколько притуплены, и все происходящее доходит с небольшой задержкой и как бы отстраненно. Словно я смотрю на творящееся действо из-за плеча.

– Удобно ли тебе, милая? – вкрадчиво интересуется Старуха.

Меня обдает жаром.

– Да, Великая Екатерина.

Страх и боль хорошие учителя.

– Приступай.

Сняв ошейник, карлик пинком подгоняет меня к скрюченной фигуре Боксера.

Максим стоит неподвижно. Лишь взгляд, которым он сверлит меня из-под подмышки, полон ненависти.

– Приступай!

Придерживая резиновый фаллос рукой, направляю его. Как это происходит, я знаю, но как бы это выразить точнее… с обратной стороны.

– Чего встала? – визжит карлик, размахивая плетью. – Вперед!

Плеть обжигает ягодицы и бедро.

Инстинктивно дергаюсь.

Дикий крик. Преимущественно не мой.

И странная в своей злорадности мысль: «Теперь ты понял, каково было мне?»

Еще удар. Рывок. Крик. Еще…

К тому времени как сознание потухло, не выдержав нескончаемого града ударов, спина превратилась в сплошную рану.

21. Тайное приобретение

– Что, подруга, – криво ухмыльнуляется карлик, буравя меня взглядом, – дружку наскучила? Не зовет больше.

Молчу.

– А то, может, меня потешишь? Уж я-то жару задам – из ушей дым пойдет.

Сжав зубы, поднимаю пакет с отравой.

Господин Кнут рукоятью плети отводит в сторону полу халата, хмыкнув, оголяет мою грудь.

– Да уж, – кривится он. – Поскупилась природа.

И переключает внимание на толстушку.

– А ты чего ждешь? На четвереньки.

Женщина подчиняется.

– Худосочная, – поигрывая плетью, произносит карлик. – Рассыпь отраву в каждый угол, в каждую трещину. Поняла?

– Да.

– Проверю. Иди.

Я поспешно ныряю в коридор, прижимая к груди мешочек с отравой, словно спасительный амулет.

За спиной раздается хлопок, женский визг и довольное бормотание карлика.

Садист.

Для каких нужд служит этот коридор – непонятно.

Ни мебели, ни ковров… лишь маломощные лампочки через каждый метр да натянутая по стене стальная проволока.

Надев резиновую перчатку, открываю мешок и начинаю рассыпать отраву. Жменю в трещину, другую – в небольшой закуток…

Два шага в сторону и обрабатываю вторую стену.

Шаг вперед. Операция повторяется.

В спину бьет очередной крик.

Вздрогнув, продолжаю работать.

Тупик. Коридор никуда не ведет. Голая стена.

Распрямив спину, перевожу дыхание. В голове гудит.

– Эй ты, худосочная! – В проеме нарисовалась низкая, но коренастая фигура. – Ты долго возиться будешь?

– Все сделала, – отвечаю я, спеша на зов.

– Я тоже, – сообщает довольный карлик, вытирая потный лоб. И заходится раскатистым смехом.

Угомонившись, он запирает дверь и командует:

– За мной.

Толстушка с трудом делает шаг. По ногам струится кровь, на шее следы от пальцев, в глазах слезы.

Взяв ее мешок с отравой, поддерживаю под руку.

– В комнатах яд рассыпайте аккуратно. Ясно?

– Да.

Первая комната, судя по размеру одежды на вешалке, принадлежит карлику. То-то он ретиво следит за каждой крупицей отравы, которую мы отмеряем.

– Рассыпай яд, не жалей, – прикрикивает Господин Кнут, заглядывая в шкаф. – Туда. И туда!

Я рассыпаю. Жменю возле одной трещины, жменю – возле второй… В тот миг, когда надзиратель отворачивается, переключившись на толстушку, я сую кулак в карман и разжимаю пальцы. Действие было инстинктивным, как я буду использовать яд, мыслей пока нет.

Кошусь на Господина Кнута. Смотрит в другую сторону.

Поднявшись на ноги, перехожу в дальний угол.

– Достаточно, – решительно заявляет Господин Кнут, указывая на дверь.

Выходим.

У входа в комнату с противоположной стороны коридора мы сталкиваемся с Мордоворотом. С хрустом распечатав пакет с солеными орешками, он захлопывает дверь и едва не налетает на карлика.

– Ты чего здесь делаешь? – накинулся тот. – Кто за этими приглядывать будет?

– Там Бориска – присмотрит.

– Тогда ладно.

Хмыкнув, Петр Евгеньевич пошел прочь.

А Господин Кнут, проводив его взглядом, набрасывается на нас с ором:

– А вы чего встали, приглашения ждете? Курицы тупорылые!

Обстановка комнаты Мордоворота, честно говоря, удивила.

Начиная с того, что она не однокомнатная, а с дополнительной кухней, расположенной в небольшой нише. Стол, стул и газовая печка. Все чистое, без следов готовки. Не похоже, чтобы он здесь кашеварил. Разве что кофе по утрам варит.

Одна стена основной комнаты полностью заставлена книжными шкафами, противоположная – тренажерами. Телевизора нет, зато на тумбочке у кровати стоит музыкальный центр. Крышка проигрывателя поднята, игла замерла в полной готовности. Одно нажатие, и черный блин диска родит звуки. Из них сложится мелодия, которая создана Бетховеном. Если, конечно, наклейка не врет.

Кровать аккуратно застелена, покрывало без единой складочки, подушка высится равнобедренным треугольником стерильно белого цвета. У изголовья массивный сейф. Закрытый. Думается, там хранится оружие.

Шкафы с антресолями, журнальный столик, пара уютных кресел – все, что нужно для более-менее комфортного проживания холостяка.

– Ты туда, ты туда, – приказывает карлик, дополняя словесную форму вполне материальными тумаками.

Послушно следую к спортивному инвентарю. Опускаюсь на колени.

Отогнув край ковра, сыплю отраву вдоль стенки.

Господин Кнут что-то шепчет напарнице, похлопывая сложенной плетью по ягодицам.

Пройдясь вдоль стенки до угла, оказываюсь перед закрытой дверью.

Интересоваться, что за ней, я не стала. Знаем мы о судьбе излишне любопытных. И не только из поговорки о длинноносой Варваре, но и из поучительной сказки о Синей Бороде. Хотя любопытно. А не может ли она вести наружу? Навряд ли. У Вольдемара за такой же находится кладовка. Пройдусь у другой стенки. А это что?

Пораженная, я едва не сбиваю с ног карлика.

Взревев, словно мелкий, но на диво агрессивный буйвол, Господин Кнут хлестнул плетью по спине, по ногам. Еще и еще…

Не успевшие затянуться после истязания на оргии раны отозвались острой болью. Не удержав крик, я взвизгиваю, падаю на колени, изгибаясь немыслимым образом.

– Думала, Вольдемар защитит?

Довольно ухмыляясь, карлик протягивает меня плетью вдоль позвоночника и направляется к толстушке.

Вытерев рукавом слезы, с трудом поднимаюсь на ноги.

Больно-то как!

Воспользовавшись тем, что надсмотрщик переключился на напарницу, плетью указывая место, куда нужно насыпать яду, я скашиваю глаза на заинтересовавший меня предмет.

Прямоугольный жестяной короб, забранный мелкоячеечной сеткой, выступает прямо из стены. Вентиляционная шахта. По высоте не меньше полуметра. А по ширине и того больше. Если открутить прижимную рамку, удастся снять сетку и… путь вперед открыт. Пролезть смогу очень легко.

И куда вентиляционная шахта ведет? За пределы подземелья. На свободу.

От неожиданного открытия кровь забурлила в венах. Стараясь скрыть нервную дрожь, особо тщательно рассыпаю яд у задних ножек обеденного стола. Столешница столь безжалостно изрублена и изрезана, что невольно вспоминается колода для рубки дров.

Несмотря на боль в иссеченной спине, возбуждение, охватившее меня, заставляет сердце биться часто-часто.

Закончив рассыпать отраву в комнате Мордоворота, переходим к банно-прачечному комплексу. Приходится поползать на коленях, засовывая руку в темные узкие зазоры под стиральными машинками и сушильной камерой, под нагревательным котлом сауны и бельевым комодом, древним, как сами скалы, в которых вырублено подземелье.

– На сегодня достаточно, – командует Господин Кнут. – Устал я что-то… от трудов праведных.

Вернувшись в камеру, я первым делом оторвала присохшие к ранам участки халата. По-хорошему, их бы обработать йодом или перекисью. Но в камерах аптечка не предусмотрена, а просить надсмотрщиков, Господина Кнута или Мордоворота – напрасная трата времени и неоправданный риск. Опустившись на койку, кладу на колени раскрытую книгу и погружаюсь в размышления.

Теперь, когда план с использованием Вольдемара провалился, а нет причин надеяться на иное, нужно искать другие пути освобождения. Побег через вентиляционную шахту, несмотря на кажущуюся простоту, полон трудностей, любая из которых может стоить жизни. Слишком многое встанет на кон в момент побега. Несмотря на страх перед неудачей, а значит, верной смертью, отказываться от борьбы за свободу я не намерена.

Таким образом, теперь моя главная задача – сблизиться с Мордоворотом. Нужно привыкать называть его Петром Евгеньевичем, а то как бы не сболтнуть ненароком. Вся сущность бунтует против подобных методов, но разум, подстегиваемый жаждой жизни, сильнее.

Знать бы еще, как подобраться к Мордовороту.

Банальное верчение задницей и откровенные предложения навряд ли сработают. Не тот типаж. Нужен тонкий подход.

В голове сумбур. Идей много, но все они столь фантастичны, что не воспринимаются иначе, чем досужие мечтания.

Грохот дверей и резкие команды карлика вырывают из задумчивости.

Что случилось?

Отложив книгу, приближаюсь к решетке.

Держась за руку, нащупывая дорогу ногами, за карликом плетутся два парня с повязками на глазах. Избитые, дрожащие, они являют собой жалкое зрелище. Столь же жалкое, как и все мы.

– Стоять, – веса своему распоряжению Господин Кнут додает плетью. Наверное, по-другому он уже не может.

Юноши замирают.

Карлик снимает повязки и отступает в сторону. Мордоворот привычно дежурит у стены. Поза расслабленная, но глаза фиксируют все. А мышцы готовы в один миг взорваться резким рывком и нажатием на курок.

Несмотря на одинаковые халаты, в парнях чувствуется некое отличие. Белобрысого я вообще сперва за девчонку приняла. Знаете, есть такой тип – пацанки. Курят, матом разговаривают и на похлопывание мужчины по ягодицам реагируют не возмущением или пощечиной и не кокетливым хихиканьем, а недоуменным взглядом. Серьга в ухе и колечко в губе мужественности облику тоже не прибавляют. Но распахнувшийся халат отмел все сомнения. Юноша.

Оба парня худощавые, невысокого роста, с правильными чертами лица. Но в отличие от белобрысого темноволосый не щеголяет украшениями, лишь очками в тонкой оправе несколько замысловатого дизайна.

«Студенты», – решила я.

Внесли Великую Екатерину.

– Какое многообещающее пополнение, – заявляет она, перетекая в сидячее положение.

Из соседней камеры доносится скрежет зубов. Максим. После того как я Федю… короче, после того как эта камера опустела, туда перевели появившегося на оргии Боксера. Где он был раньше – не знаю. Но слова Старухи о том, что он заслужил награду, дают повод нехорошим мыслям.

Вернувшись на койку, засовываю руку в карман.

Что-то липнет к пальцам.

«Крысиная отрава», – мелькает в мозгу.

Нужно срочно убрать ее. Спрятать.

Найти пакет в камере не удастся, а вот свернуть его из бумаги…

Озираюсь по сторонам.

Если вырву лист из книги, могут заметить.

О, это подойдет.

Приблизившись к накрытому крышкой отхожему ведру, беру рулон туалетной бумаги. Оторвав кусок, пытаюсь соорудить кулек, наподобие тех, в которых бабки на вокзале семечки продают. Бумага не слушается, расползается в пальцах. Приходится оторвать еще кусок и повторить процедуру, сложив полоску вдвое.

Получившееся уродство мало напоминает кулек, но с основной задачей справляется. Мне удается пересыпать в него отраву из кармана и, завернув края, сунуть под ковролин.

Пусть полежит до нужного момента. Не знаю еще как, но думаю, отрава пригодится.

Вытряхнув остатки яда из кармана в ведро, осторожно опускаю крышку и подхожу к решетке.

Дверь за Призраками, уносящими Великую Екатерину, закрылась, и Господин Кнут набросился на свежие жертвы со своей маниакальной страстью причинять боль.

Откуда в человеке столько жестокости?

Что-то подобное состраданию шевелится в душе, но быстро растворяется в страхе за собственную жизнь.

22. День открытых дверей

Утро начинается раньше положенного времени. По крайней мере для пленников подземелья Великой Екатерины.

От яростного вопля и грохота ударов, сотрясающих железную решетку, я сваливаюсь с постели. Не проснувшись толком, но цепенея от ужаса, заползаю под кровать.

Как-то рывками сознание проясняется, мысли бегут живее. Лишь неистово бьющееся сердце долбит ребра с неустанной яростью отбойного молотка.

Удары звучат из коридора. Трудно различить из-за множащегося эха, в какой камере неистовствуют.

– Ой, что сейчас будет, – шепчу я.

Вспыхивает свет.

Грохот стихает.

Клацает замок. Со скрипом открывается дверь.

– Ну что? – рокочущий голос Мордоворота трудно спутать с другими.

– Из халата полос нарвал и сплел.

– Холодный уже?

– Интересно – сам пробуй.

Собеседник Петра Евгеньевича – скорее всего Господин Кнут, голос похож.

Выбравшись из-под кровати, осторожно приближаюсь к решетке. Говорящих не видно. Прутья расположены слишком густо, чтобы просунуть голову, приходится лишь догадываться, что послужило причиной переполоха.

Новеньких привели? Не похоже. Разорялся узник? Маловероятно. В этом случае за скрипом двери раздалась бы песнь плети и крики наказываемого пленника. Вместо этого надсмотрщики перебрасываются непонятными репликами.

Что же случилось?

Не меня одну волнует данный вопрос.

Проносится едва уловимый шорох. Пленники проснулись и подкрадываются к решеткам, пытаясь понять, чего ждать.

– Что с ним? – спрашивает незнакомый голос, звучащий юно.

– Вернись в постель, – советует Мордоворот.

– Что с Валерой? – настойчиво допытывается кто-то, игнорируя приказ.

Зря.

Если Мордоворот довольно спокойно реагирует на мелкие вольности – перед тем как ударить, он скорее всего повторит просьбу, – то карлик выдержкой не отличается.

– Заткнись!

Удар. Хлесткий, звонкий, словно выстрел. Пришедшийся на решетку. Плоть так не звенит.

Крик, полный боли. Настойчивому тоже досталось.

Вздрагиваю.

– Если ты еще раз без разрешения откроешь рот – забью до смерти.

Господин Кнут ограничился предупреждением. Он не ворвался в камеру, чтобы спустить с провинившегося шкуру. Значит, случилось что-то серьезное.

– Что будем делать?

– Снимай, – басит Мордоворот.

– Шутишь? – возмущается карлик.

– Ладно, выходи. Я сам.

– За ножом сходи.

– У меня с собой.

Какая-то возня, глухой стук.

– Ты собираешься сам тащить? – интересуется карлик.

– Да, собственно… не тяжелый.

– Пускай бездельники поработают. А то еще руки марать о всякое…

Звук открываемого замка и голос:

– Выходи… Не таращи зенки. Бери за ноги и вытаскивай… А теперь за мной.

В пределах видимости появляется карлик, а вслед за ним и один из узников, волочащий тело. Темное лицо, черный язык, свешивающийся набок. Присмотревшись, узнаю в покойнике одного из студентов, вчера представленных Великой Екатерине.

Следом прошествовал Мордоворот. Лицо невозмутимо, шаги размеренны. Взгляд скользит по замершей у решетки фигуре узника – этот жив – и устремляется дальше.

Недоброе предчувствие сжимает сердце. В подземелье я успела усвоить, что любое происшествие – в первую очередь отражается на шкуре пленников. Карлик в обычном состоянии куда как опаснее дамоклова меча, а уж в ярости…

Из моей камеры рассмотреть двери нет возможности, и поэтому я могу лишь по звукам пытаться воссоздать картину происходящего.

Скрип, чей-то тихий голос.

Басовито отзывается Мордоворот.

Вероятнее всего, кто-то из Призраков выясняет детали происшествия. Сейчас побежит докладывать.

И точно.

Железная дверь в очередной раз хлопает.

Пошел.

Пару мгновений спустя становится понятно, что я ошиблась.

В сопровождении карлика в камеру возвращается мужчина, оттащивший покойника.

Еще скрип.

Не в силах оставаться на одном месте, возвращаюсь к кровати и, застелив ее, сажусь.

А уши так и тянутся в сторону коридора, улавливая малейшие шорохи.

– Говорил же, – бросает Мордоворот, – камеры слежения поставить нужно было.

– Дорого, – шипит Господин Кнут.

– Пару таких клиентов – и окупится.

– Да ну их, эти камеры. А если бы не уследили…

– Орать будет, – несколько тише произносит Мордоворот.

– Будет, – вздыхает карлик.

– Премию срежет.

– Не думаю. Месяц-то удачный был.

– Удачный, – соглашается Мордоворот.

– Кстати, мы его в душевой бросили. Если нужно, договорись, что заберешь, перед тем как утилизируют.

– Не. Не нужно. Противно – порченое.

О чем это они говорят? Зачем Мордовороту может понадобиться покойник? Неужели…

Пришедшая на ум догадка заставляет вздрогнуть от омерзения.

Некрофил. Вот почему на здоровяка не действуют женские чары и вседозволенность.

Да ерунда какая-то! Насмотрелась криминального канала, вот и лезет в голову всякая чушь. Но если быть откровенной с самой собой, такой расклад меня не удивил бы.

У любого, кто находится здесь добровольно, в голове такие тараканы, что дедушка Фрейд материалов на сотню томов набрал бы.

Терзаюсь в догадках, а события тем временем стремительно развиваются.

– Всем подойти к решеткам, – щелкнув плетью, ревет карлик.

Поспешно выполняю приказ. В таком состоянии его внимание лучше на себе не заострять.

– Слушайте меня!

Не имея выбора, узники внимают карлику.

– Вы все сильно разочаровали меня. Я огорчен. Что из этого следует?

Тишина.

– А следует из этого то, что я огорчен. И меня это сильно раздражает. Ясно?

Тишина. Лишь одинокий женский голос произносит:

– Да.

– Онемели? Вам ясно?

– Да, да.

– Уже лучше, – тянет надсмотрщик, почесав рукоятью плети икру. – Всем скинуть халаты.

Вопросов не следует.

Судя по реакции Господина Кнута, а он не вышел из себя и не сыплет ударами и руганью, все узники безропотно выполнили приказ. Я не исключение.

– Построй их.

Мордоворот, идя от одной камеры до другой, поочередно открывает двери и приковывает узников наручниками к наружной стороне решеток, лицом к камере.

«Будут бить», – обреченно склоняю голову.

Рядом со всхлипом переводит дыхание Нинка.

Скашиваю взгляд.

Заметив его, подруга печально улыбается. В глазах такая обреченность, что становится страшно. И я понимаю, что движение губ – это не попытка приободрить, обнадежить, что все будет хорошо, а словно непроизнесенное: «Жива? Я еще тоже».

Карлик медленно курсирует из одного конца коридора в другой, внимательно всматриваясь в застывшие обнаженные фигуры.

– Сегодняшний день начался плохо, – произнес он, постукивая сложенной плетью по икре. – Случившееся – это проявление вашей черной неблагодарности. Или кто-то хочет возразить мне?

Лимит самоубийц среди узников на сегодня исчерпался.

– Не можете возразить… я так и думал. Я хочу, чтобы каждый из вас осмыслил свое поведение, осознал всю его подлость. Как вы могли допустить самоубийство одного из своих товарищей? – И после небольшой паузы добавляет с ехидцей в голосе: – Никто ничего не слышал? Ложь! Подумайте, осознайте, сделайте выводы.

Замолчав, Господин Кнут уходит в караульную комнату. Оставшийся присматривать за нами Петр Евгеньевич достает из кармана шоколадный батончик. Обвертка с шелестом расползается в его пальцах.

От того что низкорослый надзиратель не выплеснул злость ударами плети, только страшнее. Как угадать, во что эта ярость выльется позже?

Вернувшись с кофе и бутербродами, Господин Кнут делится завтраком с напарником и принимается мерить коридор шагами, смачно чавкая и попивая обжигающий напиток. На запахи живот реагирует урчанием и спазмами. Не у одной меня, если от страха слух не подводит.

Надежды на завтрак не осталось.

Минуты складываются в часы, тело наливается усталостью, голова – тупой, пульсирующей болью в висках и подавляемым, но постоянно присутствующим страхом перед неизбежным наказанием. Неизвестность и богатое воображение – ужасные подпевалы. Недолго от придуманных кошмаров лишиться сознания раньше, чем реальные мучения начнутся.

Карлик за все время не бьет ни разу, но неустанно прохаживается за спинами, пощелкивая плетью и насвистывая детскую песенку: «Представьте себе, представьте себе, и съела кузнеца». Совсем на него не похоже.

Разве что не удержался и пару раз ущипнул Нинку за грудь, а девчушку с восточным именем, которое выскочило из головы, за ягодицу. Бедная даже подпрыгнула от боли. Если досталось еще кому-то – не заметила.

Мордоворот приносит из дежурки кресло и, пристроив его у стенки так, чтобы видеть всех узников, садится. Кладет автомат на колени, бросает в рот пластинку жевательной резинки и погружается в мысли. Может быть, даже дремлет.

Когда появляется один из Призраков Великой Екатерины и, кивнув надзирателям, усаживается на место поднявшегося Мордоворота, я предполагаю, что наступило время обеда. Уж очень слаженно двинулись прочь наши надсмотрщики.

Первым возвращается Мордоворот. Он сменяет на посту Призрака, который тенью скользит прочь на надзирательскую половину и обводит узников взглядом.

Сколько еще стоять?

Хуже всего то, что ответа на этот вопрос нет. Может статься, что, вернувшись, Господин Кнут разведет всех по камерам, а может и оставить до вечера, а то и до утра. Во второе верится больше.

По коридору тянет сквозняком. Значит, где-то открылась дверь.

Появляется карлик. Он с порога рявкает:

– Приветствовать Великую Екатерину!

Под возгласы узников Призраки вносят местную начальницу.

– Вы меня расстроили, неблагодарные свиньи. Я забочусь о вас, а вы дохнете без спросу.

Махнув рукой, старуха откидывается на носилки.

Юродивые проворно юркают в дверь, маневрируя с ловкостью взаправдашних рикш.

Господин Кнут прохаживается вдоль ряда пленников, нарочито громко вздыхая.

Я съеживаюсь в ожидании удара.

Прошел мимо, а плеть не коснулась спины. От этого только страшнее стало. В его мозгу наверняка зреет какой-то извращенный план, как доставить нам боль.

Видимо, достойная идея все не посещала карлика, поскольку он раз за разом прохаживался вдоль ряда узников, так ничего и не предпринимая.

Проходит несколько часов. Хотя телу кажется, что дней.

У меня крепится подозрение, что ночевать мы будем, прикованными к решеткам.

Большинство узников к этому времени уже не пытаются стоять на ногах, обвиснув на удерживающих их наручниках.

– Скоро ужин, – сверившись с карманными часами, замечает Мордоворот.

Мой желудок реагирует на слова громким требовательным бурчанием.

– Как быстро время бежит, – произносит карлик, останавливаясь в центре коридора.

– Как скоротечно ты, мгновенье, – декламирует Петр Евгеньевич.

– Думаю, все вы поняли, что виновны в смерти этого труса, – заявляет Господин Кнут. – Не слышу?

– Да.

– Уже лучше. Но понять мало, нужно раскаяться.

– Раскаиваюсь… раскаиваюсь… – прокатилось по коридору.

– Замечательно, – с воодушевлением произносит низкорослый надзиратель. – Значит, вы с радостью докажете это.

Тишина.

Что он задумал? Какую гадость?

Думаю, подобная мысль родилась не только в моей голове.

– Не слышу.

– Да… да…

– Кто же будет первым?

Затаив дыхание, жду.

Что за пытку он придумал?

– Что же вы такие нерешительные, – ерничает карлик, переминаясь с носка на пятку. – Смелее.

– Я, – неожиданно произносит Нинка. – Я готова.

– Ого! – восклицает Господин Кнут и, приблизившись к подруге, заглядывает ей в лицо.

Наручники не дают девушке обернуться, и ей приходится смотреть из-под подмышки.

Невольно морщусь. Ее левая грудь буквально лиловая от синяков. Слива размером с дыню. Страшно представить, какую ей боль пришлось перенести.

– Значит, ты готова доказать, что раскаиваешься?

– Да.

– Прекрасно!

Достав ключ, карлик освобождает девушку от наручников.

Нинка, повернувшись, обессиленно приваливается спиной к решетке.

– Чтобы доказать истинное раскаяние, – поясняет карлик, протягивая Нинке плеть, – ты должна наказать других виновных. А вы все здесь виноваты. Да?

– Да.

– Три удара. Нанеси три удара, и у меня не останется сомнений в том, что ты раскаялась. Можешь трижды ударить самого виноватого, можешь ударить его дважды, а того, кто, на твой взгляд, виноват меньше, – один раз. Можешь по разу ударить троих самых виноватых. На твой выбор… Ах да. Себя бить нельзя. Приступай!

Взяв плеть, Нинка растерянно переводит взгляд с Господина Кнута на предмет в руках, потом на ряд оголенных тел, тянущийся по обе стороны.

– Не заставляй остальных ждать тебя. Желающих много, – торопит карлик.

Вздохнув, Нинка подходит к бородатому мужику, стоящему почти у самой двери на надзирательскую половину. Шумно вздохнув, она бьет его по спине.

– И что ты делаешь? – разводит руками надсмотрщик. – Это не наказание, а поощрительное похлопывание. Будем считать, это проба кнута. А теперь ударь так, чтобы остался след.

Удар.

Мужик дергается, ойкает.

Карлик подходит, присматривается к белой полосе, на глазах наливающейся краснотой.

– Вот это сойдет. Только больше души в удар вкладывай, больше…

Нинка переходит к парню, стоящему рядом с бородачом.

Взмах плети, свист, звонкий шлепок…

Звенят о решетку наручники.

– Все, – дрожащим голосом произносит подруга, протягивая карлику плеть.

– Это только два, – качает тот головой. – Поглаживание не считается.

Закусив губу, девушка решительно приближается к следующему в ряду мужчине, отделенному от парня, которого только что ударила, толстушкой и Ольгой.

Удар.

Крик.

– Вот теперь все, – довольно произносит Господин Кнут, отбирая плеть. – Тебе ведь сразу стало легче?

– Да.

– Поскольку ты была первая, а значит, раскаяние твое самое искреннее, то ты можешь вернуться в камеру. У остальных такой возможности не будет.

О чем это он?

Нинка возвращается в камеру. Карлик закрывает ее и, отстегнув от решетки наручники, засовывает в карман передника.

Мордоворот флегматично созерцает происходящее, не выпуская из рук автомат.

– Итак, – вопрошает Господин Кнут, – кто следующий изъявит желание доказать искренность раскаяния?

– Я готов доказать раскаяние, – тотчас отзывается Боксер. При этом взгляд, которым он одарил меня, выдает его намерения лучше любых слов.

– Прекрасно, – открыв наручники, говорит Господин Кнут.

Желудок словно криогенной заморозке подвергли. С трудом удерживаясь на ногах, крепко зажмуриваюсь и втягиваю голову в плечи.

Предчувствия не обманули.

Максим, мстя за унижение и боль на оргии, бьет сильно и жестко. Конец рукояти впечатывается меж ребер, а раздвоенный язык бича, обвив тело дважды, рассекает кожу под правой грудью.

Заорав, пытаюсь отпрянуть от мучителя, но наручники не дают даже опустить руки, чтобы защитить грудь.

Еще удар.

В живот словно пару раскаленных игл воткнули. Спина пылает.

– Два, – считает карлик, похихикивая.

Удар.

Упав на колени, вою от боли. На ковер под ногами падают алые капли.

– Три. Все. Хватит!

Но Боксер наносит еще один удар.

– К решетке, живо! – бросает Мордоворот.

Максим, скрипя зубами, возвращается на место.

– Кнут, – требовательно протягивает руку низкорослый надзиратель.

Боксер отдает ее.

– Наручники.

– Но… – начинает было парень, но удар плети заставляет его замолчать.

С едва слышимыми щелчками наручники защелкиваются вокруг запястий.

– Только первый из раскаявшихся возвращается в камеру, – произносит карлик. – Остальные возвращаются на свои места у решеток. Должны же мы дать и остальным раскаявшимся возможность доказать это.

В этот момент у меня не остается иных вариантов касательно того, на чьей шкуре я продемонстрирую раскаяние. А в том, что его придется демонстрировать всем узникам, у меня сомнений нет.

– Кто следующий? – интересуется надзиратель, стирая с плети кровь.

Желающих нет.

Каждый понимает, что нанесенный удар может вернуться тремя, и куда как более сильными.

А карлик, вообразивший себя ведущим какого-то реалити-шоу, продолжает выкрикивать:

– Вот ты, со стручком чуть больше горошины, не желаешь подержать в руках инструмент посерьезнее? А ты, пышечка с пятым номером, садо-мазо не баловалась раньше? Попробуй – понравится, еще просить будешь…

– Я, – голос по-юношески ломок, – хочу… плетью… виновного…

– Новенький, – радуется карлик. – Решил за дружка-подружку поквитаться? Что не уберегли, бессердечные…

– Да.

– Держи.

Потирая освободившиеся запястья, парень берет плеть.

– С кого начнешь?

Вздохнув, парень медленно двигается вдоль ряда обнаженных тел, при его приближении замирающих.

– Ну, смелее, кто больше всех виноват в смерти твоего…

Закончить мысль Господин Кнут не успел.

Подросток взвизгивает:

– Ты!

И замахивается на карлика.

Реакция последнего поражает.

Он словно ожидал подобной выходки.

Стремительно, будто подброшенный пружиной, Господин Кнут оказывается рядом с парнем и резко бьет кулаком в живот. Боксеры таким прямым ударом в челюсть отправляют противников в нокаут.

Несчастный складывается пополам, выронив плеть.

– А говоришь, раскаялся…

– Ты… ты виноват, – с трудом выталкивая слова, бросает в лицо надсмотрщика юноша.

– Теперь меня точно совесть замучает, – откровенно глумясь, оскаливается карлик.

Взмах плети. Звонкий удар. Вскрик.

– Подумай хорошо.

Еще один удар.

Парень от ударов корчится, закрывается руками.

Но плеть каждый раз достигает намеченной цели – наиболее чувствительных точек на человеческом теле. Вроде бы и мягко обовьет парня плетиво, а в последний момент раздвоенный конец резко вопьется в тело, рассекая кожу и погружаясь в плоть. Словно клыки хищного зверя. Видится богатый опыт и регулярные тренировки.

Вытерев с передника кровь, Господин Кнут пинает скорчившееся на полу тело.

– Повторим попытку?

Парень лишь судорожно всхлипывает, трясясь телом, словно под ударами тока высокого напряжения.

– Решай: либо бьешь ты, либо я.

С трудом поднявшись, парень, не поднимая взгляда, берет протянутую плеть. И повернувшись к ближайшему узнику, которым оказалась Ольга, бьет.

Удар выходит плохо. Парень стоит слишком далеко. Но карлик решает не придираться. На коже остаются две короткие, но кровоточащие ранки.

– Этого достаточно.

Несколько шагов в сторону и еще удар.

Достается тому мужчине, которого уже била Нинка.

– Уже лучше, – комментирует Господин Кнут. – Это был второй. Еще один.

Еще несколько шагов, и, взлетев, плеть опускается на спину молоденькой девушки.

Визг.

Вздрогнув, парень роняет плеть и падает на колени.

– Три, – подняв орудие пыток, оглашает карлик. – Пошел на место!

От пинка парень валится на пол, с трудом поднимается на четвереньки и делает несколько шагов, подталкиваемый под зад ботинком.

Приковав парня, надсмотрщик вопрошает:

– Кто следующий?

Никто не рвется вперед.

Карлика это не расстраивает. Никуда мы, то есть узники, не денемся.

– Неужели вы не соскучились по своим уютным номерам люкс? Да даже папаша этой, которая Перис, и тот ничего лучше предложить не смог бы. По-прежнему желающих нет?

Сглотнув, враз ставшую горькой слюну, сипло каркаю:

– Давайте я.

– О! Давайте.

Карлик проворно подходит и освобождает меня.

– Держи.

Взяв плеть, не пытаюсь оттягивать момент и, в три шага приблизившись к Боксеру, трижды бью плетью. Без жестокости, но зло и достаточно сильно, чтобы Господин Кнут не придрался.

– Быстро и качественно, – отмечает надсмотрщик. – Удивила, худосочная, удивила. Ты, оказывается, злопамятная. Ну, топай на место. И кнутик верни.

– Это плеть, – протягиваю я оружие экзекуции. И кто меня за язык тянул?

– А есть разница? – удивляется карлик. Не бьет, чем, признаться, безмерно удивляет. Уж и голову в шею втянула, проклиная свой несдержанный язык. Собравшись с духом, поясняю:

– Есть. У кнута к ручке крепится полоса, а у плети тело плетеное, да и конец может быть раздвоенным или больше.

Карлик хмыкает, скривив губы:

– Во как! Только это научная ерунда. Плеть – это бабского рода, а у меня мужского, значит, кнут.

Я благоразумно молчу, не давая повода перейти от теоретических рассуждений к практическим опытам на моей шкуре.

Сунув плеть в раскрытую ладонь, я возвращаюсь к решетке и покорно поднимаю руки, давая защелкнуть наручники.

– Я готова, – тотчас звучит ломкий девичий голос.

– Процесс пошел, – замечает карлик, спеша на зов.

Оставшиеся полторы десятка узников демонстрируют раскаяние за час или немногим больше.

Трудно понять, кто по какому принципу выбирал, кому нанести удары. Мне досталось всего пару раз. Видимо, иссеченная Господином Кнутом на оргии и Боксером только что спина являет довольно страшное зрелище, и большинство выбрали тех, кому досталось поменьше. Вот только Боксеру здорово досталось. Удовлетворения от этого я не почувствовала, но и жалости – ни грамма.

– Кто еще не держал в руках кнут? – интересуется карлик. – Пардоньте, плеть. Хм… ни сисек, ни жопы, а туда же… учит.

– Все уже, – подает голос Мордоворот. – Никого не пропустили, я следил.

– Вот и замечательно. Прошу в номера. Да не спешите, не толкайтесь, по одному заходим.

Балагуря и посмеиваясь – что-то сегодня вечно мрачный карлик в хорошем настроении, – он разводит узников по камерам.

Подняв халат, я накидываю его на плечи и стону от боли.

Живот заурчал, напоминая о своем существовании. Понимаю законность требования, но ничего поделать не могу. Остается притвориться, что разгрузочный день – это даже полезно.

Уткнувшись в подушку, я реву. И слезы такие жгучие, что кажется, задержись они в организме, выжгут все изнутри, оставив лишь пустую оболочку.

23. Сила литературы

Два дня меня не трогают. На общественные работы берут других. Вольдемар тоже не показывается. Видимо, похмельные муки что-то там перемкнули в его мозгу, и интерес ко мне пропал.

Не то чтобы это меня расстраивало, надежда с помощью сынка Старухи выбраться на свободу стала после неудавшейся попытки побега иллюзорной, но покровительство обеспечивало некоторую защиту. Можно было не бояться, что карлик со мной потешит похоть. Да и плеть реже касалась кожи. Но одного воспоминания о прикосновениях и запахе Вольдемара хватает, чтобы комок поднялся к горлу и передернуло от отвращения.

Надеяться еще раз попробовать сбежать, напоив Вольдемара, не стоит. Уж очень подземный гений мамашу боится. А другого способа с его помощью попасть в комнату Мордоворота нет. Если бы я знала о системе вентиляции и о том, где находится вход в нее, я бы не вернулась несолоно хлебавши от запертых ворот, не убила бы Федора, а пробралась к вентиляционной шахте и, открутив решетку, полезла наружу. Однако теперь это неосуществимо, даже повторно добившись расположения Вольдемара. Остается Петр Евгеньевич по прозвищу Мордоворот.

От того, как я сижу и размышляю о способах добиться благосклонности надзирателей, на душе мерзко и тоскливо.

Всхлипнув, смахиваю с носа слезинку.

Когда я отсюда выберусь, постараюсь забыть все эту мерзость.

Главное сейчас – выжить и вырваться на свободу.

А для этого нужно…

Решительно встав, вытираю рукавом глаза, натягиваю на лицо улыбку и приближаюсь к решетке.

Удачно.

По коридору, то и дело останавливаясь, чтобы прочитать пару строк, медленно движется Мордоворот.

Обхватив себя так, чтобы руки сжали груди, сделав более дерзкими, с волнующей ложбинкой между ними, поправляю халат, добиваясь некого намека на обнаженность. Виднеется краешек коричневого ореола соска, но не больше, сквозь разошедшиеся полы просматривается шелковистость внутренней поверхности бедра. Взгляд из-под ресниц. Замираю.

Надзиратель, приблизившись, обводит взглядом ближайшие камеры. Скользит по мне, но, не задержавшись, возвращается к раскрытой книге.

Губы шевелятся, беззвучно повторяя прочитанное.

Замерев неподвижно, томно вздыхаю и жду.

Оторвав взгляд, Мордоворот прикрывает книгу, держа палец как закладку, и двигается дальше.

Усилия пропали всуе.

Вздохнув, поправляю халат и приваливаюсь к решетке.

Сдаваться я не намерена.

К любому человеку можно найти подход, главное, вычислить, чем его можно заинтересовать. Это как рыбалка. Одна рыбешка на червя идет, другая – на хлебный мякиш, а третья разве что на опарыша клюнет. Так и люди. С одними только про политику оброни слово – они до вечера правительство костерить будут, а другие при упоминании сплетен о звездных аморальных поступках словно оживают: в глазах блеск, а тело в охотничью стойку непроизвольно становится. Главное, найти нужную тему.

Потратив минут двадцать на то, чтобы пройтись в дальний конец коридора, здоровенный надзиратель начинает движение в обратную сторону. Я его не вижу, но слышу шаги. Ближе, ближе, замерли… читает, опять приближаются. Топ, топ.

Появляется в поле зрения.

Откашлявшись, собираюсь с духом.

Вот он уже совсем близко, замирает, обводит взглядом ряд камер, читает. Закрыв книгу, движется мимо.

– Извините. – Я окликаю Мордоворота.

Надсмотрщик удивленно оборачивается.

– Да?

– А что вы читаете?

– Книгу. – На лице легкий намек на ухмылку.

– Простите, а какую?

Здоровяк показывает обложку. Кожаный переплет без единого опознавательного знака. Такие раньше в бумажных суперобложках продавали.

– Эту.

– А что это за книга? – продолжаю настойчиво допытываться. На вопросы Мордоворот отвечает охотно, не выказывая раздражения, а значит, буду считать, что идет на контакт. Сейчас никаких других способов привлечь его внимание не вижу. А привлечь нужно. Уж очень заманчивая штука находится в его комнате.

– Сборник поэзии.

– Поэзии? – переспрашиваю я. – Вы увлекаетесь стихами?

– Только хорошими.

– А эти хорошие?

– О да!

– Если это не покажется вам верхом наглости, – заискивающе улыбаюсь я, – почитайте мне хотя бы немного. Пожалуйста.

Мордоворот задумчиво смотрит прямо мне в лицо. Но о чем он думает, по холодным глазам не понять. В равной степени парень может прикидывать, как я поведу себя в постели, или перебирать прочитанное, выискивая наиболее понравившееся.

Продолжая улыбаться, добавляю во взгляд заискивающих ноток. Отец называет такой мой взгляд собачьим, как у маленького щенка, добавляя, что устоять перед ним невозможно.

– Хорошо.

– Спасибо, Петр Евгеньевич.

Открыв книгу, надзиратель читает:

– Греши и не стыдись греховных наслаждений, открыто говори, что молишься на зло, и аромат свирепых преступлений – вдыхай, пока блаженство не ушло.

Прямо лозунг Господина Кнута.

Подняв на меня взгляд, Мордоворот интересуется:

– Ну как?

– Сильно. Это один из лучших стихов Ницше, на мой вкус.

– Вот как? – На лице собеседника появляется легкое удивление.

Я и сама порядком ошарашена. Поэзия – не моя сильная сторона. Кроме школьной программы, авторов с десять читала. И тех вскользь. Просто повезло, что именно этот стих отложился в памяти. Но нужно развивать успех.

– Да. Он произвел на меня впечатление.

Мордоворот ничего не говорит, закладывает пальцем книгу и бредет прочь.

Разочарованная, возвращаюсь на кровать.

Пролет.

Чем же еще можно зацепить этого парня?

В очередной раз проходя мимо, надсмотрщик бросает на меня более пристальный, нежели ранее, взгляд.

Напрягаюсь, но он движется дальше.

Попробовать позвать еще раз?

Но излишняя навязчивость раздражает, а мне этого не нужно.

Жду.

Выпитый за завтраком чай просится наружу, терплю. Раскорячившаяся над ведром девушка – не самое эстетично привлекательное зрелище, да и стыдно.

Где-то через полчаса Мордоворот останавливается у решетки.

– Если хочешь, – протягивает он томик, – можешь взять.

– С удовольствием, – вскакиваю я. – А можно?

– Бери.

– Ой, большое спасибо, Петр Евгеньевич.

Разворачивается и уходит прочь.

Увесистый томик приятной тяжестью лежит на ладони. Обнадеживающий жест.

Скрипит кресло.

Решив, что Мордоворот расположился отдохнуть, снимаю крышку с отхожего ведра.

Какое облегчение!

Как трудно приходится тем узникам, чьи камеры расположены напротив комнаты надзирателей. Либо терпи до ночи, пока свет притушат, либо наступай стыду на горло.

Сев на кровать, открываю книгу.

Глаза бегут по строкам, цепляясь за страшные слова «смерть», «убей».

А в голове вертятся идеи, как лучше потом отдать прочитанную книгу. Процитировав что-нибудь на память и попросив еще? И когда? Не слишком долго, а то подумает, что не читаю, а просто взяла, но и не слишком рано, чтобы не возникло мысли, что просто пробежалась глазами, не получая удовольствия от прочитанного.

Прислушиваюсь.

В Нинкиной камере скрипит стул. В минуты плохого настроения подруга начинает качаться на стуле, удерживая равновесие на двух ножках. Привычка еще со школы. Мне она прекрасно известна, недаром два последних года за одной партой просидели.

С другой стороны доносятся ритмичные вдохи-выдохи.

Боксер тренируется.

Пару раз, возвращаясь в камеру, замечала, как он отжимается. Раз за разом, словно заведенный, до той поры, пока обессиленно не растянется на полу.

Несмотря на довольно толстый ковер, от камня тянет холодом. Поджав озябшие ноги, кутаюсь в халат.

В камерах всегда свежо, но под землей должно быть значительно холоднее. Может, здесь в систему вентиляции подают подогретый воздух? Но тогда как он попадает в камеры? Что-то вентиляционных решеток не видно. Из коридора тянет? Почувствовала бы. Значит, в самой камере должен быть подогрев. Не может ли оказаться за ковром, закрывающим стену, выхода из вентиляционной системы? Тогда не нужно будет искать способа проникнуть в комнату Мордоворота. Но лишь в первый миг такая возможность кажется мне реальной, уже в следующую приходит понимание полной ее абсурдности. Если в камеры и подается подогретый воздух, то не через трубу полуметрового диаметра, а через маленькие трубки.

Но проверить стоит. Глупо отбрасывать мысль только потому, что она кажется нелепой. Если есть хотя бы одна миллионная шанса…

По-прежнему держа перед глазами книгу, поднимаюсь и иду к дальней от входа стенке. Если вентиляция где-то и есть, то здесь. Расстояние между камерами слишком для этого незначительно: кладка в два шлакоблока.

Прислоняюсь спиной.

Прохладно.

Настороженно ловя малейший шорох, опускаю руку и ощупываю ковер за спиной. За слоем мягкого ворса чувствуется твердость камня. Сдвигаюсь влево. Повторяю процедуру. При этом томик поэзии Ницше перед глазами, на лице маска одухотворенной задумчивости. По крайней мере именно такое впечатление, по моему убеждению, должны создавать небольшая складка между бровями и прищуренные глаза.

Проверив почти половину стены на свой рост, задумываюсь, как проверить тот участок, до которого не достать с пола. Все возможности слишком рискованные. Если увидят надзиратели, придется объяснять. А как?

Хлопает дверь.

Поспешно возвращаюсь на кровать. В эту часть подземелья случайные посетители не ходят.

И точно. Щелкает замок, скрипят навесы.

– Выходи, – раздается совсем рядом.

Рванувшись к решетке, успеваю заметить Нинку, спешащую вслед за карликом.

Внутри все переворачивается. Он питает слабость к богатству ее груди, а проявляется она насилием и издевательствами.

«Она просто приготовит и принесет обед. Самое время», – убеждаю себя. Но минуты тянутся в напряженном ожидании, и дурное предчувствие не разжимает хватку на сердце.

Наконец череда громких звуков оповещает об их возвращении.

– Обед, – провозглашает Господин Кнут. И Нинка в сопровождении Мордоворота обходит камеры, раздавая «первое», «второе» и ряженку в пакетах на «третье».

Встретившись с подругой глазами, касаюсь ее руки.

Подмигнув, она спешит дальше.

Не обращая на меня внимания, проходит Петр Евгеньевич.

Облегченно перевожу дух и с жадностью набрасываюсь на обед.

Сразу после трапезы Мордоворот выводит меня из камеры и велит собрать грязную посуду.

Поспешно прохожу мимо камер.

Тем временем надзиратель выводит сидящего во второй камере мужчину с рыжей бородкой и ведет вслед за мной.

В караулке, недовольно кривя губы, прохаживается вдоль стены Призрак Великой Екатерины.

Проходим мимо. Минуем туалет и банно-прачечный комплекс, поворачиваем к комнатам.

Петр Евгеньевич, забрав корзину с грязной посудой, уходит.

Господин Кнут указывает на первую дверь. Как-то мы с Ольгой наводили здесь порядок. Комната отдыха.

– Толкни.

Осторожное нажатие, дверь, издав протестующий скрип, открывается. Неужели трудно маслица капнуть – самим не противно?

– Твоя задача, – плеть упирается мне в грудь, – глажка. Не для себя гладишь, так что старайся. Приступай.

– Да.

Груда белья, прислоненная к стене гладильная доска, утюг на полке.

Пока готовлю рабочее место, надсмотрщик отходит к робко переминающемуся с ноги на ногу рыжебородому парню.

– Ты ведь механик?

– Д-да, – парень теряется.

– Работал автослесарем в мастерской? – продолжает допытываться надзиратель.

– Работал.

– Значит, в моторах разбираешься?

– Э… приходилось перебирать.

– Вот и хорошо.

Карлик тянет за кусок брезента, которым накрыто нечто на столе.

Кошусь краем глаза, продолжая выставлять гладильную доску.

Ящик с инструментами, ворох ветоши, блестящий алюминиевыми деталями агрегат.

– Знакомо?

– Я вообще-то автомобильные… – робко тянет парень. – А это не от машины.

В дверном проеме бесшумно возникает Петр Евгеньевич. Поправляет автомат, бросает в рот леденец.

Господин Кнут жестом велит наклониться и, когда рыжебородый парень, переломившись пополам, склоняется к нему, доверительно шепчет:

– Ты уж постарайся починить, обязательно постарайся. Нужно, чтобы работало.

– Я сделаю все, что смогу, обещаю…

– Не что смогу, а почини, а за это, – карлик подмигивает, – ночь проведешь не в своей камере.

– А в чьей?

– В соседней.

– Но там ведь…

– С ней и проведешь. Небось оголодал по женскому телу?

Улыбочка похабная. Сдержав позыв сплюнуть, наполняю резервуар утюга водой из бутылки.

– Э…

– Или тебе мужика надо?

– Нет-нет, – испуганно дергается парень. – Не надо мужика.

– Ну, давай – все в твоих руках.

Господин Кнут уходит, а оставшийся в качестве надзирателя Мордоворот растягивается на диване.

Отыскав удлинитель, втыкаю утюг. Пока он греется, недовольно шипя, я рассортировываю белье. Получаются несколько кучек, каждая размером с доисторическую черепаху.

Петр Евгеньевич достает из кармана книгу и углубляется в чтение, время от времени бросая на нас взгляд.

Поэзия?

Взяв с крайней кучи простыню, разравниваю ее край на гладильной доске. Провожу утюгом. Туда-сюда, туда-сюда. Воздух наполняется запахом отбеливателя.

Разложив на всю столешницу детали, парень чинит мотор. Судя по уверенным движениям, он действительно в этом разбирается. Либо очень хорошо умеет имитировать профессионализм.

Я не большой знаток техники, однако первое, что приходит на ум, – моторная лодка. Скорее всего та, которая торчит постоянно посреди озера, ощетинившись удочками. Не удивлюсь, если находящийся в ней рыбак больше интересуется происходящим на берегу, нежели движениями поплавка. Очень удобная наблюдательная позиция. Кто приехал, сколько человек в компании, что делают? Сколько пьют?

Отставив утюг, аккуратно перекладываю выглаженную простыню на тумбочку. Больше подходящих мест нет.

Куча стираных простыней уменьшается еще на одну.

Вздохнув, берусь за утюг.

За спиной сопит рыжебородый, нервно гремит ключами.

Мордоворот увлеченно читает, выбивая пальцами о подлокотник бравурный марш.

Идиллия…

Если забыть, что мы бесправные узники, чья жизнь не стоит и гроша.

Мелькает в дверном проеме лицо Вольдемара. Но тотчас исчезает с недовольной гримасой.

Сглотнув подступивший к горлу комок, яростно набрасываюсь на белье.

Стопка выглаженных простыней растет с удвоенной скоростью.

– Готово, – раздается за спиной.

Парень собрал мотор, с сомнением смотрит на оставшиеся на столе детали, чешет затылок и сообщает Мордовороту:

– Испытать бы.

– Что для этого нужно?

– Завести.

– А сам не сможешь? – на обычно невозмутимом лице мелькает гримаса недовольства.

– Почему не смогу?

– Так заводи.

– Можно?

– Можно.

Закончив с простынями, принимаюсь за наволочки. «Они их что, год копили? Или меняют по три раза на день».

Мотор, чихнув, взвыл, но тут же затарахтел, задребезжал и заглох.

Быстрый взгляд за спину.

Узник, вздохнув, берется за отвертку.

Мордоворот возвращается к прерванному чтению.

Отставив утюг, потягиваюсь, разминая затекшую шею, и кладу на гладильную доску очередную наволочку.

Дело спорится.

В очередной раз нажав кнопку отпаривателя, вместо струи пара получаю жалкий пшик.

Выключив утюг из розетки, заливаю водой. Он плюется паром, выказывая недовольство ненормированным рабочим днем.

Оборачиваюсь.

Мотор, разобранный до болтика, аккуратно разложен по столу.

Руки механика в масле по локоть, на лице злая решимость.

Похоже, обед сегодня пройдет без нас. При всем желании не успею выгладить оставшееся белье. Уже почти полдень, если верить часам над дверью, а я хорошо, если половину осилила. А впереди пододеяльники, с ними больше всего мороки.

Решившись, направляюсь к Петру Евгеньевичу.

Зарывшийся в мотор рыжебородый даже взглядом не повел.

– Извините.

Мордоворот поднимает взгляд. Холодный, пронзительный.

– Можно поинтересоваться, что вы читаете?

– Книгу, – привычно отзывается он.

– Поэзия?

– Нет. – Он демонстрирует обложку.

Фигуристая блондинка в «мини», атлетический брюнет в коже и сияющий хромом «Харлей-Девидсон», на кожаном сиденье которого они сплелись в страстных объятиях.

– Это же… Это дамский роман?

– Можно сказать и так, – пожимает плечами Петр Евгеньевич, опустив взгляд.

Заготовленные мысли, словно песочный замок под ударом приливной волны, разлетаются по разным уголкам черепа.

– Интересно?

– Да.

– Незнакомый автор, – не стала лгать я. Мое знакомство с данным видом литературы ограничивалось парой-тройкой книжек в мягком переплете, со скуки прочитанных в поезде. И то только из-за неимения альтернативы. Да еще той, которая в камере, но считать чтением упорное смотрение на буквы нельзя. В голове прочитанное не откладывается. Оно даже не воспринимается. – Нравится?

– Угу.

Мордоворот не проявляет желания продолжать разговор, но я не намерена отступать. С Ницше он тоже не выказывал интереса, но книгу оставил.

– Немного необычный выбор.

– Отчего же? – вновь поднимает взгляд Мордоворот.

– Слишком разная литература: поэзия и женские романы. После Ницше как-то ожидаешь более серьезной, скорее даже классической литературы. Достоевского, Хемингуэя, а если современных авторов, то более склонных к философствованию. Того же Умберто Эко.

– Вот тут позвольте с вами не согласиться. В основе поэзии, равно как и женских, хотя мне больше нравится термин «дамских», романов лежит романтика.

– Никогда с этой точки зрения не смотрела, – признаюсь я.

– Почитайте Жуковского и любой роман на тему средневековой Европы. Да тот же Ницше воспевает стремление к счастью, пускай и путь этот ведет через обретение свободы от моральных оков. А упомянутые вами классики и современники мне, право, скучны.

– Но…

Мордоворот, отложив книгу, улыбается. Одними губами. Взгляд не теплеет ни на градус. Но где-то там, в глубине бездонных омутов, на миг мерещится любопытство.

– С моей точки зрения, художественной литературой имеют право называться только те книги, которые доносят до читателя идеи и мысли легко, ненавязчиво… А если нужно вчитываться, продираясь через нагромождение скучнейших описаний, чтобы докопаться до крупинки мысли, то это не литература. Это научный трактат на тему человеческих отношений, своего рода учебник. Но если пособие по анатомии никто не назовет художественной литературой, то почему препарирование не тела, а души – называют.

– Смело, – заявляю я, заметив, что у собеседника появилось желание продолжить разговор. Вот и прекрасно. Значит, пора его прекращать. – Как бы мне хотелось всесторонне рассмотреть этот вопрос, но, к сожалению, мне пора работать. Извините, что потревожила.

Скромно улыбаюсь собеседнику и спешу к гладильной доске.

– Еще раз можно? – робко привлекает внимание к себе рыжебородый парень. Волосы взъерошены, на лбу масленый след пальцев. Рукава халата закатаны до самых плеч.

– Заводи, – дает добро Мордоворот.

Мотор взревел, лопасти со свистом принялись рассекать воздух.

Парень просиял и проорал, пытаясь перекричать рев работающего механизма:

– Работает!

– Выключай, – машет рукой надсмотрщик.

Рыжебородый ударяет рукой по красной кнопке. Мотор, чихнув, замолкает.

– Ты продолжай работать, – произносит Мордоворот, кивнув мне. – А ты иди за мной.

– А Господин Кнут обещал, – вкрадчиво напоминает парень.

– У него и потребуешь, – прерывает его Петр Евгеньевич.

– Да я просто… – идет на попятный механик.

Они удаляются.

Я вздыхаю и возвращаюсь к глажке. Как говорила жена тибетского мудреца: «Если дорогу осилит идущий, то глажку – женщина с утюгом».

24. Литературный вечер

На следующий день, когда уносят грязную посуду, у моей камеры останавливается Мордоворот.

Я замираю в ожидании.

– Читала? – спрашивает он.

– Да. И пыталась спорить с вашими идеями о литературе.

– И как? – интересуется надзиратель, поправляя кобуру.

– С собой спорить легко.

– Это точно.

Разворачивается и идет в караульное помещение.

Я возвращаюсь на кровать.

Только сажусь, раскрываю книгу, твердо вознамерившись подобрать и заучить пару цитат, у решетки мелькает тень.

Вздрогнув, поднимаю глаза.

Мордоворот засовывает ключ в замок.

– Пошли, – распахнув дверь, завет он.

Отложив книгу, вскакиваю на ноги.

Внутри все сжимается в тугой комок, горло перехватывает, ладони потеют.

Следую за Мордоворотом в его комнату.

Господин Кнут криво усмехается, но от комментариев воздерживается.

Пытаюсь угадать: сперва поговорим, а потом в койку, или обойдется без разговоров.

– Присаживайся, – указывает на кресло хозяин.

Сажусь, закидываю ногу на ногу. Пола халата послушно ползет по бедру, обнажая стройные ножки. Еще бы желтушные пятна сходящих синяков убрать да рубцы под тональным кремом спрятать – было бы совсем неплохо.

Стреляет быстрым взглядом, но на лице не вздрагивает ни один мускул. А в глазах…

Пройдясь к буфету, открывает верхнюю полочку, достает бутылку вина, пару бокалов.

Решил сперва подпоить… джентльмен.

Взяв протянутый бокал, подставляю его под струю рубинового напитка. На этикетке надпись незнакомая, по написанию на французский язык похоже.

Демонстрируем утонченность?

Наполнив второй бокал, Мордоворот опускает бутылку на столик и садится в кресло напротив.

– Прошу, попробуйте.

На столике рядом с ополовиненной бутылкой появляется коробка шоколадных конфет. Не французских – Донецкой кондитерской фабрики. Но по цене вполне сопоставимых. А по качеству – однозначно выше.

Пригубив вино, пытаюсь придумать подходящее случаю высказывание. Но в голову лезут лишь заезженные банальности. «Изысканный букет» или «богатая вкусовая гамма».

Так и не решившись на что-либо, нарочито довольно жмурюсь и кладу в рот конфету.

В глазах напротив, как в объективе видеокамеры, чувств нет.

Вдохнув запах вина, любитель поэзии и дамских романов делает медленный глоток. А затем начинает что-то напевно говорить.

Замираю.

Насколько гортанные звуки тягучи и мелодичны. Скорее всего он говорит по-французски.

И как мне реагировать?

Замолчав, Мордоворот делает глоток и откидывается на спинку.

– Что это? – осторожно интересуюсь я. Надеюсь, он не сочтет меня непроходимой дурой.

Не счел. Пояснил:

– Стих.

– Жаль, я не знаю языка.

– Да, кто сейчас французский учит… практичнее английский освоить, а перспективнее – китайский.

Улыбаюсь, показав, что оценила шутку.

Глядя на его лицо, можно предположить, что это, возможно, была и не шутка.

Еще глоток.

Мордоворот доливает себе вина, предлагает обновить мне.

– Благодарю, – отказываюсь я. – Пока не нужно.

– Не желаете поделиться со мной мыслями о литературе?

Ну, прямо литературный вечер в салоне девятнадцатого века.

– Конечно. Вот вы говорили, что художественная литература должна читаться легко…

– Не совсем так, но, по сути, верно.

– Так вот, – продолжаю я, держа за хвост ускользающую мысль, – легкость чтения ведь у каждого своя. Многие считают легким чтением бульварные газеты, а для некоторых и энциклопедия перед сном – словно сказка на ночь.

– Продолжайте, – подбадривает собеседник.

– Но назвать газетные статьи художественной литературой нельзя.

– Почему?

– То есть? – несколько растерянно спрашиваю я.

– Возьмем, к примеру, статью о каком-нибудь политике.

– Ну… давайте.

– Чем не социально-фантастический рассказ с элементами триллера.

– Но в рассказе вымысел…

– А в статье тоже. Как и фантаст, журналист применяет свое воображение, чтобы изобразить события, которые происходили либо которые как бы происходили, под таким углом зрения, чтобы донести до читателя точку зрения автора. И совершенно не важно, его ли родная эта точка зрения или с нее он смотрит за определенную сумму денег.

– Как-то ловко вы переворачиваете все с ног на голову, Петр Евгеньевич.

– Просто пытаюсь думать, а не принимать на веру то, что кто-то когда-то произнес как истину, – с некоторым пафосом произносит Мордоворот.

– Но…

– Небольшой пример.

– Прошу.

– Возьмем белый лист бумаги. Я ткну в него пальцем и скажу – черное. А кто-то скажет белое. Кто прав?

– Конечно, тот, кто сказал белое, – ответила я.

– Это вы так думаете. А на самом деле мой палец вымазан в чернилах, и если я его уберу, то останется черное пятно. Так что то место, куда я указывал, – черное. Вы согласны со мной?

– Вроде бы и не совсем, но доводов против подобрать не могу, – признаюсь я, виновато улыбаясь.

– А между тем, – изображает улыбку собеседник, – могло статься так, что чернила высохли и лист остался девственно белым. И тогда прав был бы не я, а тот, второй.

– Но как узнать…

– Элементарно. Заставить убрать палец. И тогда уже спорить. Но к сожалению, инерция мышления…

Замолчали.

Везет мне на гениев в последнее время. Один художник, второй философ.

Я, медленно откусывая, смакую шоколад, Мордоворот потягивает вино.

Прикрыв глаза, из-под ресниц рассматриваю вентиляционную решетку.

На нее, родимую, вся надежда. Побег в классическом исполнении отменяется. Если мне не удалось Вольдемара подбить на прогулку за пределы подземелья, то с атлетическим любителем поэзии такой вариант можно даже не рассматривать.

Выкрасть ключ и выскользнуть ночью?

Как вариант, но где гарантия, что на связке у него есть нужный. У Вольдемара же не было. Может, вообще он только у Великой Екатерины. Да и напоить такого лосяру…

Значит, путь к свободе лежит через вентиляционную шахту.

Вот только как подобраться к ней?

Вариантов несколько, как мне видится.

Во-первых, прокрасться в комнату, когда никого нет, и, открутив решетку, сбежать.

Во-вторых, оставшись наедине с Мордоворотом, каким-то образом вырубить либо убить его, и дальше по плану: решетка, вентиляционная шахта и свобода.

В-третьих…

Подумав, я пришла к выводу, что «в-третьих» данным планом не предусмотрено.

Так что придется выбирать из двух вариантов.

Проникнуть сюда в отсутствие хозяина – слишком большой риск. Перемещаться по коридору одной мне иногда позволяют, но без присмотра надолго не оставляют. Скройся я с глаз, кто-нибудь сразу кинется искать.

Остается уединение с Петром Евгеньевичем и его устранение. Удары тяжелыми предметами по голове как возможность не рассматриваю. Такого лишь кувалдой свалишь. Да и то лишь такой, что я и не подниму. Напоить? Сомнительно, но попытаться можно. Усыпить? Только где раздобыть снотворного…

Встрепенувшись, я едва не хлопнула себя по лбу.

У меня же припасен крысиный яд.

Можно приготовить Мордовороту ужин, накормить ядом, подождать, пока подействует, и бежать. Подперев предварительно дверь изнутри. Подумают, что он со мною развлекается, и не сунутся. Какое-то время…

Заметив мое оживление, надзиратель интересуется его причиной.

Запнувшись на мгновение, произношу:

– Мне в голову пришла одна мысль.

– Поделись.

– Если уж газетные статьи можно отнести к художественной литературе, то и любой учебник истории тоже можно.

– Не любой, – возражает Мордоворот.

– Почему?

– Потому что они в своей основе написаны скучно, а это уже признак нехудожественной литературы. Одной фантазии мало.

Развивая мысль, Мордоворот отнес «Войну и мир» Толстого к учебникам, а не к художественной литературе.

– Но ведь Толстой – классик!

– И я бы добавил, один из самых толстых классиков. Мало кто такие увесистые кирпичи ваял. Но это не меняет моей точки зрения.

Увлекшись низвержением авторитетов, собеседник переключается на монолог. Он сам вспоминает какие-то утверждения, сам их громит в пух и прах…

Слушаю, не перебивая, открыв рот.

Смочив пересохшее горло, Мордоворот подливает вина и принимается рассуждать о поэзии, как-то незаметно перескочив с одного на другое. Что-то цитирует, отстаивает свою точку зрения…

Я внимаю с благоговейным блеском в глазах, с неприкрытым восторгом приоткрытых в изумлении губ, а мысли блуждают далеко-далеко. Они мечутся от спрятанного под ковром пакетика с ядом к вентиляционной шахте и к обитой дерматином двери с цифрой «45». Время от времени появляется опасение, что гостеприимный хозяин перейдет от поэзии к плотским утехам, но он таких поползновений не делает. По всей видимости, возможность высказаться пьянит его куда больше. В глазах, обычно непроницаемо холодных, появляется блеск азарта. На щеках проступает багрянец.

Вино кончается, он отставляет бокал и продолжает монолог.

Меня начинает клонить ко сну. Нить умозаключений давно ускользнула от моего понимания.

А вот это страшно.

Если я зевну, он меня просто убьет. Даже если и нет, то с надеждой добраться до вентиляционной шахты можно будет проститься.

В комнату заглядывает Призрак.

– Там Господин Кнут нервничает.

– Угу.

– Я передал. Я пошел.

– Бывай. И мы пойдем, – поднимается Мордоворот.

Проследовав за здоровяком в камеру, я на пороге поворачиваюсь и, коснувшись пальцами его руки, шепчу:

– Большое спасибо. Было очень интересно и приятно.

– Угу.

Из караулки раздается громкий голос карлика:

– Выведи какую-нибудь, пойдем ужин готовить.

Мордоворот удаляется.

Я грузно опускаюсь на кровать, подмигиваю резиновой голове и сжимаю кулаки на удачу.

У меня есть план. И я добьюсь его осуществления.

25. Наглядная демонстрация

Вместо ужина с задержкой в полчаса появился взбешенный карлик. На голове повязка, в руках плеть, которой он бьет направо и налево. Решетки гудят, из ковролина летят пыль и клочья.

Следом идет Мордоворот. Спокойный, но с автоматом в руках.

У входа в караулку замирает бомжеватый мужичок, который пытался стрельнуть у нас выпить, кажется, что в прошлой жизни, у озера. Тоже с автоматом в трясущихся руках.

Что-то случилось. Ноги разом делаются ватными.

Следуя от камеры к камере, надзиратели выводят узников и, наручниками сковав руки за спиной, загоняют всех в одну камеру. Первую от караулки. До этого момента она пустовала.

Если я правильно понимаю, то здесь собрали всех пленников.

«Раз, два, три…» – считаю про себя, стараясь не вертеть головой.

Всего восемнадцать человек. Я девятнадцатая. Зрительно мужчин и женщин приблизительно поровну. А вот детей нет, и это радует. Значит, остались какие-то человеческие чувства в гнилых сердцах. Или все прозаичнее – просто дети не подходят под их цели.

Заставив всех сбиться у стенки, Господин Кнут входит в камеру.

– Вы меня расстроили, – нервно восклицает он. – Вы – все. Поэтому – как бы мне это не было неприятно – сейчас мы все дружно отправимся в Музей непослушания. Вы своими глазами сможете увидеть, куда приводит человеческая глупость.

Откинув ковер на задней стенке, он толкает узкую дверь. Сколько мимо ходила, никогда внимания не обращала. Считала, что раз обстановка одинаковая, то и камеры идентичны. Оказалось – нет. Сколько еще неизвестных мне ходов скрывает это подземелье?

– Пошли! – визжит карлик.

Плеть взлетает к потолку и со звонким шлепком опускается на спины.

– Пошли, бегом!

Мы, словно стадо, устремляемся вперед. Наступая на пятки, отталкиваясь локтями, глотая ругательства.

По длинному сырому тоннелю, который-то и коридором язык не повернется назвать.

– Бегом!

Кто-то спотыкается, падает. Я чувствую мягкую плоть под пяткой. Но остановиться не могу. Пальцы стальной хваткой впиваются в щиколотку.

Рывок. В спину толкают. Охнув, лечу с грацией пингвина. И столь же предсказуемо приземляюсь плашмя. Сверху, выдавливая из легких остатки воздуха, рушится огромная туша.

– Встать, встать! – осыпает упавших ударами плети карлик.

Помутившееся сознание не сразу осознает, что расплющившая меня тяжесть исчезла.

Чьи-то пальцы рывком поднимают на ноги и поддерживают, пока меня качает из стороны в сторону.

– Вперед!

Плеть обжигает руку.

Дернувшись, делаю шаг. Ведет в сторону, перед глазами пляшут разноцветные разводы. Чудом удержав равновесие, спешу переставить ногу, вторую…

Еще одна дверь, за которой нас ждет небольшая комната. Одна из ее стен представляет собой ряд составленных боками шкафчиков для переодевания. Такие раньше у нас в школьной раздевалке были. И в бассейне, куда я по абонементу плавать прошлой зимой ходила.

Немного в стороне от шкафчиков стоят Призраки, нацелив на нас автоматы.

Непроизвольно подаюсь в сторону. Мелькает мысль: «Что же случилось?»

Вернуться в коридор не позволит плеть карлика и Мордоворот, замерший в проеме.

Из-за спин Призраков выступает могучая фигура Великой Екатерины.

Как это она своими двумя соизволила прийти?

– Добро пожаловать в мой Музей неповиновения, – скрипит Старуха, разведя руки. Драконы на халате изгибают шеи.

Плешивый Призрак щелкает выключателем. В глубине шкафчиков вспыхивает голубой свет. Дверцы отсутствуют, и содержимое сразу бросается в глаза.

Зажав рот ладонью, с ужасом смотрю на большую стеклянную бутыль, в которой плавает голова. Длинные светлые волосы, распахнутый рот, белесые волокна на месте порванных сухожилий. Отчего-то сразу понимаю, что голова настоящая, а не очередной Вольдемаров муляж.

– Вижу, вы оценили мою скромную коллекцию, – потирает руки Старуха. – Начнем же экскурсию.

Подойдя к первому шкафчику, она костяшками пальцев стучит по стеклу, словно пытаясь привлечь внимание содержимого.

– Люся. Двадцать восемь лет. Нападение на Петра Евгеньевича. Если бы череп не оказался крепче того булыжника, который она опустила ему на голову… Кажется, ты ей голову оторвал?

– Нет. Этой отгрыз, – подает голос Мордоворот.

– Ну да, ну да… И съел остальное.

– Только попу. Больше там есть нечего было.

Несмотря на абсурдность реплик, которыми обмениваются похитители, мне становится дурно от понимания, что они, возможно, не шутят. Есть, конечно, никто не ел, но вот горло перегрызть мог. От человека с такими глазами ожидать можно чего угодно.

– Следующий экспонат, – продолжает Великая Екатерина, переходя от шкафчика к шкафчику, словно перекормленная утка. – Толик. Сорок восемь лет. Попытка побега. Никчемный, в общем-то, экземпляр – жалко только потраченного времени. Бывший наркоман, как выявил медосмотр. Только утилизировать. И попытка никчемная. Пользы от него не предвиделось, вот только лучше бы сам голову разбил – хлопот меньше.

– Этого казнили публично, – вставляет плешивый Призрак.

– Отделив голову от тела путем скручивания. Тело привязали к стулу, на голову надели аквариум с ручками, за которые и вращали оный, вместе с содержимым, вокруг своей оси. Может, сегодня продемонстрируем?

– Как скажете, Великая Екатерина, – пожимает плечами любитель поэзии и дамских романов.

– Я подумаю.

«Зачем нас здесь собрали?» – стучится в голове мысль. Она столь настойчива, что пробивается даже сквозь стену леденящего ужаса.

Перейдя к следующему экспонату ужасного музея, Старуха смахивает платочком пыль.

Большая бутыль вроде тех, что в деревне бабушка вино ставила играть, заполнена серой массой.

– Зина, – дрожащим от ненависти голосом сипит Екатерина. – Семнадцать лет. Убийство доченьки, моей родной доченьки… и попытка побега. Коварную мразь заживо пропустили через мясорубку. Господин Кнут срезал мясо с рук, потом с ног и превратил в фарш. Медленно, неспешно. Под вой подыхающей убийцы и мерный скрип мясорубки. Скрип, скрип. За тебя доченька…

Не вынеся ужасного зрелища, желудок взбунтовался. И не только у меня.

Ослепнув от слез, давясь желудочным соком и кашлем, корчусь под ударами плети.

Восстановив порядок, карлик дает знак, что можно продолжать экскурсию.

Зажмурившись, повторяю про себя песенку про елочку и отмеряю удары сердца. Главное, не думать, что нам демонстрируют вероятное будущее. Любой из пленников может пополнить коллекцию, заняв место в одном из пустующих шкафчиков.

– А теперь перейдем к тому, ради чего мы все здесь собрались, – произносит старуха, стоя у пустого шкафчика. На небольшом передвижном столике, такие иногда в больницах используют, стоит наполненная больше чем на половину бутыль. Рядом лежит пробка.

– Приведи, – распоряжается местная владычица.

– Да, Великая Екатерина, – бросается выполнять поручение Господин Кнут.

Проскочив за спины Призраков, он скрывается за шкафчиками.

Меньше чем через минуту карлик возвращается, волоча за собой женщину. Обнаженное тело сплошь покрыто свежими ранами, волосы слиплись от крови, рот разорван…

«Ольга», – не сразу узнаю я несчастную.

Бросив ее под ноги Старухе, карлик ставит ботинок несчастной на спину.

– За вторую попытку побега наказание одно – смерть! – объявляет старуха. – Бессмысленная попытка. Но правило – есть правило. Смерть!

– Пощадите, Великая Екатерина, – молит женщина, протягивая руки.

Старуха отступает на шаг.

– Мы простили тебя в прошлый раз – ты сделала неправильные выводы. Приступай, – распоряжается старуха, игнорируя мольбы.

В руке Мордоворота сверкает топор.

Я не видела, где он его взял.

Нечеловеческий вопль.

Гулкий удар.

Тело, словно игрушка, лишившаяся поддержки кукловода, распластывается на полу. Голова отлетает Великой Екатерине под ноги.

Брезгливо ухватив за волосы, старуха поднимает ее. Вывалившийся из распахнутого рта язык подергивается, словно силясь что-то сказать. Возможно, бросить проклятие в лицо убийце. Но ни звука не доносится до слуха. Лишь кровь густыми каплями падает на пол. Кап, кап…

– Справедливое наказание. Очередной экспонат человеческой глупости в мой Музей неповиновения.

Опустив голову в раствор, старуха командует:

– Закрутить, и на место. И прибрать здесь. Наблевали, свиньи…

Мордоворот, ухватив обезглавленное тело за ногу и руку, закидывает его на плечо. Рассеченные артерии выплевывают остатки крови.

Меня вновь затошнило.

Убирать кровь и испражнения оставляют двух других несчастных, меня же с остальными пленниками гонят в камеры.

Обучающая экскурсия закончилась.

И многие узники в этот день потеряли надежду. Очень многие… но не я. Вопреки всему я намерена выжить и обрести свободу.

26. Ужин при свечах

Весь следующий день карлик мечет громы и молнии. Не осталось, пожалуй, ни одной спины, на которой плеть не оставила кровоточащих отметин. Мне досталось за то, что нерасторопно протянула одноразовый стакан после завтрака. У кого-то оказалось в камере недостаточно чисто, кто-то смотрел слишком вызывающе…

Не знаю, что там вчера произошло, но видится следующая картина. По привычке попытавшись снасильничать Ольгу, карлик получил по голове. Может, она и попыталась после этого сбежать, да только от отчаяния. Жаль, что слабо ударила. Размозжив голову подлецу, благое дело сделала бы. А так ходит с повязкой на черепе, терзает узников.

Лишь ближе к вечеру, когда Господин Кнут отправляется по делам, обстановка разряжается.

В караулке встает на вахту один из Призраков Старухи, а Мордоворот выводит меня из камеры.

Ужас от того, с какой легкостью он вчера отрубил несчастной женщине голову, заставляет цепенеть. Подобное не укладывается в голове. А план побега, вчера еще такой привлекательный, сегодня кажется полным недостатков и обреченным на провал. А если вспомнить разговоры о перегрызенном горле и съеденной попе… и предположить, что это не жестокая шутка, а ужасная правда, то и вовсе – затеи глупее не придумать.

Опустившись в знакомое кресло, не решаюсь взять бокал, опасаясь выдать страх трясущимися руками.

Мордоворот пробует вино и откидывается в кресле.

– Поэзия, – высокопарно произносит он, – это трепет души, обретший рифму.

Не вяжутся его мысли с образом безжалостного палача. Словно он вчерашний и он сегодняшний – это совершенно разные люди. Психиатр назвал бы такое состояние раздвоением личности.

Петр Евгеньевич, дирижируя бокалом, читает пару стихов собственного сочинения.

Я, восторженно поохав, заявляю, что уж они-то, несомненно, художественная литература.

Мордоворот, складывается впечатление, на лесть не повелся, но и недовольства не выказал.

Несколько успокоившись, решаюсь взять бокал. Рука почти не дрожит. Делаю глоток.

Вино кисловатое, но не сушит.

Заедаю шоколадной конфетой с кремовой начинкой. Кислое и приторно-сладкое – контрастное сочетание.

Как-то в один момент, я даже не уловила мысли, вызвавшей такую перемену, страх сменяется решимостью убежать через вентиляционную шахту.

Некоторое время мы сидим в тишине, думая каждый о своем. Лично я о том, как бы накормить Мордоворота ядом, а он, судя по блеску в глазах, о поэзии.

– Хотите, я вам супчика сварю? – предлагаю я.

Некоторое время холодный взгляд выглядит растерянным.

– Су-упчика?

– Ну да. Полезно поесть горячего.

– Почему нет? Делай. А под горячее можно и по пятьдесят граммов коньяка выпить.

– Конечно, – поднимаюсь я. Кулечек с ядом в кармане. Я еще прошлый раз, вернувшись с литературного вечера, приготовила его.

– Можно готовить здесь, – кивает Мордоворот, широко улыбнувшись.

Кухня крохотная, зато удобная. Сел на стул перед столом – кушай, повернулся, не вставая, – помешивай в кастрюле или переворачивай на сковороде.

В столе отыскивается подходящая кастрюлька, там же – сувенирный набор с огромным количеством баночек с разнообразными приправами. Каждая подписана. Некоторые названия я даже не слышала. Пшенка, с килограмм картофеля.

Наполнив кастрюлю водой из пятилитровой фляги, ставлю ее на печку.

– А где холодильник?

– Зачем тебе?

– Кусок мяса для бульона взять.

– А… Мяса, сколько нужно, в кладовой возьми.

Приоткрыв дверь, на которую кивнул здоровяк, отскакиваю. Зацепившись пяткой, падаю на задницу.

Петр Евгеньевич довольно скалится, но молчит, наблюдая за мной.

Не для того я столько вынесла, чтобы отступить сейчас.

– Вы хотите, чтобы я сварила суп из… из нее?

– Угу.

– Но…

– Свежее, не волнуйся. Сама же видела, вчера еще визжала.

Меня волнует отнюдь не свежесть мяса, а его происхождение. На крюке за ногу висит лишенное головы женское тело. Сомнений нет – это Ольга.

Меня колотит крупная дрожь. И виной тому отнюдь не холодный воздух, волнами накатывающий из кладовки.

– Это шутка?

– Нет.

– Но…

– Сама предложила. Такого супа я съем с удовольствием, а другого и на кухне приготовят.

– А там тоже… мясо такое?

От одной мысли, что нас кормили бульоном из человечины, делается дурно.

– Нет. Это для гурманов.

Мордоворот берет в руку лежащий на полочке нож, больше похожий на мачете. Полуметровое изогнутое лезвие, длинная рукоять.

Завладеть ножом, ударить надзирателя. Если удастся, то одного удара будет достаточно. А потом откручу крышку с вентиляционного люка и убегу.

– Можно? – указываю на нож.

– Только осторожно, – скрипит здоровяк, с силой вогнав тесак в столешницу.

«Ты должна это сделать», – говорю себе и делаю шаг. Еще один. Пальцы ложатся на рукоять ножа. Она липкая и горячая. Никогда не думала, что пластик так сильно может нагреться от руки. Словно в кипятке держали.

Мордоворот, поигрывая мышцами, отходит к креслу. Теперь между нами не только три метра открытого пространства, но и кровать и сейф у ее изголовья. Сев, парень демонстративно поправляет кобуру.

Чтобы мыслей глупых не возникало.

Хорошо хоть автомат в караулке оставил.

Спрятав за улыбкой разочарование, расшатываю нож. Просто выдернуть сил не хватает.

Взвесив тесак на ладони, беру двумя руками.

Поднимаю взгляд на тело. На месте одной из ягодиц краснеет рана. Видимо, любитель поэзии отсюда вырезал вчерашний ужин. Кожа покрыта ранками, темными пятнами синяков…

Мысль о том, что это проверка, своеобразный тест на благонадежность, кажется нелепой, и я ее тотчас отбрасываю. Все серьезно. Никто не остановит взмах и не скажет: «Испытание пройдено».

Желудок подступает к горлу.

Задержав дыхание, наношу удар.

Тело брыкается, словно живое, звенят цепи.

Закусив губу, хватаю ляжку. Пальцы скользят по холодной и какой-то резиновой коже, но мне удается зафиксировать ногу и завершить начатое дело.

Бросив ломоть человеческой плоти в миску, склоняюсь над мусорным ведром. Содержимое желудка мощной струей вырывается на волю.

На кушетке похихикивает Мордоворот. Он достал из буфета пару ароматических свечей, зажег. Погасил люстру, оставив лишь бледный огонек бра и трепетные отблески свечей. Романтик, бля.

Не к месту нарисованная богатым воображением картина его облизывающейся морды заставляет желудок подскочить под самое горло. Повторный спазм выжимает из организма остатки влаги.

– Что-то я проголодался, – подает голос парень, чем вызывает очередной приступ. Но желудок пуст, лишь желчь, подступившая к горлу, горчит на языке. – Ты там долго возиться будешь?

– Скоро, – через силу сиплю я.

Прополоскав рот и умыв лицо, поворачиваюсь к столу.

«Самое страшное уже позади», – убеждаю себя, рубя кусок мяса на части. Это был человек, он ходил, дышал, любил и думал… А теперь я приготовлю из него супчик. И что самое страшное – вижу по глазам Мордоворота, – он потребует разделить эту трапезу с ним. Я… не смогу отказать. Хочу жить. Хочу вырваться отсюда на свободу. Забыть весь этот ужас. Просто жить.

В кармане горсть крысиного яда, можно сыпануть в его тарелку, и готово. А если учует? Или подействует не сразу? Убьет. Этот голыми руками разорвет. Каннибал проклятый. Надо ждать. Ждать более удобного случая.

Впервые в жизни я готовлю суп, не пытаясь попробовать его на соль.

От одной мысли о подобном желудок решительно протестовал, демонстрируя, что лучше наизнанку вывернется, нежели примет в себя человечину.

Приготовила, налила в тарелку, поставила на столик. Вернувшись на кухню, отрезала ломтик хлеба и взяла чистую ложку.

– Угощайтесь, – предлагаю, закончив сервировку.

Мордоворот склоняется над парующим супом, втягивает воздух.

– Пахнет хорошо, – говорит он.

«Сейчас заставит попробовать, – обреченно думаю я. – Нужно было яду крысиного насыпать».

Вместо этого он идет на кухню, берет тесак и относит его в морозильную камеру, устроенную в кладовке. По пути обратно захватывает фужер и бутылку коньяка.

Опускается в кресло. Наливает коньяк, выпивает, смакуя, и принимается есть.

Петр Евгеньевич не потребовал разделить с ним трапезу.

Впервые за все время плена я, вернувшись в камеру, опускаюсь на колени и, глотая слезы, искренне благодарю Господа.

27. Воспоминания

После того как я накормила Мордоворота супчиком из человечины, его отношение ко мне резко изменилось. Словно бы этим поступком я заставила уважать себя. Какая мерзость…

Каждую ночь меня преследуют кошмары. Я закрыта в тесной коморке. Вокруг темнота, и лишь холодные руки касаются моего лица, тычут пальцы в рот. Пытаюсь закричать, но не могу. Рот полон человеческой плоти…

Каждую ночь меня гложут сомнения. А стоил ли призрачный шанс на свободу этого?

Лишь утром, при ярком свете, на фоне шорохов и скрипов, которые всегда сопровождают бодрствующего человека, решаюсь ответить: «Да, стоит».

Страшно только, что все эти усилия могут не принести результата. Вот это действительно ужасает.

Сегодня утром, разнося завтрак, тайком сунула Нинке второй банан и подмигнула. В ответ она печально улыбнулась.

Пока большего я для подруги сделать не могу. А вот как только окажусь на свободе, попытаюсь прислать помощь по возможности быстрее. Что-то она совсем сникла. Видимо, Господин Кнут со своими утехами довел до ручки.

Сейчас его нет, отправился в Санаторий повязку менять. Краем уха слышала, как он жаловался Мордовороту, что ему восемь швов наложили.

Уйти с поста Петр Евгеньевич не может, поэтому сидим в караулке. На столе пляшет огонек свечи, рядом открытая бутылка вина и пара бокалов.

Он читает стихи из толстого сборника, затем цитирует по памяти отрывки из собственных.

Благоговейно слушаю, восторгаюсь. Иногда прикасаюсь к бокалу губами. А в голове пульсирует сожаление. Нужно было вчера сыпануть ему яда. Но здравый смысл говорит, что могло и не получиться. Кто знает, какой привкус дает крысиная отрава, вдруг он с первой ложки распознал бы мою затею? Тогда сегодня на ужин супчик из меня готовился бы. Вот так, была полна решимости, а как до дела дошло – струсила.

Отложив книгу, Мордоворот потягивается.

– Не уходи, я пройдусь – проверю.

– Хорошо, Петр Евгеньевич.

Повесив связку ключей на пояс, Мордоворот неспешно бредет вдоль решеток.

Уткнувшись подбородком в сцепленные пальцами руки, закрываю глаза.

– Заснула?

Раздавшийся рядом голос заставил подпрыгнуть.

Я не слышала, как он вернулся.

– Не заснула. Задумалась.

– О чем? – спрашивает Мордоворот, возвращая связку ключей на крючок над дверями.

– Зачем здесь все эти люди?

– Просто так.

– Просто так ничего не бывает, – возражаю я, вероятно, позволив излишнюю вольность.

– Бывает.

Сев на стул, он некоторое время задумчиво качается на нем, а затем спрашивает:

– Скажи честно, тебе интересно, какое на вкус мясо человека?

– Нет, – поспешно киваю головой.

– Врешь… сама себе врешь. Стоит попробовать.

– Не нужно, – умоляюще шепчу я.

– Когда первый раз впиваешься зубами, – погружаясь в воспоминания, говорит собеседник, – представление о мире меняется кардинальным образом. Происходит полная переоценка общечеловеческих ценностей и осознание своего места в этой вселенной.

В глазах Мордоворота мерцает отражение трепещущего огонька свечи. Руки поглаживают переплет книги, которая вдруг приобретает зловещий смысл. Она обтянута человеческой кожей. Вон и пятнышко на политуре, которое казалось раньше каплей засохшего кофе, теперь явственно напоминает родимое пятно.

И вино в бокале темное и густое, словно кровь. Свежая человеческая кровь. Вздрогнув, отгоняю видение. В бокале вино – я сама открывала бутылку и наполняла бокалы. Да и обложка книги скорее всего из какой-то искусственной дряни.

Вздохнув, Петр Евгеньевич продолжает:

– Я тогда работал «телком», в смысле телохранителем, у одного руководителя областной партийной организации и по совместительству весьма влиятельного предпринимателя. Неплохо жилось. Работа привычная, а что риск… Так в то время передел сфер влияния все больше пальбой сопровождался, везде опасно было. А у этого и связи хорошие, да и не лез он на чужое место. Свое пытался удержать. Больше проблем доставляла жена босса. Следовать за ней по магазинам – испытание для нервов, а уж как в клубе отрываться начнет, тут держи ухо востро – любительница мужиков провоцировать. Работал в паре с парнем одним, откуда-то из глухого села под Одессой. Молодой, резвый… Вот и порезвился с боссовой половиной на концертном фортепьяно в гостиной. Пристроившись между бюстами Моцарта и Чайковского. А тут и благоверный в неурочный час воротился. Со мной в качестве сопровождения.

Сделав глоток, Мордоворот продолжает рассказ. Не для меня, просто назрело желание выговориться.

– Парнишку я на прицел взял. Его-то ствол под штанами у окна валялся. А босс, не говоря ни слова на визг жены, будто ее силой взяли, снял со стены декоративную саблю и рубанул по шее. Красивая вещица, но качество стали дрянное. Удара с двадцатого, а то и больше перерубил наконец позвоночник. Все фортепьяно кровью забрызгал. Парень тоже чего-то лепетал, но босс велел мне надеть на него наручники и отвести в подвал. Не общий, а специальный. Для особых гостей приготовленный. Размером два на два, стены и потолок звуконепроницаемые и листами стальными обшиты. Я затолкал парня в подвал, а хозяин и говорит: «А ты ведь, Петя, знал и молчал…», – и захлопнул люк. Попытался я стучать, ломиться. Без толку. На второй день заточения, отчитав положенные предупреждения, выключился мобильный телефон. Подвал хорошо экранирован – сигнала ноль. Воздух в стальном коробке спертый, горячий… вентиляционное отверстие слишком узкое, только и хватает, чтобы не задохнуться. Рядом парень воет, то требуя, чтобы я его освободил, то угрожая. Не уверен точно, но на пятый день, когда от жажды и голода в голове началась свистопляска, напарник набросился на меня и попытался задушить. Я оказался сильнее, да и наручники ему мешали. Как перегрыз ему горло и напился крови – не помню. Но жажда отступила. Мысль застрелиться я отверг. Еще через два дня, не обращая внимания на сладковатый запах, я сам вонял к тому времени весьма и весьма сильно, отгрыз от ноги кусок. Долго жевал… вкус до сих пор помню. Но именно в этот момент я понял, что не умру. Что я стал выше смерти.

– А дальше? – интересуюсь я, нарушив затянувшееся молчание.

– Дальше?

– Как ты спасся?

– Босс вернулся с Мальты, где провел отпуск с новой кандидаткой в жены, и велел очистить подвал. Но там вместо двух полусгнивших трупов оказался обглоданный труп и вполне живой я. Присланному на уборку мужику не повезло – он попытался застрелить меня. Его я есть не стал. Откусил только немного от вырванного сердца как символ победы над достойным противником. С боссом решил не прощаться и расчетные не требовать. А ну как новый телохранитель шустрее окажется… Думаю, то, что произошло в подвале, он восстановил по деталям, а я начал скитаться из города в город.

Но этот вкус… сладкий вкус всемогущества. О! Такое не забудешь никогда. Ничто иное не способно утолить душевный голод. Недаром же наши предки придавали столько значения поеданию плоти поверженных противников.

Замолчав, Мордоворот сплетает пальцы на животе и погружается в воспоминания.

Не хотела бы я увидеть их.

28. Новый статус в подземном социуме

Они не люди. Вольдемар наплел сказок – нет никаких инопланетян. Просто стая нелюдей. Мордоворот – упырь, остальные какие-нибудь кровососы. Вот и пропадают пленники. Они держат запас всегда свежей крови и плоти. Звучит как бред, но…

Я ведь сама видела, с каким аппетитом жрал человечину надзиратель. Человек так не может… А извращенные оргии? Вольдемар – какой-то оборотень дефектный, застрял между двух состояний, ни в человека полностью, ни в волка. Карлик ведь тоже странный. Тролль или гоблин.

Так вот зачем они брали кровь на анализы и обследовали у врачей! И остальные анализы, наверное, для этого. Они боятся заразиться СПИДом или подхватить еще какую заразу.

Пройдясь по камере, останавливаюсь у решетки.

Что-то Мордоворота не видно. Решил сегодня без литературного вечера при свечах обойтись?

Подходит карлик, бросает:

– Меня ждешь, худосочная?

– Нет, Господин Кнут, – шепчу я, отступая в глубь камеры.

Криво усмехнувшись, он открывает замок.

– А придется…

Нервно сглатываю.

– Выходи, – приказывает карлик, распахнув дверь.

Придерживая полы халата, выхожу.

– Пошли.

Плеть недвусмысленно указывает на караулку.

Следую в означенном направлении.

Может, меня ждет Мордоворот? Но…

В караулке, кроме Петра Евгеньевича, устроившегося в кресле, стоит один из Призраков Великой Екатерины.

На крысином лице четко проступает недовольная мина.

– Иди за мной, – бросает он, направляясь прочь.

Растерянно перевожу взгляд на карлика.

– Чего встала? Иди! – прикрикивает он.

Значит, это все-таки по мою душу.

Мелькает мысль, что сейчас меня уведут туда, откуда узники не возвращаются, но уже в следующий миг мозг, жаждущий надежды, подсказывает, что тех выводят с завязанными глазами.

Может, прибраться у Призраков в комнате нужно?

Пройдя по коридору мимо комнат Мордоворота, Господина Кнута и прочих не очень приближенных к Великой Екатерине особ, останавливаемся перед массивной железной дверью. За ней находится закрытая зона, в которую хода посторонним нет. Насколько мне известно, туда даже карлик с напарником без приглашения не ходят.

Призрак нажимает скрытый звонок.

Глухо клацает замок, и дверь распахивается.

Нас встречает второй Призрак. Плешивый.

– Заходи.

Пройдя внутрь, замираю.

Мы находимся в довольно широком коридоре, по левую руку которого тянется ряд внушительных железных дверей, закрытых на толстые засовы и внушительные навесные замки. За одной из них наверняка находится специальный путь наверх, за пределы подземной тюрьмы. Между дверей пристроились изящные кожаные диванчики. По правую руку дверь всего одна, и она неплотно прикрыта. К ней Призраки и направляются, велев не отставать.

Замерев у двери, плешивый Призрак произносит:

– Великая Екатерина, позвольте войти?

– Входите, – раздается старушечий скрипучий голос.

Открыв дверь, они входят. Я следую за ними.

Ноги по щиколотку утопают в ковре.

– Стой здесь, – указывает провожатый.

Замираю, опустив взгляд.

Я уже поняла, что нахожусь в комнате Великой Екатерины.

Огромная кровать в центре, шелковое покрывало на нем, ковры на стенах много дороже тех, что висят в других помещениях. В углу, за рядом цветущих розовых кустов, белеет унитаз. Рядом столик, уставленный косметикой, словно нос рыжеволосой красотки, усеянный веснушками. Густо, без видимого порядка, но смотрится гармонично. Несколько кресел, массажный стол с валиками для головы.

Сама Старуха сидит в широком кресле, из-за спинки которого выглядывают ручки знакомых носилок. На ней шелковый халат, тапочки с пушистыми помпонами, в волосах гребень с ярко-красными камнями.

– Можешь поприветствовать меня, – подает голос Старуха.

– Здравствуйте, Великая Екатерина, – с максимальным смирением произношу я, уткнув нос в пол.

– Ты, верно, задаешься мыслью, зачем ты здесь?

– Да, Великая Екатерина.

Ее губы кривятся в улыбке.

– Тебе интересно, за какие заслуги тебя удостоили подобной чести…

– Да, Великая Екатерина.

Замершие по бокам Старухи Призраки кивают головой, словно китайские болванчики.

– Это большая честь.

– Да, Великая Екатерина.

– Не буду томить, – машет рукой местная владычица. – Дело в том, что я слежу за всеми своими подданными. И ты не исключение…

– Какая честь, Великая Екатерина, – вставляю я, заполняя возникшую паузу.

– Сперва попытка побега…

Я едва не поперхнулась. Сердце замерло в груди.

А Старуха продолжила как ни в чем не бывало:

– С этого большинство начинают. Из тех, кто посмелее. Потом ты сблизилась с сыночком Вольдемарчиком. Необычно. Но, признаю, находчиво. Мальчику давно взрослеть пора. Так что это ему на пользу пошло. Потом Петр. И к этому подход нашла. И как? Изобретательно. Вот тут я и поняла, что ты больше, чем все остальные в камерах. В тебе есть та сила, которая есть и у меня.

Старуха выжидающе сморит на меня.

Нужно что-то ответить, но умных мыслей нет. Поэтому говорю:

– Благодарю, Великая Екатерина.

– Ты заслуживаешь награды, – лягушачий рот растягивается в улыбке. – И получишь много больше того, о чем могла бы мечтать.

Мне вспоминается ее обнаженное тело с разведенными в стороны ногами, в качестве награды позволявшее Боксеру овладеть им. Комок подступает к горлу. Ради того, чтобы выжить, я пройду через это. Не хочу повторить судьбу Макса.

– Да, Великая Екатерина.

– Ты рада?

– Да, Великая Екатерина.

– Спроси о награде? – подсказывает она.

– Прошу вас, Великая Екатерина, поведайте, какая награда?

Образина скалит зубы, храня молчание.

Понимая, чего она ждет, опускаясь на колени.

– Прошу вас, Великая Екатерина, поведайте! Прошу…

– Ты избрана.

– Благодарю, Великая Екатерина. А для чего?

– Отныне ты будешь моей фрейлиной.

Растерянно моргаю. Смысл сказанного ускользает.

– И что я буду делать, Великая Екатерина?

– Дурная. Фрейлина – это по-французски приближенная девушка для владычицы. Ты будешь все время находиться при мне и выполнять мои поручения.

– О, Великая Екатерина! – обняв мясистые колени, трусь о них щекой. – Благодарю, благодарю.

А в голове с неимоверной скоростью проносятся мысли.

Я не отправлюсь в путешествие с билетом в один конец. Я больше не бесправная узница. И пускай свобода далека, но можно не бояться каждую минуту, что тебя выведут из камеры, завяжут глаза и уведут. Куда? Не знаю. Но уверена – цена этого знания для меня слишком высока.

Отношение к похитителям не изменяется, я по-прежнему, без сомнений, подписалась бы под смертным приговором каждому из них, но с души сваливается камень, не дававший вздохнуть полной грудью.

Я понимаю, что это низко, даже подло, но щенячья радость буквально затопила меня. Может, удастся и за Нинку замолвить словечко…

29. Дневник

Растянувшись на кровати, Великая Екатерина велит опуститься у изголовья и массировать груди, втирая ароматное масло.

– Хорошо, – одобряет Старуха мои старания.

Призраки раздеваются.

Отвожу взгляд, невольно напрягаясь в ожидании продолжения. А оно может оказаться мерзким.

– Приступайте, – велит Старуха, широко разведя колени.

Плешивый Призрак опускается на нее. Второй помогает, направляя.

– Хорошо, – хрипло выдыхает Великая Екатерина.

Сосредоточиваюсь на том, чтобы не сбиться с ритма. Пальцы скользят по коже, мнут ее, задевают напрягшийся сосок.

В голове такой вихрь разных мыслей и образов, что невозможно выделить ничего конкретного, и от этого создается ощущение звенящей пустоты.

– О, Великая Екатерина, – стонет Призрак, извиваясь и дергаясь.

– Хорошо…

Задергавшись, лысый юродивый выгибается дугой и мгновение спустя уступает место своей более волосатой копии.

– О, Великая Екатерина.

– Хорошо.

Пальцы устали, но я продолжаю массировать груди.

Тело Старухи словно током пронзает, вздрогнув, она сжимает ногами Призрака, отчего последний болезненно пищит и внезапно обмякает, распластавшись по кровати.

Замерев, я осторожно убираю руки.

Призрак поспешно слезает со Старухи и позволяет напарнику орально довести дело до логического завершения.

Старуха, довольно улыбаясь, отключается.

Плешивый накрывает ее покрывалом.

Опустившись по обе стороны спящей Великой Екатерины, Призраки переглядываются.

– Иди туда, – указывает плешивый на небольшую комнату. Диван, широкоформатный телевизор на полстены и небольшой DVD-проигрыватель на подставке.

– Ложись и лежи, – добавляет второй.

– Телевизор не включай.

– И не ворочайся – скрипеть будешь.

– Иди. Дверь прикрой, но не замыкай.

Послушно киваю и следую в указанную комнату.

Аккуратно прикрываю дверь.

С опаской опускаюсь на диван. Против ожидания он не скрипит.

От масла руки липкие, и чтобы как-то очистить их, принимаюсь втирать его в ногу, затем во вторую. Отправиться на поиски подходящей тряпки не решаюсь.

Через пару минут смотрю – вроде бы лучше. Для очистки совести протираю их изнанкой халата.

Лучшего результата без мыла не добиться. Но по крайней мере не оставлю на диванной обшивке отпечатков.

Единственный доступный сейчас способ скоротать время – помечтать. И мечты эти об одном, о свободе. Сейчас мне вроде бы не грозит смерть, но нет ничего желаннее, чем выбраться из подземелья и оказаться далеко-далеко отсюда.

Рука проскальзывает в стык между пуфиками спинки и сиденья. Пальцы нащупывают уголок тетрадки.

Испуганно отдергиваю руку, но после непродолжительной борьбы любопытство побеждает. А вдруг это план подземелья?

Достав тетрадь, читаю на обложке рукописную надпись: «Мой дневник».

А «мой» – это чей?

Пролистав исписанную мелким корявым почерком тетрадку, возвращаюсь к началу и пытаюсь разобрать написанное.

Сегодня я начала дневник. Девочки говорят, что они тоже оставляют в своих дневниках разные мысли.

Это интересно. Рассказать о своих мыслях, но никто о них не узнает.

Я еще не решила, с какой мысли начать, поэтому ничего сегодня не скажу.

Только запомни, Дневник, меня зовут Принцесса. А тебя я буду называть Дневник. Нет. Буду называть Мой дневник. А ты… ты зови меня Моя Принцесса. Вот так.

На сегодня хватит.

* * *

Я придумала, какую мысль тебе сказать.

Но сегодня не скажу. Только, Мой дневник, не обижайся, а то в печку брошу. Я сама эту мысль еще подумаю, а завтра тебе скажу.

До завтра.

* * *

Привет, Мой дневник!

Вчера не получилось, поэтому расскажу сегодня.

Мне нравится мальчик. Его зовут Толик. Только не ревнуй. Ему я мысли говорить не стану. Только тебе. А с ним я целоваться буду.

Вот только придумаю как.

Все, пойду уроки учить. А то эта классная, училка моя, говорит, я тупая.

До следующих мыслей…»

Заложив тетрадь пальцем, опускаю ее так, чтобы в любой момент успеть засунуть между пуфиками. Прислушиваюсь.

Храпит Великая Екатерина, посапывают Призраки.

Все спокойно. Возвращаюсь к чтению. По-детски корявые буквы проплывают перед глазами, а воображение рисует курносую, рыжеволосую девочку с круглым лицом и сбитыми коленками. Отчего-то мне кажется, что это дневник дочери Старухи, которую убили. Судя по родству, думается, было за что.

Ура! То есть здравствуй.

Я сегодня такая счастливая!!!

Ты рад?

Конечно, Мой дневник, ты должен быть рад за свою Принцессу.

Я целовалась.

Что значит с кем?

При чем тут Толик?

А…

Нет, он мне уже неинтересен. Я поцеловала Витю.

А он сжал мою коленку и засунул палец туда…

Куда, куда? Какой ты несмышленый. В трусики.

Теперь это наша тайна.

Правда, Галка видела, но она не скажет, а то я расскажу, как она со своим братцем курила за трансформаторной будкой. Влетит им…

Пока.

* * *

Привет.

Милый Мой дневник.

Мне так плохо…

Галка – зараза, зараза, зараза… ну и визжала же она, когда тетка Верка хворостиной по заднице охаживала. Будет знать, как трепаться своим языком. Курва.

Один ты мой верный друг. Ты ведь наши секреты никому не расскажешь?

Нет, не расскажешь. Я знаю. А то быстро в печку засуну. Будешь на углях корчиться, как та кошка, что самосвал переехал.

Ладно, пока. Почему мне так плохо, расскажу в следующий раз, а сейчас побегу на огород, пока дед со смены не вернулся. А то опять учить будет… не хочу…

Перевернув страницу, затаиваюсь. Стараясь не дышать, обращаюсь в слух. Храп и сопение. Подозрительных звуков нет. Не хотелось бы, чтобы меня застукали за чтением. Кто знает, как Старуха отнесется к этому. В некоторых вопросах она совершенно непредсказуема. В том смысле, что ни за что не предскажешь, какое гнусное наказание предусмотрит.

Читаю дальше.

Это я, Мой милый дневник.

Приветушки!

Мамка возле свинарника, Хрюшу желудями с ложки кормит. Дурная, как будто свинье не все равно, как жрать. Дед с каким-то приятелем на рынок поехали зерно продавать. Опять пьяный вернется. Орать будет…

Я уже говорила, что он, как узнал, что я с Витей целовалась и он в трусы лазил, рассердился. Выпивши был, со смены вернувшись. А тут Галкина мамка ему и рассказала.

Повырастали курвы, только и знают, как перед мужиками ноги раздвигать», – орал на меня.

Мамка в угол забилась, натянула платье на голову. Испугалась, значит.

От этого дед только сильнее разозлился. Сорвал с мамки трусы, стал пальцем тыкать.

Спрашивал, у меня такие же заросли?

Ответила, что нет.

Полез проверять. Дергал за волоски.

Потом снял штаны.

Таким большим я его раньше не видела. В душе он маленьким был.

Засунул мамке между ног и принялся толкаться.

Спрашивал, хочу ли я так.

Велел подойти.

Я испугалась, закричала, что нет, и убежала.

Вернулась ночью, дед уже храпел, а мамка пела песенку и качала подушку, спать укладывала.

Ладно, Мой верный дневник. До встречи. Храни наши секреты. Никому ни-ни…

* * *

Привет.

Дед опять пьяный со смены пришел.

Песнь пел, Полкану о юности своей рассказывал. Как друга его елью привалило, как они вертухая, я так и не поняла, что за зверь, с голодухи сожрали…

У мамки мозги включились, она жалела меня, по голове гладила, на кухне прибрала, каши с борщом наварила, сейчас в огороде полет.

Побегу помогать, бывай…

Опустив тетрадь, прикрываю глаза. От всматривания в неровные строчки они заболели.

В соседней комнате без изменений. Спят.

Возвращаюсь к найденному дневнику.

Переворачиваю страницу.

О, здесь перед каждой заметкой стоит дата. Да и почерк стал мельче, буквы хуже выведены. Создается впечатление, что с момента последней заметки прошло много времени.

11 декабря, 1983

Дневник, Мой дневник, извини, что столько не виделись.

Я думала, ты пропал. Случайно обнаружила.

Как хорошо.

Теперь мне есть с кем поделиться своими секретами. Я могу доверять только тебе, Мой дорогой дневник.

С момента нашей встречи столько всего произошло.

Помнишь, как я целовалась с Витьком. Так вот, он теперь в бурсе учится. Что-то там с ремонтом машин связанное.

Говорит, как окончит, свататься придет. Брешет, поди. Его на дискотеке с Галкой видели. А она с парнями из техникума живет. Витьку тоже небось позволила больше, чем целоваться да ветер в сиськах гонять. Хотя и гонять там негде. У комсомолки каменной, что возле Дворца культуры стоит, и то выпирает сильнее.

Здесь ей за мной не угнаться. Так что, может, Витек и придет. Пущу ли?

Калитка хлопнула. Видимо, дед с мамкой из больницы вернулись. Пойду встречать.

До скорой…

* * *

12 декабря, 1983

Привет! Скучал?

Я тоже по тебе соскучилась, Мой дневник.

Хочу поделиться секретом.

Сегодня иду в кино с Андрюхой.

Пускай Витек поревнует.

И места на самом последнем ряду.

А Андрюха симпатичный. И папа у него заведующий базой…

Ладно. Потом расскажу, как да что.

Бывай…

Удостоверившись, что от лежбища Великой Екатерины не доносится посторонних звуков, быстро просматриваю несколько страниц, не особо вникая в смысл. Дискотека, поцелуи, пьяный дед, новый учитель физкультуры… обыкновенная девичья болтовня. Привет, пару строчек и пока.

А вот эта заметка большая.

Размяв шею, продолжаю чтение.

17 июля, 1985

Сегодня у мамки было просветление, одно из редких в последнее время, она напекла пирожков и велела мне пойти к железнодорожному вокзалу продавать их. А то дед как пошел на пенсию, так денег стало не хватать. У нее-то по инвалидности совсем крошечная, куда уж тут прожить.

Я так волновалась, думала, увидят знакомые, смеяться будут.

Встретила Витька да и выболтала по глупости. Он взялся со мной сходить. Для безопасности.

Пристроилась рядом с каргой старой, что семечки пассажирам электричек да поездов ближнего следования продает. Открыла корзинку, выложила на полотенце пару пирожков.

Рядом Витек присел, о своих планах рассказывал, что собирается после армии в Зугрэс податься, на завод крановый.

И меня с собой возьмет.

Если поеду.

Звал в гости к знакомому одному вина попить, потанцевать…

А глаза хитрые. Знаю я их «потанцевать»…

Первый покупатель спросил, с чем пирожки. Взял сразу пять с картошкой и один с мясом.

Витька поздравил с почином. Первый покупатель как-никак.

Корзинка опустела за час, если не быстрее.

Оставшийся последним пирожок Витька сунул в рот и смачно зажевал.

Я возмутилась было.

Протянул рубль и отмахнулся от сдачи.

Посмотрите, какие мы богатенькие.

Стипендию, видно, вчера получил.

Снова звал в гости.

Пообещала подумать.

Но не пойду. Наверное.

До встречи, Мой верный дневник.

* * *

13 августа, 1985

Столько всего произошло…

Ужасного!

Я об этом никогда и никому не расскажу.

Только тебе, Мой дневник.

Ты не выдашь. Я прячу тебя так, что никто не найдет.

Началось все вчера, я, как всегда, продавала на вокзале пирожки. Мяса не было, пришлось готовить с яйцом и луком, ну и с картошкой, как всегда. Дед оставил деньги на мясо, но у цыган дешевого не было, обещали ближе к ночи привезти.

Подошел покупатель. Сказал, что командировочный. Купил пирожок, съел.

Хвалил, что вкусный.

Расспрашивал, кто такая, где и с кем живу.

А я, дура, и проболталась, что дед мамку в больницу повез, только послезавтра к обеду вернутся.

Решил купить еще пирожков, но у меня осталось лишь пара с яйцом да луком.

Спрашивал: «А долго их готовить?»

Сказала, что не очень.

Договорились, что он пойдет со мной и купит всю партию. Ему завтра в бригаду ехать, как раз всем угощение к завтраку будет.

Пришли ко мне, я замесила тесто и села лук чистить.

Чтобы скоротать ожидание, мужик достал из портфеля бутылку коньяка и палку колбасы.

Не захотел пить в одиночестве, налил мне.

Проглотила, закашлялась.

Командировочный тотчас по новой наполнил стопки.

Попыталась отказаться, но он страшно обиделся.

Решила пригубить, чтобы не обижать хорошего человека, а он запрокинул мою голову, я все и проглотила.

Дочистила лук, а в голове шумит…

Командировочный пожаловался, что ночевать негде, а на вокзале неудобно, он заплатит, если разрешу вот здесь, на диване.

Я разрешила, он предложил за это выпить.

Сопротивлялась, но он настоял.

Мне стало дурно, голова кружится.

– Пойди приляг, – посоветовал он.

Добралась до кровати, стянула платье и забралась под одеяло.

Мгновенно заснула.

Проснулась от холодных прикосновений.

Совершенно голый командировочный, нависая над кроватью, стянул с меня трусы.

Попыталась оттолкнуть, но он лишь рассмеялся и запустил руку между ног. Пальцами разрывая все внутри.

Рванулась, он коленом надавил на горло и навалился всем телом, продолжая свое грязное дело.

Через какое-то время ему это наскучило, и он отпустил меня.

Жадно глотая воздух, я не сразу заметила, что командировочный забрался на кровать. Ухватив меня за щиколотки, он рывком развернул меня и широко развел ноги. В следующий миг он оказался во мне. Совсем как дед, когда пристраивался к мамке. Но она не орала от боли, а я выла.

Ему надоело, и он затолкал угол подушки в рот. Я стала задыхаться.

В какой-то момент толчки прекратились.

Командировочный что-то прокричал.

Отбросив с лица подушку, заметила его удаляющуюся спину.

Сходив на кухню, он вернулся с пустой бутылкой и принялся засовывать ее в меня. Потом перевернул на спину и засунул в другое отверстие.

Попыталась сопротивляться, он ударил по лицу, затем пнул коленом под ребра.

Его движения стали вялыми, прислушавшись, я поняла, что он заснул.

Спустя минуту комнату наполнил храп.

Дотянувшись до письменного стола у изголовья, достала из пенала сапожный ножик, которым карандаши точу. И с силой ударила по горлу, старясь попасть по торчащему кадыку. Попала. Разрезала его на две половинки.

Храп сменился криком, который утонул в потоке крови.

Тело, подергавшись, замерло.

И лишь тогда достала бутылку и с размаху вогнала окровавленное горлышко в распахнутый рот командировочного. Звякнули о стекло зубы. Горлышко показалось в ране на горле.

Обессиленно рухнув на постель, вжалась в стенку и словно оцепенела, ожидая неминуемого возмездия. Ведь я убила человека!

За окном посветлело, а я продолжала лежать, чувствуя прикосновение к ягодице сжатой в кулак руки и не в силах отвести взгляд от застывшей на ковре капельки крови.

Лишь когда часы на кухне пробили полдень, я вздрогнула и пошевелилась.

Нужно приготовить пирожки, а то не успею продать.

Стараясь не смотреть на покойника, доползла до кухни.

Внутри все печет.

За мясом вчера не сходила, теперь попадет от деда. Яиц не осталось, а одними пирожками с картофелем много не наторгуешь. Он завтра спросит, сколько наторговала, и что я отвечу?

И тогда словно озарение пришло.

Взяла нож и пошла в спальню.

К трехчасовому поезду я успела.

Продала все пирожки, особенно нахваливали те, что с мясом, но домой возвращаться страшно. Он там лежит, а изо рта бутылка торчит.

Но вернулась, приготовила мяса на завтрашнюю порцию. Убрала в холодильник. Достала мешок, один из тех, в которых картошку с огорода в подвал носим, засунула командировочного. Бутылка так и осталась торчать в горле.

Сунула окровавленное белье в миску с водой, притрусила стиральным порошком. С утра постираю.

Как потемнело, отвезла мешок на тачке за огород, а дальше потащила в руках. Тяжелый, но и я не худосочная баба, очень даже крепкая и крупная для своих пятнадцати. Если бы не резь в порванной попе, за полчаса управилась бы, а так пришлось два раза отдыхать.

Вентиляционная труба давно заброшенной шахты частично затоплена, бетонные плиты повалились, почти накрыв отверстие.

Повозилась, пока протолкнула мешок.

Ухнуло, булькнуло. Был командировочный – и нет командировочного.

Теперь это наш секрет. Твой, Мой дневник, и мой.

И еще, деньги, что на мясо потратить нужно было, я в тебе оставлю. Присмотри за ними. Это первые деньги, которые только мои, и никто о них не знает.

До встречи.

Дочитав страницу, обескураженно смотрю на синие буковки. Чей это дневник? Неужели все, что я только что прочла, – правда?

Возвращаюсь к чтению.

02 сентября, 1985

Привет, Дневник.

Вчера я снова ходила в школу. Сегодня тоже. Начался учебный год. Последний год. Что делать потом – не знаю. Дед говорит, что всю жизнь пирожками не проторгуешь, нужно профессию выбирать.

А я не знаю, кем хочу быть. Хорошо бы актрисой или в группе какой-нибудь петь.

А про командировочного никто и не узнал.

И ты, Мой дневник, храни уж тайну. Не подведи меня.

Ну, пока, до встречи.

* * *

13 сентября, 1985

Привет.

Сегодня утром видела, как Галка, курва белобрысая, от Витьки выходила. Любовь у них.

Ну и ладно.

Мерзость, эта самая любовь.

До скорого.

* * *

28 октября, 1985

Привет, Дневник.

Долго я не писала. Времени не было. Да и не происходит ничего, что тебе может быть интересно.

Все, как и прежде, вот только отчего-то подташнивает последнее время. Может, яблоко ядом обрызгано было? Отравилась малость.

Не скучай и храни тайны.

* * *

12 ноября, 1985

Дневник.

Мне больше не с кем поделиться. Попыталась с мамкой поговорить, но она только смотрит на меня и похихикивает. Не знаю, когда очередное просветление настанет. А мне нужно поделиться.

Я беременна.

Не веришь?

Я и сама не поверила бы, но…

Я вчера у врача была, он сказал, что это точно.

Не хочу. Дед меня убьет.

Что делать?

Врач сказал, что могу привести родителей, и они помогут избавиться от нежелательной беременности.

Но мамку не приведешь, а дед…

Правда, когда уходила, один санитар поманил меня и сказал шепотом, что можно и без родителей. Только нужно вечером его найти и деньги для доктора дать. Тот все тихо сделает, никто и не узнает. Только затягивать нельзя, а то поздно будет.

Где взять столько денег?

Вот такое у меня горе, Мой дневник.

Пока.

* * *

5 декабря, 1985

Здоров был, Мой дневничок!

Я нашла способ спастись.

Угадай какой?

Видишь, я еще денежек в тебя кладу целую пачку.

Дед с мамкой позавчера в больницу поехал, а я на вокзале пирожки продавала. Здесь расторопнее нужно быть, холодные не хотят покупать.

И тут меня посетила мысль. А ведь я знаю, где деньги можно взять.

Последнее время по вокзалу юродивый бродит, деньги выпрашивает, у меня пирожки клянчит. Вот я и предложила его накормить, сколько влезет, ежели он мне радость как женщине доставит.

Не смотри, что юродивый, а мигом сообразил и принялся свой инструмент мужской теребить, готовясь тотчас приступить к отработке ужина. Едва уговорила до дома подождать, а то люди оборачиваться начали.

Из него начинки на десять порций запасла. Теперь по две ходки делаю. Первую сразу после школы несу, а как распродам, за второй возвращаюсь. Дома под одеялом пирожки долго тепло держат, не то что на морозе.

А мешок с юродивым в штольне к командировочному отправился. Место надежное, проверенное. Никто не найдет.

Ладно, пока, мне еще уроки делать и тесто месить.

* * *

15 декабря, 1985

Все, Мой дневник. Все.

Я была у врача, и он все сделал.

Еле уговорила, ругался, что так долго тянула. А разве я тянула, и так едва успела насобирать денег. Еще и у деда из заначки немного вытащила. Нужно положить, пока он не кинулся.

Бывай.

* * *

1 января, 1986

Я одна.

Только ты мой верный друг, Мой дневник.

Нас связывает столько секретов…

Теперь появится еще один.

Вчера праздновали Новый год.

Я хотела на елку сходить, но дед не пустил, сказал, что праздник этот семейный и отмечать его нужно в кругу семьи.

Мамка в больнице осталась, какие-то процедуры делали, и ей покой нужен. Завтра проведать съездим. Мандаринов купила – гостинец будет.

К праздничному столу приготовила салат «Оливье», курицу запекла, картошки отварила. Бутылку шампанского, что с лета припасена была, поставила.

Телевизор смотрели, пили-ели…

Я несколько глотков шампанского выпила…

Дед напился и стал ругаться.

Не успела убежать.

Раньше-то он мамке подол на голову задирал, а вчера ее не было, вот и досталось мне.

Не больно, как командировочный, да и тыкал недолго и без разнообразия.

Хотя и приятного нет. А девчонки рассказывали, кто испробовал, ежели не врет, что слаще и нет ничего. Тогда мне такой сладости и даром не нужно, я лучше печенья со сгущенкой покушаю.

Проспавшись, дед избил, курвой обзывая, да подался к приятелям. Опять нажрется. Спрятаться бы где, да холод на дворе. В сарае не схорониться – окочуришься мигом.

Вот такие дела, Мой дневник. Как бы я хотела убежать далеко-далеко, чтобы только ты у меня был…

* * *

15 января, 1986

Привет, Дневник.

Решила я уехать в другой город.

Вот только денег накоплю. Теперь-то я знаю как.

А то дед взял за привычку, как напьется, но не совсем, а самогон закончится, так и валит меня на диван, платье до грудей задирая.

Теперь-то уж не пугаюсь. Пообвыклась.

Да и тайна наша с тобой душу греет. Достану тебя, посмотрю на денежки – и легче становится. Вот только инфляция пугает. Собираю-собираю, а их меньше, чем раньше было.

Думаю в доллары переводить, так надежнее, люди на вокзале говорили.

Только боязно, а как спросят, где взяла?

Вчера дед мамку из больницы привез, наверное, оставит меня в покое. Но я все равно решила уехать.

До встречи. Береги мои денежки. Это наше будущее…

Опустив тетрадь, кошусь на дверь. Из-за нее доносится храп, еще более заливистый, чем раньше. Теперь сопения Призраков не слышно совсем. Если подкрадутся, услышу, лишь когда дверь начнет открываться.

Страшно, но какой-то нездоровый интерес требует продолжить чтение.

Прикинув, решаю, что половину прочла.

Интересно, как описанные в дневнике события связаны с подземельем. А в том, что связаны, – не сомневаюсь.

26 января, 1986

Здравствуй, Дневник.

Вчера дед с мамкой опять в больницу поехали, а я мужичка в шапке пыжиковой, что около ларька привоза пива ожидал, в гости сманила.

Нельзя терять удобный случай.

Пришлось пить с ним. Трезвого-то я не осилю. Да и риск значительный.

Развезло.

Он и повалил меня на диван. Облобызал везде, и там тоже. Странный какой-то. Но приятно было. Хотя и плыло в голове, словно тумана под череп набежало.

Сладко. Тут девки не сбрехали. Видать, это дело под самогон сладким становится.

Даже рука замерла, как нож достала.

Но теперь начинки недели на две хватит. Да и в кошельке у него немного деньжат отыскалось. И чего это я раньше не проверяла? Дура. Да и то, откуда у пьянчужек деньги? А этот и по одежде солидный. Жаль было пальтишко с воротником из песца в шурф бросать, сгниет ведь без пользы, но оставить побоялась.

А дед не оставил свои повадки подол мне задирать, как выпьет. Понравилось, видно.

До скорой встречи, Дневник.

* * *

21 февраля, 1986

Опять. Мой дневник, я опять мучаюсь тошнотой. К доктору ходила. Только не к знакомому, который уже помогал, а женщине какой-то. Говорит, беременная я. Вот так.

Что делать?

Пока.

* * *

17 марта, 1986

Привет.

Сказала деду.

Что, что?

О беременности.

Ругался…

Но не бил.

Долго затылок скреб, думу думал.

И решил-таки, старый хрыч. Велел рожать.

Значит, такая судьба, говорит.

Судьба, судьба… похоть тешить не нужно было.

А мне теперь думай…

Видела Витьку. Поболтали, намекнула, что давно никуда в гости не ходила… не обратил внимания.

А потом Галка появилась, курица крашеная, глазищами так и сверкает, боится – уведу.

Оно бы и хорошо, замуж за Витьку выскочить.

Да уж, видно, не судьба. Отводит глаза, на намеки не реагирует… совсем окрутила Галка.

До встречи.

* * *

2 сентября, 1986

Привет.

Родила.

Девочка. Дед назвал Натальей. В документах, там где отца положено указывать, пришлось написать «неизвестен». А чего там неизвестного – хрыч старый, пьянь подзаборная.

До встречи, Мой дневник…

* * *

16 апреля, 1987

Здравствуй, Мой дневник.

Прости, что давно не делилась с тобой секретами, дел навалилось уйма. Хорошо, за Натуськой соседка, баба Люда, присматривает вечерами. Я ей то борща сварю, то пирожками угощу, а она посидит, пока я на вокзале торгую или мясо заготавливаю.

А вчера случай вышел странный.

Перепугалась сперва, а теперь думаю – судьба. Смотри, и к лучшему вывернет.

А дело было вот как.

Вчера, часов в семь или чуть позже, еще светло было, подошел паренек. Здоровый такой. А взгляд холодный, как у змеи. Опасный такой взгляд. Такой у участкового нашего, когда не выпивши, естественно. Как напьется, тут в глазах водица болотная, пленкой маслянистой подернутая, плескаться начинает. Дурной делается, голосистый, но уже неопасный.

Пирожок купил. С мясом.

И пошел прочь, на ходу запустив в него зубы.

Замер, как вкопанный, с полным ртом.

Я сперва подумала, что подавился. Или волосинка попалась. Всяко-разно бывает.

Будет ругаться, извинюсь, другой предложу или деньги верну. С такими спорить – себе дороже.

А он медленно так, с чувством и расстановкой, прожевал. Облизнулся и сунул в рот остатки.

Пришлось по вкусу, стало быть.

Вернулся. И уставился на меня своим взглядом. В упор.

Я оробела.

Чего он хочет?

То ли еще купит, а может, и врежет.

Но виду не подаю. Держусь спокойно, но не вызывающе.

– И часто ты ТАКИМИ пирожками торгуешь? – спрашивает. И так, знаешь, слово это голосом выделил.

– А что? – осторожничаю.

И тут он заявляет, что желает стать постоянным клиентом. Уж очень этот пирожок ему по вкусу пришелся. Сразу и второй возьмет.

– Бери, – протягиваю. – И становись, в смысле, постоянным клиентом. Я на этом самом месте, почитай, каждый день торгую.

Расплатился и ушел.

А я решила какое-то время возле автовокзала поторговать. Там хоть и торговля жиже, но уж очень взгляд холодный. Да и ударение на слове «такими» многозначительное. Словно знал, из какого мясца начинка.

Распродалась, да и побежала домой. Время Натуську кормить, уж сиськи молоком налились, тяжело.

Забрала у соседки дочку, домой пришла.

Дед уж вернулся. Мамку еще на пару дней в больнице оставили.

Покормила Натуську и сама села. Нужно перекусить. С обеда росинки маковой во рту не было.

И тут стук в дверь.

Кого это принесло на ночь глядя?

Открываю.

Тот самый парень, здоровый и со страшным взглядом, входит.

Попыталась не пустить – куда там.

Дед взбеленился, заорал, за костыль схватился…

Последнее время он все слабее на ноги становится, вот и пользуется подпоркой.

Натуська проснулась, орет во все горло.

Незваный гость без лишних слов оттолкнул костыль, а деду по лбу кулаком двинул.

Только пятки мелькнули.

Вот тут я по-настоящему испугалась.

Отчего-то представила, как он засовывает меня в мешок и бросает в вентиляционную шахту. А я лечу, лечу…

А здоровяк, заглянув в кроватку, сказал: «У-сю-сю…» – и повернулся ко мне.

Поинтересовался, сама ли я готовлю пирожки.

Смысла врать нет. На столе в миске подходит тесто, на подоконнике – размораживается фарш.

Покивав, добавил утвердительно, что я должна знать, из какого мяса пирожки.

– Обыкновенное. У цыган покупала.

– Врешь, – не поверил он.

Попыталась упереться:

– Не вру совсем.

– Сама ешь? – спрашивает.

– Отчего не есть, – отвечаю, – ем, конечно.

– Съешь.

– Так нет еще, – пожимаю плечами. – Все распродала. Приходи завтра.

Не ушел.

Ухватил пятерней за горло, аж сердце в пятки ухнуло, и, уставившись прямо в глаза, медленно и четко произнес:

– Я проверю у цыган, если у них не окажется ТАКОГО мяса – меня это сильно расстроит. Ясно?

– Да-да…

– Как часто ТАКОЕ мясо используешь?

Пальцы сжались на горле.

Захрипев, задергалась.

Ребенок разорался пуще прежнего.

– Решай сама, я сейчас отправлюсь к цыганам и, если не найду такого мяса, – вернусь. Убежать – даже не думай. Так вот, если я вернусь – то пущу на котлеты тебя. Уяснила?

– Да.

– Так что? Сперва побегаем или сразу мирно все обсудим?

В какой-то момент я поняла, что хитрить бессмысленно, за этим последует наказание. И очень жестокое. На другое человек с такими глазами не способен.

– Чего вы хотите от меня?

Парень улыбнулся. И несколько заискивающе попросил поджарить ему кусочек такого мяса. Есть в запасе?

Достав из морозилки оставшийся на завтра кусок, бросила его оттаивать. Последний.

Принялась укачивать Натуську, а то наоралась – красная вся.

– Может, ты за пузырем сбегаешь, – предложила я парню. Мелькнула мысль подпоить хорошенько, а то и снотворного подсыпать, для надежности – вон какой бугай, да и обеспечить себя мясом на месяц вперед. А то ведь опасно так.

Отказался, заявив, что не пьет.

Вздохнув, достала топор и принялась крошить мясо. Ждать, пока растает, слишком долго.

Бросила на сковородку, посолила, притрусила перчиком. Шкворчит, подрумянивается, дух сытый идет.

Он похвалил. А глазки-то блестят.

– Угощайся, – поставила сковородку на стол, положила рядом вилку и початый батон хлеба. А сама отправилась к дочери, опять расплакалась.

Незваный гость съел все до кусочка, промокнул хлебным мякишем сковородку и, достав из кармана ком мятых купюр, бросил на стол.

Поблагодарив, предупредил, что на следующей неделе зайдет во вторник, чтобы приготовила столько же. Заплатит тоже столько же.

Я поинтересовалась на всякий случай:

– А если не получится?

Уточнил, улыбаясь:

– Поставщики подведут?

– Всякое бывает, – уклончиво ответила.

– Ты уж постарайся, – бросил. И ушел.

Пересчитала банкноты. Вышло весьма недурно. Выгодная сделка, если бы не страх.

Дед оклемался только сегодня поутру. Но совсем тронулся. Орет, как полоумный, костылем машет…

Совсем дочку перепугал.

Сбегала ему за чекушкой.

Высосал прямо с горлышка. Храпит. Не помер бы.

Ладно. Пойду на вокзал. Мне еще мяса присмотреть нужно. Придет ведь во вторник. Кормить нужно.

Бывай.

* * *

3 мая, 1987

Привет, Дневник.

Дела вроде идут на лад.

Вот только дед совсем сдал. Проснется поутру и давай орать, как резаный. Предлагаю поесть-попить – отказывается. Суну бутылку, нацедит полную рюмку, проглотит, поворчит полчаса и валится спать. К полудню проснется, нащупает бутылку, проглотит стопку своей отравы и опять спать. А вот если бутылка окажется пустая, то орет так, что соседи уже пару раз спрашивали, не резали ли мы случаем кабанчика. Не резали. Мы и свинку по тому году на мясо пустили, а новых заводить не стали. С курочками да гусаками управиться бы…

А парень тот, здоровый, не таким уж и страшным оказался.

Ходит каждую неделю, свежиной лакомиться. На той неделе неудача вышла, к мамке в больницу ездила, проведывать, вот и не успела мясом запастись. Так он даже ругаться не стал особо, велел ждать и ушел куда-то.

Вернулся затемно. А на плече девка. Как только не побоялся тянуть? Да и то, фонарей по поселку уж лет как пять нет ни одного, поди рассмотри, кто там кого с пьянки тащит. Где отловил – не ведаю. Да и не надо оно мне. Ладная девка, только тощая. Чем-то на Галку смахивает, но не она. А жаль! Уж из нее я бы таких пирожков наделала… со всей душой.

А деньги в доллары нынче переводить стала. Здоровяк помогает. Его Петром кличут.

Ну, бывай.

* * *

18 сентября, 1987

Привет, Мой дневник.

Вернулась с похорон. Натуську укачала, решила с тобой поделиться.

У меня все хорошо. Только вот мамка преставилась, схоронили сегодня.

А так все по-старому.

Дед пьет, уж совсем опустился, под себя гадит, ничего не соображает. Есть не ест, а только самогон жрет. Когда уже нажрется?

До встречи, Мой дневник.

* * *

25 марта, 1988

Здоров, Дневничок.

Давно не виделись. А ты деньжата мои сберег, молодец.

Мы тут с Петром бизнесом решили заняться. В Америке все так богатство наживают.

Петр арендовал на мои деньги киоск у железнодорожного вокзала. «Союзпечать» там раньше «Правду» да «Коммуниста» продавала.

Мы теперь не только пирожки, но и котлеты в тесте продаем. А для местных, что на вокзале ночуют да по карманам проезжих промышляют, я из-под полы самогон продаю, огурчики малосольные на закуску да пельмешки моего же приготовления. Покупают с удовольствием. Петр говорит – сервисное обслуживание. А я чего – не против, деньги приносит, и ладно. За мясом теперь по очереди ходим. Петр говорит, нужно бы машину прикупить, так меньше мороки, да и не так опасно. А ну как милиция заинтересуется. Одно успокаивает – кому оно надо? Нынче бродяг что собак нерезаных.

Ах да, по зиме дед отмучился. Грешно так говорить, но и мне одной заботой меньше. Так что мы с дочкой ныне полные хозяйки. Решила остаться. А чего метаться?

Вот, Витька с Галкой разбежались, может, подберу, пущай в хозяйстве подмога будет, да и по женской части на голодном пайке сидеть не придется. Петр хорошо относится, но в койку прыгнуть не спешит. Да и ладно.

Ну, до встречи.

* * *

12 июля, 1988

Здравствуй, Мой верный дневник.

Некогда и поболтать с тобой. Все дела, все хлопоты…

Верчусь как белка в колесе. То торгую в ларьке, что теперь называется «Особенные пирожки» – сама придумала, а близнецы Димка да Колька нарисовали на листе жести да прибили над козырьком. То на промысел с Петром выезжаем. Кто попутку ловит, соглашаемся подвести, а кого и просто прелестями своими женскими приманю. Скину лифчик, сарафан с вырезом просторным надену, перекатываются дыньки, а мужики словно трутни на мед слетаются. Глазки блестят, слюнки бегут…

А вообще дело хорошо идет. Подумываю буфет открыть. Вот только деньжат подкоплю…

До встречи.

* * *

2 апреля, 1989

Мой дневник. Даже соскучилась по тебе. Смотрю на детские записи – какой дурой наивной была. Да ладно.

Буфет пока не открыли, но уголок оборудовали замечательный.

В городском парке сняли в аренду бывший ларек «Соки, мороженое». Близнецы из заброшенной столовой, что рядом с закрытым ныне техникумом находится, пару столов украли, десяток стульев. Люди теперь культурно отдыхают. Посидеть где есть, выпить…

Очередь стоит. Из алкашей местных. Те, кто в парк подышать воздухом, да чадо выгулять приходят, те пирожки не едят, отравиться боятся. А чего бояться? У меня-то всегда все свежее. Не то что в соседнем кофе, где через день то тухлятину подвозят, то собак с кошками перед рассветом потрошат. А какое с них мясо? Смех один.

Ладно, бывай.

* * *

7 августа, 1989

Привет!

Сглазила я. Наш уголок культурного отдыха продать пришлось. За сущие копейки. А что было делать?

Ту кафешку, что по соседству расположена, какой-то приезжий человек с гор прикупил. А может, и отобрал, кто его знает.

И на следующий день пришли пузатые мужики в форме с проверкой. Да не местные, тех мы всех по имени-отчеству знаем, часть выручки им на пропитание идет. Из месяца в месяц, как зарплата. Закон рынка. Не их, как при капитализме, а нашего, беззаконного. Да и проверка… Это у нас такая честная конкуренция.

Заплатили. Много. Нашим всем на два-три месяца хватило бы. Думала – отстанут.

Приехали через неделю. Плати! Да вдвое против прошлого.

Попробовала торговаться. Куда там.

А тут еще и братки какие-то нарисовались, из местных начинающих хозяев жизни.

Ну, этих-то Петя быстро вычислил. В гости съездил. Кому к стоматологу направление выписал, а кому и к травматологу, а тому, что пистолет выхватил да пальнул, к проктологу. Пистолет этот извлекать, да швы накладывать.

А с ментами так нельзя. Больно серьезные. Местные только плечами пожимают – мы бессильны. Рады бы помочь, но авторитета не имеют.

Так что ларек горцу-бизнесмену продали за смешную цену. Стулья со столами дороже стоят.

Теперь другое место ищем. А пока я на вокзале торгую, а близнецы около автостанции. Но доход не тот. Вернуться бы в ларек, где раньше были «Особенные пирожки», да только сожгли его. Не поделили, видимо.

Близнецы ко мне с Натуськой перебрались… Сплю меж двух хотя и худых, но мужских тел. Ласковых, охочих. И зачем мне этот Витька? Опять сошелся с Галкой. Пьют на пару. Морды друг дружке бьют… такая у них нынче любовь. Поговаривают, что он оградки с кладбища ворует да в пункты приема металлолома сдает. На то и пьют.

Пока…

Отложив тетрадь, задумываюсь: «Не Великой ли Екатерины этот дневник?»

Да только по датам выходит, автору записок и размышлений сейчас годков сорок пять – сорок шесть, но как-то это не вяжется с внешним обликом Старухи. Она выглядит значительно старше.

Или все же дочери? Но не может того быть, ведь написано же, что мать хоронила. Значит, точно не дочери дневник.

Храпит. Не похоже, чтобы собиралась проснуться в ближайшее время, может, успею дочитать. Осталось-то всего страниц десять.

26 августа, 1989

Привет.

Присмотрели место. Неплохое, перспективное.

Чтобы подкопить деньжат, отправили близнецов по пригородным электропоездам пирожками да самогоном торговать.

А что, как мужики на смену едут, редко кто откажется стопку оприходовать да пирожком горячим заесть. Пройдут всю электричку из вагона в вагон, встанут на ближайшем полустанке, сядут во встречный, и обратно. Так и челночат. Выгодно, но уж больно хлопотно. Да и с самогоном попасться могут. Контингент-то незнакомый, мало ли кто едет.

До встречи.

* * *

11 сентября, 1989

Снова здравствуй.

Вчера открылись. И уже могу сказать – удачно.

Бурсаки дешевую снедь буквально сметают с прилавков. Их словно год не кормили.

До встречи.

* * *

22 октября, 1991

Привет. Что-то ты потрепанным выглядишь… да и я, признаться, килограммов лишних набрала изрядно.

Сейчас на вокзале не торгуем. Сосредоточились на закусочной у училища. У нас теперь не только пирожки и котлеты в тесте, полноценный обед заказать можно. Борщ с мясом, а не с косточкой, как в кафе возле площади, пюре с мясным гуляшом. Рук не хватает. Мяса все больше нужно, а это дополнительный риск.

Недавно взяли в помощь повариху. Шустрая тетка. Раньше в столовой при этом же училище работала.

Работает споро, но…

Ладно, не бери в голову. До встречи.

* * *

25 октября, 1991

Хеллоу!

Только поговорили про повариху, а оно вон как… чуяло сердце.

Тетка или сообразила чего, или услышала…

Только как-то шепотом поделилась сомнениями насчет происхождения мяса с Петром. Он вроде как охранник и, значит, не при делах в мутках хозяйских.

Пустили на котлеты.

Бурсакам понравилось.

А мне даже как-то жалко, работала споро.

Да, видно, судьба у нее такая.

До встречи.

* * *

27 октября, 1991

Здравствуй.

Сегодня приходили из органов, интересовались пропавшей поварихой. Ради смеха пригласила за стол, накормила борщом с пампушками и макаронами с котлетами. Последняя партия из поварихи. Остальные уж съели.

Спасибо говорили, от добавки не отказались. Сыщики!

Но с промыслом повременим пока, затаимся.

В убыток поработаем. Покупное мясо слишком дорогое. Ничего, опосля отобьем.

Пока.

* * *

11 мая, 1992

Привет, Мой дневник.

Сегодня решили закрыть закусочную и податься в теплые края.

Неспокойно стало в последнее время. Пропавших людишек искать начали усиленно, а здесь еще какой-то маньяк пару девок снасильничал, выпотрошил, как жаб на уроке анатомии. И где только такие уроды берутся?

Поработаем сезон на курорте. Заодно Натуська покупается в море.

До встречи.

* * *

27 мая, 1992

Привет!!!

Я на море!

Красотища!!!

Вчера домик нашли на отшибе, и сдается без хозяев. Места опять-таки свободного много – пять комнат и просторный сарай. Для наших планов самое оно.

Пару деньков отдохнем, к местным порядкам и обычаям присмотримся. Нужно же промысел налаживать. Местные говорят, что сезон работы год кормит. Вот и нам нужно до осени по максимуму заработать.

Пока…

Листаю еще пару страниц. Пустопорожняя болтовня в две строчки о пляжах и солнце.

А вот это интересно.

2 июля, 1994

Здравствуй.

Похоже, в моей жизни произошел очередной поворот.

Вчера приходили какие-то серьезные ребята. Пригласили в гости.

Спорить не стали.

Петр сразу подал знак не рыпаться.

Привезли в отель.

Там, у закрытого бассейна для избранных, один старичок со смешной бородкой предложил дело.

Хотя «предложил» звучит не точно. Поставил условие.

Он оказался в курсе наших дел с промыслом, даже откуда-то фотографии достал. Петр расстроился, что слежку не заметил.

У нас есть выбор. Участвовать в его проекте либо расстаться и не вспоминать больше друг о друге. С нашей стороны и некогда будет. Попадут фотографии в органы, высшая мера обеспечена.

Дал время подумать. Сегодня после обеда приедут за ним. За ответом, в смысле.

Можно подумать, в нем сомневаются.

Начала собирать вещи. Думаю, завтра переезжаем. Жалко от моря уезжать, но судьбе виднее.

Потом расскажу, до встречи.

* * *

1 октября, 1994

Привет.

Сегодня привезли заказанную кровать, и я наконец-то высплюсь в своей постели. Надоела армейская раскладушка.

Место здесь хорошее. Вот только жить придется скрытно. В пещерах и шахтах каких-то. Не как дикие люди, их оборудуют серьезно. Свет и вода уже есть, обещали евроремонт. Поживем – увидим.

До встречи.

* * *

24 февраля, 1995

Привет, Мой дневник.

Приезжал парень, сказал, что теперь он курировать все здесь будет. Но в наши дела не лезет, главное, чтобы мы обеспечивали потребность Санатория в нужных клиентах в срок и хорошего качества…

Невольно вздрагиваю. Вот оно, ключевое слово: «Санаторий». Теперь становится понятно, зачем мы здесь. Нас пустят на десерт для каких-нибудь извращенцев, верящих, что пожирание молодой плоти продлевает жизнь и исцеляет от болезней. Боже мой!

…и чтобы мы готовили помещения для приема гостей. Как потеплеет, мы должны быть готовы. Нужно организовать контроль за озером. Полный контроль. И как начнутся погожие деньки и потянутся отдыхающие, приступать к делу. Санаторий пока достраивается, но надеются в следующем году заработать. Сперва в пробном режиме, отлаживая процесс и подбирая персонал. А там и в полную силу.

Вот так.

И кстати. У меня снова живот растет. Близнецы не очень довольны, боятся, я им внимания меньше уделять буду.

Только все равно рожу.

До встречи…

Перевернув страницу, обнаруживаю, что прочла весь дневник. Пролистываю тетрадь до конца. Никаких записей.

Возвращаю находку на место и прикрываю глаза. Мысли в голове перепутались.

А ведь и я могла в студенческие годы отведать пирожок с такой вот начинкой…

Часть 4. Со смертью по пути

Борьба за выживание вида за счет индивида ведет к эволюции, борьба за выживание индивида за счет других представителей вида ведет к моральной деградации.

30. Работа фрейлин

Они все же люди. Нелюди, но люди.

И от этого их деяния во сто крат ужаснее. Различие в вере не оправдывает мусульманина, режущего глотку христианину, но это можно объяснить – не принять – инстинктом выживания племени, оставшимся в крови с давних времен. Но если присмотреться внимательнее, всегда отыщется тот, кто провоцирует резню, потому что это выгодно.

Вот и во всем этом беспределе отыскался такой закулисный кукловод, ради интересов которого целая структура похищает людей и устраивает для избранных пирушки с человечиной в качестве главного блюда. Старик со смешной бородкой.

Хуже всего то, что даже если удастся предать огласке творящиеся здесь ужасы, до этого «серого кардинала» правоохранительные органы не доберутся.

Он преспокойно перенесет эту часть бизнеса в другой уголок страны и будет жить припеваючи. А вот вырвавшемуся узнику придется скрываться. Неудобных свидетелей не любят.

С такими неоптимистичными мыслями стою за спиной Старухи, держа в руках железный обруч с лебедиными крыльями.

Мы находимся в пещере, где проводятся оргии.

Бомжеватые мужички тянут гимн, восхваляя Великую Екатерину.

Все остальные подпевают.

Я единственная из пленников одета в халат, что подчеркивает новое положение. Остальные обнажены, а тела их покрыты толстым слоем краски. От кончиков пальцев ног до макушки. Мужчины чернее ночи, женщины белы, словно изваяния из асбеста. Все лица закрыты масками «домино».

Карлик ради такого случая снял повязку, лишь небольшие прямоугольники пластыря белеют на выбритом участке черепа.

Тишина воцаряется под сводами пещеры.

Великая Екатерина, поддерживаемая под руки Призраками, поднимается на ноги.

Я потягиваюсь следом. Крылья трепещут, создавая иллюзию полета.

– Я рада приветствовать вас на оргии, – произносит Старуха, широко разведя руку. Вислые груди, качнувшись, шлепают по животу.

– Ура, Великой Екатерине! – орет Господин Кнут.

– Ура, ура! – послушно поддерживают его узники.

Дождавшись тишины, Старуха оборачивается к Мордовороту:

– Приведи.

Он скользит за одну из колон и выводит худую девушку. За маской не узнаешь, но судя по крохотной груди и слабо округлившимся бедрам, это самая юная узница. Не помню, как ее зовут.

– Опустись на землю.

Девушка становится на колени.

– Обопрись и руками.

Несчастная покорно становится на четвереньки.

– Оседлайте ее, – приказывает Великая Екатерина.

Один из Призраков выносит конское седло, до этого лежавшее у меня за спиной. Я еще думала, зачем оно здесь.

Приняв его, карлик забрасывает на спину девушке и затягивает ремни под животом.

По всей видимости, это либо специальное седло для людей, либо его шили для пони.

– Это сегодня твоя кобыла, – заявляет Великая Екатерина и возвращается на трон.

Господин Кнут, словно взаправдашний ковбой, запрыгивает в седло.

Девушка покачнулась, но устояла.

– Но! – плеть стегает по земле.

Несчастная рванулась, покачиваясь под тяжестью пусть и карликового, но мужского тела.

Командуя «вправо, влево», Господин Кнут проезжает к центру пещеры.

На ближайших к трону возвышенностях прикованы к кольцам по три человека. По краям – двое мужчин и женщина, у центра – наоборот.

Дальше все стоят по одному.

– Начинайте, – бросает Призраку Старуха.

Тот выходит вперед, громко откашливается, прочищая горло, и выкрикивает:

– Пускай начнется оргия. Явите свою любовь этому миру.

Узники неуверенно переглядываются. Те, которые уже бывали раньше на подобных мероприятиях, тянутся к партнерам, неуверенно касаясь тел.

– Смелее! – машет плетью Господин Кнут. – Любите себя и друг друга – это полезно для здоровья.

Подъехав к ближайшей тройке, он хлещет плетью по спине замершей неподвижно женщины.

– Тебе повторять нужно? Опустись на колени и открой рот… А ты чего ко второй прилип?

Старуха довольно сопит, поглаживая бедра.

Рядом извиваются Призраки.

– Ты войди сзади, ты ляг на спину… – бросает команды Господин Кнут, гоняя несчастную девушку-лошадку от одной группы к другой. – Двигайся, двигайся… громче!

Великая Екатерина довольно раскидывает ноги, позволяя Призракам коснуться тела.

– А вы чего еле шевелитесь! – набрасывается на одиночек карлик. Взвивается плеть.

Вопль, множась эхом, прокатывается по пещере.

Один из Призраков, достигнув желаемого, забился, захрипел и сполз на пол. Второй занял его место.

Девушка под карликом не выдержала, без сил растянулась на полу.

Стеганув по ягодицам, Кнут не может заставить ее подняться. Тогда он тычет рукоятью плети между ног.

Подействовало.

Несчастная взвывает, дергается, из последних сил поднимается. Но с места сдвинуться не может. Она держится на страхе и боли.

Спасительным горном звучит громкий вопль удовлетворения, сорвавшийся с уст Великой Екатерины.

Оттолкнув Призрака, безотлагательно пристроившегося к томному близнецу, она откидывается на спинку.

Карлик встает с девушки, которая тотчас падает ниц.

Оргия заканчивается. Тройки распадаются.

Достав из передника повязки, Господин Кнут завязывает глаза первой из троек и снимает ошейники.

Мордоворот гонит несчастных в камеры. Но предварительно всех прогоняют через небольшую комнату, где мощной струей из шланга смывают краску. Так было прошлый раз, нет причин, почему сегодня должно быть иначе.

Несколько придя в себя, Великая Екатерина велит Призракам готовить носилки.

Ее уносят, а когда я пытаюсь идти следом, карлик велит остаться.

Возвращается Мордоворот. Сняв с несчастной седло, он подзывает знаком меня и завязывает глаза.

– Держитесь за руки, – советует он.

Небольшая задержка в душевой, где девушку отмыли от краски, и мы движемся дальше.

В коридоре Мордоворот снимает с нас повязки и, разведя по камерам, закрывает их.

Опустившись на кровать, засовываю руку в карман. Там лежит черная полоска ткани, которой мне завязали глаза, когда из покоев Великой Екатерины мы следовали в зал оргий.

Приводят очередных узников. Прогуливающийся вдоль камер бомжеватый мужик о чем-то спрашивает Петра Евгеньевича. Тот отмахивается.

Мужик забрасывает автомат на плечо и идет в обратную сторону.

Постепенно все узники возвращаются в камеры.

На обед достаются консервированные овощи и жирная тушенка.

Закончив с едой, вытираю губы клочком туалетной бумаги. Тушенка старая, и от нее во рту остается какой-то неприятный привкус.

Пробую смыть его водой, не выходит.

– Иди к Великой Екатерине, – открыв камеру, кивает карлик. Во взгляде его столько же тепла, сколько в межзвездной пустоте. Негде ей взяться.

Сунув дежурной пустой стаканчик, спешу к караулке.

Жующий Мордоворот кивает – проходи.

Проскользнув в приоткрытую дверь, сворачиваю к надзирательской половине.

Дверь приоткрыта. Меня ждут.

Призраки переругиваются, нервно жестикулируя. Близнецы. Теперь становится понятна их схожесть.

– Чего так долго? – бурчит плешивый.

– Сколько ждать? – поддакивает второй.

Не говоря ни слова, открываю дверь.

– Можно, Великая Екатерина?

– Входи, – милостиво машет рукой Старуха, не вставая с массажного стола. Сразу становится понятна причина моего появления здесь.

Тучное тело прикрыто шелковой простыней, на которой нелепо разноцветные бабочки парят над нереально яркими цветами.

Закрыв дверь, покорно замираю.

– Помни шейку, – велит Старуха, – что-то тянет последнее время. Не знаю, к дождю, может?

– Да, Великая Екатерина.

Без напоминаний сбросив халат, подхожу к тумбочке.

Мое отражение в зеркале поворачивается ко мне спиной. Невольно морщусь. Удручающее зрелище… Синяки, шрамы, кровоподтеки, под мышками волосы, потеряла килограммов 10-15, ребра выступают, волосы сухие, на ощупь словно солома.

Некогда жалеть себя.

Первым делом поджигаю ароматические свечи и расставляю по разным углам. Благовония нежно щекочут ноздри.

Теперь музыка. Стилизованный под старину проигрыватель с одной-единственной пластинкой оживает от легкого нажатия на кнопку. Журчание водопада и щебет птиц наполняют комнату. Многоканальный звук безупречен.

Убрав простыню, беру с тумбочки початый флакон масла и обильно смачиваю им руки. После этого легкими касаниями глажу плечи, спину… пальцы проваливаются в складки жира, студенистая масса колышется, перетекая под ладонями, словно выпавшее из формочки желе.

– Хорошо, – довольно постанывает Старуха.

Подавляя желание задушить эту тварь, поливаю спину маслом и втираю его короткими круговыми движениями.

– Продолжай, – стонет она. – Теперь ниже.

– Да, Великая Екатерина.

Отвращение к себе накатывает волнами, во рту появляется горечь… но в привилегированном положении особы, допущенной к телу Великой Екатерины, есть и плюсы. Плеть карлика уже несколько дней не касалась моей спины. Раны больше не кровоточат, лишь зудят. Но это и понятно. Заживают.

– Достаточно, – томно выдыхает Старуха.

Отхожу на шаг, вытираю покрытый потом лоб. Обработать такую тушу – это вам не поле перейти.

– Можешь идти, – Великая Екатерина машет рукой. – И пришли этих двоих.

– Благодарю, Великая Екатерина. Обязательно, Великая Екатерина.

На выходе передаю приказ Призракам. Они закрывают за мной дверь и спешат к обожаемой повелительнице подземных уродов.

Подходя к камере, ищу глазами Нинку, желая подмигнуть, приободрить.

Нет. Ее камера пуста. Наверное, повели ужин готовить.

Но когда некоторое время спустя Господин Кнут выводит из камеры и ведет на кухню другую женщину, внутри у меня все заледенело. От дурного предчувствия сводит живот. Нинка…

31. Возмездие

– Вы, оба, – поворачивается Великая Екатерина к Призракам. – Идите к Господину Кнуту, подежурите возле камер. Он с Петром Евгеньевичем сегодня клиента повезет.

– А как же вы, Великая Екатерина?

– Со мной останется фрейлина.

Покосились недобро, но промолчали.

Повиновение Старухе безоговорочное. Не удивлюсь, что попытайся кто-нибудь из них спорить, карлик разъяснил бы ошибочность таких действий привычным для него действием – поркой. Любовь любовью, а порядок должен быть.

Они уходят, а мне Старуха велит расчесать ее.

Став на колени у изголовья, разравниваю волосы и, беря по локону в руку, медленно и аккуратно расчесываю гребнем.

Довольная Великая Екатерина, пристроив упаковку заварных пирожных на животе, по одному засовывает их в рот.

Чавканье режет слух, но я с неизменной улыбкой продолжаю орудовать гребнем.

Когда пакет опустел и, скомканный, отлетел в угол, по комнате проносится довольный слоновий вздох.

Ноги затекли, икры сводит судорогой, но я не могу сменить позицию, лишь переношу тяжесть с одной ноги на другую.

Старуха закатывает глаза и раскидывает руки.

Чтобы отвлечься от одуряющей монотонности расчесывания, от боли в ногах и отвращения к распростершемуся передо мной телу, прокручиваю в голове мысли о том, как приятно было бы рвануть эти волосы, чтобы скальп слез с черепа, и воткнуть гребешок в пасть.

В раздумья вклинивается всхлип.

Замираю.

Старуха, причмокивая, сопит.

Продолжаю чесать волосы, стараясь работать гребнем как можно мягче.

Всхрап. Поворочалась, устраиваясь. И захрапела в полную силу.

Отложив гребень, озираюсь.

Куда бы сесть.

Внимание привлекает кресло в глухом углу рядом с большой кадушкой, из которого торчит вечнозеленый искусственный фикус.

Прикасаюсь рукой к пуфику. Тугой, под пальцами не пружинит. Не должен скрипеть.

Сажусь.

Облегченно вытягиваю гудящие ноги, уткнувшись в дверь, и откидываю голову.

Пара-тройка часов покоя у меня есть.

Никто не решится побеспокоить сон властительной Старухи.

Желая сменить позу, поджимаю ноги.

Едва пальцы ног перестали давить на дверь, она приоткрывается.

Испуганно замираю. Оказаться в роли очередной жены Синей Бороды, сунувшей нос в запретную комнату, желания нет.

В образовавшуюся щель выглядывает корешок книги.

Заинтригованная, кошусь на Великую Екатерину – спит, похрапывая, – пальцами ноги расширяю зазор.

Что-то подталкивает изнутри, и дверь открывается шире, чем я планировала.

На книге темнеют перехваченные крест-накрест светлой полоской пачки денег.

Не удержавшись, заглядываю вовнутрь.

В полосе света видна стопка сложенных один на другой кирпичиков денег. В каждом сотня купюр. Два десятка кирпичиков в высоту и шесть в ширину. А насколько в глубину тянется этот денежный монумент – неизвестно, продолжение теряется в темноте.

Всхрапнув с присвистом, Великая Екатерина причмокивает губами и храпит дальше.

Осторожно взяв книгу за уголок, тяну на себя. Пачка долларов, словно бы нехотя, соскальзывает и мягко падает на несколько таких же, веером раскинувшихся на полу.

Дешевая амбарная книга с потрепанной обложкой и почти исчезнувшей от времени и грязи надписью: «Учет поступлений».

Быстрый взгляд на Старуху. Спит.

Раскрыв книгу, недоуменно смотрю на сделанные мелким аккуратным почерком записи.

В первом столбце идут имена, во втором – пятизначные числа, в третьем – часть человеческого тела, преимущественно внутренние органы, в четвертом – дата.

– Сколько же вы… – задохнувшись от ярости, в остервенении листаю тетрадь. Здесь сотни имен, если не тысячи.

Первая дата – 13 марта 1995 года, последняя – вчерашняя, в строке с именем Нина и суммой в 55 000.

Страхи враз подтвердились. Нинки больше нет в живых.

Осмысление творящихся в стенах этого подземелья ужасов приходит мгновенно, словно вспышка озарения.

Ноги подкашиваются, я сползаю по стенке, не в силах оторвать взгляд от ровных рядков смертельных приговоров. Имя, цена, за которую храпящая рядом тварь со своей сворой приговаривала людей к смерти, донорский орган, ради которого неизвестные платили деньги, и дата. Дата смерти человека, от которого осталось только имя в потрепанной тетрадке. Даже такому профану, как я, ясно, что это не меню, пускай даже для кафе каннибалов. Здесь подпольный рынок органов для пересадки.

Я смирилась с постоянной болью, со страхом и отчаянием, но потеря подруги и масштабы деятельности этой бесчеловечной своры ужасают.

Ярость десятибалльным шквалом сметает казавшийся незыблемым монумент страха.

Даже дневник, со всей его непосредственной жестокостью, не произвел такого впечатления, как эти математически скупые таблицы учета проданных на органы людей.

Двадцать лет, двадцать с лишним лет эти нелюди в человеческом обличии похищают людей и продают их на органы! А до этого торговали пирожками с человечиной.

Поднявшись, двигаюсь, словно на автомате.

Открыв верхний ящик тумбочки, беру наручники. На надзирательской половине подобное добро в каждой комнате в изобилии водится.

Подхожу к Старухе, стараясь не смотреть в безмятежное лицо бесчеловечной торговки человеческими жизнями, боясь, что ярость во взгляде обожжет даже сквозь сон.

Наручники с трудом, но все же замыкаются на запястье.

Великая Екатерина ворочается, недовольно кривя губы.

Потянувшись, хватаю за вторую руку и, подтянув, защелкиваю второй браслет.

Замычав, старуха пытается перевернуться на бок.

Размахнувшись, я со всей силы залепляю пощечину.

Ладонь обжигает, по костям пробегает ток.

Великая Екатерина, хрюкнув, громко выпускает газы и распахивает глаза.

Постепенно ее взгляд обретает осмысленность.

Дернув наручники, Старуха шипит на меня, плюясь слюной.

– Я тебя уничтожу, сожгу, через мясорубку пропущу.

– Ты – нет, – отвечаю я, скрипнув зубами.

– Великая Екатерина, – голос поднимается до визга. – Ко мне нужно обращаться «Великая Екатерина».

– Мразь ты.

Открыв книгу наугад, читаю:

– Светлана в августе 2005 года, помнишь ее?

– Освободи меня.

Старуха пытается подняться.

Без малейших колебаний бью ногой в грудь, опрокинув ее на спину.

– Дмитрий, 15 мая 2007 года. А его ты помнишь?

– На помощь!

Бью книгой.

Лицо Старухи искажено ненавистью.

– Ты позавидуешь своей подруге, которую вчера пустили на корм ракам. После того, как взяли нужное…

– Ты – раньше.

– Да ты хотя бы представляешь, какие люди стоят за нами? Сколько самых важных персон обязаны своим здоровьем и самой жизнью нам?

– Ты еще скажи, что и президенту органы продавали, – огрызаюсь я. Но ее слова заставляют взглянуть на собственное положение с несколько иного угла. Куда идти после побега? В полицию? Но где гарантия, что они не вернут беглеца обратно? Не обязательно даже, чтобы все были куплены, достаточно распоряжения задержать особо важного преступника, сумасшедшего маньяка. Кто поверит оборванцу, рассказывающему про секретную тюрьму для людей, продаваемых по частям?

– Ты что, дура? Да кто же с президента деньги возьмет, приди ему даже в голову их предлагать.

Открыв дверь кладовки, невольно сглатываю. Денег оказывается больше, чем я вообразить могла. Впечатление, словно вошел в хранилище банка. Взяв пачку, возвращаюсь к кровати.

– Неужели вот это стоило жизней этих людей?

Великая Екатерина переводит взгляд с расползающейся в руке пачки стодолларовых банкнот на амбарную книгу.

– Конечно, стоит.

– Ты даже не человек, – произношу я, качая головой. – Ты хуже, чем каннибал Мордоворот и садист Господин Кнут.

Бабка, кашлянув, бросает:

– Бери денег, сколько унесешь, и иди.

В ее глазах нет ни тени сомнения – я буду торговаться. Судить людей своей меркой – это большая ошибка.

– Уйду, – киваю я. Одним быстрым движением сворачиваю доллары в трубочку и засовываю в рот Старухе. Она дергается, пытаясь вытолкнуть их языком.

– Не дергайся.

Кулаком забиваю рулон глубже.

Великая Екатерина храпит, выпятив глаза. Нижняя губа лопается, по щеке бежит струйка крови.

Поясом от халата обматываю Старухе голову, фиксируя импровизированный кляп. Теперь не выплюнет.

Ухватив ее за волосы, тащу к тайнику.

Откуда только силы взялись? В ней не меньше двухсот килограммов.

Старуха дергается, волосы рвутся пучками.

Массивное тело с каким-то мерзким чавкающим звуком падает на пол.

Пальцы тянутся к моему горлу.

Отпрянув, бью ногой по ребрам.

Захрапев, Великая Екатерина прижимает руки к боку.

Вцепившись в волосы, тяну.

До тайника метров пять. Мне же ценой сверхчеловеческих усилий удалось сократить это расстояние от силы на полметра.

Обессиленно опустившись на пол, вытираю заливающий глаза пот. В спину словно раскаленный прут вогнали. Наверное, смещение позвонков. А тут такие нагрузки…

Так дело не пойдет.

Отыскав на туалетном столике несколько тюбиков крема и ароматическое масло в большой банке, равномерно размазываю содержимое по ковру. Теперь до дверцы в тайник ведет блестящая дорожка.

Бабка дергается, колышет телесами, пытается лягнуть меня, но я не обращаю на нее внимания. Подняв шелковое покрывало, расстилаю его рядом с беснующейся старухой.

– Заползай.

Она машет головой.

Вздохнув, сажусь на пол и, толкая ногами, переворачиваю бабку лицом вниз.

– Сойдет, – решаю я. Она напоминает огромную белокожую лягушку, которую кто-то слегка расплющил каблуком.

Ухватив за край покрывало, тяну.

Шелк хорошо скользит по умасленной поверхности шерстяного ковра, и за считаные минуты бабка оказывается в тайнике. Среди стопок, мешков и просто груд денег. Преимущественно крупных купюр и при этом свободно конвертируемых.

– Иногда, – произношу я, – чтобы не утратить веру в высшую справедливость, нужно стать ее оружием.

Если Старуха и не поняла смысла моих слов, выражение глаз разгадала прекрасно.

Рванувшись, она почти поднялась на колени, но густо покрытые маслом руки соскользнули, и Великая Екатерина завалилась на кучу денег. Ровные стопки накренились, пачки начали лопаться, распадаясь на отдельные купюры.

Вернувшись в комнату, снимаю с трюмо мраморный бюст неизвестного мне древнего философа. Лысый череп, орлиный нос, задумчиво нахмуренные брови, складка на челе… Подходящая кандидатура.

Вернувшись в тайник, склоняюсь над пленницей.

Она дергается, пытается что-то сказать.

Мне неинтересно.

Размахнувшись, опускаю бюст на колено Великой Екатерины.

Треск, хруст и стон. Из раны небольшим фонтанчиком брызжет кровь. Торчит что-то белое, возможно мениск. А может, и нет. С анатомией еще со школы нелады.

– Это даже приятно, – произношу я, повторно замахиваясь.

Удар. Треск.

Аккуратно поставив бюст на пол, иду в комнату. На трюмо, среди баночек-скляночек с весьма дорогой косметикой, стоит почти полная пепельница. Спичечный коробок лежит рядом.

Открыв, удостоверяюсь, что он не пуст.

Вернувшись в тайник, склоняюсь к извивающейся Старухе.

Запах мочи неприятно режет обоняние.

Достав из коробка спичку, поджигаю ее.

– Вспомни всех тех, кого ты убила, – произношу я.

Огонек касается забрызганной маслом бумаги и жадно набрасывается на угощение.

Купюры высокого достоинства пожираются огнем, чернеют и рассыпаются в пепел, совсем как туалетная бумага. Никакой разницы. Вот только на этих бумажках кровь. Кровь и боль невинных жертв стремления к обогащению любой ценой.

Огонь добирается до ноги, бабка содрогается всем телом. Отталкиваясь локтями, пытается отползти. Но пачки денег ненадежны. Она скользит на них, теряет равновесие. А огонь ширится, окружает, пробует на вкус плоть. Густо умасленная кожа охотно отдается ласкам пламени.

Удивляясь самой себе, жалости не испытываю. Есть существа, которых и людьми-то назвать нельзя, сострадать которым невозможно. Вся жалость и сопереживание достаются их жертвам.

Сбросив на пол подушку, беру пистолет, снимаю его с предохранителя. Уж этому-то я из фильмов научилась. Видна красная отметка, целься и нажимай курок – выстрелит. Вздохнув, возвращаю предохранитель в изначальное положение. Не хватало самой подстрелиться по неосторожности.

В тайнике беснуется охваченная пламенем туша. Горящие банкноты летят во все стороны.

Не оглядываясь, выхожу из комнаты.

Вслед за мной по промасленной дорожке бежит огонь. Едкий запах горелой шерсти щекочет нос.

Дверь автоматически закрывается, приглушив звуки и отрезав запахи.

Что дальше?

Ярость несколько утихла, и в мысли начинает закрадываться страх, дергая за нервы липкими холодными пальцами.

Ключи! У Великой Екатерины должны быть ключи от всех дверей. И от этих, одна из которых почти наверняка ведет наружу, к свободе.

Поздно сообразила.

Комната повелительницы местного рассадника зверств и насилия закрыта, и ключи недосягаемы.

Но отступать некуда.

Теперь вариант один – идти до конца.

Мордоворот с Господином Кнутом в Санатории, повезли очередную жертву. Остаются Призраки, но они возле камер, и если действовать тихо, можно проскользнуть незамеченной. Еще Вольдемар, но он редко покидает свою комнату. И разве что по закону подлости можно наткнуться на него в коридоре. Екатеринин сынок весьма медленно соображает, да и оружия не носит, так что пистолет даст огромное преимущество.

Осталось придумать, где взять ключ от той двери, которая ведет к свободе.

Покинуть подземелье через дверь с навесным замком, через которую приводят всех вновь прибывших, можно, лишь минуя караульное помещение. Да и дальше, насколько помнится, где-то среди запутанных лабиринтов есть охрана с собакой.

О том, чтобы дождаться возвращения Петра Евгеньевича с карликом и, устроив засаду, перестрелять их у открытой двери, и речи быть не может.

Мордоворот без автомата не ходит. Да и пистолет у него в кобуре на поясе имеется. Но самое страшное, что он ими пользоваться, не в пример мне, хорошо умеет.

Двигаюсь вдоль ряда дверей, проверяя замки и засовы. Закрыты все. Без ключей такие не откроешь. Разве что «болгаркой» дециметровую полосу засова перерезать. Но не факт, что под ней не обнаружится еще один – врезной – замок.

Этот вариант отпадает.

Изнутри дверь между блоком, где проживала Великая Екатерина, и остальным подземельем открывается свободно. Это обратно без ключа не войдешь. Оставлю приоткрытой на всякий случай. А то вот со Старухиной комнатой поспешила, теперь хоть локти кусай.

В железной двери есть глазок, но рассмотреть в него ничего не получается. Должно быть, он закрыт с обратной стороны.

Приоткрыв дверь, выглядываю.

В коридоре никого нет, но дверь в комнату Господина Кнута открыта нараспашку, и из нее доносятся звуки.

Неужели уже вернулись? В груди колет от дурного предчувствия.

Опустив флажок на пистолете так, чтобы стала видна красная точка, крепко сжимаю рукоять. Это придает решимости.

Подкравшись к открытой двери, заглядываю.

Растянувшийся на кушетке перед телевизором, карлик поворачивает ко мне лицо с широко распахнутыми глазами.

Грохот выстрела.

Удивление на лице тонет в кровавом месиве.

– За Нинку, – шепчу я, не веря собственным глазам. Я же целилась в грудь, где площадь попадания больше.

Телевизор, выбросив сноп искр, погас. Должно быть, пуля, пройдя сквозь череп карлика, попала в него и что-то закоротила. На экране рассыпались красные брызги.

Пнув рухнувший на пол труп, выглядываю в коридор.

Никого.

Удивлюсь, если на грохот выстрела не придут посмотреть, что за шум.

Мелькает тень.

Сердце, дернувшись, замирает.

Отступаю в глубину комнаты.

Прислушиваюсь.

Ствол пистолета пляшет в руке.

В таком состоянии я и с двух метров промажу.

Поспешно приседаю за столом, надеясь непонятно на что.

Падающий из коридора свет меркнет.

В дверном проеме появляется и замирает силуэт Мордоворота. Еще шаг, и он увидит меня. Выскочить и выстрелить не успею – нет навыков, да и страх сковывает мышцы.

– Что происходит?

Петр Евгеньевич резко оборачивается на голос Вольдемара.

Не раздумывая, направляю пистолет в широкую спину и жму на курок. Раз, второй, третий… Второго шанса не будет.

В тот же миг из сопла автомата вырывается струя огня. Свист пуль, визг рикошетов, смачное чавканье разрываемой плоти, дикий вой.

И внезапно опустившаяся тишина.

Словно в замедленной съемке, Мордоворот начинает поворачиваться.

Окаменев, не могу отвести взгляд от темных пятен на спине.

«Стреляй же!» – вопит инстинкт самосохранения.

Руки не слушаются.

Полуобернувшись, здоровяк роняет автомат. Прижимает руку к груди, с удивлением смотрит на сочащуюся сквозь пальцы кровь.

Кашляет, забрызгивая красным дверь.

И оседает, словно кукла, у которой обрезали нити.

Продолжая целиться в него, выхожу из укрытия.

Приближаюсь.

Ковролин под ногой мокрый. Отдернув ногу, смотрю, как выемка наполняется кровью.

Решительно приставляю ствол пистолета к виску людоеда и нажимаю на курок.

Грохот выстрела.

Горячие брызги на моем лице.

Тело валится набок.

Выглядываю в коридор.

Вольдемар лежит на спине, раскинув руки.

На светлом фраке несколько черных дырочек. Рядом с правой рукой беспомощно шевелит лапками лежащая на спине черепаха.

Призраков не видно.

Засунув пистолет в карман, поспешно поднимаю автомат.

Как им пользоваться?

Если с пистолетом более-менее понятно, то такой штуки в руках раньше держать не доводилось. Если бы была уверенность, что в пистолете осталось достаточно пуль… он вообще сколько зарядный?

Перевожу дыхание. В воздухе чувствуется гарь. А еще называется бездымный порох. Странно.

Забросив ремешок автомата на плечо, поправляю так, чтобы ствол смотрел вперед. Достаю пистолет. Рукоятка успела остыть и холодит ладонь. Это придает уверенности. Теперь, когда Мордоворот лежит бездыханной грудой мяса у ног, огнестрельное оружие дает неоспоримое преимущество.

Притаившись за дверью, слежу за коридором. А голова занята решением вопроса: «Что делать дальше?» Можно воспользоваться вентиляционной шахтой прямо сейчас. А можно сперва освободить остальных узников. Будь жива Нинка…

Скрипнув зубами, усилием воли сдерживаю рвущиеся наружу слезы. Потом, все чувства потом.

Как поступить?

– Оба-на, – раздается совсем рядом. – А чего это вы валяетесь?

Трудноразличимая речь, несомненно, рождается в мозгах, под завязку наполненных спиртными парами.

Оборачиваюсь.

Из комнаты, которая казалась пустой, выходит уже виденный на оргии бомжеватого вида алкаш.

В руке початая бутылка вина, на голове шапка из газеты.

С трудом удерживая равновесие и избегая резких движений, он оборачивается и зовет:

– Братан, иди сюда!

– А? – В дверном проеме возникает собутыльник. То ли он более трезв, а вернее, менее пьян, то ли зрение у него лучше, но он сразу замечает меня.

Подняв палец, пытается что-то сказать. Не успевает.

Автомат в моих руках, дернувшись, выплевывает струю несущих смерть свинцовых посланцев.

«Патроны есть, и огонь стоит на стрельбе очередями», – поняла я.

Два тщедушных тела отбрасывает на несколько метров.

Меня развернуло. Не удержавшись, сажусь на труп любителя поэзии и человечины.

Сглотнув, отвожу взгляд от подрагивающих в конвульсии тел. В горле ворочается горький комок. Запрокинув голову, истерично хохочу.

Рембо в юбке, твою мать!

В один миг смех пропадает.

Поднявшись на ноги, направляюсь в караулку.

Призраки не кажутся такими опасными, а вот возможность спасти несчастных узников…

Ты бы меня в этом поддержала, Нинка.

Крадусь.

Губы пересохли, сердце долбит, словно Стаханов в забое.

В караульном помещении пусто. Ключей на крючке нет.

Приоткрыв дверь, выглядываю в коридор.

Никого.

Не поняла. Где Призраки?

Может, они испугались выстрелов и убежали? Но куда?

Пленники сидят тихо, словно мышки.

Чтобы выпустить узников, нужны ключи. А они у Призраков.

Что же делать?

И тут взгляд отмечает, что дверь первой из камер приоткрыта.

– Ага, – подобравшись, захожу в камеру.

Запоздало мелькает мысль, что ключи могут быть и у Мордоворота. И у карлика в кармане. Да и у остальных трупов тоже. Но не возвращаться же, чтобы проверить догадку. Возвращаться – плохая примета.

Опускаюсь на колени.

Под кроватью никого.

Толкаю дверь.

Она со скрежетом открывается.

Забыли запереться или не смогли?

Коридор, по которому меня с остальными узниками не так давно гнали, словно стадо рогатого скота, освещен плохо. Но и тусклого света достаточно, чтобы рассмотреть, что он пуст.

Иду вперед. Сзади раздаются голоса. Весть о моем появлении и внешнем виде прокатывается от камеры к камере.

Дверь в Музей наказаний приоткрыта.

Опасаясь ловушки, осторожно толкаю ее ногой, держа автомат наготове.

Чисто.

Осматриваюсь.

Ящички с ужасными экспонатами милостиво укрыты тенью. Призраков не видно.

Возможно, они спрятались за металлическими ящиками. Туда почти не проникает свет, и рассмотреть что-либо невозможно.

Загнанная крыса опасна вдвойне, но у меня нет выбора.

На связке ключей охранников не только ключи от камер, но и, весьма вероятно, от входной двери.

– Не подходи! – визжат из-за ряда шкафчиков.

– Отдайте ключи, я уйду.

Против ожидания связка со звоном врезается в стену.

– На! Уходи, – истерически восклицают Призраки в один голос.

Подхватив ключи, возвращаюсь к камерам.

Меня засыпают вопросами.

Молчу. Сил говорить нет.

Подбирать ключи к замкам не приходится, каждый из них помечен цифрой – номером камеры. Попробовав тот, что с номеров «2», обнаружила, что он не подходит. Значит нумерация идет с обратной стороны. Подошел.

Иду вдоль камер, открывая их.

Некоторые узники осторожно выходят, провожая взглядом, некоторые хватают за локти, допытываясь, что происходит.

– Нужно выбираться отсюда, – бормочу я, словно заводная кукла. А руки тем временем делают свое дело. Камеры выпускают своих обитателей. Нехотя, со скрипом.

Миную свою. Не глядя. Бросить последний взгляд желания нет.

Моего здесь ничего не осталось. Не считать же муляж, подаренный Вольдемаром. Такой сувенир на память мне и даром не нужен.

Открываю соседнюю.

Боксер, хрустнув шейными позвонками, стремительно бросается к камере, из которой есть ход в Музей неповиновения. Не раздумывая, врывается в нее.

Спустя некоторое время раздался одиночный пистолетный выстрел. Гулким эхом прокатился по подземелью грохот рухнувшего железного ящика. Вопль, оборвавшийся хрустом. Крик, звон и… тишина.

Появившийся Боксер смахивает с разбитых костяшек кровь.

– Нас спасут? – полным робкой надежды голосом произносит малознакомая девушка.

– Придется спасаться самим, – отвечаю я, направляясь в караулку.

Узники тянутся следом.

При виде бойни, свидетельства которой в живописных позах разбросаны по коридору, многие узники испуганно замирают. Но на лицах большинства расцветают улыбки. Несколько человек идут по коридору, всматриваясь в изорванные пулями тела, кто-то заглядывает в комнату карлика.

– Кнут здесь, – взвизгивает одна из девушек и проворно ныряет внутрь помещения. Спустя миг оттуда доносятся гулкие удары и возгласы: «Получи!»

Несколько женщин спешат за звук. Удары звучат чаще.

– И что теперь? – интересуется рыжеволосый мужчина.

– Нужно бежать, – поддерживает его юная девушка.

– Как? – раздается сразу несколько голосов.

– Пойдемте, – зову я, звякнув связкой ключей.

По изогнутому коридору мы идем гурьбой, наступая друг другу на пятки.

У двери никого.

– Открывай.

Трясущимися руками подбираю ключ. Не подходит, этот тоже, а вот этот…

Длинный ключ с покореженной головкой туго, но входит. Щелк, щелк.

Тяну дверь на себя.

Неподвижна, как монолит.

– Толкать нужно, – подсказывает парень, отодвигая меня.

Рука упирается во влажный металл. Едва слышно скрепят дверные петли.

Успеваю рассмотреть полутемный коридор, уходящий к небольшому помещению, посреди которого темнеет некая конструкция. Клеть лифта.

Парень делает шаг вперед.

Толпа устремляется за ним, напирая, подталкивая…

Пытаюсь вклиниться, но Максим придерживает за руку.

Удивленно смотрю на него.

– Подожди.

Посторонившись, чтобы спешащие узники не толкались, я поворачиваюсь к нему.

– Что?

– Есть один вопрос, который нужно обсудить прямо сейчас.

– Нужно идти. Расскажешь по дороге.

– Нет, – схватив за локоть, парень заставляет остановиться.

– Хорошо. Говори, только быстро.

Рыжебородый мужичок, проходя мимо, косится на нас с Максимом, но, ничего не сказав, проскальзывает в дверь.

– Я про то, что случилось на оргии, – склонившись к самому уху, шепчет парень.

– Забудь, – отмахиваюсь я, пытаясь освободить локоть. Но хватка стальная. – Отпусти!

Последний пленник скрывается за воротами.

– Забыть? – глаза Боксера блестят.

– Да. Просто забудь, – морщась от боли, шепчу я. – Сейчас главное…

Договорить я не успела. Отпустив руку, парень резко бьет в лицо.

Вспышка боли, на грудь брызжет кровь из разбитого носа.

– Я никогда ничего не забываю, – вырвав из пальцев автомат, плюет в лицо словами вперемешку со слюной Максим.

Выдернув ключ, он забрасывает автомат на плечо и спешит вдогонку ушедшим.

Створка двери с легким стуком закрывается, замок автоматически выплевывает язычок.

– Открой! – кричу я. – Эй! Вернитесь кто-нибудь!

Приложив ухо к замку, прислушиваюсь – не раздадутся ли шаги.

Не слышно.

Зажав нос, сползаю по двери и ору. Бессмысленно, на одной ноте… изливая злость и отчаяние безмолвным слушателям.

Раздавшиеся автоматные очереди буквально разрывают тишину. Испуганно дернувшись, отскакиваю прочь от двери.

Уж как-то слишком интенсивно для одного автомата ведется огонь.

Приглушенные крики и ужасный грохот.

Неужели беглецы нарвались на охраняемый заслон?

Но размышлять о судьбе бывших собратьев по несчастью некогда. Нужно выбираться. И чем быстрее, тем больше шансов на успех.

Вытирая окровавленную ладонь о халат, задеваю карман. Тяжело стукнуло о бедро.

Пистолет.

Вооружена – значит опасна, немного не про меня, но решимости придает.

Не выпуская рукоять пистолета из пальцев, спешу на надзирательскую половину.

Если отыщу ключи, смогу попытаться уйти по тому пути, которым меня доставили в подземелье. Собаку постараюсь обойти или прорвусь с боем. А может, повезет, и автоматная стрельба отвлекла внимание.

Перепрыгнув Вольдемара, наскоро обыскиваю карманы Мордоворота. Ключей нет.

Проклятие!

В комнате карлика тоже не удается обнаружить ничего полезного. Лишь тело хозяина, которого словно через молотковую дробилку пропустили. Довольно мстительную, судя по торчащей у него между окровавленных ягодиц плети. Надеюсь, среди прочих наказаний такое в аду он будет претерпевать ежедневно.

Стою посреди коридора и верчу головой.

Впору завыть и проверить наличие патронов в пистолете, прижав дуло к виску и нажав на курок.

Сжав зубы, гоню пораженческую мысль прочь. Не для того я прошла через нечеловеческие ужасы и унижения, чтобы сейчас сдаться.

Возвращаюсь к комнате Великой Екатерины – там должны быть ключи ото всех замков.

Едва прикоснувшись к ручке, понимаю, что туда попасть можно и не пытаться. Даже прострелив замок – не войти. Слишком горячая. Видимо, огонь нашел чем поживиться, кроме груды денег. Да и гарь нос режет – словно от горящего пластика.

Этот план отпадает.

Блин! Да что это я? Ведь есть другой выход.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, несусь в комнату Мордоворота.

Чем открутить шурупы?

Быстрый поиск не дает результата. Ничего подходящего. Открывать кладовку, в которой оборудована морозильная камера, чтобы использовать в качестве отвертки тесак, не решаюсь – боюсь обнаружить там обезображенное тело Нинки.

Ругнувшись в сердцах, спешу в комнату Вольдемара.

Выдвижное лезвие слишком хрупкое.

Верхний ящик письменного стола, рассыпая содержимое, летит на пол.

Следующий. Карандаши, краски, пластилин…

Не то, все не то.

Ругнувшись, бегом несусь на кухню. Столовый нож с закругленным острием подойдет в самый раз. Перевожу дыхание, смахиваю со лба пот, возвращаюсь в комнату здоровяка-людоеда.

Звуков перестрелки не слышно, но это ни о чем не говорит. Могут просто не долетать.

Шурупы выкручиваются плохо, ржавчина изрядно поработала над резьбой.

Лезвие гнется, крошится, но дело идет.

Выкрутив один, берусь за второй. Этот после нескольких оборотов идет легко, словно вчера закручен.

Третий сорвать не получается.

Порезав пальцы, зло матерюсь и берусь за четвертый. Позже закончу с непослушным.

Когда остается лишь один шуруп, удерживающий решетку, я плюю на него. Не идешь – и не надо.

Ухватившись за угол, тяну решетку на себя. Тонкая жесть послушно гнется.

– Нет!

Осев на ставших в миг ватными ногах, обхватываю голову руками.

– Только не это.

Несмотря на солидные размеры решетки, сам вентиляционный канал не превышает двадцати сантиметров по диагонали.

Текущие по щекам слезы затуманивают взор.

– Нет, нет!

Через столько пройти, столько перенести и стерпеть… все напрасно.

Сквозь пелену текущих ручьем слез смотрю на пляшущий ствол пистолета.

Какое-то мгновение это кажется единственным выходом, череда видений проносится перед взором.

Мрачный подвал Санатория, липкая паутина на голой коже, вонючее достоинство Вольдемара на губах, окровавленный нож в моей руке, кромсающий человеческую плоть…

Хриплый вой мечется по узким коридорам подземелья.

Пережить такое, и напрасно?

– Должен быть другой выход, должен быть, – шепчу я, стараясь не смотреть на брошенный между ног пистолет.

Мелькает идея, на первый взгляд настолько нереальная, что проскальзывает, словно бред. Сумасшествие, но дающее надежду. Крохотную, иллюзорную… но тем не менее.

Сунув пистолет в карман, закрепляю на место решетку, закрывающую вентиляционную шахту. Головки шурупов блестят свежими царапинами, но с этим ничего не поделаешь.

Возвращаюсь к Вольдемару.

Протерев пистолет полой халата, вкладываю ему в руку.

Надеюсь, проверять на наличие пороховых газов на коже не будут.

– Живым от тебя пользы не было, хоть дохлым разок послужи.

Со стороны железных дверей доносятся топот и грохот.

Всхлипнув, бросаюсь в комнату Мордоворота и забираюсь под кровать.

«Господи, только бы сразу не начали стрелять», – молюсь я.

Топот ног.

– Этот мертвый.

– Этот тоже.

Дрожь колотит тело. С трудом сдерживаю желание в ужасе бежать прочь. Не важно куда – главное, нестись изо всех сил куда-нибудь. Но это верная смерть. Бежать некуда.

– Доигрались придурки, – доносится из коридора. – И чего теперь делать?

– Чего-чего… – передразнивает более грубый голос. – Доложим старшему, пускай решают. Наше дело – предотвратить побег сырья – выполнили. Остальное – не наши проблемы.

Мелькает надежда переждать, а когда бойцы уйдут – выбраться и сбежать.

– За дверью огонь, – докладывает боец. – Выбивать?

– Я тебе выбью, – грозит обладатель грубого голоса, по всей видимости, являющийся старшим в группе. – Сильно горячая?

– Так точно.

– Значит, погодите выбивать, а то задохнемся, как крысы. Проверяйте дальше.

«Самое время выбираться», – решаю я. Если заметят первыми, и имени не спросят, шмальнут очередью.

– Эй, – жалким голосом блею я, – не стреляйте.

– Руки над головой, чтобы видны были, – следует после небольшой паузы приказ, – и выходи медленно.

Выхожу.

– Еще одна беглянка, – бросает боец в боевом снаряжении с автоматом в руках и закрывающей лицо маске – балаклаве черного цвета.

– Я не беглянка, – поспешно говорю я.

– Ну и кто ты?

– Я фрейлина Великой Екатерины.

– Во как, – протягивает боец в черном наморднике.

– Вали ее, – ведет стволом автомата второй. Сердце ухает в желудок куском льда. – Возиться еще…

– Не нужно, – молю я. – Ведь дело по снабжению органами не закроют, просто найдут новых людей, а я уже в теме, пригожусь.

От слов на языке привкус тухлятины. Сглатываю, сдерживая рвотные порывы.

– Ладно. Запрем в камере. Прибудет старший, разбираться, что здесь и как, пускай и с тобой решает. Пустить в расход всегда успеем.

– И то верно, – хмыкает замерший в проходе боец, балаклаву которого украшает изображение скалящегося черепа. Жуткая картинка.

– Топай.

Послушно иду, по крупицам собирая решимость бороться за свою жизнь до конца.

Эпилог

– Хороший я человек или плохой?

Внимательно всматриваюсь в глаза напротив.

Нет в них ответа.

Моргаю.

Глаза напротив на миг скрываются за веками.

Зеркало – беспристрастный свидетель. Что видит, то и показывает.

Не знают они ответа на этот вопрос. Ведь глаза всего лишь отражение души.

Ответ дает язык, послушный разуму.

– Не плохой – это точно. Ведь плохой человек делает зло по велению сердца, а хороший лишь из-за жизненных обстоятельств. Значит – хороший.

Вздохнув, уголками губ улыбаюсь отражению.

Сняв с бюста какого-то древнегреческого философа карнавальную маску, прячу за ней лицо. Теперь из зеркала на меня смотрит незнакомка.

Эта незнакомка отворачивается от зеркала и неспешно следует к рабочему столу. Босые ноги, словно по теплому снегу, шагают по толстому ковру.

Массивная столешница, за исключением небольшого полукруга рабочей поверхности, покрыта вычурной резьбой. Судя по одухотворенности сюжетов – это что-то на религиозную тематику, а исходя из демонстративной сексуальности в большинстве своем полуобнаженных персонажей – дохристианского периода.

На гладком полукружии блестит глянцевой поверхностью ноутбук.

Крышка опущена, но индикатор помигивает зеленым, информируя, что электронный мозг лишь дремлет, готовый по малейшему сигналу приступить к работе.

Разбудив электронный мозг, сразу обращаю внимание на скромно горящий в правом верхнем углу ярлычок заказа.

По гладкой фаянсовой поверхности маскарадной маски пляшут отражения ряда цифр и букв.

Что бы ни творилось на душе, маска продолжает улыбаться.

Активировав программу громкой связи, кликаю на вызов пункта охраны.

Идут гудки.

– Слушаю, – раздается несколько искаженный динамиками голос.

С небольшой задержкой появляется и изображение.

Моложавое лицо, волевые скулы, короткий ежик черных волос и яркая зелень глаз.

– Подготовить объект № 27 к отправке в Санаторий, – произношу в микрофон.

– Понял. Объект № 27.

– Подтверждаю. Время отправки: двенадцать тридцать.

– Понял. Двенадцать тридцать.

– Подтверждаю. Конец связи.

Закрыв программу громкой связи, перехожу к меню подключения веб-камер.

Кликаю на прямоугольник с маркером «27».

Изображение от соответствующей веб-камеры разворачивается на весь экран.

До боли знакомая камера, на кровати сидит парень лет тридцати. Да что это я! В карточке донора есть вся основная информация. Ему двадцать восемь лет, семь месяцев и двенадцать дней. И тридцати не будет. Будет только двадцать восемь лет, семь месяцев и двенадцать дней.

«Прости», – шепчут глаза.

Молчит язык.

А фаянс маски холоден и равнодушен.

Иначе не выжить.

Примечания

1

Живи с этим (англ.).

Content

Александр Варго и «Апостолы Тьмы»
Сначала было весело

Александр Варго Сын

Михаил Киоса Везунчик

Алексей Зубко Сначала было весело

Часть 1. Страх

1. Вылазка на лоно природы

2. Укромный уголок

3. Купание при свете луны

4. Поиски Нинки

5. Встреча, ведущая в никуда

6. Решетка и плеть

7. Ростом невелик, да нравом зол

8. Знакомство с Великой Екатериной

9. Общественные работы

Часть 2. Боль

10. Медицинское обследование

11. В темноте, но не одна

12. Возвращение в камеру

13. Будни узницы

14. Обитель Вольдемара

15. Отношения развиваются

16. Тайна похищений

17. Сон на новом месте

18. Побег: надежды и разочарования

19. Участь надоевшей игрушки

Часть 3. Отчаяние

20. Оргия

21. Тайное приобретение

22. День открытых дверей

23. Сила литературы

24. Литературный вечер

25. Наглядная демонстрация

26. Ужин при свечах

27. Воспоминания

28. Новый статус в подземном социуме

29. Дневник

Часть 4. Со смертью по пути

30. Работа фрейлин

31. Возмездие

Эпилог

Примечания