Кира Касс

Принц и гвардеец

Kiera Cass

THE SELECTION STORIES: THE PRINCE & THE GUARD

Copyright © 2014 by Kiera Cass

All rights reserved

© И. Тетерина, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Принц

Я расхаживал по комнате из угла в угол, пытаясь совладать с беспокойством. Пока Отбор оставался отдаленной перспективой и возможностью устроить свое будущее, мысль о нем казалась захватывающей. Но теперь… Теперь все выглядело иначе…

Перепись завершили, цифры несколько раз проверили и перепроверили. Дворцовую челядь нагрузили новыми обязанностями. Пошив гардероба шел полным ходом, а комнаты были уже почти готовы принять наших гостий. Маховик раскручивался все стремительней, и это пугало и волновало одновременно.

Для девушек процесс начался в тот день, когда они заполнили анкеты; таких, судя по всему, были многие тысячи. Но для меня же все стало реальностью только сейчас.

Сегодня мне исполнялось девятнадцать. Официально я достиг совершеннолетия.

Застыв перед зеркалом, я в очередной раз поправил галстук. Вечером на меня будет устремлено множество глаз – необходимо выглядеть собранным и уверенным, как полагается принцу. С внешним видом вроде бы все в порядке, можно идти к королю.

По пути я кивал советникам и знакомым гвардейцам. Трудно представить, что менее чем через две недели эти коридоры заполнятся девушками. Дойдя до отцовского кабинета, я решительно забарабанил в дверь. Таково было его собственное требование.

«Максон, стучись увереннее».

«Максон, хватит ходить туда-сюда».

«Ты должен быть быстрее, умнее, лучше».

– Войдите.

И я вошел. Отец на мгновение оторвался от созерцания собственного отражения, чтобы кивнуть мне.

– А, вот и ты. Мама скоро подойдет. Готов?

– Конечно.

Никакой другой ответ отца не устроил бы.

Он взял небольшой ящичек и положил его передо мной на стол.

– С днем рождения.

Я развернул серебристую папиросную бумагу и извлек черную коробочку. Внутри оказались новые запонки. Должно быть, за всеми заботами он позабыл, что уже дарил мне запонки на нынешнее Рождество. Королем быть нелегко. Возможно, когда я сам стану главой государства, я тоже не буду помнить, что дарил своему сыну, а что нет. Впрочем, прежде чем думать о сыновьях, следовало для начала найти себе жену.

Супругу. Я примерился к этому слову, не произнося его вслух. Оно показалось каким-то совсем чужим.

– Сир, благодарю вас. Я сейчас же их надену.

– Тебе сегодня необходимо выглядеть на все сто, – сказал он, вновь отрываясь от зеркала. – Отбор будет занимать мысли всех и каждого.

Я натянуто улыбнулся:

– Включая и мои собственные.

Может, стоило поделиться с ним своими тревогами? Он ведь тоже когда-то проходил через все это. И наверняка его терзали сомнения.

Очевидно, моя нервозность отразилась на лице.

– Смотри на вещи веселей. Это будет увлекательно! – подбодрил он.

– Знаю. Просто все случилось так быстро, что я до сих пор не могу опомниться.

Я принялся сосредоточенно вдевать запонки в прорези на манжетах.

– Это тебе кажется, что быстро, а у меня на подготовку ушли многие годы, – рассмеялся отец.

Я сощурился, отрываясь от своего занятия:

– Как это?

Тут дверь распахнулась, и вошла моя мать. При виде ее отец, по обыкновению, оживился:

– Эмберли, ты выглядишь просто сногсшибательно! – Он двинулся ей навстречу.

Она улыбнулась мужу в своей обычной манере, словно не верила, что кто-то мог заметить ее появление, и обняла его.

– Надеюсь, не чересчур. Не хотелось бы перетягивать внимание на себя. – Отпустив отца, мама подошла ко мне и сжала в объятиях. – С днем рождения, сынок.

– Спасибо.

– Подарок будет чуть позже, – прошептала она и снова обернулась к мужу. – Значит, мы готовы?

– Так и есть. – Он предложил ей руку, и так, рука об руку, они вышли из кабинета, а я поплелся следом.

Как обычно.

– Ваше высочество, долго еще ждать? – спросил один из репортеров.

От света софитов у меня выступила испарина.

– Имена огласят в эту пятницу, а сами дамы прибудут во дворец еще через неделю, – ответил я.

– Вы волнуетесь, сир? – послышался очередной вопрос.

– По поводу перспективы жениться на девушке, которую пока даже не знаю? Ну, что делать, раз уж мне так по должности положено.

Я подмигнул, и в толпе раздались смешки.

– Ваше высочество, неужели вы совсем не нервничаете?

Я попытался определить, от кого исходил вопрос, но быстро оставил эту затею и просто повернул голову в том направлении, откуда он донесся, надеясь, что не ошибся.

– Напротив, я очень рад.

Если можно так выразиться.

– Мы уверены, что вы сделаете прекрасный выбор, сир.

Вспышка ослепила меня.

– Поддерживаем! – закричали остальные.

– Не знаю, не знаю, – пожал я плечами. – Пока я даже не представляю, какая девушка в здравом уме согласится за меня выйти.

В толпе снова засмеялись. И я решил, что на этой ноте лучше закончить.

– Прошу прощения, меня ждут родные – не хочу быть невежливым.

Я отвернулся от репортеров и фотографов и перевел дух. Неужели так будет весь вечер?

Мой взгляд скользнул по Главному залу – столы, накрытые темно-синими скатертями, яркое освещение, призванное продемонстрировать богатство отделки, – похоже, деваться и правда некуда. В одном углу собрались сановники, в другом – репортеры; рассчитывать на то, что удастся побыть в тишине и покое, не приходилось. Учитывая, что виновником торжества был не кто иной, как я, казалось бы, выбор сценария празднества должен быть за мной. Однако это недостижимая мечта.

Не успел я отделаться от толпы репортеров, как почувствовал на плече тяжелую отцовскую руку. Я напрягся; это неожиданное внимание ничего хорошего не предвещало.

– Улыбайся, – вполголоса приказал он, и я подчинился, демонстрируя радость нашим особым гостям, на которых он указал кивком.

Я перехватил взгляд Дафны, приехавшей из Франции вместе со своим отцом. К счастью, так совпало, что на вечеринке нашим родителям необходимо было обсудить предстоящее заключение торгового соглашения. Дафна была дочерью французского короля, так что наши пути время от времени пересекались. Если не считать членов семьи, Дафна, пожалуй, единственный человек, с которым я общался более или менее регулярно. Увидеть в зале знакомое лицо было отрадно.

В ответ на мой приветственный кивок она приподняла бокал с шампанским.

– Что за неуместный сарказм? Ты кронпринц, а потому должен задавать тон. – Железные пальцы отца больно сжимали мое плечо.

– Сир, прошу прощения. Все-таки это вечеринка, и я подумал…

– Ты подумал неправильно. Очень рассчитываю, что в эфире «Вестей» подобного не повторится. – Он буквально сверлил меня взглядом серых глаз.

Я снова растянул рот в улыбке; на публике приходилось держать лицо.

– Разумеется, сир. Я проявил непростительную несерьезность.

Он выпустил мое плечо и поднес к губам бокал с шампанским:

– Ты слишком часто ее проявляешь.

Я украдкой посмотрел на Дафну и закатил глаза. Девушка рассмеялась. Кто-кто, а она понимала мои чувства. Отец проследил за направлением моего взгляда.

– А она миленькая. Жаль, не может участвовать в конкурсе.

Я пожал плечами:

– Дафна действительно очень милая. Впрочем, я никогда не питал к ней никаких чувств.

– Очень хорошо. Это было бы крайней глупостью с твоей стороны.

Я пропустил его высказывание мимо ушей.

– И потом, мне не терпится скорее познакомиться с кандидатками в мои спутницы жизни.

Он немедленно ухватился за эту идею и снова двинулся вперед, увлекая меня за собой.

– Ты стоишь на пороге первого серьезного выбора в своей жизни. И он должен быть взвешенным. Уверен, ты находишь мои методы чересчур суровыми, но нужно, чтобы ты осознавал свою ответственность.

Я с трудом удержался от тяжелого вздоха.

«Я пытался сделать свой выбор, и не раз. Вот только у тебя нет ко мне доверия».

– Отец, не волнуйся. Я отношусь к выбору жены крайне серьезно. – Оставалось надеяться, что это прозвучало вполне искренне.

– Дело далеко не только в том, чтобы найти женщину, с которой ты хорошо бы уживался. Взять хотя бы Дафну. Смазливое личико, но толку от нее никакого.

Он в очередной раз глотнул шампанского и помахал кому-то за моей спиной.

И снова пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать своих чувств. Разговор принимал не слишком приятный оборот. Я, сунув руки в карманы, обвел глазами зал.

– Пойду, пожалуй, пообщаюсь с гостями.

Он взмахнул рукой, давая понять, что разрешает уйти, а сам вновь уткнулся в бокал. Я счел за лучшее побыстрее удалиться. Весь этот диалог оставил меня в совершенном замешательстве. Зачем он так грубо прошелся по Дафне, если ее в качестве моей спутницы жизни никто даже не рассматривал?

Главный зал возбужденно бурлил. Мне говорили, что народ Иллеа с нетерпением ждет этого момента: объявления новой принцессы и провозглашения меня будущим королем. Но сегодня впервые я в полной мере ощутил мощь людского волнения и испугался, как бы оно не погребло меня под собой.

Я пожимал десятки рук и с благодарностью принимал ненужные подарки; обсуждал с фотографами объективы на их фотокамерах и обменивался поцелуями с родными, друзьями, знакомыми и незнакомцами.

Наконец меня на мгновение оставили в покое. Я оглядел толпу, совершенно уверенный, что меня наверняка где-то ждут. На глаза попалась Дафна, и я направился к ней. Как глоток свежего воздуха, мне необходимо было хотя бы несколько минут настоящего, искреннего общения, но по дороге меня перехватила мама.

– Ты хорошо проводишь время? – поинтересовалась она.

– А я произвожу впечатление человека, который хорошо проводит время?

– Да. – Мама погладила пальцами рукав моего безупречного костюма.

– Вот и прекрасно, – просиял я.

Она ласково улыбнулась и склонила голову набок:

– Давай на минутку выйдем.

Я предложил ей руку, которую она с радостью приняла, и под стрекот фотокамер мы двинулись к выходу в коридор.

– А нельзя в следующем году устроить что-нибудь менее помпезное? – спросил я.

– Не думаю. К тому времени ты уже почти наверняка будешь женат. Твоя супруга, скорее всего, захочет отметить вашу первую совместную годовщину пышным празднеством.

Я нахмурился: в ее присутствии это можно было себе позволить.

– Вдруг она тоже предпочтет тихую и спокойную жизнь?

– Милый, мне жаль тебя разочаровывать. – Она негромко рассмеялась. – Любая девушка, подписавшаяся на участие в Отборе, по определению ищет возможность вырваться из тихой и спокойной жизни.

– И ты тоже? – неожиданно для себя спросил я.

Мы с ней никогда не говорили о том, как она сюда попала. Это было то, что отличало меня от нее: я вырос во дворце, тогда как мать оказалась здесь по собственной воле.

Она остановилась и с любовью посмотрела на меня:

– Я была без ума от лица, которое видела по телевизору. Бредила твоим отцом, как тысячи претенденток теперь бредят тобой.

Ее легко было представить молоденькой девушкой с косой из Гондурагуа, не сводящей глаз с экрана телевизора. Я так и видел, как она вздыхала каждый раз, когда он произносил речь.

– Все девушки мечтают о том, чтобы стать принцессой, избранницей принца. И надеть корону… Всю неделю до того, как были названы имена претенденток, я просто не могла думать ни о чем другом. Я тогда и не подозревала, что это не главное. – Она немного погрустнела. – Представления не имела ни о грузе ответственности, ни о том, что я практически полностью перестану себе принадлежать. И тем не менее твой отец достался мне, и я родила тебя. – Она погладила меня по щеке. – Это именно то, о чем я мечтала тогда.

Она с улыбкой поглядела мне в глаза, но за этой улыбкой стояли слезы. Нужно было скорее разговорить ее снова.

– Значит, ты ни о чем не жалеешь?

– Абсолютно ни о чем, – покачала она головой. – Отбор изменил мою жизнь. Я имею в виду изменения в самом лучшем смысле. Кстати, именно об этом я хотела с тобой поговорить.

– Не очень тебя понимаю, – сощурился я.

– Я была Четверкой. – Она вздохнула. – И работала на заводе. – Мама вытянула руки. – Кожа была загрубелой и потрескавшейся, а из-под ногтей никогда не выводилась грязь. А еще – ни союзников, ни статуса… Ничего, что помогло бы пробиться в принцессы… И все-таки я ею стала.

Я смотрел на нее во все глаза, все еще не очень понимая, к чему она клонит.

– Максон, это будет мой подарок тебе. Я обещаю, что буду изо всех сил стараться смотреть на этих девушек твоими глазами. Не глазами королевы, не глазами твоей матери, а твоими. Даже если девушка, которую ты выберешь, окажется из самой низкой касты, даже если все остальные будут считать, что она ни на что не годится, я всегда выслушаю твои доводы. И сделаю все от меня зависящее, чтобы поддержать твой выбор.

– А с отцом было не так? С тобой и с ним? – До меня наконец дошло.

– У каждой девушки свои плюсы и минусы. – Она распрямилась. – Найдутся люди, которые будут подчеркивать худшее в одних и лучшее в других, а ты будешь недоумевать, почему они так необъективны. Но я буду на твоей стороне, кого бы ты ни выбрал.

– Ты всегда на моей стороне.

– Верно. – Она взяла меня под руку. – И я знаю, что скоро отойду для тебя на второй план, уступив место другой женщине, как и полагается. Но моя любовь к тебе всегда будет неизменна.

– И моя к тебе тоже.

Я очень надеялся, что она почувствовала мою искренность. Не представляю себе, что должно произойти, чтобы исчезла та горячая любовь, которую я к ней испытывал.

– Знаю. – Она потянула меня обратно в зал.

Нас встретил шквал улыбок и аплодисментов, но я продолжал думать о словах матери. Я не знал другого столь же великодушного человека. Эту черту мне очень хотелось бы от нее перенять. И если она собиралась преподнести в дар то, о чем мы говорили, значит я пока даже не подозревал, как это будет мне необходимо. Мама никогда и ничего не дарила мне без причины.

Гости задержались намного дольше, чем я считал приличным. Вот вам и еще одна жертва, рука об руку идущая с привилегированным положением: никому не хотелось, чтобы праздник во дворце заканчивался. Даже когда этого уже желала королевская семья.

Я передал очень пьяного сановника из Германской Федерации на попечение одного из гвардейцев, поблагодарил всех королевских советников за подарки и перецеловал руки едва ли не всех дам, которые находились во дворце. И на мой взгляд, долг я выполнил с лихвой и заслужил возможность провести несколько часов в тишине и покое. Я уже собирался улизнуть от засидевшихся гостей, когда был остановлен взглядом синих глаз.

– Вы весь вечер меня избегаете, – кокетливо произнесла Дафна.

У нее был ласкающий ухо мелодичный акцент, а речь всегда звучала как музыка.

– Вовсе нет. Просто приглашенных оказалось больше, чем я рассчитывал.

Я оглянулся на горстку людей, которые явно были исполнены решимости встретить в дворцовых стенах закат.

– Ваш отец любит пускать пыль в глаза.

Я рассмеялся. Дафна, казалось, понимала такие вещи, которые я никогда не произносил вслух. Иногда от этого становилось не по себе. Сколько еще ей известно обо мне?

– Сегодня он превзошел самого себя.

Она пожала плечами:

– Это лишь до следующего приема.

Мы оба умолкли, хотя я чувствовал, что ей хочется сказать что-то еще. Наконец она закусила губу и прошептала:

– Я могу поговорить с вами наедине?

Кивнув, я подал ей руку и повел в одну из небольших гостиных дальше по коридору. Дафна по-прежнему молчала, видимо, приберегала слова до того мгновения, пока я не закрыл за нами двери. Хотя мы с ней нередко разговаривали наедине, сегодня ее поведение меня встревожило.

– Вы ни разу не пригласили меня на танец, – с обидой в голосе произнесла она.

– Я вообще ни с кем не танцевал.

Отец пожелал, чтобы играли классические музыканты. Пятерки очень талантливы, но их музыка предполагала медленные танцы. Наверное, если бы мне захотелось потанцевать, я пригласил бы именно ее. Просто в условиях, когда все засыпали меня вопросами о неведомой будущей жене, это казалось неправильным.

Дафна издала прерывистый вздох и принялась расхаживать по комнате.

– По возвращении домой меня ждет свидание. Фредерик, так его зовут. Я, разумеется, его уже видела. Он отличный наездник и к тому же очень красив. На четыре года старше меня, но я думаю, что это лишь одна из причин, по которым он нравится папа́.

Дафна с полуулыбкой взглянула на меня через плечо.

Я саркастически ухмыльнулся в ответ:

– И что бы мы с вами делали без отцовского одобрения?

– Совсем пропали бы, разумеется, – прыснула она. – Разве мы что-нибудь понимаем в этой жизни?

Я тоже засмеялся, радуясь тому, что можно с кем-то пошутить на эту тему. Юмор порой единственное, что мне остается.

– Но да, папа́ одобряет. И все-таки мне хотелось бы знать… – Она, внезапно засмущавшись, опустила взгляд.

– Что вам хотелось бы знать?

Дафна некоторое время молчала, рассматривая пол у себя под ногами. Потом она наконец взглянула на меня своими синими глазами.

– Одобряете ли вы?

– Что именно?

– Фредерика.

– Ну как я могу ответить на этот вопрос? – засмеялся я. – Мы даже не знакомы.

– О нет, – упавшим голосом произнесла она. – Я не имею в виду конкретного человека, я имею в виду идею. Как вы относитесь к тому, что я стану встречаться с ним? И возможно, даже выйду за него замуж?

За ее непроницаемым лицом скрывалось что-то такое, чего я не понимал. Я смущенно пожал плечами.

– От моего мнения все равно ничего не зависит. Как, скорее всего, и от вашего, – добавил я с грустью в голосе.

Такова уж наша судьба.

Дафна заломила руки, словно была охвачена смятением или душевной мукой. Я по-прежнему не понимал, что происходит.

– Значит, вам совершенно все равно? Потому что если это будет не Фредерик, то Антуан. А если не Антуан, то Гаррон. Меня дожидается целая толпа мужчин, ни один из которых мне даже наполовину не такой друг, как вы. Но в итоге мне все-таки придется выбрать кого-то из них в мужья, а вам нет до этого никакого дела?

Это было поистине печально. Притом что мы с ней виделись от силы трижды в год, я тоже считал ее самым близким своим другом. Надо же было до такого докатиться.

Я сглотнул, подбирая нужные слова:

– Уверен, все как-нибудь образуется.

Дафна внезапно залилась слезами. Я принялся озираться по сторонам, словно в поисках какого-нибудь объяснения или причины, с каждой секундой чувствуя себя все более и более неловко.

– Пожалуйста, скажите, что не станете участвовать в этом! Вы не можете! – взмолилась она.

– Что вы имеете в виду? – с отчаянием спросил я.

– Отбор! Пожалуйста, не женитесь на совершенно чужой вам девушке. Не вынуждайте меня выходить замуж за абсолютно чужого мне человека.

– У меня нет выбора. Такова традиция. Все принцы Иллеа женятся на одной из подданных.

Дафна бросилась ко мне и сжала мои руки:

– Но я люблю вас! И всегда любила. Пожалуйста, не женитесь на другой девушке, пока хотя бы не спросите у отца, могу ли я стать вашей избранницей.

Всегда любила? Меня? Я опешил, пытаясь найти нужные слова.

– Дафна, но как… я просто не знаю, что сказать.

– Скажите, что поговорите с отцом, – с надеждой утирая слезы, взмолилась она. – Отложите Отбор, чтобы мы могли хотя бы понять, стоит ли нам пытаться. Или позвольте мне тоже принять в нем участие. Я отрекусь от своих прав на корону.

– Пожалуйста, не плачьте, – прошептал я.

– Как тут не плакать, когда я скоро потеряю вас навсегда?

Она закрыла лицо руками, содрогаясь в безмолвных рыданиях.

Я стоял столбом, боясь сделать что-нибудь такое, что лишь все усугубит. Несколько напряженных мгновений спустя она вскинула голову и заговорила, невидящими глазами глядя прямо перед собой:

– Вы единственный, кто знает меня по-настоящему. И единственный, кого по-настоящему знаю я сама.

– Знать – еще не значит любить, – возразил я.

– Это неправда! У нас с вами есть общая история, и сейчас она готова оборваться. И все это в угоду нелепой традиции.

Ее взгляд был по-прежнему устремлен в какую-то незримую точку в центре комнаты, и мне оставалось лишь гадать, о чем она сейчас думает. Впрочем, отгадывать ее мысли я определенно не мастер.

Наконец Дафна обернулась ко мне:

– Максон, заклинаю вас, поговорите с отцом. Даже если он скажет «нет», я буду знать, что, по крайней мере, сделала все, что могла.

Я не сомневался в ответе отца, поэтому озвучил то, что должен был.

– Дафна, вы и так сделали все, что могли. – Я вскинул руки и опустил их. – Больше ни на что рассчитывать не приходится.

Она ответила мне долгим взглядом, не хуже моего понимая, что обращение к отцу с подобным предложением никогда в жизни не сошло бы мне с рук. Я видел, как лихорадочно работает ее мысль, Дафна пыталась отыскать какой-нибудь другой способ, но быстро поняла, что его нет. Она служила своей короне, я – своей, и нашим повелителям никогда не суждено было пересечься.

Дафна кивнула и снова залилась слезами. Потом опустилась на кушетку и попыталась взять себя в руки. Я стоял неподвижно, стараясь не причинить ей еще большую боль. Мне очень хотелось рассмешить ее, но во всем происходящем не было ничего веселого. Я даже не подозревал, что способен разбить кому-то сердце.

Повторять этот опыт мне определенно не хотелось.

И тут до меня дошло, что как ни крути, а повторение неизбежно. В следующие несколько месяцев мне предстояло отказать тридцати четырем девушкам. А если они все будут так реагировать?

При одной мысли об этом нахлынула такая усталость, что у меня против воли вырвался тяжелый вздох.

Дафна вскинула голову. Выражение ее лица медленно переменилось.

– Неужели вы ничего не чувствуете? – возмутилась она. – Вы не настолько хороший актер!

– Разумеется, меня это волнует.

Она поднялась и молча посмотрела на меня оценивающим взглядом.

– Но вовсе не по той причине, по которой это волнует меня, – прошептала она и приблизилась ко мне. – Максон, вы любите меня.

В ее взгляде читалась мольба.

Я стоял неподвижно.

– Максон, – уже с бо́льшим нажимом произнесла она, – вы любите меня. Любите!

Я вынужден был отвести глаза, не в силах больше выдерживать ее жгучий взгляд. Провел рукой по волосам, пытаясь найти слова, которые выразили бы то, что творилось у меня в душе.

– Дафна, я никогда не видел такого бесстрашного человека, как вы. И не сомневаюсь, что вы были искренни в выражении своих чувств, но я не могу ответить вам тем же.

– Это не значит, что вы не испытываете ничего ко мне. Просто вы не умеете выражать чувства! Ваш отец вечно напускает на себя ледяную холодность, а мать держит все в себе. И вы никогда не видели людей, которые свободно выражают свою любовь, и потому сами не умеете ее демонстрировать. Но вы ее чувствуете, я же вижу. Вы любите меня так же сильно, как я люблю вас!

Я медленно покачал головой, опасаясь, что любое мое слово начнет все сначала.

– Поцелуйте меня! – потребовала она.

– Что?

– Поцелуйте меня. Если вы сможете поцеловать меня и после этого утверждать, что не испытываете ко мне никаких чувств, я никогда больше не заговорю на эту тему.

– Нет. Простите, не могу. – Я попятился.

Не хотелось признаваться, что на самом деле за моим отказом стоит страх. Я не знал точно, со многими ли молодыми людьми Дафна уже целовалась, но такие, уверен, были. Она позаботилась о том, чтобы донести до меня этот факт, когда несколько лет назад я гостил во Франции. Ну и вот. Дафна обскакала меня в этом, так что я не собирался выставлять себя еще большим болваном, чем уже выставил.

Печаль на ее лице сменилась гневом, и она отступила. Затем горько засмеялась:

– То есть это ваш окончательный ответ? Вы говорите «нет»? Предпочитаете позволить мне уехать? – (Я пожал плечами.) – Максон Шрив, вы идиот. Ваши родители совершенно искалечили вас морально. Да вам хоть тысячу девушек приведи, никакой разницы все равно не будет. У вас не хватит ума увидеть любовь, даже если она окажется у вас прямо перед носом. – Она утерла глаза и оправила платье. – Искренне надеюсь, что не увижу вас больше никогда в жизни!

Теперь меня охватил другой страх. Она устремилась прочь, но я удержал ее за локоть. Мне не хотелось, чтобы Дафна исчезла из моей жизни навсегда!

– Мне очень жаль!

– Не нужна мне ваша жалость, – ледяным тоном отрезала она. – Жалейте лучше самого себя. Вы найдете себе жену, потому что родители так велели, но настоящей любви вам не видать – вы ее уже упустили.

Она вырвала руку и удалилась, оставив меня в одиночестве.

Максон, с днем рождения тебя.

От Дафны пахло вишневой корой и миндалем. Она пользовалась одними и теми же духами с тех пор, как ей исполнилось тринадцать. Прошлым вечером тоже ими надушилась, и в ту минуту, когда клялась, что не хочет видеть меня, я чувствовал их горьковатый аромат.

На запястье у нее был шрам. Она заработала его, забираясь на дерево в возрасте одиннадцати лет. Это была моя вина. В ту пору манеры у нее были несколько менее женственные, и я уговорил ее – ну ладно, подначил – устроить соревнование, кто из нас быстрее заберется на вершину одного из деревьев на краю сада. Я победил.

Дафна до истерики боялась темноты, и, поскольку у меня тоже были свои страхи, я никогда не дразнил ее за это. А она никогда не дразнила меня. Во всяком случае, когда речь шла действительно о важных вещах.

У Дафны аллергия на моллюсков. Любимый ее цвет – желтый. У нее начисто отсутствует музыкальный слух. Зато она хорошо танцует. Тем обидней ей было, что я не пригласил ее вчера вечером на танец.

Когда мне было шестнадцать, она прислала мне на Рождество новую сумку для фотокамеры. Хотя я никогда не рассказывал, что хочу избавиться от старой, этот подарок говорил о том, что она обращает внимание на мои увлечения, и он так меня тронул, что я сменил старую на новую. И до сих пор ею пользовался.

Я потянулся под одеялом, повернув голову туда, где лежала сумка. Интересно, долго она выбирала?

Наверное, Дафна была права. Я и сам не осознавал, сколько всего нас связывает. Наши отношения ограничивались редкими визитами и случайными телефонными звонками, и я никогда даже представить себе не мог, что они выльются в нечто большее.

А теперь Дафна в самолете, который уносил ее обратно во Францию, к Фредерику.

Я выбрался из постели, скинул мятую рубашку и брюки от костюма и направился в душ. Подставляя тело упругим струям воды, призванным смыть последние воспоминания о вчерашнем дне, я пытался избавиться и от мыслей.

В голове по-прежнему звучали ее колкие слова о том, что я моральный калека. Неужели мне и впрямь не дано понять, что такое любовь? Или я попробовал ее и отбросил прочь? Если так, зачем мне Отбор?

Советники сновали по дворцу с кипами бланков анкет для конкурса, улыбаясь с таким видом, словно знали что-то такое, чего не знал я. Время от времени кто-нибудь похлопывал меня по плечу или вполголоса говорил что-то ободряющее, как будто все чувствовали, что я внезапно засомневался в той единственной вещи в жизни, на которую всегда рассчитывал и надеялся.

– В сегодняшней партии есть интересные экземпляры, – заметил один.

– Да вы счастливчик, – высказался второй.

Количество анкет росло, но все, о чем я мог думать, были обидные слова Дафны.

Мне следовало изучать цифры финансового отчета, лежавшего передо мной, а вместо этого я рассматривал лицо отца. Неужели он действительно морально меня искалечил, начисто лишив основополагающих понятий о том, что значит находиться в романтических отношениях с кем-то? Я видел, как они с мамой ведут себя друг с другом. Может, между ними и нет страсти, но близость определенно существует. Выходит, этого недостаточно? Нужно стремиться к чему-то другому?

Я задумался, глядя прямо перед собой. Может быть, он считал, что, если я буду жаждать чего-то большего, Отбор окажется для меня невыносимым? Или что я разочаруюсь, если не найду чего-то такого, что перевернет мою жизнь. Пожалуй, не зря я никогда не говорил вслух о том, что именно на это и надеялся.

А может, он вовсе ни о чем таком не думал. Люди такие, какие они есть. Отец был человеком жестким – ни дать ни взять меч, закаленный необходимостью править страной, раздираемой постоянными войнами и набегами повстанцев. Мама же – как одеяло, мягкая и уютная. Она выросла в тяжелых условиях и оттого вечно пытается всех утешить и защитить.

Я отдавал себе отчет в том, что в глубине души куда больше похож на нее, чем на него. И меня это вполне устраивало, а вот отца – нет.

Так что, возможно, он ограничивал проявление чувств намеренно, чтобы придать мне твердости.

«У вас не хватит ума увидеть любовь, даже если она окажется у вас прямо перед носом».

– Максон, спустись на землю, – выдернул меня из задумчивости отцовский голос.

– Сир?

Вид у него был усталый.

– Сколько еще тебе повторять? Отбор – возможность сделать взвешенный и разумный выбор, а не предеваться грезам.

В комнату вошел советник и вручил отцу письмо, а я тем временем выровнял стопку бумаг, постучав торцом по столу.

– Да, сир.

Пока он пробегал глазами текст, я в последний раз посмотрел на него.

Возможно.

Нет.

Все-таки нет. Он хотел сделать из меня мужчину, а не машину.

Досадливо крякнув, он скомкал листок и швырнул его в мусорную корзину:

– Чертовы повстанцы!

Бо́льшую часть утра я провел у себя в комнате, подальше от любопытных глаз. В одиночестве работалось гораздо продуктивней, а если даже я трудился и не очень продуктивно, по крайней мере, меня некому было за это критиковать. Впрочем, судя по приглашению, которое я получил, рассчитывать провести так весь день не стоило.

– Ты меня звал? – спросил я, входя в личный кабинет отца.

– А, вот и ты, – сказал отец. Глаза у него искрились от удовольствия. – Завтра мы начинаем. – Он потер руки.

– Да, – вздохнул я. – Еще раз пройдемся по сценарию «Вестей»?

– Нет, не надо. – Он положил руку мне на спину, увлекая за собой, и я поспешно распрямился. – Ничего сложного не будет. Вступительная часть, короткий разговор с Гаврилом, а потом объявление имен и показ фото девушек.

– Вроде бы все просто, – кивнул я.

Мы подошли к его рабочему столу, и он хлопнул ладонью по толстой стопке папок:

– Вот они.

Я опустил глаза. Покосился на папки. Сглотнул.

– Так. Примерно двадцать пять из них или около того обладают очевидными качествами, идеальными для новой принцессы. Хорошие семьи, связи с другими странами, которые могут оказаться очень полезными. Есть и ослепительные красавицы. – Он шутливо ткнул меня под ребра, что было совершенно ему несвойственно, и я отступил в сторону. Мне было совсем не до шуток. – К сожалению, не все провинции выдвинули достойных кандидаток. И чтобы это больше походило на случайный выбор, мы воспользовались этими кандидатками для придания большего разнообразия. Сюда затесалось даже несколько Пятерок. Впрочем, более низших каст нет. Должны же мы поддерживать хоть какую-то планку.

А я-то, наивный, полагал, что всем будет управлять рука судьбы… в то время как за Отбором снова стоял он.

Отец провел большим пальцем по обрезу папок.

– Не хочешь взглянуть? – поинтересовался он.

Я опять покосился на стопку. Имена, фотографии, перечень достижений. В досье указаны все существенные подробности. Тем не менее я твердо знал, что в анкетах не было ни слова о том, что могло их рассмешить или побуждало раскрывать самые мрачные свои секреты. Это подборка сухих фактов, а не живых людей. И, судя по всему, выбора у меня не было.

– Это ты их отобрал? – Я оторвал взгляд от папок и вскинул глаза на отца.

– Да.

– Всех до единой?

– Ну, в основном, – улыбнулся он. – Как я уже сказал, некоторые попали в список для отвода глаз, но я полагаю, что варианты тебе достались очень неплохие. Получше, чем мне.

– Для тебя кандидаток тоже подбирал твой отец?

– Некоторых – да. Впрочем, тогда все было по-другому. А почему ты спрашиваешь?

Мне вспомнилась одна отцовская фраза.

– Так вот что ты имел в виду, да? Когда сказал, что потратил на подготовку многие годы?

– Ну, нам необходимо было подгадать так, чтобы определенные девушки достигли нужного возраста, а в ряде провинций у нас был выбор из нескольких вариантов. Но поверь мне, они все тебе понравятся.

– Да?

Понравятся? Можно подумать, ему есть до этого какое-то дело. И можно подумать, для него это нечто большее, нежели еще один способ укрепить позиции короны, государства и свои личные.

Внезапно до меня дошел смысл его бесцеремонного комментария насчет того, что от Дафны в качестве моей спутницы жизни не было бы никакого толку. Ему плевать, что я сблизился с ней, поскольку она очаровательная и с ней весело. Все, что его интересовало, – это то, что она представляла Францию. Он вообще не видел в ней человека. А поскольку отец уже и так получил практически все, что ему было нужно от этой страны, Дафна его не интересовала. Я не сомневался в том, что если бы он мог извлечь из моего брака с ней какую-то выгоду, то первым бы плюнул на все свои драгоценные традиции.

– Ну, не кисни, – вздохнул он. – Я думал, ты обрадуешься. Неужели тебе даже не хочется на них взглянуть?

Я одернул пиджак:

– Ты сам сказал, что грезить тут не о чем. Я увижу их тогда же, когда и все остальные. А теперь, с твоего позволения, мне нужно закончить читать поправки к законопроекту, которые ты внес.

Вышел я, не дожидаясь его разрешения, поскольку был уверен, что привел достаточно веский довод, чтобы он позволил мне удалиться.

Я чувствовал себя загнанным в угол. Мне предлагалось найти среди десятков отобранных им лично девушек ту, которая мне понравится. И каким образом я должен это сделать?

Нужно успокоиться. Ведь он, в конце концов, выбрал маму, а она чудесный, замечательный, умный человек. Но похоже, отец, в отличие от меня, свой выбор сделал без постороннего вмешательства. К тому же теперь все было совершенно по-другому, как он сам утверждал.

Слова Дафны, отцовское давление и мои собственные растущие страхи превратили предстоящий Отбор в бесконечный кошмар.

Когда до встречи с будущим оставалось всего пять минут, я понял, что меня сейчас вырвет.

Предупредительная гримерша промокнула пот у меня на лбу.

– Сир, вам нехорошо? – забеспокоилась она.

– Я просто переживаю, что, несмотря на такую богатую палитру помад, все они не моего оттенка.

Так иногда говорила мама. «Это не мой оттенок». Понятия не имею, что это значило.

Девушка хихикнула, и мама с ее гримершей тоже.

– По-моему, меня уже можно выпускать. – Я разглядывал свое отражение в одном из больших зеркал, установленных в закутке студии. – Спасибо.

– И меня тоже, – сказала мама, и обе девушки поспешили прочь.

Я крутил в пальцах какой-то пузырек, пытаясь не думать об убегающих секундах.

– Максон, милый, может, тебе в самом деле нехорошо? – заволновалась мама, глядя не на меня, а на мое отражение.

Я обернулся к ней:

– Не знаю… Просто…

– Послушай, все волнуются, но по большому счету это всего лишь объявление имен и ничего более.

Я сделал медленный вдох и кивнул. Можно было относиться к происходящему и так. Объявление имен. И все. Просто список имен и ничего более.

Я снова глубоко вдохнул.

Какое счастье, что не ел с утра.

Я развернулся и двинулся к своему месту на сцене. Отец уже ждал.

– Возьми себя в руки, – покачал он головой. – Ты ужасно выглядишь.

– Как ты пережил все это? – спросил я.

– Я вел себя решительно, как подобает принцу. И ты тоже будешь вести себя так же. Или нужно напомнить, что приз в этом состязании – ты? – На его лице отразилась досада, как будто он ожидал, что это давным-давно должно было до меня дойти. – Это они состязаются за тебя, а не ты за них. Твоя жизнь никак не изменится, за исключением того обстоятельства, что некоторое время тебе придется иметь дело с кучкой ошалевших от собственного счастья девиц.

– А вдруг ни одна из них мне не понравится?

– Тогда выберешь наименее противную. Желательно ту, которая может быть чем-то нам полезна. Впрочем, на этот счет не волнуйся, я тебе помогу.

Если он собирался этими словами подбодрить меня, то у него ничего не вышло.

– Десять секунд, – объявил кто-то, и мама, которая как раз подошла к своему креслу, ободряюще подмигнула.

– Не забывай улыбаться, – напомнил отец и с уверенным видом повернулся в сторону камер.

Внезапно заиграл гимн, и все тут же заговорили. Я понимал, что должен следить за происходящим, но все мои силы уходили на то, чтобы сохранять спокойное и веселое выражение лица.

Из этого состояния меня вывел знакомый голос Гаврила.

– Добрый вечер, ваше величество, – произнес он, и сердце ушло в пятки, но я вовремя сообразил, что он обращается к отцу.

– Гаврил, всегда рад тебя видеть.

– Не терпится услышать объявление?

– О да. Я вчера присутствовал при выборе некоторых кандидатур. Все девушки очень милые.

Все это было произнесено так естественно, так гладко.

– Значит, вам уже известны имена финалисток?! – воскликнул Гаврил.

– Всего несколько.

И вновь меня поразила та легкость, с которой с его губ сорвалась эта ложь.

– А с вами его величество этой информацией, случайно, не поделился?

На сей раз Гаврил обращался уже ко мне. Булавка у него на лацкане сверкала в свете софитов.

Повернулся отец, взглядом напоминая о необходимости улыбаться. Я послушно растянул губы в улыбке и ответил:

– Нет. Я увижу финалисток вместе со всеми остальными.

Ох. Надо было сказать «девушек», а не «финалисток». Речь все-таки о наших гостьях, а не о выставочных животных. Я украдкой обтер вспотевшие ладони о брюки.

– Ваше величество, – подошел Гаврил к королеве, – что вы можете посоветовать нашим финалисткам?

Я покосился на маму. Сколько времени ушло у нее на то, чтобы научиться держаться с таким безукоризненным достоинством? Или это у нее врожденное? Она застенчиво склонила голову набок, и даже видавший виды Гаврил растаял.

– Наслаждайтесь своим последним днем в роли обычной девушки. Завтра, каков бы ни был исход состязания, ваша жизнь изменится. И еще один совет, старый, но тем не менее действенный: будьте сами собой.

– Мудрые слова, моя королева. – Он повел рукой и обернулся к камерам. – И на этом позвольте приступить к оглашению имен тридцати пяти молодых девушек, которым предстоит участвовать в Отборе. Дамы и господа, присоединяйтесь ко мне в чествовании дочерей Иллеа!

Я вскинул глаза на мониторы, где появился государственный герб, а в маленьком квадратике в уголке по-прежнему показывали мое лицо. Они что, будут наблюдать за мной все время?!

Мама осторожно, чтобы не попасть в камеру, накрыла мою руку своей. Я сделал несколько вдохов и выдохов.

Это всего лишь перечень имен. Подумаешь, велика важность. Они же не объявляют одну-единственную.

– Мисс Элейн Стоулз из Ханспорта, Тройка, – провозгласил Гаврил, глядя в карточку. Я попытался изобразить на лице воодушевление. – Мисс Тьюзди Кипер из Уэверли, Четверка, – продолжал он.

По-прежнему улыбаясь, я наклонился к отцу.

– Меня сейчас стошнит, – прошептал я.

– Дыши глубже, – процедил он сквозь зубы в ответ. – Говорил же, надо было просмотреть их вчера.

– Мисс Фиона Кастли из Паломы, Тройка.

Я взглянул на маму. Она улыбнулась:

– Очень хорошенькая.

– Мисс Америка Сингер из Каролины, Пятерка.

Это, видимо, была одна из тех самых наугад выбранных девушек, которыми отец хотел разбавить всех остальных. Я не успел даже различить ее черты, поскольку решил, что буду смотреть поверх мониторов и улыбаться.

– Мисс Миа Блу из Оттаро, Тройка.

В голове у меня уже творилась настоящая каша. Выучу, кто есть кто, потом, когда на меня не будет смотреть вся страна.

– Мисс Селеста Ньюсом из Клермонта, Двойка.

Я вскинул брови, хотя даже не видел ее лица. Если она из Двоек, значит важная птица, так что стоит изобразить интерес.

– Кларисса Келли из Белкура, Двойка.

Список все не кончался, и от улыбки у меня уже начинало сводить скулы. Я не мог думать ни о чем, кроме как о том, что в эту самую минуту происходит нечто очень важное, определяется огромная часть моей жизни, а я не могу даже порадоваться. Если бы я сам вытащил их имена из чаши в уединенной комнате и первым увидел их лица, все было бы совершенно по-иному.

Эти девушки предназначались для меня, они были единственным, о чем я мог с полным правом так сказать. И тем не менее я не ощущал этого.

– И на этом все! – провозгласил Гаврил. – Итак, нам наконец-то стали известны имена прелестных участниц Отбора! Всю неделю они будут готовиться к отъезду во дворец, а мы станем с нетерпением ждать их прибытия! В следующую пятницу мы покажем специальный выпуск «Вестей», целиком и полностью посвященный знакомству с этими очаровательными девушками. Ваше высочество, – он повернулся в мою сторону, – примите мои поздравления. Потрясающий цветник юных дам.

– У меня просто нет слов, – отозвался я, ни на йоту не кривя душой.

– Не волнуйтесь, сир, уверен, что в следующую пятницу говорить будут в основном девушки. А вы, дорогие телезрители, – он взглянул в камеру, – смотрите наши ежедневные репортажи об Отборе на Общественном канале. Доброй ночи, Иллеа!

Заиграл гимн, софиты погасли, и я наконец позволил себе расслабиться.

Отец поднялся и, к моему удивлению, крепко хлопнул меня по спине.

– Молодец. Ты держался намного лучше, чем я ожидал.

– Понятия не имею, что на меня нашло.

Он засмеялся, и советники, присутствовавшие в студии, присоединились к нему.

– Я же говорил, сын, приз здесь ты. Какие могут быть волнения? Эмберли, согласна со мной?

– Максон, уверяю тебя, у этих девушек поводов для тревоги куда больше, – подтвердила мама, поглаживая мой локоть.

– Вот именно, – кивнул отец. – Так, я умираю с голоду. Давайте насладимся последней возможностью спокойно поужинать в тесном семейном кругу.

Я поднялся и медленно двинулся к выходу. Мама подстроилась под мой шаг.

– У меня в голове все перемешалось, – пожаловался я шепотом.

– Тебе передадут фотографии и анкеты, чтобы ты мог на досуге их изучить. Это ничем не отличается от любого другого знакомства. Веди себя так, будто общаешься с обычными своими друзьями.

– Мама, не так уж у меня и много этих самых обычных друзей.

Она понимающе улыбнулась.

– Да, наше положение накладывает ограничения, – согласилась она. – Ну, представляй на их месте Дафну.

– А что Дафна? – слегка насторожившись, спросил я.

Мама ничего не заметила.

– Она ведь девушка, а вы с ней всегда были в дружеских отношениях. Вот и с ними веди себя так же.

Я устремил взгляд прямо перед собой. Сама того не сознавая, мама исцелила меня от одного огромного страха и одновременно подстегнула другой.

С тех пор как мы с Дафной поссорились, каждый раз, вспоминая о ней, я думал не о том, что в этот самый миг она может быть наедине с Фредериком, и не о том, как мне не хватает ее общества. Все, о чем я мог думать, были ее обвинения.

Будь я в нее влюблен, из головы у меня не выходил бы ее образ. А сегодня, когда объявляли имена Избранных, я терзался бы сожалениями о том, что среди них нет ее.

Наверное, Дафна права – я действительно не умею выражать свою любовь. Но даже если и так, с крепнущей уверенностью я понимал, что никогда не любил ее.

Где-то в глубине души я радовался, что ничего не упускаю и что могу участвовать в Отборе со свободным сердцем. Но к радости примешивалась горечь. Если бы все сложилось иначе, то я бы мог, по крайней мере, хвастаться тем обстоятельством, что когда-то давным-давно был влюблен и знал, что это такое. А так я по-прежнему не имел о любви никакого представления. Наверное, я просто таким родился.

Анкеты смотреть я так и не стал. У меня было много причин не утруждать себя просмотром, и в итоге я решил, что лучше будет, если знакомство для всех нас начнется с чистого листа. К тому же, если отец изучил всех кандидаток до мельчайших подробностей, мне их сравнивать было бессмысленно.

Я пытался не думать об Отборе… До тех пор, пока он не вломился в мою действительность.

В пятницу утром я шел по коридору третьего этажа, когда до меня с открытой площадки второго донесся звонкий девичий смех. Хохотушек было две.

– С ума сойти, мы во дворце! – воскликнул задорный голос, и обе снова захихикали.

Я вполголоса выругался и поспешно скрылся за дверью ближайшей комнаты, поскольку мне не раз и не два напоминали, что знакомство с девушками должно состояться только в субботу, и ни днем раньше. Никто не объяснил мне, почему это так важно, но я подозревал, что это связано со сменой образа, чему предстояло подвергнуться каждой из них. Пожалуй, без посторонней помощи какой-нибудь Пятерке, переступившей порог дворца, трудновато было бы тягаться со всеми остальными. Наверное, преображение затевалось для того, чтобы уравнять шансы для всех. Спустя пару минут я потихоньку выбрался из укрытия и вернулся к себе, стараясь выкинуть это происшествие из головы.

Однако, когда я снова вышел из комнаты, чтобы отнести кое-что в отцовский кабинет, до меня долетел незнакомый девичий голос, и все мое существо охватило какое-то странное томление. Я вернулся к себе и тщательно протер все объективы от камеры, а потом принялся наводить порядок в фотографических принадлежностях. Нужно было продержаться до вечера, когда они разойдутся по комнатам, после чего я смогу погулять.

Это одна из моих привычек, которые выводили отца из себя. Он утверждал, что его нервирует, когда я расхаживаю туда-сюда. Что я мог сказать? На ходу мне лучше думалось.

Дворец уже затих. Не знай я про нашествие гостий, ни о чем бы не догадался. Может, если я не буду зацикливаться на переменах, моя жизнь не слишком сильно перевернется?

Ноги несли по коридору, а в голове крутились все мои «а вдруг?». А вдруг среди этих девушек не окажется ни одной, которую я смогу полюбить? А вдруг ни одна из них не полюбит меня? А вдруг моя половинка осталась за бортом, потому что от ее провинции выбрали кого-нибудь более полезного?

Я присел на верхнюю ступеньку лестницы. Так как все это провернуть? Каким образом я должен найти ту, которую полюблю и которая полюбит меня, которую одобрят родители и восторженно примет народ? Не говоря уж о том, что она должна быть умна, привлекательна и обладать изысканными манерами, чтобы не стыдно было представить ее всем этим президентам и послам, с которыми приходилось иметь дело.

Стоит подумать о других, положительных «а вдруг?». А вдруг знакомство с этими девушками доставит мне немало приятных минут? А вдруг все они окажутся очаровательными, забавными и хорошенькими? А вдруг та, которая понравится мне больше всех, вопреки всем ожиданиям, заслужит одобрение отца? А вдруг моя половинка в эту самую минуту лежит в постели, надеясь завоевать мое сердце?

А может… а может, произойдет все, о чем я мечтал, пока Отбор не стал реальностью? Это мой шанс найти родственную душу. Долгое время Дафна оставалась единственным человеком, которому я мог довериться; все остальные просто не понимали, на что похожа наша жизнь. Теперь же я смогу впустить в свой мир еще кого-то, и это будет намного лучше, чем все то, что было у меня прежде… потому что она будет принадлежать мне.

И я буду принадлежать ей. Мы всегда будем поддерживать друг друга. Она станет для меня тем, чем всегда была для отца мама: источником тепла, умиротворяющим началом, которое сдерживало его. А я смогу стать ей опорой, защитником.

Я поднялся и двинулся вниз по лестнице, чувствуя прилив уверенности. Нужно было лишь удержать внутри себя это ощущение. Вот чем должен стать для меня Отбор. Он моя надежда.

К тому моменту, когда я добрался до первого этажа, я уже по-настоящему улыбался. Нельзя сказать, что на меня снизошло спокойствие, но я был полон решимости.

– …выйти, – услышал я чей-то слабый дрожащий голос, эхом отозвавшийся под сводами коридора.

Что происходит?

– Мисс, вы должны сейчас же вернуться в свою комнату.

Я пригляделся и в озерце лунного света увидел в конце коридора девушку – девушку! – которую теснил от двери гвардеец. Темнота скрывала лицо, но у нее были огненно-рыжие волосы, напоминавшие одновременно мед, розы и солнце.

– Пожалуйста.

Она дрожала всем телом, ее смятение, казалось, с каждым мигом только росло. К такой ситуации я был совершенно не готов.

Гвардеец произнес что-то, чего я не разобрал. Я подошел еще ближе, недоумевая, что происходит.

– Я… я не могу дышать…

Девушка пошатнулась и упала на руки охраннику. Тот, выронив копье, подхватил ее. Выглядел он раздосадованным.

– Отпустите ее! – приказал я, наконец подойдя к ним.

К черту правила, нельзя допустить, чтобы кто-то пострадал.

– Ваше высочество, она не удержалась на ногах, – пояснил гвардеец. – Хотела выйти в сад.

Я понимал, что охрана пытается обеспечить нашу безопасность, но что мне было делать?

– Откройте двери, – распорядился я.

– Но… ваше высочество…

Я пригвоздил его к месту взглядом.

– Откройте двери и выпустите ее. Живо!

– Сию секунду, ваше высочество!

Гвардеец отпер замок, и девушка слабо зашевелилась, пытаясь подняться на ноги. Тут двустворчатые двери распахнулись, и в вестибюль влетел порыв теплого и благоуханного анджелесского ветра. Едва незнакомка ощутила его, как тут же поднялась.

Остановившись у порога, я смотрел, как она нетвердой походкой идет по саду. Гравий негромко похрустывал под ее босыми ногами. Никогда прежде мне не приходилось видеть даму в ночной сорочке, и хотя эта юная особа в данный момент не отличалась изяществом движений, выглядело это все равно до странности притягательно.

Гвардейцы тоже поедали ее взглядами, и меня это почему-то задело.

– Отставить, – вполголоса произнес я. Оба смущенно закашлялись и вернулись на свои места по сторонам от дверей. – Стойте здесь, если только я вас не позову, – велел я и вышел в сад.

Я не видел ее, зато хорошо слышал. Девушка тяжело дышала, и мне даже показалось, что она плачет. Оставалось надеяться, что это не так. Наконец удалось разглядеть, что она сидит на траве, уронив руки и голову на каменную скамью.

Похоже, девушка не заметила, как я подошел, и некоторое время я стоял молча, дожидаясь, когда она поднимет голову. Вскоре я почувствовал себя неловко и, решив, что она, наверное, захочет меня поблагодарить, подал голос.

– Дорогая, вам нехорошо?

– Я вам не дорогая, – сердито отозвалась незнакомка и мотнула в мою сторону головой.

Ее лицо по-прежнему было скрыто в тени, но волосы сверкнули в свете луны, слабо пробивавшемся сквозь облака.

И тем не менее, даже не видя выражения ее лица, я прекрасно уловил смысл, который она вложила в свои слова. И это спасибо?

– Чем я вас обидел? Разве я не дал вам то, чего вы хотели?

Она ничего не ответила, лишь молча отвернулась и снова расплакалась. Ну почему женщины чуть что – сразу кидаются в слезы? Мне не хотелось показаться невежливым, но не спросить я не мог.

– Прошу прощения, дорогая, вы намерены продолжить лить слезы?

– Не смейте называть меня так! Я ничуть не более дорога вам, чем остальные тридцать четыре незнакомки, которых вы держите тут взаперти.

Я мысленно ухмыльнулся. Одним из самых серьезных моих опасений было то, что девушки будут из кожи вон лезть, пытаясь продемонстрировать себя с наилучшей стороны. Меня очень пугала перспектива убить несколько недель на то, чтобы узнать избранницу, прийти к выводу, что это и есть моя половинка, а после свадьбы получить совершенно другого человека, рядом с которым я не смогу находиться.

И вот тебе пожалуйста, эту особу, похоже, вовсе не волнует, что я принц. Настолько, что она устроила мне гневную отповедь!

Я принялся расхаживать кругами вокруг скамейки, думая о том, что она сказала. Интересно, моя привычка ходить туда-сюда будет действовать ей на нервы? И если будет, отважится ли она сообщить об этом?

– Это несправедливое утверждение. Мне все вы дороги, – возразил я. Да, я изо всех сил старался откреститься от всего, что было связано с Отбором, но это не значило, что конкурсантки в моих глазах не имели никакой ценности. – Вопрос лишь в том, чтобы выяснить, которая из вас станет дорога наипаче других.

– Наипаче? Вы в самом деле только что сказали «наипаче»? – поразилась она.

– Боюсь, что да, – признался я со сдавленным смешком. – Простите, это издержки моего образования. – (Девушка пробормотала что-то нечленораздельное.) – Извините.

– Это все какой-то бред! – выкрикнула она.

Ну и характерец! М-да, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы об этом маленьком происшествии стало известно отцу. Он ни за что не оставил бы девушку с таким норовом во дворце. Повезло ей, что свидетелем ее нервного срыва стал я, а не он. В противном случае она отправилась бы домой еще пять минут назад.

– Что именно? – поинтересовался я, хотя был совершенно уверен, что она имеет в виду все происходящее в этот самый момент: со мной такого еще не случалось.

– Это состязание! Все это вообще! Вы что, никогда в жизни никого не любили? Как вы собираетесь выбирать себе жену? Неужели вы на самом деле такой пустоголовый?

Ее слова задели меня за живое. Пустоголовый? Я опустился на скамью, чтобы проще было разговаривать. Очень хотелось донести до этой фурии, кто бы она ни была, всю сложность моего положения, дать ей увидеть происходящее моими глазами. Я изо всех сил старался не отвлекаться на плавный изгиб ее талии там, где она переходила в бедро, на ее длинную ногу и даже на зрелище ее босой ступни.

– Отдаю себе отчет в том, что могу производить такое впечатление и что вся эта затея может казаться не более чем дешевым развлечением. Но в моем мире я постоянно нахожусь под наблюдением. И не так часто общаюсь с женщинами. Те немногие, с кем я все-таки встречаюсь, в большинстве своем дочери дипломатов, и обычно беседовать нам практически не о чем. Не говоря уже о том, что мы вообще далеко не всегда говорим на одном языке.

Я улыбнулся, вспоминая многочисленные неловкие моменты, когда, сидя на очередном нескончаемо длинном обеде с молодой девушкой, которую мне полагалось развлекать разговорами, я позорно проваливал задачу, потому что переводчики увлеченно обсуждали политику. Очень хотелось посмеяться над моим незавидным положением вместе с гостьей, но она решительно отказывалась улыбаться, и я, кашлянув, продолжил:

– При таких обстоятельствах, – я сложил ладони домиком и постучал большими пальцами друг о друга, – я не имел возможности влюбиться. – Похоже, она не понимала, что до настоящего момента мне этого никто бы и не разрешил. Даже любопытно стало. Надеясь, что я не один такой, я задал вслух свой потаенный вопрос: – А вы?

– Имела, – произнесла она.

Всего одно слово, но сколько в нем было одновременно гордости и грусти.

– Значит, вам повезло. – Какое-то время я разглядывал траву у себя под ногами. Потом продолжил, не желая заострять внимание на собственной неопытности: – Мои мать и отец познакомились таким же образом и вполне счастливы. Я тоже надеюсь найти свою суженую. Женщину, которую полюбит народ Иллеа, способную стать моей спутницей и помогать принимать лидеров других государств. Половинку, которая подружится с моими друзьями и разделит мои радости и тревоги. Я готов найти свою жену.

Даже я сам слышал в этих словах отчаяние, надежду, тоску. Червячок сомнения снова поднял голову. А вдруг никто из этих девушек не сможет меня полюбить?

«Нет, – сказал я себе, – все будет хорошо».

Я опустил глаза на незнакомку, которую, похоже, обуревали собственные страхи.

– Вы вправду чувствуете себя как в клетке?

– Да, – выдохнула она. И поспешно добавила: – Ваше высочество.

Вспомнила. Я рассмеялся:

– Я и сам иной раз так себя ощущаю. Но вы должны признать, что это прекрасная клетка.

– Для вас, – парировала она колко. – Поместите в ваш великолепный загон еще тридцать четыре человека, соревнующихся за один и тот же приз. Тогда и увидите, как это приятно.

– Неужели кто-то в самом деле из-за меня спорит? Разве вы не понимаете, что это я решаю?

Я не знал, радоваться этому обстоятельству или тревожиться, но думать об этом было занятно. Может, если я в самом деле так сильно нужен этим девушкам, и они тоже станут мне нужны.

– Вообще-то, это не совсем так. Борьба идет за разные вещи. Одни хотят вас, другие корону. И каждая воображает, будто уже поняла, как себя вести и что говорить, чтобы сделать ваш выбор очевидным.

– Ах да. Человек или корона. Боюсь, для некоторых нет никакой разницы. – Я покачал головой и вновь уставился на траву под ногами.

– Что ж, удачи им в этом нелегком деле, – саркастически усмехнулась она.

Впрочем, смешного тут ничего не было. Лишний раз подтвердился еще один мой страх. И меня снова одолело любопытство, хотя я не сомневался, что она не скажет мне правды.

– А вы за что боретесь?

– Я здесь по ошибке.

– По ошибке?

Каким образом такое возможно? Если она подала заявку на участие и была выбрана, а потом по собственной воле приехала сюда…

– Ага. Что-то вроде. В общем, это долгая история, – сказала она, и я решил, что со временем непременно до всего дознаюсь. – Ну и вот… я здесь. Я ни на что не претендую. Мой план заключается в том, чтобы наслаждаться едой, пока вы не турнете меня отсюда.

Я не выдержал и расхохотался. Эта девушка была полной противоположностью всему, чего я ожидал. Она приехала сюда ради еды? И с нетерпением ждет, когда ее выгонят? К собственному удивлению, это начинало мне нравиться. Может быть, все в самом деле окажется просто и, как мама и говорила, я со временем сближусь с кандидатками, как сблизился с Дафной?

– Вы кто? – спросил я.

Если главным, что привлекало ее во всей затее, была еда, девушка не может быть выше Четверки.

– Прошу прощения? – озадаченно переспросила она.

Мне не хотелось ее обидеть, поэтому я назвал заведомо завышенную цифру.

– Двойка? Тройка?

– Пятерка.

Значит, она одна из тех самых Пятерок. Я понимал, что, если мы подружимся, отца это не обрадует, но, в конце концов, он ведь сам включил ее в число финалисток.

– Ну, тогда еда, наверное, может послужить хорошим стимулом остаться. – Я снова издал смешок и попытался выяснить, как зовут эту занятную особу. – Простите, здесь недостаточно света, не могу разобрать, что написано у вас на брошке.

Она легонько покачала головой. Я заметался, пытаясь решить, как лучше поступить, если она вдруг спросит, почему я не в курсе, как ее зовут: солгать и сказать, что у меня было слишком много дел и я просто не успел запомнить все имена, или сознаться в том, что оттягивал заочное знакомство с ними до самой последней минуты, потому что очень волновался.

И тут я осознал, что эта самая последняя минута только что прошла.

– Меня зовут Америка.

– Что ж, прекрасно, – засмеялся я.

Удивительно, как она вообще с таким именем оказалась в Отборе. Ее имя совпадало с названием древней страны, упрямой и полной недостатков, на обломках которой мы построили новое сильное государство. С другой стороны, возможно, именно для этого отец и включил ее в состав финалисток: чтобы показать, что мы относимся к прошлому без страха и тревоги, пусть даже повстанцы по глупости цепляются за него.

Это слово прозвучало в моих ушах музыкой.

– Америка, дорогая, я от всей души надеюсь, что вы найдете в этом загоне что-нибудь, что покажется вам заслуживающим борьбы. После всего произошедшего я просто представить не могу, что случится, если вы в самом деле решите вступить в битву.

Я соскользнул со скамьи, опустился на корточки рядом с ней и взял ее за руку. Она смотрела на наши пальцы, а не мне в глаза, и я был этому рад. Потому что в противном случае она увидела бы, насколько я поражен, получив возможность наконец-то по-настоящему ее разглядеть. В облаках на мгновение образовался разрыв, и на ее лицо упал лунный свет. Мало того что она готова была открыто бросить мне вызов и явно не боялась быть самой собой, она оказалась еще и ослепительной красавицей.

Пушистые ресницы обрамляли глаза, голубые, как лед, – удивительный контраст с пламенем волос. Гладкая кожа на щеках порозовела от плача, а губы, розовые и нежные, слегка приоткрылись, когда она разглядывала наши руки.

В груди возник незнакомый трепет, похожий на жар камина или тепло летнего полдня. Он не спешил исчезать, вытворяя странные штуки с моим пульсом.

Я мысленно выругал себя. Что за склонность терять голову от первой же девушки, к которой мне официально позволили испытывать какие-то чувства? Это было безрассудно и скоропалительно, и я усилием воли подавил этот зыбкий трепет. И все равно мне не хотелось отпускать ее. Кто знает, вдруг в конце концов она окажется именно той, кого я ищу. Эту Америку мне определенно придется завоевывать, а на это, вне всяких сомнений, понадобится время.

– Если вас это порадует, я сообщу прислуге, что вам разрешено посещать сад. Тогда вы сможете приходить сюда по ночам беспрепятственно. Правда, я предпочел бы, чтобы поблизости был кто-нибудь из охраны.

Не стоит пугать ее рассказами, как часто на дворец нападают. Если за ней будет присматривать кто-нибудь из гвардейцев, ей не грозит опасность.

– Мне ничего от вас не нужно. – Она выдернула свою руку и принялась разглядывать траву.

– Как вам будет угодно. – Ее слова меня огорчили. Почему она оттолкнула меня? А вдруг сердце этой девушки невозможно завоевать? – Вы скоро собираетесь возвращаться?

– Да, – прошептала она.

– Тогда оставлю вас наедине с вашими мыслями. У дверей вас будет ждать охранник.

Мне не хотелось подгонять ее, но мысль о том, что кто-нибудь из девушек, пусть даже эта, явно не питавшая ко мне никаких теплых чувств, может пострадать от неожиданного нападения, страшила.

– Спасибо вам, э-э… ваше высочество.

Я уловил в ее голосе какие-то беззащитные нотки и понял, что, видимо, дело не во мне. Должно быть, все то, что происходило с ней сейчас, оказалось для нее непосильной ношей. Разве можно винить ее в этом? Я решил сделать еще одну попытку, пусть даже и рисковал встретить новый отказ.

– Дорогая Америка, вы не окажете мне одну услугу?

Я снова взял ее за руку, и она со скептическим выражением посмотрела на меня. Казалось, будто она прикидывала, сколько в моих глазах искренности, и была исполнена решимости во что бы то ни стало это выяснить.

– Возможно.

Ее тон дал мне надежду, и я ухмыльнулся:

– Не рассказывайте об этом маленьком происшествии остальным. Официально я должен познакомиться со всеми только завтра и не хочу никого расстраивать. – Я негромко фыркнул и немедленно пожалел об этом. Иногда собственный смех казался мне кошмарным. – Хотя ваша отповедь и близко не напоминает романтическое свидание, верно?

Америка наконец-то весело улыбнулась.

– Да уж. – Она помолчала, потом глубоко вздохнула. – Буду нема как рыба!

– Благодарю вас. – Наверное, мне следовало удовольствоваться ее улыбкой и уйти прочь. Но что-то в моей душе – возможно, накрепко вбитая привычка всегда настаивать на своем и добиваться успеха – заставило меня сделать еще один шаг. Я поднес руку девушки к губам и поцеловал ее. – Доброй ночи.

И, прежде чем она успела возмутиться, а я выкинуть еще какую-нибудь глупость, я удалился.

Меня так и подмывало оглянуться и посмотреть на ее лицо, но удерживало опасение увидеть на нем отвращение. Если бы отец мог прочитать сейчас мои мысли, он едва ли был бы мной доволен. Не такого поведения он ждал от меня.

Дойдя до дверей, я обратился к гвардейцам:

– Ей нужно немного побыть в одиночестве. Но если она не вернется в течение получаса, мягко убедите ее пройти внутрь. – Я перевел взгляд с одного на другого, чтобы удостовериться, что оба уяснили приказ. – Кроме того, я рассчитываю, что этот маленький инцидент останется между нами. Понятно?

Гвардейцы кивнули, и я направился к главной лестнице. Краем уха я уловил, как один из них озадаченным шепотом поинтересовался у другого:

– А что такое «инцидент»?

Я закатил глаза и зашагал дальше. Поднявшись на третий этаж, я практически бегом бросился в свою комнату. В ней есть балкон, выходящий в сад. Я не собирался маячить на нем, чтобы она не заметила, как я за ней наблюдаю, а осторожно пристроился у окна, чуть отведя гардины.

Девушка просидела на земле еще минут десять, явно успокаиваясь. Потом утерла лицо, одернула ночную рубашку и двинулась ко входу во дворец. Я хотел выйти в коридор второго этажа, чтобы как бы невзначай столкнуться с ней снова, но удержался. Она была расстроена и, вероятно, немного не в себе. Если я не хочу все испортить, придется подождать до утра.

До утра… когда она предстанет передо мной вместе с еще тридцатью четырьмя претендентками. Какой же я был идиот, что так долго тянул! Я кинулся к письменному столу и стал просматривать пачку досье, разглядывая фотографии. Не знаю, кому в голову пришла идея надписать имена на оборотной стороне, но толку от этого не было решительно никакого. Я взял карандаш и принялся переписывать имена на лицевую сторону. Ханна, Анна… Как тут не запутаться? Дженна, Джанель, Камилла… Они что, смеются? Это катастрофа. Нужно выучить хотя бы нескольких. С остальными придется полагаться на именные брошки, пока всех не запомню.

Я справлюсь. У меня все получится. Другого выхода нет. Мне необходимо наконец доказать, что я способен вести народ за собой, способен принимать решения. Как еще добиться, чтобы все увидели во мне своего короля?

Я решил сосредоточиться на самых впечатляющих кандидатках. Селеста… кажется, я слышал это имя. Один из советников упоминал, что она модель, и показывал ее фотографию в купальнике в каком-то глянцевом журнале. Из всех кандидаток она, пожалуй, была самой сексапильной, и я определенно не собирался считать это ее минусом. Лисса бросилась мне в глаза, но отнюдь не в положительном смысле. Если только она не окажется незаурядной личностью, у нее нет никаких шансов. Возможно, это поверхностный подход, но разве кто-нибудь бросит в меня камень за то, что мне хочется, чтобы моя избранница была привлекательной? Ага, а это Элиза. Судя по необычному миндалевидному разрезу глаз, это та самая, у которой имелись родные в Новой Азии. Про нее говорил отец. Дальнейшее участие в состязании она обеспечила себе уже одним этим.

Америка.

Я вгляделся в ее снимок. Она на нем прямо-таки светилась от счастья.

Что же заставило ее так улыбаться? Неужели я? Получается, чувства, которые она испытывала ко мне в тот день, угасли? Она не слишком-то обрадовалась сегодняшней встрече со мной. И все же… под конец она улыбнулась мне.

Завтра нужно будет начать все с чистого листа. Я и сам не очень понимал, чего ищу в моей избраннице, но при взгляде на эту фотографию внутри меня что-то отзывалось. Может, причина тому – сила ее духа или ее честность, может, нежная кожа с тыльной стороны ладони или запах ее духов… Но я вдруг отчетливо понял, что хочу ей понравиться.

И каким образом этого добиться?

Я приложил к груди синий галстук. Не то. Коричневый? Тоже не то. И что, я теперь каждый день обречен на такую мороку с выбором одежды?

Мне хотелось произвести хорошее первое впечатление на этих девушек – и хорошее второе впечатление на одну из них. И с чего-то я решил, что все зависит от правильного выбора галстука. У меня невольно вырвался вздох. Еще даже не знаком с этими дамами, но уже превратился в невменяемого.

Тогда я решил последовать маминому совету и быть самим собой, со всеми своими недостатками. Выбрав самый первый галстук, я закончил одеваться и пригладил волосы.

Выйдя из комнаты, я увидел на лестничной площадке родителей. Они вполголоса о чем-то переговаривались. Я уже собирался вернуться к себе, чтобы не мешать им, но мама приветственно помахала мне.

Когда я подошел, она одернула мне рукава, потом зашла сзади и расправила пиджак.

– Не забывай, – сказала она, – все девушки страшно нервничают, и твоя главная задача сейчас – сделать так, чтобы они чувствовали себя как дома.

– Веди себя как принц, – вмешался отец. – Помни, кто ты такой.

– И не спеши принимать решения. – Мама коснулась моего галстука. – Симпатичный.

– Но это не значит, что надо держать здесь тех, кто тебе точно не нравится. Чем скорее мы избавимся от балласта, тем будет лучше.

– Будь учтивым.

– Держись уверенно.

– Говори о чем угодно.

– Это не игра, – вздохнул отец. – Не забывай об этом.

Мама слегка отстранилась и посмотрела на меня:

– У тебя все прекрасно получится. – Она крепко меня обняла и опять отстранилась, чтобы заново привести в порядок мой костюм.

– Ладно, сын. Давай. – Отец жестом указал на лестницу.

– Мы будем ждать в обеденном зале.

У меня потемнело в глазах.

– Э-э… хорошо. Спасибо.

С минуту я постоял, приходя в себя. Я понимал, что родители пытались меня ободрить, однако при этом они умудрились начисто лишить меня спокойствия, которое мне с горем пополам удалось взрастить. Затем я напомнил себе, что собираюсь всего лишь пойти поздороваться с гостьями и что чаяния этих девушек ничуть не отличаются от моих.

А потом я вспомнил, что снова увижу Америку. По меньшей мере это будет забавно. С этой мыслью я сбежал по лестнице и двинулся в Главный зал. Собрался с духом и распахнул двери.

Там, под охраной гвардейцев, ждала стайка девушек. Засверкали вспышки камер, ловя их реакцию и мою одновременно. Я улыбнулся при виде полных надежды девичьих лиц; они были так неприкрыто счастливы оказаться здесь, что от одного этого мне стало спокойней.

– Ваше высочество.

Рядом в реверансе застыла Сильвия. Я и забыл, что она тоже здесь, чтобы преподать конкурсанткам основы дворцового этикета, как в детстве преподавала их мне.

– Сильвия, привет. Если ты не против, я хотел бы представиться нашим гостьям.

– Разумеется, – отозвалась она, снова делая книксен.

Временами она была чересчур склонна к театральным эффектам.

Я обвел взглядом лица, пытаясь отыскать знакомые огненные волосы. Это, наверное, удалось бы мне быстрее, не отвлекай меня блеск драгоценностей, украшавших практически каждое запястье, ухо и шею. В конце концов я все-таки заметил ее в одном из задних рядов. Выражение, с которым она на меня смотрела, разительно отличалось от всех остальных. Я улыбнулся, но вместо ответной улыбки на ее лице отразилось замешательство.

– Дамы, если не возражаете, – начал я, – то я буду вызывать вас по одной. Уверен, вам, как и мне, не терпится поскорее сесть за стол. Так что надолго не задержу. Прошу простить, если я не с первого раза запомню, как кого зовут; все-таки вас немало.

Кое-кто из девушек захихикал, и я с радостью понял, что помню в лицо больше из них, чем ожидал. Я направился к той, что сидела в ближайшем углу, и предложил ей руку. Она с готовностью ее приняла, и мы удалились к диванчикам, которые поставили специально для этой цели.

К сожалению, в жизни Лисса оказалась ничуть не более привлекательной, чем на фотографии. И тем не менее я решил дать ей шанс, так что мы все-таки пообщались.

– Лисса, доброе утро.

– Доброе утро, ваше высочество.

Она так широко улыбнулась, что я испугался, что у нее заболят щеки.

– Как вам дворец?

– Он изумительно прекрасный. Никогда в жизни не видела ничего прекраснее. Здесь так прекрасно. Ох, я, кажется, это уже говорила, да?

Вместо ответа, я улыбнулся:

– Все в порядке. Я рад, что вам здесь нравится. Чем вы занимались дома?

– В моей семье все скульпторы. Я Пятерка. У вас здесь собраны настоящие шедевры. Изумительно прекрасные.

Я пытался изображать интерес, хотя она совершенно меня не зацепила. Но мне неудобно было без причины обходить ее вниманием.

– Благодарю вас. Э-э… Сколько у вас братьев и сестер?

Через пару минут разговора, на протяжении которых она произнесла слово «прекрасный» и «прекрасно» никак не меньше двенадцати раз, я был уверен, что ничего больше не желаю знать об этой особе.

Пора переходить к следующей девушке, но держать здесь эту бедняжку, заранее зная, что у нас с ней нет никаких шансов, казалось слишком жестоким. Я решил, что начну отсеивать лишних прямо здесь и сейчас. Так будет гуманней по отношению к ним. А возможно, это произведет впечатление на отца. Ведь он же хотел, чтобы я наконец сделал в жизни какой-то серьезный выбор.

– Лисса, большое спасибо, что уделили мне время. Вы не будете возражать, если я попрошу вас задержаться на пару слов после того, как закончу со всеми остальными?

Она зарделась:

– Конечно.

Мы поднялись с дивана. Я чувствовал себя ужасно, понимая, что она вообразила, будто за этой просьбой кроется вовсе не то, что ожидало ее на самом деле.

– Будьте так добры, попросите подойти сюда следующую.

Она кивнула и, сделав книксен, вернулась к своей соседке, в которой я немедленно узнал Селесту Ньюсом. Редкий человек способен был забыть такое лицо.

– Леди Селеста, доброе утро.

– Доброе утро, ваше высочество, – сделав книксен, отозвалась она медоточивым голосом.

В тот же миг я понял, что среди конкурсанток есть девушки, вполне способные завладеть моими мыслями. Похоже, зря я беспокоился, что не смогу полюбить ни одну из них. На самом деле беспокоиться стоило о том, что мне понравятся все сразу и я до конца жизни не смогу определиться с выбором.

Я сделал ей знак сесть напротив:

– Насколько я понимаю, вы модель.

– Совершенно верно, – бойко ответила она, обрадовавшись, что я о ней знаю. – В основном снимаюсь в рекламе одежды. Мне сказали, что у меня подходящая для этого фигура.

Разумеется, услышав эти слова, я не мог не посмотреть на упомянутую фигуру, которая оказалась поистине умопомрачительной.

– Вам нравится ваша работа?

– О да. Поразительно, как фотография способна запечатлеть ускользающее мгновение.

Я просиял:

– Именно. Не знаю, осведомлены ли вы об этом, но я сам очень увлекаюсь фотографией.

– В самом деле? Тогда мы должны как-нибудь устроить фотосессию.

– Это было бы замечательно.

Уф! Дела у меня шли куда лучше, чем я рассчитывал. За десять минут я выявил кандидатуру на отсев и нашел человека со схожими интересами.

С Селестой я мог бы легко проболтать целый час, но если мы все-таки собирались в конце концов позавтракать, нужно было поторапливаться.

– Прошу прощения, моя дорогая, но я должен сегодня познакомиться со всеми девушками, – извинился я.

– Разумеется. – Она поднялась. – Мне не терпится продолжить наш разговор. Надеюсь, в самое ближайшее время это случится.

С этими словами она одарила меня таким взглядом… Не знаю даже, как это описать. Меня бросило в краску, и я склонил голову, чтобы скрыть пылающие щеки. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы сосредоточиться на следующей девушке.

За ней последовали Бариель, Эммика, Тайни и еще полдюжины девушек. Большинство из них были очень милые и держались чинно. Но я-то надеялся на что-то существенно большее.

Нечто по-настоящему интересное произошло лишь пять девушек спустя. Я поднялся навстречу стройной брюнетке, и та протянула мне руку для рукопожатия.

– Привет, я Крисс.

Я воззрился на ее ладонь и уже собирался пожать ее, как она отдернула руку.

– Тьфу ты! Я ведь помнила, что нужно сделать книксен!

Девушка поспешно присела, качая головой.

Я рассмеялся.

– Чувствую себя такой дурой. Надо же так напортачить с самого начала.

Однако же она сопроводила свои слова улыбкой, и это было даже очаровательно.

– Не волнуйтесь, дорогая. – Я кивнул на диванчик. – Случалось и похуже.

– Правда?! – прошептала она взволнованно.

– В подробности вдаваться не стану, но да. И вы, по крайней мере, попытались соблюсти правила вежливости.

Она сделала большие глаза и покосилась на остальных участниц, гадая, которая из них позволила себе быть со мной неучтивой. Я порадовался, что у меня хватило ума держать язык за зубами, учитывая, что только вчера вечером кое-кто назвал меня пустоголовым, а также, что это маленькое происшествие осталось тайной.

– Ну, Крисс, расскажите о своей семье, – начал я.

Она пожала плечами:

– Семья как семья. Я живу с мамой и папой, они оба преподаватели. Думаю, у меня тоже есть склонность к преподаванию, хотя время от времени я балуюсь сочинительством. Я единственный ребенок в семье и только сейчас наконец с этим смирилась. Много лет я просила у родителей братика или сестричку, но они так и не согласились.

Я улыбнулся. Быть единственным ребенком нелегко.

– Уверен, они просто хотели, чтобы вся их любовь безраздельно досталась вам одной.

Она хихикнула:

– Это ваши родители так говорили вам?

Я замер. Ни одна из девушек до сих пор не спросила обо мне самом.

– Хм, не совсем так. Но я понимаю ваши чувства, – уклонился я от ответа и собирался перейти к заранее заготовленным вопросам, но она меня опередила:

– Как вы себя сегодня чувствуете?

– Все в порядке. Но конечно, все это очень выматывает, – бухнул я в приступе откровенности.

– Ну, вам хотя бы не пришлось надевать платье, – заметила она.

– А представляете, какой фурор бы я произвел, если бы пришлось?

У нее вырвался смешок, и я присоединился к ней. Я мысленно сравнил Крисс с Селестой и подумал, что они – абсолютные противоположности друг другу. В этой девушке было что-то очень чистое. За время беседы я так и не смог составить о ней полное впечатление, поскольку она настойчиво переводила разговор на меня. Одно стало ясно: она очень хорошая, в лучшем смысле этого слова.

До Америки дело дошло только через час. К этому моменту я успел познакомиться с тремя яркими личностями, включая Селесту и Крисс – последняя просто обречена стать народной любимицей. Однако девушка, что шла прямо перед Америкой, Эшли, оказалась настолько неподходящей кандидатурой, что начисто изгнала из моей головы все мысли о Крисс и Селесте.

Когда Америка поднялась со своего места и направилась ко мне, я был не в состоянии думать больше ни о ком другом. В ее глазах прыгали бесенята. Я вспомнил ее вчерашнее поведение и подумал, что она просто ходячий дух противоречия.

– Америка, я не ошибся? – пошутил я, когда девушка приблизилась.

– Нет, не ошиблись. А я, кажется, уже слышала ваше имя, но не будете ли вы так добры еще раз его мне напомнить?

Я рассмеялся и пригласил ее присесть. Когда она опустилась на диванчик, я склонился к ней и прошептал:

– Вы крепко спали, моя дорогая?

Ее взгляд сказал мне, что я играю с огнем, но губы дрогнули в улыбке.

– Я по-прежнему вам не дорогая. Но да. После того как успокоилась, спала очень хорошо. Служанкам пришлось вытаскивать меня из постели, так уютно там было.

Последние слова она произнесла таким тоном, будто доверила мне какой-то секрет.

– Я рад, что вы освоились, моя… – ох нет, придется мне в общении с ней отказаться от этой привычки, – Америка.

Она явно была признательна мне за это усилие над собой.

– Благодарю вас.

Улыбка сошла с ее лица, Америка о чем-то задумалась и принялась с отсутствующим видом покусывать нижнюю губу, подбирая слова.

– Мне очень жаль. Вчера я некрасиво вела себя, – произнесла она наконец. – Размышляя перед сном о случившемся, поняла, что, хотя вся эта ситуация для меня некомфортна, не следовало накидываться на вас. Вы не виноваты в том, что я оказалась в этом замешана, да и сам Отбор не ваша идея. – (Ну хоть кто-то это заметил.) – И потом, когда мне было так плохо, вы проявили доброту, а я вела себя ужасно. – Она покачала головой, и сердце у меня забилось быстрее. – Вы могли с полным правом вышвырнуть меня из дворца еще вчера ночью, но не сделали этого, – заключила она. – Спасибо вам.

Ее слова меня тронули, поскольку я уже понял, что в чем в чем, а в неискренности ее упрекнуть нельзя. Эта мысль плавно подводила к вопросу, не коснуться которого было невозможно, если нашим отношениям суждено развиваться дальше. Я подался вперед, поставив локти на колени. Это был переход на более неформальный и личный уровень, нежели тот, на котором я сегодня общался со всеми остальными.

– Америка, до сих пор вы были очень откровенны. Это качество вызывает у меня глубочайшее восхищение, и я, с вашего позволения, хотел бы кое о чем вас спросить. – (Она настороженно кивнула.) – Вы говорите, что оказались здесь по ошибке, поэтому полагаю, что вы не желаете участвовать в Отборе. Существует ли какая-то надежда на то, что вы испытываете ко мне какое-то подобие… романтических чувств?

Она принялась теребить оборки на платье. Пока я сидел, дожидаясь ответа и убеждая себя, что это все только потому, что ей не хочется демонстрировать слишком горячую заинтересованность, прошел, казалось, целый час.

– Ваше высочество, вы очень добры. – (Ура!) – Привлекательны. – (Ура!) – И заботливы. – (Уррра!)

Я до ушей расплылся в идиотской улыбке. Это воистину здорово, что после вчерашнего вечера она умудрилась увидеть во мне какие-то положительные качества.

– Но в силу веских причин, полагаю, это маловероятно, – закончила она еле слышно.

Впервые за все время я мысленно поблагодарил отца за выучку, которая позволила не выдать своих чувств. И даже мой голос, когда я задал следующий вопрос, прозвучал спокойно:

– Не будете ли вы так добры пояснить?

Она снова замялась.

– Боюсь… боюсь, что мое сердце принадлежит другому.

И тут у нее покатились слезы.

– Ох, пожалуйста, только не плачьте! – взмолился я вполголоса. – Понятия не имею, как обращаться с рыдающими женщинами!

Засмеявшись сквозь слезы, она промокнула уголки глаз. Мне радостно было видеть ее такой – искренней и непосредственной. Ну разумеется, у нее не могло никого не остаться дома. Она была такая настоящая, что ее не мог не разглядеть какой-нибудь очень умный и расторопный молодой человек. Мне оставалось только гадать, каким образом она здесь очутилась, хотя, откровенно говоря, это было не мое дело.

И пусть она и не принадлежит мне – я жажду видеть ее улыбку.

– Хотите, я сегодня же отпущу вас к вашему возлюбленному?

Она ответила мне усмешкой, которая больше походила на гримасу.

– В том-то и дело… Я не хочу возвращаться домой.

– Правда?

Я отклонился назад, провел рукой по волосам, и она снова рассмеялась.

Если ей не нужен ни я, ни он, какого тогда черта ей вообще нужно?

– Могу я быть с вами совершенно честной?

Это всегда пожалуйста. Я кивнул.

– Я должна остаться. Это важно для моей семьи. Если вы разрешите мне пробыть здесь всего неделю, для них это уже будет благословением.

Значит, хотя заполучить корону она не стремилась, я все-таки обладал чем-то желанным для нее.

– Вы хотите сказать, вам нужны деньги?

– Да. – (По крайней мере, у нее хватило порядочности выглядеть пристыженной.) – И потом… есть… люди, – она с многозначительным выражением посмотрела на меня, – которых мне невыносимо сейчас видеть.

Картинка в моей голове сложилась. Они больше не вместе. Но она все еще к нему неравнодушна, хотя и не принадлежит ему. Я кивнул, понимая ее затруднительное положение. Появись у меня возможность на недельку сбежать от гнета своих обязательств, я бы с радостью за нее ухватился.

– Если бы вы позволили мне задержаться еще ненадолго, мы могли бы заключить сделку.

А вот это уже интересно.

– Сделку?

Что она вообще может мне предложить?

Америка закусила губу:

– Если вы позволите мне продолжить участие… – У нее вырвался вздох. – В общем, сами подумайте. Вы принц. И вы целыми днями заняты. Управляете страной и все такое, а еще нужно найти время, чтобы выбрать из тридцати пяти, ну ладно, из тридцати четырех девушек единственную и неповторимую. Не слишком ли это, как вам кажется?

Хотя все это было высказано шутливым тоном, правда заключалась в том, что она попала не в бровь, а в глаз, ухватив самую суть моих страхов. Я кивнул, соглашаясь с ее словами.

– Не лучше ли, если у вас будет кто-то внутри вражеского лагеря? Кто-то, кто окажет помощь? Ну друг, понимаете?

– Друг?

– Ну да. Позвольте мне побыть здесь, и я буду поддерживать вас. Я стану вашим союзником. Вам не нужно ухаживать за мной, вы ведь уже знаете, что я не испытываю к вам никаких чувств. Но вы сможете в любой момент поговорить со мной, и я постараюсь вам помочь. Вчера ночью вы сказали, что ищете девушку, способную разделить с вами радости и заботы. Что ж, пока вы не нашли ее, я могу временно исполнять ее роль. Если хотите.

«Если хотите»… То, чего я хотел, похоже, было невозможно, но я мог, по крайней мере, помочь этой девушке. И может быть, насладиться ее обществом подольше. Отец, разумеется, пришел бы в ярость, узнай он, что я использую одну из кандидаток с такой целью… что в моих глазах сделало эту идею намного более привлекательной.

– Я познакомился почти со всеми девушками в этом зале, и ни одна из них не подходит на роль друга лучше, чем вы. Буду рад, если вы останетесь.

Она на глазах расслабилась. Я знал, что бессмысленно стараться завоевать ее чувства, но не мог не попробовать.

– Как думаете, я смогу вас все-таки называть «моя дорогая»? – поинтересовался я шутливо.

– Ну уж нет, – прошептала она в ответ.

Вряд ли намеренно, но это прозвучало как вызов.

– Пожалуй, я попытаюсь. Отступать не в моем характере.

Америка поморщилась, будто от раздражения.

– Их всех вы тоже так называли? – кивнула она в сторону остальных.

– Да. И им, судя по всему, это нравилось, – с притворным самодовольством бросил я.

В ее глазах, когда она ответила, по-прежнему читался вызов.

– Именно потому это и не нравится мне.

Америка поднялась, давая понять, что разговор окончен, и я против воли снова восхитился ею. Ни одна другая девушка не рвалась раньше времени закончить общение. Я коротко ей кивнул, и она ответила довольно неловким книксеном, а затем вернулась на место.

Я улыбнулся про себя, сравнивая Америку с другими участницами. Хорошенькая, хотя и слегка угловатая. Обладает необычной красотой, и я видел, что сама она не отдает себе в этом отчета. В ее внешности ничего… аристократического, хотя, пожалуй, в ее гордости есть определенное величие. И разумеется, я ни в малейшей степени ее не интересовал. И все равно я не мог отделаться от желания попробовать добиться ее.

Так Отбор впервые сыграл мне на руку: она здесь, и у меня, по крайней мере, был шанс.

– Если я попросил вас задержаться, пожалуйста, останьтесь на своих местах. Остальные могут проследовать за Сильвией в столовую. Я присоединюсь к вам в самое ближайшее время.

Девушки принялись коситься друг на друга, одни с недоумением, иные с выражением превосходства на лице. Я был уверен, что сделал правильный выбор, и теперь настала пора отчислить лишних. Мне казалось, это будет несложно, ведь мы были едва знакомы. За что им цепляться?

Все, кроме восьми девушек, вышли. Оставшиеся стояли передо мной, улыбаясь.

Я посмотрел на них и неожиданно пожалел, что ничего не сказал им, прежде чем выстроить перед собой.

– Спасибо, что задержались, – начал я и принялся расхаживать перед ними туда-сюда. – Я… э-э… хотел бы поблагодарить вас за… за то, что приехали во дворец и дали мне возможность познакомиться с вами.

Почти все захихикали или потупились. Кларисса перекинула через плечо волосы.

– Как ни жаль, полагаю, у нас с вами ничего не получится. Э-э… можете быть свободны.

Последняя фраза прозвучала скорее как вопрос, нежели как утверждение, и я порадовался, что меня сейчас не слышит отец.

Одна из девушек – кажется, Эшли – немедленно ударилась в слезы, и я напрягся.

– Это из-за того, что я выкрасила волосы? – предположила ее соседка.

– А?

– Это потому, что я Пятерка? – спросила Ханна.

– А что, вы Пятерка?

Кларисса бросилась ко мне и стиснула мою руку:

– Я исправлюсь, честное слово!

– Что?!

К моему облегчению, кто-то из гвардейцев оторвал ее от меня и вывел из зала. Я проводил девушку взглядом, совершенно огорошенный этим излиянием чувств. Я думал, они научены вести себя, как подобает леди. Что с ними такое?

– Но почему? – спросила одна из девушек так кротко, что этот простой вопрос причинил мне физическую боль.

Повторялась история с Дафной.

Я не уловил, кто именно это был, но обернулся и увидел на лицах всех восьмерых одинаково подавленное выражение, как будто их постигло полное крушение надежд. Но мы ведь познакомились двадцать минут назад. Как такое возможно?

– Мне очень жаль. – На душе было препогано. – Я ничего не почувствовал.

Вперед выступила Миа. По ее лицу едва ли можно было сказать, что она с трудом удерживается от слез, и в глубине души я восхитился ее самообладанием.

– А наши чувства? Неужели они совсем ничего не значат?

Она склонила голову набок, требовательно глядя на меня своими карими глазами.

– Ну конечно значат…

Может, лучше уступить? Ведь я не обязан никого исключать в первый же день. Но как будут развиваться эти отношения? Я принимаю решение, она говорит, что это было слишком скоропалительно, и я иду на попятный?

Нет. Я сделал выбор и должен идти до конца.

– Простите, что причинил вам боль, но не так-то легко выбрать из тридцати пяти талантливых, очаровательных, прекрасных девушек одну-единственную, которой предстоит стать моей женой, – честно признался я. – У меня нет другого выхода, кроме как прислушиваться к своему сердцу. И не только ради моего счастья, но и ради вашего тоже. Надеюсь, наше краткое знакомство не помешает нам расстаться друзьями.

Миа, на которую моя речь явно не произвела особого впечатления, бросила на меня холодный взгляд и прошествовала к двери. Практически все остальные девушки последовали за ней; похоже, они страшно обижены.

Эшли, которая, казалось, расстроилась сильнее всех, подошла ко мне и молча обняла. Я неловко обхватил ее руками, поскольку она прижала мои локти к бокам.

– В голове не укладывается, что все так быстро закончилось. Я ведь считала, что у меня есть шанс.

Ее монотонный голос звучал так, будто она разговаривала сама с собой.

– Мне очень жаль, – повторил я.

Она отступила назад, утерла глаза и, мгновенно овладев собой, сделала весьма грациозный книксен.

– Удачи вам, ваше высочество.

И, высоко подняв голову, двинулась прочь.

– Эшли, – окликнул ее я за миг до того, как она переступила порог.

Девушка с надеждой оглянулась.

Нет, так нельзя. Я должен проявить твердость.

– И вам тоже удачи.

Она улыбнулась и скрылась за дверью.

Немного помолчав, я посмотрел на гвардейцев.

– Можете идти, – произнес я.

Сейчас мне отчаянно требовалось побыть в одиночестве. Я подошел к диванчику, на котором беседовал с девушками, и обхватил голову руками.

Ты так или иначе сможешь жениться только на одной. Так было нужно. Может, твое решение и показалось скоропалительным, но это не так. Оно было принято осознанно. Тебе сейчас необходимо действовать осмысленно.

И все равно я не мог не терзаться сомнениями. Эшли под конец повела себя очень достойно. Неужели ошибка уже допущена? Но я не чувствовал ровным счетом ничего, когда она сидела напротив, у меня нигде даже не екнуло.

Я глубоко вдохнул и поднялся с дивана. Что сделано – то сделано. Пора двигаться дальше. Сейчас моя задача – двадцать семь оставшихся девушек, на которых нужно сосредоточиться.

Нацепив на лицо улыбку, я прошел по широкому коридору в столовую, где все уже ели. При моем появлении некоторые отодвинулись от стола.

– Прошу вас, дамы, не вставайте. Ешьте спокойно.

Ничего не случилось. Все идет как надо.

Я поцеловал маму в щеку и хлопнул отца по спине, прежде чем усесться за стол. Нужно было поддерживать образ дружной семьи, которого ждала публика.

– Что, ваше высочество, кто-то уже отправился домой? – поинтересовался Джастин, наливая мне кофе.

– Знаешь, я как-то читал книгу про народ, у которого была принята полигамия. Это когда у мужчины несколько жен. Ужас. Мне только что пришлось очутиться один на один с восемью очень расстроенными женщинами, и я не представляю, как кто-то может согласиться на такое добровольно.

Эти слова были произнесены несерьезным тоном, но чувства, которые за ними стояли, – вполне реальны.

Джастин рассмеялся:

– К счастью, вам нужно выбрать себе всего одну, сир.

– Да уж.

Я пил кофе – сегодня он был без молока – и думал о словах Джастина.

Да, мне нужно выбрать всего одну. Вот только каким образом?

– Сколько ты отправил домой? – поинтересовался отец, оторвавшись от еды.

– Восемь.

– Хорошее начало, – кивнул он.

И на том спасибо.

Я выдохнул, пытаясь придумать какой-то план. Мне необходимо познакомиться с каждой из претенденток по отдельности. Обведя взглядом зал, я сглотнул. Сколько же времени и сил нужно было убить на то, чтобы сблизиться с двадцатью семью девушками?

Некоторые перехватывали мой взгляд и улыбались, когда мои глаза останавливались на них. Сколько же здесь собралось красавиц! И, судя по всему, многим из этих девушек уже доводилось бывать на свиданиях, что, как ни глупо, меня пугало.

И тут мой взгляд упал на Америку, которая сидела с полным ртом клубничного пирожного, и выражение лица у нее было такое блаженное, как будто она очутилась в раю. Я подавил смех, и внезапно у меня созрел план.

– Леди Америка? – вежливо обратился я, по-прежнему изо всех сил стараясь не хихикать, когда она прекратила жевать и с круглыми глазами обернулась ко мне.

Девушка прикрыла рот ладонью и поспешно сглотнула.

– Да, ваше высочество?

– Ну и как вам еда?

Интересно, она вспомнила вчерашнее признание, что осталась здесь главным образом ради еды? Эта шутка, произнесенная в присутствии всех, но понятная лишь нам двоим, странным образом подняла настроение.

Мне показалось, что в ее глазах блеснули озорные искорки.

– Ваше высочество, она великолепна. Это клубничное пирожное… Знаете, у меня есть сестра, которая просто сама не своя до сладкого. Так вот, думаю, она расплакалась бы, если бы попробовала его. Оно волшебное.

Я отправил в рот какой-то кусок, чтобы выгадать время и собраться с мыслями.

– Вы в самом деле полагаете, что она расплакалась бы?

На очаровательном личике Америки отразились размышления.

– Да, я и вправду так думаю. Она очень непосредственна в выражении своих эмоций.

– И готовы биться на это об заклад? – уточнил я.

– Если бы у меня были деньги, я бы на это поставила.

Отлично.

– Ну, может, вы поставите на кон что-нибудь другое, раз уж вы так ловко умеете заключать сделки?

Отец покосился на меня. Эта шутка была далеко не так хорошо завуалирована.

– Ну и чего же вы хотите? – поинтересовалась она.

Я хотел назначить первое в своей жизни свидание. Провести вечер с кем-то, на кого не нужно было пытаться произвести впечатление, потому что она сама сказала, что это невозможно. Найти способ провернуть все это так, чтобы остальные девушки меня не возненавидели.

Но я улыбнулся:

– А вы сами чего хотите?

Она задумалась. Честное слово, Америка могла бы потребовать что угодно. Я был готов подкупить ее, если дело того требовало.

– Если она расплачется, – нерешительно начала она, – хочу целую неделю ходить в брюках.

Я сжал губы, а по залу пробежали смешки. Даже отец, казалось, забавлялся, ну или делал вид, что забавляется. Но больше всего мне понравилось, что, несмотря на то что ее просьба была встречена всеобщим смехом, Америка не втянула голову в плечи, не покраснела и не попыталась попросить чего-нибудь другого. Она хотела того, чего хотела.

Это было очаровательно.

– Идет. А если она не расплачется, вы прогуляетесь со мной по саду завтра после обеда.

По залу прошел легкий шум. У отца мой выбор вызвал лишь вздох. Наверное, он изучил кандидаток куда лучше, чем я. Она явно не принадлежала к числу его фавориток. Похоже, он вообще ее всерьез не рассматривал.

Америка немного поразмыслила и кивнула:

– Сделка получается не вполне равноценная, сир, но я согласна.

– Джастин! Ступай собери коробку с клубничными пирожными и отправь ее родным этой девушки. Пусть кто-нибудь подождет, пока ее сестра не попробует их, и сообщит нам, расплачется она или нет. Мне в высшей степени любопытно это узнать. – (Джастин коротко кивнул и, ухмыльнувшись, отправился исполнять распоряжение.) – Напишите записку, которую доставят вашей семье вместе с посылкой, и сообщите им, что у вас все благополучно. Собственно, то же самое относится ко всем. После завтрака составьте письма родным, и мы позаботимся о том, чтобы они сегодня же их получили.

Девушки – мои девушки – радостно заулыбались. За утро я познакомился с каждой из них, запомнил большинство по именам, нескольких отправил домой и назначил первое в своей жизни свидание. Голова у меня шла кругом, но, пожалуй, это вполне можно было считать успехом.

– Ваше высочество, прошу прощения, что заставили вас так долго ждать. Пришлось съездить в магазин, – сказал Сеймур, выкатывая передвижную стойку с развешенными на ней брюками.

– Ничего страшного, – отозвался я, сдвигая в сторону бумаги. Я решил, что остаток дня поработаю у себя в комнате. – Ну как, нашли что-нибудь?

– Есть на выбор несколько вариантов, сир. Уверен, вы отыщете среди них подходящий вашей даме.

Я в полной растерянности уставился на одежду:

– И какие брюки носят женщины?

Сеймур с улыбкой покачал головой:

– Не переживайте, ваше высочество, мы решим этот вопрос. Вот эти белые имеют более женственный крой и будут хорошо смотреться с любыми топами, которые сошьют ей служанки. То же самое относится и к этой паре.

Он продемонстрировал мне несколько вариантов, и я попытался сообразить, какие из них лучше и как она будет в них выглядеть.

– Сеймур, возможно, это не имеет никакого значения, но она Пятерка. Думаешь, девушка будет себя уютно в этом чувствовать?

Он взглянул на стойку:

– Если она здесь, сир, то определенно стремится к роскоши.

– Но если бы она стремилась к роскоши, разве стала бы просить брюки? – возразил я.

Сеймур кивнул:

– Джинсы. – Он снял со штанги пару из джинсовой ткани. Я никогда в жизни не носил джинсов, и эти тоже не показались мне слишком симпатичными. – Думаю, вот то, что ей нужно.

Я снова оглядел возможные варианты:

– Пожалуй, но положи к ним еще и ту, самую первую пару. И наверное, еще одни на всякий случай. Считаешь, они придутся ей впору?

Сеймур улыбнулся:

– Я распоряжусь, чтобы к вечеру все три пары подогнали по ее меркам. Значит, юная леди выиграла, да?

Я пожал плечами:

– Пока нет, но я надеюсь, что, если выиграет и я дам ей больше, чем она рассчитывала, свидание все равно состоится.

– А она, похоже, действительно вам нравится, – заметил слуга, выкатывая стойку обратно в коридор.

Я ничего не ответил, но, когда дверь за ним закрылась, задумался. Было в ней что-то притягательное. Даже то, как она демонстрировала свою неприязнь, только еще больше раззадоривало меня. Я невольно улыбнулся.

– Ты уверен? – переспросил я.

– Абсолютно, – заверил меня курьер.

– Ни слезинки?

– Ни единой, – ухмыльнулся он.

Остановившись перед дверью в комнату Америки, я удивился, отчего так бьется сердце. Девушка совершенно недвусмысленно дала понять, что не питает ко мне никаких чувств. Именно поэтому я выбрал ее первой. С этим свиданием не должно было возникнуть проблем.

Я ожидал, что мне откроет прислуга, но, когда дверь распахнулась, на пороге с саркастической улыбкой стояла Америка.

– Можешь в целях конспирации взять меня под руку? – спросил я.

Америка со вздохом обвила мой локоть, и мы вышли в коридор.

Я ждал, что она начнет жаловаться, утверждать, что на самом деле она должна была победить, но Америка молчала. Расстроилась? Неужели ей настолько не хотелось никуда со мной идти?

– Мне жаль, что она не заплакала, – закинул я пробный шар.

– Вижу, как тебе жаль, – съязвила она, и я понял, что все в порядке.

Может, она и была чем-то расстроена, но шутки, похоже, превратились в наш тайный язык. Если мы найдем способ выбраться на эту уже знакомую территорию, все будет в порядке.

– Я никогда раньше ни на что не спорил. Мне понравилось выигрывать.

– Новичкам везет.

– Наверное, – согласился я. – В следующий раз попытаемся ее рассмешить.

Взгляд ее рассеянно скользил по стенам и потолку, и я понял, о чем она задумалась.

– Какая у тебя семья?

Америка состроила гримаску:

– В каком смысле?

– В самом прямом. Твоя семья, должно быть, очень отличается от моей.

Она росла с братьями и сестрами, в тесном домике… где плакали из-за пирожных. Я даже представить себе не мог жизнь ее семьи.

– Пожалуй. Мы, например, не надеваем к завтраку тиары.

Америка рассмеялась мелодичным смехом, так подходящим Пятерке.

– Приберегаете к ужину?

– Разумеется.

Я против воли фыркнул. Мне нравилось ее чувство юмора. Оно походило на мое собственное. Интересно, можно вырасти в двух разных мирах и оказаться родственными душами?

– Что еще тебе сказать? Я средняя из пятерых детей.

– Из пятерых? Ого!

Шумно у них, наверное, было.

– Ну да, – удивилась она моему изумлению. – У обычных людей, как правило, много детей. Я тоже завела бы целую кучу, если бы могла.

– Что, правда?

И еще одно совпадение, на этот раз очень личного характера.

Ее застенчивое «да» сказало мне, что для нее этот вопрос тоже очень личный. Почему-то неловко было обсуждать будущую семью с девушкой, с которой, по логике вещей, у меня должен быть шанс эту самую семью создать, но на самом деле этого шанса нет.

– Моя старшая сестра Кенна замужем за Четверкой, – продолжала Америка. – Она теперь работает на фабрике. Мама мечтает, чтобы я тоже вышла замуж как минимум за Четверку. – (Интересно, Единица-то чем ее не устраивает?) – Но тогда мне пришлось бы бросить пение, а я этого не хочу – слишком его люблю.

Кажется, все ясно. Этот ее бывший, очевидно, выдающийся Пятерка.

– Хотя я ведь теперь Тройка. Так странно об этом думать. Вероятно, я попытаюсь и дальше заниматься музыкой, если получится. Потом идет Кота. Он скульптор. В последнее время мы практически его не видим. Он пришел проводить меня, когда я уезжала сюда, но этим все и ограничилось.

В ее тоне проскользнуло что-то похожее на грусть или сожаление, но Америка быстро продолжила, и я не успел ничего спросить.

– Следующая я, – произнесла она, когда мы дошли до лестницы.

Я лучезарно улыбнулся:

– Америка Сингер, мой лучший друг.

Она шутливо закатила глаза, и в них отразился свет люстр.

– Все верно.

Ее слова бальзамом пролились на мою душу.

– Следом за мной идет Мэй. Это она подложила мне свинью и не заплакала. Нет, в самом деле, это форменное свинство с ее стороны. Как она могла не заплакать! Сестра тоже художница. Я ее обожаю. И самый последний – Джерад. Он совсем малыш, ему только семь. Он еще не определился, чем хочет заниматься – музыкой или рисованием. Больше всего он любит гонять мяч или наблюдать за жуками, что, конечно, очень увлекательно, но на жизнь этим не заработаешь. Так что мы пытаемся побудить его искать себя поактивнее. Ну вот, собственно, и все.

– А твои родители? – спросил я, пытаясь составить полное представление о ней.

– А твои родители? – парировала она.

– Моих родителей ты и так знаешь.

– Ничего подобного. Я знаю только тот образ, который они демонстрируют на публике. Какие они на самом деле?

Она умоляюще потянула меня за руку. Это было так по-детски, что я не удержался от улыбки.

И тем не менее вопрос застал меня врасплох. Что я могу рассказать о моих родителях? Боюсь, что мама чем-то больна. У нее постоянно болит голова и усталый вид. Не знаю, связано ли это как-то с условиями, в которых она росла, или началось уже позже. Она должна была родить по крайней мере еще одного ребенка, и я не знаю, имеет ли это какое-то отношение к ее здоровью или нет. А мой отец… Иногда он…

Мы вышли в сад, где уже поджидали камеры. Я мгновенно подобрался. Они точно сейчас были не нужны. Я не знал, как далеко мы зайдем в своих взаимных признаниях, и определенно не хотел, чтобы это случилось на глазах у всей страны. Кивком велев журналистам уходить, я взглянул на Америку и понял, что она снова от меня отдалилась.

– Все в порядке? Ты какая-то напряженная.

Она пожала плечами:

– Ну, кого-то смущают плачущие женщины, а кого-то прогулки с принцами.

Я ухмыльнулся:

– И что же во мне тебя смущает?

– Твой характер. Твои намерения. Я понятия не имею, чего ожидать от этой маленькой прогулки.

Неужели я кажусь такой загадочной персоной? Пожалуй, да. Я мастерски освоил искусство улыбок и полуправды. Но я определенно не хотел производить такое впечатление.

Я остановился и обернулся к ней:

– А-а. Думаю, ты уже поняла, что я не из тех, кто ходит вокруг да около. Сейчас я объясню тебе, чего именно хочу. «Я жажду кому-то довериться. По-настоящему кому-то довериться. И кажется, хочу, чтобы этим человеком стала ты, даже если ты и не останешься во дворце».

Я шагнул к ней, и в тот же миг меня согнула пополам адская боль. Я с криком попятился. Эти несколько шагов дались мне почти нечеловеческим усилием воли, но я не мог себе позволить скорчиться на земле, пусть даже это было единственным моим побуждением. Потом накатила тошнота, пришлось сражаться еще и с ней. Принцы не катаются по траве с приступом рвоты.

– За что?

Я не узнал собственный голос. Он вполне мог принадлежать пятилетней девочке, дымившей как паровоз с самого рождения.

– Тронешь меня хотя бы пальцем, будет еще хуже!

– Что?

– Я сказала, если ты…

– Да нет же, бешеная девчонка, я с первого раза отлично тебя расслышал. Я не понял, что ты хотела этим сказать?

У нее округлились глаза, и она застыла, зажимая рот рукой, как будто осознала, что совершила чудовищную ошибку. За спиной послышались торопливые шаги гвардейцев, и я вскинул руку, чтобы не подходили ближе, держась другой за пах.

Что я ей сделал? С чего она так вдруг…

Я сделал над собой еще одно усилие, потому что мне необходимо было это знать.

– Чего, по-твоему, я хотел?

Она опустила глаза.

– Америка, чего, по-твоему, я хотел? – потребовал я ответа.

Выражение ее лица сказало мне обо всем более чем красноречиво. Никогда еще я не чувствовал себя таким оскорбленным.

– Ты решила… Боже правый! Я джентльмен!

Я распрямился, хотя от боли из глаз летели искры, и двинулся прочь. Но на полпути обернулся:

– Зачем ты вообще предложила мне свою помощь, если так думаешь обо мне? – (Она ничего не ответила.) – Ужин тебе подадут в комнату. Я решу, что с тобой делать, завтра утром.

С этими словами я быстро, насколько это было возможно в моем положении, зашагал прочь. Мне хотелось поскорее очутиться от нее подальше, пока меня окончательно не одолели гнев и унижение. В ярости я хлопнул дверью своей комнаты.

В следующую же секунду постучался лакей:

– Я слышал, как вы вошли, ваше высочество. Принести вам что-нибудь?

– Льда, – выдавил я.

Он поспешил прочь, а я рухнул на постель, вне себя от бешенства, и, закрыв глаза, попытался переварить все произошедшее. Подумать только, а ведь всего за минуту до того я уже готов был открыться ей, впустить ее в свою душу.

А я-то думал, на этом первом свидании никаких сюрпризов ждать не приходится!

Я засопел. Лакей поставил поднос на прикроватный столик и быстро удалился.

С чего эта Пятерка вообразила, что может так вести себя со своим будущим королем? Будь у меня другой характер, ей не миновать сурового наказания.

Все, теперь она точно отправится домой. Черта с два я позволю ей после такого остаться во дворце!

Шли часы, а я по-прежнему не мог успокоиться, ломая голову, что я такого мог сказать или сделать. И каждый раз, прокручивая всю ситуацию заново, я вскипал от гнева. Ну и девица! С чего она решила, что может безнаказанно набрасываться на своего принца?

Я проиграл все это в голове никак не меньше сотни раз, но в конце концов раздражение сменилось чем-то вроде изумленного восхищения.

Или эта Америка вообще ничего не боится?

Не то чтобы я планировал проверять свою теорию, но мне было любопытно: многие ли девушки, попав в ситуацию, в которой они решили бы, что я хочу попользоваться ими, стали бы сопротивляться? Ради того, чтобы потом этим похвастаться, или из опасения, что отказ выйдет им боком.

Она же дала мне отпор мгновенно, даже не задумываясь о том, чем это для нее закончится. Несмотря на то что мои намерения были истолкованы ею абсолютно превратно, она постояла за себя. Это вызывало искреннее восхищение. Хотел бы я обладать такой силой духа. Может, если я с ней пообщаюсь подольше, то научусь этому.

Черт побери! Придется позволить ей остаться.

Гвардеец

– Леджер, просыпайся!

– У меня выходной, – буркнул я, натягивая на голову одеяло.

– Сегодня выходные отменяются. Вставай давай, сейчас все объясню.

Я вздохнул. Обычно служба была мне в радость. Строгий распорядок, дисциплина, чувство, что день прожит не зря, – я любил все это. Но нынче все по-другому.

Вчерашняя вечеринка по случаю Хеллоуина была моей последней надеждой. Когда мы с Америкой танцевали единственный танец и она объясняла, почему Максон держится с ней как чужой, я успел напомнить ей, кем мы были друг для друга… и почувствовал это вновь. Невидимые ниточки, связывавшие нас, никуда не делись. Быть может, Отбор ослабил притяжение, но оно по-прежнему существовало.

– Пообещай, что подождешь меня, – умолял ее я.

Она ничего не ответила, но я не терял надежды.

До тех пор, пока к ней не подошел он, источая обаяние, богатство и власть. И все. Я проиграл.

Не знаю, что нашептывал ей Максон во время танца, но, похоже, его слова развеяли все ее тревоги. Она льнула к нему, глядя в его глаза, как когда-то смотрела в мои. И так танец за танцем.

Так что, видимо, я слегка перебрал с выпивкой, пока следил за ними. И ваза в вестибюле разбилась, очевидно, потому, что я запустил ею в стену. И наверное, я глушил рвущиеся из груди рыдания, закусив подушку, чтобы меня не услышал Эйвери.

Эйвери решил, что Максон вчера вечером сделал ей предложение, и теперь нам всем предстояло присутствовать при официальном объявлении помолвки.

И как я это переживу? Как буду стоять там и охранять их? Он преподнесет ей кольцо, которое я никогда не мог бы себе позволить, и жизнь, которую я никогда не мог бы ей обеспечить… и я буду ненавидеть его за это до последнего вздоха.

Я уселся в постели, не глядя на Эйвери.

– Что случилось? – выдавил я, чувствуя, как с каждым слогом в голову точно вколачивают гвоздь.

– Плохо дело. Совсем худо.

Я наморщил лоб и покосился на сослуживца. Тот, сидя на койке, застегивал рубаху. Наши глаза встретились, и я прочитал в его взгляде тревогу.

– Да говори уже толком! Что случилось-то?

Если весь этот переполох из-за того, что не смогли раздобыть скатертей нужного оттенка, или еще из-за чего-нибудь в этом роде, я возвращаюсь обратно в постель.

Эйвери вздохнул:

– Знаешь Вудворка? Приветливый такой малый, вечно еще улыбается?

– Ну да. Мы с ним иногда вместе ходили в караул. Он славный парень.

Вудворк из Семерок, и мы с ним практически мгновенно сдружились на почве наших больших семейств и смерти отцов. Он был настоящий трудяга, и если кто-то и заслуживал нашей новой касты, то это он.

– А что? Что-то с ним?

Эйвери явно до сих пор еще не отошел.

– Ночью его застукали с одной из девушек из Элиты.

Я остолбенел:

– Что?! Как?

– Это все камеры. Репортеры снимали во дворце скрытыми камерами, и один из них услышал какой-то шум из чулана. Он открыл его и обнаружил там Вудворка с леди Марли.

– Да это же… – я едва не ляпнул «лучшая подруга Америки», но вовремя прикусил язык, – безумие.

– И не говори. – Эйвери подобрал с пола носки и продолжил одеваться. – А ведь с виду неглупый парень. Наверное, просто слишком много выпил.

Может, так оно и было, но я сильно сомневался, что это послужило причиной. Вудворк действительно не дурак. Благополучие семьи заботило его ничуть не меньше, чем меня – благополучие моей. Единственной причиной, по которой он мог пойти на такой риск, была та же, что толкала на риск и меня: по всей видимости, он без памяти любил Марли.

Я потер виски, пытаясь унять головную боль. Не время расклеиваться, когда происходят подобные вещи. И тут меня точно током ударило, когда я понял, чем это может грозить.

– Их… их теперь казнят? – спросил я вполголоса, как будто, произнесенные слишком громко, эти слова могли напомнить всем, что́ во дворце делали с изменниками.

Эйвери покачал головой, и сердце у меня забилось вновь.

– Их будут бить батогами. А остальных девушек из Элиты и их родных заставят смотреть. На площади перед дворцом уже установили эшафот, и мы все должны быть в полной готовности. Так что давай одевайся. – Он поднялся и двинулся к двери. – И выпей кофе для начала, – бросил он через плечо. – У тебя такой вид, словно это тебя будут прилюдно сечь.

Третий и четвертый этажи располагались достаточно высоко, чтобы оттуда открывался вид поверх массивных стен, защищавших дворец от внешнего мира. Я торопливо подошел к широкому окну на четвертом этаже. Внизу уже установили сиденья для королевской семьи и Элиты, а также эшафот для Марли с Вудворком. Похоже, та же самая мысль пришла в голову большинству гвардейцев и дворцовой челяди, и я кивнул двум ребятам из гвардии, которые тоже стояли у окна, и хмурому лакею в безупречно отутюженной ливрее. В ту самую минуту, когда ворота дворца распахнулись и оттуда высыпали девушки и их родные, встреченные громовыми овациями собравшейся толпы, к нам подбежали две служанки. Узнав Люси и Мэри, я потеснился, освобождая им место рядом.

– Энн тоже придет? – спросил я.

– Нет, – отозвалась Мэри. – Она сказала, нечего глазеть на что попало, когда еще столько дел не сделано.

Я кивнул. Это было очень в ее духе.

С тех пор как мне поручили по ночам стоять на часах перед комнатой Америки, я постоянно сталкивался с ее горничными. Я всегда старался не выходить за рамки профессионального общения, но с ними позволял себе пренебрегать некоторыми формальностями. Мне хотелось получше узнать людей, которые заботились о моей девочке. Казалось, я был перед ними в неоплатном долгу за все то, что они делали для нее.

Люси заламывала пальцы. Несмотря на то что во дворце пробыл всего ничего, я успел заметить, что в состоянии стресса ее беспокойство всегда проявлялось десятком навязчивых движений. В тренировочном лагере меня научили обращать внимание на нервозность в поведении людей, которые входят во дворец, и пристально наблюдать за ними. Разумеется, Люси не представляет никакой угрозы, и, видя девушку в таком смятении, я захотел защитить ее.

– Уверена, что выдержишь это? – прошептал я ей. – Зрелище будет не из приятных.

– Знаю. Но леди Марли очень мне нравится, – так же тихо ответила девушка. – Мне кажется, я должна при этом присутствовать.

– Она больше не леди, – заметил я; наверняка теперь ее место будет среди низших из низших.

Люси на мгновение задумалась.

– Та, что рискнула жизнью ради любимого, определенно заслуживает, чтобы ее называли леди.

– Великолепно сказано, – усмехнулся я.

Она оставила пальцы в покое, и на лице у нее промелькнула слабая улыбка.

Приветственные возгласы толпы сменились улюлюканьем при виде Марли и Вудворка. По усыпанной гравием дорожке они проковыляли к площадке, расчищенной перед воротами дворца. Охранники довольно грубо подталкивали их, и, судя по походке, Вудворка уже крепко избили.

Слов отсюда было не разобрать, но, похоже, толпе объявили об их преступлениях. Я не сводил глаз с Америки и ее родных. Мэй сидела, обхватив себя руками, как будто боялась рассыпаться. Мистер Сингер казался встревоженным, но держался хладнокровно. Мер выглядела озадаченной. Я пожалел, что не могу обнять ее и сказать, что все будет хорошо, не загремев на эшафот вслед за Вудворком.

Я вспомнил, как у меня на глазах за украденное яблоко пороли Джемми. Если бы я мог занять его место, то без колебаний сделал бы это. И в то же время я помнил, какое безграничное облегчение охватило меня при мысли о том, что мне самому повезло не попасться в те несколько раз, когда что-то воровал. Должно быть, нечто подобное чувствовала сейчас Америка: отчаяние, что Марли приходится проходить через это, и облегчение, что на ее месте не оказались мы с ней.

Когда на несчастных влюбленных обрушились первые удары, Мэри и Люси одновременно вздрогнули, хотя мы не слышали ничего, кроме рева толпы. Каждый новый удар следовал за предыдущим через промежуток, который давал беднягам ощутить боль, но не позволял привыкнуть к ней. И прежде чем сердце успевало зайтись от новой боли. Причинять страдание – настоящее искусство, и во дворце, похоже, достигли в нем непревзойденного мастерства.

Люси закрыла лицо руками и тихо заплакала, Мэри обняла ее, утешая.

Я готов был присоединиться к ней, когда мое внимание привлекли промелькнувшие рыжие волосы.

Что она творит? Она что, полезла драться с гвардейцем?

Меня разрывало между желанием броситься туда и заставить Америку сесть на место и желанием схватить ее за руку и утащить прочь. Мне хотелось поддержать ее и умолять остановиться. Сейчас было не место и не время привлекать к себе внимание.

На моих глазах Америка перескочила через ограждение. Подол ее платья развевался на ветру. Она приземлилась и развернулась, и тут до меня дошло, что Мер пытается вовсе не сбежать от разворачивающегося перед ней зрелища, а пробиться к лестнице, ведущей на эшафот, где была Марли.

Меня переполнили страх и гордость.

– О господи! – ахнула Мэри.

– Миледи, сядьте, пожалуйста! – взмолилась Люси, приникнув к оконному стеклу.

Америка мчалась вперед. С ноги у нее слетела туфля, но она упрямо отказывалась остановиться.

– Сядьте, леди Америка! – заорал один из стоявших рядом с нами гвардейцев.

Но она была уже у самой лестницы, ведущей на помост, и кровь в висках у меня пульсировала так яростно, что, казалось, голова вот-вот лопнет.

– Там же камеры! – закричал я через стекло.

Гвардеец наконец-то настиг ее и повалил наземь. Она забилась, по-прежнему отказываясь признавать поражение. Я взглянул на монаршее семейство; глаза всех троих были прикованы к рыжеволосой девушке, извивающейся на земле.

– Отправляйтесь в ее покои, – велел я Мэри и Люси. – Вы ей сейчас понадобитесь.

Девушки поспешили удалиться.

– Вы двое, – обратился я к гвардейцам. – Давайте вниз, посмотрите, не нужна ли там помощь. Никогда не знаешь, кто окажется свидетелем и кто как отреагирует.

Ребята бросились к лестнице на первый этаж. Мне отчаянно хотелось быть рядом с Америкой, без промедления отправиться в ее комнату. Но, учитывая обстоятельства, я понимал, что лучше потерпеть. Пусть пока побудет в обществе служанок.

Накануне вечером я просил Америку дождаться меня. Думал, что она может отправиться домой раньше. И теперь эта мысль вернулась. Едва ли король потерпит такое поведение.

Я стоял, пытаясь дышать, думать и сохранять рассудок, и каждую клеточку моего тела терзала боль.

– Потрясающе, – выдохнул лакей. – Неслыханная отвага.

Он отошел от окна и отправился по своим делам, а я остался гадать, кого он имел в виду: пару на помосте или девушку в испачканном платье. Пока я пытался переварить сцену, разыгравшуюся у меня на глазах, экзекуция подошла к концу. Королевская семья удалилась, толпа зрителей рассосалась. Вокруг помоста осталась лишь горстка гвардейцев, призванных унести два поникших тела, которые, казалось, тянулись друг к другу даже в бессознательном состоянии.

Мне вспомнилось, как прежде я целыми днями маялся, дожидаясь ночного часа, когда можно будет украдкой улизнуть в наш домик на дереве. Тогда казалось, стрелки часов не то что прилипли к циферблату, а ползут в обратную сторону. Но сейчас все было в тысячу раз хуже. Я знал, что все плохо. Что я нужен ей. Знал – и не мог быть рядом.

Мне удалось обменяться дежурствами с гвардейцем, который должен был охранять ее покои сегодня ночью. А до тех пор я вынужден был занимать себя работой.

Когда я направился в кухню на поздний завтрак, до меня донесся чей-то возмущенный голос:

– Я хочу увидеть мою дочь!

С трудом узнал я мистера Сингера: никогда еще в его голосе не звучало такого отчаяния.

– Сэр, прошу прощения. В целях обеспечения безопасности вам надлежит немедленно покинуть дворец, – отвечал гвардеец.

Лодж, судя по голосу. Я выглянул из-за угла: и правда, Лодж пытался утихомирить мистера Сингера.

– Но вы держите нас взаперти с самого этого отвратительного шоу, а моего ребенка уволокли прочь, и мне не дали даже увидеть ее!

Я с уверенным видом подошел и вмешался:

– Позвольте, я со всем разберусь, офицер Лодж.

Тот склонил голову и отступил в сторону. Обычно, если я начинал вести себя так, как будто был наделен правом командовать, люди меня слушались. Трюк был простой и действенный.

Как только Лодж удалился, я наклонился к мистеру Сингеру:

– Сэр, здесь нельзя разговаривать так. Вы сами видели, что произошло, и все из-за какого-то поцелуя и расстегнутого платья.

Отец Америки кивнул и провел рукой по волосам:

– Понимаю. Я понимаю, ты прав. У меня в голове не укладывается, что они заставили ее смотреть на это. И Мэй тоже.

– Если это вас утешит, служанки Америки очень преданы ей, и я не сомневаюсь, что они сделают для нее все, что будет нужно. Нам не сообщали о том, что ее отправили в больничное крыло, так что она, по всей видимости, не пострадала. Во всяком случае, физически. Насколько мне известно, – господи, даже произносить это было отвратительно! – принц Максон выделяет ее из всех.

Мистер Сингер улыбнулся скупой улыбкой, но глаза его остались печальны.

– Так и есть.

Все внутри меня восставало против мысли о том, чтобы спросить, что ему известно.

– Я уверен, он с пониманием отнесется к ней и ее горю.

Отец Америки кивнул и буркнул себе под нос, будто разговаривал сам с собой:

– Я ожидал от него большего.

– Сэр?

Он глубоко вздохнул и распрямился:

– Нет-нет, это я так. – Потом он осмотрелся по сторонам, то ли восхищаясь красотой дворца, то ли глядя на него с отвращением. – Знаешь, Аспен, она отказывалась мне верить, когда я твердил, что она достаточно хороша для этого места. И в каком-то смысле оказалась права. Она слишком хороша для него.

– Шалом? – Мы с мистером Сингером оглянулись и увидели выходящую из-за угла миссис Сингер в сопровождении Мэй. Обе несли сумки. – Мы готовы. Тебе удалось увидеть Америку?

Мэй отодвинулась от матери и прильнула к отцу. Тот обнял ее за плечи.

– Нет. Но Аспен проследит за ней.

Я ничего такого не обещал, но мы с Сингерами были практически одной семьей, и он был во мне уверен. Разумеется, я прослежу за ней.

Миссис Сингер порывисто обняла меня:

– Аспен, ты не представляешь, какое утешение знать, что ты здесь. Ты умнее всех остальных гвардейцев, вместе взятых.

– Только не говорите это вслух в их присутствии, – пошутил я, и она улыбнулась, прежде чем выпустить меня.

Мэй бросилась ко мне, и я немного наклонился, чтобы быть с ней на одном уровне.

– Дай-ка я и тебя тоже обниму. Зайдешь к моим, передашь от меня привет?

Она кивнула, уткнувшись в мое плечо. Я ждал, когда девочка отпустит меня, но она все никак не разжимала рук. Внезапно ее губы приблизились к моему уху.

– Пожалуйста, не давай ее никому в обиду.

– Ни за что на свете.

Она обняла меня еще крепче, и я последовал ее примеру. Как же мне хотелось защитить ее от всего, что творилось вокруг! Мэй с Америкой были слишком похожи, они даже не понимали насколько. Но в Мер было больше от дикарки. Никто не защищал ее от мира, кроме нее самой. Когда мы с Америкой начали встречаться, она была всего на несколько месяцев старше, чем сейчас Мэй, и тем не менее у нее хватило духу сделать шаг, на который никогда не отважились бы многие более взрослые люди. Америка всегда осознавала, что происходит вокруг и какие последствия ее ждут, если что-то пойдет не так, а Мэй порхала по жизни, совершенно не замечая ее неприглядных сторон.

Боюсь, сегодня розовые очки с нее слетели.

Наконец она выпустила меня из объятий, и я протянул руку мистеру Сингеру. Тот пожал ее и негромко произнес:

– Хорошо, что есть ты. Можно считать, здесь у нее есть частичка дома.

Мы посмотрели друг на друга, и я снова с трудом подавил желание спросить его, что ему известно. По самой меньшей мере он что-то подозревал. Взгляд мистера Сингера не дрогнул. Я пристально вгляделся в его лицо, пытаясь разгадать, что за секрет он хранит. Несмотря на всю выучку, у меня не было даже намека на разгадку, но я был убежден – мистер Сингер что-то скрывает.

– Я позабочусь о ней, сэр.

– Ни минуты не сомневаюсь, – улыбнулся он. – И береги себя. Кое-кто утверждает, что служба здесь даже опаснее, чем в Новой Азии. Мы хотим, чтобы ты вернулся домой целым и невредимым.

Я кивнул. Из миллионов слов мистеру Сингеру всегда каким-то образом удавалось выбрать именно те, что давали понять – ты многое значишь.

– Со мной еще никогда в жизни так грубо не обращались, – послышалось из-за угла чье-то бормотание. – И где? Во дворце!

Мы дружно повернули голову. Судя по всему, родителям Селесты тоже пришлось не по вкусу требование убраться из королевского дома. Миссис Ньюсом волокла за собой объемистую сумку и качала головой, соглашаясь с мужем. При этом она то и дело встряхивала своими блондинистыми волосами. Меня так и подмывало подойти и предложить ей заколку.

– Эй, ты, – бросил мне мистер Ньюсом и при этом плюхнул чемоданы на пол. – Займись-ка нашим багажом.

– Он не слуга, – вступился мистер Сингер. – Его задача – обеспечивать вашу безопасность. Вы вполне в состоянии донести ваши чемоданы самостоятельно.

Мистер Ньюсом закатил глаза и обернулся к жене:

– Подумать только, наша малышка вынуждена общаться с Пятеркой.

Эти слова были произнесены громким шепотом, явно в расчете на то, что мы все услышим.

– Молюсь, чтобы она не набралась от нее плебейских замашек. Наша девочка слишком хороша для этой швали. – Женщина снова встряхнула своими космами.

Теперь ясно, где Селеста так отточила зубки. Впрочем, от Двойки я ничего иного и не ожидал.

Я бы с трудом оторвался от перекошенного лица миссис Ньюсом, если бы не приглушенный звук рядом со мной. Мэй плакала, уткнувшись в материнскую грудь. Как будто ей сегодня мало всего пришлось пережить.

– Мистер Сингер, желаю благополучно добраться, – шепнул я.

Он кивнул в ответ и повел семейство к выходу. Сквозь открытые двери я увидел, что машины уже ждут. Америка расстроится, что им не дали попрощаться.

Я подошел к мистеру Ньюсому:

– Не беспокойтесь, сэр. Оставьте ваш багаж здесь, я прослежу, чтобы о нем позаботились.

– Вот славный малый, – одобрительно кивнул мистер Ньюсом и, хлопнув меня по спине, поправил галстук и двинулся прочь, увлекая за собой жену.

Как только они скрылись за дверями, я подошел к ближайшему столику и вытащил из ящика ручку. Рассчитывать, что моя маленькая месть сойдет с рук дважды, не стоило, поэтому пришлось выбирать, кого из четы Ньюсом я в данный момент ненавижу сильнее. Победила мадам, хотя бы только из сочувствия к Мэй. Я расстегнул молнию на сумке, сунул туда ручку и быстрым движением переломил ее пополам. На ладони осталось чернильное пятно, но, поскольку в моем распоряжении оказалось барахла на тысячи долларов, пятно было без проблем удалено. Убедившись, что Ньюсомы уселись в машину, я быстро затолкал их сумки в багажник и позволил себе еле заметную ухмылку. Испортив гардероб миссис Ньюсом, я испытал удовлетворение, хотя и понимал, что едва ли это серьезно осложнит ее существование. Через несколько дней она обзаведется новым. А вот Мэй всю жизнь проживет с этими словами в душе.

Прижимая тарелку к груди, я торопливо закидывал в рот яичницу с сосисками, чтобы поскорее вырваться из дворца. В кухне было не протолкнуться: гвардейцы и слуги жадно поглощали еду, прежде чем отправиться на смену.

– Он всю экзекуцию твердил ей, что любит ее, – донесся до меня голос Фрая. – Я стоял у самого помоста и все слышал. Даже когда она потеряла сознание, Вудворк продолжал это говорить.

Две служанки жадно ловили каждое его слово.

– Как мог принц так поступить с ними? – печально склонила голову набок одна. – Они ведь любят друг друга.

– Принц Максон – хороший человек. Он просто соблюдал закон, – оборвала ее вторая. – Но… всю экзекуцию?

Фрай кивнул.

Вторая служанка покачала головой:

– Неудивительно, что леди Америка бросилась к ним.

Я обошел длинный стол и направился в другой конец помещения.

– Она мне так наподдала коленом, аж искры из глаз посыпались, – поделился Рисен, слегка поморщившись при воспоминании. – Я не смог бы ее перехватить – дышал-то с трудом.

Я улыбнулся про себя, хотя от души сочувствовал бедняге.

– А она отчаянная, эта леди Америка. Король вполне мог бы отправить ее за такую выходку на эшафот, – захлебывался от восторга молоденький лакей; похоже, все произошедшее он воспринимал как развлечение.

Я двинулся дальше, боясь, что не выдержу и ляпну что-нибудь, если они не уймутся. Прошел мимо Эйвери, но он лишь молча кивнул. Выражение его лица недвусмысленно говорило, что ему сейчас не нужна компания.

– Могло быть и хуже, – прошептала какая-то служанка.

Ее соседка закивала:

– По крайней мере, они остались живы.

Деваться от этих разговоров было некуда. Они сливались в один нестройный гул. Казалось, имя Америки у всех на устах, хоть уши затыкай. Меня переполняли то гордость, то гнев.

Будь Максон действительно порядочным человеком, Америка вообще не оказалась бы в таком положении.

В очередной раз я взмахнул топором, и чурбак разлетелся надвое. Солнце приятно пригревало голый торс, а изничтожение поленьев помогало излить ярость. Ярость за Вудворка и Марли, Мэй и Америку. Ярость за себя.

Я пристроил очередной чурбак и, крякнув, замахнулся.

– Ты дрова колешь или пытаешься распугать птиц? – поинтересовался кто-то у меня за спиной.

В нескольких шагах стоял пожилой мужчина в жилетке, выдававшей в нем дворового рабочего. Под уздцы он держал лошадь. Лицо изборождено морщинами, но улыбка как у молодого. У меня было такое чувство, что я уже где-то видел его, но я никак не мог вспомнить где.

– Простите. Я напугал вашу лошадь? – спросил я.

– Да нет, – покачал головой он, подходя поближе. – Мне показалось, ты как будто чем-то расстроен.

– Ну, – отозвался я, снова вскидывая топор, – такой уж сегодня выдался день.

– Да уж, что есть, то есть. – Он похлопал лошадь по загривку. – Ты его знал?

Я помолчал, поскольку разговаривать не очень тянуло.

– Не слишком хорошо. Но у нас было много общего. У меня все это в голове не укладывается. Не верится, что он все потерял.

– Что такое все, когда любишь? Тем более пока ты молод.

Я пригляделся к старику. Он явно конюх, и хотя я, возможно, и ошибаюсь, но готов биться об заклад, что он моложе, чем кажется. Должно быть, от тяжелой жизни.

– Да, пожалуй, – согласился я.

Разве я сам не готов был пожертвовать всем ради Мер?

– Он пошел бы на этот риск снова. И она тоже.

– И я тоже, – пробормотал я, глядя себе под ноги.

– Что ты говоришь, сынок?

Ничего.

Я закинул топор на плечо и подобрал очередное полено, надеясь, что он поймет намек.

Но он вместо этого привалился к конскому боку.

– Ты, конечно, можешь переживать, но это ни к чему не приведет. Нужно думать о том, чему ты в состоянии научиться. Пока что, как я погляжу, ты научился только колошматить деревяшки, которые даже сдачи дать не могут.

Я с размаху ударил по полену топором и промахнулся.

– Послушайте, я понимаю, что вы хотите мне помочь, но я тут дело делаю.

– Сомневаюсь. Это просто способ выместить свою злость не на том, на чем следовало бы.

– И на чем же вы предлагаете мне ее вымещать? На королевской шее? Или на шее принца Максона? Или, может быть, на вашей? – Я снова занес топор и ударил по полену. – Потому что все не так. Им сходит с рук все, что угодно.

– Кому – им?

– Им. Единицам. Двойкам.

– Так ты сам Двойка.

Я отшвырнул топор и заорал:

– Шестерка! – Я стукнул себя кулаком в грудь. – Какую бы форму на меня ни нацепили, я все тот же парень из Каролины и останусь им навсегда!

Он покачал головой и потянул коня за уздечку:

– Нашел бы себе девушку, что ли.

– У меня уже есть девушка! – крикнул я ему в спину.

– Так впусти ее к себе в душу. Ты машешь кулаками не в той драке.

Я подставил тело под струи горячей воды, надеясь, что она унесет с собой все воспоминания сегодняшнего дня. Из головы не шли слова старого конюха. Пожалуй, они разозлили меня больше всего, что произошло за день.

Америка уже давно в моей душе. И я знал, за что борюсь.

Я не спеша вытерся, потом принялся одеваться, надеясь, что привычный ритуал облачения в форму поможет вернуть душевное равновесие. Накрахмаленный сюртук плотно обхватил тело, и пришло ощущение целеустремленности и воли. Мне нужно было делать дело.

Следовало соблюдать порядок, а до Мер черед дойдет к вечеру.

Я пытался не отвлекаться на посторонние мысли, направляясь на третий этаж, где располагался королевский кабинет. Когда я постучал, дверь открыл Лодж. Мы приветствовали друг друга кивками. Присутствие короля не всегда пугало меня, но в этих стенах как-то особенно чувствовалось то, что он может изменять судьбы тысяч людей по щелчку пальцев.

– Кроме того, впредь до особого распоряжения запрещается фото– и видеосъемка во дворце, – диктовал король Кларксон. Его советник лихорадочно строчил в своем блокноте. – Я уверен, что сегодня все девушки получили хороший урок, но дай Сильвии указание уделить больше внимания правилам поведения. – Он покачал головой. – Ума не приложу, с чего вдруг этой девице вздумалось выкинуть такую глупость? Она была фавориткой.

«Может, твоей и была», – мелькнула мысль по пути к его рабочему столу из темного полированного дерева, и я молча потянулся взять из лотка письма, ждущие отправки.

– Кроме того, распорядись, чтобы взяли под наблюдение ту девицу, которая пыталась выскочить на помост.

Я навострил уши.

– Ее никто даже не заметил, ваше величество, – покачал головой советник. – Девушки такие взбалмошные создания. Если кто-нибудь спросит, вы всегда можете списать это на минутный каприз.

Король молча откинулся на спинку кресла:

– Пожалуй. Даже на Эмберли иногда находит. Но все равно эта Пятерка никогда мне не нравилась. Ее и взяли-то для отвода глаз. Она не должна была пройти так далеко.

Советник задумчиво кивнул:

– Почему бы просто не отправить ее домой? Изобрести какой-нибудь предлог и вышвырнуть. Неужели этого нельзя сделать?

– Максон догадается. Он бдит за этими девицами, точно ястреб. Неважно, – сказал король, вновь придвигаясь к столу. – Она явно не подходит для роли принцессы, и рано или поздно это вскроется. Мы пойдем на крайние меры, если придется. Так, что там у нас дальше? Где письмо от итальянцев?

Я собрал почту и, отвесив короткий поклон, который остался незамеченным, вышел из кабинета. Меня одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось, чтобы Америка поскорее оказалась подальше от лап Максона. Но с другой – в том, как король Кларксон говорил об Отборе, мне почудилось что-то мрачное. А вдруг Мер падет жертвой очередного его каприза? И если она попала на Отбор, как он выразился, для отвода глаз, выходит, это была часть какого-то плана? И ее взяли специально ради того, чтобы исключить? Но раз так, значит кто-то из девушек попал на Отбор с прицелом на дальнейшую победу? Интересно, она все еще здесь?

По крайней мере, найдется о чем подумать, пока я буду всю ночь стоять под дверью у Америки.

Я бегло просмотрел конверты, которые нес, на ходу читая адреса.

В тесной комнатушке, предназначенной для обработки всей дворцовой корреспонденции, три клерка в годах сортировали входящую и исходящую почту. В лотке с надписью «Избранные» высилась гора писем от почитателей. Интересно, доходили ли эти письма до девушек?

– Леджер, привет. Как поживаешь? – поздоровался Чарли.

– Так себе, – признался я, передавая стопку писем ему лично в руки.

Не хватало еще, чтобы они затерялись в общей куче.

– Да уж, видали мы деньки и получше. Хорошо хоть оба остались живы.

– Ты слышал про девушку, которая пыталась прорваться к ним? – спросил Мертин, поворачиваясь ко мне на крутящемся стуле. – Во дает, правда?

Третий тоже обернулся. Коул был тихий и неразговорчивый малый, идеально подходящий для своей работы, но даже его интересовало, что я отвечу.

Кивнув, я сложил руки на груди:

– Да, слышал.

– Ну и что ты думаешь? – допытывался Чарли.

Я пожал плечами. Похоже, большинство народу считали, что Америка повела себя героически, но я понимал, что, если ляпнуть в таком духе в присутствии кого-нибудь, кто истово преклонялся перед королем Кларксоном, можно нажить себе серьезные неприятности. Так что лучше всего сейчас было высказываться нейтрально.

– У меня просто нет слов.

Вот и пусть думают, то ли от возмущения, то ли от восхищения.

– Мне пора в караул, – сказал я, чтобы свернуть этот разговор. – До завтра, Чарли.

Я шутливо отсалютовал клерку, и он улыбнулся:

– Желаю благополучно отдежурить.

Я зашел в цейхгауз за жезлом, хотя, по-моему, от него ровным счетом никакого толку. Куда лучше пистолет.

Обойдя лестницы и очутившись на втором этаже, я увидел в коридоре Селесту. Стоило ей узнать меня, как ее поведение мгновенно изменилось. Эта, в отличие от матери, по крайней мере, способна была испытывать стыд.

Девушка с опаской приблизилась ко мне и остановилась:

– Офицер.

– Мисс, – поклонился я.

Она с напряженным лицом подбирала слова:

– Я просто хотела убедиться, что вы отдаете себе отчет, что наш вчерашний разговор имел сугубо профессиональный характер.

Я едва не рассмеялся ей в лицо. Может, во время танца ее руки чинно лежали на моих плечах, но ее прикосновения говорили о многом. Вела она себя на грани приличий. Когда я сказал, что до того, как попасть в гвардию, был Шестеркой, она предложила мне не оставаться после демобилизации на службе, а подумать о карьере модели.

Если быть точным, она сказала: «Если у меня ничего не выгорит, мы с тобой теперь ровня. Разыщи меня, когда закончишь службу».

Селеста была не из тех девушек, которые готовы ждать кого бы то ни было, а потому я не стал тешить себя иллюзиями, будто она питает ко мне какие-то чувства. Любому дураку ясно, язык у Селесты развязался просто потому, что на вчерашней вечеринке она перебрала с выпивкой. Однако из нашей беседы я вынес твердое убеждение, что она не любит принца Максона. Ни в малейшей степени.

– Разумеется, – благоразумно ответил я.

– Просто я думала дать вам маленький профессиональный совет. Нелегко привыкнуть к такому резкому повышению в статусе. Конечно же, я искренне желаю вам удачи, но хочу еще раз подчеркнуть, что мое сердце всецело принадлежит принцу Максону.

Я не стал уличать ее во лжи. Правда, удержался с трудом. Меня остановило отчаяние в ее глазах, смешанное со всепоглощающим страхом. Кроме того, обвинив ее, я тем самым обвинил бы себя. Ясно, что Максон для нее ничего не значит. Да и они все для принца, возможно, тоже. Но, обвини я ее во лжи или затей какую-нибудь игру, чем это могло бы закончиться для нас обоих?

– А я всецело предан делу обеспечения его безопасности. Доброго вечера, мисс.

В ее глазах промелькнуло какое-то сомнение, и я понял, что мой ответ не вполне ее удовлетворил. Хотя девушке вроде нее немножко страха лишь на пользу.

Я глубоко вздохнул и свернул в закуток, что вел к покоям Америки. Мне отчаянно хотелось оказаться за этими дверями, поговорить с ней, обнять. Я остановился перед входом и приложил к двери ухо. До меня донеслись голоса служанок; значит, она не одна. Но потом я расслышал судорожные всхлипы.

При мысли о том, что Мер проплакала весь день напролет, я не выдержал. Это стало последней каплей.

Кроме того, я поклялся ее родителям, что она любимица Максона и что ее успокоят. Раз она до сих пор в слезах, значит он ничего для нее не сделал. Если Мер не достанется мне, ему лучше бы обращаться с ней как с принцессой. Но пока что у него это получалось из рук вон плохо.

Я знал – знал, – что она должна принадлежать мне. И постучал в дверь, не заботясь о последствиях. Открыла Люси; при виде меня она растерянно улыбнулась. Это вселило надежду, что я смогу быть здесь полезен.

– Простите за беспокойство, дамы, но я услышал плач и хотел убедиться, все ли в порядке.

Я аккуратно проскользнул мимо Люси и так близко, насколько хватило отваги, подошел к постели Америки. Она вскинула на меня глаза, и вид у нее при этом был такой беспомощный, что меня накрыло жгучее желание схватить ее и унести отсюда.

– Леди Америка, мне очень жаль, что все так случилось с вашей подругой. Я слышал, она чудесная девушка. Если вам что-нибудь понадобится, я рядом.

Мер молчала, но по ее глазам я видел, что она бережно хранит все, даже самые крохотные, воспоминания наших двух лет и что будущее, на которое мы оба так надеялись, вполне возможно.

– Благодарю вас, – с робкой надеждой в голосе произнесла она. – Ваша доброта очень много для меня значит.

Я учтиво улыбнулся, но сердце у меня ликующе колотилось. Глядя в ее лицо, которое видел при самом разном свете, я вспоминал бесчисленные мгновения наших тайных встреч. Ее слова вселили в меня несокрушимую уверенность: она меня любит.

Америка меня любит. Америка меня любит. Америка меня любит.

Мне нужно встретиться с ней наедине, по-настоящему наедине. Придется проявить некоторую изворотливость, но я смогу это устроить.

Наутро я был на ногах задолго до того времени, когда пора было заступать на дежурство. Проверил расположение всех караульных постов, график уборки дворца, расписание приема пищи королевской семьи, офицеров и прислуги. Я изучал документы до тех пор, пока они не уложились в моей голове в стройную схему, и сразу стали видны дыры в организации охраны. Интересно, еще кто-нибудь из гвардейцев занимался этим или я единственный дал себе труд вникнуть во все нюансы?

Как бы там ни было, мой план готов. Оставалось только дать знать ей.

Сегодня мне выпало дежурить в кабинете короля, где предстояло провести несколько смертельно скучных часов, стоя навытяжку у двери. Я предпочитал передвигаться, ну или, по крайней мере, находиться где-нибудь в более открытой части дворца. Если уж быть совсем откровенным, подальше от холодного взгляда его величества.

Максон пытался работать, но мысли его явно были заняты чем-то другим. Он сидел за маленьким столом, который, судя по всему, втиснули в кабинет намного позже всей остальной мебели. Я смотрел на него и думал, каким же идиотом надо быть, чтобы так неосмотрительно вести себя с Америкой.

В самый разгар моего дежурства в кабинет ворвался Смитс, один из гвардейцев, который служил во дворце уже много лет. Он бросился к королю и коротко кивнул:

– Ваше величество, две девушки из Элиты, леди Ньюсом и леди Сингер, только что устроили свару.

Присутствующие замерли, глядя на короля.

Тот вздохнул:

– Опять вопили как кошки?

– Нет, сир. Обе сейчас в больничном крыле. Расцарапали друг друга до крови.

Король взглянул на Максона:

– Без сомнения, ответственность лежит на Пятерке. Не понимаю, что ты вообще в ней нашел.

Принц поднялся:

– Отец, после вчерашнего нервы у девушек на пределе. Я уверен, они тяжело переживают то, что произошло.

Король наставил на него указательный палец:

– Если зачинщица она, это была последняя ее выходка. Ты это знаешь.

– А если это Селеста? – возразил Максон.

– Сомневаюсь, чтобы девушка такого полета так низко опустилась бы без серьезного повода.

– Так все-таки ты исключишь ее или нет? – настаивал Максон.

– Она тут ни при чем.

– Я во всем разберусь, – решительно заявил принц. – Уверен, ничего серьезного не произошло.

Голова у меня шла кругом. Я отказывался что-либо понимать. Если он не обращается с Америкой так, как она того заслуживает, почему тогда настроен во что бы то ни стало оставить ее во дворце? И если у него не получится доказать, что она ни в чем не виновата, успею ли я повидаться с ней перед тем, как ее отправят домой?

Слухи разлетались по дворцу с головокружительной быстротой. Практически в мгновение ока я уже знал, что словесную перебранку затеяла Селеста, но первый удар нанесла Америка. Клянусь, моей девочке следовало бы выдать медаль. Обеих оставили во дворце – судя по всему, сочли, что их действия уравновесили друг друга. Хотя, насколько я понял, Мер была на грани исключения.

Эта новость еще больше укрепила уверенность, что она снова моя.

Я бросился в свою комнату, пытаясь втиснуть все, что необходимо было сделать, в те несколько минут, которыми располагал. Торопливо нацарапал записку, стараясь выражаться как можно яснее. Затем поднялся на второй этаж и дождался, пока служанки Америки не пойдут перекусить. Проникнув в ее комнату, я задумался, где оставить послание, но на самом деле подходящее место для этого было одно-единственное. Оставалось лишь надеяться, что она его увидит.

Когда я возвращался обратно в главный коридор, судьба улыбнулась мне. На Америке не было заметно никаких ран, так что, видимо, это она расцарапала Селесту. Мер подошла ближе, и я различил у нее на лице небольшую припухлость, практически полностью скрытую волосами. Но лучше всего было то, что при виде меня ее глаза зажглись радостью.

Господи, до чего же мне хотелось просто посидеть рядом с ней. Я сделал несколько глубоких вдохов. Если сейчас потерпеть, потом мы с ней сможем уединиться по-настоящему.

Я с поклоном остановился и быстро шепнул:

– Склянка. – После чего выпрямился и пошел дальше.

Она все слышала, потому что на миг задумалась, а затем практически побежала по коридору, даже не оглянувшись.

Я улыбнулся, радуясь, что к ней возвращается жизнерадостность. Молодчина.

– Погибли? – переспросил король. – От чьих рук?

– Точно неизвестно, ваше величество. Впрочем, от разжалованных пособников ничего другого и ждать не приходится.

Бесшумно войдя в кабинет, чтобы забрать почту, я немедленно понял, что речь идет о жителях Бониты. Недавно триста с лишним семей были смещены по меньшей мере на уровень вниз в кастовой лестнице по подозрению в поддержке повстанцев. Похоже, они не захотели сдаваться без сопротивления.

Король Кларксон покачал головой, а потом вдруг с размаху грохнул кулаком по столу. Я подскочил от неожиданности, как и все остальные, кто находился в комнате.

– Эти люди что, сами не понимают, что делают? Они разрушают все, над чем мы трудились, и ради чего? Ради каких-то призрачных интересов? Я предложил им безопасность. Порядок. А они взбунтовались!

Разумеется, странно было бы ожидать, что человек, имеющий все, что ему захочется, поймет, с чего это обычным людям мечтать о таких же возможностях.

Когда меня призвали в армию, я испытал одновременно ужас и восторг. Я знал, что некоторые считали это смертным приговором. Но по крайней мере, меня ждала захватывающая жизнь, а не нудная канцелярская работа и поденный труд в семьях представителей более высоких каст, на что я был бы обречен, останься в Каролине.

Его величество Кларксон встал и принялся расхаживать по кабинету.

– Этих людей необходимо остановить, чего бы это ни стоило. Кто сейчас управляет Бонитой?

– Ламэй. Он на время отправил семью подальше и начал приготовления к похоронам бывшего губернатора Шарпа. Похоже, несмотря на все трудности, он гордится своей новой ролью.

Король вскинул руку:

– Вот человек, довольствующийся своим положением, который верно исполняет долг перед обществом. Почему они все не могут делать то же самое? – Я забрал письма из лотка. Король Кларксон между тем продолжал: – Мы поручим Ламэю немедленно расправиться со всеми подозреваемыми в убийствах. Даже если кто-то и ускользнет от расплаты, мы недвусмысленно обозначим свою позицию. Кроме того, необходимо найти способ вознаградить тех, кто располагает какой-нибудь информацией. Нам нужны свои люди на Юге.

Я поспешно отвернулся, жалея, что услышал это. Повстанцев я не поддерживал. Большинство из них – убийцы. Но сегодняшние распоряжения короля не имели ничего общего с правосудием.

– Эй, ты! Стой.

Я обернулся, не уверенный, что король обращается ко мне. Однако это оказалось именно так. У меня на глазах он набросал коротенькое письмо, сложил его и кинул поверх остальной кипы.

– Отнеси это на почту. Там знают правильный адрес. – Король кинул послание так небрежно, словно оно не имело ровным счетом никакой ценности. Я остался стоять столбом, потому что ноша вдруг стала неподъемной. – Иди.

Я взял корреспонденцию и с черепашьей скоростью поплелся в почтовую комнату.

«Аспен, это не твое дело. Ты здесь для того, чтобы защищать монархию. И ни для чего больше. Сосредоточься на Америке. Весь остальной мир может катиться к чертовой матери, главное сейчас – встретиться с ней».

Я расправил плечи и сделал то, что должен был.

– Чарли, привет.

Увидев пачки писем, он присвистнул:

– Сегодня что-то много.

– Ну да. Э-э… Тут было одно письмо… У короля под рукой не оказалось адреса, он сказал, что вы должны знать.

Я кивнул на послание Ламэю, лежавшее на самом верху.

Чарли развернул листок, чтобы посмотреть, кто адресат. Когда же он пробежал бумагу глазами, на его лице отразилась тревога.

– Ты это читал? – спросил он негромко.

И хотя мне было известно содержание, я только покачал головой и сглотнул. Даже немного стыдно стало. Возможно, в моих силах это остановить, но я всего лишь делаю свою работу.

– Гм, – пробормотал Чарли и, крутанувшись на стуле, задел пачку уже отсортированной корреспонденции.

– Чарльз! – возмутился Мертин. – Я три часа на это угробил!

– Прости. Я сейчас приведу все в порядок. Леджер, подожди немного. – Чарли вытащил одинокий конверт. – Это тебе.

Я немедленно узнал мамин почерк.

– Спасибо! – Я сжал письмо в руке, радуясь весточке из дома.

– Не за что, – отозвался он небрежно, вытаскивая из-под стола проволочную корзину. – Да, кстати, не мог бы ты оказать мне большую любезность и снести вот эту макулатуру в топку? Прямо сейчас?

– Нет проблем.

Чарли кивнул. Я спрятал письмо и забрал у него корзину.

Печи располагались неподалеку от казарм. Я опустил корзину на пол и открыл заслонку. Угли практически прогорели, и я аккуратно подкладывал в топку бумаги, вороша их, чтобы был приток воздуха.

Не осторожничай я так, то, наверное, и не заметил бы письма к Ламэю, затесавшегося между открытых конвертов и обрезков неправильных адресов.

Чарли, что ты задумал?

Я застыл, лихорадочно соображая. Если отнести письмо обратно, он поймет, что попался. Хочу ли я, чтобы он знал, что попался? Хочу ли я вообще, чтобы он попался?

Нет. А потому я просто швырнул послание в топку и убедился, что оно превратилось в пепел. Моя работа сделана, все остальные письма отправятся к своим адресатам. Никого ни в чем обвинить нельзя, а кто знает, сколько жизней будет спасено?

Хватит с нас уже смертей, хватит боли.

Я зашагал прочь. Время рассудит, кто был прав, а кто нет. Потому что сейчас делать выводы сложно.

Вернувшись к себе, я нетерпеливо надорвал конверт и принялся жадно читать письмо из дома. Мне не по себе было от мысли, что мама осталась там без меня. Немного утешало, что я посылал ей деньги. Но это не избавляло от беспокойства за благополучие родных.

Похоже, беспокойство было взаимным.

«Я знаю, что ты ее любишь. Но пожалуйста, не делай глупостей».

Разумеется, она всегда была на два шага впереди меня, и ей не требовалось намеков, чтобы обо всем догадаться. Она поняла все про нас с Америкой задолго до того, как я рассказал ей. И знала, как меня злит существующее положение вещей, хотя ни разу не слышала моих жалоб. А теперь с другого конца страны она предостерегала меня от поступка, который, мама в этом не сомневалась, я собираюсь совершить.

Я сидел и смотрел на письмо. Король, похоже, обозлился не на шутку, но меня ему не поймать. А мама, хотя никогда и не давала мне плохих советов, понятия не имела, каких высот я достиг в своем деле. Я порвал письмо и закинул его в топку по пути на встречу с Америкой.

Я просчитал все до секунды. Если Америка появится в ближайшие пять минут, ни я, ни она никому не попадемся на глаза. Я понимал, что рискую, но по-другому не мог. Она мне нужна.

Дверь приоткрылась и быстро захлопнулась.

– Аспен?

Сколько раз я слышал, как Мер вот так произносит мое имя?

– Прямо как в старые добрые времена.

– Ты где? – Она ахнула от неожиданности, когда я вышел из-за тяжелой шторы. – Ты меня напугал, – шутливо произнесла она.

– Не в первый и не в последний раз.

Природа наградила Америку множеством талантов, но умение передвигаться бесшумно к их числу не относилось. Стремясь добраться до меня, она наткнулась на диван, сшибла два столика и запнулась о край ковра. Не хотелось заставлять ее волноваться, но нам сейчас нужно быть очень осторожными.

– Тише! Если ты не прекратишь вести себя как слон в посудной лавке, весь дворец очень скоро будет в курсе, где мы находимся, – прошептал я скорее ради того, чтобы поддразнить ее, чем призвать к осторожности.

Она прыснула.

– Прости. Может, включим лампу?

– Нет. – Я перебрался поближе к ней. – Если кто-нибудь увидит пробивающийся из-под двери свет, нас могут застукать. Этот коридор не часто патрулируют, но лишняя осторожность не помешает.

Америка наконец пробралась ко мне, и едва я коснулся ее кожи, как мир немедленно показался намного более привлекательным местом. Я обнял ее и повел в угол.

– Откуда ты вообще узнал про эту комнату?

– Ведь я гвардеец, – пожал я плечами. – И притом очень хороший. Я знаю весь дворец и территорию вокруг него как свои пять пальцев. Каждую тропку, все укромные местечки и даже самые потайные комнаты. Кроме того, я также знаю расписание смены караула, какие участки обычно реже всего патрулируются и время, когда охрана наиболее малочисленна. Если ты мечтаешь исследовать самые потаенные уголки дворца, делать это нужно именно со мной.

– Поразительно.

В этом единственном слове слышались изумление и гордость.

Я осторожно потянул ее вниз, и она опустилась на пол, еле различимая в слабом отблеске лунного света. Мер улыбнулась, но сразу же посерьезнела:

– Ты уверен, что нам ничто не грозит?

Я знал, что перед глазами у нее стоят спина Вудворка и руки Марли и что она не может отделаться от мыслей о позоре и крахе всего, а этого не избежать, если нас раскроют. И это еще в лучшем случае. Но я верил в свои силы.

– Абсолютно. Чтобы нас здесь обнаружили, должно произойти невероятное количество совпадений. Нам ничто не грозит.

В ее взгляде по-прежнему читалось сомнение, но, когда я обнял ее за плечи, она прильнула ко мне, нуждаясь в этом не меньше меня.

– Как ты?

Наконец-то я смог задать ей этот вопрос.

Она так тяжело вздохнула, что у меня защемило сердце.

– Более или менее. В основном грущу или злюсь. – Не отдавая себе отчета, Мер инстинктивно погладила пальцами мое колено – в том самом месте, где на моих оставшихся дома драных джинсах была прореха, которую она вечно теребила. – Больше всего мне сейчас хочется, чтобы этих двух дней не было и Марли вернулась обратно. И Картер тоже. А ведь я даже не знала его.

– Зато я знал. Он отличный парень. – Тут же мелькнула мысль о его родных, как они теперь будут без своего кормильца. – Я слышал, Картер все время говорил Марли, что любит ее, пытался поддержать.

– Ну да, пытался. Во всяком случае, вначале точно. Меня уволокли до того, как все закончилось.

Я улыбнулся и поцеловал ее в макушку.

– О тебе я тоже слышал. – Я сказал это и немедленно удивился, почему не признался ей, что видел все своими глазами. О том, что она бросилась на выручку подруге, мне стало известно еще до того, как об этом начали перешептываться во дворце. Впрочем, именно так я теперь смотрел на ее поступок: сквозь призму всеобщего изумления и, как правило, восхищения. – Я горжусь, что ты подняла бучу. Молодец.

Мер прижалась ко мне:

– Папа тоже гордится. Королева сказала, что я не должна была так себя вести, но она рада, что я так поступила. Я вообще перестала что-либо понимать. С одной стороны, это вроде как была хорошая идея, но в то же время не очень, и все равно это ни к чему не привело.

Я обнял ее еще крепче; ни в коем случае нельзя, чтобы она усомнилась в том, что было для нее естественным.

– Ты поступила правильно. Это много для меня значит.

– Для тебя?

Мне неловко было признаваться в своих страхах, но она должна об этом знать.

– Угу. Иногда я задаюсь вопросом, изменилась ты за время Отбора или нет. Тебя тут холят и лелеют, ты живешь в роскоши. Я спрашивал себя, много ли в тебе осталось от прежней Америки. То, что произошло, дало мне понять, что ты все та же, прежняя, и обстановка дворца никак на тебе не сказывается.

– О, сказывается, и еще как, но не в том смысле, – фыркнула она раздраженно. – Я постепенно прихожу к выводу, что принцессы из меня не выйдет.

Ее гнев уступил место грусти. Америка уткнулась лицом мне в грудь, как будто пыталась скрыться у меня под ребрами. Очень хотелось обнять ее и прижать к сердцу так крепко, чтобы она стала его частью, защитить от боли, которую она могла встретить на своем пути.

– Послушай, – заговорил я, понимая: для того, чтобы добраться до приятных вещей, нужно сначала разделаться с неприятными. – Беда с Максоном в том, что он актер. У него всегда такой вид, как будто он выше всего того, что происходит. Но на самом деле он обычный человек, ничем не лучше других. Я знаю, что ты испытываешь к нему какие-то чувства, иначе просто не стала бы здесь задерживаться. Но уже пора понять, что все это ненастоящее.

Америка кивнула, и у меня возникло ощущение, что я, в общем-то, не сказал ей ничего особенно нового, похоже, в глубине души она всегда это подозревала.

– И хорошо, что ты разобралась в этом сейчас. Что было бы, если бы ты вышла за него замуж, а потом узнала, каков он на самом деле?

– Согласна, – выдохнула Мер. – Я и сама об этом думаю.

Я попытался не зацикливаться на том, что она уже задумывалась о своей будущей жизни с Максоном. Рано или поздно ей пришлось бы об этом размышлять. Но теперь все уже в прошлом.

– У тебя большое сердце. Я понимаю, что ты не можешь одним махом взять и положить всему этому конец, но в том, чтобы хотеть этого, нет ничего плохого. Вот и все.

Она помолчала, обдумывая мои слова.

– Я чувствую себя полной дурой.

– Никакая ты не дура, – возразил я.

– А вот и дура.

Нужно было во что бы то ни стало заставить ее улыбнуться.

– Мер, скажи, ты считаешь меня умным?

– Разумеется, – легко отозвалась Америка.

– Это потому, что я такой и есть. И я слишком умен, чтобы влюбиться в дуру. Так что заканчивай говорить глупости.

Она издала еле слышный смешок, но этого оказалось достаточно, чтобы разогнать грусть. У меня свои проблемы, связанные с Отбором, поэтому стоило попытаться лучше понять ее. В конце концов, Мер не собиралась участвовать в лотерее. Об этом ее попросил я. Так что сам во всем и виноват.

Я уже десять раз хотел объясниться, попросить у нее прощения, которое она мне уже и так даровала. Хотя я этого не заслуживал. Может быть, стоит сделать это немедленно. Возможно, сейчас как раз самый подходящий момент наконец извиниться по-настоящему.

– Похоже, я причинила тебе столько боли, – с раскаянием в голосе произнесла Мер. – Не понимаю, как ты можешь до сих пор любить меня.

У меня вырвался вздох. Она вела себя так, будто в чем-то провинилась передо мной, хотя на самом деле все обстояло с точностью до наоборот. А я не знал, как донести это до нее. Не существовало слов, способных вместить глубину моих чувств к ней. Даже я сам не способен был до конца осознать их.

– Это данность. Небо голубое, солнце светит, Аспен любит Америку. Так устроен мир. – Я почувствовал, как дрогнула в улыбке ее щека, прижатая к моей груди. Если у меня не хватало мужества извиниться, можно, наверное, было хотя бы объяснить ей, что те наши последние минуты в домике на дереве были случайностью. – Серьезно, Мер, кроме тебя, мне никогда не была нужна ни одна девушка. Я не могу представить себя рядом с кем-то другим. Пытаюсь, просто на всякий случай… и не могу.

Слов катастрофически не хватало, и в дело вступили наши тела. Не было даже поцелуев, мы лишь молча сидели обнявшись, но ничего больше и не требовалось. Я испытывал ровно те же самые чувства, что и дома, в Каролине. Наверняка мы сможем вернуть то, что было у нас тогда. А может, еще и улучшить.

– Нам не стоит долго здесь задерживаться, – произнес я, как ни хотелось бы мне оттянуть этот момент. – Я совершенно уверен в своих способностях, но искушать судьбу не хочу.

Америка с неохотой поднялась, и я в последний раз притянул ее к себе, надеясь, что это поможет мне продержаться до того раза, когда я снова смогу с ней увидеться. Она отчаянно прильнула ко мне, словно боялась отпустить. Да, ей сейчас будет очень нелегко, но, что бы ни произошло, я буду рядом.

– Понимаю, в это трудно поверить, но мне действительно жаль, что Максон оказался таким подлецом. Я хотел вернуть тебя, но не такой ценой.

– Спасибо, – пробормотала она.

– Я серьезно.

– Верю. – Она поколебалась. – Но ничего еще не кончено. Ведь я же пока здесь.

– Да, но я тебя знаю. Ты будешь делать вид, что все в порядке, чтобы твоей семье капали деньги и мы с тобой могли видеться, но для того, чтобы все исправить, ему пришлось бы повернуть время вспять. – Я уткнулся подбородком ей в макушку. – Мер, не беспокойся. Я о тебе позабочусь.

Мне снился сон. Америка находилась в противоположном конце зала, привязанная к трону, а рядом с ней стоял Максон, положив руку ей на плечо и пытаясь принудить подчиниться. Ее полный тревоги взгляд был прикован ко мне, она силилась вырваться из своих пут. И тут я увидел, что принц тоже на меня смотрит. В его взгляде была неприкрытая угроза, и в этот миг он очень походил на своего отца.

Я знал, что должен подойти к трону и развязать ее, чтобы мы могли убежать, но был не в состоянии сдвинуться с места. Веревки удерживали меня примерно на такой же конструкции, на какой распяли Вудворка. От страха по коже пробежал холодок. Как бы мы ни старались, нам с ней ни за что не спасти друг друга.

Максон подошел к бархатной подушечке, взял затейливую корону и попытался надеть ее на голову Америке. Она настороженно покосилась на принца, но не стала сопротивляться, когда он возложил это произведение ювелирного искусства на ее огненно-рыжие волосы. Однако корона не желала держаться и раз за разом съезжала набок.

Нимало не обескураженный, Максон порылся в кармане и вытащил оттуда что-то похожее на двузубый крючок. Он водрузил корону на место и двузубцем пришпилил ее к голове Америки. Когда острие вошло в кожу, в тот же миг что-то дважды вонзилось мне в спину, заставив вскрикнуть от боли. Я ждал, что потечет кровь, но не ощутил ее.

Вместо этого кровь брызнула там, где острия крюка впились в кожу Америки, и хлынула потоком, смешиваясь с рыжими водопадами волос и пачкая кожу. Максон улыбнулся, а в руках у него откуда-то появились новые булавки, которые он одну за другой принялся втыкать в волосы Америки. Каждый раз, когда булавка вонзалась в кожу, я вскрикивал от боли, с ужасом глядя, как любимая тонет в собственной крови.

Я вынырнул из сна. Давно мне не снились такие кошмары, а с участием Америки – вообще никогда. Вытерев покрытый испариной лоб, я напомнил себе, что все это было не наяву. Но все равно продолжал чувствовать отголоски боли от крюков. Голова кружилась.

Мои мысли мгновенно перескочили на Вудворка с Марли. В моем сне я с радостью взял на себя всю боль Америки, чтобы ей не пришлось страдать. Быть может, Вудворк чувствовал себя так же? Готов был вытерпеть экзекуцию дважды, лишь бы уберечь от этой участи Марли?

– Леджер, у тебя все в порядке? – спросил Эйвери.

В комнате было еще темно, так что, должно быть, он услышал, как я ворочаюсь.

– Все нормально. Прости. Дурной сон приснился.

– А мне вот тоже не спится.

Я повернулся к нему, хотя в темноте все равно ничего нельзя было различить. Комнаты с окнами полагались только старшим офицерам.

– Что-то не так? – спросил я.

– Не знаю. Ты не против, если я немного порассуждаю вслух?

– Конечно.

Эйвери был отличным другом. Поступиться ради него несколькими минутами сна было самым меньшим, чем я мог ему отплатить.

Он завозился в постели, усаживаясь.

– Я все думаю про Вудворка с Марли. И про леди Америку.

– А что леди Америка? – спросил я, тоже садясь на постели.

– Сначала, когда я увидел, как леди Америка бросилась к Марли, я разозлился. Подумал, надо же иметь соображение. Все-таки они проштрафились и заслужили наказание. Не могут же король с принцем Максоном спустить это им с рук, так?

– Ну да.

– А когда служанки с лакеями рассуждали об этом, они вроде как одобряли леди Америку. Мне это казалось неправильным, потому что, думал я, они поступили плохо. Но в общем, слуги прожили во дворце куда дольше нашего. Может, они много чего здесь видели. И знают что-то такое, чего не знаем мы. А если все считают, что леди Америка поступила правильно… тогда, может, я чего-то не понимаю?

Мы с ним сейчас вступали на зыбкую почву. Но он был моим другом. Лучшего друга у меня не было никогда. Я доверял Эйвери мою жизнь, а дворец – такое место, где без союзника никак нельзя.

– Хороший вопрос. Тут поневоле задумаешься.

– Вот именно. Например, порой, когда я дежурю в кабинете короля, принц сидит и работает, а потом выходит за чем-нибудь. Тогда король Кларксон берет то, что сделал принц, и половину отменяет. Почему? Неужели нельзя хотя бы поговорить с ним на эту тему? Я думал, он готовит его к правлению.

– Не знаю. Контроль? – Едва я произнес это слово, как понял, что это не может не быть правдой хотя бы отчасти. Порой я подозревал, что принц не до конца в курсе того, что происходит. – Возможно, Максон не настолько компетентен, как того хотелось бы королю?

– А что, если наоборот – более компетентен, чем того хотелось бы королю?

Я подавил смешок:

– В это трудно поверить. Его высочество производит впечатление человека, который витает в облаках.

– Гм. – Эйвери поерзал в темноте. – Может, ты и прав. Просто мне кажется, что люди лучшего о нем мнения, чем король. И, судя по тому, что все говорят о леди Америке, если бы они могли выбирать принцессу, то выбрали бы ее. И если она такая строптивая, может, и принц Максон тоже?

Он спрашивал о таких вещах, которые мне не хотелось признавать. Возможно ли, что Максон на самом деле пытается подорвать отцовское влияние? А если это так, значит ли это, что он пытается подорвать королевскую власть и все то, что она олицетворяет? Я никогда не был горячим поклонником монархии и не мог испытывать серьезную неприязнь к человеку, который с ней борется.

Но моя любовь к Америке была превыше всего остального, а поскольку Максон стоял между мной и этой любовью, едва ли что-то сказанное или сделанное им могло бы заставить меня считать его приличным человеком.

– Даже и не знаю, – ответил я честно. – Он ведь не остановил то, что учинили над Вудворком.

– Конечно, но это еще не значит, что все случилось с его одобрения. – Эйвери зевнул. – Я просто хочу сказать, что нас учили наблюдать за каждым человеком, который переступает порог дворца, чтобы определить, нет ли у него каких-либо тайных намерений. Возможно, с теми, кто уже находится во дворце, не помешало бы вести себя точно так же.

Я улыбнулся.

– Похоже, ты что-то нащупал, – признал я.

– Ну разумеется. Я мозг всей этой операции. – Он зашуршал одеялом, снова укладываясь в постель.

– Спи давай, мозг. Твой ум понадобится нам завтра, – поддразнил я его.

– Есть. – С минуту он лежал молча, прежде чем снова подать голос: – Спасибо тебе за то, что выслушал.

– Всегда пожалуйста. Для чего еще нужны друзья?

– Угу. – Он опять зевнул. – Я скучаю по Вудворку.

– Знаю, – вздохнул я. – Я тоже по нему скучаю.

Я был не против инъекций, но место укола потом еще с час адски саднило. Хуже всего было то, что после них тебя большую часть дня наполняла странная пульсирующая энергия. Так что не редкостью было наткнуться на группку гвардейцев, наматывающих круг за кругом вокруг дворца или хватающихся за любую самую изнурительную работу, в попытке дать ей выход. Доктор Эшлер внимательно следил, чтобы в день инъекции получало строго ограниченное количество гвардейцев.

– Офицер Леджер! – вызвал он меня, и я, войдя в кабинет, замер перед узкой смотровой кушеткой, установленной рядом с его столом.

В больничном крыле хватило бы места на всех, но почему-то было приятнее проделывать это в индивидуальном порядке.

Доктор Эшлер кивнул в знак приветствия, я развернулся и приспустил штаны. Я не вздрогнул ни когда кожу протерли холодным антисептиком, ни когда в нее впилась игла шприца.

– Ну вот и все! – весело воскликнул он. – За витаминами и жалованьем подойдешь к Тому.

– Есть, сэр. Спасибо.

Каждый шаг отзывался болью, но я не позволил себе ничем выказать это.

Том выдал мне какие-то таблетки и стаканчик с водой. Я проглотил их, поставил свою подпись на маленькой бумажке, забрал деньги, занес их в комнату и направился прямиком к поленнице. Меня уже распирало от желания выплеснуть переполнявшую энергию.

Каждый взмах топором приносил облегчение. Уколов вкупе с вопросами Эйвери и сегодняшним зловещим сном оказалось для меня слишком много.

Мне вспомнились слова короля о том, что Америку взяли на Отбор для отвода глаз. Теперь, когда она была так зла на Максона, ее победа казалась маловероятной, и все же я задался вопросом, что будет, если та единственная кандидатура, которая, по мнению короля Кларксона, не должна завоевать корону, все-таки это сделает.

И если Марли была фавориткой, быть может, даже личным выбором короля, на кого он теперь возлагал надежды?

Я пытался сосредоточиться, но мысли путались, неутолимая тяга куда-то бежать и что-то делать не давала покоя. Снова и снова я поднимал и опускал топор и остановился лишь два часа спустя, и то потому, что переколол все дрова.

– Там еще целый лес в запасе, если тебе нужно.

Я обернулся и увидел, что за спиной у меня улыбается старик-конюх.

– Пожалуй, на сегодня все, – отозвался я.

Отдышавшись, я понял, что пик воздействия укола миновал.

Слуга подошел поближе:

– Ты стал лучше выглядеть. Спокойнее.

Я засмеялся, чувствуя, как меня понемногу отпускает.

– Сегодня мне нужно было дать выход другой энергии.

Он с непринужденным видом присел на колоду. Я не знал, что и думать.

Я обтер потные ладони о штаны, пытаясь сообразить, что ему сказать.

– Послушайте, простите за мою давешнюю выходку. Я не хотел вас обидеть, просто…

Он вскинул руки:

– Ничего страшного. А я не хотел показаться назойливым. Просто слишком часто я видел, как творившаяся здесь несправедливость ожесточала людей. В конце концов они потеряли возможность изменить мир к лучшему, потому что видели вокруг только худшее.

Его черты и манера говорить почему-то казались мне знакомыми.

– Понимаю, о чем вы. – Я покачал головой. – Меня иной раз такая злость берет! Порой кажется, что я слишком много знаю или что, как бы ни поступил, все равно будет плохо, и это не дает мне покоя. А когда я вижу вещи, которые не должны происходить…

– То не знаешь, куда себя деть.

– Именно так.

Он кивнул:

– Ну, я бы на твоем месте для начала сел и подумал о том, что в жизни есть хорошего. А потом спросил бы себя, как я могу сделать это хорошее еще лучше.

– В этом нет никакого смысла, – рассмеялся я.

– А ты просто подумай об этом, – произнес он и поднялся.

Всю обратную дорогу до своей комнаты я ломал голову, откуда я могу его знать. Может, до того, как устроиться работать во дворце, он бывал в Каролине? Шестерки часто в поисках работы переезжали с места на место. Но где бы он ни побывал и что бы ни повидал, он не позволил этому сломить себя. Зря я не спросил, как его зовут. Впрочем, раз уж мы так часто натыкаемся друг на друга, у меня еще будет шанс сделать это. Когда я не был в ужасном настроении, он на самом деле казался вполне достойным мужиком.

Слова конюха еще долго не выходили у меня из головы. Что в жизни есть хорошего? Как я могу сделать это еще лучше?

Я взял конверт, в котором держал деньги. Во дворце у меня не было необходимости на что-либо тратиться, так что все до цента обычно отправлялось моим родным. Обычно. Я сел и написал коротенькое письмо маме.

Прости, на этот раз не так много, как обычно. Кое-что произошло. На следующей неделе пришлю еще.

С любовью, Аспен.

Сложив чуть меньше половины жалованья в конверт вместе с письмом, я отодвинул его в сторону и взялся за чистый лист бумаги.

Адрес Вудворка я помнил наизусть, поскольку не раз надписывал вместо него конверт. Неграмотных людей было гораздо больше, чем представлялось многим, но Вудворк так беспокоился, как бы его не сочли глупым или никчемным, что из всех товарищей доверил свой секрет мне одному.

В зависимости от многих вещей – места жительства и количества учеников, обучавшихся в школе, – можно было просидеть за партой добрый десяток лет и не научиться практически ничему.

Нельзя сказать, чтобы Вудворка проморгали. Система списала его со счетов с широко открытыми глазами.

А теперь никто из нас не имел ни малейшего представления ни о том, где он и как у него дела, ни о том, вместе ли они до сих пор с Марли.

Миссис Вудворк,

это Аспен. Мы все очень сочувствуем вашему сыну. Надеюсь, у вас все хорошо. Посылаю его последнее жалованье. Всего вам самого наилучшего.

Я не стал писать ничего больше, хотя и задумывался над этим. Не хотелось, чтобы она сочла эти деньги подачкой, а потому лучше не вдаваться в подробности. Но я надеялся, что смогу время от времени анонимно посылать ей небольшую сумму.

Семья есть семья, а родные Вудворка никуда не делись. Нужно попытаться помочь им.

Я убедился, что все улеглись спать, и лишь тогда приоткрыл дверь в комнату Америки. К моей невыразимой радости, она еще не заснула. Мне очень хотелось, чтобы Мер дожидалась меня, и, судя по тому, как она развернулась и придвинулась ближе к краю кровати, Америка тоже надеялась, что я появлюсь у нее этой ночью.

Как обычно, я оставил дверь приоткрытой и склонился над ее постелью.

– Ну как ты?

– Вроде ничего. – (Но я видел, что это неправда.) – Селеста сегодня подсунула мне статейку. Не уверена, что я хочу во все это ввязываться. До чего же она надоела!

Что за несносная девица! И с чего только она взяла, что может мучить людей и манипулировать ими ради короны? То, что ее до сих пор не отправили домой, было еще одним доказательством кошмарного вкуса Максона.

– Наверное, теперь, когда Марли выгнали, он какое-то время не будет никого исключать.

Чтобы печально пожать плечами, у нее, казалось, ушли все силы.

– Эй! – Я коснулся ее руки. – Все будет хорошо.

Она слабо улыбнулась:

– Знаю. Просто мне ее не хватает. И я в полном тупике.

– Относительно чего?

– Относительно всего. Что я здесь делаю, кто я такая. Думала… Не могу даже объяснить.

Я посмотрел на Америку и понял, что, потеряв Марли и увидев истинную сущность Максона, она оказалась лицом к лицу с фактами, которые не хотела признавать. Это отрезвило ее – возможно, чересчур неожиданно. И одновременно парализовало. Ей было страшно сделать какой-то шаг, потому что она не могла предугадать, что еще полетит в тартарары. Мер видела, как я лишился отца и переживал наказание Джемми, как бился, словно рыба об лед, пытаясь прокормить семью. Но она была всего лишь свидетельницей; ей не пришлось испытать ничего подобного на своей шкуре. Ее родные были при ней, кроме заболевшего звездной болезнью братца, и она никогда в жизни не теряла ничего по-настоящему важного.

«Если не считать тебя, идиот», – укоризненно напомнил мне внутренний голос. Я отмахнулся от этой мысли. Сейчас речь о ней, а не обо мне.

– Мер, ты знаешь, кто ты такая. Не дай им изменить тебя.

Она пошевелила рукой, как будто собиралась протянуть ее и дотронуться до моих пальцев. Но так и не сделала этого.

– Аспен, можно тебя кое о чем спросить?

На ее лице по-прежнему была написана тревога.

Я кивнул.

– Наверное, это прозвучит глупо, но если бы для того, чтобы стать принцессой, мне не нужно было выходить ни за кого замуж, если бы это была всего лишь работа, для которой меня могли бы выбрать, как полагаешь, я бы с ней справилась?

Такого вопроса я точно не ожидал. Выходит, Америка все еще не отказалась от мысли о возможности стать принцессой. А может, я и не прав. Все это умозрительные разговоры, и потом, она ведь сказала, чтобы я не принимал в расчет Максона.

Судя по ее реакции на все, что случалось на публике, наверное, она чувствовала себя беспомощной, сталкиваясь с вещами, которые происходили за закрытыми дверями. У нее было много талантов, и все же…

– Мер, прости. Я так не думаю. Ты не сможешь стать такой же расчетливой, как они.

Я хотел донести до нее, что в моих глазах это достоинство. Меня радовало, что она не такая.

Америка свела тонкие брови:

– Расчетливой? Это как?

У меня вырвался тяжелый вздох, и я попытался объяснить ей, не вдаваясь в ненужные подробности:

– Я бываю в разных местах. И много что слышу. На Юге, где высока концентрация низших каст, не утихают беспорядки. Если верить разговорам гвардейцев, долго прослуживших здесь, южане всегда протестовали против методов Грегори Иллеа. И неспокойно там уже давно. Ходят слухи, что король именно из этих соображений и выбрал королеву Эмберли. Она родом с Юга, и его решение на некоторое время их утихомирило. Но теперь, похоже, все началось по новой.

Мер задумалась над моими словами.

– Это не объясняет, что ты подразумеваешь под расчетливостью.

Стоит делиться с ней тем, что мне известно, или нет? Она хранила наши отношения в тайне два года. Ей можно доверять.

– Я тут на днях, еще до празднования Хеллоуина, побывал в одном министерстве. Речь шла о сочувствующих повстанцам на Юге. Мне приказали доставить распоряжения в почтовое крыло. Их там было три с лишним сотни. Америка, триста семей, смещенных на касту ниже за то, что не донесли о чем-то или помогли кому-то, кого во дворце сочли опасным. – (Она ахнула.) – Вот именно. Можешь себе представить? Что, если бы это случилось с тобой, а ты, кроме как играть на пианино, ничего делать не умеешь? Откуда тебе знать, как выполнять канцелярскую работу, как вообще ее найти? Подтекст предельно ясен.

Похоже, мне все-таки удалось отвлечь ее от грустных мыслей.

– Ты считаешь… Максон в курсе?

Хороший вопрос.

– Думаю, он не может не быть в теме. Ведь он без пяти минут глава страны.

Она кивнула, переваривая очередное открытие относительно ее дружка.

– Только не говори никому, ладно? – попросил я. – Если об этом кто-то узнает, я могу в два счета отсюда вылететь.

«И это в лучшем случае», – добавил я про себя.

– Разумеется. Я ничего не слышала.

За легкомысленным тоном она пыталась скрыть тревогу. Я улыбнулся этой наивной попытке меня обмануть.

– Я скучаю по прошлой жизни, в которой были только ты и я, и ничего больше. И по нашим старым проблемам тоже, – пожаловался я.

Чего бы я сейчас не отдал за то, чтобы самой моей большой проблемой было раздражение на ее постоянные попытки меня подкормить.

– Понимаю тебя, – произнесла она со смешком. С самым настоящим смешком. – Видеться тайком в домике на дереве было куда проще, чем во дворце.

– А изворачиваться, чтобы заработать для тебя лишний медяк, было куда лучше, чем не иметь возможности дать тебе вообще ничего. – Я похлопал по склянке, стоявшей на столике у ее кровати. То, что она держала ее при себе еще до того, как я появился во дворце, всегда казалось мне хорошим знаком. – Я и не подозревал, что ты сохранила их, до того дня накануне твоего отъезда.

– Разумеется, я их сберегла! – воскликнула она с гордостью. – Только они меня грели, когда тебя не было рядом. Иногда я высыпала их на ладонь, чтобы тут же вернуть в банку. Мне нравилось держать в руках то, к чему ты прикасался.

Все-таки мы с ней два сапога пара. У меня не было ни одной ее даже самой маленькой безделушки, но я бережно хранил в памяти каждое мгновение, связанное с ней, как будто это нечто материальное, и в минуты затишья возвращался к ним снова и снова. Она даже не подозревала, что все это время была со мной рядом.

– Что ты с ними сделал? – поинтересовалась Мер.

– Ждут своего часа дома, – улыбнулся я.

До того как Америка уехала во дворец, я успел скопить небольшую сумму, чтобы жениться на ней. Сейчас мама по моей просьбе откладывала немного из тех денег, что я присылал; уверен, она прекрасно знала, на что я намерен их употребить. Но самой драгоценной частью этого запаса были те самые медяки.

– Зачем?

Чтобы организовать приличную свадьбу. Купить достойные кольца. Обустроить наш собственный дом.

– Этого я тебе сказать не могу.

– Ладно, храни свои секреты, – с притворной досадой произнесла она. – И не беспокойся об отсутствии возможности что-то мне дать. Я рада, что ты здесь, и мы можем, по крайней мере, что-то исправить, пусть даже ничего уже не будет как прежде.

Я нахмурился. Неужели мы оба так сильно изменились? Настолько, что ей понадобилось упоминать об этом? Мой ответ – нет. Мы по-прежнему парень и девушка из Каролины, и я должен заставить ее вспомнить об этом.

Хотел бы я бросить к ее ногам целый мир, но в данный момент не располагал ничем, кроме мундира. Я оглядел себя, а потом оторвал от рукава пуговицу и протянул ей.

– У меня в буквальном смысле больше нет ничего, что можно было бы тебе подарить, но ты в любой момент можешь подержать в руках то, к чему я прикасался, и вспомнить обо мне. И знать, что я тоже о тебе думаю.

Она взяла с моей ладони крохотную позолоченную пуговку и посмотрела на нее с таким выражением, словно я преподнес ей луну. Губы у нее задрожали, и она сделала несколько глубоких вдохов, как будто пыталась не расплакаться. Зря я, наверное, все это затеял.

– Я… я не знаю, как мне теперь быть. У меня такое чувство, что я вообще больше ничего не знаю. Но хочу, чтобы ты помнил… я тебя не забыла. Ты все еще у меня вот здесь.

Она положила руку себе на грудь. Пальцы впились в кожу, словно пытаясь унять бурю в душе.

Да, нам предстояло пройти длинный путь, но я знал, что, если мы будем вместе, он не покажется долгим.

Я кивнул. Ничего больше мне было не нужно.

– Мне этого достаточно.

Все девушки из Элиты были приглашены на чаепитие с королевской семьей, поэтому я знал, что не застану Америку, когда стучался в дверь ее комнаты.

– Офицер Леджер, – широко улыбнулась Энн, открывшая мне. – Очень рады вас видеть.

Услышав ее слова, Люси с Мэри тоже подошли поздороваться.

– Здравствуйте, офицер Леджер, – сказала Мэри.

– А леди Америки нет. Она на чаепитии с королевской семьей, – добавила Люси.

– Да я знаю. Я пришел поговорить с вами. Можно?

Энн жестом пригласила меня войти:

– Конечно.

Я подошел к столу и остановился. Они поспешно придвинули мне стул.

– Нет-нет, – покачал головой я. – Лучше вы сами присядьте.

Мэри и Люси опустились на стулья, а мы с Энн остались стоять.

– Чем мы можем помочь вам? – спросила Люси.

– Я сейчас делал обход дворца и хотел узнать, не замечали ли вы чего-нибудь необычного. Возможно, это прозвучит глупо, но в деле охраны Элиты важна любая мелочь.

И это действительно было так, хотя на самом деле никто нам этого не поручал.

Энн задумчиво склонила голову, в то время как Люси возвела глаза к потолку.

– Я ничего такого не припоминаю, – первой отозвалась Мэри.

– Разве что леди Америка после Хеллоуина ведет себя не так активно, – с сомнением в голосе произнесла Энн.

– Из-за Марли? – предположил я.

Служанки дружно закивали.

– Мне кажется, она до сих пор переживает, – проговорила Люси. – Только не подумайте, что я это ей в упрек.

Энн похлопала ее по плечу:

– Мы ничего такого и не подумали.

– Значит, если не считать выходов в Женский зал и в столовую, она почти все время находится в своей комнате?

– Ну да, – подтвердила Мэри. – С леди Америкой и раньше такое бывало, но в последние несколько дней… Кажется, ей хочется от всех спрятаться.

Из этого я сделал два важных заключения. Во-первых, Америка больше не встречалась наедине с Максоном. И во-вторых, наши тайные свидания так и остались незамеченными – даже ее ближайшим окружением.

Оба эти обстоятельства наполнили мое сердце надеждой.

– Может, нужно еще что-нибудь сделать? – спросила Энн.

Я улыбнулся, поскольку на ее месте тоже задал бы такой вопрос – надо же знать, как предотвратить возможную проблему.

– Не думаю. Запоминайте все, что видите и слышите. И не стесняйтесь обращаться прямо ко мне, если заметите что-нибудь необычное.

На лицах у всех троих было написано рвение.

– Офицер Леджер, вы образцовый солдат, – сказала Энн.

– Это всего лишь моя работа, – покачал я головой. – И потом, вы же знаете, что мы с леди Америкой земляки, поэтому я чувствую себя обязанным приглядывать за ней.

Мэри повернулась ко мне:

– Надо же, как забавно получилось, что вы из одних краев, а теперь вас сделали практически ее личным телохранителем. Вы с ней в Каролине живете далеко друг от друга?

– Не очень, – уклончиво отозвался я.

Люси заулыбалась:

– А раньше вы ее видели? Какой она была в детстве?

Я против воли ухмыльнулся:

– Сталкивался с ней несколько раз. Она была мальчишкой в юбке. Вечно все дни напролет пропадала на улице вместе со своим братом. Упрямая как осел и, насколько я помню, очень-очень талантливая.

– Выходит, она с тех пор ничуть не изменилась, – заключила Люси, и все трое дружно засмеялись.

– Примерно так оно и есть, – подтвердил я.

От ее слов в груди у меня все стеснилось. Я знал Америку как облупленную, и под шелухой бальных платьев и драгоценностей она оставалась той же, кем была всегда.

– Мне нужно вниз. Не хочу пропустить «Вести».

Я потянулся взять со стола фуражку.

– Пожалуй, мы с вами, – сказала Мэри. – Сейчас они уже начнутся.

– Конечно.

«Вести» – единственная телепередача, которую разрешалось смотреть челяди, а телевизоры были установлены всего в трех местах: на кухне, в мастерской, где служанки занимались шитьем, и в просторной комнате отдыха, которую, как правило, использовали не по прямому назначению, а как дополнительное рабочее место. Я предпочитал кухню. Энн возглавила нашу процессию, а Мэри и Люси предпочли идти позади рядом со мной.

– Офицер Леджер, я кое-что слышала о том, что нам скоро предстоит принимать гостей, – сообщила Энн, на миг замедлив шаг, чтобы поделиться со мной этими сведениями. – Впрочем, возможно, это всего лишь сплетни.

– Нет, это чистая правда, – отозвался я. – Подробностей никаких не знаю, но вроде будут даны два отдельных приема.

– Вот радость-то! – с сарказмом в голосе воскликнула Мэри. – Опять мне придется отпаривать скатерти. Послушай, Энн, давай поменяемся, а? Не важно, что тебе поручат.

Она подошла к Энн, и они принялись бурно обсуждать, кому и что придется делать.

Я предложил Люси руку:

– Сударыня.

Девушка улыбнулась и, взяв меня под локоть, задрала нос:

– Сударь.

Мы двинулись по коридору. Они болтали о делах, которые необходимо успеть, и платьях, которые нужно подшивать, и я вдруг понял, почему мне так весело в их обществе.

С ними я мог быть Шестеркой.

Я присел на столешницу, а Мэри и Люси пристроились по обе стороны от меня. Энн зашикала на остальных слуг: начинались «Вести».

Когда на экране появились девушки, я понял: что-то не так. Америка казалась подавленной. Но хуже всего было то, что она пыталась делать вид, будто у нее все хорошо, и выглядело это крайне неубедительно.

Что ее так встревожило?

Краешком глаза я заметил, как Люси принялась ломать руки.

– Что произошло? – прошептал я.

– С госпожой что-то неладное. Я по лицу вижу. – Люси сунула палец в рот и начала грызть ноготь. – Что с ней случилось? А леди Селеста выглядит как кошка, которая вышла на охоту. Что мы будем делать, если она победит?

Я накрыл ладонью ее руку, лежавшую на коленях, и она, как по волшебству, замерла, смущенно глядя мне в глаза. Судя по всему, обычно никому не было дела до ее переживаний.

– Леди Америка не пропадет.

Люси кивнула, немного ободренная моими словами, и прошептала:

– Она такая хорошая. Мне очень хочется, чтобы она осталась. Ну почему те, кто мне нужен, всегда меня покидают?

Значит, Люси пережила какую-то утрату. А может, и не одну. Теперь мне стали понятней причины ее тревожности.

– Ну, я-то в ближайшие четыре года точно никуда от вас не денусь.

Я легонько ткнул ее локтем в бок, и она улыбнулась, хотя в глазах у нее стояли слезы.

– Офицер Леджер, вы такой милый. Мы все так считаем.

И она промокнула ресницы.

– Вы, леди, тоже очень милые. Мне всегда приятно с вами увидеться.

– Да какие из нас леди, – отозвалась она, глядя в пол.

Я покачал головой:

– Если Марли может по-прежнему считаться леди, потому что пожертвовала собой ради человека, который ей дорог, то вы и подавно можете. Я же вижу, как вы ежедневно жертвуете своими жизнями. Вы отдаете свое время и силы служению другому человеку, а это совершенно то же самое.

Мэри бросила на меня взгляд, прежде чем снова уткнуться в телевизор. Энн, думаю, тоже уловила мои слова. Она даже подалась в мою сторону, чтобы ничего не упустить.

– Офицер Леджер, вы – лучший!

Я улыбнулся:

– Когда мы здесь, внизу, вы все можете называть меня Аспен и на «ты».

Разглядывать стену мне наскучило минут через тридцать после того, как я заступил в караул. Было уже глубоко за полночь, и оставалось лишь считать часы до рассвета. Впрочем, ради безопасности Америки можно и поскучать.

За весь день не случилось ничего примечательного, если не считать полученного подтверждения двух предстоящих визитов.

Вернее, визитерок. К нам ехала куча женщин.

Эта новость меня скорее радовала, чем огорчила. Дамы, приезжавшие во дворец, обычно не проявляли физической агрессии. Однако их слова вполне могли стать поводом для войны, если были произнесены не тем тоном.

Представители Германской Федерации – наши давние друзья, поэтому с ними в плане охраны проблем возникнуть не должно. Итальянцы же – темные лошадки.

Я всю ночь думал об Америке, ломая голову, что мог означать ее встревоженный вид в «Вестях». Но спрашивать об этом у нее самой мне не хотелось. Если она решит со мной поделиться, я ее выслушаю. Сейчас ей необходимо сосредоточиться на делах насущных. Чем дольше она продержится во дворце, тем дольше будет рядом со мной.

Я повел плечами, разминая хрустящие кости. Дежурить оставалось еще несколько часов. Я потянулся – и неожиданно заметил пару голубых глаз, выглядывающих из-за угла.

– Люси?

– Привет! – Она вышла в коридор.

Следом за ней показалась Мэри с небольшой корзинкой. Ее содержимое было прикрыто тряпицей.

– Вас вызвала леди Америка? Что-то случилось?

Я потянулся открыть перед ними дверь комнаты.

Люси приложила к груди изящную ладонь. Она заметно нервничала.

– Нет-нет, все в порядке. Мы… э-э… пришли посмотреть, здесь вы или нет.

Я сощурился и убрал руку:

– Здесь, где же мне еще быть. Вам что-то нужно?

Девушки переглянулись, и Мэри заговорила:

– Просто мы заметили, что в последнее время вы очень часто дежурите, ну и подумали, что вы, наверное, голодный.

Мэри сняла тряпицу, под которой обнаружилось несколько кексов, пирожки и хлеб. Видимо, это были остатки того, что на кухне приготовили к завтраку.

Я улыбнулся краешком губ:

– Это очень мило с вашей стороны, но, во-первых, на посту есть не полагается, а во-вторых, как вы могли заметить, я малый довольно сильный. – Я согнул свободную руку, демонстрируя бицепс, и обе девушки захихикали. – И могу сам о себе позаботиться.

Люси склонила голову набок:

– Мы знаем, но умение принять помощь – это тоже в некотором роде сила.

От этих слов у меня перехватило дух. Жаль, никто не сказал мне этого несколько месяцев назад. Это помогло бы мне уберечься от многих горестей.

Я посмотрел на их лица, так похожие на лицо Америки в ту последнюю ночь в нашем домике на дереве. Они светились радостью, надеждой и теплотой. Мой взгляд переместился на корзину со снедью. Неужели я так и буду раз за разом наступать на эти грабли? Отталкивать людей, рядом с которыми я чувствовал себя собой?

– Ну ладно, убедили. Только, чур, если кто-нибудь появится, вы повалили меня на пол и силой заставили есть. Договорились?

Мэри с ухмылкой протянула мне корзину:

– Договорились!

Я взял ломтик коврижки и начал жевать.

– Вы же перекусите вместе со мной? – спросил я с набитым ртом.

Люси с воодушевлением стиснула руки и принялась рыться в корзине. Мэри без промедления последовала примеру подруги.

– Признавайтесь-ка, вы хорошо умеете драться? – поинтересовался я шутливо. – Должен же я убедиться, что наша история будет выглядеть правдоподобно.

Люси со смешком прикрыла рот рукой:

– Как ни забавно, этому нас не учат.

– Неужели?! – ахнул я. – Это же совершенно незаменимое в условиях дворца умение. – Уборка, тонкости дамского туалета, рукопашный бой.

Обе дружно захихикали, не переставая жевать.

– Я серьезно. Кто у вас за главного? Я напишу ему письмо.

– Мы завтра же поговорим на эту тему с экономкой, – пообещала Мэри.

– Вот и славненько.

Я проглотил еще один кусок и с притворным негодованием покачал головой.

Мэри сглотнула.

– Офицер Леджер, вы такой смешной.

– Аспен и «ты».

Она снова улыбнулась:

– Аспен. Ты останешься здесь, когда закончится срок призыва? Уверена, если ты подашь заявку, тебя с радостью возьмут на постоянную службу в охрану.

Теперь, став Двойкой, я твердо знал, что хочу и дальше быть солдатом… но во дворце?

– Вряд ли. У меня в Каролине осталась семья, так что я, наверное, попытаюсь устроиться на службу где-нибудь в тех краях, если получится.

– Очень жаль, – прошептала Люси.

– Не расстраивайся раньше времени. Мне еще четыре года служить.

Люси слабо улыбнулась:

– А, ну да.

Но я видел, что она все равно переживает. Мне вспомнились ее недавние слова о том, что люди, которые ей дороги, всегда покидают ее. При мысли о том, что каким-то образом я стал ей небезразличен, я испытал смешанные чувства. Она тоже важна для меня, как и Энн с Мэри. Но я связан с ними исключительно через Америку. Когда же они успели ко мне привязаться?

– У тебя большая семья? – спросила Люси.

Я кивнул:

– Три брата – Рид, Бекен и Джемми – и три сестры – Камбер и Селия, они близняшки, и малышка Айви. И еще мама.

Мэри принялась запаковывать корзину:

– А отец?

– Он умер несколько лет назад.

Наконец-то я был в состоянии произнести эти слова без ощущения, что сейчас разорвется сердце. Раньше мне было больно об этом говорить, потому что я все еще нуждался в нем. Как и мы все. Впрочем, мне еще повезло. У некоторых в нижних кастах отцы просто исчезали, предоставив оставшимся справляться самостоятельно или пойти ко дну.

А наш отец делал для нас все, что было в его силах, до самого конца. Нам, Шестеркам, в любом случае приходилось туго, но, пока он был жив, мы худо-бедно держались на плаву и сохраняли хоть какое-то достоинство. Он оставался для меня примером.

Жалованье во дворце было больше, но, если я хотел стать своей семье настоящей опорой, лучше жить поближе.

– Сочувствую, – негромко произнесла Люси. – Моя мама тоже умерла несколько лет назад.

Оказывается, Люси потеряла самого важного человека в жизни. Теперь, когда я взглянул на нее другими глазами, мне многое стало понятно.

– И все навсегда изменилось, верно?

Она кивнула, разглядывая узор на ковре:

– Но все равно нужно искать в жизни что-то хорошее.

Люси подняла голову, и ее лицо озарила слабая надежда. Я смотрел на нее во все глаза:

– Как странно, что ты это сказала.

Она взглянула на Мэри, потом на меня:

– Почему?

– Просто странно, – пожал я плечами, сунул в рот последний кусок коврижки и стряхнул с пальцев крошки. – Спасибо, девушки, за угощение, но вам пора уходить. Разгуливать по дворцу по ночам не слишком безопасно.

– Ладно, – согласилась Мэри. – Все равно нам нужно приниматься за изучение рукопашного боя.

– Попробуйте наброситься на Энн, – посоветовал я ей. – Никогда нельзя недооценивать элемент неожиданности.

Она снова рассмеялась:

– Мы учтем, офицер Леджер. Доброй ночи.

Они развернулись и пошли по коридору.

– Стойте! – окликнул я, и обе как по команде остановились. Я кивнул в сторону секретной дверцы в стене. – Мне будет спокойнее, если вы пройдете потайным ходом.

Девушки улыбнулись:

– Конечно.

Они помахали мне и направились дальше, но, когда уже дошли до стены и Мэри нажала на потайную пружину, Люси что-то прошептала ей. Мэри кивнула и поспешила по лестнице вниз, а Люси вернулась ко мне.

Она снова ломала пальцы, как делала всегда, когда нервничала.

– Я… я не большая мастерица говорить красивые слова, – призналась она, покачиваясь вперед-назад на каблуках. – Но я хотела сказать тебе спасибо за то, что ты так добр к нам.

Я покачал головой:

– Тут не за что благодарить.

– Нет, есть за что. – В ее взгляде была настойчивость, какой я никогда прежде у нее не видел. – Сколько бы прачки и кухарки ни твердили, что нам, горничным, хорошо живется, это далеко не всегда так, если к тебе плохо относятся. Леди Америка отнеслась к нам по-человечески, хотя никто из нас такого не ожидал. И ты тоже по-человечески к нам относишься. Вы оба добры и не прилагаете к этому никаких усилий. – Она улыбнулась. – Я просто подумала, ты должен знать, что это очень важно для нас. Может, для Энн больше, чем для кого бы то ни было, хотя она никогда в жизни в этом не признается.

Я не знал, что ответить. Единственное, что мне в конце концов все-таки удалось из себя выдавить, было «спасибо».

Люси кивнула и, смутившись, направилась к потайному ходу.

– Мисс Люси, доброй ночи.

Она обернулась с таким видом, будто я преподнес ей самый драгоценный подарок в мире.

– Доброй ночи, Аспен.

Когда она удалилась, мои мысли вернулись к Америке. У нее сегодня был такой расстроенный вид! Интересно, догадывается ли она, насколько ее отношение к окружающим изменяет их? Прав ее отец: Мер слишком хороша для этого места.

Нужно найти время и рассказать ей, что она помогает людям, сама даже того не зная. А пока что я надеялся, что Мер отдыхает от дневных тревог, чем бы они ни…

На меня наткнулись бегущие по коридору лакеи. Один слегка запнулся на ходу. Я прошел до конца коридора, чтобы взглянуть, от чего они убегают, когда взвыла сирена.

До сегодняшнего дня я ни разу ее не слышал, но отлично знал, что значит этот сигнал. Повстанцы.

Я со всех ног бросился обратно и ворвался в комнату Америки. Если народ побежал, возможно, мы уже потеряли слишком много драгоценных минут.

– Черт, черт, черт! – выругался я себе под нос.

Времени на сборы у нее практически не было.

– Что?! – сонным голосом спросила она.

Одежда. Нужно найти ее одежду.

– Мер, вставай! Куда подевались твои туфли?

Америка сбросила одеяло и, спустив ноги с кровати, сунула их прямо в туфли.

– Вот они. Мне нужна одежда, – добавила она, поправляя задники.

Хорошо, что она так быстро поняла всю серьезность ситуации. Я нащупал в изножье кровати скомканный халат и попытался сообразить, где что.

– Не трать время, я возьму его с собой.

Она потянула халат у меня из рук, и я торопливо потащил ее к двери.

– Тебе нужно спешить, – предупредил я. – Понятия не имею, где они сейчас.

Америка кивнула. Я чувствовал, как разбегается по венам адреналин, и, хотя понимал, что это неразумно, притянул ее к себе в темноте и обнял.

Прижавшись губами к ее губам, я запустил руку ей в волосы. Безрассудно. До чего же безрассудно. Но это так… правильно. Прошла, казалось, вечность с тех пор, как мы в последний раз целовались с такой страстью, но все произошло совершенно естественно. Ее теплые губы были такими знакомыми на вкус. От нее слабо пахло ванилью, но даже сквозь этот аромат я ощущал естественный запах ее волос, ее кожи.

Я мог бы провести так всю ночь и чувствовал, что и она испытывала то же самое, но необходимо было переправить ее в убежище.

– Давай. Беги, – приказал я, подтолкнув ее в направлении коридора, а сам, не оглядываясь, бросился за угол, навстречу тому, что ждало меня там.

Выхватив из кобуры пистолет, я осмотрелся в поисках чего-нибудь необычного. Мелькнул подол юбки: кто-то из служанок спешил скрыться в тайнике. Я очень надеялся, что Люси и Мэри успели вернуться к Энн и все трое сейчас в безопасности в одном из убежищ для слуг.

До меня донесся звук выстрелов, который ни с чем нельзя было спутать, и я бросился к парадной лестнице. Судя по всему, дальше первого этажа повстанцам прорваться так и не удалось, так что я опустился на одно колено и, не высовываясь из-за угла, стал ждать, наблюдая за лестничным пролетом.

В следующий миг на ступеньках кто-то показался. Я практически мгновенно понял, что это чужой. Задержав дыхание, я спустил курок и попал ему в руку. Повстанец с криком повалился навзничь, и подоспевший гвардеец схватил его.

Грохот в дальнем конце коридора сказал мне, что напавшие обнаружили боковую лестницу и прорвались на второй этаж.

– Если найдете короля, убейте его! Забирайте все, что сможете унести! Пусть знают, что мы были здесь! – закричал кто-то.

То и дело оглядываясь по сторонам, я короткими перебежками бесшумно подобрался поближе к тому месту, откуда доносились вопли. Краем глаза я заметил еще двоих в гвардейской форме и знаками велел им пригнуться и передвигаться медленно. Когда они приблизились, я узнал Эйвери с Таннером. Лучшей подмоги нельзя было и желать. Эйвери стрелял без промаха, а Таннер всегда и во всем выкладывался на полную катушку, потому что ему, в отличие от большинства гвардейцев, было что терять.

Таннер был одним из немногих, кого призвали на службу уже женатым. Он все время рассказывал, как его супруга кипятилась, что он носит обручальное кольцо на большом пальце, но кольцо досталось ему в наследство от деда, а уменьшить его им было не по карману. Он пообещал, что сделает это первым же делом, когда вернется домой, а еще купит ей кольцо получше.

Жена была для него тем же, чем для меня Америка. Из-за нее он постоянно был начеку.

– Что происходит? – прошептал Эйвери.

– Похоже, я только что подслушал их главаря. Он приказал своим людям убить короля и вынести отсюда все, что можно.

Таннер поднялся, держа пистолет во вскинутой руке:

– Нужно отыскать их и удостовериться, что они направляются в противоположную от убежищ сторону.

Я кивнул:

– Их там может быть больше, чем мы в состоянии обезвредить, но если постараемся не попадаться им на глаза, думаю…

В дальнем конце коридора с грохотом распахнулась дверь, и оттуда выскочил лакей. По пятам за ним гнались двое повстанцев. Лакей – совсем мальчишка, растерянный и напуганный. Преследователи держали в руках что-то похожее на сельскохозяйственные инструменты, так что можно было хотя бы не бояться схлопотать пулю.

Я развернулся, принял устойчивое положение и прицелился.

– Ложись! – рявкнул я, и лакей послушно бросился ничком.

Пуля угодила одному из повстанцев в ногу. Эйвери подстрелил второго, но его выстрел, не знаю уж, намеренно или нет, оказался куда более смертоносным.

– Я ими займусь, – бросил он. – Отыщи главаря.

Лакей поднялся и нырнул в одну из спален, не задумываясь о том, что туда может войти кто угодно. Ему необходима была иллюзия безопасности.

Раздались новые крики, потом затрещали выстрелы, и я понял, что дело серьезно. Я подобрался и сосредоточился. Передо мной поставлена задача, и она вытеснила все прочие мысли.

Мы с Таннером прокрались на третий этаж, встретив по пути несколько раскуроченных столиков, разбитых статуй и цветочных горшков. Один из бандитов краской, которую, видимо, принес с собой, выводил что-то на стене. Я подскочил к нему сзади и рукояткой пистолета ударил по затылку. Он упал, и я нагнулся обыскать его на предмет оружия.

В следующую секунду в другом конце коридора снова затрещали выстрелы, и Таннер потащил меня за перевернутый диван. Когда шум утих, мы осторожно высунули голову, чтобы оценить ущерб.

– Я насчитал шестерых, – сказал он.

– Мне тоже так показалось. Я смогу уложить двоих, от силы троих.

– Этого достаточно. Остальные могут драпануть. Если они не вооружены.

Я огляделся по сторонам. Потом подобрал осколок зеркала, вырезал им кусок обивки из дивана и обернул его вокруг стекла.

– Вот, пустишь в ход, если они подберутся слишком близко.

– Чудно, – заметил Таннер и прицелился.

Я последовал его примеру.

Грянули выстрелы, и каждый из нас уложил двоих повстанцев, прежде чем двое оставшихся обернулись и бросились на нас, а не прочь, как мы ожидали. Я вспомнил, что командование приказывало нам брать повстанцев живыми, чтобы можно было их допросить, и прицелился по ногам, но они так быстро мчались, что я промахнулся.

Мы с Таннером смотрели, как на него надвигается один из них, здоровый громила. Второй, жилистый, с безумным взглядом, направлялся ко мне. Я сунул пистолет в кобуру, готовясь к схватке.

– Черт. Тебе достался лучший из двоих! – Таннер перескочил через стул и бросился на своего противника.

Я отстал от него лишь на долю секунды. Старший из повстанцев с воплем налетел на меня, пытаясь дотянуться похожими на клешни руками. Я перехватил его за локоть и полоснул импровизированным ножом по груди. Он был не слишком силен, и в глубине души мне было его даже жалко. Когда я вцепился в локоть нападавшего, тот оказался пугающе костлявым.

Мужчина со стоном упал на колени, я завел локти ему за спину и стал вязать по рукам и ногам. Тут кто-то навалился на меня с сзади и приложил лицом о висевший поблизости портрет. Осколком стекла мне рассекло лоб.

Голова закружилась, глаза уже заливала кровь, так что разглядеть моего противника оказалось практически невозможно. На мгновение мной овладела паника, но выучка не подвела. Повстанец продолжал держать меня сзади, и я, согнувшись, перекинул его через плечо.

Он грохнулся на усыпанный обломками пол. Я наклонился связать и его тоже, но в следующую же секунду полетел на пол, сбитый с ног еще одним бандитом.

Я оказался пригвожден к полу. Здоровый повстанец сидел верхом на моем животе, держа меня за запястья. Когда он заговорил, меня обдало его зловонным дыханием.

– Отведи меня к королю, – проскрежетал он.

Я покачал головой.

Он отпустил мои запястья и схватил за грудки. Я попытался оттолкнуть его, но он приподнял меня и от души приложил затылком об пол, так что я мгновенно уронил руки. В глазах помутилось, я пытался вздохнуть и не мог. Бугай своей лапищей схватил меня за подбородок и заставил взглянуть на него.

– Где король?

– Не знаю, – просипел я.

Боль в голове была практически невыносимой.

– Да ладно, красавчик, – с издевкой протянул он. – Отдай мне короля, а я, так уж и быть, возможно, оставлю тебе жизнь.

Я не мог сказать ему про убежище. Пусть мне ненавистно все то, что творил король Кларксон, выдать его означало выдать Америку, а об этом не могло быть и речи.

Можно солгать. Это позволит потянуть время, а там подвернется какой-нибудь шанс спастись.

А еще можно умереть.

– Четвертый этаж, – соврал я. – Потайная комната в восточном крыле. Максон тоже там.

Его лицо расплылось в улыбке, и до меня снова долетело его зловонное дыхание, когда он отрывисто хохотнул:

– Вот видишь, это ведь было совсем не сложно, правда? – (Я промолчал.) – Если бы ты сразу же все рассказал, мне бы, возможно, не пришлось так с тобой поступить.

Он сомкнул свои лапы на моем горле и сдавил его. Это была настоящая пытка. Я замолотил ногами и забарахтался, пытаясь сбросить его. Без толку. Слишком он здоровый.

Мои руки и ноги дергались, в глазах начало меркнуть.

Кто расскажет моей матери?

Кто позаботится о моей семье?

…по крайней мере, я успел поцеловать Америку в последний раз.

…в последний раз.

…раз.

Сквозь мутную пелену я услышал выстрел и почувствовал, как грузное тело повстанца обмякло и стало заваливаться на бок. Я захрипел и забулькал, хватая ртом воздух.

– Леджер? Ты живой?

В глазах по-прежнему было темно, так что я не видел лица Эйвери. Зато слышал его. Этого было вполне достаточно.

Разбор устроили в госпитальном крыле, поскольку многие из ребят очутились на больничной койке.

– Мы считаем своим успехом, что в этот раз наши потери составили всего два человека, – сказал командир. – То, что вы остались в живых, неоспоримое доказательство вашей выучки и умения. К тому же следует учесть и численность нападавших.

Он помолчал, видимо ожидая услышать бурный восторг, но мы были слишком вымотаны, чтобы аплодировать.

– Мы захватили в плен двадцать три преступника, и это просто фантастический результат. После того как они будут допрошены, их ожидает суд. Однако я недоволен числом убитых. – Он строго поглядел на нас с высоты своего роста. – Семнадцать. Убито семнадцать повстанцев.

Эйвери втянул голову в плечи. Он уже признался, что двое из них на его счету.

– Вы не должны убивать, за исключением тех случаев, когда вашей жизни или жизни ваших товарищей грозит непосредственная опасность или же нападению подвергается кто-либо из членов королевской семьи. Это отребье нужно нам живым для допросов.

Ребята негромко засопели. Этот приказ мне тоже был не по душе. Если бы мы могли просто уничтожать бандитов, проникших во дворец, справляться с ними было бы гораздо проще и быстрее. Но королю нужны ответы, и ходили слухи, что у него имелись свои методы, с помощью которых он выбивал из пленных информацию. Я от души надеялся никогда не узнать, что это за методы.

– Однако, несмотря на все сказанное, вы все отлично справились с защитой дворца и отражением угрозы. За исключением тех немногих, кто получил серьезные ранения, график дежурств для вас остается неизменным. А сейчас поспите, если сможете, и приготовьтесь. День будет длинный. Вы же сами видели, в каком состоянии находится дворец.

Было решено, что королевской семье и девушкам из Элиты лучше заняться своими делами на свежем воздухе в парке, пока челядь приводит дворец в божеский вид. Дамы из Германской Федерации и Итальянской монархии должны были прибыть всего через несколько дней, а служанки уже сбились с ног.

Палящее солнце, усталость и накрахмаленная гвардейская форма начинали действовать мне на нервы. Если прибавить к этому жгучую боль от раны на голове, саднящее горло и ноющую ногу – причем я даже не помнил, где умудрился ее повредить, – картина складывалась удручающая.

Хорошо хоть мой пост оказался неподалеку от того места, где сидела Америка. Они на пару с Крисс занимались подготовкой к приему наших гостий. Если не считать Селесты, я ни разу не замечал, чтобы Америка демонстрировала неприязнь к остальным девушкам, но сегодня даже ее поза красноречиво свидетельствовала о том, что находиться в обществе соседки ей неприятно. Но Крисс, как это ни странно, держалась совершенно непринужденно, болтая с Америкой и время от времени поглядывая на Максона. Меня немного беспокоило то обстоятельство, что Америка всякий раз перехватывала этот взгляд, но вряд ли ее чувства переменились. Я не представлял, чтобы она теперь могла смотреть на него и не видеть перед собой захлебывающуюся криком Марли.

Шатры и столики, расставленные на лужайке, выглядели так, будто королевская семья решила устроить пикник на свежем воздухе. Если бы я своими глазами не видел разгрома во дворце, то легко бы в это поверил. Здешние обитатели приучили себя не думать о нападениях и жить дальше.

Я не знал, почему так происходит: то ли потому, что мысли о них лишь делали их еще более ужасающими, то ли потому, что на подобные размышления просто не было времени. Возможно, если бы королевская семья села и хорошенько подумала о набегах повстанцев, то нашла бы более эффективный способ их предотвращать.

– Не понимаю, зачем я вообще трачу на это время! – преувеличенно громко произнес его величество. Он отдал кому-то бумаги и вполголоса распорядился: – Сотрите все пометки Максона; они только отвлекают внимание.

В то время как я прислушивался к словам короля, взгляд мой был устремлен на Америку. Она пристально смотрела на меня. Ее явно тревожили моя перевязанная голова и прихрамывающая походка. Я подмигнул ей, надеясь подбодрить. Вряд ли удастся продержаться весь день на ногах, а вечером поменяться с кем-нибудь так, чтобы ночью оказаться в карауле у ее дверей, но если это единственный способ…

– Повстанцы! Бегите!

Я повернул голову в сторону дворца, уверенный, что кто-то поднял ложную тревогу.

– Что? – переспросил Марксон.

– Повстанцы! Во дворце! – закричал Лодж. – Они уже близко!

Королева вскочила со своего места и, сопровождаемая служанками, бросилась к секретному входу во дворец.

Его величество сгреб в охапку бумаги. Я на его месте куда больше переживал бы за сохранность собственной головы, чем любой информации.

Америка по-прежнему сидела на стуле, точно оцепенев. Я рванулся было к ней, но возникший передо мной Максон сгрузил мне прямо на руки Крисс.

– Беги! – приказал он. Я заколебался, думая об Америке. – Беги!

Я подчинился и побежал с Крисс на руках. Она кричала и рвалась к Максону. Не прошло и секунды, как послышалась пальба и из дверей здания хлынула толпа. Кто гвардеец, а кто повстанец, было уже не разобрать.

– Таннер! – заорал я, перехватив его на ходу, и передал ему Крисс. – Неси ее за королевой.

Он беспрекословно повиновался, а я бросился за Мер.

– Америка! Нет! Вернись! – закричал Максон.

Я перехватил его обезумевший от ужаса взгляд и увидел, что Америка со всех ног мчится по направлению к лесу, а по пятам за ней несутся повстанцы.

Нет.

Стаккато выстрелов лишь прибавляло еще больше драматизма этой неистовой гонке, головокружительной и смертельной. Бандиты уже практически поравнялись с ней. Их сумки от добычи трещали по швам. Эти казались моложе и выносливей тех, что прорвались во дворец ночью. У меня промелькнула мысль, что это могут быть их дети, пытающиеся довершить то, что начали родители.

Я выхватил пистолет и остановился, готовясь стрелять. Прицелившись в затылок одному из повстанцев, я один за другим выпустил в него три патрона. Однако же цели не достиг ни один, потому что парень принялся петлять, а потом скрылся за деревом.

Максон бросился в сторону леса, но не успел он сделать и нескольких шагов, как отец перехватил его.

– Не стрелять! – гаркнул принц, вырываясь из отцовской хватки. – Вы попадете в нее! Прекратить огонь!

Америка не входила в число членов королевской семьи, и я сомневался, чтобы кто-нибудь огорчился, если бы мы перестреляли повстанцев без допроса. Я бросился вперед, вновь остановился и дважды выстрелил. Мимо.

Рука Максона схватила меня за шиворот.

– Я сказал: не стрелять!

Хотя я был на дюйм или два выше принца и обычно считал его тряпкой, ярость, которая полыхала в его глазах в тот миг, внушала уважение.

– Прошу прощения, сир.

Он оттолкнул меня, потом отвернулся и провел ладонью по волосам. Никогда еще я не видел, чтобы принц метался, как раненый зверь. Максон напоминал своего отца, когда тот был на грани взрыва.

То же, что он сейчас демонстрировал открыто, творилось у меня внутри. Для него пропала одна из девушек Элиты. Для меня же под угрозой была жизнь единственной, которую я безумно любил. Я не знал, удалось ли ей оторваться от повстанцев и найти какое-нибудь укрытие. Сердце у меня колотилось от страха и одновременно замирало от отчаяния.

Я пообещал Мер, что никому не дам ее в обиду. И не сдержал обещания.

Я оглянулся на дворец, сам толком не зная, что ожидал увидеть. Все девушки и челядь успели благополучно скрыться. На лужайке не осталось никого, кроме принца, короля и десятка с небольшим гвардейцев.

Максон наконец посмотрел на нас, и его взгляд вызвал у меня мысль о затравленном звере.

– Найдите ее. Найдите ее немедленно! – заорал он.

Я хотел просто броситься в лес, чтобы добраться до Америки раньше остальных. Но как ее искать?

Марксон выступил вперед:

– Идемте, ребята. Нужно прочесать лес.

Мы двинулись за ним.

Я еле передвигал ноги. Надо было собраться. «Мы отыщем ее, – пообещал я себе. – Она крепкий орешек».

– Максон, отправляйся к матери, – донесся до меня повелительный голос короля.

– Ты что, смеешься? Как ты это себе представляешь? Я буду сидеть в убежище, а Америка все это время будет неизвестно где? Может, ее вообще уже нет в живых?

Я обернулся и увидел, как Максон сложился пополам и принялся хватать ртом воздух. От одной этой мысли его едва не выворачивало.

Король Кларксон рывком заставил его распрямиться, крепко взял за плечо и как следует тряханул:

– Возьми себя в руки. Ты нужен нам целым и невредимым. Пошел. Живо.

Максон сжал кулаки и слегка согнул руки в локтях, и какую-то долю секунды я был совершенно уверен, что он сейчас ударит отца.

Не мне, конечно, судить, но, по-моему, папаша вполне способен сделать из Максона лепешку, если у него возникнет такое желание. Было бы жаль, если бы парень погиб.

Пару судорожных вдохов спустя Максон вывернулся из отцовской хватки и зашагал во дворец.

Я поспешно отвернулся в другую сторону, надеясь, что король не обратит внимания на свидетеля их стычки. Недовольство Кларксона сыном занимало мои мысли все больше и больше. После увиденного у меня окрепло убеждение, что дело далеко не только в неправильных пометках, которые Максон оставлял на полях документов.

Почему человек, так озабоченный безопасностью своего сына, ведет себя с ним так… так агрессивно?

Я нагнал остальных гвардейцев как раз в ту минуту, когда Марксон начал говорить.

– Кто-то из вас ориентируется в этом лесу?

Все молчали.

– Он очень большой и превращается в густые заросли, стоит зайти буквально на несколько шагов вглубь. Дворцовые стены тянутся футов на четыреста, но дальний участок давно нуждается в ремонте. Бандитам не могло составить никакого труда перебраться сквозь провалы в стене, в особенности учитывая, с какой легкостью они преодолели наиболее укрепленные ее участки поблизости от дворца.

Прекрасно, нечего сказать.

– Мы растянемся в цепочку и будем передвигаться очень медленно. Ищите следы ног, брошенные вещи, сломанные ветки, что угодно, что может подсказать нам, куда они ее потащили. Если стемнеет, вернемся за фонарями и свежими людьми. – Он обвел взглядом всех нас. – Я не намерен возвращаться обратно с пустыми руками. Живой или мертвой, мы вернем ее во дворец. Король с принцем не должны остаться без ответов, ясно?

– Так точно, сэр! – отчеканил я, и остальные подхватили.

– Вот и славно. А теперь всем рассредоточиться.

Мы прошли всего несколько ярдов, когда Марксон протянул руку, останавливая меня.

– Леджер, ты сильно хромаешь. Уверен, что справишься? – спросил он.

Кровь отхлынула у меня от лица, и я представил, как впадаю в такую же ярость, как только что Максон. Черта с два я позволю меня отстранить!

– Я в полном порядке, сэр! – поклялся я.

Марксон снова смерил меня взглядом.

– Послушай, нам нужна сильная команда. Лучше тебе все-таки остаться.

– Никак нет, сэр, – ответил я поспешно. – Такого ни разу не было, чтобы я не подчинился приказу. Не вынуждайте меня делать это сейчас.

Видимо, он увидел отчаянную решимость на моем лице. Краешки его губ дрогнули в улыбке, и он, кивнув, направился к опушке:

– Прекрасно. Идемте.

Мне казалось, что все происходит точно в замедленной киносъемке. Мы звали Америку и останавливались, чтобы прислушаться, не донесется ли ответ, то и дело принимая за желанный отклик любой слабый шорох или дуновение ветерка. Кто-то нашел отпечаток ноги, но земля оказалась такой сухой, что буквально через два шага в пыли уже нельзя было ничего разобрать, так что мы лишь без толку потратили время. Дважды натыкались на клочья одежды, висящие на нижних ветках, но ни тот ни другой не походили на то, во что была одета Америка. Самое тягостное впечатление произвели несколько обнаруженных капель крови. Мы потратили около часа, осматривая каждое одинокое дерево, заглядывая под каждый комок грязи, который мог быть сдвинут с места.

Близился вечер; скоро должно было начать смеркаться.

Все, кроме меня, двинулись вперед, а я на мгновение остался стоять на месте. При любых других обстоятельствах я восхитился бы красотой пейзажа. Свет просачивался сквозь листву, превращаясь в призрак самого себя. Деревья тянули ветви друг к другу, точно пытались спастись от одиночества, и вообще вокруг царила какая-то потусторонняя атмосфера.

Нужно было смириться с мыслью, что я могу вернуться во дворец без нее. Или, хуже того, с ее бездыханным телом на руках.

Эта мысль отозвалась в сердце мучительной болью. За что мне бороться в этой жизни, если не станет ее? Я пытался искать что-то хорошее. Но все оказалось связано с Америкой.

Я подавил подступившие к горлу слезы и распрямил плечи. Буду просто продолжать бороться.

– Ищите везде, где только можно, – еще раз напомнил Марксон. – Если они убили ее, то могли повесить или попытаться похоронить. Будьте внимательны.

От его слов мне опять стало тошно, но я усилием воли выкинул их из головы.

– Леди Америка! – позвал я в стотысячный раз.

– Я здесь! – (Я обернулся на звук, боясь поверить собственным ушам.) – Здесь!

Из чащи выбежала моя девочка, босая и перепачканная, и я, поспешно сунув пистолет в кобуру, распахнул объятия ей навстречу.

– Слава богу! – выдохнул я. Мне так хотелось зацеловать ее прямо там. Но она дышала, я обнимал ее, и этого было довольно. – Я нашел ее! Она жива! – крикнул я остальным, глядя на бегущих к нам ребят.

Она еле заметно дрожала, и я видел, что пережитое потрясло ее.

Нога там или не нога, я не собирался выпускать ее. Я подхватил ее на руки, и она обвила меня за шею, прильнув ко мне.

– Я до смерти боялся, что мы найдем где-нибудь твой труп. Ты ранена?

– Только ноги исцарапала.

Лодыжки у нее оказались изодраны в кровь. Учитывая все обстоятельства, мы еще легко отделались.

Марксон остановился перед нами, стараясь обуздать свою радость оттого, что она нашлась.

– Леди Америка, вы не ранены?

– Только немного повредила ноги.

– Они не пытались причинить вам зло?

– Нет. Они меня не догнали.

Еще бы они догнали мою девочку.

Ребята не верили своему счастью, но больше всех радовался Марксон.

– Вряд ли другая девушка смогла бы от них убежать.

Она блаженно вздохнула и улыбнулась:

– Так среди них ведь нет Пятерок.

Я засмеялся, и все остальные тоже. Принадлежность к низшим кастам иной раз могла оказаться полезной.

– Логично. – Марксон хлопнул меня по плечу, по-прежнему не сводя глаз с Америки. – Что ж, давайте выбираться.

Он повел нас прочь из леса, на ходу отдавая команды остальным.

– Знаю, ты сообразительная и проворная, но я был просто в панике, – негромко произнес я.

Америка приблизила губы к моему уху:

– Я сказала вашему командиру неправду.

– В каком смысле?

– Они меня все-таки догнали. – (Я в ужасе воззрился на нее, пытаясь представить, что такого кошмарного повстанцы могли с ней сотворить, если Мер не нашла в себе сил признаться в этом перед остальными.) – Со мной все в порядке, но одна девушка меня увидела. Она сделала книксен и убежала.

Меня затопило облегчение. Потом на смену ему пришло недоумение.

– Книксен?

– Я тоже удивилась. Она не показалась мне ни злой, ни свирепой. Девушка как девушка. – Америка немного помолчала, потом добавила: – У нее были с собой книги, целая куча.

– Такое часто случается, – подтвердил я. – Никто понятия не имеет, что они с ними делают. Полагаю, жгут их, чтобы обогреться. Видимо, там, где они живут, холодно.

Казалось все более и более очевидным, что нападавшим просто хотелось крушить все, чем располагал дворец, – произведения искусства, стены, даже его чувство безопасности – и завладеть бесценным королевским имуществом просто ради того, чтобы было что потом спалить. Для них это, судя по всему, способ показать монархии средний палец.

Не испытай я на собственной шкуре, насколько жестоки они могут быть, то нашел бы это даже забавным.

Вокруг было слишком много посторонних ушей, так что всю оставшуюся дорогу мы молчали, и тем не менее с Америкой на руках обратный путь показался мне куда короче. Я даже пожалел, что мы так быстро пришли. После того, что случилось сегодня, мне страшно было отпускать ее от себя.

– В ближайшие несколько дней я буду очень занят, но все равно попытаюсь повидаться с тобой, – прошептал я, когда показался дворец.

У меня не было выхода, кроме как отдать ее им.

Она склонилась ко мне:

– Ясно.

– Леджер, отнеси ее к доктору Эшлеру, и можешь считать себя на сегодня свободным. Молодец, – сказал Марксон, снова хлопнув меня по спине.

Дворцовые коридоры по-прежнему кишели прислугой, занятой ликвидацией последствий первого нападения. Едва мы очутились в больничном крыле, вокруг сразу же захлопотали сестры, так что больше поговорить с Америкой мне не удалось. Но когда я уложил Америку на кровать, глядя на ее изорванное платье и исцарапанные ноги, то против воли подумал, что все это моя вина. С начала и до конца. Настала пора ее заглаживать.

Когда же ночью я прокрался в больничное крыло, Америка спала. Ее успели немного привести в порядок, но ее лицо и во сне хранило следы тревоги.

– Привет, Мер, – прошептал я, обходя вокруг кровати.

Она не шелохнулась. Присесть к ней на постель я не отважился даже под предлогом, что заглянул проведать спасенную девушку. Я остался стоять в своей отутюженной форме, которую надел всего на несколько минут ради того, чтобы сказать ей эти слова.

Я протянул руку и коснулся пальцев Америки, но тут же убрал ее. Потом заговорил, глядя на нее, спящую:

– Я… я пришел попросить у тебя прощения. За то, что случилось сегодня. – Я сделал большой глоток воздуха. – Я должен был броситься за тобой. Должен был защитить тебя. Но не сделал этого, и ты чуть не погибла.

Ее губы сомкнулись плотнее и снова разомкнулись во сне.

– Честно говоря, это далеко не все, о чем я сожалею. Сожалею, что вспылил тогда вечером в нашем домике на дереве. Что велел тебе заполнить эту дурацкую анкету. Просто мне кажется… – Я сглотнул. – Мне кажется, что ты единственная. Я не сумел спасти отца. Не сумел защитить Джемми. С трудом удерживаю на плаву мою семью, и я подумал, что, может быть, это твой шанс на лучшую жизнь, чем та, которую тебе смог бы дать я. И я убедил себя, что, если люблю тебя, так будет правильно.

Я смотрел на нее и жалел, что у меня не хватило мужества признаться ей в этом, когда она была в состоянии возразить мне, сказать, как сильно я не прав.

– Не знаю, получится ли у меня все исправить. И сможем ли мы когда-нибудь стать такими же, какими были до всего этого. Но я не намерен оставлять попытки. Ты для меня все. Ты единственное, ради чего я готов бороться.

Мне столько всего еще надо было сказать, но я вдруг услышал, как скрипнула входная дверь. Даже в темноте не узнать костюм Максона было невозможно. Я поспешил прочь, низко опустив голову и делая вид, как будто всего лишь обхожу больничное крыло дозором.

Принц даже не кивнул мне в знак приветствия, он словно бы вообще меня не заметил, направился прямиком к постели Америки. И, придвинув к кровати кресло, он опустился в него.

Я почувствовал укол ревности. С самого первого дня в квартире ее брата – с самого первого мгновения, когда я понял, какие чувства испытываю к Америке, – я вынужден был любить ее издали. Принц же мог сидеть рядом с ней, касаться ее руки, и даже пропасть между кастами не могла ему помешать.

На пороге я остановился, не сводя с них глаз. Отбор ослабил связывавшую нас ниточку, а Максон был тем острым лезвием, которое могло перерезать ее вообще, окажись он слишком близко. Но я не очень понимал, насколько близко к себе подпустила его Америка.

Все, что мне оставалось, – терпеливо ждать и предоставить Америке время на размышление, которое, похоже, ей необходимо. По правде говоря, оно необходимо нам всем.

Только время могло расставить все по своим местам.

Content

Кира Касс
Принц и гвардеец

Принц

Гвардеец