Уильям С. Берроуз

МЯГКАЯ МАШИНА

Глава 1

Скончался по дороге

Дыру я разрабатывал вместе с Матросом, и дела наши шли неплохо — в среднем пятнадцать монет за ночь, прикарманивали дни, дурили рассвет, страна свободы сынов нам была нипочем, вот только вен у меня почти не осталось… Я подошел к стойке за очередной чашкой кофе… пью кофе в “Закусочной Джо”, под чашкой салфетка — говорят, верный признак того, что некто подолгу просиживает в кафетериях и закусочных… в ожидании Человека… «А что тут поделаешь? — сказал мне как-то своим безжизненным джанковым шепотом Ник. — Они знают, что мы будем ждать…» Да, они знают, что мы будем ждать…

У стойки сидит паренек с худым лицом, глаза — сплошные зрачки… Сразу ясно, что он давно и плотно подсел, да и страдальческую гримасу эту я уже видел — может, на тотализаторе, где я выруливал одно время план, в серых пластах подземок, ночных кафетериях, арендованном жилище из плоти. В глазах его вспыхнул вопрос. Я кивнул в сторону моей кабинки. Он взял свой кофе и уселся напротив.

Коновал живет неподалеку от Лонг-Айленда… чуткий наркоманский сон, проснуться — и замереть, испугаться, вскочить… все четко и ясно, телевизионные антенны впитывают небо… Часы убежали вперед, а после четырех пополудни так же помчится время.

— Человек опаздывает на три часа… Капуста есть?

— Три монеты.

— Нужно хотя бы пять. У него там вроде бы двойная доза. — Я взглянул на него… лицо миловидное… — Слушай, чувак, я знаю одного покладистого старого коновала, он выпишет тебе как миленький… Вот тебе телефон. Мой голос он просечет на раз.

Немного погодя мне попался один портной-итальянец, ушлый Барыга, знакомец по Лексингтону, а у него можно вырулить приличный дозняк гера… По крайней мере, поначалу он был приличный, но с каждым разом — все больший недовес… мы и зовем его “Тони Недовес”…

Оставшись без джанка на болезненном рассвете Восточного Сент-Луиса, он бросился к умывальнику и прижался животом к прохладному фаянсу. Со смехом я небрежно оперся о его тело. Его трусы растворились в ректальной слизи и карболовом мыле… летние рассветные запахи с пустыря.

— Я подожду здесь… Меня он просечет на раз…

В тот день пять палок под душем, мыльные пузыри яичной плоти, сейсмические толчки, прерываемые изломами спермовых струй…

Я вышел на улицу, все четко и ясно, как после дождя. В кабинке вижу Сида, он читает газету, лицо — желтая слоновая кость в солнечных лучах. Под столом протянул ему две пятерки. Барыжничает помаленьку, привычка есть Привычка: вторжение, разрушение, оккупация, юные лица в синем спиртовом пламени.

— И пользуюсь спиртом. А вы, ебучие нетерпеливые и жадные джанки, только и знаете, что коптить мои ложки. Мне же за одно это влепят Неопределенный срок — легавым только закопченная ложка и нужна. — Извечный трёп джанки. Слабеют джанковые путы.

— Прорвись на свободу, чувак.

Провесь линию гусиной кожи вверх по худой юной руке. Вставь иглу и сдави пузырек, глядя, как все его тело оказывается во власти джанка. Втекай туда вместе с этим дерьмом и впитывай джанк из каждой юной клетки.

Сидит паренек, тело — как у тебя. Сразу ясно, давно и плотно. Я небрежно опираюсь о него на тотализаторе, небрежно оперся о его кафетерий, и его трусы растворились в пластах подземок… и жилищах из плоти… в сторону кабинка… напротив… Человек — портной-итальянец… я знаю капусту. «Мне — приличный дозняк гера».

— Ты собрался слезать? Ну что ж, будем надеяться, тебе это удастся, чувак. Пускай меня паралич разобьет, если я этого не хочу… Я ведь друг тебе, настоящий друг, а если…

Ну, а движение все интенсивнее, вваливаются магазинные воришки, ребята с выдранным с мясом из автомобиля приемником, волочащие за собой лампы и провода, вваливаются, сверкая кольцами и наручными часами, специалисты по карманам пьянчуг, страдающие на ломках круглые сутки. Швейцар-то был у меня уже вырублен — старый алкаш, — но в такой толпе я долго оставаться не мог.

— Слушай, чувак, ты прекрасно выглядишь. Так сделай себе одолжение, держись. В последнее время мне попадалось просто бесподобное дерьмо. Помнишь ту бурую дрянь, сперва вроде как желтоватую, наподобие нюхательного табака, а в готовом виде — коричневую и прозрачную…

Джанки в восточной ванной комнате… невидимое и неотступное тело сновидений… гримасу эту я уже видел — может… выруливал одно время или тело… в серых запахах ректальной слизи… ночных кафетериях и рассветных запахах жилища джанки. Три часа по Лексингтону и пять палок… мыльная яичная плоть…

— У него там вроде бы двойная доза отнятия.

— А я-то думал, ты собрался слезать…

— Мне это не удастся.

— Impossible quitar eso[1].

Встал и раскумарился в болезненно-рассветных флейтах Рамадана.

— Уильям, tu tomas mas medicina?[2].. No me hagas caso[3], Уильям.

Дом в туземном квартале, ставлю палку в запахе пыли; вдоль стен сложены в четырехфутовые штабеля пустые коробки из-под юкодола… смерть на запасных одеялах… девица орет… Врываются vecinos[4]…

— От чего она умерла?

— Не знаю, умерла и все.

В Мехико Билл Гейнс сидит в комнате со своей резиновой спринцовкой, а его заначка кодеиновых таблеток смолота и лежит в жестянке из-под соды.

«Скажу, что страдаю несварением желудка». Всюду пролиты кофе и кровь, в розовом одеяле прожженные сигаретами дыры… Консул не предоставит мне никакой информации, только место захоронения на Американском кладбище.

— Сломался? Где твоя гордость? Иди к вашему консулу. — Он подарил мне будильник, и тот еще год после его смерти ходил.

Лейф репатриирован датчанами. Зафрахтованное судно по пути из Касы в Копенгаген затонуло неподалеку от Англии, и с ним вся команда. Помните, как я действую посредством далеких пальцев?..

— От чего она умерла?

— Конец.

— Выясняется, что я делаю кое-какие вещи.

Под конец Матрос скурвился. Повешен своими главарями на двери подвала: «Если выясняется, что я делаю кое-какие вещи, я закрываю лавочку, только и всего».

Хлебный нож в сердце… вытирает и умирает… репатриирован рецептом на морфу… из тех, что из Касы в Копенгаген на специальной желтой нотной бумаге…

— Вся команда сломалась? Где твоя гордость? — Будильник еще год ходил. — Он сидит себе на краю тротуара и умирает: — Эсперанса наябедничала мне на Ниньо Пердидо, и мы отоварили рецепт на морфу… из тех мексиканских наркотических рецептов на специальной желтой банкнотной бумаге… точно билет в тысячу долларов… или увольнение из армии с лишением чинов и права на пенсию… и раскумарились в комнатенке, куда можно подняться по приставной лестнице.

Зов вчерашнего дня, флейты Рамадана: «No me hagas caso».

Пролита кровь на рубахи и свет. Американец волочит за собой форму… Он уехал в Мадрид. Этот ревнивый гомик-кубинец застает Кики с novia[5] и вонзает кухонный нож ему в сердце. (Девица орет. Входят соседи.)

— Quedase[6] con su medicina[7], Уильям.

Полбутылки “Фундадора” после полулечения в Еврейском госпитале, уколы демерола при свечах. Отключили свет и воду, в бумажной пыли мы поставили палку, голые стены. Ищи где хочешь. Не годится. No bueno[8].

Он уехал в Мадрид… Будильник еще весь вчерашний день ходил… «No me hagas caso»… скончался по дороге… можно сказать, в Еврейском госпитале… пролита кровь на американца… волочащего за собой свет и воду… Матрос так скурвился где-то в серой плоти… Он сидит себе на нуле… Я кивнул на Ниньо Пердидо, его кофе опаздывает на три часа… Они все уехали и прислали бумаги… Мертвец выпишет тебе как миленький… Входят vecinos… Зафрахтованные запахи ректальной слизи пошли ко дну неподалеку от Англии, и с ними все рассветные запахи далеких пальцев… Немного погодя я пошел к вашему консулу. Он подарил мне мексиканца после его смерти… Пять раз в пыли мы поставили палку… с мыльными пузырями отнятия, перечеркнутыми тысячью наркоманских ночей… А вскоре полукарта вошли при свечах… Оккупация… Слабеют джанковые связи… Держись… Билл Гейнс сидит в Желтой Лихорадке… разглядывая непристойные картинки, ненадежные, как потолочный вентилятор, мы дурили рассвет и поставили палку в пошлом запахе ректальной слизи и карболового мыла… гримасу эту я уже видел — может, на пустыре… волочащем за собой лампы и провода… «Вы, ебучие, нетерпеливые и жадные джанки!»… захоронение на Американском кладбище. «Quedase con su medicina»… девица орет на Ниньо Пердидо… Они все уехали через дом в туземном квартале.» «Получше ты мне ничего не мог написать? Уехал… Можешь искать где угодно».

Не годится. No bueno.

Глава 2

Кто я такой, чтобы осуждать?

Вы не поверите, насколько накалена была обстановка, когда я покинул Штаты… Я знал, что уж этот барыга никакого дерьма при себе держать не будет, он попросту свалит его на конвейер… разольет эту мочу по бутылкам и пустит своим клиентам по обслуживаемому им маршруту десять-двадцать гран сверх того, что поглощает сам, а если легавые их застукают, они запросто выдадут себя за дегенератов… Короче, Док Бенуэй оценил ситуацию и выдал такую оригинальную идею:

— Однажды в верховьях Бабуиновой Задницы меня ужалил скорпион… ощущение не так уж отличается от раскумарки… Хммм.

Вот он и импортирует некую особую породу скорпионов, откармливает их металлической мукой, скорпионы приобретают фосфоресцирующую голубую окраску и принимаются жутко вонять, а он говорит: «Теперь надо подобрать достойный сосуд»… Вот мы и выкуриваем из берлоги одного старого нембутальщика, сажаем на него скорпиона, а он вроде как синеет и прямо на глазах раскумаривается до состояния металла… Эти скорпионы научились перемещаться по радарному лучу и обслуживать клиентов только после того, как Док получал капусту… Пока так в продолжалось, все было на высшем уровне, никакого стрёма… Однако все эти скорпионовые джанки в темноте стали светиться, а не получи они вовремя своей раскумарки — и вовсе превращались в скорпионов… Тут уж запахло жареным, и пришлось сматываться под видом молодых джанки, собравшихся в Лексингтон… Называться мы решили Биллом и Джонни, но имена эти то и дело менялись местами, к примеру, в один день я просыпался Биллом, а в другой — Джонни… Короче, попадаем мы в купе поезда, на ломках нас бьет колотун, в глазах слезы и жжение, и тут как заноет у меня в промежности от сексуальной голодухи, наклоняюсь я, опираюсь руками о стену и гляжу на Джонни, а от слабости не могу и слова вякнуть, да это и ни к чему, у него ведь те же дела, он молча окунает мыло в теплую воду, спускает мои трусы, намыливает мне задницу, штопором сует в меня член, и мы с ним тут же стоя кончаем, раскачиваясь вместе с поездом под перестук вагонных колес, а струи — струи в медную плевательницу… До Лексингтона мы так и не добрались… Сошли в городке под названием Маршал, наболтали там с три короба одному старому деревенскому коновалу про престарелую мамашу, которая страдает геморроем в самой тяжелой форме, и настойку он выписал как миленький… В тот вечер мы заглянули в бильярдную, Док выиграл дюссенбергскую шляпу-панаму, мазь для загара и щегольские темные очки образца 1920 года, и чем южнее мы оказывались, тем проще было выруливать наркоту, точно мы прицепом тащили за собой двадцатые годы… А в тот мексиканский пограничный городишко мы попали как раз вовремя и увидали кое-что интересное… Чтобы расчистить место для нового моста, который потом так и не построили, на берегу реки снесли целый квартал лачуг, где железнодорожники-китайцы курили раньше свою черную дрянь, а обитавшие под лачугами крысы на много поколений вперед превратились в наркоманов… Так вот, эти крысы носились на ломках по улице, пищали от боли и кусали каждого встречного-поперечного…

Потом мы отправились на поиски своей машины, так ее и не нашли, нигде ни одной машины, только поезд один остался от старого вестерна… Где-то к северу от Монтеррея колея кончилась, и мы за жестянку грязи выменяли у китайца несколько лошадей… К этому времени то и дело стали появляться солдаты, стрелявшие в мирное население, вот нам и пришлось раздобыть пару комплектов формы времен гражданской войны и присоединиться к одной из воюющих сторон… Мы взяли в плен пятерых солдат, которые носили форму другого цвета, а генерал напился и решил ради развлечения пленных повесить, под сук дерева мы подогнали телегу и наскоро соорудили под ней опускающуюся подставку… Первый упал быстро и чисто, а один из солдат вытер рот, с ухмылкой шагнул вперед, спустил штаны к лодыжкам, и член его толчками поднялся и пустил струю… Мы все стояли, смотрели и целиком были этим поглощены, да и оставшиеся, те, которых еде предстояло повесить, тоже все это переживали… В ту ночь мы реквизировали у одного фермера дом, все напились, и Джонни принялся танцевать — обмотав вокруг шеи галстук, уронив голову набок и высунув язык, он вихлял задницей, а когда спустил Штаны, член его толчками поднялся, и солдаты покатились со смеху и хохотали, пока не обоссались с ног до головы… Потом они наскоро соорудили у него под мышками упряжь, приподняли его, подвесили к балке и хором выебали…

Когда мы добрались до Монтеррея, кругом уже были испанцы в доспехах, точно в историческом фильме, и снова нам посчастливилось прибыть как раз вовремя. На главной площади толпился народ, методом “часа пик” мы пробились в первый ряд и увидели, что там собираются сжечь на костре какого-то типа… Когда под ногами у него разожгли хворост, только и слышно было, что потрескивание огня, потом все вместе принялись вдыхать запах горелого мяса, душа моя разрывалась от пронзительных криков, губы мои и язык распухли от крови, и я кончил в штаны… Я видел, что и другие выпустили свои заряды, вонь пошла, как от навозной кучи, кое-кто из нас стоял так близко к костру, что от штанов шел пар, все мы набирали полные легкие криков и дыма и еще слегка подвывали… Все это было весьма аппетитно, уж поверьте мне на слово. Короче, мы попали в Мехико перед самым восходом солнца, и я сказал: «Опять мы здесь…» Сердце мое забилось в солнечных лучах, и член принялся пульсировать в том же ритме, и сперма просочилась сквозь тонкие хлопчатобумажные брюки и пролилась на уличные пыль и дерьмо… А ближайший мальчишка ухмыльнулся, подставил задницу, воровато сунул мне руку в карман и пощупал мой член, который был еще жестким на ощупь и побаливал, как после влажного сна… Мы вскарабкались на грязный уступ над каналом и там сотворили три палки — неторопливая ебля на коленях, в зловонии нечистот, с видом на глубокую воду… Как выяснилось впоследствии; у Малыша была эпилепсия… Когда у него начинался припадок, он валился наземь и раз пять кончал в свое тряпье, зрелище это приятно щекотало нервы… Ему и вправду все это было свойственно, и он сказал мне, что может уговорить одного колдуна поменять нас местами… Вот мы и пустились в путь пешком через горы и вниз по противоположному склону к высоким густым зарослям, теплым и окутанным паром, а у него то и дело начинались припадки, и одно удовольствие было ебать его — во время приступа его жопа дрожала, как вибратор… Короче, заявились мы в эту деревеньку и в маленькой хижине на окраине нашли колдуна… гнусного старикашку с буравящим взглядом елейных глаз… Мы поведали ему о своем желании, он кивнул, оглядел нас обоих и, улыбнувшись, сказал, что ему надо приготовить снадобье, и велел нам прийти на закате следующего дня… Мы и пришли, и он дал нам горькое снадобье в глиняных горшках… И не успел я поставить горшок, как передо мной начали возникать картины, четкие и ясные: возле ирригационного канала повешенный мальчик подтягивает колени к подбородку и выбрасывает в воздух струи, солдаты раскачивают меня на упряжи, сожженный человек пронзительно кричит, как живой, а сердце бьется себе и выбрасывает струи крови в лучах восходящего солнца… В это время Ксолотль объяснял мне, что при обмене остается только одно тело, меня надо повесить, а когда я выпущу заряд и умру, то перейду в его тело… Как бы то ни было, я был парализован снадобьем, они меня раздели и отхлестали особой сексуальной крапивой, которая жгла и жалила все тело, язык мой распух и превратился в кляп, кровь застилала глаза… Они наскоро соорудили виселицу с помостом из расщепленного бамбука и приставной лестницей. Подталкиваемый Ксолотлем, я поднялся по лестнице и встал под петлей, и он, бормоча заклинания, затянул ее у меня на шее, а потом спустился на пол, оставив меня на помосте наедине с поджидающей петлей… Я видел, как он вытянул вверх руку с обсидиановым ножом и, придерживая помост, перерезал веревку, я упал, и в глазах моих вспыхнул серебристый свет, точно сработала фотовспышка… До меня донесся запах озона и грошовых аркад, а потом я почувствовал, как внизу; в пальцах ног, возникают выкручивающие кости спазмы, они опустошили меня, все расплескалось, сзади по бедрам потекло дерьмо, бьющееся в судорогах парализованное тело не слушалось, сперма попросту увлекла меня за собой прямиком в член Ксолотля, в мгновение ока я оказался в его заднице и яйцах и начал с трудом ковылять, заливая струями пол, а тот гнусный старый разъебай уже что-то мурлыкал и мерзко меня облапывал… Однако, кто я такой, чтобы осуждать?.. Там, в хижине колдуна, я проспал три дня, а когда проснулся, увидел все по-другому… Колдун дал мне какое-то снадобье против припадков, и я направился дальше на юг… На закате подошел к прозрачной реке, где купались голые мальчики… И один из них, с сухостоем, обернулся с усмешкой и принялся пихать палец в кулак, а я свалился в очередном припадке, вот они все и решили попытать на мне счастья… С гор упали холодные тени и коснулись моей голой задницы, я пошел вместе с мальчиком в его хижину, поел бобов с красным перцем и лег рядом с ним на пол, вдыхая перечный запах его отрыжки, — так я и остался у него и начал обрабатывать его кукурузную делянку на склоне горы… У мальчика того сухостой мог держаться всю ночь, и, когда он ебал меня, я запихивал себе в жопу перцы и все нутро мое было словно в огне… Я мог бы и до сих пор там торчать, работать от зари до зари, а после работы, не в силах ни говорить, ни думать, сидеть себе, глядя на синие горы, есть, рыгать, ебаться и спать, и так день за днем — не жизнь, а малина… Но однажды мы раздобыли бутылку мескаля и напились в дымину, а он посмотрел на меня и говорит:

— Chingoa de puto[9], я тебя с липа земли сотру именем Jesus Christu!..

И бросается на меня с мачете… Но, предвидя такой поворот, я выплеснул ему в глаза чарку мескаля и отошел в сторону, он рухнул на пол, а я вонзил ему прямо в основание черепа сажальный кол… И дело с концом… И снова я пустился на юг и пришел наконец в ту местность, где видимо-невидимо жителей сажали кукурузу колами, все трудились сообща, мне это зрелище было не по душе, но я едва дышал с голодухи и решил войти с ними в контакт, что оказалось ошибкой… Потому что, едва выйдя на поле, я почувствовал на себе непосильный груз и — вот те на! — уже сажал вместе с ними кукурузу, и все, что я делал, все, о чем думал, было давно проделано и продумано, а там проходил тот цикл празднеств, во время которого жрецы наряжаются омарами и танцуют, щелкая клешнями, как кастаньетами, а кругом — сплошной маис, маис, маис… Сдается мне, я до сих пор гнул бы спину на маисовой плантации — о Боже! — не попадись мне один малый, тоже, как и я, в наряде майя, но я-то видел, что и он чужеземец… Парень оказался весьма смышленым, к тому же привлекательным… Он набросал на полу формулы и показал мне, как жрецы проворачивают свою аферу с контролем: «Такое творится и с празднествами, и с этой ебучей кукурузой, — им известно, что будет видеть, слышать, нюхать и ощущать на вкус каждый человек, а это и есть мысль, такие мыслительные единицы изображены у них в книгах специальными знаками, и они непрерывно чередуют эти знаки в календаре». А когда я взглянул на его формулы, в башке у меня что-то начало ломаться и я освободился от контрольного луча, но в мгновение ока нас обоих схватили: и приговорили к “Смерти в Многоножке”… В подвале храма нас привязали ремнями к кушеткам, там было полно древних костей и стояла невыносимая вонь, а в углу поводила носом многоножка футов десять длиной… Тут я пустил в ход то, что унаследовал еще на Уране, где мой дед изобрел счетную машину[10]… Я попросту лежал, ни о чем не думая, в многотонном фокусе густой синей немоты, сквозь меня прокатилась медленная волна, она вышла за пределы моего тела, кушетка начала сотрясаться, сотрясения охватили землю, крыша рухнула, придавила многоножку и в щепки разнесла кушетку, отчего ослабли ремни, я выскользнул из них и развязал Смышленого Тилли… Мы выбрались оттуда, лавируя в нагромождении стел и известняковых голов, от храма остались лишь глыбы камня, ураганный ветер принес с собой приливную волну, а, когда мрак рассеялся, от всех этих декораций уже мало чего оставалось… Повсюду носились в поисках жрецов уже свободные работники… Верховного жреца разбил паралич, и он превратился в многоножку… Мы обнаружили его в укромном местечке под обломками, с ним были и другие — кто оказался полукрабом, а кто проходил разнообразные стадии жуткой метаморфозы… А я рассудил так: «С этими типами надо сотворить нечто особенное — они ведь большие умники…» Вот мы и устроили “Потешное празднество”: сделали несколько обсидиановых суспензориев, нанизали их на медную проволоку, накалили суспензории добела и натянули их на жрецов, и те пустились исполнять танец живота — ни дать ни взять забегаловка со стриптизом, а мы сидели и орали: «Снимайте их, снимайте!» — и хохотали, пока не обосрались, не обоссались и не обкончались… Такого смеха вы отродясь не слыхивали — ведь кончилась их власть, и мы принялись пихать им в жопу раскаленные медные хуи… А другим мы взваливали на спину груз и волокли их по деревянным желобам, утыканным осколками кремня, ну и так далее… А что — потеха хоть куда!

Короче, после этого никто из нас на кукурузу смотреть не мог, и впереди вновь замаячила угроза голода… Пришлось заняться рэкетом и порастрясти немного земледельцев, пообещав им защиту… «Это ведь может и повториться… Выкладывайте, что вам говорят, не то хуже будет»… Они и выкладывали, сплошь и рядом… Да-да, провизию… А я разработал хитроумный трюк, чтобы держать своих ребят в узде… Припадкам я все еще был подвержен, однако научился управлять образами… То есть перед тем, как вырубиться, я мог ввести любой образ в проектор и… Внимание… Камера… Снято… Все неизменно происходило именно так, как я снимал, и таким путем устранялся любой персонаж, от которого исходили помехи… Однако началось целое нашествие ребят с севера, вот и пришлось нам закрывать лавочку и резвиться на охоте да на рыбалке… Принимая все это во внимание, я отобрал тридцать самых надежных и преданных парней, и мы двинулись на юг через горы и вниз по противоположному склону — в джунгли, потом снова вверх и вновь через горы, сплошное однообразие… тоску мы разгоняли в меру сил: глоточек того, кусочек другого… Мне нет-нет да и приходилось для разнообразия пускать в ход землетрясения, однако вскоре сплошь и рядом на нас свалились, что называется, враги наемника… лихорадка там, змеи и речные пороги, а ребята принялись то и дело откалываться и селиться с местными жителями, и, когда я попал в положение и вправду безвыходное, шайки моей уже как не бывало… Чиму — это нечто особенное… Попадаем мы, короче, в один городишко, и он мне сразу не по душе…

— Что-то здесь не то, Джон… Что-то нечисто… Чует мое сердце.

Начать с того, что средний чиму, мягко выражаясь, непривлекателен… губы изъедены лиловыми и оранжевыми кожными хворями и похожи на задницу бабуина, а на месте носа — дыра, из которой сочится гной, противно смотреть… к тому же некоторые из них целиком состоят из пенисной плоти и временами прямо из башки пускают струи спермы, а потом сморщиваются, точно старый винный бурдюк… Чиму регулярно устраивают потешные празднества, во время которых они делятся на противоборствующие стороны и дубинками вышибают друг другу мозги, к тому же победители хором ебут побежденных, после чего тут же отрезают им яйца и делают из них кисеты для листьев коки, листья эти они жуют постоянно, и изо рта у них течет зеленая слюна — ни дать ни взять больные афтозом коровы… Принимая все это во внимание, я вовсе не рвался к близкому знакомству с их непотребным образом жизни…

В центре городка стояло сооружение из глинобитных каморок высотой в несколько этажей, и мне было видно, как внутри шевелятся какие-то жуткие крабы, но поближе я подойти не мог, потому что на окружавшем каморку участке, усеянном черными костями, было жарко, как в доменной печи… Они обладали оружием нагрева, понятно?.. Представьте, что вас облепили раскаленные добела муравьи…

Тем временем ко мне подошли зеленые мальчики, владельцы целого квартала публичных домов, выстроенных на подвесных лесах над глинобитными домами и предназначенных исключительно для казни через повешение и всевозможной смерти в оргазме — особенно годится маленьким мальчикам… Они оказались славными тварями, день и ночь с меня не слезали и воняли, как навозная куча… Однако я ничему не верил, не убедившись собственными глазами, и когда я предложил посмотреть на повешение, все они принялись негодовать, точно оскорбленные шлюхи… Поэтому я вооружился перископом дальнего видения с обсидиановыми зеркалами, причем Смышленый Тилли дрожал над прибором в своей обычной манере, и мы стали наблюдать, как они вешают того мальчика, что приехал из провинции… И тут я увидел, что, когда у него хрустнула шея и он выпустил заряд, не перелив его в зеленого мальчика, как того требует природа, из его позвоночника вылупились те самые раскаленные крабы и сожрали всю компанию.

Вот мы и объединяем живущие в джунглях племена, штурмом берем Городок Мальчиков, а зеленых мальчиков запираем в общей спальне, где все они принимаются ходить колесом, хихикать, мастурбировать и играть на флейтах… Так мы сделали первый шаг к тому, чтобы отрезать путь подвоза… Потом, когда мы устроили полную блокаду и стало слышно, как они там, в каморке, скребутся, уже вконец обессиленные, мы решили атаковать… У меня был специальный зеленый мальчик, мой тогдашний партнер, который, что называется, знал все входы и выходы, так вот, он сказал мне, что волну нагрева придется останавливать с помощью музыки… Вот мы и собрали всех индейцев и зеленых мальчиков с барабанами, флейтами и листовой медью, подошли вплотную к источнику теплового излучения и начали бить в барабаны и медленно наступать… Смышленый Тилли наскоро соорудил катапульту для метания известняковых глыб и разнес каморку, мы ворвались туда с копьями и дубинками, всех прикончили и уничтожили теплопередающее устройство, оказавшееся живым радиопередатчиком с деталями из органов насекомых… Мы выпустили зеленых мальчиков на свободу и в радостном настроении продолжили путь…

Направились мы в глубь джунглей — порезвиться с головной усушкой… Делается это так: берутся специальные заклинания — ясно? — человек под вашим контролем заточается в собственную голову, и происходит как бы усушка всей ненависти в округе… Трюк хоть куда, однако я, как водится, пожадничал, и в результате не осталось ни одной головы, на которую я мог бы положиться… Разумеется, была обработана вся округа, вот только округи никакой не осталось… Вечно находится тип, который хватит через край и угробит все дело… Короче, сидеть бы мне там сиднем, не дойди до меня слухи о непорочном племени под названием камуйяс, — они заключают в объятия каждого незнакомца и все время ходят голые, как того требует природа, вот я и сказал: «Камуйяс — настоящие живые люди», — и направился туда мимо всех этих бюрократов из Индейской внутренней службы, сомневавшихся в благородстве моих намерений… Однако я поставил их в тупик своими познаниями в майянской археологии и тайном смысле лейтмотива многоножки, а Яесмь был крупный специалист, вот мы и обеспечили себе репутацию ученых и беспрепятственный доступ к чему угодно… Камуйяс — это нечто особенное, все голые, трутся о тебя, как собаки, я мог бы и до сих пор там торчать, если бы не мелкие трения с Индейской комиссией по поводу той церемонии повешения, которую я устроил, рассчитывая с небольшой доплатой заменить старую ходовую часть и обновить свою субстанцию… Короче, они вышвырнули меня оттуда и провели полезную беседу о том, что дело с концом и точка… А я перебрался в воинственное племя аука и ухитрился заполучить в качестве секретного оружия двух здоровых юношей… Затащил этих мальчишек в джунгли, все им откровенно выложил, и один из них пошел мне навстречу и… Избавлю вас от нудных подробностей… Достаточно сказать, что верховья Амазонки заполучили мальчика легкого поведения, а меня затянуло в водоворот всей этой наследственной вражды… Укокошит человек, к примеру, вашего троюродного кузена, и вы уже обязаны разделаться с его прадядюшкой… Я-то через все это уже прошел… На каждого типа, что вы там укокошите, по законом геометрической прогрессии найдутся десять, которые примутся охотиться на вас, а мне это все ни к чему… Вот я и поступил на работу в Тотальную Нефтяную Компанию, и это была еще одна ошибка…

Крысы носились все утро… Где-то к северу от Монтеррея занялись торговлей кокаином… к тому времени тормозили “Кадиллак”… люди… гражданское население… Вот нам и пришлось принять пару деловых предложений и разбогатеть на воюющих сторонах… сомнительным ли путем, законным ли — один и тот же разъебай, только другого цвета, а генерал пронюхал о деньгах… Мы соорудили их идиотский сук дерева и бросили чужеземную кукурузу… мелкий промысел в “Уолгринзе”… Вот мы и объединяем эти 8267 — выкладывали сплошь и рядом, обезьяны… мелодичный трюк, чтобы держать ребят в узде… Я научился управлять Законом 334, вызывающим оргазм с помощью любого образа: Мэри отсасывает у него и бежит по кромке поля… Таким путем устранялись помехи… как говорится, торговый автомат — и мальчики опускаются до “Уолгринза”… Мы не местные. Мы обнюхиваем побежденных, отрезаем им яйца и жуем все виды мастурбации и самопоругания — ни дать ни взять больные афтозом коровы… Молодые джанки возражают белому читателю, и в один день я просыпался Биллом, покрытый льдом и с жжением в промежности… спускает мои трусы и, что-то тараторя, штопором кончает в меня… Мы с ним тут же стоя кончаем и пытаемся хоть слово вякнуть… Смотрю — надвигаются другие лохи с мамашиной настойкой… Меня облепили собаки Гарри Дж. Анслингера[11]… К тому времени мы уже имели словесную пыль, шевелящую двадцатые годы, лабиринт непристойных картинок и дом на много поколений наркоманов… Мы все ебали молодого грабителя и целиком были этим поглощены… Испанский член толчками поднялся и пустил струю старых каталогов Монтгомери… Вот мы и раздели молодого датчанина и наскоро повысили курс американского доллара… со спущенными к лодыжкам штанами, босоногий индеец стоял, смотрел и щупал своего друга… И другие выпустили свои заряды через сломанный стул, сквозь груду инструментов… струи спермы на пыльном полу… взошло солнце, и я сказал: «Опять мы здесь с ножом…» Мой член принялся пульсировать в том же ритме, и брюки упали в пыль и засохшие листья… Возражает белому читателю в зловонии нечистот, с видом на развевающуюся расстегнутую рубаху, и раз пять кончает, а жопа дрожит, как… Мы обнюхиваем свое желание и выбрасываем в воздух струи, и развевается расстегнутая рубаха… В глазах моих — то, чем был когда-то я, точно сработала фотовспышка, в ванной комнате — пролитая юношеская сперма… В мгновение ока я стал Дэнни Дивером в наряде майя… Той ночью мы реквизировали юного перуанца… Я проникал в его тело… Что за жуткое место… высшая стадия… а он чужеземец… Они чередуют эти знаки на машине “IBM” с помощью кокаина… А что — потеха хоть куда!

Глава 3

Общественный агент

Итак, я — общественный агент, и знать не знаю, на кого работаю, инструкции беру из уличной рекламы, газетных статей и обрывков разговора — хватаю зубами в воздухе, как ястребы вырывают внутренности из чужого рта. Как бы там ни было, упущенного мне ни за что не наверстать, а ныне мне поручено перехватить порнофильмы Джеймса Дина, прежде чем эту дрянь присвоят гомики, имеющие стойкую привычку к Джеймсу Дину, и пока ваш агент тенью пробирается по парикмахерским и уборным подземки, рыщет в кинотеатрах и турецких банях, привычка эта будет запрещена законом и станет считаться наркотической.

Первого в тот день я накрыл в туалете подземки.

— Ах ты, педик ебучий — вскричал я. — Я тебя отучу кусаться, скотина!

Я вышиб из него дух стальным кастетом, и физиономия его сплющилась, точно гнилая дыня. Потом я врезал ему по легким, и фонтаны крови из его рта, носа и глаз брызнули через весь сортир на трех пассажиров в габардиновых пальто, наброшенных на серые фланелевые костюмы. Созревший фрукт валялся, запрудив башкой желоб, бледно-розовый от его крови, по лицу его струилась моча. Я подмигнул пассажирам.

— За версту чую этих ебучих гомиков. — Я предостерегающе шмыгнул носом. — А если и есть что-нибудь более гнусное, чем педик, так это косяк треклятой травки. А вы, дорогуши, с него пример не берите — закройте глазки и прикусите языки вместе с яйцами, понятно?

Они принялись приводить себя в порядок, точно три обезьяны: Ничего Плохого Не Вижу, Ничего Плохого Не Слышу, Ни О Чем Плохом Не Скажу.

— Вы, ребята, из нашенских, как я погляжу, — благодушно произнес я и вышел в коридор, где школьники гоняются друг за другом с мачете, а эхо в мозаичных гротах вторит радостным мальчишеским крикам и самодельным пистолетам. Я протиснулся в турецкие бани, в парилке застал врасплох педераста, угрожающе размахивавшего уродливой эрекцией, и, недолго думая, придушил его намыленным полотенцем. Мне необходимо было отметиться. Я был уже истощен, и остатков сил в моей слабеющей плоти едва хватило на то, чтобы прикончить этого занюханного педерастишку. Я влез в одежду, дрожа и позевывая, и направился в вокзальную аптеку. Без пяти двенадцать. Пять минут на то, чтобы вырулить дозу. Я подошел к ночному дежуранту и засветил ему кусок жестянки.

По лицу его струилась моча. Не знаю, на кого работаю. Свое беру из его крови и газетных обрывков.

— За версту чую этих, как ястребы, ебущихся в воздухе.

Как бы там не было треклятой травки. Я вышиб из него дух стальным сортиром и придушил, точно гнилую дыню. Потом мне необходимо было отметиться. Я был уже фонтаном крови из его рта, носа и слабеющей плоти, чтобы прикончить. Через весь сортир влез в одежду, дрожа в серых фланелевых костюмах, наброшенных на вокзальную аптеку. Итак, я — общественный агент и желоб, бледно-розовый от уличной рекламы. Я подмигнул пассажирам.

— Разговоры хватаю зубами за версту. — Я предостерегающе шмыгнул носом. — Это косяк, мне ни за что не наверстать.

Гомики, имеющие порядок, точно три обезьяны.

— Рыщет в кинотеатрах и турецких нашенских, — благодушно произнес я и вышел считаться наркотиками. Школьники гоняются друг за другом с первым в тот день, в турецких банях, в парилке застал врасплох тебя, треклятый педик. Намыленным полотенцем кастетом врезал ему по легким, и глаза брызнули: Хлоп! И направился в габардиновые пальто. пять минут на этого созревшего фрукта.

— Министерство финансов, — сказал я. — Хочу проверить наличие наркотиков и рецептов… Как много употребляете, юноша? — Качаю головой и запихиваю себе в портфель все джанковые пузырьки и рецепты. — Противно смотреть, как молодой человек рвет собственный рецепт на жизнь… Возможно, я смогу что-то для вас сделать. Разумеется, если вы пообещаете мне пройти курс лечения и держаться.

— Обещаю все что угодно. У меня жена и дети.

— Просто не подведите меня, только и всего.

Я вышел и прямиком попал на открытую веранду автовокзального китайского ресторанчика. Это тихое заведение с очень скверной кухней, но джанки и сортир сгодится.

Потом зарегистрировался в старой гостинице “Полумесяц” — в вестибюль можно попасть через подземку — и ошибся номером, народ нюхает эфир, а я вошел с зажженной сигаретой, и у всех полопались легкие — человек шесть парней и телок. Короче, в глазах у меня рябит от сисек, тощих ребер и гортанных хрящей… дело житейское… Надо воспользоваться моментом. Вырулить дозу. Я засветил ему кусок габардина. созревший фрукт. по лицу его струилась моча.

— Хочу проверить наличие джанки. Своих беру из его крови.

— Много употребляете, юноша?

— За версту чую этих ебущих все джанковые пузырьки и рецепты.

как бы там не было треклятой травки… Смотрел, как молодой человек рвет, собственно, и придушил его, точно гниль, что-то для вас сделать в фонтаны. крови нет пройти курс лечения и держаться, чтобы прикончить. серые фланелевые костюмы всех общественных агентов из уличного автобуса. рыщет в кинотеатре и благодушно ошибся номером. считаться с зажженными легкими. глаза брызнули на ночного дежуранта и засветили кусок пальто.

— Пять минут на министерство финансов, — сказал я. Качаю головой и запихиваю себе в портфель воздух, как ястреб. Противно вышибать из него дух стальным сортирным рецептом на жизнь. Возможно, я смогу дыню. Потом мне необходимо проверить вас. Пообещайте мне пройти из его рта, носа, слабеющей плоти.

— Обещаю все что угодно. Хожу, дрожа в наброшенной одежде. — Я вышел и прямиком беру бледно-розовые инструкции вокзальных китайских пассажиров. Врезал ему по легкому делу житейскому. Пользуясь моментом, немного о моей работе. Министерство внутренних дел потребовало приостановить Распространение Людей. Технические погрешности, сами понимаете. Кому-то надо поднимать архив, и этим занимаюсь я. Нас интересуют не отдельные образцы, а форма, людская пресс-форма. Ее необходимо уничтожить, У нас в Свободии живых людей не встретишь. Слишком много патрулей. Кругом тоска зеленая, если только вы не получаете удовольствие от охоты на сброшенных в выгребную яму парализованных лебедей. Разумеется, всегда найдутся Чужаки. Особенно мне по нраву молоденькие. Я зову их долговязыми свиньями. Не отказываю себе в удовольствии и делаю это не торопясь, с наслаждением впитывая в себя страх и ненависть объекта, а когда они раскалываются, из них сочится белая масса, сладкая, как клешня омара… Жаль только выкалывать глаза, ведь это мой источник в пустыне. Они зовут меня Мясником, и еще по-всякому.

Дела я проворачивал с Египтянином. Мое Время отрабатывалось. Он сидел, потягивая густой зеленый напиток, в мозаичном кафе с каменными полками вдоль стен и сосудами, наполненными разноцветными сиропами.

— Мне нужно надоить Время, — сказал я.

Он взглянул на меня, глаза его пожирали эрогенные зоны. Его лицо испытало эрекцию и стало лиловым, и мы вышли на пустырь позади кафе, совершенно голые.

Белые люди убивали на расстоянии. Вы ведь не знаете ответа?

Каждое лицо отмечено поддатской печатью “Трака”: «Смерть, вступай в свои права».

— Ни в жисть никто так не бредил танцульками, как Ред.

— Потанцуем, — сказал он.

Рецепт на дерьмо: «Вот то, что вы просили, сэр», — и. я увидел, что он заряжен под завязку. С кромки поля вновь в Москву на Ликвидацию. Дела я проворачивал с Жуликом. Печать “Трака” — в каждой почке. рецепт на Густой Напиток. Глаза его испытали эрекцию и стали миазмами, превратившись в наркоманов с пустыря. Мое время отрабатывало свои последние черные песчинки.

Глава 4

Трак Трак Трак

Мы с Матросом обобрали Республику Панаму от болот Дарьена до изобилующих форелью рек Давида[12], оставив ее без опийной настойки и чумовых колес…

(Примечание: нембутал.)… Узкоглазого аптекаря не проведешь — только время потеряешь… «Моя нет… Плиходи пятниса…» (Сноска: старые джанки вспомнят… В двадцатые годы было полно барыг-китайцев, но Запад они нашли весьма ненадежным, непорядочным и испорченным, и стоит теперь западному джанки прийти за товаром, как они говорят: «Моя нет… Плиходи пятниса».)

А мы уже испытывали нехватку Подставных Покупателей… Они исчезают в серебристых зеркалах 1910 года под потолочным вентилятором… А может, одного мы потеряли на рассвете, в порыве зловонного морского ветра… В нечистотах залива безрассудно плавают ядовитые красные морские змейки. Москитные сетки издают сладкий камфарный запах разогреваемой опийной настойки… Термитный пол прогибается у нас под ногами, рыхлый и гнилой… рассветный альбатрос на ржавой железной крыше…

— Пора идти, Билл, — сказал Матрос, блики утреннего света в холодном кофе.

— Я ослаб… — крест света, рассеянного деревянной решеткой над патио, серебристые пробоины в его лице… По воровской молодости мы вместе разрабатывали Дыру… (Подстрочное примечание: “разрабатывать Дыру” — грабить пьяных в подземке.)». А в Восточном Сент-Луисе отказались от одной привычки… На третью ночь поставили четыре палки, пальцы скребли кость… на рассвете ежились от плоти и одежды.

Руки, пустые от голода, на выдохшемся утреннем столе… ветры ломок на его лице… боль долгого антракта, сжигающая пленку плоти… погасшие глаза, старое желтеющее фото… буро-фиолетовая память о Панама-сити… Я улетел в Ла-Пас, прихватив с собой бесцветный запах его ломок, разреженный воздух — точно смерть в моей глотке… пронизывающие ветры черной пыли и серая фетровая шляпа на каждой голове… лилово-розовые и оранжевые лица болезни режут внутриутробную плоть, гениталии под потрескавшимися кровоточащими ногами… ноющие легкие в пыли на болевом ветру… горные озера, голубые и катодные, как жидкий воздух… индейцы срут вдоль глинобитных стен… смуглая плоть, красные одеяла…

— No, senor. Necesita receta[13].

И то и дело натыкаешься на немецкого коновала-беженца:

— Это принимать орально… Конечно, вы будете колоться… Запомните: лучше месяц потерпеть и бросить… С таким привыканием вы лишиться жизни, разве нет? — И от его доброго пристального взгляда меня бросает в дрожь.

А Хозелито переехал в мою комнату, давящую на меня футбольными результатами… Он носил мою одежду, и мы вдвоем потягивали одну “novia”, которая была тощей и хилой, постоянно занималась колдовством со свечами и образами Богородицы, пила душистое снадобье из красной пластмассовой глазной ванночки и никогда не трогала мой пенис во время полового акта.

Сквозь таможенный досмотр и контрольные посты, через горы в синей вспышке почетного эскорта, а на теплом ветру перебежали дорогу три обезьяноподобные твари… (лай собак и звук струящейся воды) одолевали повороты над туманной пустотой… до самых отдаленных городишек на границе страны Йаге, где робкие индейцы-полицейские проверили ваши бумаги… мимо разбитых стел и керамических осколков, обработанных камней, презервативов и обосранных комиксов, мимо шлаковых куч фосфоресцирующих металлических экскрементов… лица изъедены ничтожной лилово-розовой болезнью Нового Света… из глинобитных каморок выползают мальчики-крабы с человеческими ногами и гениталиями… Законченные джанки кашляют на холодном горном ветру и выплевывают кристаллики гортанного хряща… В ржавых ваннах спят заляпанные дерьмом бродяги-нембуталыцики… дельта сточных вод до самого неба в терминальном стазисе, пронзенный острогой больной дельфин, который всплыл на поверхность в пузырьках каменноугольного газа… вкус металла оставил у нас на губах серебристые нарывы… единственная пища в этой деревеньке, построенной на железных сваях над радужной лагуной… болотная дельта до самого неба, освещенная оранжевыми газовыми вспышками.

В фотовспышке оргазма я увидел три серебристые цифры… Мы вышли на улицу и выиграли в футбольном тотализаторе… Панама прилипла к нашим телам. Странный свет в его глазах, он увидел все по-другому

(Этот резкий запах мертвечины.)

— Возьми ее в пробитом тупике… Доктор не смог достать и увидеть? Эти картины и есть линия… Слабеющее дыхание в постели отметило звуковую дорожку… Тебе досталась пригоршня праха, вот что.

Метаморфоза редакторского отдела, кашляющего и харкающего в разреженном воздухе… отвислые гениталии Мертвечины… Наша истощенная графиня оставила уродливое кожаное тело… Мы испарились и стали здесь ничем… пыльный воздух спортивных залов в другой стране, и к тому же стар уже бассейн — несколько дюймов на мертвых почтовых открытках… здесь и в то же время там его глаза… Серебристым светом часы пробили девять.

«Мертвая почтовая открытка, у тебя она есть?.. Возьми ее в полдень — мусор, как пепел… Поторопись, видишь?.. Эти картины и есть ты… Это обратная запись звуковой дорожки… Вот что идет рядом с тобой в тупик телесных всадников… («Пойдете со мной, ми-истер?»)… Я знавал мексиканца, которого он носил в своей плоти вместе с половыми актами, ширяясь теми таблетками, что я принимал… Полная боевая готовность, она — твоя открытка… Смотри, как просто: все взрывается, человек стремится в чужую плоть… страной правит двойственность… парный секс, унылый, как увлажненные земли».

Последний человек с таким взрывом гортани неумолимо ползет от того, что он носил в своей плоти… Последний турникет был в другой стране, и к тому же нож взорвал Сэмми Мясника… дыры в кино двадцатых годов… желтеет газетная лента, послеобеденный сон отгоняет углекислый газ… Признаков достаточно, чтобы отметить вам, какие сделать вызовы, наркотический бред неумолимо ползет к конечной цели в чужой плоти… Чего ждешь, чувак?.. неугомонного человечьего товара?.. здесь ничего нет… Метаморфоза завершена… кольца Сатурна на заре… Небо взорвало вопрос с пустырей… молодость — не старость, да и без того желтеют губы… Там, на нашей последней киногорной улице, мальчишка взорвал “слово”, сидит молча — немота в ответ.

«Пойдемте со мной, ми-истер, приветствовать мусорщика и рассвет? ископаемые остатки спокойствия возле черного хода навеки, ми-истер»… — мертвые почтовые открытки, сметенные пишущими машинками, отстукивавшими намеки, когда мы отдавали распоряжения… Прошу, поторопись… неумолимо ползет к своей конечной цели… Я… Мы… Они… молча сидят на последней террасе сада… Неоновое солнце меркнет в этом резком запахе мертвечины… (кружащий альбатрос… голый полдень… мусор, как пепел)… Призрак Панамы прилип к нашим гортаням, кашляющим и харкающим в разреженном воздухе, — протиснувшись в интервал между словами, мы медленно пробирались к черным лагунам, увитым цветами платформам и гондолам… ненадежный хрустальный город, играющий всеми цветами радуга на рассветном ветру… (Подростки извергают семя над приливными равнинами)… Мертвая почтовая открытка, ты думаешь о ней?.. что думаешь?.. голый полдень и мусор, как пепел… Прошу, поторопись… Будь порасторопней… Кто он, третий, что идет рядом с тобой в тупик черных лагун и фиолетового света? последний человек…

— Пойдемте со мной, ми-истер?

Вверх по широкой приливной реке к портовому городу утопающему в водяных гиацинтах и банановых плотах… Город представляет собой замысловатое сооружение из расщепленного бамбука, местами шестиэтажное, нависающее над улицей и подпираемое бревнами, участками железнодорожной колеи и бетонными столбами, аркада — от теплого дождя который льет с получасовыми интервалами… Жители прибрежной полосы дрейфуют в теплой, насыщенной парами ночи, едят разноцветное мороженое в свете дуговых ламп и переговариваются неторопливыми кататоническимп жестами, прерываемыми неподвижной тишиной… Сквозь Ночь Бродячих Игроков в Мяч доносятся печальные мальчишеские крики:

— Пако!.. Хозелито!.. Энрике!..

— A ver[14], “Лаки-и-и”.

— Куда вы, ми-истер?

— Выжатые насухо головы?

Заляпанный грязью рот над смокингом выпускает в ночь кольца дыма: «КУРИТЕ СИГАРЕТЫ “ТРАК”. ОНИ ВАС ЛЮБЯТ. “ТРАК” ЛЮБИТ КАЖДОГО ИЗ ВАС. КАЖДЫЙ “ТРАК” ВАС ЛЮБИТ. КУРИТЕ “ТРАК”. ОНИ НАДЕЖНЫ. ТРАК ТРАК ТРАК».

Пиная мяч, los Vagos Jugadores de Pelota[15] вприпрыжку несутся по затхлым торговым улочкам… Национальные гвардейцы благоразумно отворачиваются, расстегивают ширинки и принимаются за поиски мандавошек иа пустыре… Ведь Бродячие Игроки в Мяч могут бросить клич «Наших бьют!» — и появятся миллионы подростков, которые примутся крушить таможенные барьеры и границы времени, с тарзановыми криками выскакивать из джунглей, сажать на землю грозные жестяные самолеты и ракеты, спрыгивать с грузовиков и банановых плотов и пойдут в атаку сквозь черную пыль горного ветра, подобного смерти в глотке.

Туземцы, спасаясь от гвардейцев в бродячей ночи, едят разноцветное мороженое… Клич «Наших бьют!» — и появляется неторопливый кататонический жест…

Печальный мальчишка Бродячих Игроков в Мяч: «Самолеты и ракеты?»

— A ver, “Лаки-и-и”?

— Милую девчушку, ми-истер?

— Скрипящие камни горного ветра?

— Затхлый торговый жаргон?

Бродячие игроки пинают июньскую подземку… дрейфуют сквозь ночь, сажают на землю грозных зверей…

— Кики!

— Пако!

— Хозелито! цветные комиксы на голубом ветру… затхлые улочки чиновника, медленно тянущиеся во рту… Туземцы, возьмите это в Город Вырезок… Оранжевый свет отмечал часовые интервалы на пустыре… Кататонический известняк освобождает район… Эта война будет выиграна при переключении цветов… Рекламная вывеска “Трака” шевелится, как ночной зверь, и вспыхивает голубым пламенем.

«КУРИТЕ СИГАРЕТЫ ТРАК. ОНИ ВАС ЛЮБЯТ, ТРАК ЛЮБИТ КАЖДОГО ИЗ ВАС. КАЖДЫЙ ТРАК ВАС ЛЮБИТ. КУРИТЕ ТРАК, ОНИ ПРИНОСЯТ НАСЛАЖДЕНИЕ. ОНИ НАДЕЖНЫ. ТРАК ТРАК ТРАК».

— Vagos Jugadores de Pelota, sola esperanza del mundo[16], возьмите это в Город Вырезок… Уличные банды, рожденные на Уране под угрозой условий сверхновой, отрезают линии времени… Возьмите это в Город Вырезок. Muchachos[17]… “остались минуты”…

Джунгли вторгаются в заросшие сорняками парки, где броненосцы, зараженные разъедающей землю болезнью, резвятся в заброшенных беседках, а Боливар в кататоническом известняке освобождает район… В дамбы и плавательные бассейны проникают кандиру… На солнце мерцают альбиносы… Усевшись рядком под аркадами, мальчики читают цветные комиксы и мастурбируют под мелодию мамбо… шевеля ногами… Карл идет сквозь… аркады, Карл идет сквозь нависающие затхлые улочки Железнодорожного Короля… вкус железа во рту от июньских подземок…

города деревянных решеток и балконов, облупившаяся серебристая краска под слоем серых металлических осадков, подобных остывшему расплавленному припою на улицах, и жилища терминального города, где на фосфоресцирующих металлических протезах ковыляют по улицам замедленного времени ворчливые калеки, поедающие в свете оранжевых газовых вспышек бурую металлическую муку из ржавых корыт… зловоние прогнивших рек и глинобитных домов… болотистая дельта до самого неба, которое не меняется никогда… острова мусора, где зеленые мальчики с чувствительными лиловыми жабрами ухаживают за химическими садами… терминальная почтовая открытка, усыхающая в тяжелом времени. ворчливые наркоманы, пристрастившиеся к наркотику оргазма. бескостные в солнечном свете, заживо пожираемые людьми-крабами… терминальная почтовая открытка, усыхающая в тяжелом времени. «Предметная Полиция хранит все Доклады Правления… Не забывайте этого, сеньор…»

Когда он вернулся из Министерства по делам туризма, они делали в его комнате обыск… пальцы, легкие и холодные, как весенний ветерок, шелестели его бумагами и документами… Один сверкнул кокардой, похожей на рыбий бок в темной воде…

— Полиция, Джонни.

Наверняка “туристы”… Туристы водворяются в любое правительственное учреждение и принимаются издавать директивы и плести паутину межведомственных докладных… У одних имеются связи в вышестоящих инстанциях, благодаря чему операция не будет запрещена законом и не станет считаться наркотической… Другие обстряпывают мелкие делишки, сидя в чуланах и темных комнатах Управления уличных грабежей… Они выскакивают оттуда, надышавшись аммиаком, и принимаются отдавать безумные распоряжения и реквизировать все попавшиеся на глаза предметы… Недоразвитые комитеты возникают, как песчаные бури… Ветер унес весь скандал с протухшим маслом в районы произрастания…

Брэдли читал объявление, прибитое к жилищу из расщепленного бамбука… Объявление было напечатано на листе белой бумаги размером с книжную страницу

Отрезать Линии Устройств для Секса и Сновидений!!

Отрезать Линии Траковой Службы!!

Облапывание не освежает!!

Плиходи пятниса, ми-истер Излишек Масла!!

Работаешь за американский доллар?

Тракай свои собственные устройства!!

Легкий удар по плечу под бесшумными крыльями малярии:

— Documentes, senor[18]. Pasaporte[19].

Его паспорт манил их, точно сахар, золотые зубы злобно поблескивали недоверием:

— Pasaporte no bueno! No en ordenes![20]

Те легавые, что не сумели пробиться к паспорту, принялись распевать в унисон:

— Comisaria[21]! Comisaria! Comisaria! Ми-истера a la Comisaria!.. Pasaporte muy malo[22]. He годится. No bueno. Видны типичные признаки.

На Команданте была заляпанная маслом зеленая форма, при движении испускавшая утюжный дым… Вокруг пояса, оставляя за собой голубые искры, двигался по металлической направляющей маленький автоматический пистолет…

Перед ним то и дело вырастали с донесениями и документами потасканные агенты.

— Si, читать публичные объявления permiso[23]. Но это… — он закрыл ладонью белое объявление на стене из расщепленного бамбука… — особый случай.

Вперед протиснулся человек в зеленом козырьке от солнца:

— Да. Это у них зовется “предъявлением доказательств”… Все они содержатся в деле, весь скандал с протухшим маслом Траковых Устройств для Секса и Сновидений в Районах Произрастания.

Он показал на ряд шкафов и ящиков для хранения документов… По полицейскому участку поплыл запах заплесневелых суспензориев и хлорки. Слабой смуглой рукой Команданте прогнал газетчика:

— У этого сплошь политика… Лучше быть просто толковым специалистом.

Шведский мошенник прячется в Рио-Бамба под холодным сувениром с Чимборацци, джанковую крышу забрали за неуплату, синдикаты всех стран нащупывают его далекими пальцами убийства — усовершенствовали это искусство во времена династии Тан в подсобке китайской прачечной. Шведу оставалось только одно: концессия серых фетровых шляп для “Районов Произрастания”, скрывающаяся за подставными фирмами и вымышленными именами. С помощью волшебного фонаря 1910 года он спроецировал на экран индейцев в серых фетровых шляпах и разбил изображение на миллион фрагментов, отразившихся в черных глазах и голубом горном льду, в глубокой воде и моче, в ламповом стекле, темных бюрократских очках, орудийных стволах, магазинных витринах и ресторанных зеркалах… Он направил фрагментарное изображение в глаза усохшей головы, которая умерла в муках, глядя на серую фетровую шляпу. А голова излучала: «Шляпа… Шляпа… Шляпа… Шляпа… Шляпа…»

— Какая-то дефективная башка, — сказал он.

Когда возникли шляпные строки, прервать их мог только оргазм… Вот он и захватил жену миссионера и ослепил ее порнографическими слайдами… И он приучил ее голову излучать антисекс… Другие антисексуальные головы он поместил в порок копрофилии и электрическое омерзение… Он ослабил яркость устройств для секса и сновидений во всей стране. И его в свинцовом цилиндре отправили обратно в Швецию, чтобы основать там Траковую Службу и Министерство Трака.

Трак проделал долгий путь из волшебного фонаря в китайской прачечной. Головы были переданы в дар Готенбергскому музею, где их относительно безобидные эманации вызывали массовую сексуальную оргию.

Vagos jugadores, sola esperanza del mundo, возьмите это в Город Вырезок, вид на красные каменные здания и медные пагоды, рестораны на открытом воздухе, сады с прудами и каналы — серебряные караси длиной в три фута и гигантские розовые саламандры… Черная обсидиановая пирамида Министерства Траковых Дел.

— Идеальная продукция, господа, имеет определенное молекулярное сходство с ее постоянным покупателем. Кое-кто настаивает на производстве и продаже изделий, которые подвержены износу. И это не метод конкурентной борьбы. Наша продукция никогда не покидает клиента. Мы обеспечиваем ее обслуживание, а все Траковые изделия испытывают определенную необходимость в Траковом обслуживании… Обслуживание со стороны конкурента подействовало бы как антибиотики, и наши услуги благородного Тракового происхождения обзавелись бы неаппетитным дубликатом… Это не просто очередной наркотик, ведущий к привыканию, этот ведущий к привыканию наркотик берет на себя все функции наркомана, в том числе и выполняемые его абсолютно ненужным в данных… э-э… обстоятельствах громоздким скелетом, приводя его в итоге в состояние беспомощной личинки. После чего ему можно сообщить, что самой той жизнью, которой живет, он обязан услугам “Трака”…

Траковая Резервация якобы включает в себя почти все внутренние и приграничные районы Соединенных Республик Свободии, а поскольку всем, происходящим в Траковой Резервации, занимается Траковая Полиция и никто не знает, где Резервация, а где — нет, дела, как гражданские, так и уголовные, изымаются из гражданских судов с единственным словом “Трак” под неведомыми резолюциями… Отчетные заседания Тракового персонала синхронизированы с другими мероприятиями относительно области низкого давления… Бенуэй представлял отчет, якобы и в самом деле включавший в себя почти что отчетные заседания Траковой персоны… Иногда Резервация — это другие люди и мероприятия подтипа Траковой гвардии…

— Окрестности Мехико… Кругом столько гвардейцев, что невозможно ничего добиться… Вы хоть в состоянии обучить меня языку? Входите, пожалуйста, вместе с изображениями…

— Траковая полиция нас опознала… Уносим ноги, Джо… Вот и вся история… область низкого давления… Смертный приговор, вынесенный окружным судьей.

Глава 5

Преждевременный Ответ

Трупы висят с расстегнутыми штанами на дороге в Монтеррей… отчетливо и ярко впереди — голые почтовые открытки и детские башмачки… Человек возвращается к тому, что оставил в нижнем белье, сбросившем мальчишеское тепло в 1929 году… Бедра похлопали по кровати, подпрыгнули кверху жопой… «Джонни дрючится»… Чашка разбита… слабость… Термодинамика ползет домой… игра в пустые руки… постельные картины задают мертвый вопрос… резко пахнет мертвечиной, открывается…

— Ми-истер, вас достает медузообразность… Этого ждете?

Улицы идиотского наслаждения… обсидиановые дворцы рыбьего города, пузыри медленно выжимают белье на пол, ископаемые остатки оргазма…

— Вам достается нечто вроде медузы, ми-истер. Его глаза, спокойные и печальные, как котята, учуяли выгоду:

— А я ему и говорю: расторгаю, мол, контракт… Вешаюсь в ваших грязных фильмах в последний раз… Три тысячи лет в шоу-бизнесе, и до сих пор не выношу подобных номеров вроде этого…

Уличные мальчишки из зелени с идиотскими жестокими улыбками и полупрозрачной янтарной плотью, душистые жасминовые испражнения, лобковые волосы, которые колют иглами наслаждения… удовлетворяют ничтожные желания позвоночника… чередуют терминальную плоть, когда раскалывается яйцо.

— Это гиблое место, ми-истер… Место последней ебли для Джонни.

Улыбка идиотских предсмертных судорог… Его янтарная плоть покрывается пленкой неторопливого растительного гниения… неизменно появляется, когда раскалывается яйцо, из сломанных позвоночников струится белый сок… из его рта пахнуло угольным газом и душистыми фиалками… Мальчишка спустил свои порыжевшие черные брюки… нежный мускусный запах грязного белья… Одежда, жесткая от масла, на красном кафельном полу… Голый и строптивый, его уличномальчишеские чувства метались по комнате в поисках остатков выгоды.

— Пойдете со мной, ми-истер? Последний раз перепихнуться.

Странный цвет в его глазах, увидел все по-другому, лицо прозрачное, со всеми сточными канавами смерти… Сухостои разносят пряные запахи по всему сортиру… грязное белье под потолочным вентилятором… призрачное вожделение комнат с закрытыми ставнями… он забыл на моей кровати рубаху…

— Джимми Шеффилдз все еще так же хорош, как прежде.

— Он обслуживал клиентов надувательством, ми-истер… Вот доктор Бенуэй и учуял выгоду… Эта особая порода плюет на контракт: Передатчик раскалывается яйцом…

Крысиные позвоночники обрастают грибной плотью… Мальчишка опустился в твоей комнате в поисках остатков… Имел тряпку на теле из растения… Опустил свои брюки и член.

— Кто вы?.. Моя лодка…

— Запахи по всему сортиру… Навозная куча… Ми-истер.

Священные Сточные Канавы Смерти… мальчишка опустился под болотным кипарисом и завалился спать в грязном белье… (пустился в путь пешком через безлюдные поля… маленькая хижина на окраине… Писатель оглядел нас обоих — хорош, как прежде). Начали возникать идиотские картины…

«Вам достается нечто желеообраэное с коленями, подтянутыми к подбородку… унылый маленький ирригационный канал… Попугай на плече бередит душу… Парализованный, кривляюсь в ваших фильмах в последний раз… Из меня ниже пояса… До сих пор не выношу подобного вида уличных мальчишек из зелени… Так вышло, что мальчишка сумел управиться со своим газом и душистыми фиалками… Эта местность приносит выгоду смуглым рукам, которые трудятся сообща во имя перехода на увлажненные земли… Циклотрон обсирает этих типов… Сплошь и рядом пахнут в любом образе… сильные дурные запахи от чужого… Джимми Шеффилдз вновь так же хорош… Дыхание уличного мальчишки расторгает контракт… желеобразных номеров вроде этого… Когда раскалывается яйцо, наши позвоночники обслуживают особых клиентов ископаемого оргазма».

Керосиновая лампа заливала светом красно-белую полосатую футболку и смуглое тело… Опустил свои брюки… лобковые волосы колют заношенное нижнее белье, вентиляторные запахи юноши сухостоят ароматы стирки… послеполуденный ветер там, где колышется тент…

«Приходишь в возбуждение от номеров вроде этого?.. Покажу тебе кое-что интересное: больная плоть обслуживает неистовую последнюю еблю для Джонни… постель покрыта пленкой, сами понимаете, глаза лезут из орбит… голые сладости по всей комнате, остатки юношеского образа, горячая сперма в Панаме… Потом мальчишка бросает свой бабский наряд и удаляется в раздевалку… К т о увидел все по-другому? Кто вы, когда их глаза лезут из орбит?.. Мандрагоровые[24] запахи по всему сортиру… Мальчишка опустился, и мальчишка просыпается парализованный… Помни, бывает только один визит: железная крыша… грязное белье под одеждой… шрамовая ткань… комната с закрытыми ставнями… дурные запахи пищи… Я был не так уж и далек от того, чтобы стать хорош, как прежде… Обсидиань этого брокера, пока они на него не вышли… Краб неуклюже отступает… Вам достается нечто вроде пустыря… унылого маленького клочка земли, верно?.. мальчишеское лицо, зеленый шарф… в фильмах уже три… Пойми, пока я жив: трудиться я до сих пор не выношу. И такое получил задание… Конец начинает узнавать уличных мальчишек из зеленого паспорта, торгующих последней еблей, пока опускаются его брюки».

Пыль городов и ветровые лица приблизились к концу света… крик сквозь погруженный в облака далекий рассвет, раскатами возвращающийся в мировую слизь.

Пыльная сперма в пестром платке песет с собой послеполуденный ветер… под черным стетсоном сбросил свое заношенное нижнее белье… Керосиновая лампа заливала светом пистолет, хрупкие ноги и смуглое тело… одежда жесткая, в раздевалке вытирают друг друга… строптивые, пока другие двое наблюдали… Странный чужак спустил свои брюки… Смуглые руки пустили в грудь струю…

— Найди скупщика времени… Приступай к выполнению задания… Образ в той же позиции… Поменяй место своей защиты…

«Йоханнесбургский бидонвиль[25] он обслуживал… Клиенты надували ниггеров из-за глазной ванночки выродков… Извергал на другой день Джонни… В вас текут хуесосы-пиздолизы… Эта особая порода плюется ватой и перемещается по радарному лучу службонепробиваемой мелкой капусты… Когда на ломках бил колотун, сказали вашему корреспонденту, что в героиновой затормозке нас охватывает сексуальная голодуха… Там находился параноидный экс-коммунист… Штопором своих известняков втер в меня Москву… Разбита слабость бильярдной… Раздраженно в Мексику… К тому времени у нас был вялый город вдалеке, двадцатые годы — слабые и прерывистые… Колея кончилась навеки в дюйме от двойного дна…

Они снесли передатчик… Крысы носились с почтой… Где-то к северу от Монтеррея мы встретились в одной из воюющих сторон… Взяли в плен позвоночную клинику и сварили из пленных студень… Нас обвиняют в назойливом приставании с помощью цепких сучьев… Первый отказался от вашей защиты, изо рта его текла кровь… Имел тряпку на теле… Дожидаясь демонстрации этого экспоната, спустил свои штаны, и я кончил спектроскопом… Вонь пошла, как от навозной кучи, брюки только рвутся на ветрах Стояка… Короче, мы попали в Священную Тополиную Рощу… Это единственный способ выжить… сперма под болотным кипарисом… сладкое уличное дерьмо, и теплый весенний ветер пощупал мой член… (мертвая птица в черной болотной воде)… Он валился наземь средь деревьев, раз пять кончал в свое тряпье.

Он сказал мне, что может устроить дальние места… в маленькой хижине на окраине… буравящий взгляд бледно-голубых елейных глаз… Писатель оглядел нас обоих, и улыбнулась область низкого давления, в руках у него была бумага на обмен… слабая и прерывистая перед тем, как начали возникать картины: «Господи Боже мой, видали, как возле ирригационного канала мой мальчик подтягивает колени к подбородку и выбрасывает в воздух струи?»

Когда я выпустил заряд, я был парализован снадобьем… бьющаяся в судорогах крепкая самка вытекла из меня ниже пояса… На телеграфном столбе висит трепещущее существо особого пола… А потом я почувствовал это внизу, в балагане фрагментарного розового цвета…

Холодные тени гор на чердаке… я пошел вместе с мальчиком в его подвал… Хотите знать, что произошло, у мальчика сухостой мог держаться всю ночь?.. Человек возвращается к чему-то, глядя на синие горы… и так день за днем… мировые послания на стене сральника… член, пускающий струю известняка… летний рассветный запах мальчишеских яиц, и дело с концом… та местность, где видимо-невидимо жителей не будут трудиться сообща… мне это не по душе… Дышал с голодухи и решил поклянчить у ребят… Мы обнаружили Матушку Грин в ваших обломках, с ней были и другие из его опустевшего члена… жуткие метаморфозы, и циклотрон обсирает этих типов… (У вас веревки не найдется?)… Быть может, я прошу слишком многих земледельцев…

Сплошь и рядом мы держим эту старую корову в узде… Вводи любой образ в освежающий напиток, ладно?.. Смочить, опять уснуть — и сухостой таким путем устранялся… Слушай, началось целое нашествие, и он усадил меня резвиться на рыбалке… молча и с дрожью принимая все это во внимание, мы двинулись накрепко… на противоположном склоне тоску мы разгоняли в меру сил… на чердаке амбара день и ночь пахли его топкие хлопчатобумажные брюки… Он проснулся и поверил, не убедившись собственными глазами.

Джимми, как говорится, кое-чем занят… мальчишки все в угольной пыли… Быть может, я прошу слишком многих… (У вас веревки не найдется?)… Так вот, тот однокомнатный мальчишка — его хуй встал во влажном сне… с улыбкой смотрит на свою промежность… оголил и дотронулся… встает накрепко… Разворачивает меня, кончик его члена блестит… Тот запах пропыленной комнаты липнет к нему, как… Чувствительный и лишенный кожи, подошел к потайной виселице… внизу открытая дверь для истребления призрачных убийц… Запах спермы проникает в мозг… Джимми с жестокой идиотской улыбкой хватает его за локти, переворачивая его на сладкие места… Нашел пижамный шнурок и связал мальчишку… Джимми лежит и посасывает его медок… Должно быть, отключился в пивной “Мандрагора”… Так называемые рок-н-ролльщики изощряются в остроумии на массивном диване-кровати со старыми башмаками и пальто, которое кто-то вырулил… Мальчишка просыпается, парализованный в закладе… Подобрал имя, которым ты так и не научился пользоваться… Эти ходкие товары открывают прямой выход на поставщика, сплошь и рядом… цена попахивает высохшей спермой… Я был на крыше, так что сладкое юное дыхание принес скупщик времени…

Ворота в белом пламени… Преждевременный ответ мальчишке просыпается нагишом… На брюхе, правда?.. Ах, вот и железный холодок во рту… Приходи ко мне вечерком в выкручивающих кости спазмах… Серебристый свет озаряет кое-что интересное… Мальчишка чертами лица помоложе, конечно… Подожди минутку… В данном случае не годится… Попробуй, если тебе нужно никчемное старое дерьмо, вопящее без тела… Прокрути два года, операция окончена… Мы?.. Ну, а конец — это кто?.. Quien es?[26].. Конец света, когда мальчишка в бабском наряде удалился в раздевалку… Мой паж знает столько изящных способов в постели… Сами понимаете… Глаза лезут из орбит… а что — сласти и сигареты… прямая кишка открыта, теплый мускулистый мальчишка становится неудержим и пронзает юношеский образ… горячая сперма вне себя в панаме… американские горы, когда их глаза лезут из орбит… Знаешь ответ?.. две жопы и мандрагора… Они будут делать это каждый раз… Рок-н-ролльщики изощряются в остроумии с неодолимой девицей с Минро, вытирают жопу в женском туалете… а мальчишка просыпается парализованный от мышьяка и кровоточащих десен… Помни, бывает только один вшит особого сорта… Вампиры плотских соков — это гнилостный запах льда… Не годится, no bueno — хоть сразу, хоть частями…

Мотив замены пищи, он склонен отбирать ключи… Установлено, что судьи любят, когда это заперто… Исполняющий обязанности врача в Данкмуре сыт по горло — пойми, пока я жив… Конец начинает узнавать, чей повешенный… Еще один, последний шанс?.. Вернись к испанскому соблазну, угрюмая матрона бинтует писаку… Шок, когда ломается шея, уже далеко… В этом гостиничном номере ты уже, конечно, мертв… Мальчишка вытягивает ногу, его член толчками встал… Однако… э-э… ну да, видишь ли искры от горящих крылышек насекомых…

В лучах полуденного солнца, в расстегнутой рубахе, Кики выходит вперед… Выгнув тело, стоял нагишом, поплевывая над приливной равниной, босые ноги в собачьих экскрементах… печальный слуга в сепиевых облаках Панамы…

Датированные задним числом чеки возвращаются со всех сторон в зеленом местечке близ стадиона… Приходи и дрочи… паспортные торговые автоматы… Джимми шел по Норт-энд-роуд… (заторможенные лошади тащат телеги… мальчишка весь в угольной пыли)… область низкого давления и поднимается ветер… Приблизился к туалету “Конец света” и встретил широкоплечего мальчишку — черные глаза ярко блестят в свете уличных фонарей, толстый шелковый шарф заправлен в красно-белую полосатую футболку… В однокомнатной квартире мальчишка сбросил одежду и уселся нагишом на кровать, пуская сквозь лобковые волосы сигаретный дым… В дыму встал его хуй… Сощурив острые глазки, с улыбкой, которая, строго говоря, не была улыбкой, он смотрел, как Джонни складывает свою одежду… чувствительный и лишенный кожи, уже голый, член его пульсировал… Джимми взял свой ключ и положил его в рот, всосав вкус металла… Второй сидел и молча курил… Неторопливая капля смазки выдавилась из кончика его хуя, поблескивая в свете уличных огней… На усиливающемся ветру хлопали ставни… По пропыленной комнате распространился гнилостный растительный запах, по розовым обоям неслись теневые автомобили.

У К9 была назначена встреча в пивной “Шеффилд Армс”, но на месте назначения затухала короткая волна… Кажется, налево? или направо?.. Прямо? в сторону? Норт-энд-роуд?.. Он шел мимо опустевших рыночных палаток, хлопали ставни… Ветер срывал покров с лиц, мимо которых он шел, чувствительный и лишенный кожи… Приблизился к “Концу света”, ветер продувал опустевшие карманы времени… Никакой “Шеффилд Армс”… Назад в свою комнату, полную теней… Там он сидел на кровати с улыбкой, которая, строго говоря, не была улыбкой… Возле умывальника какой-то мальчишка пользовался его зубной щеткой.

— Кто эти люди?

Мальчишка у умывальника обернулся:

— Вы меня не помните? Ну да, мы же встречались таким образом, что… — Зубная щетка у него в руке была вся в крови.

Джимми уселся на кровать, испытывая зуд в прямой кишке… Второй взял свой шарф и пропустил его сквозь пальцы, глядя на Джимми с жестокой идиотской улыбкой… Руки его сомкнулись на локтях Джимми, переворачивая его на кровати на брюхо… Мальчишка нашел пижамный шнурок и связал Джимми руки за спиной. Джимми лежал, глотая воздух, и посасывал ключ, ощущая во рту вкус металла… Второй оседлал тело Джимми… Он поплевал на ладони и натер слюной свой член… Положив руки на ягодицы Джимми, он раздвинул их и уронил плевок на прямую кишку… Он подсунул шарф под бедра Джимми и натянул его тело на свой хуй… Джимми глотнул воздуха и покорно подвинулся… Мальчишка передвинул шарф по телу Джимми к самой шее…

Он, должно быть, отключился, хотя в пивной у него было не так уж много выпивки… два так называемых двойных бренди и две бутылочки ячменного… Он лежал на массивном диване-кровати в незнакомой комнате… и одновременно знакомой… в башмаках и пальто… такого пальто у него быть не могло… просторное зеленовато-голубое твидовое пальто… К9 мог позволить себе лишь тесные черные “честерфилды”, как правило, покупал поношенными в ломбардах… У него было крайне мало денег на одежду, хотя он и любил носить “наряд банкира”, как он выражался… черные костюмы… дорогие галстуки и льняные рубашки… А здесь он был в таком пальто, какого никогда бы не имел и не носил по доброй воле… чужая комната… однокомнатная квартира… дешевая мебель, чемоданы открыты… На покрывале К9 обнаружил два пыльных ключа… Уселся поудобнее и принялся подбирать себе имя… на кровати, строго говоря, не было улыбки…

«Ты так и не научился пользоваться своим Джимми… неторопливо с правом… будут и другие за его спиной с шарфом… Мы же встречались, сами понимаете, таким образом, что в запахе ячменного… Вы меня не помните?»

Вкус крови в его глотке, одновременно знакомый… и пальто… чужое… все в угольной пыли… Однокомнатный мальчишка, как всегда бывает, складывал свою одежду… лежал, глотая прохладу в сегодняшнем дне…

«Юркнул в то, что можно назвать стеганым одеялом, и воспользовался драгоценной возможностью растянуться с оптовой стороны… Научился ценить эти ходкие товары сплошь и рядом… Да-да, провизию… Она принялась визжать, требуя приемлемой цены… Я был на крыше, так что мне пришлось ее выпороть… Найди скупщика времени, прежде чем начать сеансы… Выбора нет, если они, к примеру, приступят к выполнению задания… Придется отпускать по дешевке и начинать дальнейший визг на ту же тему… парочка надежных воришек… Работа стабильно встречала меня у ворот… преждевременный ответ для использования против любого, кто вздумает вмешиваться… Мне нет-нет да и приходилось для разнообразия пускать его в ход, но, как правило, что называется, враги наемника… Это было сделано весьма современно и удобно… Подобрал порезвиться с кнутом да пряником… Прямо, в сторону? Кровать на брюхо, правда?.. Ах, вот ты где — за его спиной с шарфом… Руки из 1910 года… Выбора нет, если он разделся… Придется отпускать по дешевке и начинать нагишом».

Затягивал шарф на шее Джимми все туже и туже… Джимми глотал воздух, кашляя и харкая, лицо распухло от крови… Он испытывал зуд в позвоночнике… Внезапно все его тело покрылось грубой черной шерстью. Сквозь десны с невыносимой зубной болью прорезались клыки… В глазах его вспыхнул серебристый свет.

Он решил взять пальто с собой… Мог миновать кого-нибудь на лестнице, и они приняли бы его за жильца, ведь мальчишка телосложением и чертами лица походил на него — помоложе, конечно, но люди не наблюдательны сплошь и рядом… Осторожно…

«Осторожно… следи за выходами… Подожди минутку… В данном случае не годится… Следи за волнами и долговременными расчетами… Нет смысла выходить… Попробуй, если тебе нужно… Все умирает в конвульсиях, вопя без тела… Знаешь ответ?.. Мышьяк два года: операция окончена… Мы — это мышьяк и кровоточащие десны… Кто? Quien es?.. Конец света, яркий и отчетливый… Вот и вызвал в воображении широкоплечего, и черные глаза ярко блеснули… теневые автомобили в пропыленной комнате… Мой паж знает однокомнатную квартиру из чемодана здесь, на кровати, где вы меня познаете с жестокой идиотской улыбкой, пока глаза Джимми лезут из орбит… Шелковый шарф двинулся вверх, вытирая… Все его тело покрылось лобковыми волосами, раздиравшими плоть, как проволока… Сощурил глазки от запаха, который я неизменно ощущаю… Горячая слюна обожгла его прямую кишку открыто… Возбужденные мускульные сокращения… Кашляющий и харкающий юношеский образ на последнем издыхании скрылся в легкой дымке… сквозь десны кулаком ему в лицо… вкус крови… Жизнь из его ослабевшего тела хлынула в чужую плоть… идентичные эрекции в свете керосиновой лампы… задница и гениталии покрылись электрическими волосами… в глотке вкус крови… идиотским мамбо хлынула горячая сперма… один мальчишка нагишом в Панаме… Кто?.. Quien es?.. Смрад навозной кучи там, откуда вы меня знаете… запах, который я неизменно ощущаю, когда его глаза лезут из орбит…»

«Знаешь ответ? Мышьяк два года: доходяга-нембутальщик в Панаме 1910 года. Они будут делать это каждый раз… Вампиры не годятся — все во власти неодолимой девицы с Минро…»

«А ты уверен, что они не ради безопасности?»

«Абсолютно уверен… Всего лишь для того, чтобы позаимствовать твое тело с особой целью, («Отлично… Следуйте в лед».)… В крови мышьяк и кровоточащие десны… Они пристрастились к ряду любых визитов особого сорта… Мальчишка-посыльный с таким вкусом разделся… признаков достаточно — уже голый, хуй его залечил шрамовую ткань… Вампиры плотских соков не годятся… все — нечистоты… сладкий гнилостный запах льда… от них никакого проку… Все говорит о том, что не годится, no bueno — хоть сразу, хоть частями».

«Мотивы замены пищи не совсем бескорыстны… Установлено, что судьи любят кресло… Долгие годы он пользовался “Паркером”… Сыт по горло нынешней пищей в Акте Человекоубийства, и его место заняли другие… Короче, подумай заранее о том, что после этого в любом случае грядет отмена смертной казни, все высокопоставленные мошенники предпочтут заключить сделку в обмен на согласие прекратить казни через повешение… Благородно? Ничего… я был не так уж и далек от позиции…»

«Придется поторапливаться… Убери этого брокера, пока они на него не вышли… Так или иначе, окажем ему услугу…»

Брокера он нашел в кафе неподалеку от Сокко… неуклюжий, с грузным мускулистым телом и стрижеными седыми волосами… К9 отошел в тень и растянул свой экран разума… Брокер встал и зашагал по переулку… К9 вышел из темноты в своем новом пальто…

— А, это ты… Что-нибудь стряслось?..

К9 почтительно снял шляпу и прикрыл ею пистолет… В шляпу он запихнул толстый шелковый шарф Зеленого Мальчика… глушитель грубоватый, но в переулке никого не было… Находиться в пределах слышимости, когда Брокер обстряпывал с кем-нибудь свои делишки, было небезопасно… К9 стоял со шляпой в дюйме от живота Брокера… Он взглянул в холодные серые глаза…

— Да нет, все в полном порядке, — сказал он.

И всадил три “специальных полицейских” в массивное брюхо, тяжелое, как японский борец… Брокер раскрыл рот, пытаясь глотнуть воздуха, но дыхание сперло… К9 выпустил в него еще три и отошел в сторону… Брокер согнулся, сполз по стене и рухнул лицом вверх, глаза его тускнели… Ли бросил горящую шляпу и шарф на кучу испражнений и зашагал прочь из переулка, от его дешевого европейского костюма поднимался пороховой дым… Он пошел по направлению к плоти Испании и Пиккадилли…

«Поверните стрелку до упора… сыт по горло — пойми, пока я жив… работу надо выполнить и способ получил задание… конец начинает узнавать, чьи рапорты уже кончились… «Еще одна замена, — сказал он, — трогательная церемония»… Еще есгь ты… Вернись к испанскому соблазну — это занавески под промокашкой писаки…»

Кто? Quien es?.. Вопрос уже далеко… В этом гостиничном номере ты описываешь запахи Испании… Мальчишка вытягивает ногу… Его член толчками встал в свете керосиновой лампы… потрескивание горящих крылышек насекомых… услышал море… жестяная лачуга над приливными равнинами… эрогенные зоны и перечные запахи…

В лучах полуденного солнца, в расстегнутой рубахе, когда упали его брюки… лежа на брюхе, вынул кусок мыла и намылил… Он глотнул воздуха и покорно подвинулся… запахи его ног в теплый летний день…

Кто? Quien es?.. впереди может быть лишь конец света, яркий и отчетливый.

Кики выходит вперед на пожелтевшем фото… В сползших брюках, выгнув тело, стоял нагишом, поплевывая на ладони… С ухмылкой опрокинул стаканчик… Над шелестящей приливной равниной юноши в акте, брюки спущены, 6осые ноги в собачьих экскрементах… Уличные запахи всего мира вернули красно-белую футболку смуглому Джонни… этот затхлый рассветный запах сна нагишом под потолочным вентилятором… Повалил его на брюхо, пиная ногами с неторопливым наслаждением…

«Спрятанные мертвецы тараторят в турникете… Некогда это был я, а теперь — звуковая дорожка задом наперед… ископаемый оргазм на коленях перед бессмысленным сотрудничеством». ветер по всему туалету… “j’aime ces types vicieux qu’ici montrent la bite”[27]… зеленое местечко возле водопроводной трубы… сухие листья, застрявшие в лобковых волосах… «Приходи и дрочи… 1929»… Проснулся в затхлом запахе торговых автоматов… Мальчишка в серых фланелевых брюках стоял там с ухмылкой, зажав в руке несколько дюймов… теневые автомобили и ветер в чужой плоти… приблизился к Концу Света, укороченный мальчишка на экране возвращает нам губы, вздохи и забытые руки всего мира…

На волноломе, под кружащим альбатросом, встретил мальчишку в красно-белой футболке… «Смугленького, ми-истер?..» теплый дождик на железной крыше… Мальчишка сбросил свое заношенное нижнее белье… В свете керосиновой лампы толчками возникли идентичные эрекции… Мальчишка подпрыгнул на кровати, похлопал себя по бедрам: «Я дрючить Джонни в жопу? Asi como perros?[28]..» Прямые кишки сливаются под идиотское мамбо… Один мальчишка нагишом на панамском рассветном ветру…

В гиацинтах улыбаются зеленые мальчики… гибнущая музыка, стелющиеся растения и птичье пение в призрачных дальних странах… посвященный пробудится в том затхлом запахе летнего рассвета, все чемоданы открыты на медной кровати в Мексике… слизь всего мира… под душем мексиканец лет двадцати, прямые кишки оголены, запах карболового мыла и барачных уборных…

Приносит мой летний рассветный ветер в чужой плоти, нанизанной на глубокие шрамы молодой панамской ночи… в туалете развевается расстегнутая рубаха… Член толчками поднялся и встал… вода с его лица… изящная тугая задница мальчишки…

«Вдохни, Джонни… Была не была…»

Они были готовы обирать лохов еще в незапамятные времена, там, в подпольной винной лавке… так и сгинули в клочках услады и горящих свитков… в открытое окно, прихватив с собой болотные запахи и старые газеты… прямые кишки оголены в запахах сырого мяса… гениталъные запахи двух тел сливаются в совместной еде и отрыжке благотворительной стряпни… призрачный запах пустых презервативов вдоль грошовых аркад и зеркал… Забытый теневой актер идет рядом с тобой… горный ветер Сатурна в утреннем небе… Утомлен смертельной травмой — тогда всего хорошего… оргазмоманы, заброшенные на чердак, точно брюзжащая мешковина…

Ароматные ракеты над маслянистыми лагунами… Сквозь лабиринт непристойных картин сыплются серебристые хлопья… открытые ветрам городские окраины… запах пустых презервативов, испражнения, черная пыль… драные штаны к лодыжкам…

Скуластые лица… крапива вдоль глинобитных стен, развеваются расстегнутые рубахи… саванна и травянистый ил… Зашло солнце… Драных штанов коснулась тень горы… шорохи темной улицы на пожелтевшем панамском фото… «Мой muy хороший, ми-истер», — улыбки по всему туалету… Оргазм вернул уличные запахи и мексиканского мальчишку… Проснулся в просочившемся зеленом свете, тени чертополоха рассекают заношенное нижнее белье…

Три мальчика лежат на берегу и трутся животами о теплый песок… Встав, они разделись, чтобы искупаться… Они лениво поплыли, пропуская между ног теплую воду, а Ллойд сходил к своим брюкам и принес кусок мыла, и они принялись, смеясь, передавать его взад-вперед и намыливать друг друга, а Билл изверг семя на свой смуглый живот, дугой выгнувшийся на поверхности, когда струи засверкали в солнечных лучах, точно крошечные сигнальные ракеты… Тяжело дыша, он опустился вводу и улегся там, прижавшись к илистому дну… вдыхая нечистотные запахи канала.

Под гибкими ветвями старых стелющихся растений в теплый летний день разделись, чтобы искупаться, потирая животы… Ллойд тер рукой все ниже и ниже, уже открыто потирая промежность и ухмыляясь, пока двое других наблюдали, а Билл нерешительно взглянул на Джимми и тоже принялся тереть, и постепенно Джимми начал делать то же самое… Они вошли в воду, глядя, как течение уносит белые пятнышки…

Заношенное нижнее белье грошовых аркад сползает к ногам, прямые кишки ощущают теплое солнце, смеясь, моют друг друга, намыленные руки в его промежности, драгоценные спазмы волнуют теплую воду…

Мексиканец, выгнув тело, спустил свои брюки и стоял нагишом в просочившемся зеленом свете, с ветвями стелющихся растений на спине.

Али корчился, обнажив зубы в ухмылке… «Ты кончать, Джонни?..» Солнечный свет на армейских одеялах… оргазм потрескивал от электрического предвечерья… тела сцепились в магнитных вихрях…

Повалил его на брюхо, пиная ногами… Мексиканец держал его колени… Рука окунула кусок мыла… Смеясь, запихнул его член… тела, сцепившиеся в солнечном свете, отпихнули запахи ректальной слизи… зубы в ухмылке и перечные запахи…

«Ты чуять горячий проворный мексиканский малыш нагишом — мамбо до кончиков твоих пальцев, Джонни… пыль в открытых волосах ног тугие смуглые пончики — болтать очень жарко… Как долго вы хотеть чтоб мы очень приятно ебаться ми-истер? Тело больное непристойные картинки мы ебемся устать от ебли очень приятно мистер». Печальный образ болезни у чердачного окна что-то говорит тебе — “adios” — затертая пленка, смытая еще в школьной одежде в далекую закрывающуюся спальню, отрывки из страницы, заляпанные грязью туалетные рисунки, полустертые гниющие обломки спальни “Веснушчатая нога”, рассвет сочится водой на его лицо, нездоровый голос, причиняющий такую боль, говорящий тебе: «Искры», — уже над Нью-Йорком. Справился я здесь с заданием? В подзорную трубу вы можете увидеть наш затертый фильм, тусклый, дрожащий, далекий: закрыл ящик бюро, поблекшая сепиевая улыбка со старого календаря, падающие листья, солнечный холод на худом мальчишке с веснушками уже сложены в старой подшивке и выстроились для последнего парада… времена затерялись или сбились с пути, длинное безлюдное кладбище с просроченной закладной… замирающий шорох задворками к Рыночной улице, демонстрируются все виды мастурбации и самопоругания… особенно пригодится юным мальчикам…

серебристая бумага на ветру, ветер и пыль далеких двадцатых, Он смотрел на что-то очень давно, там, где напротив старого кладбища некогда была лавка букиниста…

«Мертвая юная плоть в заношенном нижнем белье торгует сексуальными словами для магнетического Закона 334… Значит, простая лепта свое отслужила, сэр, от железного повторения… Задница и гениталии испытывают зуд в суходрочке 1929 года, означающей разорванные крылья Икара… Система контроля, вытесненная из половины тела, нашептывает кожные инструкции памяти тающего льда… область Испании… впереди каналы, яркие и отчетливые… Линия тела, подогнанная под чужое нижнее белье, а Кики выходит вперед на пожелтевшем фото… печальный образ, запыленный панамской ночью…

Короче, подумай заранее, пока они не сумели как-то запереть на замок китайцев, о том, что отмена смертной казни — это война прошлого… Прекратить казни через повешение — благородно? Точно та же позиция… Поменявшиеся местами годы в конце концов одно и то же…

крик сквозь далекий рассвет задних дворов и зольников… грустный призрак в турникете… Теневые автомобили и ветровые лица приблизились к Концу Света… запах высохшей спермы в пестром платке приносит из дальних стран сладкое юное дыхание… мягкие шарики на медной кровати в Мексике… нагишом… мокрый… карболовое мыло… тугие пончики… кусок мыла, в раздевалке вытирают друг друга насухо под "Небо мое голубое"… ухмыляясь, пока двое других наблюдали… Летний рассветный запах его промежности…

Поменявшиеся местами?.. Та же позиция… Печальный образ циркулирует сквозь обратное время… Плиходи пятниса».

Он пришел в пятницу. Мы перешли к необсуждению вопроса, изучая подъездный шум с работы домой…

— «Некогда был я, мистер».

нездоровое ждущее лицо, тусклое, дрожащее, далекое, рассвет в его глазах: «Вы за мной следите? Знаете, кто я такой?»

Короче, в аэропорт Майами я попал на щелчок раньше счетчиков Гейгера…

— У вас сэндвичи с ростбифом горячие?

— У нас все сэндвичи холодные.

Произнеся эти тяжелые и холодные, как полицейская дубинка зимней ночью, слова, она выложила сэндвич на прилавок, насквозь промокший от холодного сырого салата.

— Вы за мной следите? Знаете, кто я такой? Я уцелевший после рейса 52.

Я вхожу в аэровокзал и вижу кое-что интересное. Это целая школа идиотов… “умственно отсталых детей”, если вы из тех, кто оборванца из Джорджии величает джентльменом с Юга… все ради безопасности держатся за руки, на шеях висят карточки, весь комплект направляется на особый отстрел в Коннектикут. Я залетаю в мужской туалет, отыскиваю дальнюю кабинку, спешно вынимаю из портфеля пластиковый пакет с Не-ДТ — Недифференцированной Тканью, — сырой, мексиканской, вонючей, точно дохлый аллигатор, но это ничто по сравнению с тем зловонием, которое Не-ДТ испускает, когда я срываю пломбу и леплю себе угрюмую идиотскую физиономию красавчика и мощный торс. Эта Не-ДТ жжет, как напалм, и я на минуту отключаюсь от боли. Потом я возвращаюсь с горячим сухостоем. Дожидаюсь, когда в старой спальне погасят на ночь свет. Я выхожу, воняя катастрофой, как и всякий идиот, и хватаюсь за умственно отсталую руку. Какая-то старая дура принюхивается и смотрит, вот я на нее и набрасываюсь:

— Я что, знаю вас, дамочка? Кого вы хотите загипнотизировать?

Она подходит поближе, сама нарываясь на катастрофу. Я сажусь, переваливаясь с боку на бок в своей Не-ДТ, точно аллигатор, медленно потираю промежность, и тут какой-то понятливый типчик принимается пялить на меня глаза, а потом отворачивается — поспешно, будьте уверены. Придется поторапливаться. Эта Не-ДТ держится всего 72 часа…

— Вы за мной следите? Знаете, кто я такой?

Глава 6

Дело Целлулоидной Кали

Имя — Клем Снайд… Я — Частное Очко… Беру любое задание, любые личность и тело… За определенную плату делаю все трудное, опасное или откровенно грязное…

В человеке напротив меня с виду не было ничего особенного… худощавый серый человек в длинном пальто, которое подрагивало, как старая кинопленка…

Оказывается, это крупнейший делец всех временных вселенных…

— Мне-то все равно, сами понимаете… — Он смотрел, как пепел с его сигары снижается по спирали… Падает на пол в облаке серой пыли…

— Только таким образом… Только время… Только время… Мне-то все равно, пускай весь ебучий сральник разлетается на куски… Я уже не одну сверхновую пересидел… Я в сверхновой родился.

— Ну что ж, мистер Мартин, сдается мне, это и есть, так сказать рождение.

— Я бы не сказал… Так или иначе, приходится перемещаться… Билет, который лопнул, оставил мало времени… Дело в том, что они пытаются мне помешать… мелюзга… все еще действуют по старому плану эвакуации… Знаете, что собой представляет старый план эвакуации, мистер Снайд?

— Приблизительно.

— Трюк с повешением… смерть в оргазме… жабры… отсутствие скелета и элементарной нервной системы… эвакуация на Увлажненные Земли… грубое обращение, если честно, а честно не бывает, если за этим присматривает Сэмми… мелюзга пытается мне помешать… Мне, Брэдли-Мартину, который и изобрел жульничество…

«Спешите видеть… Смотрите, вот я есть, а вот меня нет… Надо перед отъездом отдать кое-кому должок… Кое-где навести порядок, а это касается вас… Я хочу, чтобы вы связались с Венерианской Шайкой, Людьми-Растениями, и разбросали всю ебучую навозную кучу по Таймс-сквер и Пиккадилли… Из-за этой зеленой суки я срок мотать не намерен… Я на всех настучу и в клочья разнесу этот дохлый планетный полустанок… В кои-то веки я чист перед легавыми сверхновой… чист, как осадки…»

Он исчез в спиральных узорах сигарного дыма… Раздался стук в дверь — заказное письмо из Антверпена… чек на десять тысяч долларов за права на экранизацию романа, которого я не писал, — называется 'Мягкий Билет'… письмо от человека, о котором я никогда не слыхал, он подвизается в качестве моего агента и предлагает мне связаться с копенгагенской конторой и обсудить датские права на мой роман 'Представительские Средства'[29]…

Стойка в розовой обивке… Нью-орлеанский джаз, едва слышный в северной ночи. С белого шелкового сиденья соскользнул мальчишка и протянул руку: «Привет, я Джонни Тяга, дружу с… Короче, почти со всеми. До катастрофы я был в лучшей кондиции — сами увидите в этой интересной картине. Вот только башка сплющилась в студень, но, как я люблю говорить, отпечаток на моем лице оставили глаза другого человека — вел машину, столкновение лоб в лоб, и Знаменитый Врач (кстати, очень толковый) спешно доставил его в операционную, удалил ему глаза, сделал глубокий отпечаток и швырнул его на меня, точно блин, прежде чем я успел просохнуть и обтрепаться. Так что теперь я снова, как говорится, в упряжке: с помощью плоти, и у меня есть все “Вы”, что мне и требуется от публики, это последняя капля, а потом принесите еще. Помещение герметизировано. Мы решились на такую блокаду, мы решили, что наше зенитное заграждение никому не прорвать. Они решили. Я — Мастер Метаморфоз. Ага, вот и моя частота. Я уже подключен…»

Свет сделался тусклым, и Джонни с важным видом удалился — в очках, мерцающих северным сиянием, в суспензории из Недифференцированной Ткани, которая во избежание кристаллизации должна постоянно находиться в движении. Из суспензория вырос пенис, в розовом свете плавно превратившийся в клитор, яйца с жидким всплеском втянулись в пизду. Под бурные аплодисменты публики и выкрики «браво!» он проделал это трижды. Приблизился к стойке и заказал густой синий напиток. Вдоль шрамовых линеек на репродуцированном лице Джонни выступили пятна белого кристалла в виде ноты “ре”.

«Совсем как каналы. Может, когда выпадают кристаллы, я делаюсь марсианином».

Ты умрешь там с отверткой в башке. Мысль как бы смотрит на меня поверх бифштекса и, истолковывая все в таком духе, остается на месте. Она была также психоаналитиком-райхианцем. Исчезая, до известной степени остается в приемлемом виде для вас — лицо.

«Мы могли бы и дальше игнорировать мой акт расщепления, но genug basta assez[30] — падают игральные кости, браток, длинная улица метаморфоз… Я перенес страшную автомобильную катастрофу — кажется, это был “бентли”, они такие славные, за это и платишь, когда покупаешь машину, она твоя, и ты можешь быть уверен, что никто не угонит ее из наших владений… Конечно, задниц у нас тут нет, сами понимаете, кто-то может взять, да и вспомнить о плотских утехах. Вот мы и сидим на одной моче. А это сводит все к тонкой линии посередине, пятьдесят на пятьдесят, нет ничего честнее, как всегда говорит мой дядюшка Мудрозуб, он вступал во внебрачную связь, но я этому не верю, я ведь так же давно пристрастился к тяжелой воде, как и он… Как бы там ни было, вернемся к моей катастрофе в “бентли” — как только я получаю в “бентли” свою наркоту, он становится моим.

Короче, мы перенесли страшную катастрофу, точнее, он перенес. Боже мой, что это я говорю? Это была не первая моя катастрофа, сами понимаете, ранения каждый год, а то и каждый месяц — Боже мой, я должен держаться той средней линии…

Уцелевший. Уцелевший. В моем детстве не первый. Три тысячи лет в шоу-бизнесе и всегда держусь от греха подальше. Я же был танцором у Пещерных Каннибалок в Ледниковом Периоде. Помните? Все это сваленное в пещерах мясо и Голубая Королева, покрытая известняковой плотью и вползающая в твои кости, точно серый холодный мед… так их хранят — не мертвыми, но парализованными — с помощью этой жуткой дряни, которую стряпают из вампира, летучие мыши путаются в волосах, Герти, всегда прячь свои волосы подальше внутрь, если дома вампир, скверно входить в чужие дома. У испанцев есть для этого слово, кажется, “a jeno”[31] реквизит или нечто вроде того, я-то знаю, но уа lа уо[32] все смешаю. Они зовут меня Puto[33] Бетономешалка — ну разве не остроумно? Кое-кто считает меня глупцом, но я вовсе не глуп… а один мой любовничек сказал, что с ушами, дрожащими и пламенеющими от желания, как горящие листья, я похож на мегеру, и это были его последние слова, запечатленные на моей ленте памяти, — вместе с кучей других воспоминаний, которые внушают мне отвращение, вы не поверите, в какие гнусные делишки я впутывался, когда работал Мастером Выживания… а они думают, это смешно, но я не смеюсь, разве что наскоро, между словами, не хватает времени, сами понимаете, в смехе они до меня доберутся, он не отталкивает их так, как болтовня, а теперь смотрите…»

Замирает фильм, и свет исчезает, и публика громко ворчит голосом Джонни.

«Видите… — Ночные тени вновь заняли ресторанные места и принялись пить ресторанные напитки и вести ресторанные разговоры… — Они хитрецы, только и всего. Короче, я был танцором у этих грозных старых пизд особенно им по нраву приходились парализованные мужчины и мальчики сложенные в штабеля до самого потолка как на фотографиях из Бельзена[34], которые мне доводилось видеть, или одного из тех жутких зараженных мест, а я сказал: «Опять они за свое…» Я сказал: «Старая Армейская Игра». Я сказал: «Ставь Доллар». Вот он есть, а вот его нет… Парализованный этим отвратным месивом, которое Сапфировая Богиня выпускала из холодной язвы, всегда открытой у нее на губах, то есть из отверстия в известняке, сами понимаете, она была вроде как вся покрыта одним из этих однополых ритуалов… Как следует сосредоточился там, внутри, и испустил лучи, дабы предотвратить катастрофу, вызываемую неким вирусом, занесенным незадолго до этого из захолустного гепатита… Однако, сдается мне, я слишком много говорю о личных делах… Но я знаю одного крупного профессора-атомщика, тоже очень толкового, так он сказал: «Секретов больше не существует, лапочка», — когда я крутил с ним любовь за срочную информацию. Мой дядюшка все еще дает мне десятку за свеженький ядерный секрет, а в наше время десять лет — это, дорогуша, не шутка, когда почти любой запросто может забрести сюда из пустыни с документом на передачу права и стащить девичью заначку прямо из ее владений… должен сказать, это сущая правда, но кое-кого из нас, мальчиков, так тянет к порядочной человеческой жопе, так тошнит от этой гнусной пизды, что противно смотреть… Короче, я попросту повторяю то, что слышу по спаренным телефонам.

Этих старых пещерных пизд я держал в страхе с помощью одного из номеров своей программы, где я в наряде Черной Вдовы исполнял Американский брачный танец. Я мог сделать так, что лицо мое колыхалось, вы не поверите, а звуки, которые я издавал в… э-э… оргазме, когда Она меня пожирала, — сами понимаете, я играл обе роли, изображал Саму Богиню и ради пущей безопасности превращался в камень… А у Нее для меня не хватало сока, вытекавшего из той дыры, ее единственного отверстия, и ее перенесли — вместе с жалкой платформой, вместе с жопой без формы — слепые уникумы без яиц, им пришлось ложиться на пол и подползать под Ее платформу в Костюме Носильщика-Многоножки, надевать который считалось большой честью, а они постоянно дрались из-за протокола ползанья, или проползкола… Так вот, все эти мальчики были сложены в штабеля до самого потолка и покрыты известняком… сами понимаете, они были не мертвее свежей устрицы, но умирали, как только раскалывалась раковина, и их пожирали, дрожащих, душистых и вкусных. И правильно — витамины… пожирали с помощью маленьких, украшенных драгоценностями стругов — нефрит, сапфиры и рубины цвета цыплячьей крови, сплошное великолепие. Разумеется, я стибрил все, что сумел сцапать своим цепким геморроем, — этому я научился, когда воровал в чикагских магазинах, чтобы платить налог за коксовое наслаждение. Три тысячи лет в шоу-бизнесе… потом, а может, и раньше, Майянский Календарь испоганили, сами знаете… я играл роль Кукурузного Бога в Священной Церемонии Повешения — дабы плодоносил сорт кукурузы, выведенный тем импресарио, что специализируется на чудесных эпизодических ролях, кои мне как раз впору, точно презерватив, он толкает умнейшие речи. Он к тому же еще и доктор, Знаменитый Врач, он перекроил мне лицо после того, как “Катастрофа” столкнулась лоб в лоб с моим “бентли”… копы говорят, они отродясь такого удара не видели, а это специальный паспорт, который я должен иметь при себе, — я не был полностью уничтожен.

А вот и мой доктор, он перекроил мне лицо после катастрофы. Теперь он зовет меня Пигмалионом, разве не остроумно? Вы его полюбите».

Доктор сидел в поблескивающем никелем хирургическом кресле. Его мягкая бескостная голова была покрыта серо-зеленым пушком, правая сторона лица, на дюйм ниже левой, гладким пузырем распухла вокруг мертвого, холодного подводного глаза.

— Доктор, познакомьтесь с моим другом, Агентом мистером D, он к тому же весьма привлекателен. (Бывает, он едва слышит, что ему говорят. Очень толковый специалист.)

Доктор вытянул свои укороченные жилистые пальцы, в которых неоновыми огнями блеснули хирургические инструменты, и разрезал лицо Джонни на кусочки света.

— Желе, — сказал доктор жидким бульканьем в затвердевших лиловых деснах. Его язык был раздвоен, и, когда он говорил, половинки переплетались. — Живое желе. Оно прилипает к человеку и растет на нем, как на Джонни.

В руки доктора были вкраплены маленькие папулы ткани. Доктор вынул из уха Джонни скальпель и срезал папулы в пепельницу, где те принялись медленно шевелиться, выделяя зеленый сок.

— Говорят, его хуй совсем не синхронизировался, вот он и отрезал его и сделал у себя в промежности какую-то жуткую пизду. У него есть целая палата, полная “поклонников”, как он их теперь называет.

При благоприятном ветре слышно, как они визжат на Ратушной площади. И все говорят: «Но это же интересно».

До катастрофы я был в лучшей кондиции, сами увидите в этой интересной картине.

Ли отвел взгляд от картины, посмотрел налицо и увидел мерцающие, фосфоресцирующие шрамы…

— Да, — сказал он, — я вас знаю… — вы мертвое ничто, которое бродит у всех на глазах.

Короче, мальчишка восстановлен и пялит на меня глаза, а вот он опять — днем позже бредет через улицу, и на лице его мерцает: “Этот номер не пройдет”… Копия есть инородное существо, нечто готовое прокрасться внутрь… мальчишки пусты и банальны, как солнечный свет, ее неизменный путь… Так он всего лишь точная копия, верно?.. пустое пространство оригинала…

Вот я и следил за двойником до самого Лондона, на “Хук фон Холланд”, и схватил его, когда он пытался придушить педрилу в одной спальне-гостиной… Я надеваю антибиотиковые наручники, и мы переходим в клуб “Мандрагора” для краткой содержательной беседы…

— Что тебе это даст? — резко спросил я.

— Запах, который я неизменно ощущаю, когда их глаза лезут из орбит… — Мальчишка посмотрел на меня, слегка приоткрыв рот и показав самые белоснежные зубы, какие только видело данное Частное Око[35]… застегнутая наперекосяк военно-морская форма, подбитая соленым туманом и пороховым дымом, запах хлорки, рома и заплесневелых суспензориев… А может, в резервной каюте, которая всегда заперта, прячется агент из отдела наркотиков… Там есть лестница в чердачную комнату, из которой он выглядывал и где расхаживала его мамаша… говорят, она умерла… умерла… с такими-то волосами… рыжими.

— Где ты его ощущаешь? — не унимался я,

— Повсюду, — сказал он, глаза пустые и банальные, как солнечный свет… — Точно весь покрываюсь шерстью… — Он смущенно поежился, хохотнул и выпустил сливки в свое тряпье…

— А после каждого дельца я хожу в кино… Сами знаете… — И он подал мне знак, мотнув головой влево и вверх…

Тогда в ответ я подал ему тот же знак, и слова запрыгали у меня в глотке, готовые вырваться, что они неизменно делают, когда я прав:

— Ты совершаешь паломничество?

— Да… Дорога в Рим.

Я убрал антибиотики и оставил его с мечтательным мальчишеским видом завязывать салфетку в палаческий узел… В автобусе из аэровокзала рядом со мной сел худощавый серый человек… Я предложил ему сигарету, а он сказал: «Свои имеются», — и я увидел, что он предъявляет мне бляху… «Полиция Сверхновой… Полагаю, вы — мистер Снайд». — И он подвинулся вправо и принялся шмонать меня, разглядывая фотографии, читая письма, исследуя мой временной трек…

— Вон один из них, — услышал я чьи-то слова, пока он разглядывал фото в моем досье.

— Хм-хм… да… а вот и еще один… Благодарю вас, мистер Снайд… Вы оказали нам неоценимую услугу…

Я остановился в Болонье, чтобы навестить своего старого друга Зеленого Тони, решив, что он может дать мне наколку… Четыре пролета вверх в многоквартирном доме, мимо старой суки, подпольно торгующей сигаретами и кокаином, разбавленным саночистителем, сквозь грязную коричневую занавеску — а вот и Зеленый Тони в своей берлоге, сплошь в китайском нефрите и с этрусскими плевательницами… Он сидит, откинувшись в кресле и задрав ноги на египетский трон, и курит сигарету в резном изумрудном мундштуке… Он не поднимается, но говорит: «Дик Трейси собственной персоной», — и перебирается на вавилонскую кушетку.

Я рассказал ему, что мне нужно, и лицо его от гнева сделалось ярко-зеленым:

— Эта бестолковая сука… На всех нас навела легавых… Легавых Сверхновой… — Он выпустил облако дыма, оно, густое, повисло перед ним… Потом он написал в дыму адрес… “№ 88 via di Nile, Roma”.

Дом 88 по улице Ниле оказался одним из тех буфетов, которых в Риме полным-полно… Там запросто можно обнаружить в сухом мартини ягоду мараскине, а рядом какой-нибудь типчик посасывает банановый сплит — противно смотреть… Короче, сидя там и стараясь не смотреть, то есть опустив глаза и уставившись в дальний конец стойки, я и заприметил мальчишку, очень смуглого и кудрявого, с чем-то абиссинским в лице… Мы встречаемся взглядами, и я подаю ему знак… А он сразу отвечает мне тем же знаком… Тогда я выплевываю в лицо буфетчику ягоду мараскино и отваливаю ему крупные чаевые, а он говорит:

— Ривидечи, и покрупнее.

А я ему:

— Попробуй двойной клубничный фосфат — может, у тебя и встанет.

Мальчишка допивает свою “Розовую даму” и выходит вслед за мной, я веду его в свою дыру и тут же вступаю в дискуссию с портье насчет того, что посторонним, мол, в гостиницу вход воспрещен… чеснока в его дыхании вполне хватило бы, чтобы распугать целый выводок вампиров… я запихиваю ему в рот пригоршню лир.

— Ступай, накупи себе побольше золотых зубов, — велел я ему.

Когда мальчишка сбросил свое тряпье, от него начало исходить постепенно усиливающееся зловоние — как от оттаивающей мумии… Но его жопа сразу меня втянула, за все время работы Частным Оком не испытывал ничего подобного… В фотовспышке оргазма я вижу, что этот ебучий портье сунул голову во фрамугу и требует дополнительной платы… Ну что ж, представительские средства… Мальчишка лежит на кровати, распластавшись, точно медуза, по которой пробегает неторопливая дрожь, вздыхает и говорит:

— Любовь почти как взаправду, верно? А я сказал:

— Мне нужно надоить время, — и подал ему знак, да так резко, что едва не вывихнул хрящ.

— Ты из нашенских, как я погляжу, — благодушно произнес он, вновь втягиваясь в пределы собственных очертаний… — Обед в восемь…

В восемь он возвращается в “рагацци” повышенной мощности, мы отчаливаем на ста шестидесяти и с визгом тормозим перед виллой, я вижу “бенцли”, “испано беар кэты” и “штудз сюизы” — каких только машин не скопилось, и высаживается вся золотая молодежь Европы… «Одежду оставьте в вестибюле», — говорит нам дворецкий, и мы входит в комнату, битком набитую людьми, и точно — все голые, сидят на покрытых шелком табуретах, а стойка сзади в розовой обивке… Одна пизда дефилирует в мою сторону, подает мне знак и протягивает руку: «Я — графиня де Виль, ваша сегодняшняя хозяйка»… Она направляет сигаретный мундштук на мальчиков у стойки, и их члены один за другим вскакивают… Когда очередь доходит до меня, я тоже не остаюсь в долгу…

А все мальчики принялись распевать в унисон: «Кино!.. Кино!.. Мы хотим кино!..» И она пошла в проекционную кабину, залитую розовым светом, сочившимся сквозь стены, пол и потолок… Мальчишка объяснял мне, что это документальные фильмы, снятые во время Абиссинской войны, и как мне повезло, что я тут оказался… Затем начинается действие… На экране виселица и несколько молодых солдат, стоящих вокруг вместе с пленными в набедренных повязках… солдаты затаскивают одного парнишку на виселицу, а он кусается, пронзительно кричит и обсирается, его набедренная повязка соскальзывает, а они заталкивают его под петлю, и один из них затягивает ее у него на шее, он уже стоит там в чем мать родила… Потом убирается подставка, и он падает, брыкаясь и вскрикивая, и слышно, как его шея ломается, точно палка в мокром полотенце… Он висит, подтягивая колени к подбородку и выбрасывая в воздух струи спермы, а зрители кончают вместе с ним, струя за струей… Потом солдаты снимают набедренные повязки с остальных, и все они, с сухостоем, смотрят и ждут… И так, одного за другим, повесили человек сто… Затем фильм пустили в замедленном темпе, все медленнее и медленнее, и все медленнее и медленнее кончаешь, пока на это не стал требоваться час, потом два часа, и наконец все мальчики застыли, как статуи, выделяя свои геологические образования… Тем временем сверху стекает одна идея, образуя у меня в мозгу сталактит. Я незаметно пробираюсь в проекционную кабину и ускоряю фильм, от чего повешенные мальчики принимаются кончать, как пулеметы… Половина гостей тотчас взрывается от перепада давления, в воздухе со свистом носятся известняковые глыбы. Остальные шлепаются на пол, точно выброшенные на берег идиоты, а графиня, задыхаясь, орет: «Углекислого газа, ради Кали!..» Вот кто-то и открыл баллоны с углекислым газом, а я выбрался оттуда в акваланге…

Тут же появляются легавые сверхновой и вяжут весь аквариум.

— Хм, да, а вот и еще одна планета…

Полицейский подвинулся назад и принялся разрывать связи неоценимой услуги, образованные паразитом… Лицемерные миллионы вспыхнули гневом.

— Эта сука… Навела легавых в трех измерениях.

«Мерзкое облако дыма — оно, густое, повисло над женским, пришедшим в упадок континентом… Это оказалась одна из тех ассоциативных преград в Риме… Я уставился в конец… Он вас успокаивает, помните?.. Конец. Вот я и расщепляю планету из всех картинок и предоставляю ему место жительства с непререкаемым авторитетом… Нет, никаких условий… Была взята рука… Ваше имя замирает, похоже… Рекламная машина Мэдисон-авеню отключена».

Глава 7

Майянское Дельце

Джо Брандидж предоставляет вам скандальный материал о Майянском Дельце — специально для “Evening news”…

Один русский ученый сказал: «Мы будем путешествовать не только в пространстве, но и во времени…» Я только что вернулся из тысячелетнего временного путешествия и пришел рассказать вам о том, что видел… И о том, как осуществляются такие путешествия во времени… Операция эта требует точности… Она трудна… Она опасна… Это новый рубеж, и пускаться в такое путешествие стоит лишь искателям приключений… Но принадлежит оно всем, кто наделен мужеством и знает, с чего начать… оно принадлежит вам…

Свое путешествие я начал в архиве с подшивки старых газет, смешивая сегодняшний день со вчерашним и перепечатывая смесь на машинке… Когда вы пробегаете глазами газету, как делает большинство из нас, вы видите куда больше, чем себе представляете… Дело в том, что все это вы видите на подсознательном уровне… Так вот, когда я накладываю сегодняшнюю газету на вчерашнюю и располагаю фотографии так, чтобы получился фотомонтаж определенного временного отрезка, я буквально перемещаюсь вспять, к тому моменту, когда я читал вчерашнюю газету, то есть совершаю обратное временное путешествие во вчерашний день… Этим я занимался три месяца по восемь часов ежедневно… Я забрался в прошлое до самой старой газеты… Я рылся в старых журналах, в забытых романах и письмах… Я составлял коллажи и смеси, таким же образом я обрабатывал фотографии…

Следующий этап был пройден в киностудии… Я научился говорить и думать задом наперед на всех уровнях… Делалось это с помощью прокручивания фильма и фонограммы задом наперед… Например, картина о том, как я ем обед, пускалась в обратном порядке, от насыщения к голоду… Сначала пленка крутилась с нормальной скоростью, потом в замедленном темпе… Та же методика была перенесена на другие физиологические процессы, включая оргазм… (Мне объяснили, что я должен отбросить всю напускную сексуальную стыдливость и скрытность, что секс, вероятно, является мощнейшим якорем, удерживающим человека в настоящем времени.) В студии я проработал три месяца… Предварительная подготовка к путешествию во времени закончилась, и мне предстояло готовиться специально к майянской командировке…

Я уехал в Мехико и вместе с группой археологов приступил к изучению майя… Майя жили в нынешних Юкатане, Британском Гондурасе и Гватемале… Известные факты из их истории я перечислять не стану, однако для понимания моего доклада необходимы некоторые сведения о майянском календаре… Майянский календарь начинается с вымышленной даты 5-го ахуа 8-го кумбу и доходит до конца света, так же точно установленной даты, описанной в кодексах как Момент, когда некий Бог зальет землю водой… Майя имели солнечный, лунный и обрядовый календари, сцепленными колесами катившиеся от пятого ахуа восьмого кумбу до самого конца… Неограниченная власть жрецов, составлявших около двух процентов населения, зависела от степени их контроля над календарем… Вывод о пределах этой числовой монополии можно сделать из того факта, что в устной речи майя нет чисел больших десяти… Современные индейцы, говорящие на языке майя, пользуются испанскими названиями цифр… Майянское земледелие было основано на вырубке и сжигании… Под пашни земли майянского района использовать нельзя, поскольку в шести дюймах от поверхности расположен пласт известняка, и метод вырубки и сжигания применяется по сей день… А успех земледелия, основанного на вырубке и сжигании, зависит от точного выбора времени… Кустарник следует вырубать строго в определенный момент, чтобы он успел высохнуть, а сжигание производится до начала дождей… Ошибка в расчете на несколько дней — и годовой урожай потерян…

Майянские письмена расшифрованы еще не до конца, однако известно, что большая часть иероглифов имеет отношение к датам календаря и эти цифры уже переведены… Не исключено, что другие нерасшифрованные знаки относятся к обрядовому календарю… К настоящему времени сохранились лишь три кодекса майя — один в Дрездене, один в Париже и один в Мадриде, остальные сжег епископ Ланда… Майянский язык в значительной степени остается живым, и в самых отдаленных деревнях не говорят ни на каком другом… Еще о повседневной работе… Я изучал язык майя, прослушивал магнитофонные записи на этом языке и микшировал майянский с английским… Я сделал бесчисленное количество фотомонтажей майянских кодексов и остатков материальной культуры… следующий шаг заключался в подборе “сосуда”… Мы просеяли множество кандидатов и остановились на молодом майянском рабочем, незадолго до этого приехавшем с Юкатана… Этот двадцатилетний парнишка был почти чернокожим и обладал покатым лбом и носом с горбинкой, характерными для древних майя… (физический тип подвергся лишь небольшим изменениям)… Он был неграмотен… У него была давняя эпилепсия… Выражаясь языком медиумов, он был “восприимчивым”… Еще три месяца я проработал с этим парнишкой, микшируя на магнитофоне его речь с моей… (К тому времени я уже бегло говорил по-майянски… В отличие от ацтекского, этот язык весьма прост.) Пришло время для “операции транспортировки”… “Я” должен был переместиться в тело этого юного майя… Такая операция запрещена законом, и лишь немногие способны ее осуществить… Меня направили к американскому доктору, который пристрастился к тяжелому металлу и лишился диплома… «Это лучший в отрасли мастер транспортировки, — сказали мне. — За определенную плату».

Доктора мы нашли в прокуренном кабинете на авениде Синко де Майо… Это был худощавый серый человек, который мелькал, то и дело теряя резкость, как старый фильм… Я сказал ему, что мне нужно, и он взглянул на меня из дальнего далека без проблеска сердечного тепла или враждебности, без какого-либо из тех чувств, что я испытывал сам или замечал в других… Он молча кивнул, приказал майянскому парнишке раздеться и пробежал искусными пальцами по его обнаженному телу… Доктор взял коробку, похожую на некий прибор с электрическим приводом, и медленно провел ею по спине парнишки от основания позвоночника к шее и обратно… Прибор щелкал, как счетчик Гейгера… Доктор сел и объяснил, что, как правило, операция выполняется “методом повешения”… Шея пациента ломается, и во время происходящего вследствие этого оргазма он перемещается в другое тело… Однако этот метод уже устарел и весьма опасен… Для успешного исхода операции следует работать с чистым сосудом, не подвергавшимся паразитной инвазии… В настоящее время найти такие объекты практически невозможно, категорически заявил он… Он бросил взгляд холодных серых глаз на обнаженное тело юного майя:

— Данный объект кишит паразитами… Примени я тот варварский метод, коим пользуются некоторые мои ученые коллеги… (безымянные задницы)… и вас до последней косточки сожрали бы крабообразные паразиты… Моя методика совсем иная… Я работаю с формами… Ваше тело останется здесь в целости и сохранности и подвергнется интенсивному замораживанию… Вернувшись, если вы все-таки вернетесь, вы сможете получить его обратно. — Он бросил саркастический взгляд на мой живот, обвисший от сидячего образа жизни горожанина…

— Можно было бы сделать желудочную складку, молодой человек… Но всему свой черед… Операция транспортировки займет несколько недель… И предупреждаю: она обойдется недешево.

Я сказал ему, что цена не имеет значения… Вес мои расходы оплачивала “News”… Он кивнул:

— Приходите завтра в это же время.

Когда мы вновь оказались в кабинете доктора, он представил меня худощавому молодому человеку с таким же, как у доктора, отстраненным взглядом серых глаз…

— Это мой фотограф… Свои формы я изготовлю из его негативов.

Фотограф сказал мне, что его зовут Химинес… («Зовите меня просто Джимми Кадр»…) Мы проследовали за “Кадром” в студию, находившуюся в том же здании и оборудованную 35-миллиметровой кинокамерой и майянскими задниками… Он поставил нас перед камерой нагишом, с эрекцией и в оргазме, и осторожно разрезал изображения и совмещал их по средней линии наших тел… Мы приходили в кабинет доктора три раза в неделю… Внимательным, холодным и бесстрастным взглядом он просматривал рулоны пленки… И водил по нашим спинам щелкающей коробкой… Потом он ввел нам лекарство, которое описал как одну из разновидностей апоморфиновой формулы… Инъекция вызвала одновременно рвоту и оргазм, и я несколько раз обнаруживал, что блюю и извергаю семя в майянский сосуд… Доктор сказал мне, что эти процедуры являются лишь подготовительными мероприятиями и что сама операция, несмотря на все меры предосторожности и мастерство, все еще остается достаточно опасной.

По прошествии трех недель доктор определил, что время для операции настало… Он уложил нас рядышком на операционный стол под заливающим все светом прожекторов… Фосфоресцирующим карандашом он провел линию посередине наших тел, от ямки под носом до прямой кишки… Потом он ввел нам голубую жидкость тяжелой холодной немоты, и с размагниченных моделей посыпалась словесная пыль… Из далекого полярного далека я видел, как доктор отделяет друг от друга половинки наших тел и собирает составное существо… Я очнулся в чужой плоти и увидел все по-другому, в моем мозгу роились мысли и воспоминания юного майя…

Доктор дал мне пузырек рвотного лекарства, которое, как он объяснил, является эффективным средством для блокирования любых контролирующих волн… Он вручил мне и другое лекарство, которое при введении его любому человеку дает возможность на несколько часов занять его тело — но только ночью…

— Главное — успеть до восхода солнца, иначе каюк… заживо крабы сожрут… Ну, а теперь остался лишь вопрос о моем гонораре.

Я вручил ему портфель, набитый банкнотами, и он растворился в сумерках, жалкий и неприметный, как старый джанки.

В газете и посольстве меня предупредили, что я буду действовать на свой страх и риск, за тысячу лет от какой-либо помощи… У меня был вшитый в ширинку вибрационный кинопистолет, а также портативный магнитофон и транзисторный приемник, спрятанные в глиняном горшке… На самолете я долетел до Мериды, где принялся устанавливать контакт с “брокером”, который мог связать меня с “проводником во времени”… Большинство этих так называемых “брокеров” — старые пьющие мошенники. Не был исключением и первый, с кем я установил контакт… Меня предупреждали, чтобы я ничего не платил, пока не буду удовлетворен принятыми мерами… Этого “брокера” я нашел в грязной лачуге на окраине, окруженной кучами металлолома, старых костей, разбитой керамики и отработанных кремней… Я выставил бутылку агуардьенте, и брокер тотчас опрокинул пластмассовый стаканчик чистого спирта и принялся раскачиваться взад-вперед на табуретке, в то время как я объяснял ему, по какому делу пришел… Он отметил, что выполнить мое желание чрезвычайно трудно… К тому же это опасно и запрещено законом… Он может попасть в беду… Кроме того, я могу оказаться осведомителем Полиции Времени… Ему придется это обдумать… Он выпил еще два стаканчика спирта и в оцепенении рухнул на пол… На следующий день я пришел опять… Он обдумал это и — может быть… Так или иначе, ему понадобится неделя, чтобы приготовить снадобья, а сделать это он может, лишь будучи основательно обеспечен агуардьенте… И он до краев наполнил спиртом еще один стакан… Крайне недовольный тем, как идут дела, я ушел… Когда я двигался в сторону города, ко мне пристроился мальчишка…

— Привет, ми-истер, вы искать брокер, да?.. Ми узнать один хороший… Этот, — он указал в обратном направлении, в сторону лачуги, — непутевый borracho[36], ублюдочный сын суки… Берет много dinero[37]… He делать ничего… Идти со мной, миистер.

Рассудив, что хуже не будет, я направился вместе с мальчишкой в другую лачугу, построенную на сваях над прудом… С нами поздоровался довольно молодой человек, и, пока я объяснял ему, чего хочу, он молча слушал… Мальчишка сидел на корточках на полу и скручивал сигарету с марихуаной… Он пустил ее по кругу, и мы все курнули… Брокер сказал: да, он может принять подготовительные меры, и назвал цену значительно ниже той, на которую мне велели рассчитывать… Как скоро?.. Он взглянул на полку, на которой я увидел ряд песочных часов сложной конструкции с песком разных цветов: красным, зеленым, черным, синим и белым… Часы были помечены условными знаками… Он объяснил мне, что песок символизирует цветное время и цветные слова… Он указал на отметку на зеленых часах: «Потом… Один час»… Достав немного сухих грибов и трав, он начал варить их в глиняном горшке… Когда зеленый песок коснулся знака, он наполнил глиняные чашечки и вручил одну мне, а другую мальчишке… Я выпил горькое снадобье, и почти мгновенно в моем мозгу мультипликацией зашевелились уже виденные мною изображения остатков материальной культуры и кодексов майя… Комната наполнилась запахом спермы, смешанным с вонью навозной кучи… Мальчишка принялся бормотать и подергиваться и рухнул на пол в припадке… Я увидел, что под тонкими брюками он испытывает эрекцию… Брокер расстегнул мальчишке рубаху и стащил с него штаны… Пенис толчками поднялся, пуская струи в одном оргазме за другим… Зеленый свет залил комнату и проник сквозь тело мальчишки… Внезапно он сел и заговорил по-майянски… Слова спиралью текли у него изо рта и зримо повисали в воздухе, как усики вьющихся растений… Я почувствовал странное головокружение и понял, что это морская болезнь, характерная для путешествий во времени… Брокер улыбнулся и протянул руку… Я передал ему гонорар… Мальчишка одевался… Он кивком поманил меня за собой, я встал и вышел из лачуги… Мы шли по тропинке в джунглях, мальчишка впереди, подергиваясь всем своим резвым телом, как пес… Мы шли много часов и лишь к рассвету добрались до поляны, где я увидел несколько сажавших кукурузу работников с заостренными кольями и тыквенными бутылями семян… Мальчишка коснулся моего плеча и удалился по тропинке, скрывшись в предрассветном тумане джунглей…

Выйдя на поляну и обратившись к одному из работников, я ощутил, как непосильный груз зловещего контроля насекомообразных впихивает мои мысли и чувства в заранее подготовленные формы, втискивая душу в незримый мягкий порок… Работник окинул меня взглядом безжизненных глаз, лишенным как радушия, так и любопытства, и молча вручил мне сажальный кол… В том, что чужаки забредали сюда через джунгли, не было ничего необычного, поскольку почва во всем районе была истощена… Поэтому мое появление обошлось без комментариев… Я трудился до заката… Надсмотрщик с кривой палкой, который носил замысловатый головной убор, служивший признаком его высокого положения, определил меня в лачугу… Я лег на подвесную койку и сразу же почувствовал проникающее зондирование телепатического допроса… Я включил мысли придурковатого молодого индейца… Через несколько часов незримое присутствие сняли… Первое испытание я прошел…

Все последующие месяцы я работал в поле… Столь однообразное существование очень помогало мне носить маску умственно отсталого… Как я узнал, после длительного обучения человека могут перевести с полевых работ в каменотесы, которые высекают стелы, но лишь тогда, когда жрецы убедятся, что любая мысль о сопротивлении подавлена навсегда… Я решил сохранять анонимный статус полевого работника и привлекать к себе как можно меньше внимания…

Все вечера и нерабочие дни заполнялись непрерывным циклом празднеств… По этому случаю появлялись жрецы в замысловатых костюмах, зачастую наряженные многоножками или омарами… Жертвоприношения совершались нечасто, но я был свидетелем одной отвратительной церемонии, во время которой молодого пленного привязали к столбу и жрецы раскаленными добела медными клешнями вырвали его половой член… Узнал я кое-что и о том, какие страшные наказания определены для тех, кто осмелится бросить вызов правителям или всего лишь подумать о таком вызове. Смерть в Печах: нарушителя помещали в конструкцию из сцепленных медных рашперов… рашперы нагревались до белого каления и медленно смыкались вокруг его тела… Смерть в Многоножке: “преступника” привязывали ремнями к кушетке, и его заживо пожирали гигантские многоножки… Эти казни совершались тайно, в помещениях под храмом.

Я сделал записи празднеств и непрерывной музыки, напоминавшей высокочастотный писк насекомых, которая весь день сопровождала труд работников в поле… Однако я знал, что одно лишь воспроизведение этих записей приведет к немедленному разоблачению… Для принятия решительных мер я нуждался не только в фонограмме, но и в образной дорожке… Я уже объяснял, что майянская система контроля зависит от календаря и кодексов, в которых содержатся знаки, символизирующие все мыслительные процессы и эмоциональные состояния, возможные у человеческих существ, живущих в столь жестких условиях… Это инструменты, с помощью которых они чередуют и контролируют мыслительные единицы… Кроме того, я обнаружил, что сами жрецы не вполне понимают, как работает эта система, и что в результате интенсивной подготовки и напряженных занятий я, несомненно, знаю о ней больше, чем они… Техники, которые разрабатывали систему контроля, уже вымерли, и тогдашний жреческий род находился в положении человека, который знает, какие кнопки надо нажимать, чтобы привести машину в движение, но не имеет ни малейшего понятия ни о том, как починить машину, если она выйдет из строя, ни о том, как сконструировать другую машину, если эту уничтожат… Сумей я получить доступ к кодексам и смикшировать звуковую и образную дорожки, жрецы продолжали бы нажимать свои кнопки с непредсказуемыми результатами… Для того чтобы добиться этой цели, я продался одному из жрецов… (Ничего более отвратного я отродясь не испытывал)… Во время полового акта он до пояса превращался в зеленого краба, сохраняя человеческие руки и гениталии, которые выделяли едкую эротогенную слизь, а лачуга наполнялась жутким зловонием… Эти ужасные любовные свидания я был в силах вытерпеть потому, что предвкушал в свое время удовольствие от убийства этого омерзительного урода… А моя репутация идиота упрочилась настолько, что всех мер по контролю, кроме самых формальных, мне удалось избежать…

Жрец распорядился перевести меня на место сторожа в храм, где я стал свидетелем нескольких казней, видел, как заключенных с помощью печей разрывают вместе с потрохами на извивающиеся насекомообразные части, и узнал, что из этих изуродованных вопящих кусочков рождаются в печах гигантские многоножки. Пришла пора действовать… Приняв лекарство, которое дал мне доктор, я занял тело жреца, получил доступ к помещению, где хранились кодексы, и сфотографировал книги… Получив в свое распоряжение звуковую и образную дорожки машины контроля, я уже мог ее разобрать… Мне оставалось лишь перепутать порядок записей и порядок изображений, после чего этот измененный порядок взяли бы и ввели в машину… У меня были записи всех сельскохозяйственных операций — вырубки и сжигания кустарника и так далее… Я привел записи горения кустарника в соответствие с образной дорожкой этой операции и сдвинул время так, чтобы распоряжение сжигать пришло с опозданием и таким образом был потерян годовой урожай… При слабеющих от голода линиях контроля я включил в музыку контроля и записи празднеств атмосферные помехи вместе со звуковой и образной дорожками бунта…

«Отрезать словесные линии… Отрезать музыкальные линии… Сокрушить контрольные образы… Сжечь книги… Убить жрецов!.. Убить! Убить! Убить!..»

Машина с такой же безжалостностью, с какой прежде она контролировала мысли, эмоции и чувственные восприятия работников, теперь отдала приказ разобрать себя и убить жрецов… Я имел удовольствие видеть, как в поле поймали надсмотрщика, продырявили ему кишки горячими сажальными кольями и набили их кукурузой… Я расстегнул свой кинопистолет и стремительным натиском взял храм… Это оружие с помощью вибрационной съемки превращает образ в атмосферные помехи… Видите ли, жрецы действительно были всего лишь словом и образом, старым фильмом, который все крутился и крутился — с мертвыми актерами… Когда я ворвался в аппаратную и сжег кодексы, жрецы вместе с храмовой стражей взлетели на воздух в серебристом дыму… Ощущая под ногами подземные толчки, я спешно выбрался оттуда, а вокруг градом сыпались известняковые глыбы… С неба давила непомерная тяжесть, ветры земли вырывали с корнем огромные пальмы… Майянский календарь контроля затопляли приливные волны.

Глава 8

Я, Секуин

Майянское Дельце — Переключение Многоножки — Трюк с Тяжелым Металлом Я, Секуин, Усовершенствовал Эти Ремесла На Улицах Минро. Под Знаком Многоножки. Пленная Голова. Во Времени Минро. В Татуировальных Кабинках. Салонах Пересадки Плоти. Живых Восковых Фигурах Минро. Видел, Как По Слепкам Делают Вас, Куклы. Пока Вы Ждете. В Украденном Времени. В Терминалах Минро. Видел, Как Из Переломанных Позвоночников Струится Белый Клопиный Сок. В Секс-Комнатах Минро. Пока Вы Ждете. Во Времени Минро. Секс-Устройства Из Плоти. Пенис-Многоножка. Волоски Насекомых В Лилово-Серой Плоти. Людей-Скорпионов. Отрубленные Головы. В Резервуарах С Нечистотами. Пожирающие Зеленое Дерьмо. В Аквариумах Минро. Кабинках Минро. Под Знаком Многоножки. Секс-Комнаты И Плотские Фильмы Минро. Я, Секуин, Пленная Голова. Изучил Наркотики Минро. По Зенитному Брайлю. Гноят Мозг И Позвоночник. Оставляют На Медно-Латунной Улице Ослабевшее Крабовидное Тело. Я, Секуин, Пленная Голова. Пронесен Сквозь Кабинки Минро. Руками. Ногами.

Надставки. Плотских Фигур Минро. Моя Голова В Кристаллической Сфере С Тяжелой Жидкостью. Под Знакомым Символом Скорпионовой Богини. Пленница Минро. В Кабинках Времени Минро. В Татуировальных Салонах Минро. В Плотских Фигурах Минро. В Секс-Комнатах Минро. В Плотских Фильмах Минро. Пронесите Мою Пленную Голову, Ее Пленницу, По Улицам Времени Минро.

На плоской равнине, в сухом звуке крылышек насекомых, Брэдли совершил вынужденную посадку на желторотом Юнце… район разноцветных кабинок и пустырей… в пыльной витрине грыжевые бандажи и гипсовые ноги, отрубленная голова на песке, по губам и в носу ползают красные муравьи… От их словесной пыли вас облепляли раскаленные муравьи.

— Вы что, с ума сошли, разве можно разгуливать здесь в одиночку?

Проводник показал на голову:

— Часовой… Пройдешь сквозь его взгляд, и от тебя никакого проку. — Проводник рубанул ладонью по своим гениталиям. — Это гиблое место, ми-истер… Вы ven conmigo[38]…

Он шел впереди по пыльным улицам… В углах сверкали металлические экскременты… Опустилась тяжелыми глыбами тьма, накрыв городские кварталы…

— Здесь, — сказал проводник… высеченный в известняке ресторан, зеленый свет, сочившийся сквозь бутылки и баки, где совершали неторопливые круговые движения ракообразные… официант принял у них заказ, посвистывая влажным холодным дыханием дисковидного рта…

— Хорошее место… пещерные крабы… Muy bueno[39] для ебли, Джонни…

Официант принес плоский известняковый панцирь головоногих тел с крабьими клешнями…

— Кришну, — сказал проводник.

Еще живые, едва шевелившиеся в фосфоресцирующей слизи… Проводник вонзил в одного из них бамбуковый шип и обмакнул в желтый соус… Желудок, кишки и гениталии обжег сладкий металлический вкус… Брэдли с жадностью поглощал своих кришну…

Проводник поднял руку с подлокотника:

— Muy bueno, Джонни… Ты увидеть. — Официант напевал своим дисковидным ртом булькающую пещерную песню… — Vamanos[40], Джонни… Я показать тебе хорошее место… Мы курить, ебаться, спать хорошо. Иметь muy хороший, Джонни…

В гениталиях расцвело слово “гостиница”… Старый джанки взял у Брэдли деньги и отвел их в синюю комнатенку… Брэдли высунулся в квадратное отверстие в стене и увидел, что комната висит над пустотой, поддерживаемая лишь ржавыми железными опорами… Пол слегка шевелился и поскрипывал под ногами.

— Когда-нибудь эта берлога рухнуть… Последняя ебля для Джонни.

На полу лежал соломенный тюфяк и стояли медный поднос с гашишными трубками и глиняный кувшин…

— Джонни снимать рубаху, — сказал проводник, расстегивая рубаху Брэдли нежными пальчиками специалиста по карманам пьянчуг… — Джонни брюки спустить…

Он зачерпнул из кувшина зеленой фосфоресцирующей мази и натер ею тело Брэдли…

— Разотри ее… Вотри ее… Джонни — я… Я — Джонни… Он передал кувшин Брэдли…

— Теперь ты делать и говорить, как я.

— Разотри ее… Вотри ее… Акид — я… Я — Акид…

Желудок и кишки охватило долгое жжение… тела принялись кататься по тюфяку, оставляя следы плоти… фосфоресцирующий слизевидный сон…

Проснулись в затхлой меновой плоти, разбуженные старым джанки, кашляющим и харкающим на утренних ломках…

Вот таким образом старый джанковый мир, который я сотворил, и бормочет между годами, самый грустный из фильмов, голоса подморожены на стеклянном ветру, пыль на безлюдных улицах и в опустевших домах, призрачные привратники, серый осенний морозец во прахе, холодные пыльные коридоры… заявление от меня, старика… отдел наркотиков… Полковник Копченый… официанты-китайцы… Роза Пантопон… Билл Гейнс… Старый Барт… Хаузер и О’Брайен… детективно-джанковая походка… Знает ли он о своих прошлых грехах? (Харкает кровью.) «Билл, здесь сильный ветер». Старый джанки торгует рождественскими брелоками на Норт-Кларк-стрит[41], его прозвали “Жрецом”.

«Боритесь с туберкулезом, братва».

серая тень на далекой стене.

Глава 9

Изобразите Интерес

Бенуэй “расположился туристским лагерем” в Отделе здравоохранения. Он нагло ломился во все двери и конфисковывал весь джанк. Конечно, он был хорошо известен, но с помощью ловкого чередования физиономий сумел уравнять шансы и без остатка развеять в разреженном воздухе пять или шесть бюро, и холодный весенний ветер унес тонкую паутину хитросплетений под взглядом безжизненных крабьих глаз швейцара в зеленой униформе и с двусмысленным предметом в руках — смесью дубинки, метлы и унитазной щетки, — оставляющим за собой запах аммиака и плоти уборщицы. У него перед глазами всплыло на поверхность подводное животное — круглый дисковидный рот из холодного серого хряща, шершавый лиловый язык, шевелящийся в зеленой слюне: “Душедробилка”, — решил Бенуэй. вид плотоядных моллюсков. встречается на Венере. вероятно, лишена скелета. Время перевело стрелки пути, пролегающего по полю с маленькими белыми цветами, мимо разрушенной сигнальной вышки. уселся под деревом, гладко истертым теми, кто там сиживал раньше. Мы помним те дни, как длинную процессию Тайной полиции, всегда и всюду в новом обличье. В Гуаякиле сидел на речном берегу и видел, как большая ящерица пересекает илистые отмели, усеянные арбузными корками, выброшенными из плывущих мимо каноэ.

Челнок Карла медленно перевернулся в радужно-бурой лагуне, осаждаемой ядовитым скатом, пресноводной акулой, арекипой, кандиру, морским удавом, крокодилом, электрическим угрем, водяной пантерой и прочими вредными тварями, выдуманными исследователями, которые осаждают прилегающие к району бары.

— Это неприступное племя питается, знаете ли, фосфоресцирующей металлической массой, которую добывает в здешнем районе. Они сразу же превращают ее в золото и высирают самородки. Отличная работа.

Золотистые глаза печеночного больного, карты золотых приисков, золотые зубы над агуардьенте, приготовленной на примусе вместе с чаем и корицей, чтобы отбить вкус нефти, — оставляет во рту и в глотке серебристые нарывы.

— Это было в год чумы рогатого скота, когда перемерли все туристы, даже скандинавы, а нам, мальчишкам, приходилось торговать собой на улицах по сраным МР — Местным Расценкам.

— В районе нет кальция, сами понимаете. Один бедолага лишился всего скелета, и нам пришлось таскать его в брезентовой ванне. Под конец его проглотил ягуар — думаю, в основном из-за соли.

Жестяным мальчишкам приходилось торговать собой на улицах по сраным субстанциям и пластам… Знаете, что это значит?.. Доводили юношу до мертвой воды, осаждаемой согласием… Это было в год Чистых… местных расценок Программы “Пустое тело”…

— Истоки Бабуиновой Задницы… Это страна Лозы-Вешателя…

(Лоза-Вешатель захлестнула шею юноши, оплетая его черепные кости спиралями усиков, шея сломалась, он уже висит, извергая семя, а дисковидные рты, обрамленные зелеными волосками, приникают к его прямой кишке, заставляя усики с мелодичным бульканьем прорастать сквозь его тело и постепенно разжижать его кости до состояния зеленого съедобного желе.)

— Гиблое место вы описываете, ми-истер. Вам достается нечто вроде медузы.

Они живут в полупрозрачном желе и общаются вспышками света, разжижая кости всего мира и поедая желе… мальчик-кокон, гниющий на солнце… ленивые подводные глаза в отрубе над гниющей растительно-мясной спячкой… известняковая наркота из глинистого сланца и воды…

Юношу вешают свеженьким и с кровью… одной из обрядовых принадлежностей является голова скорпиона… смертельный брачный процесс в честь Совершивших Обряд Очищения… в районе нет кальция… встречается на Венере…. вероятно, лишена скелета… лучевой мох оргазма и смерти… Известняковый Бог в миле отсюда… лучше, чем кричать:

“Пустое тело!” Земля здесь бесплодная, сами понимаете, дожидаемся кого-нибудь из мест, прилегающих к району.

— В дебрях Страны Ебливых Барабанов…

(Голый новичок связан ремнями, а его спина и ягодицы прилажены к деревянному барабану. Барабанщик отстукивает оргазменный сигнал, после чего плоть Новичка загорается изнутри голубым огнем, а барабан оживает и ебет мальчишку (клубы дыма в ясном синем небе). Вновь принятый проснулся в чужой плоти и увидел все по-другому… И он шмякнулся на площади и в патио об «Напишите мне, ми-истер».)

Пуэрто-Хозелито расположен на месте слияния двух бурных бурых рек. Город построен на бескрайней илистой равнине, пересекаемой каналами со стоячей водой. Дома на сваях, соединенные лабиринтом мостиков и подвесных лесов, тянутся от илистых равнин к возвышенности, окруженной деревьями и стелющимися лианами, вся местность источает жалкий и упаднический дух полуразрушенного пограничного форта или покинутого балагана.

«Город Пуэрто-Хозелито, довольно мрачный, с точки зрения своего физического состояния, распространяет вокруг себя удушливый туман прогорклого тлеющего зла, как будто город вместе с обитателями медленно утопает в нечистотах и помоях. Я застал этих людей с головой ушедшими в самые греховные суеверия и ритуалы».

«Здесь практикуются разнообразные виды ритуальной казни. Эти подонки обладают столь сильным афродизиаком, что он приводит к смерти от общего спазма кровеносных сосудов, после которой остается лишь пустое тело, холодное и белое, как мрамор. Вещество это выделяет вид “ксиукутиль крустанус”, летучий скорпион, во время своего смертельного брачного периода, в течение которого все самцы ксиукутиля, доведенные этим веществом до исступления, погибают в попытках напасть на любое существо мужского пола, дабы заразить его своей смертоносной спермой. Во время одного из обрядов приговоренных раскрашивают под золотые, серебряные, медные и мраморные статуи, после чего прививают им сперму ксиукутиля, а их судороги по невидимым контрольным проводам преобразуются в изысканные балетные представления и застывают в садовых фонтанах и на парковых пьедесталах. И это всего лишь один из многочисленных обрядов, которые чередуются на Обрядовом Календаре, хранящемся у Совершивших Обряд Очищения и Матери-Земли.

Совершивший Обряд Очищения ежемесячно выбирает одного юношу, и того помещают в кристаллическую кабинку, отлитую по форме шейных позвонков. На стенах кабинки вырезаны клинописью сексуальные программы, а сами стены вращаются с помощью бесшумных гидравлических двигателей. По прошествии месяца юношу провозят по улице на увитой цветами платформе и торжественно вешают на известняковой площадке — считается, что вся бренность человеческого существования покидает Очистившегося, дабы умереть в юноше в момент оргазма и смерти. Перед тем как юношу повесят, он должен публично дать на это свое согласие, если же добиться его согласия не удается, он вешает Очистившегося и принимает его функции на себя. Очистившиеся официально считаются бессмертными и ежемесячно получают инъекции юношеской субстанции». (Цитируется по книге Грин-Баума 'Первый Путешественник'.)

Подвесной мотор принялся вибрировать в ржавой масляной дымке и, прихватив с собой кусок, оторванный от выдолбленного челнока Карла, затонул в радужно-бурой воде, где-то вдали — приглушенный студенистый звук подводного динамитного взрыва: «Туземцы глушат рыбу». Обезьяны-ревуны, подобные ветру в листве. Над водой вспыхнула сигнальная ракета, и Карл разглядел на дощатом настиле плоских людей, стилизованных под жестяные мишени в тире. На берегу дребезжали металлические голоса: Челнок медленно развернулся и остановился, коснувшись разрушенного причала. Прихватив свой нордический рюкзак, Карл вылез из лодки и пошел в сторону площади на возвышенности. Он почувствовал на плече прикосновение, легкое, как ветер. Человек в поношенном сером полицейском мундире и красном фланелевом нижнем белье: одна босая ступня, распухшая и фиброзная, как старая волокнистая древесина, покрывшаяся белым грибком, глаза цвета красного древа поблескивали, а их обладатель то удалялся, то приближался. Задыхаясь, он произнес слово “контроль” и рухнул наземь. К Карлу подполз человек в серой больничной пижаме, пригоршнями поедавший землю и оставлявший за собой зеленую слюну, и дернул его за отворот брюк. Едва передвигая хрупкие ноги и разгоняя облака костяной муки, приблизился еще один. В его глазах вспыхнула ярость, и они погасли в запахе горящего металла. Они надвигались со всех сторон, хватая Карла руками, шипя и брызжа слюной:

— Papeles!

— Documentos!

— Pasaporte!

— Что тут за шум? — Команданте в новенькой военной форме стоял на помосте, возвышавшемся над площадью. Над ним было замысловатое многоярусное сооружение из бамбука. Его рубаха была расстегнута на смуглой груди, гладкой, как старая слоновая кость. По его телу медленно полз маленький пистолет в красной кожаной кобуре, оставлявшей за собой радужную полоску слизи.

— Вы должны простить моих сотрудников, если они не вполне соответствуют вашему немецкому представлению об идеальной чистоте… отсталые… необученные… каждый живет совсем один и обрабатывает свою маленькую вирусную делянку… Им абсолютно нечего делать, а одиночество… — Он постучал себя по лбу. Лицо его растаяло и изменилось в мерцании дуговых ламп.

— Но их здесь никак не меньше тридцати, — сказал Карл.

Команданте внимательно посмотрел на него.

— Разумеется, они синхронизированы. Ни один из них не может видеть остальных, даже догадываться об их присутствии, поэтому каждый думает, что он единственный полицейский на посту. Как видите, их маршруты никогда не пересекаются, а кое-кто из них уже… А кое-кто из них уже мертв. Это создает некоторые неудобства, поскольку они не несут ответственности перед законом. Мы стараемся своевременно их хоронить, даже если у них сохраняется рефлекс протеста. К примеру, Гонсалес, Пожиратель Земли. Мы трижды его хоронили. — Команданте поднял три пальца, заросших длинными белыми усиками. — Он каждый раз проедает себе путь наружу. А теперь прошу извинить, из Столицы передают футбольные результаты. Надо изобразить интерес.

«Как сообщают, во время беспорядков на футбольном матче в Лиме погибло 318 человек… паника на стадионе… 323 погибших…»

Команданте, постаревший с далекого перекрестка времени, вполз в металлический шкафчик и, хныча от страха, захлопнул дверцу. Вылез в заплесневелом зеленом суспензории, на теле надпись: «Я — красный, ты — зеленый». Из чулана выпорхнул накачавшийся аммиаком помощник с зеленой козлиной бородкой и мраморным лицом. Серией захватов и бросков он снял с Карла одежду, Карл почувствовал, как его тело подчиняется мышечным приказам. Помощник надел на голову ведро и с визгом скрылся в далеких молотках.

Команданте растер обнаженное парализованное тело Карла желеобразным веществом. Команданте лепил женщину. Карл почувствовал, как его тело перетекает в женскую форму. Гениталии его исчезали, соски набухали, а Команданте проник внутрь, несколько раз коснувшись лица и волос… (сперма на глинобитной стене в рассветной лае собак и звуке струящейся воды…) Внизу Команданте совершал вокруг пустого тела Карла свои магические действа. Тело поднялось, демонстрируя эрекцию и мастурбируя перед Команданте. Пенисная плоть распространилась по его телу, лопаясь в оргазменных взрывах, гранитные хуи извергали под черной тучей лаву, кишащую чудовищными ракообразными. Взгляд холодных серых подводных глаз и руки коснулись тела Карла. Команданте резко перевернул его руками-присосками и приник к жопе Карла своим дисковидным ртом. Он лежал в гамаке из зеленого волоса, тело его пробивали молотки пенисной плоти. Волоски щекотали его прямую кишку, закрученные усики растений задевали центры удовольствия, тело Карла опустошалось в одном оргазме за другим, горевшие сквозь плоть зеленым светом кости плавно и без всплеска исчезли в дисковидном рту. И вот он уже дрожит, краснея в бескостных спазмах, по телу от прикосновения зеленых волосков прокатываются розовые волны.

Команданте обнажил тело Карла и провел по нему зелеными желеобразными сосками, которые вытягивали плоть вверх и внутрь себя. Гениталии Карла увядают, превращаясь в высохшее дерьмо, которое он полностью сметает маленькой метелочкой, пока не остаются белая плоть и черные блестящие лобковые волосы. Команданте раздвигает волоски и маленьким кривым ножичком делает разрез. И вот по фотографии своей невесты из Столицы он создает лицо.

— А теперь, как вы говорите, “звуковые эффекты”. — Он ставит пластинку с ее голосом. Губы Карла следуют за звуками, и в словах слышится женская суть.

— О, любовь души моей! О, утренний ветер!

— Ничего более мерзкого мне отродясь терпеть не приходилось. — Карл образовывал слова в воздухе без помощи языка, без помощи глотки. — Надеюсь, в районе есть фармацея.

Команданте взглянул на него с досадой:

— Подождите, пожалуйста, в кабинете. Он появился, на ходу надевая мундир и пристегивая “люггер“.

— Аптека? Да, по-моему… На том берегу лагуны… Я вызову проводника.

Проводник показал на севшее на мель железное судно…

— Вот фармацея, ми-истер.

Вышел китаец в выцветших войлочных тапочках…

— Моя нет. Плиходи пятниса.

Он с лязгом захлопнул железную дверь, и вывеска “Фармацея” упала с судна и погрузилась в черную тину.

Карл шел по карнавальному городу вдоль каналов, где лениво шевелились гигантские розовые саламандры и серебристые караси; грошовые аркады, татуировальные кабинки, массажные салоны, интермедии, порнофильмы, платформы на колесах, артисты, уличные торговцы — до самого неба.

Пуэрто-Хозелито расположен к стоячей воде, бездействующие нефтяные скважины и шахтные стволы, пласты брошенной техники, разграбленных судов, мусор от севших на мель операций и экспедиций, которые погибли в этом уголке мертвой земли, где нежатся в бурой воде ядовитые скаты и на хрупких негнущихся лапах движутся по илистым равнинам крабы. Поднимаясь с илистого дна, город выходит на поверхность в безмолвном храме высоких джунглей, речушки с прозрачной водой образуют глубокие трещины в желтой глине, а жизни путешественника угрожают падающие орхидеи.

В зеленой саванне стоят две громадные пенисообразные статуи: ноги и руки рудиментарные, из каменных голов медленно поднимаются пульсирующие кольца голубого дыма. Меж столбов петляет ведущая в город известняковая дорога. Посреди пустырей и развалин сооружена изгородь — ржавое железо и бетон, — испещренная химическими садами. Присущий городу запах шляпы джанки и смерти умерщвляет эти фразы, утяжеляя их словами «противно смотреть». Карл шел по тропинкам огромного города лачуг. То жару, то холод несет вниз сухой ветер с Чимборацци, грязной почтовой открытки в ярко-синем небе. Из заброшенных каменоломен и покрытых густыми зарослями отвалов выглядывают люди-крабы — нечто вроде рудиментарных глаз, увеличенные скулы, и вид у них такой, как будто они способны пускать корни и расти на всех и каждом, ворчливые наркоманы, пристрастившиеся к оргазменному наркотику, бескостные в солнечных лучах, булькающие гортанные хрящи, сердце замедленно бьется в прозрачной плоти, заживо поедаемой людьми-крабами.

Карл шел мимо пенисных столбов в город известняковых хижин. Вокруг столбов кольцом сидели, раздвинув ноги, жрецы, эрекции пульсировали в такт мерцанию их глаз. Пока он шел сквозь взгляды электрических глаз, губы его распухли, а легкие стали задевать мягкую внутреннюю сторону ребер. Он подошел и дотронулся до одного из жрецов: электрический удар отбросил его через дорогу в сточную канаву. Город окружен маисовыми полями с каменными статуями Юного Кукурузного Бога — стоячий пенис, пускающий маисовые побеги, взор, исполненный юношеской жестокости, но невинные губы слегка раскрыты, и в слезящихся глазах затаилась неизбывная нежность. Юного Кукурузного Бога открывают жрецы-омары, снимая с его тела покрывало из кукурузного шелка. К каменному пенису Маисового Бога привязана веревка из лозы. Член мальчика встает, играя всеми цветами радуги в лучах утреннего солнца, и с того места в зеркале на шкафу видна другая комната… Так вот, в город эта компания явилась, чтобы выращивать в долине кукурузу, немного поохотиться и порыбачить на реке.

Карл шел вдоль длинного ряда живых пенисных урн, сделанных из мужчин, чьи пенисы абсорбировали тело, с рудиментарными руками и ногами, дышащих лиловыми губчатыми жабрами и медленно роняющих металлические экскременты, похожие на расплавленный припой, который образует на ржавых железных полках под подставкой для урн твердую памятную табличку около трех футов высотой, ячейки проволочных сетей соединены лестницами и подвесными лесами, громадное хранилище живых пенисных урн, постепенно превращающихся в гладкую красную терракоту. Другие выделяют из головы кристаллические жемчужины смазочного материала, который образует покрывающую красную пенисную плоть оболочку из твердого кристалла.

Трубят золотые рожки: из Священной Рощи выходит Друидский Жрец, вокруг него испанским бородатым мхом висят гниющие тела. Глаза его, голубые и холодные, как жидкий воздух, сужаются и расширяются, пожирая свет.

Мальчик для жертвоприношения выбирается с помощью эрекционного одобрения. Всеобщая эрекция нащупывает его до тех пор, пока все члены не обращаются в сторону: “Да”, мальчик чувствуете, как “Да” течет сквозь него и растапливает его кости в “Да”, раздетое донага в Священной Роще, дрожащее и подергивающееся под Древом Повешения, дисковидные рты высасывают его последнюю костяную муку. Он направляется к древу обнаженный, на увитых цветами платформах, по обсидиановым улицам мимо зданий из красного камня и медных пагод рыбьего города, останавливаясь в турецких банях и комнатах секса, чтобы сняться с молодежью в порнофильмах. Во время этой церемонии весь город пребывает в лихорадочном состоянии, лица раздувает распухшая лиловая пенисная плоть. На каждом углу молнией сверкает ебля, оставляющая запах горящего металла и голубые искры, летящие вверх и вниз по хребту, огромный город-баня с красными глинобитными кабинками, зеленые мальчики-крабы, неторопливый шершавый язык, высовывающийся из дисковидного рта, на центрах позвоночного столба, извивается в теплой черной тине.

Примечателен Обряд Глазуровки, когда некоторые из живых урн покрываются терракотой и их запекают в краснокирпичных печах женщины, которые своими пенисными вилками вынимают оттуда нежное красное мясо и украшают пустыми урнами дом и сад. Гомоурны для Обряда Глазуровки ежедневно выбираются по номеру отделения в публичном урнохранилище, и номера оглашаются по мягкому громкоговорителю в голове, беспомощные урны, слушая перечисление номеров, заряжают нашу мягкую страхо-питающую субстанцию, нашу жирную субстанцию.

Ныне появилась возможность обезопасить номер до переклички, кастрировав урну, либо после переклички — с помощью ретроактивной кастрации, на что способны лишь немногие. Кроме того, существует Обрядовый Массаж, во время которого пенисную плоть массируют в одном оргазме за другим, пока не наступает “Смерть в Многоножке”. “Смерть в Многоножке” является самым суровым приговором Суда Насекомых, а все гомоурны, разумеется, ожидают приговора за разнообразные мужские преступления. Pues[42], каждый год несколько опытных гомоурн обходят закон, добиваясь Степени Кристалла. Когда кристаллическая оболочка достигает определенной толщины, гомоурна освобождается от обрядовой переклички и становится бессмертной, не имея никаких занятий, кроме обрастания все более толстой оболочкой в Кристаллическом Зале Славы. Немногие обходят закон, громадная известняковая дубина, высокогорная долина отрезана самым суровым приговором симбиозного каннибализма, короче, игра друг с другом.

— Мне-то почем знать! Я здесь просто работаю. Техник-сержант.

— Плюнь на это дело, старина.

Выходит сутенер и заглядывает в окно загородного клуба.

— Посетите Дом Дэвида, мальчики, и полюбуйтесь, как девочки едят дерьмо. Бесподобно повышает мужчине настроение. Стоит лишь представиться мадам моим личным другом.

Он опускает в задний карман мальчишки клинообразный цилиндр, ощупывая его жопу пропавшим языком пенисных людей-урн из высокогорной долины симбиозного каннибализма. Туземцы светловолосы и голубоглазы, род занятий — секс. Испытывать оргазм в одиночку запрещено законом, и жители обитают в муравейнике секс-комнат и мерцающих голубых кабинок с порнофильмами. На фоне кабинок туземца можно разглядеть за много миль. Все мы вечно живем в голубом образе. Кабинки теряются в подземных парилках, где скрываются турлинги — сбежавшие из порнофильмов злые мальчики-духи, которые обманом завлекают в подземные реки (путешественника пожирают водяные многоножки и плотоядные ползучие водоросли).

Над платформами, увитыми цветами, бьет струей оргазменная смерть… Известняковый Бог в миле отсюда… переход в пенисную плоть, отрезанную этой компанией, — явилась на игру под древом повешения… лапки насекомых в красной полярной ночи… Он носил мои одежды и страх…

Мальчишка извергает кровь над увитыми цветами платформами. Неторопливая веревка из лозы роняет его в фаллический фонтан, ячейки проволочных сетей задевают мягкую внутреннюю сторону ребер, громадное хранилище пениса и электрический удар отбросили его на десять футов в однородную грязь и зенитный словесный огонь, бог со стоячим пенисом, пускающий побеги кристаллической юношеской жестокости и твердой вражеской породы, поразительная неизбывная нежность в безмолвных коридорах Кукурузного Бога, эрекция нащупывает переход в лучах утреннего солнца, чувствует, как “Да” с того места в зеркале на вас раздето донага. В город эта компания явилась на последнюю костяную муку под древом повешения.

Жрецы вошли в известняковые ворота, играя на зеленых флейтах: полупрозрачные люди-омары с бешеными голубыми глазами и панцирями из мягкой меди. Беззвучная вибрация в позвоночнике коснулась центра эрекции, и туземцы двинулись в сторону флейтовых нот на твердеющей кровавой трубке для Ритуалов Многоножки. Каменнопенисное тело стоит, расставив ноги, над входом в пещеру парилок, секс-кабинок и зеленых мальчиков-крабов, которые движутся до конца любым маршрутом.

Из члена живого бога течет в известняковый желоб, зеленый от водорослей, поток смазочного материала. Жрецы выстраивают вновь принятых длинными рядами в позе ебли по-собачьи и отливают их в единую форму с помощью желе, содержащегося в баках со смазочным материалом. И вот тела стянуты шкурой многоножки, на каждое тело по полоске, и многоножка бьется и потрескивает в электрических спазмах наслаждения, сбрасывая с себя подоски, судорожно брыкаясь и пуская струи непроизвольного поноса, один оргазм за другим синхронизируется с фонарями-мигалками. Лапы многоножки схватили Карла и затащили в плотское желе, растворяющее кости… Его распухшая плоть покрывается густой черной шерстью… Он падает сквозь лабиринт грошовых аркад и непристойных картинок, раздевалок, бараков и тюремной плоти, опустошенной бесцветным запахом смерти…

Холодные металлические экскременты на всех стенах и скамейках, с серебристых небес обрушиваются металлические словесные осадки… сексуальный пот, точно железо во рту. Передают результаты. Оцените башмак. Изобразите интерес.

В театре марионеток кукловод фотографирует скучающих надменных кататоников с восьмичасовой эрекцией, читающих комиксы и жующих резинку, импресарио — костлявый нордический тип с зеленым пушком на груди и ногах. «Свое я получу потом, от фотографий. До артистов я дотронуться не могу. Стеклянная стена, сами знаете, покажу вам кое-что интересное».

Он отодвигает занавеску: комната школьника — с флагом и фотографиями красоток на стене, на кровати голый мальчик-марионетка читает комиксы и с легким скрипом жует резинку. Кукловод смазывает его маслом с помощью шприца.

Стань призраком своего немца. Плюнь на грошовые аркады, татуировальные кабинки, нордические процессии, живых артистов, акробатов на трапеции. Шлюхи всех полов назойливо зазывают с американских гор и чертовых колес, где они арендуют кабинки, сдвигают в клубах пара крышки люков, хватаются за ускользающие отвороты брюк, устало ковыляют из Туннеля Любви, размахивая наполненными спермой презервативами. Старые слепые гомики с пип-шоу в глазницах маскируются под грошовые аркады и холодными металлическими руками нащупывают пульсирующий мальчишеский член, в наряде афганских борзых задумчиво обнюхивают велосипедные сиденья, Пуэрто-Хозелито расположен между ног. на татуировальных кабинках обосновалась голая призрачная слизь, бурая вирусная плоть проклятия. удушливый город, не иначе. могила для путешественника.

Старые джанки-уборщики, толкая перед собой красные тележки, выметают с улиц презервативы и пустые капсулы из-под гера, тюбики из-под K-Y8, рваные грыжевые бандажи и сломанные секс-устройства, гашишные отходы и конфетти, заплесневелые суспензории и окровавленные котексы, заляпанные дерьмом цветные комиксы, дохлых котят и детские места, героиновых малюток, родившихся от постельной боли и джанки.

Повсюду звучит приглушенный, вкрадчивый голос уличного торговца, языковой урок замедленного действия, бормочущий под всеми вашими подушками: «Демонстрируются все виды мастурбации и самопоругания. Особенно пригодится юным мальчикам», поблекшие сепиевые гениталии в ящике татуировального салона… серебристая бумага на ветру… потрепанные звуки далекого города.

Глава 10

Последние Намеки

Карл спустился по винтовой железной лестнице в лабиринт шкафчиков, к ярусам проволочных ячеек и стальных кабинок, соединенных подвесными лесами, лестницами и движущимися фуникулерами до границ видимости, ярусы смешаются, пересекаются, поворачиваются балочными конструкциями, голубое пламя факелов освещает серьезные юные лица, раздевалочный запах заплесневелых суспензориев, хлорки и горящего металла, трогаются, останавливаются, меняют направление эскалаторы и движущиеся тротуары, синхронизируясь с балконами и шаткими платформами, разъедаемыми ржавчиной, бесшумно проникают в здание чертовы колеса, катапультируются в безоблачное небо американские горы — молодой рабочий идет по стальным балкам с солнцем в волосах и скрывается в лабиринте подвесных лесов и платформ, где дымят в ржавых бочках кофейные огни, а рабочие дуют на свои черные хлопчатобумажные перчатки ясным холодным утром до самых поднебесных балок с солнцем в волосах, рабочие дуют на свое холодное утро, проваливаясь в щелкающие турникеты, гудки, фонари и дрожащее пламя факелов, запах озона, авария непрерывна, целые ярусы смещаются и рушатся в желтом облаке ржавчины, разливальщики мастурбируют на кренящихся вбок унитазах, железные писсуары оставляют за собой поток неблаговидных обнажений, старики в креслах-качалках выкрикивают антифтористские лозунги, сенатор-южанин высовывает из сортира свою жирную лягушачью физиономию и тоном, не терпящим возражений, истошно вопит: «И, ах, выступает в защиту высшей меры наказания для всех признанных виновными в торговле, перевозке, перепродаже, а также замеченных в употреблении наркотического вещества, известного как мускатный орех… Далее хочу сказать, что я преданный друг всякой нигры и мне понятны все их скромные запросы. Да что там, вот и прямо здесь мне вытирает жопу один милейший черномазый».

Балки устланы обломками и изувеченными телами, которые неторопливо подбирают толкающие красные тележки старые джанки, терпеливые и невозмутимые, с нежными и вороватыми старушечьими пальцами. Голубое пламя факелов освещает спокойные, серьезные лица юных рабочих.

Карл спустился по винтовому железному запаху озона, авария шкафчиков, ярусы рушатся в желтом облаке до границ видимости неблаговидных обнажений на унитазах. Поворотные балки конструируют серьезные юные лица.

С чертова колеса виден туалет раздевалки на пяти уровнях, проблеск белых ног, блестящие лобковые волосы и тонкие смуглые руки, мальчишки мастурбируют мылом под ржавыми душевыми рожками, образуют змеевидную очередь, пульсирующую на шкафчиках, вибрирующую сквозь все ярусы и кабинки, неогражденные платформы и тупиковые лестницы, висящие в пространстве, рабочие, оседлав балки, выстукивают сверкающими шариковыми молотками рунические мелодии. Вселенная сотрясается от металлической юношеской похоти. Очередь исчезает в зеленой двери, соскальзывает в подземные бани, петляя средь факельного пламени, мелодичные мальчишеские крики доносятся из вентиляторов всех раздевалок, бараков, школ и тюрем мира.

— Пако!

— Хозелито!

— Энрике!

Карл преодолел стену белого тумана, яиц, клубов пыли в серой комнате, полной погребальных урн, на магнитофоне медленно крутится пленка, металлическими осадками словесной пыли выпадающая на терминальные города. Падал в пространство между мирами, словесная пыль покрывает его тело.

Во время суходрочки он прокуренная каюта, которая всегда на запоре… (“Радиационный пояс Ван Алена”… едва слышный щелчок.) И, падая в пространство между мирами, словесная пыль покрывает его тело…

Третья трубка гашиша, он прошел сквозь писсуар, чувствуя головокружение и тошноту. Он только что из провинции. Он только что из зеленой местности у собачьего зеркала. Бывало, приезжал в одно местечко на собаках… с лацканов его пиджака доносятся звуки и запахи джунглей, чудесный заменитель тот мальчишка.

Призраки панамы прилипли к нашим телам… «Пойдете со мной, ми-истер?..» в дыхании мальчишки плоть… Его тело выскользнуло у меня из рук мыльными пузырями… Мы медленно приближаемся к желтым пескам, ископаемым остаткам оргазма…

— Вам достается нечто вроде медузы, ми-истер. под потолочным вентилятором, голый и строптивый, странный цвет в его глазах, увидел все по-другому… пожелтевшие панамские фотографии, выметаемые старым джанки, кашляющим и харкающим на рассветных ломках…

(фосфоресцирующие металлические экскременты города… мозгоядные птицы патрулируют железные улицы.)

больничный запах рассветного порошка… мертвые радужные открытки, выметаемые старым джанки в отсталых странах.

«Не знаю, уловил ли ты мои последние намеки, когда мы отдавали распоряжения, проходя мимо колышущегося тента “Кафе де Франс”… Поторопись… Быть может, у Карла остался его волшебный фонарь… Темнота застает врасплох, кто-то идет… Точно не знаю, где ты сотворил этот сон… Посылать письмо в гроб, все равно что отправлять его с последней террасы в саду… Я никогда бы не поверил в существование сфер и границ света… Я так плохо осведомлен, и — сплошь зеленые войска… Б. Б., прошу, поторопитесь… наступает затемнение».

(Внезапно остановился, чтобы показать мне отвратительное кожаное тело…)

— Я остался почти без лекарств.

Тогда я еще был прощаньем у окна за пределами фильма двадцатых годов, следы плоти прерваны… Сидя за длинным столом, там, куда доктор не смог дотянуться, я сказал: «Он наделен вашим голосом и печальным финалом… Слабеющее дыхание в постели с явными симптомами удушья… Я их уже убрал… Сколько заговоров было сорвано, прежде чем им удалось воплотиться в мальчике, преследуемом железными клешнями?.. Тем временем магнитофон разрезает старые газеты», экскременты в дальнем конце забытых улиц… больничный запах на предрассветном ветру…

(Обнажил свои фосфоресцирующие металлические колени, мозг поджаривался в тоске по мертвечине.)

На волноломе, под желтеющим панамским фото, легкомысленный призрак юношеской футболки выслеживал напоминающую органические остатки — нечто вроде медузы…

«На волноломе уловил ли ты мои последние намеки над приливными равнинами… Точно не знаю, где… очнулся в чужой плоти… рубаха с китайскими иероглифами… ветерок “Кафе де Франс”… фонарь, горящие крылышки насекомых… я остался почти без лекарств… далеко… бури… потрескивание… здесь уже ничего нет, только кружащий альбатрос… мертвая почтовая открытка, ждущая позабытого места…»

На волноломе встретил мальчишку под кружащим альбатросом… Снял с него футболку, обнажив смуглую плоть, а глубже — серую, как пепел, и косяк передавался взад-вперед, пока мы спускали друг с друга штаны, а он потупил взор, лицо — точно майянский известняк, в керосиновой лампе потрескивание горящих крылышек насекомых: «Я дрючить Джонни а жопу». Он прыгнул коленками на кровать и похлопал себя по бедрам, «asi como perros», волосы с жопы развеялись над приливными равнинами, очнулся в чужой плоти, увидел все по-другому — один мальчишка нагишом на панамском рассветном ветру.

Глава 11

Там Где Колышется Тент

— Короче, сбросили мы наши камушки, прошлись голубым маршрутом по причиндалам друг друга и после небольшой тренировки уже могли обходиться без проектора и демонстрировать любые виды самых гнусных половых актов на каждом углу за голубым стеклом, шевеля двигающиеся мимо прямые кишки и лобковые волосы, точно сухую листву, падающую в туалет: «J’aime ces types vicieux qu’ici montrent la bite…[43]»

Глотая из его глаз, слабоумные зеленые мальчики, печальные, как ветер в листве, воздвигают деревянный фаллос на могиле вымирающих народов-лемуров.

— Перепихнуться бери в любом месте. Джонни, ты да я теперь неоновые жопные амигос.

— У тебя стоúт только с моего согласия.

— Кто вы теперь, ми-истер? Перепихнуться бери Джонни там. Мне дрючить Джонни в ту же жопу? Ты да я сливаться, пихаться-в-одно-целое?

Всего лишь хула-хуп на обоих под идиотское мамбо. Каждый житель данной местности имеет свою программу, то есть одни — электрикалы, другие — ходячие углеродистые растения, и так далее, все это весьма замысловато. мальчишеская сперма прокладывает путь сквозь ректальную слизь и Джонни.

— Один след исчезающий, так что: панели тени.

— Мне кончать, Джонни, ночь.

Короче, втискиваем мы наши прямые кишки в прозрачные причиндалы голубым маршрутом — совместная обработка. долгая ночь, чтобы испытать меня. оба гнусных половых акта на каждом рассвете, запах касается пальцами двигающейся мимо прямой кишки. палец на всех членах: «ты-да-я-да-мы-с-тобой в туалете настоящего времени». «Идиотская ебля у-нас-с-тобой-Джонни. Бери». Листва воздвигает дерево-фаллос на мне и так далее, исчезающий в людях-лемурах. «Перепихнуться, слабоумные жопные дружки, точно древесная лягушка, прилипшая в согласии. Кто вы, зеленые руки? губчатые лиловые?»

— Джонни там. Мне дрючить. Перепихнуться в одно целое, Теплый спермовый запах под идиотское мамбо. тишина отрыгивает запах озона и ректального полета: «А вот и экзаменатор, другие прямые кишки — голые в Панаме».

“Асижопные” волосы развеялись над приливными равнинами. очнулся в чужой плоти, увидел все по-другому, один мальчишка нагишом на панамском предрассветном ветру.

Когда я очнулся, легкомысленный юноша писсуаров и вечерней плоти исчез… В туалете падают хлопья старости… Случайно встретил своего старого друга Джонса… живет в такой нужде… позабытый кашель в фильме двадцатых годов… На кроватной службе призывно звучат водевильные голоса… Я едва не задохнулся, примеряя дыхание мальчишки… Это Панама… Мозгоядные птицы патрулируют мозговые волны низкой частоты… азотистая плоть, выметаемая вашим голосом и печальным финалом приемника… Грустная рука убрала затхлую мочу Панамы.

— Я умираю, ми-истер?.. — позабытый кашель на улице двадцатых годов?

Генитальная закладная стащила с него заношенное нижнее белье, рубаха колышет запах молодого сухостоя… укороченный мальчишка на экране до самого конца высмеивает мое исподнее… шепоты темной улицы в Пуэрто-Асижоп… Сквозь деревенского уличного мальчишку улыбается ми-истер… Оргазм слил ответную телеграмму: «Джонни спусти штаны». (тот затхлый летний рассветный запах в гараже… сквозь сталь пробиваются ползучие растения… босые ноги в собачьих экскрементах…)

Панама прилипла к нашим телам от Лас-Пальмаса до Давида в сладком камфарном запахе разогреваемой опийной настойки… Обобрали республику… У аптекаря моя нет плиходи пятниса… Панамские зеркала 1910 года, скрепленные печатью в любой аптеке… Он признал себя побежденным — блики утреннего света в холодном кофе, выдохшийся утренний стол… кошачья улыбочка… мучительно-смертный запах его болезни в комнате вместе со мной… три сувенирных снимка Панама-сити… Старый друг пришел и остался на весь день…

— Пойдете со мной, ми-истер?

И Хозелито переехал в Лас-Плайас во время самого главного… Застрял в этом местечке… радужные лагуны, болотистая дельта, пузырьки угольного газа все еще произносят «a ver106, Лаки-и-и» в сотне лет отсюда… гниющий балкон из тикового дерева подпирал Эквадор.

— Die Цветы и Джунгли подпрыгивают, они не могут — город.

На волноломе двое стояли рядышком и размахивали руками… Здесь сыплются густые хлопья старости… Поторопитесь… еще один пустой билет… Не знаю, уловил ли ты мои последние намеки, пытаясь вырваться из этого головокружительного оцепенения с китайскими иероглифами… Я говорил, вновь и вновь отдавал распоряжения там, где колышется тент, вашим голосом… печальный финал… там, за воротами, тишина… легкомысленная юношеская рубаха колышется на вечернем ветру…

— Трюк старого фотографа дожидается Джонни… А вот и мексиканское кладбище.

На волноломе встретил мальчишку в красно-белой полосатой футболке… (опийный городок в лиловых сумерках)… Задевая эрекцию, мальчишка стащил с себя заношенное нижнее белье… теплый дождик на железной крыше… под потолочным вентилятором стояли нагишом на кроватной службе… тела электрически соприкасались… покалывали контактные искры… вентиляторные запахи молодого сухостоя полоскали юношескую футболку… Голоса и печальный финал потонули в кровавых запахах… Это Панама… грустный фильм, дрейфующий на островах мусора, черные лагуны и люди-рыбы, ждущие позабытого места… ископаемый притон, выметаемый потолочным вентилятором… Трюк старого фотографа их уже убрал…

— Я умираю, ми-истер?

Мелькает у меня перед глазами, голый и строптивый… гнилостный рассветный ветер во сне, смертное гниение на панамском фото, там, где колышется тент.

Как водится, меня упрятали в самую дорогую гостиницу, в три часа обедаю в помпезно украшенной мрачной столовой, скверный обед из множества блюд, комната почти пуста… у окна сидит богатое семейство, пузырьки с лекарствами на столе, в углу коммивояжер читает футбольные результаты.

Потом вошел молодой человек и, не дожидаясь указаний метрдотеля, сел за соседний столик, прямо напротив меня — сами понимаете, в столовых такого типа посетителей, как правило, рассаживают как можно дальше друг от друга, среднее расстояние 23 фута. Одет он был бедно, белая рубашка очень грязная, узел галстука ослаблен. У его столика сошлись два официанта. Вопреки моим ожиданиям, они не попросили его уйти. Почтительно, с дружелюбными улыбками, припасенными для особых клиентов, они приняли у него заказ. Я уже закончил обед и курил, когда он подошел к моему столику.

— Меня зовут Энрике де Сантьяго. Могу я выпить вместе с вами кофе?

Не дожидаясь ответа, он сел, причем не оскорбительным и не вызывающим образом, а так, как будто там его место, глядя на меня с дружелюбной улыбкой. Был он лет двадцати пяти, весьма мускулистый, бицепсы туго натягивали дешевый черный пиджак. Он сразу же сообщил мне по-французски, что он — из среды, составляющей дно общества, но сын известных родителей из Сантьяго, один час — он показал грязным указательным пальцем в сторону от столицы. Этим можно было объяснить почтительное отношение официантов. Богачи могут одеваться, как им вздумается, и если им доставляет удовольствие разыгрывать из себя гангстеров, это можно понять.

— К тому же я — негр, — прибавил он по-английски, — копчушка.

Я пожал плечами. Смешанная кровь в Латинской Америке далеко не редкость. Официант принес кофе, и я заметил, что он похож на Энрике де Сантьяго. Подумать только! Весь персонал гостиницы был похож на Энрике де Сантьяго.

— Вы должны заехать к моей маме и посмотреть кофейные плантация. — Он написал что-то на полоске бумаги и через стол передал ее мне. На листе желтой почтовой бумаги было написано: «Моника Кокуэро де Сантьяго, Лос Фуэнтес».

— Она известна как “Черная Мамба”. Вы друг другом заинтересуетесь. Сам я не могу покидать столицу во время сезона. К тому же я по уши погряз в делах с одурманивающими наркотиками, сами понимаете. — «К сожалению» сгинуло непроизнесенным, как будто кто-то приложил к моим губам неторопливый холодный палец. Я сидел там, мечтательно и рассеянно глядя в окно на площадь, безлюдную в лучах послеполуденного солнца, на собаку, обнюхивавшую что-то на набережной, видел все это ясно и отчетливо, как будто в телескоп, — склады, таможенные ангары и пирсы в порту, а впереди — море. Земля полумесяцем окружала гавань. Я разглядел дорогу и грузовик, который, казалось, движется очень медленно, я следовал взглядом за грузовиком. Через несколько секунд грузовик должен был достичь мыса. На мысе стояло здание, я различал его смутные очертания на границе своего поля зрения. Повернув голову немного левее и посмотрев туда, где стояло здание, я увидел пелену серебристого пламени. Я боком бросился с кресла на пол и, очень медленно падая, похоже, увидел, как собака волочит за собой свою задницу… по площади пронеслась стена пыли и дыма, и я рухнул на пол под градом стеклянных осколков.

Здание, которое я так и не разглядел, было арсеналом… 223 погибших… тысячи раненых… взрывом разрушен весь портовый район. Я не знаю, что стало с Энрике де Сантьяго. В списках погибших было много Энрике и много Сантьяго. Сам я, как водится, получил легкие ушибы и два дня спустя выписался из больницы. Багажа своего я лишился, но я путешествовал налегке: чемоданчик да пара-тройка покупок, к тому же я не прочь был осмотреть Сантьяго. Я взял такси и спросил водителя, знает ли он Лос Фуэнтес де Сантьяго. Водитель пожал плечами.

— Si, там фонтан есть на Пласа, но в это время года он сух.

Город был удален в глубь страны от столицы и располагался в предгорьях — белая дорога, пыльные деревья. Я велел водителю отвезти меня в гостиницу средней категории — скромный и недорогой просторный номер с балконом, выходящим на площадь, красные кафельные полы, медная кровать. Я вышел прогуляться по площади: пыльные юноши, высохший фонтан, долгий безлюдный полдень, на ветру колышется тент: “Кафе де лос Фуэнтес” Когда я пил кофе, серый неприметный человек положил мне на столик полоску бумаги. Я бросил взгляд вниз… желтый рекламный листок: «Ноу Estreno al Cine Espana… La Mamba Negra con Paco, Joselito, Henrique…»[44] громадная черная змея приподнялась, готовясь ужалить человека в шортах, который тянется за своим пистолетом… в 7 и а 10… (эту рекламу следует привести на данной странице). Я положил рекламку в нагрудный карман, намереваясь попасть на семичасовой сеанс. Позавтракав в гостинице, я удалился в свой номер, закрыл ставни и завалился спать. Меня разбудил громкий троекратный стук в дверь.

— Quien es? — крикнул я, голосом глухим и искаженным. В комнате было темно. Я встал с кровати и пересек комнату, ноги мои были точно деревянные чурбаны. Я открыл дверь. Там стояла худая фигура не меньше восьми футов ростом, в длинном черном пальто. Я поднял взгляд на скуластое лицо, черное, как пальто. Невозможно было разобрать, мужчина это или женщина.

— Я вас не знаю, — тем же глухим голосом произнес я.

Вслух фигура не говорила, но слова были там, меж нами: «Я знаю вас. Увидимся в воскресенье».

Фигура исчезла, спустившись в круглый лестничный колодец, по лестнице, которая вилась вокруг шахты лифта. Я закрыл дверь. Шпингалет был сломан, поэтому я запер дверь изнутри на ключ, который обнаружил в пижамном кармане. Я улегся спать в трусах. Даже при тусклом свете я видел, что это не гостиничный номер в Сантьяго. И мое тело уже не было прежним. Ну что ж, этим можно было бы объяснить одеревенелость и искаженный голос. Я пытался придать свою способность реагировать чужому телу. Я зашел слишком далеко. Осознав свою ошибку, я вернулся назад. Тело вновь обрело легкость и изящество движений, но сердце его еще билось. Он включил свет.

Я заговорил, внятно произнося слова по-английски:

— Кто это приходил?

— Никто не приходил. Я видел сон.

Он не удивился, обнаружив в своем теле еще кого-то. Очевидно, для него это был не первый подобный визит. Мне показалось, что стоявшая в дверях фигура уже однажды его посещала и то посещение так его напугало, что он не мог его вспомнить. В тот момент настаивать было бесполезно. Я огляделся. Это была типичная холостяцкая квартира: в противоположном конце комнаты компактная кухонька, двуспальный диван-кровать и кресла — дешевая подделка под шведский модерн, дверь, которая, как я полагал, вела в ванную. Хозяином моим был молодой человек лет двадцати. Его “сон” все еще его тревожил, поэтому он приготовил чашечку “Nescafe”, закурил и сел на диван. Я сидел в нем и слушал. Да, в этом теле побывал уже далеко не один визитер… клочки финансов на послеполуденном ветру… сомнительные акции в Буэнос-Айресе… сдача карт за столиком в “Липсе”… повесы, притворяющиеся более пьяными, чем на самом деле, суровые, настороженные взгляды… Рим… Голливуд… все из высшего общества или вхожи туда, насколько я мог видеть или слышать, а мне до него весьма далеко, я старый визитер из прошлого, но это была совсем не моя сфера, причина там находиться — расстегнутая рубаха на площадке для гольфа. Совершенно случайно там тот же самый чужак? хм-ммм! Богатые и могущественные визитеры, однако молодой человек не был богат, деньги — одна из тех вещей, которые вы ощущаете сразу, едва обосновались в позвоночном столбе, вы ощущаете их, как старость или юность, джанк или ломки, вы ощущаете холодную серую пелену надо всем, что касается больших денег, а ее там не было. Не был он также и беден, и его оскорбила бы мысль о том, чтобы продаваться за деньги.

«Я ни бельмеса не смыслю в проституции!» — это слова одного молодого человека, которого я посещал давным-давно, с той поры он не очень изменился, никто не меняется, если нужда не заставит, так, значит, не богат и не беден, и все-таки вот он, ходячее пристанище богатства и влиятельности, имеет вес, его родичи держат роскошный отель.

В этот момент мой хозяин заговорил высокомерным тоном, который мне довольно часто предстояло выслушивать в последующие дни:

— Позвольте представить вам ваше новое “я” Меня зовут Жан Эмиль Леблан. Моя мать шведка, а отец — француз. Мы держим шведский ресторан в Париже, а во время сезона — курортную гостиницу на Корсике, весьма фешенебельную. Думаю, вас бы туда не впустили. — Пытался подколоть меня, что ли? Я промолчал. — А вы кто такой?

Я промолчал. Я визитер ненавязчивый, пока я не доберусь до цели своего визита, вы вряд ли узнаете о моем присутствии.

— Не говорите ничего, пока сами не осмотрите местность и не разработаете план действий, — говорил мне там, в захудалом кабинете, Окружной Инспектор, годы серой боли в его глазах, долгие-предолгие годы, опустившие плечи. — Вы что, какой-нибудь тупица из ЦРУ? И нравится же и м говорить и одновременно жевать, точно больная афтозом корова, да и опасны они ничуть не меньше для людского скота, приходится охранять туземцев, именно для этого мы и здесь, а благодарности, как Вам хорошо известно, от них не дождешься.

«Прелестный арабский домик в пригороде, волшебная улица, на стене — тени листьев, старый привратник из 'Тысячи и Одной Ночи', дружелюбные соседи приглашают нас на куриный кускус и прочие марокканские деликатесы». — Холодная затхлая комната, запах керосиновых обогревателей, которые шипят и коптят, враждебно настроенные местные жители забрасывают дом камнями, выкрикивают у дверей марокканские шуточки, на улице дождь, протекает крыша, вонь засорившегося туалета, зеленая плесень на моих башмаках, да, мне было хорошо известно, какой благодарности мы дожидались. — «Говоря бессмертными словами доктора наук Голландца Шульца[45] из района Нью-Йорка, а это весьма важное дело, Разрушение 23: “Заткни свое чересчур большое хлебало!” Брэдли, это — чтоб его надолго заткнуть». — Короче, запихивает он в мою бабенку на пятерку гаванских сигар и принимается за свои обычные щучьи дела. Сдается мне, эти шуточки он откалывает, чтобы унять боль, но ребятам в конторе это уже надоело, мы зовем его “Банально-Химическим Банком”, как-то раз вызывает он меня, а сам сидит себе и пишет, не стенографией, а обычным письмом, — халат болтается, черные шлепанцы, берет, и все-таки под боком у него кипятится в кастрюле варево, которое он изредка, между фразами, пробует длинной деревянной ложкой. Короче, сгибается он над ложкой и говорит:

— Я — Анатоль Франс, lе vieux de France. Твое задание — воскресить меня!

И он падает на жопу, а мне приходится делать ему искусственное дыхание рот в рот — с более неприятной целью я отродясь не нагибался, а у него полный банк банальностей, мол, хочу сказать тебе, Брэдли, от имени всех ребят в конторе, что ты старый радиоактивный зануда, от твоих шуточек любая планета взорвется. Миллион лет он оттачивает свои остроты, чтобы руководить этим урановым сральником. «Вызвать сверхновую и ради Урана заткнуть Брэдли рот!»

Однако в дверях я уже раскрыл свое большое хлебало.

— Ах, так ты предпочитаешь оставаться неизвестным и, вероятно, тому есть причина. Ты что, гомик? Я их ненавижу.

Он встал, потянулся и зевнул. Потом нахмурился, приложил ладонь к голове, пошел в ванную и принял две таблетки веганина, а в зеркале я увидел, что головные боли его не очень-то изменили, в комнате утренний свет, в дверь кто-то стучится. Он надевает синий халат и открывает дверь, там стройная манекенщица — длинные желтые волосы, серые фотоглаза…

— Высший Класс!

— Длинный Джон!

(ОИ рыгает в носовой платок.)

Они все-таки обнимаются, эти “Высший Класс” и “Длинный Джон”, а мелководье пришло с приливом и шведской рекой Готенберг, этот навозный запах меняющих пол шведов. Она готовит кофе и трещит как сорока, озвучивая все глотки в округе, да, глотка у этой цыпочки луженая, потом краткое приветствие, она стоит с голой жопой и сгибается для дерзкого поцелуйчика — это они проделывают на четвереньках, по-собачьи, в оргазме запрокидывают головы и воют: «А в “Воге” это напечатают?» Они одеваются и танцуют парочку пластинок, “Высший Класс” подбирает музыку с пронзительными криками, вытряхивающими пломбы из всех зубов, потом в его “Фольксвагене” на пляж, где я встречаю Митци и Бернарда.

Вы что, думаете, мне все это казалось скучным? Отнюдь. Визитеру скучно не бывает. Видите ли, скучаешь, когда перебираешься с места на место с привычными остановками: прачечная, почта, бритье, умывание, одевание, упаковка вещей, поиски гостиницы. Мне ничего подобного делать не приходилось. За меня все это проделывал Жан. Нанесение визитов приносит успокоение и входит в привычку. Нанесение визитов есть джанк, а джанк — старейший визитер в отрасли. Я-то знаю, чего стоит отказ от привычки к хозяину, да, это я тускло мерцаю на телеэкране из Испании. Все ушли. Не годится. No bueno72. Успеешь выпить кофе, чувак? Я расскажу тебе одну историю: там, возле цветочной лавки, пустырь, ярко блестит консервная банка, ждет молодой человек, булыжная мостовая, запах золы, он рыжеволос, лицо все в угольной пыли.

— Сигарету, мистер?

Там мой контакт, лучи холодного солнца на худом мальчишке с веснушками, выцветшие улицы, далекое поднебесье… сточная канава, запах угольного газа, затемнение… здесь сильный ветер, холодный пот от страха — как в тисках… далекая туманная улица двадцатых годов. «А вот и старый карандашник».

помятое красное лицо, дешевый синий костюм: «Помню, помню эти убогие кварталы». Вот силуэт его телохранителя: серый костюм, смуглое лицо, наготове карандашный пистолет…

«Бритвенные лезвия… шнурки для обуви… нарукавные повязки… карандаши… мел… сургуч…»

— Нам понадобятся два карандаша, — сказал я там, на Норт-Кларк-стрит, пытаясь дотянуться до своей наплечной кобуры.

«Два желтых карандаша “Питмановская Арифметика Здравого Смысла” во время каникул никогда не выпускала, в тот день я видел, как прогибается от ветра разорванное небо… худой мальчишка с веснушками… Ты умеешь нажимать на такой вот карандашный, чувак?

карандашный чувак? вот “Серый Карандаш”, водил компанию с Ма Карри в синем школьном домике, мы звали ее “Мамой”, а вы бы? научила меня всему, что я умею. — годы серой боли, долгие-предолгие годы, опустившие плечи. — Не буду лукавить, “Питмановская Арифметика Здравого Смысла” снабдила этот карандаш свинцом, который некогда был радием, здесь, в этом карандаше, миллион радиоактивных лет, оттяни вот это до конца, теперь нажимай на карандаш… никого нет, ветер и пыль далеких двадцатых… пансион миссис Мёрфи, не забудь, это было очень давно, но туда можно дойти пешком, он прямо впереди — краснокирпичное здание на углу переулка, из: чердачной комнаты смотришь в подзорную трубу на спортплощадку сиротского приюта, можно наблюдать за мальчишками в высоких темных окнах спальни, вид мальчишек потрясает, я был тогда больной, и вот остались лишь обрывки искалеченного “я”, подзорная труба выхватывает на спортплощадке желтые расплывчатые ребра, вот “Ветреный 18” возле “Бетономешалки”, “Пыльные веснушки” крепко обнимают его колени — нагишом на полу душевой».

— Раздвиньте ему ноги, ребята! — вскричал Режиссер.

«туманное желтое время каникул, двадцатые годы поют тебе сцену между нами, где время не писало никогда, худой мальчишка был похож на меня в форме начальной частной школы, до далекой закрывающейся спальни доносятся паровозные гудки, грустные старые людские газеты я ношу е собой, больной голос, донельзя неприятный, говорящий тебе: “Искры” — уже над Нью-Йорком. Справился я здесь с заданием? Он это услышит?»

кто-то туманный, дрожащий, далекий задвинул ящик бюро на темном чердаке…

«Карандаш используется только один раз, чувак… фосфоресцирующий протез руки, и это было всё, пришлось увидеть его в последнем свете, оставшемся на гибнущей звезде… старый джанки, макающий сдобный торт в чашку в сером кафетерии, салфетка под его кофейной чашкой, прозвали его “Жрецом” — продавал специальное распятие, которое светилось в темноте, пока не начал светиться в темноте сам, остывший кофе, сидел именно там, где сидишь сейчас ты, видишь ли, сынок, когда приобретаешь привычку к хозяину, о других ребятах забываешь… Мальчишка ждет… пансион миссис Мёрфи… сплошь старые грустные циркачи… помню, ее сынок-педераст брил на кухне грудь, волосы летели в суп, а он пел, заливаясь соловьем, музыкальная семейка, помню, ах, уже пришли, “Сдаются комнаты”, занавески серые, как сахар сиротского приюта, всегда выглядывает серая тень…

— Вы расплатитесь сегодня, мистер Джонс?

Да, миссис Мёрфи, я расплачусь, эта лестница, она меня в могилу сведет — кхе-кхе — карандаш используют только один раз, не забудь, я режиссер единственного представления, показывал тебе бумаги, понятные, как “Энни Лори” в фильме двадцатых с гибнущей звезды… печальный юный образ источает застоявшийся цветочный запах болезни в далекое окно… Я расскажу тебе историю, которая называется "Улица случая"… арабский домик в пригороде, остывший кофе, сидел именно там, где сейчас сидишь ты, дождь, протекает крыша, я передвигаю диван на сухое место, тяжелый испанский диван, и вижу за диваном маленькую сухую нишу, которую прежде не замечал. В нише лежит книга, серая лощеная обложка с золотыми буквами. шрифт самый обычный: “Улица случая”, я открыл книгу».

«Это история о четырнадцатилетнем мальчике, который погиб во время вторжения».

там портрет мальчишки, выцветшая сепия, у чердачного окна, машет рукой вслед далекому поезду.

Глава 12

Улицы Случая

Прохладная окраинная улочка, мощенная булыжником, южные ветры, давние времена, мальчишка у ручья, босиком, вытянувшись на заборе, следил взглядом за полетом гусей в фиолетовом вечернем небе, и вдруг он оказался над ручьем, над улочкой и домами и посмотрел сверху на железную дорогу, ничуть не боясь упасть. Вернувшись домой, он обо всем рассказал отцу в комнате на чердаке, которую отец превратил в мастерскую.

— Я умею летать, отец.

— Такими способностями мы не обладаем, сынок.

печальные паровозные гудки в далеком поднебесье, голубая магия всех фильмов в запомнившемся малыше, стоящем со светящимся лицом у чердачного окна, машущем рукой вслед поезду, пыль на окне, звук, подобный вздоху, в глубине пустой комнаты, держал фотографию мальчишки в своей морщинистой руке, в далеком поднебесье — мальчишеский голос…

«как долго ждал я весточки от тебя».

— Я писал, сынок.

невыносимо шептать это послание, невыносимо вспоминать слова, некогда бывшие человеком, которого искал, некогда бывшие человеком, щелканье каблуков на захудалой улочке, серая неосвещенная лестница, запах старой боли, долгой-предолгой, опустившей его плечи…

— Это был я, мистер. Пансион миссис Мёрфи, помните?

серебристые утренние тени на далекой стене, расшатанный ящик бюро, рассвет в его глазах, нагишом на кровати, в руке рубаха, запах молодых ночей, лицо его заливают световые годы, грустная постаревшая улыбка…

— Я ждал там.

голубая магия всех фильмов в запомнившемся малыше, стоящем там, выцветшие улицы, далекое поднебесье. Он грустно машет рукой с Улицы Случая. смотрите безучастный фильм — его лицо.

— Отныне тишина, я ухожу.

грустное постаревшее лицо, тусклая, дрожащая, далекая улыбка.

— Я ждал там.

мальчишка присутствует при пустопорожней сделке. Он грустно машет рукой с Улицы Случая.

Суррогатный дух киносоюза не смог найти мощенную булыжником дорогу, довольствовался первым попавшимся мексиканцем, после полудня телесная печаль прощания означает его отсутствие — как ветер и пыль на безлюдных улицах Мексики…

Железная камера, крашеные стены, шелушащиеся ржавчиной… клубы дыма в высоком зарешеченном окошке синей ночи…

«Двое заключенных сидят на нижних железных нарах и курят. Один американец, другой — мексиканец… Камера вибрирует от неслышного голубого движения тюрьмы и всего тюремного заключения во времени.

— Bueno, Джонни? — Его пальцы дернули Джонни за рубаху. Они встали. Хосе повесил свою рубаху на гвоздь, Джонни передал рубаху, и Хосе повесил одну рубаху на другую. — Ven asa[46]. — Одной рукой он выдернул ремень Джонни из пряжки и пальцами карманника расстегнул пуговицы ширинки.

— Ya duro, Джонни твердый.

— Clara[47]. Твердый…

Хосе на коленях вполз на нары.

— Вот так, Джонни. — Он похлопал себя по бедрам. — Давай perros.

Второй влез на место.

— Джонни нравится?

— Mucho[48].

— Вдохни поглубже, Джонни.

Они застыли, глубоко дыша.

— Bueno, Джонни?

— Bueno.

— Vamanos. — На синей стене извивались теневые тела. — Джонни, уже пора начинать.

— Ты кончать, Джонни?

— Siiiiiii…

— Была не была, Джонни.

Струи на запасном одеяле, запах железнотюремной плоти и засорившихся туалетов протискивается сквозь лабиринт грошовых аркад и непристойных картинок в синюю мексиканскую ночь. Два тела утомленно отвалились друг от друга, босые ноги на армейском одеяле. На черные блестящие лобковые волосы, на медную веснушчатую плоть опускались клубы дыма. В дыму член Пако встал.

— Otra vez[49], Джонни? — Он сунул руки под колени Джонни.

— Джонни слушать, теперь на коленки.

Мексиканские бедра:

— Я ебать тебя como perros.

Стены окрашены в синий цвет, дым за решеткой. С пальцем у Джонни в жопе шевелились двое заключенных. Он держал Джонни за бедра и раскачивал бессловесного глубокого Джонни. Его член скользнул внутрь:

— Джонни, я там.

— Давай, — изогнулся железный каркас. — Porque no?[50]

— Bueno, Джонни. — Свеча, теневые тела. — Джонни пора desnudate por completo[51]…

Джонни?

— Siiii?

— Была не была, completo. — Запасные одеяла, запах железа и рубаха на гвозде.

Мексиканский карманник, одна рубаха на другой. Струи, лабиринт непристойных картин. Мексиканец со спущенными штанами.

частично босые ноги на одеяле, черные блестящие лобковые волосы.

— Думаю, тебе mucho нравится быть Хосе… Пако… Энрике.

— Джонни нравится como perros? Вдохни Хосе поглубже, Джонни.

Его член, железный каркас — чем только не дыша:

— Давай спать.

— Ты кончать еще Пако. — На одеяле запах Джонни дернул за одну рубаху. Давай completo, и еще Кики. — Ты кончать ради Джонни.

Одна рубаха, раскалывается голова. Тела чувствуют, как член толчками поднимается.

— Я ебать тебя como eso. — Одна рубаха, раскалывается Джонни.

— Ебаться на коленях. Ложись на одеяло. Como eso сквозь железо. — Он чувствует язык на коленях. Дымная ебля на коленях.

— Mucho будет, Angelo como eso.

— Глубоко, Джонни, Раздвинутые белые колени, раскачивают бедра, — Давай, двигайся.

— Пако? Помедленней.

— Si, в жопу, Джонни? Я дрючить Джонни в жопу? Струи, тюремная плоть в мексиканской ночи:

— Раскачайся, Джонни.

— Давай.

— Джонни, ниже колени. Воса abajo[52]. Ты кончать como eso?

— Жесткая койка, Джонни. Я весь в веснушках. Como perros лучше на коленях.

Он чувствует движение коленей.

— Ты кончать otra vez, Джонни? — Он подвинул Джонни. Вазелин в жопу. Одна рубаха раскалывается, Джонни толчками поднимается.

— Mucho, Джонни, давай, двигайся.

— Вдохни Хосе до самой жопы, Джонни.

— Пора начинать.

— Ты кончать?

Струи на calconcillos todo[53]. Хосе повесил свою тюремную плоть. чувствует «иди сюда». Он выдернул ремень Джонни из позвоночника. Он чувствует движение пряжки по пальцам карманника. Тела утомленно отвалились. Опускались клубы дыма. «A ver, вот так». Он на коленях рванул на нары вот так.

Колени Хосе. сжимают бедра Джонни.

— Давай, двигайся. Хосе помедленней, глубоко, Джонни. — Его член скользнул в жопу Джонни.

— Bueno, Джонни?

Дыша:

— Давай спать. Джонни уже свеча, тень.

— Ты кончать por completo.

— Siiii, — струи на босых ногах.

(Шевелятся двое заключенных в синеве? Один американец на нарах?)

— Mucho, Джонни, раскачивай синее давление. Вдохни Хосе туда. Si, в железный каркас.

— Porque no?

— Джонни, была не была, давай completo, и еще Кики. — Повесил свою тюремную плоть на гвоздь. Джонни пускает из члена струю, картинки.

— Claro, тебе mucho нравится быть Кики. A ver. Como eso.

Всего лишь хула-хуп на обоих под идиотское мамбо… всё идиотское мамбо разбрызгалось в механизацию контроля…

Мэри Соленый Кусок обладала всеми “нет”, и ни одно из них никогда не означало “да”. Она назвала цену, тяжелую и холодную, как полицейская дубинка зимней ночью, и дело с концом. Другой она не назвала. Мэри не любила болтать и не любила болтунов. Она принимала людей и занималась делами на кухне. А товар она хранила в сахарнице. Никто об этом не думал. Она бы увидела мысль своими холодными серыми глазами, и тогда при следующей сделке что-нибудь могло бы выйти не так: Джон Гражданин мог выпустить в ваше мягкое нежное тело заряд мелкой дроби или же поблизости попросту оказывался Джонни Закон. Она сидела и слушала. Когда вы раскладываете причиндалы на ее кухонном столе, она уже знает, где вы их слямзили. Она смотрит на причиндалы, возникает цена, тяжелая и холодная, ее рот закрывается, и она умолкает. Если она не хочет торговаться, она попросту заворачивает причиндалы, швыряет их на дальний край стола, и дело с концом. На дровяной печи Мэри всегда держит кофейник и большую железную кастрюлю соленой свинины с бобами. Когда вы вваливаетесь, она молча встает и ставит перед вами кружку кофе и тарелку с большим соленым куском. Вы едите, а потом переходите к делу. А может, и снимаете комнату на недельку, дабы остыть, комната 18 на верхнем этаже, я сидел в этой верхней комнате: розовые обои, дымный закат на том берегу реки. В этом деле я был новичок и, как все молодые воры, считал себя обладателем лицензии на кражу. Это продлилось недолго. Сижу там, дожидаюсь японку, что работает в китайской прачечной, негромкий стук, и я открываю дверь нагишом, с сухостоем, это был верхний этаж, подниматься сами понимаете тяжело на всей лестничной площадке никого. «Ого!» — говорит она ощупывая его до самых моих устриц капля смазки выдавилась наружу и поймала луч дымного заката на розовых обоях я сидел там нагишом и думал о том что мы будем делать в кресле-качалке качается вовсю она умела скинуть свое тряпье быстрее чем способен раскумариться джанки когда его кровь в порядке короче мы раскачались и унеслись в закат на том берегу реки перед самым стартом знакомый стук в дверь и я выпустил заряд такого страха какого не чувствовал отродясь в дверях ее взбешенный младший братец в полицейской форме подглядывал в замочную скважину и изучал пчелок да птичек в те времена я был той еще пчелкой пригожим пареньком с полным комплектом зубов а она знала все сексуальные токи гусыня для кожи неизменно входила когда ваши яйца напряжены и болят рыжеволосый мальчишка дымный розовый закат голое колено трется о сальные розовые обои он был нагишом с сухостоем дожидался мексиканку из “Марти” жемчужина смазки медленно выдавилась наружу и засверкала на кончике его члена. Послышался негромкий стук в дверь. Он поднялся с помятой постели и открыл. На пороге, улыбаясь, стоял братец девушки. Рыжеволосый мальчишка издал слабый сдавленный звук, кровь прилила к его лицу, начав стучать и звенеть в ушах. Юное лицо там, на лестничной площадке, почернело по краям. Рыжеволосый мальчишка обмяк и прислонился к дверному косяку. Он пришел в себя на кровати, над ним стоял мексиканец…

— Ну что, лучше? Сестренка прийти не сможет.

Мексиканец расстегнул рубашку. Ухмыляясь, он сбросил сандалии, спустил брюки и трусы, и его член толчками встал почти вертикально, Мексиканец трижды резко поднял палец, и вместе с пальцем поднялся член, яйца напряглись, лобковые волосы поблескивали чернотой, он сел на кровать.

— Вазелин?

Рыжеволосый мальчишка показал пальцем на ночной столик. Он лежал на кровати, глубоко дыша и согнув ноги в коленях. Мексиканец достал из ящика баночку вазелина. Он встал на кровати на колени, подсунул руки под веснушчатые колени мальчишки и подтянул их к своим дрожащим красным ушам. Медленными круговыми толчками он натер вазелином прямую кишку. Рыжеволосый мальчишка глотнул воздуха, и его прямая кишка раскрылась. Мексиканец ввел свой член. Два мальчика сплелись в объятиях, дыша в легкие друг друга. Когда девушка ушла, я направился в “Мартин”, где встретил того Джонсона, у которого есть недовольный бывший шофер, на карте указано место, где меня ждет бриллиантовое колье — стенной сейф за голубым периодом. А может и Пикассо на Рембрандте дабы остыть вот так я и сидел в Тёрнере закат на японке и занимался своим простым ремеслом яростно и упорно. Мэри держала проводника наготове взгляд у нее был тяжелый и холодный как полицейский визит по поводу пчелок да птичек. Никто не думал об этом вызове холодного агента наружного наблюдения. Помню, на нее набросился Джон Гражданин. Джонни Закон попросту оказался поблизости от волшебной лавки на Уэстборн-гроув. Чуете эти условия праха? Замечаю прежний стук. Шлак помер. Вот и на этот заграничный пригород опустилось затемнение…

— Осторожней со стариком. вроде как специальный представитель, держит в машине пистолет.

Музыка, замирающая в ночи Восточного Сент-Луиса, разбросанный хлам с голубой взорвавшейся звезды, печальный слуга — чиновник внутренней службы, рубаха, развевающаяся на ветру, на том конце площадки для гольфа, серебристо-черное небо прерванного фильма, ненадежные улицы вчерашнего дня, вновь появившиеся из теней, мальчишка уже осязаем, я мог бы и дотронуться, сами знаете — почти, мы оба пользуемся блестящим медным тазом в голубой комнате на чердаке, вот и вернулся Джонни. Кто же еще положил вам на плечо неторопливую холодную руку, рубаха развевается, тени на стене, давние выцветшие улицы, далекое поднебесье.

Он проснулся в своей комнате на рассвете с кухни испанские голоса потянулся выгнул тело глядя вниз похлопав сам себя он встал с кровати нагишом фаллическая тень на далекой стене поднял свои красные боксерские трусы одна рука в промежности: «Entra!»[54] Он стоял, глядя в окно — развевающееся белье, — было воскресенье поднял свою рубаху поношенные серые фланелевые брюки потрескавшиеся черные башмаки в порту гудел пароход кофе с хлебом на кухне вниз по лестнице мимо белья на балконах снял замок с велосипеда. Пако ждал его, сидя на велосипеде у проволочных ворот жилого массива и курил сигарету.

— Que tal, Henrique?[55]

КиКи взял у него сигарету.

— Vamanos para arriba a la punto[56].

— Bueno.

Они поехали вдоль волнолома. Дорога была почти безлюдна — несколько рыболовов. Они миновали идущего пешком молодого человека — рыжие волосы, un ingles[57], — молодой человек обернулся и принялся смотреть, как они едут мимо…

— Yo pienso que es maricon, Paco. Quieres follarle?[58]

— Porque no.

Они сделали широкий разворот и остановились перед рыжеволосым мальчишкой.

— Que hora es, senor?

— Son las diez.[59]

Он угостил их английскими сигаретами. Двое мальчишек сидели на своих велосипедах и курили. Пако принялся почесывать промежность, постепенно тем же занялся Кики. Мальчишка переводил взгляд с одного на другого и облизывал губы, заливаясь краской…

— Muy caliente, senor[60]… очень жарко, мы с другом… Мы вас ебать?

— Pero donde?

— Sabemos un lugar. Suba.[61]

Он показал на руль велосипеда. Мальчишка сел, почувствовав ягодицами холодную сталь. Пока они ехали на место, Кики сжимал его локтями…

— Aqui[62]…

Они свернули с дороги и спрятали велосипеды в кустах.

— Por aqui.

Средь зарослей в известняковом склоне была пещера, вход прикрыт кустами, внутри — запах ржавого известняка, рисунки, нацарапанные на стене.

— Muchos han follado aqui. — Пако показал на рисунки. Кики снял башмаки, расстегнул рубаху и снял брюки…

— Paco vayate a vigilar.

— Nadie pasa por aqui[63].

Пако подошел к выходу из пещеры. Он вынул из брючного кармана сигарету и остановился, глядя на море. Наклонившись вперед, Кики спустил трусы. Бросив трусы на брюки и рубашку, он выпрямился. Второй мальчишка был уже голый, в одних носках. Кики положил руки на плечи мальчишки.

— Vuelvate[64]. — Развернул его, руки на плечах, тени листьев на ветру над их телами.

— Aganchente.

Мальчишка нагнулся, уперев руки в колени. На ягодицах мальчишки виднелся красный отпечаток от велосипедного руля. Кики помассировал отпечаток. Широко расставив ноги, Кики поплевал на ладони, смазал и раздвинул ягодицы мальчишки, обхватил руками бедра мальчишки, тени сливались и переплетались на далекой стене два тела погибали дрожа и задыхаясь. Повернув голову, Пако стоял у входа в пещеру, смотрел и почесывал промежность.

— Hole! — воскликнул он, когда из тела мальчишки хлынул резкий запах спермы.

Издав звук, напоминающий хлопок выбитой пробки, Кики отошел назад.

— Hasta aqui, Kiki. — Пако показал мыском ботинка. — Dos metros al menos[65].

КиКи достал из брючного кармана носовой платок. Он подошел к выходу из пещеры и вытерся, рубаха развевалась на ветру.

— Yo ahora, — сказал Пако.

Мальчишка прислонился к стене.

— Espera un ratito[66].

Он достал из кармана рубашки английские сигареты, Кики уже оделся, ветер уносил из пещеры сигаретный дым, мальчишка переминался с ноги на ногу, чувствуя их взгляды на своем обнаженном теле, дожидаясь.

Пако трижды резко поднял палец и разделся. Он сзади обхватил плечи мальчишки, работая телом, как насосом, в оргазме Пако придержал мальчишку, чтобы не дать ему упасть.

Потом он дал ему денег на кино, они оставили его возле гостиницы, на волноломе, и поехали прочь вдоль сланцевого берега, послеполуденный ветер разносил мальчишеские голоса.

— Пако!

— Хозелито!

— Энрике!

“La Mamba Negra”

con Paco, Joselito, Henrique

a las 4 de la tarde[67].

Вы член союза? Киносоюза, 4 часа пополудни? В воскресный полдень Жан проснулся со страшной мигренью. Недвусмысленно дав ему почувствовать свое присутствие, я направил его в Фармацею и вложил ему в глотку слова:

— Диосан comprimidos.

— Si, senor.

Четыре таблетки кодеина с кофе одолели головную боль. Я посоветовал ему оставаться дома и ни с кем не видеться. Он читал английский детективный роман, убийцей оказался викарий, если мне память не изменяет, здоровенный кроткий священник-подхалим с прекрасным маникюром. Четыре часа пополудни, начинается сеанс, остывший кофе, сидел именно там, где сейчас сидишь ты, пробирка таблеток кодеина, неубранная постель, осадок томатного сока на стенках стакана, каждый предмет в комнате говорил: «Безысходность», так я узнал, что D. (то есть Dead, Мертвец) Белый из Американского бюро по борьбе с наркотиками пришел заплатить взносы этот бесцветный незапах смерти дышится с трудом когда в комнате Белый мрачный как окурок в холодной яичнице там на тарелке реальный как домовладелица требующая плату за квартиру.

— Вы расплатитесь сегодня?

— Да, мистер Белый, я расплачусь сегодня.

Длинный Джон поставил "Летучего голландца" и протянул мне наушники.

Музыка лилась уже ежесекундно, победа или слово, точно рассчитанная поверхность: «Разрушение 23, громко и отчетливо…

Ветер! Ветер! Ветер!»

Он уже четко вырисовывается: лысина, голубые глаза, застигнутые ураганным ветром, его лицо почернело от ненависти и злобы, на страницу упала черная тень я встал и подхватил мальчишку чтобы не дать ему упасть там на стене — черная тень.

— Moka! Moka! Moka![68] — вскричал мальчишка.

— Отойдите, господин Лаблан, — сказал я ему.

Я уже добрался туда, карандашный пистолет наготове, тень вильнула в сторону и ринулась вниз. Я двинулся назад, сквозь воронку фотолиц, серые рассветные ступени ветер и пыль далеких двадцатых тень вновь метнулась на стену… бам! никого нет, лишь маленькая дырочка в оштукатуренной стене носится белая пыль послеполуденное солнце выполняю свою работу и ухожу.

Похоже на дверь, это последняя картина волнолом, темнеет, мальчишка там? Он дотронулся до своих гениталий, назад вдоль руки, матросский рундучок, щелканье далеких каблуков, назад вдоль сланцевого берега, прохладное воскресенье, тишина, последняя картина, мальчишка там, на волноломе, он дотронулся до своих гениталий, назад вдоль рук, там холодное море, рундучок, щелканье, далекие каблуки, назад, мальчишка там? комната далеко голая фаллическая тень прохладное воскресенье на далекой стене был я над холодной затхлой комнатой нависло затемнение зеленая плесень на моей одежде арабский домик этот заграничный пригород бреюсь на кухне запахи того Джона который один дырочка в полу грязная посуда окурок

— Кто это пришел? Дай ему денег. Прогони его прочь.

Скорей наверх, в мою мастерскую, запах керосина, серая облупившаяся штукатурка стен, дом постарел, пока ты ждешь, короче, я заглатываю местный наркотик под названием хушума, разве без него здесь проживешь, и вызываю всех своих печальных капитанов с Дороги Оборванцев, уже выстроившихся для последнего парада.

— О Господи, еще один нищий пришел.

— Этот человек явился снять показания счетчика, Джон, а тебе известно, что это значит в шоу-бизнесе.

— Короче, он принимается шептать: «Высокая пошлина… огромная армия полностью разгромлена». Это равнодушная публика, док. Нас вызывают в суд.

— Это вызов в федеральный суд, не нравится мне это, могли бы наладить торговые отношения между штатами, наша реклама средства против запаха изо рта оскверняет канонаду хорошего вкуса, народ опасается есть в страхе перед дурным запахом изо рта и ширяется нашим “хлорифаем” — центровая вена зеленая мысль в зеленой тени пахнет как летняя площадка для гольфа американский дом на улице дождь… Что здесь плохого?

— Запах достигает Калифорнии, док, Вход Стояка, 23.

«Ах, Господи, как же от вас воняет, если вы не примете вовремя свои “зеленые колеса”!.. Ширялись когда-нибудь “белым малышом”?.. чистая жидкая мораль из благопристойных южных дистилляторов, сэр, заставляет вас всегда быть правым, в конце концов все эти люди в Хиросиме ошибались… добропорядочные люди покупают “белые Брэдли”… разбросанный джанк Брэдли со взорвавшейся звезды… Нелегко отказаться от “белых”, малыш поубивал там кучу народу, мятые тряпичные тела, выцветшие улицы погружаются в белизну…

Ну, а кое-кому по нраву “синие”… голубая дымка, шиферная крыша, тысячедолларовые банкноты, шуршащие на полу… Симон aimes tu le bruit des pas sur les feuilles mortes[69], застывших в синей пачке банкнот? Некоторые — желтые, они сидят на солнце, точно обходительный зловредный мандарин, кардинал питается фильмами пыток — единственная пища в этой деревеньке, янтарный жезл в его дряхлых пожелтевших руках…

Схватил Бегущего Кардинала двумя пролетами ниже. Старый Калека погиб там в цвете».

Кое-кто становится лиловым, помнишь «Лиловых людоедов» в комнате 25? Пансион миссис Мёрфи, здание из красного кирпича на углу переулка, кстати, красный — приятный цвет, силачи плакали, когда нам пришлось откачивать свинец, пес вытирал ему лицо красным шелковым платком, мальчишка дрочит в… А этому Фермеру Бурому наплевать на то, что он воняет, получая удовольствие от своего глинисто-торфяного болота, — старый, видавший виды сортир…

Так что выбирай себе цвет, чувак. Все это — джанк. Разбросанный джанк Брэдли со взорвавшейся звезды. Пансион миссис Мёрфи, помню, ездил я с Розой Пантопон, развеселая была бабенка, комната с розовыми обоями, вопила она сексуально, третий день ломок, и, Господи, по всему телу у нее пошла лиловая сыпь, покрытая слизью, а я и говорю: «Похоже, это лиловый людоед в коксовой горячке, я пырнул ее ножом 23 раза, сеньоры, а вы бы?» — всего лишь старый циркач из пансиона миссис Мёрфи, меня прозвали “Старым Цветным”. «Верните цвет, что вы украли», ему оставили совсем немного, цвет блекнет в воронке репродуцированных лиц, в холодном весеннем воздухе — бесцветный вопрос: «Мальчишка там?» Ваш маленький худой мальчишка худеет, в голове у него застрял голос… Американский дом, летняя площадка для гольфа, ждущая дождя…

– “Летняя площадка для Гольфа”, ждущая “Дождя”… Входите, пожалуйста…

«Линия зашла в тупик боковой улицы, ну и местечко для посадки на увечном корабле, паровозный гудок перенес изувеченного мальчишку к далекому окну, я почти ничего не мог там поделать, сами понимаете, “Искр” там нет, так что запомните эти убогие кварталы, мистер… ваш старый друг, комната над цветочной лавкой, запах молодых ночей, грустные старые газеты я ношу с собой, помните “Газетчика”?.. солнечный холод на худом мальчишке с веснушками, вы же давно меня знаете, мистер, оставьте денег на сигареты».

дымные лица.

неторопливые серые киноосадки и погребальные урны Голливуда. Никогда не изучаете? Проводник щелчком пропустил его через бесшумный турникет в кабинку из голубого стекла и зеркал, где каждая панель помещена была с переменными интервалами синхронизирована с секс-ритмом клиента, со всех сторон — зеркала или стеклянная стена в соседнюю камеру, а расположение было тщательно перетасованным и очень хитроумным… А Джонни Проводник сказал: «Первый пункт нашего голубого контракта известен как испытание, которому должны подвергнуться обе стороны… мы зовем его испытательным сроком, ну разве не остроумно?»

Проводник надел шлем с выпуклыми объективами и антеннами оранжевого неонового мерцания, пахнущими крыльями летучей мыши: «Джонни, спусти брюки. Джонни, возбуди член». Он поднял согнутую в локте руку и вплыл внутрь, чтобы снять эрекцию Джонни крупным планом: замедленная съемка и ускоренная съемка в мерцающих гласных цветах: Я Красный/Ю Зеленый/Е Белый/О Синий/А Черный/ «Нагнись, Джонни». Экзаменатор всплывает вверх, оттолкнувшись от пола, плывет вниз сквозь тяжелую воду, оттолкнувшись от потолка, снимает из унитаза, из английских бань — подводные съемки гениталий и лобковых волос в теплой спермовой воде. Объективы лижут его тело фосфоресцирующими мотыльками, бьющий сквозь ректальные волосы оранжевый свет окружает его член мерцающим сиянием. Во сне, голые панамские ночи, камера пульсирует в синей тишине и запахах озона, временами кабинка открывается со всех сторон в лиловое пространство. Рентгеновские снимки внутренних органов, его тело — прозрачная голубая рыба.

— Это и есть испытание, как мы его называем, просматриваются все ваши процессы. Вы никак не можете нас обмануть, а теперь ваше право испытать меня.

Ли надел фотообъективы, растаявшие в голове, и увидел проводника, уже белокурого, с карими глазами, стройного и наклонившегося вперед. Он переместился внутрь, чтобы сбоку запечатлеть мальчишку крупным планом, и снял рубашку, затем спустил штаны, замедленными автожирами покружил над лесочком лобковых волос, установил прямую наводку на первые признаки распухания и устремился из твердеющей кровавой трубки к лицу мальчишки, неоновыми хоботками высасывая глаза, вылизывая яйца и прямую кишку. Объективы и антенны скрываются в дыму, а из серой пыли и погребальных урн всплывают неторопливые уличные взгляды. а во сне — голые голубые порнофильмы, замедленный темп. Пульсирующие снимки синей тишины, гениталии и лобковые волосы в ректальной слизи и карболовом мыле. мерцание над поблекшими, тысячу раз прокрученными лицами, слышимость, запах сквозь них, будто: «Джонни, возбуди член». Замедление у статуй с кататонической эрекцией, медленное падение сквозь Красный, Зеленый, Черный цвета. Сенсационный разворот: ягодицы крупным планом. ощущаемые на теле Джонни, медленное выплывание из жарких панамских ночей, проводник голубой кабинки обладал прозрачной жопой. Они щелчком вошли через унитаз и ванную со стенами из голубого стекла, теплый мыльный запах спермовой воды. Так ощущал мальчишка неоновые пальцы на сексуальных местах, дыша сквозь губчатую каменнопенисную плоть и бурые кишечные джунгли, кишащие плотоядными ползучими растениями и обезумевшими паразитами округи…

Нагишом в панамской ночи, ректальная слизь и карболовое мыло. Голубой экран, проводник надел объективы. Светлые панели тени расплавили его голову со всех сторон в синие бесшумные крылья над часами акта дефекации, запах сквозь них — будто они прозрачные.

— Испытание сенсационным разворотом, как мы его называем. Тело Джонни никак не может нас обмануть. Прибыл в жаркие панамские ночи, чтобы испытать меня.

Щелчком в его голову из голубого стекла. Крупным планом неоновые пальцы над следами шрамов, изучающие приборные панели, делающие записи на прозрачной плоти настоящего времени. Это происходит именно сейчас. Неторопливый палец двадцатых годов на лампе “кобра”, мерцающие кинотени в синей пустоте, нажимающий палец вращает клинообразный цилиндр, глаз-объектив выпил сперму мальчишки в желтом свете.

— Ну, ми-истер, мы перепихнуться, ты да я моя резать, — Две кинодорожки пронеслись по экрану восприятия, один кинокадр на другом, вырезанном во тьме до обратного кадра: «Моя кончать с дерьмом Джонни… Плиходи сквозь Джонни…» слышу прямые кишки, сливающиеся в толчках и оргазме совместных процессов. и пульсацию входа и выхода их общего тела на неторопливых жабрах сна голыми Панамскими ночами, тела, опирающегося на умывальник на рассветных ломках Восточного Сент-Луиса. запах карболового мыла и ректальной слизи, и эхо паровозного гудка в синей тишине, и моча через мой член, «ты-да-я-да-мы-с-тобой-ебаться-в-жопу-все-одно-время-четыре-глаза». фантомное расщепление, грубое и грозное. Ныне каждый Гражданин может выращивать в своем биде сексуальные виды: в ночи Талары почувствовал его сухостой на своих армейских брюках, когда мы задвигали засовы, и я разозлил чужого датского дога под обнаженными телами Швеции. теплый спермовый запах, комната из голубого стекла нанизанного на световые нити спермы и дерьма общие пища и отрыжка смещение яиц и сокращения прямой кишки перепихивание на все лады.

«Была не была, Джонни. Мы перепихнуться, уже первый сеанс»: в синей тишине увидел тех двоих, один кадр вырезан: Синий. Каждый встречный образ обходит второе эрекционно-отъебанное “я”, и приходит другой — оба дерьмо.

«Мы перепихнуться, ты-да-я-кинодорожки сквозь ректальную слизь и карболовое мыло. Вырезать светлые панели тени». — Синие бесшумные крылья летучей мыши над прямыми кишками, сливающимися в прозрачной эрекции, горячее дерьмо и весь процесс совместно.

«Тело Джонни никак не может нас обмануть в другом теле. Долгая ночь, чтобы испытать меня». — Болезненный рассветный запах карболового мыла, крупным планом палец на всех членах.

«Я да мы-с-тобой ебаться, слепые неоновые пальцы, фантомное расщепление мальчишеских следов, колдовской пульт настоящего времени».

Слабоумные зеленые мальчики набросились на Джонни, точно древесные лягушки, присосавшись к его груди лапками-хоботками, губчатые жабры и красный грибовидный пенис пульсировали в ритме сексуальных волн из глаз Джонни. теплый спермовый запах лампы и кинофильмы нанизанные на миллион пальцев общие пища и отрыжка и глаз-объектив выпил сперму. сокращение ректального полета: «Была не была, Джонни. Один полет вырезан». Экран: другая прямая кишка голая в панамской ночи.

Призрак Панамы прилип к нашим гортаням, кашляющим и харкающим на самостоятельные судороги, фосфоресцирующее дыхание замирает в разреженном воздухе… больная плоть, нанизанная на миллион пальцев, общие пища и отрыжка… здесь уже ничего нет, только кружащая словесная пыль… мертвая почтовая открытка падает в пространство между мирами… эта дорога, в этом резком запахе мертвечины…

Мы медленно повернули к черным лагунам, увитым цветами платформам и гондолам… ненадежный кристаллический город, переливающийся всеми цветами радуги на рассветном ветру… (Подростки извергают семя над приливными равнинами.)

Голубым ветреным утром мастурбировало грязное идиотское тело из холодной шрамовой ткани… крепко сжимая кататоническими известняковыми руками свою страсть… друг любой мальчишеской структуры, отхваченной одним из видов моллюсков… собрались уличные зеленые мальчишки… замедленные бронзовые улыбки из страны лугов, где нет памяти… дерзкие, легкомысленные маленькие призраки юношеских спазм… металлические экскременты и темные кристаллические закоулки рыбьего города… в лиловом сумраке рассыпалась наша одежда, бесформенная груда белья на обсидиановых полах… Панама прилипла к нашим телам…

— Пойдете со мной, ми-истер?

Зеленые мальчики-таксисты едут до самого конца любым маршрутом…

Зеленые мальчики… невменяемые идиоты… валяются в теплом иле дельты, ебутся в разноцветных вспышках сквозь зеленую студенистую плоть, которая дрожит, сходясь и расходясь в священном танце красок. «Забористые нотки до самого конца, мы все — одна прозрачная зеленая субстанция, вроде мягкого янтаря, меняющего цвет и консистенцию, чтобы приноравливаться к любым условиям».

— Это гиблое место, ми-истер. Вы что, с ума сошли, разве можно разгуливать здесь в одиночку! Куда вы идете?

Проводник: бесстрастная маска, сметаемая разноцветными ветрами, светится зеленым, красным, белым, синим. уши-антенны из упругого металлического хряща потрескивают голубыми искровыми сигналами, оставляющими запах озона в блестящих черных лобковых волосах, которые растут на розовом черепе проводника. кровь и нервы — крепкий нож мясника, все его тело сочло бы ниже своего достоинства носить оружие. а внутри был он и еще кое-что. лицо рассекали образно-зенитные бесстрастные глаза юного пилота, скользившие за лучами света, пульсировавшие в голове.

— Перепихнуться, Джонни? В жопу?

С помощью электрического покалывания в позвоночнике и половых волос он повел Карла через щелкающие калитки и турникеты, эскалаторы и фуникулеры на синхронизированном ходу. скользил бесстрастный взгляд юного пилота. синяя тишина перетасовала Карла в железную кабинку с выкрашенными в голубой цвет стенами, на полу соломенный матрас, медный чайный поднос, трубки для гашиша и банки с фосфоресцирующей зеленой сексуальной массой. стена над матрасом — двустороннее зеркало, противоположная стеклянная стена, выходящая на соседнюю кабинку, и так далее, половые акты в голубой дали. Проводник показал на зеркало:

— Мы хорошо ебаться, Джонни. Уже в эфире. — Он натирал жопу Джонни сексуальной массой, забористо касаясь белых нервов и жемчужных гениталий… губы и язык Карла набухли кровью, и лицо его сделалось фосфоресцирующим, пенисно-лиловым… медленно проникающие внутрь трубы плоти перекачали его тело в пульсирующую сферу из голубого желе, плававшую над погребенными в известняке скелетами. Кабинки сместились… Карл перетек обратно сквозь проводника и плавно приземлился при перетасовке кабинок: ебущиеся тени сквозь потолки из ног и половых волос, черные спирали фантомных задних проходов, извивающиеся, как канзасский циклон.

— Пойдете со мной, ми-истер?

Зеленый мальчик-ящерица с замедленной идиотской улыбкой позирует на берегу стоячей речушки, под железнодорожным мостом. В его глазах мерцает спящая тоска по мертвечине, одна рука расслабленно покоится на заплесневелом кожаном суспензории. Голый черный мальчик, насмешливо жестикулируя, непристойно ходит по кругу с засаленной ермолкой.

Американские туристы смущенно переминаются с ноги на ногу. Им не терпится понять туземные обычаи, но это, похоже, уже перебор. Розовощекий человек откашливается и поспешно отворачивается, когда мальчик-ящерица одним неторопливым пальцем скребет по суспензорию.

— Сколько мы должны дать?

— Да, этого хватит.

— Хорошо бы найти какой-нибудь город… приличную гостиницу… Маме нехорошо.

Туристы нерешительно дрейфуют прочь, ворча:

— Не могу понять, почему в аэропорту нас не встретил представитель “Американ-экспресс”.

Рыжеволосый американский мальчишка по имени Джерри отделился от группы туристов, подошел к зеленому мальчику и спросил:

— Вар сильвин венд?

Зеленый мальчик улыбнулся и погладил свой выпирающий суспензорий.

— Что ты хотеть, Джонни? — спросил черный мальчик. — Моя говорить хороший английский, работать американский база, знаете, ми-истеры? — Он провел рукой по промежности и выпихнул наружу эрекцию. — Ми-истер, меликанские хуесосы… Что ты хотеть, Джонни? Черный плодик?

Джерри зарделся и кивнул. Черный мальчик отвернулся и что-то сказал зеленому мальчику. Зеленый мальчик стоял и молча улыбался.

— Он изрядно долго думать… много думать не нужно… турист изрядно платить — просто его смотреть… Деньги иметь, Джонни? Десять американский доллар, он сбросить кожу.

Джерри достал из бумажника десять долларов и дал их черному мальчику. Черный мальчик помахал купюрой перед кожаным суспензорием:

— Он это понимать.

Очень медленно зеленый мальчик расстегнул сбоку крючки своего суспензория и снял его. Его член вскочил, пульсируя, медленно выдавилась капля розовой жидкости…

— Он пихаться десять часов, брюшко медленное, брюшко хорошее… Ты хотеть черный плодик? Стоить пятьдесят доллар — за ты, он, я и одна милая девчушка…

— Годится.

— Ты показать деньги.

Джерри достал пятидесятидолларовый банкнот… мальчик промямлил:

— Пятидесятидолларовый банкнот, а потом… идем, Джонни.

Они направились вдоль железной дороги, которая заросла сорной травой. Мальчик-ящерица передвигался на четвереньках, хватаясь за ржавые рельсы. Железная дорога была проложена по известняковому горному кряжу, со всех сторон, до самого неба, окруженному стоячими речушками и болотами. Черный мальчик показал на гряду фосфоресцирующих облаков на западном горизонте:

— Фосфорная буря… изрядно плохо… жечь меликанских туристов!..

Он сделал робкое круговое движение черной рукой. Мальчишка провел рукой по лицу и с беспомощно-глуповатым видом огляделся:

— Мама, что это? Прежде чем проснуться, он поджарил картошку… patatas fritas[70]…

Они спустились по известняковым ступеням и по тропинке, идущей вдоль речушки, направились к мосту, который вел на маленький островок. Джерри увидел несколько крытых соломой хижин. В центре островка стоял небольшой павильон, открытый с одной стороны. Пол был выстлан известняком, и на нем стоял ряд сидений с отверстиями посередине — вроде туалетных стульчаков — одно против другого. Сиденья были гладко отполированными и пожелтевшими от частого использования, а рядом находились углубления, проделанные напружинившимися ногами. К решетчатой перегородке была приставлена лестница из полированного дерева.

— Моя сейчас сходить за черный плодик и милая девчушка. — Он показал на зеленого мальчика: — Его сестра.

Джерри подошел и посмотрел на зеленую воду, зеленый мальчик — ящерица, деньга иметь, с замедленной идиотской улыбкой сбросит кожу, спящий Джонни стоить пятьдесят доллар за ты, черный плодик, островок, изрядно хороших спазм, расстегнул свой ми-истер, ну и что за ворчащие, медлительные люди-ящерицы, ну и что за тоска, что за голод у него в животе, так что идем, Джонни, на четвереньках.

— Идем Джонни, черный плодик готов.

На полу расстелены кожаные тюфяки, на большом листе — четыре фосфоресцирующих черных плода. Сестра мальчика — зеленая тень, сквозь ее тело ему была видна решетчатая перегородка.

Черный мальчик протянул ему кожаный суспензорий…

— Надень это, Джонни.

Джерри зарделся, бормоча “хорошо”, и начал расстегивать рубашку, чувствуя, как кровь приливает к промежности, ну и что, подумал он, скинул сандалии, спустил брюки и трусы, встал нагишом, все его тело заливалось краской.

Черный мальчик затолкнул пенис Джерри ему между ног и нежными насмешливыми пальцами приладил суспензорий.

— Теперь Джонни ебать кожу.

Они сели на тюфяки, и мальчик передал ему черный плод. Его тело болью пронзил сладкий гнилостный вкус.

— Теперь плодик скоро действовать. Ты увидеть.

Пара ящериц расстегнула свои суспензории, а черный мальчик расстегнул суспензорий Джерри. Они сели друг против друга на туалетные сиденья, сладкий гнилостный запах, мягкие клейкие пальцы ласкали изнутри его простату, булькая всеми грязными словами. Он дрожал мелкой дрожью, брыкался и хныкал, тело его покрылось гусиной кожей, горячее дерьмо и весь процесс, совместно почувствовали плод, его мягкие пальцы могли бы быть Огайо, по его телу дрожью пробежали грязные слова, разрушенный туалет, погожий денек, не к спеху, что ты хотелось, изрядно долго.

— Госсекретарь Разрушенного Туалета, черт побери, что ты пытаешься здесь продать, Фермер Бурый?

Когда они все вместе кончают, он отключается, сладкий и гнилостный этот их нервно-паралитический газ, Герти, утрачиваешь контроль над всеми физиологическими процессами, они толкали его вверх по лестнице, кто-то поцеловал петлю у него на шее, в глазах его вспыхнул серебристый свет, проводник знает ми-истеров в приличной гостинице, лижущих друг друга, поглаживая его известняки, расстегнул свой ми-истер, ну и что, подумал он, сбрасывая медлительных людей-ящериц, ну и что, подумал он, подбрасывая до самого неба тоску, знаю, ми-истер, Джонни вверх по лестнице…

Он лежал на полу павильона, попытался встать — парализован, шея, должно быть, сломана, попытался повернуть голову — вновь в глазах вспыхнул свет, ноющая боль в позвоночнике до самого паха, струи на животе…

Техник-сержант Брейди из Камуфляжа, в увольнении и в запретном районе, «Хотите милую девчушку, мистер?» — мальчишка стоит в одних красных трусах, худой рыжеволосый малыш с веснушками. От куска жопы Брейди бы не отказался, но в запретном районе надо быть начеку, здесь шлюхи-людоеды и черный плод… Брейди читал бюллетени, в ушах у него голос капитана… «Если вы все-таки выберетесь в запретный район, ребята, помните, что это другая планета, вы будете очень далеко от Коламбуса, штат Огайо».

Они шли по тропинке вдоль речушки, это мог бы быть Огайо, разве что дубы были не совсем дубами, хотя и хорошими копиями, на плечо мальчишки упал засохший лист, к тому же у них перепутаны времена года, на поверхность речушки хвастливо всплыл сомик, погожий денек, кусок жопы не к спеху, вдруг окажется «Лиловым людоедом», помни бюллетени, в ушах у него голос капитана… «Если она начнет становиться лиловой, ребята, и вытягиваться по бокам, хватайте штаны и уносите ноги, пока у вас есть, что прикрывать штанами».

Во всяком случае, он мог бы спасти свою задницу, помня, чтó за шоколад куплен в Италии, помня все войны, то есть что за фронт на этой войне, все старые военные фильмы, тех безумных гомиков из Камуфляжа, носящихся взад-вперед во вьетнамских нарядах в поисках куска жопы и вправду его получающих… Они сидят на скамейке, на берегу речушки. Брейди угощает малыша шоколадом, мальчишка размазывает его по лицу, дрыгает ногами и хихикает. Брейди видит, что у малыша сухостой, и обнимает малыша за плечи. Малыш снимает трусы, наклоняется, отбрасывает их ногой в прибрежную траву, заползает на колени Брейди и говорит: «Подрочите мне, мистер», — его шоколадное дыхание — в ухо Брейди, выгнул тело, когда кончил, струи на животе, улетучивающийся запах спермы в неподвижном дневном воздухе задает бесцветный вопрос… «Мальчишка там?»

Зеленый мальчик-ящерица на берегу стоячей речушки, у железной дороги, заросшей сорной травой. Он с замедленной улыбкой скребет свой заплесневелый кожаный суспензорий.

— Пойдете со мной, ми-истер?

улицы идиотского наслаждения юношеская память призрачный спазм медленное белье до пола под сильными смуглыми руками уличномальчишеские лица нефритовые флейты вскрывающие позвоночные центры… Наши головы раскалываются от зеленых вспышек. Его тело вылетело из позвоночника а сильные смуглые руки были моими…

— Я вроде медузы, ми-истер.

разжиженное месиво по твоему телу из розового меда, кристаллы голубого кокона заморозили личиночную плоть… уличные зеленые мальчишки с жестокими идиотскими улыбками, душистые жасминовые испражнения, лобковые волосы, которые пронзают больную плоть иглами наслаждения…

— Вам досталось нечто вроде медузы, ми-истер.

чистое зеленое лицо улыбка идиота смертельные спазмы запах медленного звериного возбуждения и растительного гниения окутал его янтарную плоть кистозную от ярких ящериц и жуков сладкие диарейные запахи юношеские сухостои разноцветной плоти дыхание сгнивших людей-крабов неизменное когда раскалывается яйцо и из сломанных позвоночников струится белый сок…

— Это гиблое место, ми-истер. Место последней ебли для Джонни, — вскрывающийся позвоночник…

у него изо рта повеяло угольным газом и душистыми фиалками… в дыхании мальчишки — плоть… Мальчишка спустил свои порыжевшие черные брюки тонкая плесневая пленка грязного белья на смуглой плоти в комнате с голубыми стенами гашиш и мятный чай одежда жесткая от масла на красном кафельном полу голый и строптивый уличный мальчишка чувства метались по комнате в поисках остатков выгоды… запах дождя на лошадиной плоти и пыль городов черная блевотина Панамы призрачная похоть школьных уборных…

— Пойдете со мной дрочить в 1929 году, мистер?

крепкие смуглые руки и его тело выскользнуло из позвоночника в желтом свете растительный переход на увлажненные земли жасминовые испражнения покрытые оболочкой, извилистое наслаждение лабиринт кишечных уличных мальчишек странный цвет в его глазах увидел все по-другому…

— Кто увидел все по-другому? Quien es?

сухостой распространяет пряный запах по всему сортиру костные спазмы в кокаиновой жопе зеленые зеркала шевелящие плоть мальчишки когда раскалывается розовое яйцо клопиный запах розовых обоев…

— Я вроде зеленой ящерицы. Сладкий мальчик на берегу, ми-истер.

вкушающее грызущее лицо, прозрачное со всеми клоаками смерти черноплодовый оргазм душистая сладкая гниль на репродуцированной плоти растительное наслаждение мальчишки с треском вышибают позвоночник…

— Замедленный плод, а это — желе… один черный спазм в гиблом месте, ми-истер. — Мальчишка сбросил порыжевшую черную плоть и пыль городов, разогреваемая опийная настойка, черное заблеванное белье, желтая лихорадка Панамы, бараки, испаряющие запах дождя под железной крышей, заношенная одежда, металлически-угрюмые звериные глаза, волосяные блюда черного наслаждения, душистая цветочная плоть, сочащаяся запасной терминальной плотью, когда раскалывается розовое яйцо…

— Пихнуться напоследок пойдете со мной, ми-истер.

пожелтевшее панамское фото грязное белье под потолочным вентилятором похоть комнат с закрытыми ставнями… палатки облюбованные мастурбирующими мальчишками горное озеро утонувшее в облаках дрожащие вечера остатки выгоды над ночлежкой плоть голая строптивый улично-мальчишеский сортир городов плесневая пленка барачной спермы одежда тяжелая и жесткая в крапиве… Мальчишка отстучал свой позабытый код на розовых обоях… звучание вибрирующих ректальных труб, черная блевотина, пожелтевшая в выцветших Панамских брюках, хлопают флаги на послеполуденном ветру, барачный пар, дрожащие испражнения и запахи дождя, зеркало мастурбирующих предвечерий извергает влажные сны сквозь затхлую веймарскую юность, открыточные фиорды, мертвую радужную плоть…

Блок I. Белый: комната в северном отеле… летчики в увольнении… форма Люфтваффе… “люггеры” на гостиничных креслах… нестареющие молодые лица, захваченные сталью и нефтью… “ich will dick ins bauch fickeln”[71]… тающие голые, идентичные эрекции, задевающие светлые лобковые волосы.

Блок II. Черный: чернокожий исполнитель танцев Гнаовы, отстукивающий барабанные ритмы на диафрагме мальчишки, выворачивая и вращая мальчишку под бьющие барабаны.

Блок III. Зеленый: вазелин на пальце… запахи нефти и металла… «немного облегчу тебе страдания»… свободным круговым движением втирает желе в буро-зеленую ректальную плоть — жопные волосы развеиваются над приливными равнинами.

Блок IV. Красный: рыжеволосый мальчишка… дымный розовый закат… комната с розовыми обоями… «была не была»… кровь звенела и стучала у него в глазах и ушах.

Блок V. Синий: оргазмы клубятся белым дымом в синем небе, изрезанном следами пара… Блоки перетасовываются: 21345. Блок II. Черный: руки, отстукивающие барабанные ритмы на его груди и диафрагме, склоненной над гостиничным креслом… Блок I. Белый: крепкие тела, напружинившиеся под воздействием образно-лучевой войны, прохладная дымка, плавающая в северной комнате, опускается вслед за рукой по спине, чтобы раздвинуть ягодицы… Блок III. Зеленый: Зеленый вертлявый палец в прямой кишке оборачивается усиком ползучего растения… зеленая военная форма на кресле… Блок IV. Красный: капля жемчужного смазочного материала в розовом свете… железные столовые горы, освещенные розовым вулканом… «была не была», задыхающаяся в багровой дымке… Блок V. Синий: замирающие паровозные гудки, голубые ветры тишины, синее небо все синеет и синеет перед оглушительным лиловым громом… Блоки перетасовываются: 32145: «чтобы раздвинуть ягодицы, вам нужен Блок III.» Зеленый: он впихивает палец в прямую кишку, оборачивается нефтью и металлом… цветущая зеленая форма на буро-зеленой плоти… вздохи вместе с движением пальца: «немного облегчу тебе страдания. Нагнись…» Блок II. Черный: небрежно опирается о барабан… черное гостиничное кресло касается его живота… Блок I. Белый: молодые лица тают нагишом под воздействием образного луча, вновь превращаясь в раздвинутые ягодицы… снежный склон под северной рубахой… Блок IV. Красный: «Была не была» — рыжие волосы на ногах трутся о розовые обои, фантомные вихри мастурбации уносятся в снегу, пыли, дыму и засохших листьях, носится словесная пыль: «Я тебя отдрючу», «Нагнись», «Расслабь немного жопу», «Была не была», медленно стелющийся дым, палец в прямой кишке, старые фотографии поднимают неторопливый вихрь словесной пыли, мастурбирующие призрачные прямые кишки, море ног и половых волос изменяет спираль фантомов… «Да нагнись же ты», «Раздвинь», «Вдохни. Была не была», «Все» медленно открывает вход в прямую кишку… вихри света замедляются у статуй в заброшенном северном парке…

Это был дом из красного кирпича на утесе над рекой: желто-бурые обои, отстающие от штукатурки, куски штукатурки хрустят у меня под ногами, бурые пятна на потолке прихожей. Похоже, крыша и впрямь течет. Под лестницей я нахожу старую записную книжку-календарь, как видно, в основном заполненную подсчетами домашних расходов, там и сям практически неразборчивые упоминания о комнатах наверху, которые, как я понимаю, некогда сдавались. Тут мне приходит в голову, что наверху я еще не был. Я подхожу к лестнице и вспоминаю, что течет водопроводный кран. Быть может, надо проверить. Да, прокладка, которую я поставил, еще держится… (Он свой кран починил, а вы нет? Так или иначе, он старел.)… И вот вновь к лестнице, но тут мне приходит на ум, что сначала надо обследовать сад. В этот момент до меня доходит, что некая сила пытается помешать мне подняться наверх, и я решаю немедленно это сделать. Раздается стук в боковую дверь. Я спускаюсь по крутой деревянной лестнице и открываю. Там стоят три мальчика в старомодной одежде. Один из мальчиков выходит вперед и говорит:

— Пойдете со мной наверх, мистер? Другие двое стоят, обняв друг друга за плечи, хихикают и перешептываются.

— Я знаю все-все внизу, наверху, в подвале. Живу вон там. — Он жестом показал в сторону реки. — Скверный дом вы покупаете, мистер.

Я решил, что мальчишки помогут найти рабочих для отделки дома, и пригласил их войти. Они с хихиканьем поднялись за мной по деревянной лестнице в прихожую.

— Теперь мы идем наверх, мистер, — сказал мальчик, заговоривший первым. Другие двое остались в комнате, некогда служившей гостиной. Я начал подниматься по лестнице, мальчик позади. Казалось, дом стареет — как будто я шел сквозь фантомные годы и затасканные воспоминания…

(«Эти ступени… Они меня в могилу сведут…» — Старого сыщика ножом пронзает воспоминание: «Господи! Вспомнил! Комната 18 на верхнем этаже…») Мы уже стояли в пыльном коридоре, ведущем к трем комнатам, которые, очевидно, являлись частью большого чердака. Комнаты были разделены перегородками и перекрыты сверху. Над ними находились стропила и крыша дома.

— Вот комната 18.

На двери напротив лестничной площадки был грубо намалеван черной краской номер “18”. Дверь была заперта. Я вынес связку ключей, которую мне дал агент по продаже недвижимости. Мальчик взял ее у меня из рук и открыл дверь. Окно было заколочено досками, комната — сырая и затхлая. На штукатурке клочьями висели розовые обои. Там стояла медная кровать, ржавые пружины протыкали матрас; черный платяной шкаф с зеркалом, с умывальника у окна краны были сняты, наружу торчали проржавевшие трубы. Я стоял перед зеркалом, пытаясь представить себе жильца, который обитал здесь в давние времена. Мальчик подошел и встал рядом. Могло показаться, что от его прикосновения я вздрогнул, как будто отсутствующий жилец положил мне на плечо неторопливую холодную руку…

— Парень, который здесь жил, был такой. — Мальчик подбоченился одной рукой и, семеня ногами, подошел к умывальнику. Он проделал пантомиму тщательного причесывания. Отвернувшись от умывальника, он подошел к чулану. — Повесил себя здесь. — Он открыл дверь в чулан. Потолок до чулана не доходил. Подняв голову, я увидел стропила. Мальчик высунул язык и свесил голову набок. Подняв согнутую в локте руку, он хохотнул… (сдавленный смешок в темной комнате, помните?)

— А другие комнаты?

— Идемте, мистер. Я вам покажу. Знаю этот дом… изрядно гиблое место. Увидите.

Он повел меня за собой по коридору.

— Это комната 23. — “23” красной краской. На первый взгляд номер 23 почти ничем не отличался от номера 18… клочья обоев с красно-зелеными узорами, которые подействовали на меня отталкивающе, белая эмаль на остове кровати облупилась, обнажая ржавое железо. Стена над кроватью обуглилась, и за черные кроватные пружины зацепились остатки обгоревшего матраса…

— Человек, который здесь жить, много нить. — Мальчик показал жестом. — Принимать пилюля. — Он проглотил пригоршню фантомных пилюль. — Однажды ночью загореться матрас. Он просыпаться, все сгорело внизу вот досюда. — Мальчик провел рукой чуть ниже пояса. — Это, — он коснулся своих гениталий, — сгорело. Ноги такие. — Он жестом показал на почерневшие пружины.

— Он сразу умер?

Мальчик покачал головой.

— Три дня кричать. Крик, когда он сначала проснуться, — я слыхать его там, внизу. — Он жестом показал в сторону реки. Мы стояли перед третьей дверью… “16” сепией.

— А что случилось с шестнадцатым? Мальчик бесстрастно взглянул на меня.

— Не знаю, сейчас увидим.

Из комнаты до меня донеслись голоса и смех.

— Да ведь там кто-то есть.

— Мои друзья.

— Что они делают?

Мальчик пожал плечами.

— Кажется, развлекаются друг с другом.

Он открыл дверь. Комната 16, похоже, была в куда лучшем состоянии, чем две предыдущие: голубые обои со сценами морских сражений, на окне — выцветшие желтые занавески. Умывальник с краном забрызган свежей мочой. Я обернулся и посмотрел на кровать. Два мальчика целовались там нагишом на странный звериный манер, оскалив зубы. Казалось, они не подозревают о нашем присутствии. Перед третьей дверью один из мальчиков помочился. Я обернулся и посмотрел на сепиевую кровать. Нагой мальчик коснулся своих гениталий, оскалив зубы…

— Они ушли, мои друзья.

Развлекаются перед третьим мальчиком. Один мальчик уже взобрался на другого, стоящего на четвереньках. Мальчики превратились в собак и принялись скулить, эти звуки зашевелились у меня в глотке… (неторопливый холодный шепот, а слова некогда были моими…) Мальчик дернул меня за рубашку:

— Раздевайтесь, мистер, а то не успеем. Осталось мало времени.

Он повесил свою рубашку на зеркало шкафа. Сбросив башмаки, он спустил брюки и трусы.

— У-у-у-у, мистер. — Он жестом изобразил самолет, круто взмывающий вверх. Я следил за его движениями и стоял там нагишом, но кто был этот “я”? Худой мальчишка был похож на меня. Печальный юный образ выходит из фильма, источая свежую росу… мальчишка осязаем, я мог бы дотронуться — почти…

— Пойдете со мной дрочить в кино двадцатых годов?

скулеж, оскаленные зубы, разбрызганные капли… в комнате пузырьки оранжевого света… издалека я разглядел мальчишек… худой мальчишка был похож на меня… сперма на матрасе… мальчишеский ремень… я мог бы дотронуться…

— Вы почти добрались. Пойдете со мной в кино. У-у-у-у, мистер, пузырьки света!

голубые обои плещутся вокруг босых ног, на полу арахисовая скорлупа… издалека — мальчишеский ремень… худой мальчишка одевается и бежит вниз по лестнице… здесь очень холодно и всегда темнее… мальчишки бегут к утесу… один мальчишка оборачивается и машет рукой в сторону дома… мальчишка, которым я был, с поднятой рукой… он умел спускаться с утеса…

— Осторожно! Берегись!

без языка, без глотки гляжу на выступ, который сейчас рухнет… мальчишка падает… кустарник и трава брызжут на его лицо росой… подножие утеса, подвернув под себя ногу, — мальчишка, которым я был и больше никогда не буду, все дальше и дальше, пятнышко белизны, казалось, впитавшее остатки света гибнущей звезды, и вдруг я потерял его… очень далеко… там было холодно, ну, а теперь будет темнее… мальчишки удаляются, убегая все дальше… утес… мальчишка… пятнышко проворной белизны, похоже, показавшее всем прочим, как свет покинул гибнущую звезду… у подножия утеса я потерял его… мальчишка падает… кустарник и трава… роса издалека брызжет на мой фильм… свет покинул потемневшую звезду… высокий голубой утес… я потерял его давным-давно… там умиравшего… свет погас… мой фильм кончается…

«Мне нужно Центральное Отопление! Секс в одежде, на улице американский дождь! Если вы, юнцы на площадке для гольфа, испоганите еще одну монтанскую ленту, уделите внимание детскому сексу на походных постельных принадлежностях — их запах достигает Калифорнии сквозь идиотский закат у Входа Стояка, 23! Могли бы стать такими же, каким стал я, послушайте… старый педик без солнечных лучей… Я — Режиссер… Вы же давно меня знаете… мистер, оставьте денег на сигареты…»

Глава 13

Где Твое Место

В беду я попал, когда они решили, что я наделен администраторскими способностями… Начинается все так: один здоровенный белобрысый бурильщик из Далласа берет меня из резерва рабочей силы на место мальчика-слуги в свое сборное бунгало с кондиционированием воздуха… С виду-то он крепкий, но как только мы обнажаемся вплоть до стадиончика с разметкой для игры в шарики у него под брюхом, он и давай орать благим матом: «Проеби меня до самого дерьма!..» Я дрючу его, как подлюгу, причем от души… Тут из Нью-Йорка приезжает один приятель, бурильщик, и говорит: «Вот парнишка, о котором я тебе рассказывал»… а его приятель жует свою сигару, внимательно оглядывает меня с ног до головы и говорит: «Что ты там делаешь с этими обезьянами? Почему бы тебе не перебраться сюда, в правление, где твое место?» — И он бросает на меня долгий и скользкий взгляд — приятель работает в телеграфном агентстве “Трак”… «Мы новости не сообщаем, мы их пишем». И не успел я и глазом моргнуть, как они уже втиснули меня в серый фланелевый костюм и послали в одно вашингтонское заведение учиться тому, как пишутся сообщения о событиях, которые еще не произошли… Чует мое сердце, это майянское дельце с машиной “IBM”, и я не хочу, чтобы меня застали врасплох в сером фланелевом костюме, когда поднимется шухер… Вот я и действую заодно с Подсознательным Малым, который является техником-сержантом и имеет особую манеру общаться. А он долго там стоит и жует табак — наша слабость… Чем ты там занимаешься?.. Бей, твою мать, сюда… Знаешь, что они имеют в виду, если, к примеру, берутся за дело?.. Расстегнутая рубаха, мнимые чувственные образы, вызывающие в памяти скользкие термины старого джаза — пятьдесят на пятьдесят… Расцелуй всю их мишень… сборные пункты в Дэнни Дивере… ныне они уже контролируют сральник всего мира… попросту вводят печальноглазых юношей, а машина их обработает… после чего — небеса Минро… всем их яйцам конец… Эти офицеры тараторят, входя в гомик-бар, даже не знают, на какие кнопки нажимать… («Бегаешь с этими обезьянами? Почему бы тебе не перебраться через лужайку?») И он ставит мне долгий и скользкий приличный средний балл, серый фланелевый костюм, и я — Дэнни Дивер в бабском наряде, пишущий: «сообщения готовы, сэр». Спрятанные мертвецы тараторят: «Это майянское дельце»… толстая сигара и длинная белая ночная рубашка… Неплатежный ответ прост, как Доклады Правления, фальсифицируемые тысячу лет… Сформулируй оправдания, а машина их обработает… Просроченная закладная действует тысячу лет, пережевывая один и тот же довод… Я, Секуин, усовершенствовал это искусство во времена династии Тан… Другими словами, машина “IBM” контролирует мысль, ощущение и мнимые чувственные образы… подсознательная шалость… Эти офицеры даже не знают, на какие кнопки нажимать… Все, что вы вводите в машину на подсознательном уровне, машина обработает… Вот мы и вводим “демонтируй себя”, и полномочий хватает лишь на ответ: «Мистер Авторитетный в Ю-Йорке, Онолулу, Ариже, Име, Остоне… Могли бы стать такими же, каким стал я, послушайте…»

Мы собираем в кучу писателей всех времен и записываем радиопрограммы, кинофонограммы, песни с телевидения и музыкальных автоматов, все слова мира взбалтываются в бетономешалке и выливаются в сигнал сопротивления: «Вызываем партизан всех наций… Отрезать словесные линии… Сместить языковые понятия… Освободить входы и выходы… Отрезонировать “туристов”… Гибнет слово… Гибнет фото… Ворваться в Серую Комнату».

Вот меня и вызывает Окружной Инспектор и принимается донимать старой белой сентиментальщиной:

«Ну, чувак, что ты там делаешь с этими ниггерами и обезьянами? Почему бы тебе не образумиться и не начать поступать как белый человек?.. В конце концов, они всего лишь скоты… Да ты и сам это знаешь… Противно смотреть, как способный молодой человек забредает не на ту дорожку… Конечно, рано или поздно это случается с каждым из нас… Но ведь человек, который приступил к изобретению дерьмолы, двадцать пять лет назад сидел именно там, где сейчас сидишь ты, и я говорил ему то же самое… Ну что ж, он образумился, что намерен сделать и ты… Да, сэр, эта дерьмола в сочетании с обезьяньей диетой… Нам остается лишь нажать кнопку, и около сотни миллионов подонков смоет в канализацию с зеленой раковой мочой… Ведь это важно, верно?.. А любой, в ком течет кровь белого человека, хочет участвовать в чем-то важном… От своей крови не откажешься, чувак… Ты белый, белый, белый… А от “Трака” не уйдешь… Идти попросту некуда».

Ничего более гнусного мне отродясь выслушивать не приходилось… любая девица от этого о своих калориях позабудет… Короче, я ухожу, и поднимается шухер…

Глава 14

Уранский Уилли

Уранский Уилли, Тяжелометаллический Малый, известный также как Уилли Крыса… Он научил уму-разуму лохов.

«Это война на истребление… Клетку за клеткой отвоевывайте экраны разума Земли… души, прогнившие от оргазменного наркотика… Плоть, дрожащую от Печей… пленники Земли, выходите… Штурмуйте студию».

Его план предусматривал тотальное разоблачение… Везде и всюду научить уму-разуму лохов, продемонстрировать им шарлатанский механизм… Взять штурмом Студию Реальности и вновь захватить Вселенную… План менялся и уточнялся по мере того, как поступали донесения от электрических патрулей, обнюхивавших и сотрясавших улицы земли… Пленка Реальности ослабевала и прогибалась, как перемычка под давлением… жженый металлический запах межпланетной войны на чувствительных полуденных улицах, простреливаемых стеклянными залпами вражеской зенитной артиллерии.

«Гибнет фото… Гибнет слово… Задействовать партизан всех наций… Привести в боевую готовность Оргазменно-Лучевые Установки… Готенберг, Швеция… Координаты: 8 2 7 6… Захватить Студию… Захватить Управленческие Книги… Захватить Карликов Смерти… Вышки, открыть огонь».

Пилот К9 поймал на экране грошовой аркады изображение синдикатного убийцы и держал его в поле зрения… И вот он оказался уже у него за спиной, в нем, стал им…

Изображение распалось на части в фотовспышке тотального опознавания… на экране другое изображение… Держал в поле зрения… в голове запах горящего металла…

«Пилот К9, вы отрезаны… Назад… Назад… Назад, пока весь этот ебучий сральник не взлетел на воздух… Немедленно возвращайтесь на базу… Возвращайтесь на базу по музыкальному лучу… Держитесь подальше от зенитного огня времени… Все пилоты, возвращайтесь на базу по флейтам Пана».

Оценить убытки было невозможно… Книги правления уничтожены… Личный состав противника истреблен… Сигнал тотального сопротивления на короткой волне Земли.

«Вызываем партизан всей нации… Сместить языковые понятия… Отрезать словесные линии… Отрезонировать “туристов”… Освободить входы и выходы… Гибнет фото… Гибнет слово… Ворваться в Серую Комнату».

Белая улица… полуденная телеграфная лента… вспыхивает призывный луч… полностью пожираемый крабом… Карл ворвался в серую комнату… магнитофон искажал луч одобрения… экраны щита управления: полностью пожираемый крабом… гибнет слово… На Белой улице вспыхивает ночной прибор… с высокой точностью воспроизводит район… гибнет крабовое слово… ворваться в серую комнату…

Преодолев кордон пыли, Карл вошел в серую комнату, битком набитую погребальными урнами, магнитофон искажал, неторопливая словесная пыль покрывала его тело, падая в пространство между мирами…

Пограничный город… полуденная телеграфная лента… гибнет слово… стружки электрикалов[72]… ворваться в серую комнату… гибнет фото… спуститься в настоящее время и там расследовать цель… далекий город — это Красная Столовая гора… песком по железу проносится битва… пожертвовать партизанами и мятежниками всех наций… азартная битва… атаковать с произвольными интервалами… расследовать цель… пожертвовать партизанами всех наций… открыть огонь по жреческому воплю о роде человеческом… он никогда не путается с Железными Клешнями… исследовать далекий город…

Садовые жрецы вопят:

— Die Джунгли и Цветы подпрыгивают, они не могут — город?

— Предметные связи!

— Химические сады в ржаво-дерьмовых народах!

— Город может стать и плодотворным стартовым барьером.

— Tengo, мы останавливать конусы стартового барьера!

— Soy Время! Tengo[73] связи!

Послеполуденная телеграфная лента телеграфирует азартных врагов города… он — пустота, изрезанная, как песчаные запруды… улицы с пламенеющими вратами… предметные связи пусты… пожертвовать партизанами… пожертвовать Железными Клешнями… связи отрезаны в голубых глазах свистящего жреца…

Глава 15

Гонги Насилия

Война полов расколола планету на два вооруженных лагеря — прямо посередине один от другого отделяет пограничная линия… И я видел все: полковников-лесбиянок в зеленой облегающей униформе, юных адъютантов и директивы относительно Сексуального Противника, поступающие из размножающихся ведомств.

На пограничной линии расположен рынок детей и спермы, представители полов встречаются, чтобы обмениваться основным товаром, известным как “собственность”… еще не рожденная собственность демонстрируется с помощью проектора времени. Когда на экране аукциона мелькает чистое юное лицо, обезумевшие гомики всех наций орут: «Куколка! Куколка! Куколка!» и разрывают друг друга в клочья леопардовыми когтями и разбитыми бутылками… шумовые эффекты табачного аукциона… Песчаными бурями проносятся мятежи, усеивающие рынок отрубленными конечностями и подпрыгивающими головами.

Как правило, биологические родители владельцами “собственности” не являются. Они действуют согласно приказам отсутствующих хозяев, расставляя указанные знаки препинания в уже написанном сценарии жизни… Между откупщиками собственности и сценаристами снуют легионы курьеров, посредников, советчиков, агентов, брокеров — лица, безумные от целеустремленности, ошибки и неразбериха всеобщи… К примеру, покупатель обладает первоклассной “собственностью” и отвратным, второразрядным сценарием жизни…

— А ну-ка, поебись с моим жизненным сценарием, дешевая низкопробная сука!

Любители чужого добра и времени повсеместно меняют временную позицию “собственности”…

— И оставил меня там без “запасной куртки” и “грейхаунда” — путешествовать не в чем, а моя “собственность” в Панаме 1910 года… Без моей “собственности” я даже не ощущаю себя человеком… Как я могу ощущать, лишившись пальцев?

“Собственность” может быть заброшена в будущее и продана в любом столетии… жизнь собственности, заброшенной вперед, мягко говоря, тяжела: в любое время дня и ночи вваливаются ядовитые вирусные агенты: «Мы всего лишь зашли навестить друзей, популяцию патрулей»… Чужаки из захолустья, размахивающие оплаченными заявками, агенты, разыскивающие пропажу, сборщики налогов, любители чужого добра: “Другая половина” собственности «принадлежит нам».

— Даже не знаю… Я здесь просто работаю… Техник-сержант.

— Вы не видели Незапирающийся Город?

Красные столовые горы, изрезанные ветрами времени… переплетение мостов, лестниц, подвесных лесов, канатных дорог, эскалаторов и чертовых колес, утопающее в синих глубинах… Случайные обитатели этого лишенного фантомной охраны места живут в железных кабинках. Непрерывное движение по рельсам, щелкают, открываясь и закрываясь, ворота… жужжание, голубые искры и непрерывные аварии… (Целые площади и ярусы города погружаются в бездонную пустоту…) Поворотные балки конструкций и синие блики на спокойных, сосредоточенных лицах юных рабочих… Масса народу опускается в город в самодельных планерах и ракетах… С выцветших фиолетовых фотографий снижаются воздушные шары… По суше до города можно добраться по системе прорубленных в камне тропинок, висячих мостов и лестниц, хитроумно заминированных, карты неточны, проводники исчезают… (Мимо, сверкая бляхой, с криком проносится падающий бюрократ в синих очках: «Soy de la policia, senores… Tengo connectiones.»[74]) Гамаки, качели, балконы над пустотой… химические сады в ржавых корытах… С высоких джунглей на город опускаются цветы, семена и легкий туман… Песчаными бурями проносятся битвы, на железных улицах остаются изувеченные тела, головы, подпрыгивая, уносятся в пустоту, руки сжимают банкноты, оставшиеся после азартных битв… Жрецы вопят, призывая к человеческим жертвоприношениям, собирают партизан, чтобы приступить к неописуемым ритуалам, и в конце концов их уничтожает противодавление… Бдительные всех направлений вешают каждого, кого в состоянии одолеть… Рабочие набрасываются на прохожего с паяльными лампами и отбойными молотками… Они высовывают руки из люков и железными клешнями затаскивают прохожих вниз… Мятежники всех наций штурмуют город в шквале огнеметов и коктейлей Молотова… Часовые, расставленные повсюду на вышках, с произвольными интервалами открывают огонь по толпе… Полиция никогда не путается с настоящим временем, расследование, весьма удаленное от города, ведется только до или после события — полицейские врываются в первое попавшееся кафе и поливают посетителей пулеметным огнем… Город вибрирует от неугомонной целеустремленности, безумцы убивают сквозь стеклянные стены… Малейшее колебание — и появляются стаи мошенников, проводников, шлюх, попрошаек, сценаристов, посредников, курсирующих в поисках добычи и лязгающих зубами, как пробудившиеся акулы…

(Мимо со зловещим железным скрежетом проносится поезд подземки.)

Рынок охраняют Монгольские Лучники — прямо на срединной линии между сексуальными давлениями, — испускающие волну ненависти, которая во вспышке света дезинтегрирует нарушителей… Расставленные повсюду на стенах и вышках, в зависающих автожирах, эти страшные лучники снижают воздействующее на них давление, лишь уничтожая нарушителя… Взгляды экранированных глаз, трепеща, пробегают по городу, точно вынюхивающие нарушения электрические псы…

Напоминаю Правлению о неприятном случае с Черным Полем, который покупал детей с семенем многоножки… Когда обман раскрылся, весь выводок многоножек уже оказался на городских улицах и все обыватели вооружились огнеметами… Так вот, на примере дела Черного Поля видно, что происходит, когда полностью отсутствует чувство гражданской ответственности…

По причине Синтетики это являлось переходным периодом, и все разводили в своих биде ту или иную отвратительную жизненную форму для битвы с Сексуальным Противником… В результате получались не во всех отношениях разумные люди, но Синтетика постоянно сходила с конвейера, и мы получали кое-какие чертовски интересные образцы в виде тяжелометаллических голубых уродцев с практически нулевым обменом веществ, которые срут раз в столетие, после чего возникают шлаковая куча и проблема удаления отходов в худшей своей разновидности, дельта сточных вод до разрисованных небес под оранжевыми газовыми вспышками, острова мусора, где зеленые мальчики-девочки ухаживают за человеческими головами в химических садах, терминальные города под металлическими словесными осадками, подобными холодному расплавленному припою на стенах и улицах, брызжущие слюной калеки с фосфоресцирующими металлическими протезами… Вот мы и решили, что тяжелометаллические голубые мальчики — не во всех отношениях приемлемый проект.

Я видел все… Даже объединение млекопитающих и растений, которые кормятся дерьмом друг друга в предопределенном симбиозе и достигли той стадии, когда одна группа срет только чистым углекислым газом, вдыхаемым другой, которая срет кислородом… Это единственный способ выжить… Сами понимаете, у них была высокоразвитая культура с жизненными формами от насекомых до растений, вьющихся стеблей, жгучих половых волос… В конце концов этот вопрос было поручено решить отделу “Такого-Не-Бывает”.

«Коли на то пошло, ретроактивная амнезия встречается и вне любого экрана разума в округе… Долго вы еще намерены выступать с этим старым затасканным номером? На улице выводок многоножки, странные существа, дремлющие в раковой опухоли, иерархические объединения, питающиеся дерьмом… Ну вот что, ради всех ваших придурковатых богов, хватит шляться с этим балаганом по свету, пора его закрывать».

Расставленные повсюду на уличных углах невменяемые идиоты выражают щебетаньем сверхзвуковое одобрение, произнося лозунги, хихикая, танцуя, мастурбируя в окнах, издавая звуки пулеметной стрельбы и полицейских свистков: «А ты, Мертвая Рука, вытягивающая Людей-Растений, выбирайся из этой навозной кучи… Мимо инспектора ты на своих старых мочковатых корнях не прошмыгнешь».

А невменяемые идиоты, расставленные повсюду, выкрикивают хором: «Химические сады в ржаво-дерьмовых народах!»

— Все из времени — в пространство! Навсегда выходите из слова-времени “the” — “это”. Навсегда выходите из слова-тела “thee” — “тебя”. Бояться нечего. В пространстве нет ничего. Нет слова “бояться”. Нет слова “в пространстве”[75].

А невменяемые идиоты орут: «Выходите из своего дурацкого тела, безымянные задницы!!»

А были и такие, кто думал, будто Эй Джей из-за идиотского поведения этой собственности потерял чувство собственного достоинства, но Он сказал:

— Такими я их и хочу видеть. Никаких побочных продуктов. Какая польза может быть от размышлений? Взгляните хотя бы туда — (еще один тяжелометадлический мальчик провалился сквозь земную кору, и мы сделали несколько хороших снимков…) — одна из задумок Шефера. Я же предупреждал.

Его невменяемые идиоты щебетали, хихикали и спускали на него с маленьких качелей и, хватая зубами кусочки пищи с его тарелки, восклицали: «Голубые в непотребном состоянии! Обнаруживается типичный признак!»

— Все из времени — в пространство!

— Привет, я — некий Джонни, голый астронавт.

— Не беспокойтесь, граждане Аннексии… Явитесь в Ближайший Профилактический Пункт на Хлорофилловую Обработку… Мы превращается в Растительное Государство… Чрезвычайная мера против Тяжелометаллической Опасности… Отправляйтесь к “Ближнему” своему… Вас встретит хладнокровный, компетентный человек, который развеет в фотосинтезе все ваши страхи… Призываю всех граждан Аннексии… Явиться на Обработку в “Зеленую Эмблему”.

— Граждане Гравитации, мы окончательно превращаемся в Тяжелый Металл. Нашему Тяжелометаллическому Государству грозит Углеродная Чума Людей-Растений… Явитесь в ближайший Металлизационный Пункт. Металлизироваться — одно удовольствие, — вещает некий популярный телерадиодеятель, который ныне навек запечатлен в хохмах из металла. — Не верьте клеветническим слухам, будто бы наши металлические побочные продукты превратят планету в шлаковую кучу. Да хоть бы и так — разве это хуже навозной кучи? Тяжелый Металл — вот наша программа, и мы готовы ее выполнить…

Холодная тяжелая жидкость отстоялась в его позвоночном столбе, 70 тонн на квадратный дюйм… прохладные глыбы СОС… (Сплошной Обезмолвивающей Синевы)… под воздействием тяжелого времени… Можно ли что-то сделать с Металлическими Людьми Урана?.. Тяжел его ответ в однообразном ассортименте катастроф: «Никому не под силу побороть привычку к СОС… 70 тонн на квадратный дюйм… поймите, кора с самого начала… Искореженный Металлической Оз землетрясений — вот многотонный фокус этого джанка… неожиданная юная энергия… я встал и принялся отплясывать… знаю, в конце концов успокоят… Это все, что мне нужно… Я встал и принялся отплясывать катастрофы…»

Гонги насилия, да еще какого… Покажу вам кое-что… обезумевшая машина… «Сместить отрезать спутать словесные линии… Гибнет слово… Гибнет фото…»

— Я сказал, с начальника полиции заживо содрали шкуру в Багдаде, а не в Вашингтоне, округ Колумбия.

— Швейцария замораживает все иностранные вклады.

— Иностранные вклады?

— Что?.. Британский премьер-министр убит во время правого переворота?

— Кретин безмозглый, ты же ликвидировал Комиссара.

— Терминальный электрический голос кокса… Вся камышовая дверь за пределами возбужденных… Пока, Сталин… Век экипажей, пока…

По дороге с воплями несутся зрители… Электронный мозг содрогается в голубом, розовом и хлорофилловом оргазмах, выплевывая деньги, напечатанные на рулонах туалетной бумаги, презервативы, наполненные мороженым, котексные гамбургеры… Полицейские досье всех стран разлетаются в струях костяной муки, в воздухе со свистом носятся садовый инвентарь и вертела, протыкающие зрителей… помятые матерчатые тела на вымерших азотистых улицах старой съемочной площадки… На Ю-Йорк, Онолулу, Ариж, Им, Остон мягко опускаются серые светящиеся хлопья… звенящие звуки страха с сиренных вышек… Пан, Бог Паники, на безлюдных улицах извлекает из флейты унылые ноты, а обезумевшая машина времени поднимает ураган годов и столетий… ветер в пыльных кабинетах и архивах… Управленческие Книги разбросаны по мусорным кучам земли… книги-символы всесильного правления, которое от рождения до смерти контролировало мысль, чувство и движение планеты железными клешнями наслаждения и боли… Вся структура реальности взлетела на воздух в неслышных взрывах… бумажная луна, кисейные деревья и громадные просветы в черно-серебристом небе, когда рухнул мировой покров…

Биологический фильм взлетел на воздух… град динозавров… «Это иногда бывает… всего лишь старый циркач»… Над игрой властвует смерть, столь многие актеры, здания и звезды выложили площадку для гольфа гладкими клочками финансов, летние дни, босые ноги, ждущие в комнате дождевого запаха болезни, Швейцария, Панама, пулеметы в Багдаде, возникающие на пишущей машинке, клочки финансов на вечернем ветру, липовые акции, Буэнос-Айрес, мистер Мартин улыбается, в последней человеческой мансарде обитают былые имена, ждущие старую мелодию.

В кинотеатре двадцатых годов в Восточном Сент-Луисе я встретил Джонни Тягу… Его лицо покрывали пласты заживших и полузаживших боевых шрамов… Стоя там, под светящимися кинохлопьями, он сказал:

— Хочу подыскать себе комнату в хорошем районе…

Капитан Кларк приветствует вас на борту этого напоенного истомой рая призрачных небес и светлячковых вечеров, музыка на площадке для гольфа эхом отдается в высоких прохладных углах столовой, легкий ветерок шевелит пламя свечей на столе. Был апрельский день. Вскоре какой-то продавец газет сказал ему, что кончилась война, — печаль в его глазах, солнечный свет, пробивающийся сквозь деревья на пеструю траву, на том краю площадки для гольфа — озеро, подобное клочкам серебристой бумаги на ветру, выцветшие улицы, далекое поднебесье…

По длинному виадуку Ли добирался на автобусе до острова Ландз-Вадт. Автобус был длиной шестьдесят футов, с хитроумно расположенными на разных уровнях сиденьями и качелями. Автобус долго стоял неподвижно. Таможенные чиновники передвигались по автобусу, останавливаясь, чтобы отключиться и прожевать бескостными деснами фрукты.

Ли схватил костыль спастика[76] и ринулся в пункт паспортного контроля с криком: «Я превращаюсь в многоножку! — Быстрее ставьте штамп. — Непотребное состояние. Обнаруживаются типичные признаки».

Таможенный чиновник взял паспорт Ли и взглянул на него глубоко запавшими глазами, раскачиваясь взад-вперед и слегка сгибая ноги в коленях. Он прижал паспорт к перегородке, всем телом навалился на печать и отключился, Ли осторожно отклонил его назад и спустился в запыленный склад. Призрачные серые фигуры стояли там и сям, выплевывая непрожеванные фрукты и разговаривая на примитивном английском с пробелами и косвенными временными перепадами, слова повисали в воздухе, как дыхание зимой. Ли заметил, что все покрыто мягким серым металлом, подобным холодному расплавленному припою, медленным словесным осадкам. Он прошел через пустырь и снял номер в гостинице из красного кирпича. Когда он умывался, раздался приглушенный стук и, бормоча неведомые имена, вошел мальчик. У мальчика было гладкое желтое лицо с карими глазами, ловящими точки света в темном гостиничном номере…

— Пойми, это опасно. Я, значит, должен раздобыть рецепт. Я знаю одного коновала, может выписать…

бормочущее лицо с карими глазами, которые стояли в гостиничном номере, разговаривая на примитивном английском с пробелами…

— И пойми, это опасно — лживое слово повисло в воздухе — значит, коновал может выписать…

— Подожди здесь, — сказал мальчик. — Тебя он просечет на раз. Этот старый коновал, иногда у него отказывают двигательные центры, и он не может пошевелиться, но если застать его в нужной точке пересечения, он повинуется автоматически. К тому же он не знает, кто говорит, да и кто знает?

Ли подождал в заброшенной закусочной — столы и стулья, покрытые серой массой, — и вышел на пустынные улицы под равномерный мягкий град металлических словесных осадков.

— В конце концов он выписал. Пришлось связать и отъебать его старуху, массаж эта гнусная старая пизда переносит…

Аптекарь отшатнулся с гневным криком:

— Нет, нет!

— Мы такими делами не занимаемся.

— Вы что, доктор?

— Сделай себе одолжение, убирайся вон.

— Мы с этим дела не имеем, — сказала она, беззастенчиво разглядывая ширинку мальчика. В конце концов отоварили его в “Уолгринзе”. — С этой наркотой надо бы поосторожнее. Небольшой перебор, и можешь вызывать “скорую помощь”…

Ли смотрел, как наркотик клубами голубого дыма окутывает тело Джонни. Комната была пустая, с выложенными белой кафельной плиткой полом и стенами. В центре комнаты, под неоновыми руническими письменами, находился замысловатый пластмассовый каркас сферической формы, прикрепленный к полу пластмассовыми манжетами. Джонни энергично разделся, ритмично прохаживаясь по комнате, бросая один предмет одежды туда, другой сюда, и замер с бутылкой кока-колы в руке… «Не оставайся там один», — промямлил он вполголоса, слегка постукивая по световым выключателям ногами. Они сели на каркас, который подладился к их голым ягодицам, касаясь прямых кишок. Джонни дал Ли банку мази. «Вот, воспользуйся». — Джонни небрежно оперся о каркас, а Ли приспособился, вытянув колено туда, локоть сюда, и в каком бы месте каркаса ни толкал он члены Джонни, они сцеплялись, как резина… Ли открыл банку, которая была наполнена субстанцией, напоминавшей лягушачьи яйца, — маленькие черные пятнышки, вкрапленные в зеленоватое желе. Ли размазал это желе по телу Джонни, висящему в кристаллической паутине… Мальчишеская плоть растворилась в мази, теряя очертания, улетучиваясь в голубом свете… Ли оседлал тело мальчика, одна дрожащая белая вспышка, тела засветились внутри, пульсируя все синее и синее, ослепительная лилово-синяя обратная вспышка, два юных тела, сцепившихся, как псы, в полуоткрытых ртах сверкают острые белые зубы… мальчишеские карие глаза и золотистые волосы… мальчик одевался перед шкафчиком из нержавеющей стали… Аптекарь отшатнулся.

— Не оставайся там один, — промямлил он.

— Нет, нет.

— Вы что, доктор мази?

— Вот, воспользуйся.

Видишь, локоть сюда к туда, и в каком бы месте ни летал каркас, они там сцеплялись — значит, в конце концов отоварили банку, которая была наполнена наркотой с маленькими черными пятнышками. Ли смотрел, как наркотик гнилой протоплазмы сжимает его трубки. Плоть растворилась в теле Джонни, подвешенные струи голубого желе, то бишь плоти, растворялись в мази, она пульсировала синим в белом мерцании. Ли смотрел на все из холодного голубого центра. В его мозгу трепещущая сфера формировала синеву в кристаллической паутине. Джонни сбросил своего голубого мальчика, комнату, шкафчик из нержавеющей стали… отбрасывая блики на световые каркасы, которые наладили дела… прямых кишок, Джонни, вытянувшись, небрежно оперся о его тело. Толкнул он члены Джонни, кататонический массаж размазал пульсирующий синий свет, внутри него — кристаллическая паутина. Мальчики пускали клубы голубого дыма, два тела уничтожали паутину, одна дрожащая белая кафельная плитка, стены в полярном далеке, мерцают голубые ореолы… пульсирующая голубая сфера над замурованными в известняке скелетами.

Глава 16

Мертвые Пальцы Говорят

Мальчишку с севера занесло на Скалу холодным весенним ветром, через внутренние дворы и спальни, выходящие на балконы, соединенные между собой лестницами, подвесными лесами, железными мостиками… металлический ветер сквозь мальчишку откуда-то с севера, с голубыми опиумными ломками в костях и тяжелыми неорганическими сродствами в холодных голубых глазах — облачные шахты, заводы и нефтяные буровые вышки, выпускающие железные клешни монополии… Хозяин едва не отдал приказ убрать мальчишку из резервации… Потом на его шахматной доске агентов появился ход, и приказ убрать мальчишку был отменен…

— Да, мистер Брэдли мистер Мартин, шахматный ход… и-Саббах поставил Брэдли в дверях.

Перенесем мальчишку с севера в танжерское настоящее время… Он шел по серой мгле, немой как рыба, сквозь лужи теней и провалы дверей… Вот появляется Проводник из Порнофильмов… Рассеянный свет в темных окнах на серой мгле, старые гангстерские фильмы и киножурналы, сливающиеся в рекламу «Курите сигареты “Домино”»… мертвый неон в лучах полуденного солнца… Проводник не видел меня… опутывая рассеянным светом все ваши улицы, а на берегу реки, в ломках в предрассветной дымке, сел на паром из Алжира в Нью-Орлеан… серый порошок в ложках, трясущиеся на ломках руки… над серой подземкой, по Кук-стрит… скользя меж светом и тенью… Гибнет слово… гибнет фото… ворваться в Серую Комнату… агент Хасана-и-Саббаха[77] на газетной бумаге…

БЫЛ НЕВЕСОМ… “NEW YORK GERALD TRIBUNE”, ПАРИЖ, 17 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА… «Руки и ноги человека, пробирающегося сквозь толпу, ничего не весят… серая пыль от метлы в старой лачуге… Мистер Брэдли мистер Я Сам сидел в кресле, как и я, подземки и подвалы, сиживал прежде… но висел в пыли и ветре боли… Мой почерк с наклоном в сторону мальчишеских серых фланелевых брюк не изменился, хотя следы пара, расплывающиеся в руках, уже ничего не весят… Гагарин сказал, что был ясно виден след серых джанковых вчерашних дней, оставляемый Землей, а пролетая над Америкой, он легко разглядел берега континентов… острова и большие реки».

Капитан Кларк приветствует вас на борту…

С радостью приглашаю тебя на борт, читатель, но помни: у этой подземки только один капитан… Не высовывай член свой в окно поезда, не мани никого похотливо геморроем своим и не спускай в сортир потрепанное бенни свое (На устаревшем жаргоне Таймс-сквер “бенни” — это пальто)… Запрещается использовать сигнальную веревку для необоснованных казней и сжигать ниггеров в уборной, прежде чем пассажиры закончат свой туалет…

Не оскорбляй директора конторы… Он может забрать ключи от сральника… Всегда его запирай, чтобы ни один чужак не слямзил кусок дерьма и не заразил всех ребят в конторе какой-нибудь гнусной хворью… А мистер Анкер из бухгалтерии — руки у него в шрамах, как у джанки, от бесчисленных анализов Вассермана — поливает все пластмассой, прежде чем ступить на этот мучительный путь… Основываясь на Пятой поправке, я не стану отвечать на вопрос сенатора от Висконсина: «Являетесь ли вы или были когда-либо представителем мужского пола?..» Им не заставить Елду выть на мальчишек… Знаете, как я обхожусь с такими певцами?.. Только их послушайте… Кто поумней, тот поймет с полуслова… Я хочу сказать, с политикой в наши дни надо обходиться осторожно… Некое дряхлое ведомство начинает питать к вам плотское влечение — так пните его прямо в координатора… «Приходи ко мне вечерком в квартирку под школьной уборной… Покажу тебе кое-что интересное», — сказал сторож, распуская зеленые от коки слюни…

Вдали глухой рокот города, смертоносное дыхание раковой библиотекарши, слабое и прерывистое на теплом весеннем ветру…

— Трещина — это деградация чашки… Убери ее, — раздраженно сказал он… Весь мир заполонили черные скалы и бурые лагуны… Там стоит заброшенный передатчик… Кристаллические трубки выстукивают сигнал к отходу с людского холма, а в разрушенных городах нашей необъятной отчизны ползают гигантские многоножки… первой приползла Термодинамика…

— Нас застали врасплох, — признается генерал Паттерсон. — Проебали нас до самого дерьма.

Самый безопасный способ избежать смертельной опасности — приплыть сюда и остаться на ночь со Сциллой… Гарантирую удовольствие, чувак… сласти и сигареты…

Очнулся в турецких банях под йоханнесбургским бидонвилем80…

— Где я, ублюдки черномазые?

— Да ты, джанковая белая шваль, будешь срущего ниггера оформлять за глазную ванночку опийной настойки!

мертвая птица… перепел в туфле… деньги в банке… Порт прошлого и лепесток, увенчанный неподвижными листьями, она стояла там, за рекой, в тени деревьев…

В коктейль-баре расплескались мозга… Толстый самец обобрал хай-лайного[78] букмекера с помощью своего сорокапятника с обсидиановой рукояткой… губительная, беспощадная голубизна Мексики… сердце под солнечными лучами… вдоль дороги на Монтеррей висят на телеграфных столбах бездыханные трупы…

Смерть переводит онемевшего, как мрамор, мальчишку по Большому Каналу в безбрежную лагуну сувенирных открыток и бронзовых детских башмачков…

— Только постройте надо мной уборную, ребята, — говорит своим соседям по комнате угонщик скота, и шериф с пониманием угрюмо кивает, на ветрах Стояка кипит друидская кровь…

Опустившийся, затянутый в корсет тенор поет Дэнни Дивера в бабском наряде:

«Билли Бадда повесить… все на корму — разглядывать экспонат».

Громко пёрнув, Билли Бадд испускает дух, и парус сверху донизу рвется… а старшины в смущении отшатываются… “Билли” — трансвестит-лесбиянка.

— С этим хлопот не оберешься, — ворчит главный старшина корабельной полиции… матросы в гневе орут на плутоватый профиль в лучах восходящего солнца…

— Она умерла?

— Да какая разница!

— Мы что, будем все это терпеть?.. Офицеры намерены с ними разделаться, — говорит молодой Хасан, корабельный ростовщик…

— Господа, — говорит капитан Верр, — я не нахожу слов для осуждения этого чудовищного и бесчестного акта, посредством которого мать мальчишки овладевает его телом и пропитывает своей омерзительной старой субстанцией благопристойное судно, да еще и растопыривает свои голые сиськи и распускает отвратнейшие цвета спектроскопа.

Угрюмая матрона бинтует пизду из Сверкающего Нефрита…

— Видишь ли, дорогуша, шок при переломе шеи влечет за собой ужасные последствия… Ты, конечно, умираешь, или, по крайней мере, теряешь сознание, или, по крайней мере, испытываешь потрясение-но-э-э-ну-да-видишь-ли… Это медицинский факт… Все твое женское нутро может хлынуть из пизды наружу — вот так и последнего доктора оно превратило в камень, и результаты мы продали в Парагвай, выдав их за статую Боливара.

— Я пришел к убеждению, что смерть не производит удаления матки, — рявкнул старый женоподобный коновал, вгрызаясь своими серыми зубами в непропеченную сдобную лепешку… Сквозь потолок фешенебельной квартиры-конюшни лорда Ривингтона камнем падает повешенный… Ривингтон звонит министру внутренних дел:

— Я бы хотел заявить о течи…

— Все дает течь… Этого не остановишь… Спасайся, кто может, — огрызается министр внутренних дел и, переодевшись чудаковатой лесбиянкой-аболиционисткой, бежит из страны…

— Мы слыхали, что все было как раз наоборот, док, — сказал широкоплечий подставной репортер со скверными зубами…

Доктор густо покраснел:

— Желаю заявить, что я уже тридцать лет работаю врачом в Данкмурской тюрьме и всегда держусь от греха подальше… Я дорожу своей репутацией и никогда не остаюсь наедине с повешенным… Постоянно настаиваю на присутствии моей ассистентки-бабуина, свидетеля и верного друга в любой ситуации.

Мистер Гилли в поисках своей пятнистой коровы бродит по сосновому бору, где броненосцы, лишенные коры головного мозга, резвятся под дулами двадцать второго калибра, черным стетсоном и взглядом бледно-голубых глаз.

— О Господи, вы не видали мою пятнистую корову?.. Сдается, я отнимаю у вас драгоценное время… Должно быть, вы, как говорится, кое — чем заняты… Что бы это ни было, у вас неплохой урожай… Быть может, я задаю слишком много вопросов… слишком много болтаю… А веревки у вас не найдется?.. Пеньковой веревки? Не знаю, как я буду держать без веревки эту старую пятнистую корову, если она все-таки мне попадется…

фантомные всадники… перечные забегаловки… салуны и скоростная стрельба с бедра… повешения с лошадиной спины под язвительные реплики развеселых бабенок… карманная фляжка с черным дымом в китайской прачечной… «Нет квитансия, нет стирка… Плиходи пятниса…»

Пешком по сосновому бору на летнем рассвете, песчаные блохи испещряют пах мальчишки красными пятнышками… запах мальчишеских яиц и железная прохлада во рту…

— Так вот, мальчики, я хочу, чтобы вы надевали трусы, — сказал шериф. — Вас могут увидеть добропорядочные женщины с подзорными трубами…

ящик гостиничного комода испускает запах высохшей спермы в шелковом платочке… сладкое юное дыхание сквозь зубы, живот крепкий, словно мрамор, пускает струи мягких белых шариков… Забавно, как человек возвращается к тому, что оставил в ящике захолустной гостиницы 1929 года…

Мелодии двадцатых годов доносятся до раздевалки, где двое мальчишек, впервые обкурившись травой, дрочат под "Мои голубые небеса"…

На чердаке большого магазина, на рулонах ткани, мы поставили пистон…

— Смотри у меня… не проболтайся… Не вздумай настучать на ребят.

Подвал залит светом… Через две недели должны вылупиться головастики… Интересно, что стало с Оттовым мальчишкой, который играл на скрипке? Строгий мальчишка с повязкой на глазу и попугаем на плече говорит: «Мертвые лишнего не болтают, так или нет?..» — Он тычет в череп своей абордажной саблей, и оттуда поспешно удирает краб… Мальчишка нагибается и поднимает свиток, испещренный тайными знаками… «Карта!.. Карта!..»

Карта превращается у него в руках в заляпанную дерьмом туалетную бумагу, и ветер уносит ее через пустырь в Восточный Сент-Луис.

Мальчишка срывает повязку… Попугай улетает в джунгли… Абордажная сабля превращается в мачете… Он изучает карту и бьет песчаных блох…

Джанк шкодливо преследует нас по пятам, а датированные задним числом чеки возвращают со всех сторон на майянском корте для игры в мяч…

— Суд идет… Вы обвиняетесь в назойливом приставании с помощью цепкого геморроя… Что вы можете сказать в свою защиту?

— Всего лишь успокаивал его, судья… чувствительный и кровоточащий… А вы бы?

— Я хочу, чтобы вы понюхали этот табурет, — сказал параноидный экс-коммунист маниакальному агенту ФБР. — Воняет водкой, можете сослаться на меня — я был обработан наемными громилами, страдающими запором от гольд-вассер из Москвы.

Человек в зеленом костюме… староанглийского покроя с двумя боковыми шлицами и наружными карманами для мелочи… будет обманывать престарелую хозяйку цветочной лавки… «старая горемыка так и льнет ко мне…»

праздник расколотых розовых леденцов… «Ах, эти "Золотые туфельки"»… Он приподнимается и всматривается в лампу “кобра”…

— Я — египтянин, — сказал он с глуповатым видом. А я ответил:

— Слушай, Брэдфорд, не будь занудой…

В известняковой пещере я встретил человека с головой Медузы в шляпной коробке и сказал таможенному инспектору: «Будьте осторожны», — окаменел навеки, с рукой в дюйме от двойного дна…

Быть может, благосклонный читатель все-таки встанет со своих известняков и возьмет трубку?.. Причина смерти: не представляет никакого интереса.

Его заковбоили в парилке… Кто эта Вишневая Задница — Джио Задира или Мамаша Джиллиг, Старая Тетушка с Вестминстер-плейс? Лишь мертвые пальцы говорят по брайлю…

Ватки вторяков хранят в себе останки дозы…

Однако все — лишь дорожные сны после пассажира с изжеванным большим пальцем, а он сказал: «Ну что, решено?.. Подвезете меня, братва?..» (О смерти услыхал позднее, в одном копенгагенском баре… Рассказал историю про речного рака и приправил ее еврейским анекдотом — в страхе прячась от слов моих, а мы все теперь знаем их.) Короче, это подступило к горлу и того и гляди могло вырваться, когда мы сидели под безделушками — звездными безделушками, сами понимаете, если я что-то и говорил, я всегда говорил по-разному. Кто?.. Париж?

«Мистер Брэдли мистер Мартин, Джонни Опиумная Тяга, Ив Мартэн».

Мартеном он зовет себя всего однажды, в лондонском Христианском союзе на Тоттнем-корт (никогда там не бывал)… однажды на Дин-стрит в Сохо… Нет, это была не Дин-стрит, то был кто-то другой, похожий на Брэдли… Это было на некой улице ушедших времен, в бессловесных закоулках Мехико… (пол-апельсина с красным перцем в солнечных лучах)… а силы меня оставили, и я прислонился к стене — с шотландского клетчатого пиджака так и не стерлось белое пятно… я приволок ту стену в эквадорский городок, названия не помню, помню городки вокруг — все, кроме того, где на берегу скользило время… в крови песчаные ветры… полчашки воды, и Мартэн взглянул на проводника, а может, это был другой, австралиец, канадец, южноафриканец, который зачастую появляется, когда выдают воду, и неизменно бывает там, когда выдает вода… и отдал ему половину своего запаса воды — пальцами картежника, мог бы при желании воду подменить… Однажды на улице — кажется, это была Кейвсбери-клоуз, — кто-то по-английски назвал его Дядюшкой Чарлзом, а он сделал вид, что не узнал, и человек удалился, подволакивая ногу…

а я вновь занялся своими джанковыми делами — ждал, когда откроется аптека, у меня в кармане желтый наркотический рецепт, площадь Кузнечика, все эти воспоминания, воспоминания о его прошлом, противны мне, когда нахлынут, а приняв дозу, я неожиданно сказал:

— Я совсем иссяк, способен лишь доковылять до дома, дорогуша, доллар терпит крах…

он отстал от века и вышел из игры… починил свой кран, а вы нет?.. Так или иначе, он старел… жажда Марса… в крови песчаные ветры… полчашки воды…

— Число играющих не ограничено?

Я молча согласился конкурировать в пассивном положении — я умираю, умираешь ты, как уж обернется дело, в страхе прячась от слов моих, а мы все теперь знаем их — и увидел, как после бала доктор подобрал освежеванного журналиста и отослал кожу домой, чтобы мать похоронила ее по-христиански. В результате тщательного вскрытия освежеванного обнаружилось, что он лишен заднего прохода и удалял отходы через гибкую металлическую трубку, которая торчала из его пупка, могла просовываться в ширинку, рукав, брючину или дырку в одежде и, когда выдавался подходящий момент, оставляла бесцветное дерьмо в коридорах всемирной комнаты, усыпанной грязными деньгами. Тусовался в тупиках джанковских денег, и возвращался с кастрированной дозой спитого мака для любовничка, и любил затхлую гостиницу Гейнсовой фиброзной плоти и парафиновые нежности, что подобают дому, — он его купил и называл своим… но человечек был не в состоянии платить по счету…

— Ты что, с ума сошел, разве можно разгуливать в одиночку?

Мелководье пришло с отливом… больные акулы питались нечистотами — единственная пища в этой деревеньке… болотистая дельта до оранжевых небес, которые не меняются никогда…

Он столь лицемерен, что я никогда не знаю наверняка, требует он плату за гостиницу или нет…

— Доктор, они убежали за околицу.

«Finis nous attendons une bonne chance»[79].

(Последние слова в дневнике Ива Мартэна, который, как и три его спутника, вероятно, умер от жажды в египетской пустыне. Имена погибших не установлены, поскольку одного участника экспедиции так и не нашли, ни живым, ни мертвым, и личность пропавшего без вести под вопросом. Обнаруженные тела уже разложились, и опознание проводилось по документам, одежде и наручным часам. Однако в группе, похоже, было принято обмениваться одеждой и документами и даже делать записи в дневниках друг друга — неслыханная для современной экспедиции близость).

«Нет, в Ливан мы твою сомнительную хворь не впустим. Она может поставить под угрозу высочайшие кедры и зачеркнуть благочестивые деяния Анны Франк». Остальными участниками экспедиции были мистер Шеннон, мистер Армстронг, месье Пилло и Ахмед Акид, проводник.

Узрел слова убийства в голове проводника, прозрачной, а я не мог пошевелиться, видя лишь дорожные сны, парализованный, как не могла пошевелиться моя парализованная мать, замечтайте меня, выговорите, сдрочите меня с ее ложа далеких пальцев, рыжеволосая женщина, конечно, умерла, ее образ промелькнул в глазах проводника, когда прошла тоска, и я оказался в “носильщике”, уже шаря вокруг, чтобы почувствовать себя там как дома, в чистой наркоте по-нашему, слова убийства, точно обезумевшие рыбы в пересыхающей телесной луже, движения замедленны, узрел, как проходит щемящая тоска, и в белой вспышке сделал его глазами снимки, а проводник не знал, что взял пассажира, до тех пор, пока ему, его знанию английского, не потребовалось больше незнакомых ему слов, его арабский — всего лишь тонкая оболочка вокруг постояльца, глинобитные каморки с выкрашенными в голубой цвет стенами, его худое чернокожее тело сплетало тени содомии из долгих мастурбационных ночей Коламбуса, штат Огайо.

— Верни пестрые обрывки и берись за дело вместе с этими людьми.

— Славный малый — миф, ублюдок — гряземешалка.

— Я был великий любовник… раздевался там… деньги… всего хорошего… а мальчишки — я был вот этим, ослаб и оголодал, очень исхудал, стоит, его подштанники, призрачные спазмы, медленное постельное белье, пыль, веснушки, крепкие смуглые руки, я торгую потрепанной политикой, скрытной и унылой, всего лишь старые азотистые пары в воронке пыльных веснушек, нога в унылом туалете, долгое время не так уж редко я раздевался до той монеты, да, ребята, это я там, возле фото «Отчекань монетную спальню запахов», в ящик бюро, на ломках гниющие ошметки открыли вам путь, умытое лицо в Панаме, быть может, раздевался там, умытый вновь на деньги старой фотографии, веснушка, нога с веснушками вот здесь, пыльные юношеские сухостои, ноги, волосы редкие и до пола, кишечный Страшный Ядовитый Славный Малый, тебе известен туалетный запах дождевых штанов.

«Кишечный Страшный; Ядовитый Славный Малый», тебе известен «Туалетный Запах Дождевых Штанов»!.. «руки из шрамовой ткани, энергия и мозг, я с трудом дышу, выцветшая бурая слизь, старая комната… деньги на сигареты».

Не так уж редко я раздевался до пояса и брался за дело вместе с этими людьми, да, ребята, это я там, возле бетономешалки…

Мистер Брэдли мистер Мартин, далекие пальцы на утренних ломках, гниющие ошметки его самого, тусклое мерцание в телепередаче из Испании… Я сказал ему, что он в пути… не смог достать меня ножом… не смог сменить оружие… и нулевое время отбытия… не смог одолеть турникет… плачевное состояние от смерти, мистер Шеннон, без исключений…

деньги старой фотографии… мозги пылают… опустевший путь… ослабевший мальчишка не смог… не смог достать меня ножом… прерван путь пылающей звезды… пыльные юношеские сухостои… подтягивающие экскременты призрачные спазмы… медленное постельное белье до пола, кишечные улицы, мальчишеские крепкие смуглые руки… школьно-туалетный запах дождевых штанов, руки скрытные и унылые… обосранные комиксы… подвальная лаборатория… красные азотистые пары… ослабевший пес с трудом тащится по затруханному ржавчиной цементу… задумчивый проныра, боль в воронке фотолиц на затхлых улицах, запах старой боли, мальчишеский пах, той в простынях, извивающийся кристаллический цветок, нога в унылой туалетной щели… выцветшая бурая слизь, старая комната в пансионе… верни пестрые обрывки снимка, который он чеканит, славный малый — миф, ублюдок грязнее, чем фото «Отчекань монетную спальню запахов…» «Я был великий любовник». — Он бросил фото в ящик бюро: «Помни, пропала только жизнь, я открыл вам путь… страшная ядовитая полиция… нечто вроде стрелки компаса в мозгу, во рту и в носу, закрытых герметично… мальчишка, я был умытое лицо в Панаме, быть может, раздевался там. деньги. всего хорошего».

— Ты достаточно великий любовник, чтобы смотреть наш устаревший фильм, умытый вновь в эпизоде испанского исполнения на бис?

«а мальчишки — я был вот этим, веснушка, нога с веснушками вот здесь, исхудал, стоит, его нижнее белье топкое, волосы редкие и роскошные пыльные веснушки из Испании… Страшный Ядовитый Славный Малый, тебе известно, что я торгую потрепанной политикой… потрепанной вещицей из шрамовой ткани, ни живой, ни мертвой… ты лишил плоти мои энергию и мозг. Я с трудом дышу сквозь его глотку, чую запах, ощущаю или не вижу».

И вспыхнуло ненавистью тяжелое сердце старого слуги: «Я — Режиссер. Мистер, оставьте денег на сигареты. Вы же давно меня знаете».

Выцветший бурый запах карболового мыла и ректальной слизи, ветер и пыль далеких двадцатых.

Глава 17

Через Раненые Галактики

Пип-шоу в грошовой аркаде, длительный процесс в различных формах.

В ущелье ворчливая болезнь впрыгнула нам в глотки, кашляющие и харкающие серебристым утром. иней на наших костях. Большинство обезьяньих видов погибло там, на безлесных склонах. устремленный на “меня” взгляд бессловесных тварей занес из белых пещер времени болезнь, застывшую у меня в глотке, чтобы вылупиться в теплом отхаркивании полей под паром. багровые вспышки в яичной плоти. за ущельем — известняковые склоны, переходящие в высокую зеленую саванну, и травяной дух на наших гениталиях. Подошли к болоту, питаемому водой из горячих источников и горного льда. больные обезьяны, харкающие кровью, булькающие глотки разодраны болезнью болтовни. человеческие лица, ненадежные, то и дело исчезающие в тумане. Мы вошли в теплую илистую воду. шерсть и обезьянью плоть — долой кричащими кусками. стояли нагие человеческие тела, покрытые зеленым фосфоресцирующим желе. ненадежная мягкая плоть, изрезанная обезьяньими ранами. языки и пальцы, счищающие желеобразное покрытие. плавящие тело звуки наслаждения в теплом иле. потом зашло солнце, и голубой ветер тишины коснулся человеческих волос и лиц. когда мы вышли из ила; у нас уже были имена.

имена. Звук, булькающий в крови, содрогающий наши глотки и обмены, у нас уже были имена друг для друга. ненадежный трепет-смех и хохот смыли волосы. до самых гениталий.

А остальные не хотели до меня дотрагиваться из-за белой червеобразной твари у меня внутри, но никто не мог отказаться, если мне хотелось пожирать страх-мягкость в других людях. Холод окружал нас, таился в наших костях. И я увидел времена, предшествовавшие твари, когда зелень окружала зеленый привкус у меня во рту и ноги мои были в зеленом растительном дерьме, до холода… А некоторые не питались плотью и погибли, потому что не смогли выжить с тварью внутри… Однажды мы поймали одного из волосатых сетями из лозы, привязали его над медленным огнем и бросили там умирать, а тварь впитывала его крики, шевелясь под кожей моего лица, как дым, и ни один не смог сожрать плоть-страх волосатого, и в пещере появился запах, пригнувший нас к земле… Мы двинулись подальше от наших экскрементов, где белые черви извивались, нащупывая нас и белого червя-болезнь во всех наших телах. Мы взяли котелки и копья и двинулись на юг, оставив почерневшую плоть там, в золе… Подошли к бескрайней засушливой равнине, и выжили лишь те, кто научился выпускать наружу тварь и пожирать дохлых зверей в бурых водоемах… Потом — густая трава, деревья и животные. Я натянул шкуру через голову и заставил еще одного человека надеть шкуру и рога, и мы принялись ебаться, сцепившись, точно звери, и мы нашли сцепившихся зверей и убили обоих — так я узнал, что тварь внутри меня всегда отыщет зверя, чтобы питать меня мясом… Увидел, как звери с копьями охотятся на нас, и очнулся, пожирая свою собственную руку, и кровь во рту заставила меня отхаркивать горький зеленый сок. Но на следующий день я уже вновь питался плотью, и каждую ночь мы надевали звериные шкуры, размазывали по своим ногам зеленые звериные экскременты и с воем, фырканьем еблись, сцепляя тени на стенах пещеры, и пожирали живущих на поверхности людей… Это делала тварь внутри меня. Мы поймали одного из волосатых, превратили его в зверя над медленным огнем, пожиравшим мою собственную руку, тварь впитала его крики, зеленый горький сок. Выжили лишь те, кто научился впускать внутрь мягкость, пожирать звериные экскременты в бурых костях… Я заставил еще одного человека надеть шкуру — звери, сцепившиеся плотью, в зеленом растительном дерьме. Так я узнал, что тварь внутри всегда отыщет зверя, чтобы питаться сетями из лозы. Кровь во рту заставила меня отхаркивать, шевелясь в моем лице, как будто на следующий день я уже вновь питался плотью… Двинулись на колени, ноги и еблись, извивались, нащупывая и сцепляя тени на наших телах.

Стеклянный шквал на ржавых известняковых улицах сорвал плоть со смеющихся костей, разбрызгивая кровь по моче стен. Мы жили в клоаках города, крабовидные паразиты в наших гениталиях втирали друг в друга нашу больную плоть на длинной череде ректальной слизи. ленточные черви с белыми костяными мордами и дисковидными ртами нащупывали мягкую хозяйскую слизь. годы. долгие. многие — такое место. В стране лугов, где нет памяти, лишь пища стай, движущихся на юг, влажная плоть броненосца, убитого в прохладной утренней траве деревянными копьями. Женщины и их предметная полиция пожирали плоть, а мы дрались из-за их покрытых корочкой дерьма остатков армадильего хряща.

Сквозь джунгли дыхания, когда мы совокупляемся с белыми костяными мордами. место крапивы и скорпионов, прохладные утренние стены. личиночные тела, подвергающиеся наказанию. годы. долгие. многие. такие растут побеги.

Сидели нагишом на дне колодца, прохладный ил вечера касался наших прямых кишок. Мы делили кусок армадильего хряща, хватая его друг у друга изо рта. над нами — сухая пленка из дохлых насекомых на каменных стенах колодца, а сверху чертополох на фоне зеленого вечернего неба. слизывая хрящ с его смеющихся зубов и десен, я сказал: «Я — Аллах. Я сотворил тебя». Голубая дымка заполнила колодец и отключила нам дыхание-слова. Мои руки проникли в его тело. Мы погрузились в сон в чужой плоти, запахи на наших руках и животе, пробудились от полуденного солнца, тени чертополоха рассекали нашу мягкую ночную плоть.

Вечер касался наших прямых кишок. илистые раковины и квакающие лягушки. слизывая хрящ во сне с чужой плотью. прохладный ил дыхания, и наши тела мы делили. ветви на ветру. его колени. чужие рты. на фоне зеленого вечернего неба. «Мы — смеющиеся зубы и десны», — сказал я. руки пробудили в лучах полуденного солнца мягкую ночную плоть. запахи на нашем животе. тени чертополоха расссекали. пип-шоу в грошовой аркаде… длительный процесс в различных формах… Мертвые пальцы говорят по Брайлю.

Предметная Полиция хранит все Доклады Правления… А представлять отчеты о катастрофе нам запрещено… рука ветра, застрявшая в дверях… яростное бионаступление людей из космоса, желающих нанять электрика в бензиновой трещине истории… последние из доблестных героев… «Я — это вы в пути, мистер Брэдли мистер Мартин»… не смог достать плоть в своем переключателе… и нулевое время болезненного отбытия… Долго между солнцами я держал поношенное пальто… скользя меж светом и тенью… ворча в собаках неизвестной дозы… через раненые галактики, что мы пересекаем, яд умершего солнца в твоем мозгу, постепенно увядающем… переселенцы из обезьян в бензиновой трещине истории, яростное бионаступление из космоса на неоновый свет… «Я — это вы, рука ветра, застрявшая в дверях»… Не смог достать плоть… На солнце я держал поношенное пальто, Мертвая Рука вытягивает горло… последние из представивших отчет о катастрофе в пути. Посмотрим, мистер Брэдли мистер…

Да и слепцы не могут отказаться слушать: «Мистер Брэдли мистер Мартин, беда моей крови, кого я сотворил»… (Мелководье пришло с отливом и шведской рекой Готенберг.)

Он печально машет рукой из мягкой машины, мертвые пальцы в дыму, указывающие на Гибралтар.

25 января 1961 года, Гибралтар

Приложение к 'Мягкой Машине'

Мягкая машина — это человеческое тело, выдерживающее непрерывную осаду со стороны целого сонмища голодных паразитов с множеством названий, но наделенных общим характерным свойством — голодом — и общим стремлением — жрать.

Если позволительно воспользоваться маловразумительной терминологией герра доктора Фрейда, а заодно с прискорбием констатировать столь широкое распространение его психоанализа (никто не причиняет больше вреда, чем люди, испытывающие угрызения совести: “Грустный Зловредный Добряк”, скорее зловредный, чем добрый), то, что Фрейд именует “ид”, является паразитарным заболеванием гипоталамуса, а коль скоро назначение гипоталамуса — регулировать обмен веществ…

«А что я? Я здесь работаю».

«Под новым руководством».

То, что Фрейд называет “супер-эго”, является, вероятно, паразитарной оккупацией внутренних областей мозга, где могут быть расположены центры “нормальности”, — я имею в виду комнату на верхнем этаже, в которой до того, как туда въехало “супер-эго”, жили, как мне помнится, “ты” и “я”. Так как паразиты оккупируют участки головного мозга, они в состоянии отвлекать внимание исследователя от “источников угрозы”. Апоморфин действует на гипоталамус с тем, чтобы регулировать обмен веществ, и нетрудно понять, какую опасность представляет он для паразитов, обитающих в этих участках мозга. Видите ли, джанк есть смерть, самый опытный “визитер” в отрасли.

ЛЕЧЕНИЕ, КЛАДУЩЕЕ КОНЕЦ НАРКОМАНИИ

В 1961 году я познакомился с богатым и влиятельным молодым человеком, только что прошедшим курс апоморфинного лечения и убедившимся в его исключительной эффективности при заболеваниях героинизмом. Он уверял меня, что сможет привлечь к этому методу внимание официальных кругов в Соединенных Штатах, где проблема наркомании и количество наркоманов могли бы образовать идеальный испытательный полигон для проверки метода лечения, указав его преимущества над другими методами, применявшимися в то время и, к сожалению, применяющимися и поныне. Тот молодой человек уже умер. Медицинская сестра, которая его лечила, умерла. Умер и доктор Дент, лондонский врач, первым начавший применять апоморфин при лечении пагубных пристрастий и с превосходными результатами использовавший этот метод в течение сорока лет, что могут засвидетельствовать многочисленные излечившиеся пациенты. Доктор Дент был основателем и председателем Английского Общества изучения пагубных пристрастий. Он поддерживал контакт с доктором Избеллом из Лексингтона, штат Кентукки, а также другими специалистами в данной области. Несмотря на неоднократные попытки, ему так и не удалось привлечь ни доктора Избелла, ни кого-либо из других врачей, связанных со Службой здравоохранения Соединенных Штатов, к испытанию метода лечения апоморфином. Я подготовил три экземпляра статьи. Один был выслан молодому человеку, по просьбе которого статья была написана, и попал к нему незадолго до его смерти. Другой был утерян литературным агентом в Нью-Йорке после того, как статью отклонили в “Literary digest” и ряде других подобных периодических изданий. (В этой связи стоит упомянуть один случай, произошедший в 1960 году. В то время у меня были денежные затруднения, и я принял заказ на вещицу об “уличном наркомане” от одного американского журнала, специализирующегося на документальных детективных историях. Мистер Мелвилл Хардимент с Кембридж-сквер, 6 из записок, которые я ему предоставил, подготовил статью, а я добавил страницу об апоморфинном лечении. Детективщики написали мне, что статью они берут, однако упоминание о методе лечения апоморфином предпочли бы опустить, так как по сюжету лучше оставить “уличного наркомана” под забором — там, где ему и место, Я ответил, что их позиция настолько необъяснима, что вполне заслуживает таких ярлыков, как “непатриотичная” и “нелояльная” — нелояльная по отношению к любой Америке или любым американцам, заслуживающим, по моему мнению, лояльности, — а кроме того, возможность дезинтоксикации 50 000 несчастных наркоманов сама по себе является неплохим сюжетом.) Третий экземпляр статьи был затерян в неких далеких архивах, однако благодаря стараниям доктора Пивано Соттсы из Милана появился в качестве предисловия к итальянскому изданию 'Джанки'. Этот итальянский перевод по сей день остается единственным опубликованным вариантом статьи. В то время, когда статья была написана, я не критиковал ни Американское Ведомство по борьбе с наркотиками, ни Центр здравоохранения в Лексингтоне, я лишь советовал им использовать свое дорогостоящее оборудование для решения задачи дезинтоксикации 50 000 несчастных наркоманов с помощью единственного метода лечения, способного эту задачу решить, ведь если есть у Америки хоть одна обязанность, так это обязанность решить эту задачу. Моя попытка предположить наличие доброй воли там, где она явно отсутствует, оказалась бессмысленной. Американское Ведомство по борьбе с наркотиками упорно продолжает рассматривать наркоманию как преступление, а в результате этого делает упор не на лечение, а на наказание. Наркомания — это нарушение обмена веществ, и к полиции она имеет не большее отношение, чем туберкулез или отравление радием. Мистер Анслингер104 утверждает, что законы против наркомании должны отражать неприятие наркомана обществом, иначе говоря, вызывать неприятие наркомана обществом. Недавно, когда была сделана попытка открыть лечебный центр в Хобокене, местные жители забросали здание центра камнями с криками: «Ну что, торчите? А шприц прихватить не забыли?»

«В Хобокене мы преступников и преступниц ни за что не потерпим!»

Иногда просто диву даешься, до чего же гнусным может стать гнусный американец и до чего злонамеренны те, кто формирует его так называемые убеждения. Обратимся к фактам. Чего удалось добиться Американскому Ведомству по борьбе с наркотиками и Лечебному центру в Лексингтоне? Согласно утверждению Ведомства по борьбе с наркотиками, оно все-таки сократило количество героина, потребляемого наркоманами, но не количество наркоманов. Достижение невелико. Принимает ли наркоман 23 грана героина в день или 1/4 грана, он все равно остается наркоманом и, будучи лишен дозы, неминуемо испытывает тяжелые симптомы отнятия. Более того, наркомания поддерживается и такой малой ежедневной дозой героина, как одна тридцатая грана. Растет пристрастие к героину и в тех возрастных группах и общественных классах, в которых прежде оно было неизвестно. В двадцатых годах, когда я учился в школе, единственным известным нам наркотиком был алкоголь. Когда в сороковых годах я впервые пристрастился к героину, среди подростков все еще не было наркоманов. Ныне же ширящееся распространение подростковой наркомании вызвало усиление мер по борьбе с ней, приведшее к столь прискорбным результатам. Наркомания — болезнь, характеризующаяся незащищенностью от внешней среды. Правомерен вопрос: каким образом молодежь получила доступ к наркотикам? Частично я могу на него ответить. Зараза распространяется благодаря строгим мерам, принимаемым Американским Ведомством по борьбе с наркотиками, его громогласным заявлениям о том, что наркомания — не медицинская, а полицейская проблема. В двадцатые и тридцатые годы люди, уже пристрастившиеся к героину, имели к нему намного более легкий доступ. Торговец обслуживал наркоманов и в большинстве случаев имел дело с неприметной, жалкой шушерой с самого дна общества: мелкими мошенниками, воришками, сутенерами и проститутками. Это был мир убогих улиц и меблированных комнат, далекий от учеников средней школы. В то время не составляло никакого труда следовать привычке к морфину с помощью рецептов врача, и многие из тогдашних жуликов-гастролеров только этим путем и действовали. Когда же Американское Ведомство по борьбе с наркотиками, обезумев от закона Паркинсона, приступило к выполнению программы массовых арестов и несоразмерных приговоров за хранение наркотиков, многие старые наркоманы и торговцы были изъяты из той среды, в которой вращались. Некоторые из ветеранов с отвращением бросили свое занятие. Даже мафия рассудила, что есть более простые и безопасные способы делать деньги. В результате возникло новое поколение торговцев и потребителей. Это новое поколение торговцев и взялось за подростковый рынок. Такое развитие событий было нетрудно предвидеть любому, кто обладает ясным умом. Утверждаю ли я, что Американское Ведомство по борьбе с наркотиками намеренно распространяет заболевание наркоманией на молодежь? Намеренно действует агент или нет, представляет примерно такой же интерес, как то, сколько ангелов могут танцевать на кончике булавки. По плодам познаются дела их, а Американское Ведомство по борьбе с наркотиками пожинает плоды, достойные сожаления. Все это ведет к возможному содержанию больных наркоманией в карантине, к их изоляции, что до сих пор остается чисто английской системой. (Данная статья не является аргументом в пользу введения английской системы в Соединенных Штатах.) В Англии врач может прописать больному, страдающему наркоманией, любое количество героина, однако, если он не убедится, что пациент уже заработал себе пагубную привычку, то ничего не пропишет. Ввиду того, что наркоман имеет законный доступ к героину и может покупать его по аптечным ценам, он не нуждается в черном рынке, хотя и может продать таблетку-другую из своего рациона другим наркоманам. В Соединенном Королевстве число наркоманов составляет 600, тогда как в Соединенных Штатах — 50 000. В последнее время гнет, осуществляющийся в Америке, переносится и на Англию, и уже поговаривают об изменении этой системы. Английские врачи возражают против такого изменения, так как понимают, что в результате полицейские получают право диктовать врачу, что можно прописывать, а что нельзя. Американское Ведомство по борьбе с наркотиками давно наделено таким правом, и, если врач будет прописывать что-либо наркоманам, он может лишиться разрешения на практику. Политика Американского Ведомства по борьбе с наркотиками рассчитана не на сдерживание, а на распространение заболевания наркоманией. Его работники не уменьшают количество пораженных болезнью. По их собственному признанию, наркомания растет, особенно в среде молодежи. Под предлогом поисков наркотиков они имеют право в любой момент обыскать любого человека и любое помещение. Ведомство непрерывно проталкивает новые антинаркотические законы и все более строгие наказания. Многие законы, принятые под таким нажимом, представляют собой очень серьезную угрозу для нашей так называемой свободы. В Луизиане и Калифорнии быть наркоманом — уголовное преступление. Карательные санкции в отсутствие какого-либо доказанного противозаконного поступка создают прецедент, который может быть распространен на другие категории “правонарушителей”, включая любого противника официальной политики. Отнесение всей оппозиции к категории преступников является, разумеется, тем простым приемом, с помощью которого приходит к власти и провозглашает себя избранным большинством голосов фашистский режим. В декабре 1964 года я возвращался в Штаты и провел на таможне три часа, в течение которых агенты по борьбе с наркотиками читали мои заметки, письма и дневник. Не обнаружив наркотиков, они известили меня, что я подлежу штрафу и тюремному заключению за то, что не зарегистрировался в Ведомстве, когда выезжал из страны, и за то, что не сообщил таможенному инспектору об имевшемся на меня криминальном наркотическом досье, когда вернулся. Закон, принуждающий наркоманов регистрироваться, касается только тех, кто был признан виновным федеральным судом, судом штата или городским судом в нарушении закона Харрисона[80] о наркотиках или закона о марихуане 1937 года. В Соединенных Штатах я был арестован дважды, один раз 20 лет назад, а другой — 17. Ни в одном из этих случаев я не был осужден. При любых обстоятельствах, по-моему, этот закон превращает человека в преступника, если он просто когда-либо был наркоманом.

Перейдем теперь к Лечебному центру в Лексингтоне. Что за лечение там проводится? Десятидневное снижение дозы с помощью метадона, при первой же возможности приводящее к практически единодушному рецидиву, что охотно признают лексингтонские врачи. Исследовательский отдел в Лексингтоне возглавляет доктор Избелл, Доктору Денту ни разу не удалось заинтересовать его методом лечения апоморфином, хотя доктор Избелл и наблюдал результаты. Я знаю случай, когда он беседовал с двумя выздоровевшими пациентами доктора Дснта. Доктору Денту он заявил, что считает этот метод лечения слишком опасным. Опасным для кого? Эксперименты, проводящиеся в Лексингтоне, направлены, по всей видимости, на выяснение того, имеют ли склонность к наркомании подвергнутые декортикации12 собаки! Да, пес может подсесть на наркотики, даже если ему вырезать мозги. Это я мог бы вам сказать и до того, как вы воткнули иглу, док. В настоящее время лечение в Лексингтоне состоит в шестимесячном заключении после первоначального снижения дозы с помощью наркотиков-заменителей. Чиновники Министерства здравоохранения хотят продлить этот период и заявляют, что продолжительное принудительное заключение необходимо, поскольку наркоман не “желает” быть излеченным. Разумеется, наркоманы не “желают” вылечиваться, так как наркотик полностью контролирует именно центры “желания”. Когда в процессе апоморфинного лечения они начнут избавляться от потребности в морфине, многие “пожелают” продолжать лечение и воздерживаться от наркотиков, Курс апоморфинного лечения занимает 8-10 дней. После окончания курса выздоровевший наркоман обнаруживает, что он в состоянии воздержаться от рецидива. Апоморфин активизирует именно центры сопротивления. В 1959 году интенсивно субсидируемый журнал “Western world” поместил статью, названную 'Борьба с наркоманией'. Я перепечатал отрывки из этой статьи, разрезал страницу на четыре части и расположил эти части в другом порядке. Из-под ножниц вышло удивительно ясное и дальновидное заявление относительно целей и методов Американского Ведомства по борьбе с наркотиками. Представляю на ваше рассмотрение этот перераспределенный текст вместе с подтверждающими его сообщениями, которые появились в 1965 году.

ПЛАН “НАРКОМАНИЯ”

Теперь вы спросите, хочу ли я сохранить навечно проблему наркотиков, и я отвечу: «Защищайте болезнь. Защита общества от болезни должна считаться преступлением».

В Соединенных Штатах эта проблема предусматривает использование тюрем, прежний наркотический план, наркоманию и преступления на долгие годы… всестороннюю “заботу” благотворительных организаций… наркотики, которые упреждают применение лекарств… факт, заслуживающий внимания… 4–8 стадий… заключенный был задержан… изолирован… затребован.

Наркомания — своего рода базис… должны быть сплошные наркоманы… Любая умышленная деятельность, направленная на подрыв Капитала Воли и Казначейского Банка… Зараза, переданная в дар торговым сделкам на бирже наркотиков, выявила Тифозную Мэри, которая распространит наркотическую проблему на Соединенное Королевство… Кажется, наконец появилось средство… средство решения проблемы социальной, а значит — опасной для общества… Дайте прокурору свободу засудить любую лазейку.

(Разрезанная 'Борьба с наркоманией' Малькольма Монро, бывшего прокурора, в “Western world”, октябрь 1959 года.)

А вот заметка, которая появилась шесть лет спустя; 3 мая 1965 года, в нью-йоркском “Journal American”.

ДОКТОР МЕДИЦИНЫ:

ТЮРЬМА МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ НАИЛУЧШИМ РЕЦЕПТОМ ДЛЯ НАРКОМАНОВ

Врач-психиатр Джордж Э. Вейлант из Службы здравоохранения Соединенных Штатов в Лексингтоне, штат Кентукки, заявил: «Вероятность серьезного воздержания от наркотиков после длительного принудительного тюремного заключения и последующего длительного принудительного надзора по крайней мере в 15 раз выше, чем после добровольной госпитализации». Далее он добавил, что склонность к преступности у несовершеннолетних, разрушенные дома и проживание в трущобах, по всей вероятности, взаимосвязаны.

В Америке царит мнение, что должностные лица обязательно поступают правильно, мнение, что упомянутые должностные лица не жалеют сил на общее благо. Трудно понять, зачем следует их выслушивать, если их слова не несут в себе ни здравого смысла, ни добрых намерений. Если официальные органы не сумели решить проблему наркотиков, да и правдиво ее изложить, то органы неофициальные продвинулись в этом вопросе немного дальше. В последнее время стали создаваться лечебные центры, где единственным средством лечения наркоманов является молитва. Такой вдохновенный, квазирелигиозный подход к лечению нарушения обмена веществ противоречит здравому смыслу. Столь же логично было бы прописывать молитву от малярии. Недавно в Нью-Йорке врачам было разрешено прописывать героинистам метадон. В процессе этого лечения героинисты избавляются от тяги к героину. Они рассчитывают в течение пяти лет снизить дозировку метадона. Метадон — опиат более сильный, чем морфин, и точно в такой же степени вызывающий привыкание. Утверждение о том, что наркоманы вылечиваются от героина с помощью метадона, сродни утверждению о том, что алкоголик вылечивается от виски с помощью джина. Если наркоманы и утрачивают тягу к героину, это происходит потому, что доза метадона сильнее, чем разбавленный героин, который они приобретают у торговцев.

“Джанк” — общее обозначение всех вызывающих привыкание препаратов и производных опиума, включая и синтетические: морфин, героин, дилаудид, кодеин, диокодин, дигидрокодин, демерол, метадон, палфиум — список далеко не полный. Содержащийся в опии-сырце папаверин привыкания не вызывает. Апоморфин, получаемый из морфина, привыкания не вызывает. Однако оба эти вещества согласно закону Харрисона отнесены к наркотикам. Своими законодательными актами Конгресс предполагает не только возводить граждан в звание порядочных людей или преступников, но и изменять физиологическое воздействие лекарственных средств. Наркоманию может вызвать любой тип джанка. Не имеет большого значения и то, вводится ли он с помощью инъекций, вдыхается или принимается через рот. Во всех случаях результат один — привыкание. Наркоман работает на джанке. Словно водолаз, он зависит от своего джанкового шланга. Если подача джанка прекращается, он испытывет мучительные симптомы отнятия: жжение в слезящихся глазах, повышенная температура, приступы жара и озноба, судороги в ногах и желудочные спазмы, понос, бессонница, прострация, а в ряде случаев — смерть вследствие коллапса органов кровообращения и шока. Симптомы отнятия отличаются от любого другого сравнимого по серьезности синдрома тем, что они мгновенно ослабляются введением достаточного количества опиатов. На четвертый день симптомы отнятия достигают пика, а затем, и течение трех-, шестинедельного периода, постепенно пропадают. Поздние стадии отнятия характеризуются глубокой депрессией. Точных знаний о механизме наркомании еще нет. По мнению доктора Избелла, джанк подавляет чувствительные нервные окончания клеток. Таким подавлением клеток можно объяснить как обезболивающее, так и наркотическое действие джанка. Да, несомненно, и механизм, с помощью которого джанк ослабляет боль. Путь, которым джанк ослабляет боль, ведет к привыканию, и все испытанные до сих пор препараты джанка вызывают привыкание в той же мере, в какой они эффективны при ослаблении боли. Любой препарат джанка, который ослабляет острую боль, даст и соразмерное ослабление симптомов отнятия. Морфин, не вызывающий привыкания, — это попросту новый философский камень, и все же исследования, проводимые в Лексингтоне, в значительной степени сориентированы именно на эту бесплодную затею. Когда устраняется фактор подавления клеток, тело испытывает мучительный период возвращения к нормальному обмену веществ, характеризующийся описанными симптомами отнятия.

На вопрос о том, что за люди становятся наркоманами, дает ответ Министерство здравоохранения: «Каждый человек, достаточно долго употребляющий любой препарат, вызывающий пагубное привыкание». Время, необходимое для вырабатывания прочной привычки, зависит от индивидуальной восприимчивости и наркотической силы употребляемого препарата. Как правило, любой, кто в течение месяца получает инъекции морфина в размере одного грана в день, после прекращения инъекций испытывает серьезное недомогание. Чтобы окончательно стать наркоманом, достаточно употреблять наркотик четыре-шесть месяцев. Наркомания — болезнь, характеризующаяся незащищенностью от внешней среды. Наркоманами становятся в основном те, кто имеет доступ к джанку. В Иране, где опиум можно было открыто купить в лавке, насчитывалось три миллиона наркоманов. Предрасположенность к наркомании существует не в большей степени, чем предрасположенность к малярии. Противоположное мнение, которого придерживается психиатрия, — сущий вздор. (К слову сказать, 9 из каждых 10 психиатров следует, на мой взгляд, разжаловать в ветеринары, а книги их — отправить в макулатуру.) Выражаясь простым языком, большинство людей получает от джанка удовольствие. Испытав однажды это удовольствие, человеческий организм приобретает склонность его повторять, повторять и повторять. Джанк — это и е с т ь болезнь наркомана. Стучится в любую дверь. Кто бы там эту дверь ни открыл, давайте ему в течение шести месяцев четыре ежедневных укола Божественного Снадобья по 1/2 грана каждый, и вы получите “наркоманскую личность”… Старый джанки торгует рождественскими брелоками на Норт-Кларк-стрит88, его кличка “Жрец” — жалкий и неприметный, холодные рыбьи глаза смотрят, кажется, на то, что недоступно взорам других людей. То, на что он смотрит, и есть джанк. Всю личность наркомана можно выразить одной фразой: Наркоман нуждается в джанке. Он на многое пойдет, чтобы добыть джанк, так же как вы пошли бы на многое, чтобы добыть воды, если бы испытывали сильную жажду. Видите ли, джанк и есть личность, жалкий серый человечек только и может, что оставаться джанковой меблированной комнатой: убогая улица, последний этаж, вот по этой лестнице (кашель), “Жрец” плетется там, опираясь на желтые деревянные раздвижные панели уборной, унитаз течет, и вот товар, припрятанный в комнате под умывальником, согревает уже серую тень на дальней стене, некогда это был я, мистер. Я сидел на джанке почти пятнадцать лет. За это время я прошел десять курсов лечения. Был я и в Лексингтоне, прошел там курс снижения дозы, разжился камфарной настойкой опия в Цинциннати на следующий же день после того, как вышел оттуда, облаченный в костюм банковского служащего и с “Wall Street journal” в руках.

— Видите ли, моя жена, она э-э…

— Я все понимаю, сэр. Не желаете ли две унции семейного рациона?

— Да, пожалуй, это подойдет.

Я проходил курсы резкого отнятия и курсы длительного отнятия, курсы кортизона, транквилизаторов, антигистаминов, а также курс лечения длительным сном. Во всех случаях я при первой возможности брался за старое. Почему наркоманы добровольно проходят курс, лечения, а затем вновь принимаются за старое? Думаю, что на глубоком биологическом уровне большинство наркоманов хочет вылечиться. Джанк есть смерть, и ваше тело об этом знает. Рецидивы случались у меня потому, что я ни разу не был излечен физиологически до тех пор, пока не прошел курс лечения апоморфином. Апоморфин — единственный известный мне агент, способный выселить “наркоманскую личность”, моего старого дружка Опиумного Джонса. Мы чрезвычайно сблизились с ним в Танжере в 1957 году, когда ежечасно кололи себе метадон, 15 гран в день, что соответствует 30 гранам морфина, а это тьма-тьмущая дряни. Я никогда не переодевался. Джонс любит держать свою одежду в затхлом телесном пансионе до тех пор, пока по шляпе на столе, по висящему на стуле пиджаку не станет ясно, что там живет Джонс. Я никогда не принимал ванну. Старина Джонс не любит ощущать на своей коже воду. Целыми днями я разглядывал носок своего башмака и вел интимные беседы с Джонсом. А в один прекрасный день я понял, что Джонс — не настоящий друг, что на самом-то деле у нас с ним разные интересы. Поэтому я сел в самолет до Лондона и разыскал доктора Дента; горит в камине древесный уголь, шотландский терьер, чашка чая. Он рассказал мне о своем методе лечения, и на следующий день я лег в частную клинику. Она располагалась в одном из четырехэтажных зданий на Кромвель-роуд — комната с розовыми обоями на третьем этаже. Я имел дневную сиделку и ночную сиделку и каждые два часа, днем и ночью, получал одну двадцатую грана апоморфина в инъекциях. Доктор Дент сказал, что, если потребуется, мне могут давать морфин, однако в незначительных количествах: первые 24 часа 1/4 грана за укол, а потом 1/8 грана — двенадцатую часть того, что я принимал раньше, причем на следующий день — еще более резкое снижение дозы.

Всякий наркоман имеет свой особый симптом — тот, что причиняет ему наиболее тяжкие страдания, когда прекращается подача джанка. Что касается меня, то это ощущение медленной, мучительной смерти мистера Джонса. Вот послушайте, что говорят о своих симптомах лексингтонские ветераны.

— Что до меня, то самое страшное — рвота.

— Я никогда не блюю. А вот от холодных ожогов на коже на стенку лезу.

— Меня чиханье замучило.

— Такое чувство, будто меня заключили в старый серый труп мистера Джонса. Никого на свете больше видеть не хочу. Ничего не хочу делать — оживить бы только мистера Джонса.

Третий день: чашка чая на рассвете, тихое чудо апоморфина. Я учился жить без Джонса: читал газеты, писал письма — обычно я и за месяц письма написать не в состоянии, а тут уже на третий день писал письмо и с нетерпением ждал возможности поговорить с доктором Дентом, который отнюдь не Джонс. Апоморфин разделался с моим особым симптомом. Через семь дней после прихода в лечебницу я получил последнюю 1/8 грана. Еще через три дня я вышел из больницы. Я вернулся в Танжер, где в то время можно было без труда достать джанк. Силу воли, что бы там эти слова не означали, мне напрягать не пришлось. Я попросту не хотел никакого джанка.

Апоморфинное лечение позволило мне спокойно и внимательно взглянуть на все серое джанковое прошлое, спокойно и внимательно взглянуть на мистера Джонса, стоящего там в своем поношенном черном костюме и серой фетровой шляпе: затхлый телесный пансион, холодные подводные глаза. Вот я и сварил его в соляной кислоте. Поймите, нет другого способа избавить его от этой многослойной вони серых джанковых меблированных комнат.

Апоморфин вырабатывается из морфина при кипячении его в смеси с соляной кислотой, однако физиологически он воздействует совершенно по-другому. Морфин действует успокаивающе на лобные доли мозга. Апоморфин стимулирует затылочные доли и рвотные центры. Введенная с помощью инъекции 1/12 грана апоморфина через несколько минут вызывает рвоту, и долгие годы это лекарство находило единственное применение в качестве рвотного средства при отравлениях.

Когда сорок лет назад доктор Дент начал применять метод лечения апоморфином, все его пациенты были алкоголиками. Он ставил рядом с кроватью бутылку виски и предлагал пациенту выпить столько, сколько тот пожелает. Однако вместе с каждой порцией спиртного больной получал инъекцию апоморфина. Через несколько дней он начинал чувствовать такое отвращение к алкоголю, что просил вынести бутылку из комнаты. Первое время доктор Дент полагал, что это отвращение вырабатывается благодаря тому, что спирт взаимодействует с дозой апоморфина, который часто вызывает рвоту. Однако он обнаружил, что некоторые из его пациентов не чувствуют от принятой дозы апоморфина никакой тошноты… Существуют значительные индивидуальные отклонения… Тем не менее эти пациенты испытывали такое же отвращение к алкоголю и после нескольких дней лечения добровольно прекращали пить. Тогда он пришел к заключению, что его пациенты чувствуют отвращение к алкоголю, поскольку больше в нем не нуждаются, и что апоморфин своим воздействием на затылочные доли мозга регулирует обмен веществ так, чтобы тело в дальнейшем не испытывало потребности в успокоительном, привычку к которому приобрело. С того самого времени он всегда подчеркивал тот факт, что лечение апоморфином не основано на принципе отвращения. Апоморфин является метаболическим регулятором и единственным из известных лекарственных средств, действующим подобным образом с тем, чтобы нормализовать нарушенный обмен веществ.

Данный метод, включая дозировки, исчерпывающе описан в книге доктора Дента 'Пагубные Пристрастия и Их Лечение', изданной “Шеффингтоном” в Лондоне. Каждый, кто берется применять лечение апоморфином, должен с этой книгой ознакомиться. Чтобы добиться успешного лечения, необходимо выдать больному достаточное количество апоморфина за достаточный промежуток времени. Если апоморфин вводится с помощью инъекций, следует в течение первых четырех дней круглосуточно вводить каждые два часа одну двенадцатую грана. Некоторые люди обладают повышенной чувствительностью к апоморфину и находят такую дозу слишком тошнотворной. Ввиду того, что действие апоморфина состоят не в вызывании чувства отвращения, а в регулировании обмена веществ, по возможности тошноты и рвоты следует избегать. Если лекарство вводится под язык, можно выдавать до одной десятой грана каждый час. При назначении под язык тошноту нетрудно сдерживать или устранять, и можно успешно провести полный курс лечения без единого случая рвоты. Для достижения успешного лечения необходимо добиться определенного уровня концентрации апоморфина в организме. В Америке я знаю врачей, которые назначали две инъекции апоморфина в день. Это абсолютно бессмысленно. Необходимо помнить, что любой опиат, любое успокаивающее полностью изменяют действие апоморфина. Поэтому, если назначаются какие-либо опиаты, а это необходимо лишь в тяжелых случаях наркомании, чрезвычайно важно продолжать инъекции апоморфина, по крайней мере, в течение 24 часов после последней инъекции опиатов. Что же касается успокаивающих, транквилизаторов и снотворных, то абсолютно ничего давать не следует.

Конечно, лечение 50 000 наркоманов обойдется недешево, но мы уже тратим миллионы долларов на программы лечения и борьбы, которые не приносят результатов. Если преподнести программу должным образом, многие наркоманы явятся на лечение добровольно. Те, кто выражает желание пройти курс лечения, представляют собой прекрасную надежду на будущее, в котором появится растущее количество рекомендаций, свидетельствующих об успешном применении метода. Если наркоман осведомлен о том, что при необходимости он получит джанк, у него возникнет намного больше желания подвергнуться лечебным процедурам. Инъекциям при этом желательно предпочесть настойку опиума или наркотик типа диокодина, прописанные для приема через рот. Назначение апоморфина под язык снизит личную потребность и сведет к минимуму число случаев тошноты. Большое облегчение при отнятии приносит музыка в наушниках, и ее следует предусматривать. Курс лечения длится от пяти до десяти дней, в зависимости от степени наркомании. После окончания лечения следует предоставить больному двадцатидневный отдых в больнице. По истечении месяца пациентов можно выписывать, дав им рецепт на таблетки апоморфина для приема их в случае рецидива. Апоморфин абсолютно не вызывает привыкания и не было зарегистрировано ни одного случая пристрастия к апоморфину. Это не успокоительное средство, а метаболический регулятор. Как только он выполнит свою работу по регулированию обмена веществ, его прием можно прекратить. В апоморфине мало приятного, никто не станет принимать его ради удовольствия. Словно хороший полицейский, апоморфин делает свое дело и удаляется. Решающий фактор состоит в том, что апоморфин не является ведущим к привыканию наркотиком. При любом курсе снижения дозы наркоман знает, что он все еще принимает наркотики, и панически боится того момента, когда будет отнята последняя доза. При апоморфинном лечении наркоман знает, что он выздоравливает без морфина.

Я считаю, что наркоманам противопоказана любая форма так называемой психотерапии. Внимание наркомана нельзя сосредоточивать на его наркоманском опыте, нельзя во избежание рецидива оживлять этот опыт в памяти. Никогда не следует задавать вопрос: «Зачем вы вообще начали принимать наркотики?» К лечению это имеет такое же отношение, как вопрос, зачем больной малярией поехал в малярийный районы.

Апоморфин оказался полезным и при лечении других пагубных привычек и хронических интоксикаций: барбитураты, хлорал, амфетамины. В Соединенных Штатах тысячи барбитуратоманов, а лечение этого пристрастия требует еще больших усилий и затрат времени, чем лечение пристрастия к героину. Отнятие барбитуратов следует проводить очень медленно и под постоянным наблюдением. В противном случае у наркомана могут начаться судорожные припадки, которые нередко приводят к серьезным увечьям. Барбитуратоманы, проходящие курс лечения апоморфином, могут быть тотчас же лишены барбитуратов без судорог и прочих серьезных симптомов. Во время отнятия барбитуратоманы страдают тяжелой бессонницей, и может пройти несколько недель, прежде чем нормализуется цикличность сна. При лечении апоморфином они нормально спят. С другой стороны, амфетаминщики при лишении их наркотика погружаются в такой глубокий сон, что их невозможно разбудить, когда подходит время еды. При лечении апоморфином они спят нормально, и их легко разбудить. Все это вновь напоминает нам об уникальной ценности апоморфина как лекарства, нормализующего обмен веществ, которое еще найдет себе применение в условиях, не связанных с наркоманией. Доктор Фельдман из Швейцарии обратил внимание, что в случаях, когда отмечается повышенное содержание холестерина в крови, после лечения апоморфином этот показатель приходит в норму. Доктор Ксавье Кур из Парижа сказал мне недавно, что он считает апоморфин исключительно полезным средством в общей практике. Он прописывает апоморфин при тревоге, тоске, нервозности, бессоннице — короче, во всех тех случаях, в которых обычно назначаются барбитураты. Несомненно, это средство намного безопаснее, поскольку отсутствует угроза привыкания и даже зависимости. Если при сильном нервном напряжении вы принимаете апоморфин, это не значит, что вы избегаете решения своих проблем, наоборот — вы пытаетесь с ними справиться. Апоморфин нормализует ваш обмен веществ, всегда нарушаемый при любом эмоциональном расстройстве, с тем, чтобы вы смогли здраво и невозмутимо разобраться в своих проблемах. Апоморфин — лекарство от тревоги и страха. Мне приходилось видеть и самому испытывать то, как после приема дозы апоморфина резко исчезает страх, вызванный мескалином, причем транквилизаторы в подобных случаях оказывались совершенно бесполезными.

Некоторые наркоманы по моему совету прошли курс лечения апоморфином. Все они сошлись на том, что это единственный метод, который приносит результаты, а кроме того — наименее болезненная форма лечебных процедур. И все-таки большинству американских врачей применение этого метода для лечения пагубных пристрастий совершенно неизвестно. В “Списке Меркса” апоморфин значится как “опасный депрессант”. На самом же деле не много есть лекарств менее опасных. Апоморфин противопоказан лишь в тех особых случаях, когда рвота представляет опасность. В Соединенных Штатах апоморфин внесен в список наркотиков, и в отношении его прописывания и употребления существует тот же порядок, что и в отношении морфина и героина. Ни во Франции, ни в Англии апоморфин в список опасных препаратов не включен. Рецепт врача требуется, однако по одному рецепту можно делать сколько угодно заказов на лекарство. Напрашивается вывод, что в Соединенных Штатах делаются умышленные попытки ввести в заблуждение медицинские круги и принизить ценность апоморфинного лечения. Ни разу не было изготовлено ни одного варианта формулы апоморфина, ни разу этаформула не была синтезирована. Не исключено, что с помощью синтеза и вариаций можно добиться устранения побочного рвотного эффекта, а полученные лекарства будут обладать регулирующим воздействием в десять, а то и в пятьдесят раз более эффективным, чем существующий препарат. Такие лекарства могут удалить с планеты то, что мы называем страхом. Так как все монополистические и иерархические системы имеют в своей основе глубоко укоренившийся страх, нет ничего удивительного в том, что применение апоморфинного метода лечения и синтез формулы апоморфина встречают последовательное сопротивление со стороны определенных, печально известных кругов мягкой машины.

У. Б.

1966

Примечания

1

Это невозможно устранить (исп.).

2

Примешь еще лекарства?.. (исп).

3

Не мое дело (исп.).

4

Соседи (исп.).

5

Подружка, новобрачная (исп.)

6

Оставайся…(исп.)

7

Со своим лекарством (исп.).

8

Не годится (исп.)

9

Педераст (исп.)

10

Счетная машина — здесь Берроуз обыгрывает тот факт, что его дед, Уильям Съюард Берроуз I, был знаменитым изобретателем счетной машины — арифметического устройства для вычислений. прим ibsorath.

11

Гарри Дж. Анслингер — американский представитель в комиссии по наркотическим средствам при ООН в середине XX века. прим ibsorath.

12

От Давида до Дарьена — города соответственно на западе и востоке Панамы.

13

Нет, сеньор. Необходим рецепт (исп.).

14

Посмотрим (исп.).

15

Бродячие Игроки в Мяч (исп.).

16

Единственная надежда на свете (исп.).

17

Девушки (исп.).

18

Документы, сеньор. (исп.).

19

Паспорт (исп.).

20

Не в порядке! (исп.).

21

Комиссариат (исп.).

22

Очень плохой (исп.).

23

Да… разрешено (исп.).

24

Мандрагора — род многолетних трав с корнями, иногда напоминающими человеческую фигуру, в связи с чем в древности мандрагоре приписывали магическую силу и использовали для вызывания зачатия, как слабительное, наркотик или снотворное.

25

Бидонвиль — поселок городской бедноты с самодельными домами из жести, фанеры и т. д.

26

Кто там? (исп.)

27

Мне нравятся развратники, показывающие свой член (фр.).

28

По-собачьи? (исп.)

29

Представительские средства — сумма, выделяемая фирмой на организацию приемов, деловых встреч и т. д.; не облагается налогом.

30

Довольно (нем., исп., фр.)

31

Чужой (исп.).

32

Теперь я (исп.).

33

Педераст (исп.)

34

Город в Германии, где находился лагерь уничтожения.

35

Частное Око (Private Eye) — на слэнге означает “частный сыщик”. прим ibsorath.

36

Пьяница (исп.).

37

Деньги (исп.)

38

Со мной (исп.).

39

Очень хорошо (исп.).

40

Пойдем (исп.)

41

Норт-Кларк-стрит — улица в Чикаго.

42

здесь — Вот так (исп.).

43

Мне нравятся развратники, показывающие свой член (фр.).

44

Сегодня премьера испанского фильма… Черная Мамба вместе с Пако, Хозелито, Энрике (исп.).

45

Голландец Шульц — прозвище Артура Флегенгаймера, известного гангстера. Его предсмертный бред вдохновил, среди прочих, Уильяма Берроуза на создание киносценария (Последние слова Голландца Шульца). прим ibsorath.

46

Иди сюда (исп.).

47

Ясно (исп.).

48

Очень (исп.).

49

Еще раз (исп.).

50

Почему бы нет? (исп.)

51

Раздеваться полностью (исп.).

52

Опустись (исп.).

53

Штаны (исп.).

54

Входи (исп.).

55

Как дела, Энрике? (исп.)

56

Тогда пошли (исп.)

57

Англичанин (исп.).

58

По-моему, он гомик. Будешь трахаться? (исп.)

59

Который час, сеньор? Десять… (исп.)

60

Очень жарко, сеньор (исп.).

61

Где? Есть место. Залезай (исп.).

62

Сюда (исп.).

63

Пако постоит на стреме. Здесь никто не ходит (исп.).

64

Повернись (исп.).

65

Ого!.. Досюда, Кики… По крайней мере, два метра (исп.).

66

Я сейчас… Подожди немного (исп.).

67

4 часа пополудни (исп.).

68

Мокко (исп.).

69

Тебе нравится звук шагов по опавшим листьям? (фр.)

70

Жареный картофель (исп.).

71

Я хочу как следует отдрючиться (нем.)

72

Оружием вторжения является соответствующий переменный ток: да — нет, стой — иди, частотой в шестьдесят смен образно-звуковой дорожки в секунду. Вот простой пример: «Входи, выпей что-нибудь, друг», — дружелюбная улыбка, протянутая рука.

«Допивай свое пойло и убирайся, пидор гнойный», — злобное американское выражение лица, рука, указывающая на дверь.

Теперь чередуйте эти две образно-звуковые дорожки со скоростью шестьдесят чередований в секунду до тех пор, пока человек не заулыбается одной стороной затуманившегося лица, — частицы улыбки и злобы повиснут в воздухе пучками раскаленных добела проводов. Такие существа, получаемые из переменной образно-звуковой дорожки, известны как “электрикалы”.

73

Я есмь… я имею (исп.).

74

Я из полиции, сеньоры… Имею связи (исп.).

75

Слово “the”… и проч. — здесь Берроуз имеет в виду идею графа Альфреда Кожибского, создателя Общей Семантики. В общих чертах, суть этой мысли в том, что обычный язык, видимо, имеет недостатки, которые Кожибский назвал “идентификационность” и “всеобщность”. По его мнению, обычное употребление слов наподобие “являться”, “есть” (англ. вспом. глагол be/is), а также “это” (англ. опред. артикль the) вносит существенные искажения в языковую “карту” “территории”-мира. Такие искажения приводят к стереотипности и косности мышления, различным предрассудкам, и т. д. Общая Семантика оказала фундаментальное влияние на мировоззрение Берроуза и его взгляды на природу и роль языка. прим ibsorath.

76

Спастический — имеющий отношение к спазмам мышц. прим. ibsorath.

77

Хасан-и-Саббах — один из центральных персонажей в творчестве Берроуза. Хасан-и-Саббах (Хасан-ибн-Саббах), он же Старец Горы — так звали предводителя секты ассассинов в Персии XI века. В мифологии Берроуза Хасан-и-Саббах олицетворяет освобождающую человека силу, противаостоящую Контролю. прим ibsorath.

78

Хай-лай — игра типа ручного мяча, в которой участвуют два либо четыре игрока.

79

Все кончено мы полагаемся только на удачу (лат., фр.).

80

Закон Харрисона был одобрен Конгрессом США 17 декабря 1914 года. Первоначально не запрещал, а только регулировал налогообложение и продажу опиатсодержащих препаратов, но впоследсвии его пункты неоднократно ужесточались. прим ibsorath.

Content

Уильям С. Берроуз
МЯГКАЯ МАШИНА

Глава 1 Скончался по дороге

Глава 2 Кто я такой, чтобы осуждать?

Глава 3 Общественный агент

Глава 4 Трак Трак Трак

Глава 5 Преждевременный Ответ

Глава 6 Дело Целлулоидной Кали

Глава 7 Майянское Дельце

Глава 8 Я, Секуин

Глава 9 Изобразите Интерес

Глава 10 Последние Намеки

Глава 11 Там Где Колышется Тент

Глава 12 Улицы Случая

Глава 13 Где Твое Место

Глава 14 Уранский Уилли

Глава 15 Гонги Насилия

Глава 16 Мертвые Пальцы Говорят

Глава 17 Через Раненые Галактики

Приложение к 'Мягкой Машине'

Примечания