Говард Ф. Лавкрафт

Зов Ктулху

(Найдено среди бумаг покойного Френсиса Терстона, жителя Бостона)

«Со всей очевидностью можно полагать, что от столь могущественных сил или существ мог остаться некий живой реликт — представитель весьма отдаленной эпохи, времени, когда сознание проявлялось, бить может, в видах и формах, ушедших в небытие задолго до того, как Землю затопил людской прилив, — в формах, мимолетную память о которых сумели сохранить разве лишь поэзия да легенды, именующие их богами, чудовищами и мифическими существами всех родов и видов…»

Алджернон Блэквуд

I

Ужас, воплощенный в глине

Мне думается, что высшее милосердие, явленное нашему миру, заключается в неспособности человеческого ума согласовывать между собой свои собственные составляющие. Мы живем на мирном островке счастливого неведения посреди черных вод бесконечности и самой судьбой нам заказано покидать его и пускаться в дальние плавания. Науки наши, каждая из которых устремляется по собственному пути, пока что, к счастью, принесли нам не так уж много вреда, но неизбежен час, когда разрозненные крупицы знания, сойдясь воедино, откроют перед нами такие зловещие перспективы реальности и ничтожности нашего места в ней, что либо это откровение лишит нас рассудка, либо от его мертвящего света нам придется бежать в покой и безмятежность новой эпохи слепого неведения.

Теософы угадали грозное величие космического цикла, в котором наш мир и сам род человеческий являются всего лишь быстротечными эпизодами. Они указали на возможность сохранения до наших времен отдельных реликтов минувшего, но при этом пользовались весьма туманными определениями, какие, не будь они прикрыты елеем утешительного оптимизма, наверняка заставили бы заледенеть нашу кровь и саму душу. Но отнюдь не из их писаний дошел до меня нечаянный отблеск давно минувших и недоступных нашему сознанию времен — до сей поры он пронизывает меня холодом, когда я думаю о нем, и сводит меня с ума, когда я вижу сны о нем. Проблеск этот, подобно всем нечаянным проблескам истины, вспыхнул у меня в мозгу в результате случайного совпадения разрозненных фактов. В моем случае это были две вещи — статья из старой газеты и рукопись покойного профессора, моего деда. Молю Бога, чтобы никому на свете не вздумалось восполнить зияющие в моем рассказе пробелы, а уж я сам, пока жив, нипочем не возьмусь за это дело. Думаю, что и покойный профессор намеревался вечно хранить молчание о том, что ему довелось узнать, и непременно уничтожил бы свои записки, не будь его смерть столь неожиданна.

Мое знакомство с ужасающими фактами этой истории началось зимой 1926-27 годов, когда скоропостижно скончался мой двоюродный дед Джордж Гэммел Энджел, отставной профессор Браунского Университета в Провиденсе, штат Род-Айленд, слывший великим знатоком семитских языков. Кроме того, он получил широкую известность как специалист по древним надписям и в качестве такового часто приглашался для консультаций директорами самых прославленных музеев мира, так что его внезапный, пусть и в возрасте девяноста двух лет, уход из жизни, думается мне, не остался незамеченным в научных кругах. Интерес к его кончине подогревался также сопутствующими ей странными обстоятельствами и отсутствием очевидных причин. Смерть настигла профессора вскоре после того, как он прибыл в родной город на ньюпортском пароходе. Очевидцы утверждали, что он упал замертво, случайно столкнувшись с никому не известным негром, по виду матросом, выскочившим из дверей подозрительного притона, каких немало встречается на обрывистом морском берегу, по которому проходит кратчайший путь от портового района к дому покойного на Уильямс-стрит. Врачи не сумели обнаружить в его организме никаких признаков серьезных болезней и после долгих и путаных рассуждений пришли к выводу, что причиной смерти послужило некое неопределимое повреждение сердца, вызванное, по их мнению, не в меру резвым для такого пожилого человека подъемом по крутому склону горы. В то время у меня не было причин оспаривать это заключение, но последующие обстоятельства заставили меня изменить свое мнение.

Мой дед умер бездетным вдовцом, и от меня, его единственного наследника и душеприказчика, справедливо ожидали наведения порядка в оставленных им бумагах, а также основательного их изучения. Выполняя свой долг, я перевез огромную груду дедовских папок и сундуков в свою бостонскую квартиру. Многие разобранные мною материалы будут вскоре опубликованы Американским Археологическим обществом, но содержимое одного из сундуков показалось мне чересчур удивительным, и, следуя какому-то инстинктивному чувству, я решил, что его надлежит держать подальше от постороннего глаза. Сундук был заперт, и я не мог к нему подступиться до тех пор, пока мне не случилось наткнуться на кольцо с ключами, которое профессор всегда носил при себе в кармане сюртука. Только тогда мне удалось отпереть ящик — но, как оказалось, лишь для того, чтобы оказаться лицом к лицу с куда более головоломной проблемой. Что могли означать содержащиеся в нем предметы — подозрительного вида глиняный барельеф, разрозненные рукописи, беглые заметки и кипа газетных вырезок? Не стал ли мой дед легкомысленной жертвой какой-нибудь дешевой мистификации? Чтобы пролить свет на эти вопросы, я твердо решил разыскать эксцентричного скульптора, осмелившегося, как мне тогда подумалось, бесцеремонно нарушить душевное равновесие старого человека.

Барельеф представлял собой неправильный прямоугольник толщиной менее дюйма и размером пять на шесть дюймов. По всей очевидности, он был изготовлен совсем недавно. Однако по своему духу и производимому впечатлению его формы были далеки от современности, ибо какими бы многообразными и необузданными ни были прихоти нынешнего кубизма и футуризма, они чаще всего не достигают той неизъяснимой глубины и непосредственности, какие таятся в творениях первобытных мастеров. Здесь же, как мне показалось, проглядывало нечто весьма родственное последним, хотя моя память — при моем ее уже достаточно близком знакомстве с обширными коллекциями и трудами деда — и терпела полную неудачу в попытках приискать хоть какие-нибудь аналогии к этому ни на что не похожему предмету или уловить хотя бы отдаленный намек на что-либо подобное.

Нижняя часть плиты изобиловала знаками явно иероглифического характера, а над ними выступала из глины фигура, в которой угадывалось стремление художника изобразить нечто вполне определенное — стремление, которому явно никак не способствовала импрессионистская манера исполнения. То было некое чудовище или, скорее, его обобщенный символ, задуманный и исполненный в образах, которые могло подсказать лишь воспаленное воображение безумца. Если я скажу, что при взгляде на барельеф моя в достаточной степени изощренная фантазия нарисовала единоличное воплощение осьминога, дракона и уродливого подобия человека, то мне удастся приблизительно передать дух этого странного произведения. Неуклюжее чешуйчатое тело с рудиментарными крыльями венчала мясистая, снабженная щупальцами голова; однако по своему шокирующему, в высшей степени ужасному впечатлению все эти детали не шли ни в какое сравнение с общими очертаниями фантастического существа. За фигурой скульптором было слабо намечено подобие заднего архитектурного плана, являвшего собою смутный намек на некое циклопическое строение.

Помимо вороха газетных вырезок к странному барельефу прилагалось несколько стопок бумаги, по всей видимости, совсем недавно исписанных рукой профессора Энджела — впрочем, без всякого старания выдержать какой-либо определенный литературный стиль. Самым существенным документом мне показалась рукопись с заглавием «Культ Ктулху», второе слово которого было тщательно выписано печатными буквами с явной целью избежать ошибки в воспроизведении столь трудно произносимого буквосочетания. Рукопись состояла из двух частей. Первую часть предваряло заглавие «1925 год: Сновидческий опыт Г. Э. Уилкокса, проживающего в № 7 по Томас-стрит, Провиденс, штат Род-Айленд», вторую — «1908 год: Факты, изложенные инспектором полиции Джоном Р. Леграссом (№ 121, Бьенвилль-стрит, Новый Орлеан, штат Луизиана), на собрании Американского Археологического общества; Замечания по этому поводу и сообщение профессора Уэбба». Остальные бумаги, в основном, представляли собой разрозненные краткие заметки; в одних из них описывались странные сны различных лиц, в других содержались выписки из теософских журналов и книг (в первую очередь из труда У. Скотта Эллиота «Атлантида и исчезнувшая Лемурия»), в третьих — сведения о переживших века тайных обществах и запретных культах со ссылками на соответствующие места в известных мифологических и антропологических источниках наподобие «Золотой ветви» Фрэзера и «Колдовских культов Западной Европы» мисс Мюррей. Что же касается газетных вырезок, то все они были посвящены необыкновенным случаям душевных заболеваний и граничащим с самой настоящей манией вспышкам группового помешательства, имевшим место весной 1925 года.

Первая половина главной рукописи излагала весьма необычную историю. 1 марта 1925 года к профессору Энджелу явился худощавый, смуглый молодой человек явно невротического и склонного к экзальтации типа. В руках у него был диковинный барельеф, вылепленный из совсем еще свежей, сырой на ощупь глины. В поданной им визитной карточке значилось имя Генри Энтони Уилкокса, младшего отпрыска одной весьма добропорядочной семьи. Мой двоюродный дед уже имел о нем некоторое представление: в последнее время этот юноша обучался ваянию в род-айлендском художественном училище и жил отдельно от родных неподалеку от училища в доме «Флер де Лис». Уилкокс развился рано и, по общему признанию, подавал признаки одаренности, даже гениальности, но был крайне эксцентричным подростком: с раннего детства он проявлял особый интерес ко всяким необычным историям, видел странные сны и любил пересказывать их кому ни попадя. Сам он считал себя «психически сверхчувствительным» индивидуумом, но солидная публика старинного купеческого городка относилась к нему не иначе как к «малому с вывихами». Неохотно общаясь со своей средой, он постепенно выпал из поля зрения местного общества и был известен лишь небольшому кругу лиц, составленному из людей искусства и эстетов, проживавших по большей части в других городах. Даже провиденсовский «Клуб любителей искусств», заботясь о сохранении своей консервативной репутации, счел молодого художника почти вовсе для себя потерянным.

В рукописи говорилось, что, не успев обмолвиться с хозяином дома и парой слов, молодой скульптор вдруг, без всякого предисловия, спросил, не поможет ли профессор, обладающий столь глубокими познаниями в археологии, разобраться ему в иероглифах, начертанных на принесенном им барельефе. Изъяснялся он в высокопарной романтической манере, которая поначалу показалась моему деду ничем иным как притворством и попыткой изобразить мнимое почтение, а потому он отвечал на вопрос гостя довольно резко — тем более, что очевидная свежеиспеченность предъявленной ему штуковины свидетельствовала об ее отношении к чему угодно, но только не к археологии. Последовавшее за этим возражение юного Уилкокса, поразившее моего деда и записанное им слово в слово, весьма точно характеризует как странную, фантастическую поэтику, пронизывающую всю его речь, так и всю его личность в целом. «Ну, конечно, — подтвердил он с готовностью, — это совсем новая вещь. Я сам сделал ее прошлой ночью во сне, явившем мне странные города и картины прошедших эпох, о которых ничего не ведали ни мечтательный Тир, ни созерцательный Сфинкс, ни опоясанный садами Вавилон…»

Так приступил он к своему лихорадочному, сбивчивому рассказу, неожиданным образом пробудившему в дремлющей памяти профессора живые отзывы и возжегшему в его душе самый пылкий интерес. Прошлой ночью произошло небольшое, но самое значительное из всех пережитых Новой Англией за последние годы событий — землетрясение. Оно, по-видимому, в значительной мере подогрело воображение Уилкокса. Итак, отправившись в постель, он заснул и увидел совершенно невероятный сон, в котором ему предстали грандиозные циклопические города, сложенные из каменных плит и упавших с неба монолитов. Угрюмые, опутанные мокрой зеленой тиной сооружения источали из себя воду и некую потаенную угрозу. Стены зданий и многочисленные колонны пестрели иероглифами, а снизу, из какой-то непостижимой глуби, исходил голос — скорее даже не голос, а смутное, едва уловимое внушение, которое даже самая изощренная человеческая фантазия вряд ли смогла бы передать в звуковой форме. Во всяком случае, когда Уилкокс попытался сделать это, у него получилось нечто почти непроизносимое: «ктулху фхтагн».

Это звукосочетание не на шутку взволновало и встревожило профессора Энджела. Со всей дотошностью ученого он принялся выпытывать у скульптора мельчайшие детали его сновидения и почти с неистовым напряжением рассматривал барельеф, за работой над которым застало одетого в одну ночную рубашку, дрожащего от холода и ничего не понимающего Уилкокса внезапное пробуждение от сна. Позже скульптор рассказывал мне, что в тот момент мой дед проклял свой преклонный возраст и самого себя впридачу за медлительность и неспособность распознать как иероглифы, так и само изображение. Некоторые из вопросов деда показались его гостю не имеющими никакого отношения к делу — в первую очередь это касалось попыток старика выведать у Уилкокса, не связан ли тот со какими-либо тайными культами и обществами. Он никак не мог взять в толк, к чему это профессор чуть ли не через каждое слово обещает молчать, как рыба, если его удостоят приема в члены якобы известного его посетителю не то мистического, не то языческого религиозного общества. Когда же профессор Энджел окончательно уверовал в то, что скульптор и в самом деле не имеет никакого отношения ни к одному из существующих на свете культов и тайных обрядов, он под честное слово обязал своего визитера рассказывать ему все свои последующие сны. Тот сдержал свое обещание, и с момента первой встречи юноши с моим дедом рукопись стала ежедневно пополняться записями, передающими наиболее поразительные фрагменты ночных видений скульптора, в каждом из которых непременно присутствовал гнетущий душу образ темных, сочащихся водой циклопических монолитов и звучащий откуда-то из-под земли невнятный голос — или, вернее, вещающее прямо на мозг чье-то зловещее сознание. Два наиболее часто повторяющихся созвучия можно было передать как «ктулху» и «р’лайх».

23 марта, гласит рукопись, Уилкокс не пришел, как обычно, к профессору. Осведомившись по месту жительства, последний узнал, что молодой человек неожиданно впал в какую-то странную лихорадку и был перевезен в родительский дом на Уотермен-стрит. Ничто не предвещало болезни, однако ночью он вдруг разразился диким воплем, поднявшим на ноги всех художников, проживавших в том же доме. Состояние больного внушало серьезные опасения: периоды глубокого обморока чередовались у него с приступами горячечного бреда. Мой дед тут же позвонил родителям юноши и с того момента принялся неукоснительно следить за ходом болезни, регулярно навещая также доктора Тоби с Тайер-стрит, попечению которого был поручен скульптор. Возбужденный лихорадкой мозг юноши осаждали настолько странные образы, что даже видавшего виды доктора пробирала невольная дрожь, когда он начинал пересказывать их моему деду. Теперь, кроме привычных уже камня и подземного голоса-внушения, в бреду постоянно встречались фантастические упоминания о соприкосновении с неким гигантским, «поистине невероятного роста», существом, которое неуклюже топталось рядом или тяжкой поступью обходило вокруг скульптора. Ни разу юноше не удалось описать его сколько-нибудь отчетливо, но и те отдельные сдавленные восклицания, которые довелось услышать доктору Тоби, убедили профессора, что этот страшный образ, по-видимому, идентичен тому невообразимому чудищу, которое скульптор пытался отобразить в своем барельефе. Упоминание этого призрачного существа, добавил доктор, неизменно служило прелюдией к переходу больного из бреда в бессознательное состояние. Как ни странно, температура тела юноши была ненамного выше нормальной, но, тем не менее, совокупность симптомов заставляла предположить скорее собственно лихорадку, нежели умственное расстройство.

2 апреля, около трех часов пополудни, лихорадка Уилкокса прекратилась столь же внезапно, сколь и началась. Он поднялся с подушек и сел в постели, выразив безмерное удивление тем обстоятельством, что ни с того ни с сего вдруг оказался в родительском доме, и обнаружив полный провал в памяти относительно всего, что происходило с ним начиная с ночи 22 марта. Врач нашел пациента вполне здоровым, и через три дня тот вернулся в свое жилище во «Флер де Лис». Однако с того времени он больше ничем не мог помочь профессору Энджелу. Вместе с болезнью его покинули и все странные видения; еще с неделю он послушно пересказывал моему деду свои сны, но они имели столь банальное, плоское и не относящееся к делу содержание, что очень скоро профессор перестал переводить на них свое время и бумагу.

На этом первая часть рукописи заканчивалась, но встречающиеся в ней ссылки на некоторые другие разрозненные материалы предоставили мне обильную почву для размышлений — настолько обильную, что только закоренелый скептицизм, являвшийся в то время основой моей жизненной философии, мог объяснить мое по-прежнему упрямое недоверие к рассказам художника. Вызывали сомнение и записи деда, воспроизводящие сны, которые посещали других людей в тот же самый период, когда юный Уилкокс пересказывал профессору свои бредовые ночные видения. Похоже, в то время мой дед основал нечто вроде своеобразной статистической службы, проводившей опросы среди тех из его друзей, к которым он считал уместным обратиться. Таких набралось немало, и от каждого из них дед затребовал описания и точные даты всех наиболее примечательных снов, виденных в последнее время. Отклики на его запросы оказались столь пестрыми, а их количество — столь велико, что мне показалось удивительным, как мог пожилой человек, да еще не имеющий при себе секретаря, управиться со всем этим делом. Оригиналы писем не сохранилась, но дедовы комментарии к ним составили солидный том, включающий в себя поистине многозначительный материал. Опрос представителей деловых кругов и прочей публики из среднего класса местного общества, этой пресловутой «соли земли», в целом дал отрицательный результат, хотя в отдельных случаях и были зафиксированы тревожные, равно как и бессвязные ночные впечатления. При этом они неизменно относились ко времени между 23 марта и 2 апреля — датам, ограничивающим период бредового состояния Уилкокса. Не намного более чувствительными оказались и люди ученого пошиба. Впрочем, в четырех случаях описаний снов угадываются очертания странных ландшафтов, а в одном проступает страх перед чем-то неестественным и ненормальным.

Самые содержательные ответы поступили от художников и поэтов, и я могу представить себе, какому паническому ужасу дали бы волю эти эстеты, имей они возможность сойтись и сравнить свои впечатления. Как бы там ни было, но, не имея на руках оригиналов ответных писем, я сильно подозревал профессора в том, что он задавал своим адресатам наводящие вопросы, а потом еще и редактировал всю корреспонденцию с вольным или невольным желанием найти в ней то, что ему хотелось. Вот почему мне по-прежнему казалось, что Уилкокс, каким-то образом осведомленный об имевшихся на руках у профессора странных фактах, постоянно и вполне намеренно вводил последнего в заблуждение. Что же до ответов, полученных от людей искусства, то они представляли собой поистине волнующее душу повествование. С 28 февраля по 2 апреля многие из опрошенных видели во сне чрезвычайно причудливые вещи, причем интенсивность этих сновидений несоизмеримо увеличивалась в период времени, адекватный бредовому состоянию скульптора. Свыше четверти всех писем было посвящено описанию ландшафтов и полузвуков-полувнушений, немногим отличающихся от тех, что являлись в бреду Уилкоксу; некоторые респонденты сообщали о чувстве неизбывного ужаса, испытанном ими при виде приближавшегося гигантского существа. Но один случай, подчеркнуто выделяемый в заметках, был особенно ужасен. Речь идет об одном широко известном архитекторе, в свое время страстно увлекавшемся теософией и оккультизмом. Именно в тот день, когда с Уилкоксом случился припадок, он вдруг почувствовал острое недомогание и через несколько месяцев, исполненных невыразимых страданий и непрестанных криков, в которых можно было расслышать мольбу спасти его от некоего выходца ада, трагически скончался. Если бы мой дед, описывая все эти случаи, проставлял над ними вместо ничего не говорящих порядковых номеров имена респондентов, я бы мог провести собственное расследование и убедиться в подлинности собранных им фактов. Но делать было нечего — мне удалось выявить лишь минимальное число опрошенных. Все они, однако, в общем и целом подтвердили правдивость записей. Я бы очень хотел знать, все ли опрошенные профессором люди чувствовали себя столь озадаченными его странным письмом, как те, с кем мне удалось встретиться лицом к лицу. Как бы то ни было, я надеюсь, что мои нынешние рассуждения никогда не достигнут их ушей.

Как я уже говорил, приложенные к барельефу газетные вырезки сообщали о многочисленных случаях паники, умопомешательств и эксцентричного поведения людей все в тот же указанный выше период времени. Очевидно, профессор Энджел воспользовался услугами какого-то пресс-бюро, ибо число вырезок было невероятно, а источники их разбросаны по всему свету. Сообщалось, например, о самоубийстве, которое совершил некий лондонец — посреди ночи он вдруг соскочил с постели и с ужасающим криком выбросился в окно. Цитировалось сбивчивое, маловразумительное письмо, отправленное редактору одной из южноафриканских газет каким-то фанатиком, который, проанализировав свои сны, пророчил человечеству ужасное будущее. Из Калифорнии извещали о раздаче членам одной из теософских колоний белых одежд для некоего «славного свершения», которое, впрочем, так и не состоялось; заметка из Индии сдержанно повествовала о серьезном беспокойстве среди туземцев, начавшемся в конце марта. Умножились оргии вуду на Гаити, а из африканских аванпостов цивилизации доносились вести о зловещем ропоте среди чернокожих. Американская администрация на Филиппинах отметила в этот же период беспокойное брожение среди некоторых племен. В ночь с 22-го на 23-е марта нью-йоркские полицейские были окружены толпами истерически взвинченных левантинцев[1]. Весь запад Ирландии исполнился дикими слухами, а художник-фантаст Ардуа-Бонно выставил на весеннем парижском салоне 1926 года богомерзкое полотно «Ландшафт сновидений». А случаи волнений в психиатрических больницах были настолько многочисленными, что, пожалуй, только чудо не позволило медицинской братии заметить это странное совпадение и вывести из него какое-либо мистическое заключение. Эта зловещая кипа вырезок служила беспристрастным и неоспоримым свидетельством, и сегодня я едва ли смогу чем-либо оправдать свой бесстрастный рационализм, побудивший меня равнодушно отложить в сторону пожелтевшие газетные листки. Правда, в то время во мне еще жило убеждение, что юный Уилкокс всего лишь оперировал некими фактами, вытянутыми из профессора Энджела во время их первой встречи.

II

Рассказ полицейского инспектора Леграсса

Эти самые факты, благодаря которым барельеф и сновидения молодого скульптора приобрели такое огромное значение для моего деда, составляют содержание второй половины его объемистой рукописи. В разговоре с Уилкоксом профессор Энджел, как я понимаю, живо припомнил, что однажды ему уже доводилось видеть изображение этого адского чудовища, равно как и изучать неведомые иероглифы. И, уж конечно, он вспомнил зловещее звукосочетание «ктулху». Все это неожиданным и весьма тревожащим образом связалось у него в голове, а потому нет ничего удивительного в том, что он весьма бесцеремонно потребовал от молодого скульптора представить ему всю полноту картины.

Более ранние переживания моего деда, связанные с этой историей, восходят к 1908 году — к семнадцатилетней давности собранию Американского Археологического общества, состоявшемуся в Сан-Луи. Профессор Энджел, как и приличествовало столь крупному авторитету, обладающему выдающимися научными достижениями, должен был принять самое активное участие во всех дискуссиях. По этой же причине он оказался одним из первых, к кому обратились почтенные, но не являющиеся членами Общества участники собрания, которые воспользовались благоприятным случаем, чтобы получить наиболее компетентные ответы на возникшие у них вопросы и тем самым добиться профессионального разрешения своих проблем.

Главой этой делегации был полицейский инспектор Джон Реймонд Леграсс, человек средних лет и довольно невыразительной внешности, который, ничуть не подозревая о том, что в самом непродолжительном времени ему предстоит стать главным объектом внимания всех присутствующих, прибыл из Нового Орлеана в надежде получить особого рода информацию, каковую ему не удалось раздобыть ни в одном из местных источников. Он принес с собой на собрание то, ради чего, собственно, и проделал столь долгий путь, — гротескную, отталкивающего вида и весьма почтенной древности каменную статуэтку, происхождение которой сам он никоим образом не мог определить. Не следует думать, что инспектора Леграсса хоть в малейшей степени интересовала археология. Его желание побудить ученых мужей пролить свет на нечто доселе неизвестное объяснялось чисто профессиональными соображениями. Эта статуэтка, или идол, или фетиш — как ее ни назови — попала в руки полиции несколько месяцев тому назад во время операции по разгону предполагаемых приверженцев вуду, проведенной в лесистых болотах к югу от Нового Орлеана. Однако обряд, связанный с этим зловещим изваянием, был настолько странным и ужасным, что даже темные полицейские сообразили, что им довелось наткнуться на совершенно неизвестный доселе культ, по своему дьявольскому характеру далеко превосходящий самый мрачный из всех африканских культов вуду. Его происхождение оставалось тайной, ибо из схваченных на месте членов секты не удалось выжать абсолютно ничего, кроме весьма путаных и неправдоподобных показаний. Последнее обстоятельство и породило желание полиции установить природу ужасного символа, а через нее, быть может, и проследить сам культ до его первоисточника.

Едва ли инспектор Леграсс ожидал, что его вещественное доказательство вызовет такую сенсацию, но факт остается фактом: одного лишь взгляда на принесенный им предмет было достаточно, чтобы повергнуть собравшихся ученых господ в крайнюю ажиотацию. Не теряя времени даром, они столпились вокруг инспектора и принялись так и эдак разглядывать небольшую фигурку, чья абсолютная непохожесть ни на один из известных науке артефактов вкупе с неподдельно глубокой древностью столь убедительно указывали на еще нераскрытые, уходящие в седые глубины веков тайны. Ужасную каменную статуэтку одушевляло никому неведомое направление скульптуры, а на ее тусклой зеленоватой поверхности явно проступали следы неисчислимых веков.

Фигурка медленно переходила из рук в руки, и, один за другим, ученые припадали к ней жадным взором, желая как можно тщательнее ознакомиться с этим древним чудом. Насчитывающая от семи до восьми дюймов в высоту статуэтка поражала удивительно высоким уровнем художественного исполнения. Она представляла собой некое чудовище, которое, кроме карикатурных человекоподобных очертаний, имело голову осьминога, лицо, от которого исходила масса щупалец, пористое чешуйчатое тело, крупные когти на передних и задних конечностях и впридачу длинные узкие крылья за спиной. Преисполненное пугающей и неестественной злобы существо с раздувшимся, тучным туловищем в угрожающем полуприседе возвышалось на прямоугольном пьедестале, покрытом не поддающимися прочтению письменами. Оконечности крыльев касались заднего края пьедестала, а длинные кривые когти согнутых нижних лап охватывали его передний край. Осьминожья голова страшилища грозно наклонилась вперед, так что кончики лицевых щупалец свисали на предплечья чудовищных передних лап, опирающихся на выгнутые дугой колени. В целом же статуэтка производила впечатление живого существа, еще более таинственного и зловещего по причине глубокой тайны, окутывавшей его происхождение. Бесконечно глубокая, неисчислимая годами древность фигурки не вызывала сомнений; при этом в ней не угадывалось ни малейшего намека на связь с какой бы то ни было ветвью древнего мирового искусства, пусть даже относящегося к самым первым проблескам земной цивилизации. Поистине, ее вообще невозможно было отнести ни к какому временному периоду. Даже материал, из которого она была изготовлена, оставался неразрешимой загадкой, ибо зеленовато-черная пористая масса с золотистыми крапинками и радужными переливами просто не могла существовать в рамках привычной нам геологии или минералогии. Столь же непостижимыми оказались и знаки, рассыпанные по всему пьедесталу статуэтки. Ни один из участников ученого собрания, представляющего половину мировых авторитетов в данной области, так и не смог найти ни малейшего указания на их хотя бы отдаленное лингвистическое родство с земными языками. Символы эти, равно как и сама фигура, и составляющее ее вещество принадлежали чему-то ужасно далекому, чему-то резко отличному от всего, что на сей день известно человеку; в них угадывались зловещие намеки на некие незапамятно древние и чудовищно греховные циклы бытия, с которыми ни окружающий нас мир, ни наши представления о нем не имеют ничего общего.

И все же среди всех этих ученых мужей, горестно и многократно покачивавших головами, признавая свою полную неспособность помочь инспектору, нашелся человек, испытавший престранное ощущение давнего знакомства как с чудовищной статуэткой, так и с письменами на ней и решившийся рассказать об этом присутствующим — правда, не без чувства неловкости за ту безделицу, о которой взялся поведать. То был покойный ныне Уильям Ченнинг Уэбб, профессор антропологии в Принстонском университете, ученый-исследователь далеко не последнего разряда. Сорок восемь лет тому назад ему довелось участвовать в экспедиции по Гренландии и Исландии, имевшей целью отыскать новые рунические надписи, но так и не преуспевшей в своем начинании. Однако, занимаясь исследованиями северо-западной части побережья Гренландии, профессор обнаружил не то вымирающее эскимосское племя, не то просто группу приверженцев весьма странного культа — любопытной разновидности «дьяволопоклонничества», — чьи верования поразили его своей преднамеренной кровожадностью и омерзительностью. Прочие эскимосы знали об этом культе очень мало и говорили о нем с содроганием, добавляя, однако, что исходит он из баснословно далеких времен — времен, когда наш мир еще не был создан. Помимо отвратительных обрядов и человеческих жертвоприношений, он унаследовал от древности странные ритуалы, посвящаемые высшему и старшему из дьяволов — Торнасуку, и профессор Уэбб тщательно записал из уст старого ангекока — колдуна — фонетическое звучание имени верховного дьявола, как можно более точно передав его буквами латинского алфавита. Но в данную минуту для ученого собрания более важное значение имел тот жуткий фетиш, которому поклонялись обнаруженные Уэббом приверженцы неведомого культа и вокруг которого они исступленно плясали, когда над ледяными утесами занималась заря. Это был, по утверждению профессора, грубо вытесанный из камня барельеф, несущий на себе неведомый чудовищный образ и таинственные надписи. Насколько он мог припомнить, в самых существенных чертах он являл собой грубую аналогию той устрашающей фигуре, что предстала перед глазами собравшихся в Сан-Луи ученых мужей.

Это сообщение, вселившее в участников собрания вполне понятную тревогу и удивление, вдвое против того взволновало инспектора Леграсса, который тут же принялся донимать профессора Уэбба дотошными расспросами. Он привез с собою записи устного ритуала, исполняемого арестованными приверженцами болотного культа, и теперь он умолял ученого как можно более точно припомнить звучание заклятий, слышанных им от эскимосов-дьяволопоклонников. В зале воцарилось поистине гнетущее молчание, когда после скрупулезного сопоставления всех мельчайших подробностей полицейский и профессор объявили о фактическом тождестве двух заклинаний, услышанных ими в столь далеко отстоящих друг от друга географических областях. Границы между словами угадывались по сохраненным традицией ритмическим паузам, и, по сути дела, то, что эскимосские шаманы и жрецы из луизианских болот распевали перед родственными друг другу идолами, сводилось примерно к следующему:

«Пх’нглуи мгле’нафх Ктулху Р’лайх вгах’нагл фхтагн».

В одном существенном пункте Леграсс обладал перед профессором значительным преимуществом — некоторые из захваченных им молодых ублюдков согласились повторить то, что рассказывали о значении этих слов старики. По их утверждению, эту фразу можно было перевести так:

«В этом доме в Р’лайхе бодрствует в ожидании мертвый Ктулху».

А затем, уступив всеобщему упорному настоянию, Леграсс более подробно рассказал о своей встрече с болотными идолопоклонниками. То была совершенно поразительная история, и я ничуть не удивился, что она произвела на моего деда такое сильное впечатление. То, что поведал полицейский инспектор, во многом сходилось с самыми безумными видениями мифотворцев и самыми невероятными измышлениями теософов. Его слова указывали на поразительную способность всяческого невежественного сброда к космическому мышлению — способность, которую до того никому бы и в голову не пришло предположить в нем.

1 ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступил отчаянный призыв о помощи, исходивший из расположенного к югу от города болотисто-озерного края. Местных скваттеров, по большей части совсем диких, но добронравных жителей, исчислявших свой род от служивших еще с Лафитом вояк, смертельно перепугало некое неведомое явление, застигнувшее их врасплох посреди глубокой ночи. По всей видимости, речь шла об очередной оргии вуду, но творилась она с ужасающим размахом, о каком раньше никто и не слыхивал: с тех пор, как в черных, населенных исчадиями ада лесах, куда не смел сунуть носа ни один честный человек, начался бесконечный грохот тамтама, в окрестных поселениях бесследно исчезли несколько женщин и детей. Из чащи леса доносились исступленные вопли, пронзительные визги и душераздирающее пение, сопровождаемое бешеной пляской дьявольских огней. Люди не могут больше все это терпеть, заключил испуганный посланец скваттеров.

На склоне дня, погрузившись в две конные повозки и автомобиль, два десятка полицейских во главе с дрожащим от страха проводником-скваттером двинулись в путь. Когда дорога стала совсем непроезжей, все спешились и несколько миль в угрюмом молчании шлепали по болоту, продираясь сквозь ужасные кипарисовые заросли, куда не проникал дневной свет. Отряду преграждали путь уродливые корни и свисающие вниз зловещие петли испанского бородатого мха; временами люди натыкались то на груду влажных камней, то на странные руины, гнетущее впечатление от которых усиливалось намеками проводника на дьявольский облик обитателей этих мест; всю эту унылую картину дополняли узловатые, гниющие стволы деревьев и замшелые болотные островки. Наконец показалось селение скваттеров, представлявшее собой жалкое скопище убогих хижин, и сейчас же со всех сторон к отряду бросились их истерически взвинченные обитатели с фонарями в руках. В одно мгновение они тесно обступили вооруженных людей. Где-то далеко за селением слышался глухой рокот тамтама, сквозь который через неправильные интервалы, соответствующие изменению направления ветра, пробивались леденящие душу крики. Сквозь хилое мелколесье, через которое в лесном мраке вились бесконечные тропы, можно было разглядеть красноватые вспышки далеких костров. Никто из оробевших скваттеров, даже рискуя снова быть брошенным на произвол судьбы, не согласился продвинуться ни на дюйм вперед по направлению к месту, где проходил нечестивый шабаш идолопоклонников, а потому Леграссу и девятнадцати его сотоварищам пришлось одним, без помощи проводника, нырнуть под черные своды страшного леса, куда никто из них прежде не ступал и ногой.

Заболоченная местность, в которую вступила полиция, издавна пользовалось дурной славой. Ходили легенды о таинственном озере, недоступном взору обычного смертного, в котором живет огромное, полипообразное белое страшилище со светящимися глазами, а из испуганного шепота скваттеров можно было понять, что в полночь из подземных глубоких пещер на поклонение ему вылетают дьяволы с крыльями летучих мышей. Так повелось, говорили они, задолго до Д'Ибервиля, до Ле Саля, до краснокожих индейцев и даже до того, как в окрестных лесах появились первые звери и птицы. Один взгляд на этот кошмар означает немедленную и мучительную смерть, но ввиду того, что чудовище не раз являлось к поселянам во сне, они слишком хорошо знали об этом и предпочитали держаться от него подальше. Правда, нынешняя вудуистская оргия происходила на границе запретной территории, но этот участок болота и сам по себе был достаточно зловещим, и Леграссу пришло в голову, что, может быть, место, на котором свершалось идолопоклонничество, вселяло в скваттеров больший ужас, нежели сопровождавшие его буйство и душераздирающие крики.

Только великий поэт или неизлечимый безумец мог бы подыскать слова для того, чтобы изобразить многоголосый гвалт, доносившийся до людей Леграсса, когда сквозь черную трясину они продирались навстречу красному зареву и глухому рокоту тамтама. Эти дикие вопли, казалось, вырывались отчасти из человеческих, отчасти из звериных глоток, и полицейские замирали от страха, когда слышали, как люди издавали звериный рык, а зверь говорил языком человека. Неистовство, присущее животному миру, и оргиастическая разнузданность человека сплетались в единый адский хор, и все эти исступленные вопли, визги и пронзительные, словно птичьи, крики поднимались над землей и уносились в дьявольские выси; человеческий слух едва мог выносить их гулкое эхо, что металось посреди этих мрачных лесов подобно буйным порывам злобы, высвободившимся из непостижимых бездн ада. По временам нестройные завывания и вопли сменялись размеренным, ритмическим речитативом, и из огромного содружества глоток, издали кажущегося хорошо вышколенным хором сумасшедших павлинов, вырывалось монотонное пение, в котором постоянно повторялась одна и та же ритуальная формула:

«Пх’нглуи мгле’ нафх ктулху р’лайх вгах’нагл фхтагн».

Кроны деревьев становились все реже, стволы их — все тоньше, и наконец люди Леграсса буквально наткнулись на место, где происходила оргия. Четверо из них от ужаса едва устояли на ногах, один упал без сознания, а двое разразились безумными воплями, которые, к счастью, потонули в общей какофонии и не были услышаны идолопоклонниками. Леграсс плеснул холодной водой в лицо потерявшему сознание полицейскому, и весь отряд, завороженный кошмарным зрелищем, застыл на месте.

Взгляду вновь прибывших открылся травянистый островок площадью около акра, безлесый и довольно сухой, несмотря на окружавшее его со всех сторон болото. Посреди него скакала, вихлялась и кружилась неописуемо уродливая человеческая орда, какую едва ли могло представить себе даже извращенное воображение Сима или Ангароллы. Сбросив одежды, этот пестрый сброд мычал, блеял и ревел по-ослиному, корчась в дикой пляске вокруг чудовищно огромного, выложенного широким кольцом костра; в самом центре огненного круга, время от времени проглядывая сквозь колеблющуюся завесу пламени, стоял массивный, около восьми футов в высоту, гранитный монолит, на вершине которого, несоизмеримая с его громадными размерами, покоилась зловещего вида резная статуэтка. С десяти эшафотов, через правильные промежутки расставленных вокруг опоясанного пламенем монолита, свисали, уронив головы, до неузнаваемости изуродованные, беспомощные тела злосчастных скваттеров, ранее исчезнувших из окрестных поселений, а внутри образуемого ими ужасного кольца бесновался безумный хоровод идолопоклонников, бесконечной лентой виясь слева направо между кольцом мертвых тел и кольцом огня.

И, может быть, только излишняя впечатлительность или же далеко отдающееся эхо были повинны в том, что одному из полицейских, испанцу по происхождению, почудилось, будто из расположенных поодаль и скрытых густой тенью зарослей, из самого сердца этого мрачного леса древних преданий и ужасов, кто-то зловеще вторил свершавшемуся на поляне ритуалу. Встретившись позднее с этим человеком — а звали его Хосеф Д. Галвец, — я убедился, что он и в самом деле обладает невероятно развитым воображением. В разговоре со мной он зашел еще дальше в своих утверждениях — он стал уверять меня, что слышал также хлопанье чьих-то огромных крыльев и чувствовал на себе взгляд страшных светящихся глаз, а за дальними деревьями ему привиделась некая гороподобная белая масса. Но тогда мне подумалось, что он просто чересчур наслушался всяких местных побасенок.

Впрочем, замешательство потрясенных полицейских продлилось всего лишь несколько мгновений. Чувство долга пересилило страх, и несмотря на то, что беснующаяся толпа насчитывала добрую сотню идолопоклонников, предводительствуемый Леграссом отряд, положившись на силу огнестрельного оружия, решительно врезался в ряды омерзительного сброда. Последовавшие за этим пять минут дикого шума и хаоса не поддаются описанию. Посыпались мощные удары, загремели выстрелы — и и вскоре вся завывающая орда бросилась наутек. Когда же операция закончилась, Леграсс насчитал сорок семь угрюмых, насупившихся пленников, которым он и приказал немедленно одеться и лечь на землю между двумя шеренгами полицейских. Пятеро из идолопоклонников остались лежать мертвыми, а двоих, получивших серьезные ранения, унесли на импровизированных носилках их товарищи. Стоявшая на гранитном столпе статуэтка, была, естественно, конфискована и доставлена инспектором в полицейский участок.

Не успев как следует отдохнуть после долгого и утомительного обратного пути, Леграсс приступил к допросам. Пленники оказались людьми смешанной крови, крайне низкого социального положения и явно аберрантного умственного типа. В большинстве своем то были матросы, потомки негров и мулатов, эмигрировавших, главным образом, из Вест-Индии и с португальских островов Зеленого Мыса (а именно, с острова Брава). Как раз они-то и привнесли в этот пестрый культ элементы вудуизма. Но не успели следователи задать и десяти вопросов арестованным, как обнаружилось, что в исповедуемом ими культе заключалось нечто более глубокое и древнее, нежели обычный негритянский фетишизм. Эти жалкие создания, явившиеся продуктом вековой деградации и невежества, с удивительным упорством отстаивали истинность своего отвратительного символа веры.

Предметом их поклонения, как они утверждали, были великие Властители Древности, пришедшие в наш недавно зародившийся мир с неба и жившие в нем задолго до появления первых людей. Теперь Властители Древности ушли под землю и скрылись в морских водах, но их мертвые тела посредством сновидений поведали свои тайны первым людям на Земле, которые и создали на их основе вечно живущий культ. Продолжателями его и были пленники Леграсса. Они были уверены, что их верования существовали и будут существовать, хоронясь от всех в тайных, разбросанных по всему миру местах, до той поры, пока не восстанет из своего темного дома в могучем городе Р’лайх великий жрец Ктулху и не заберет всю Землю под свою власть, как это уже было в незапамятные времена. Однажды, когда звезды подадут ему тайный сигнал, он непременно воззовет к своим приверженцам, и тайный культ будет готов освободить его.

А до той поры ничто больше не должно быть сказано вслух. Священную тайну не вырвать из поклонников культа никакими мучительными пытками… Человек — отнюдь не единственная мыслящая тварь на Земле, ибо для поддержания веры в немногих своих адептах из вечного мрака уже появлялись некие существа. Но это были не великие Властители Древности. Ни один человек не видел Властителей Древности. Что же до резного идола, то он изображает Великого Ктулху, и никто не может сказать, подобны ли ему остальные Властители Древности, равно как никто из людей не сумеет прочесть древнюю надпись на пьедестале идола, приблизительное содержание которой передается из уст в уста. Впрочем, сам ритуальный напев не является тайной — его лишь нельзя произносить громко в присутствии непосвященных. Напев этот означает: «В своем доме в Р’лайхе мертвый Ктулху бодрствует в ожидании».

Позднее лишь двое из арестованных были признаны достаточно нормальными для того, чтобы отправиться на виселицу за совершенные ими злодеяния, остальных же передали в различные психические лечебницы. Все они, впрочем, отрицали свое соучастие в убийствах несчастных скваттеров, утверждая, что они были совершены Черными Крылатыми Богами, прибывшими к ним на празднество из незапамятно древнего места собраний в населенном призраками лесу. Добиться более ясного рассказа от этих слабоумных мистиков было невозможно. Все сведения, которыми располагала полиция, были вытянуты главным образом из престарелого метиса по имени Кастро, заявившего, что давным-давно судно, на котором он плавал, заходило в не обозначенные на карте порты и что ему доводилось разговаривать с живущими в горах Кита бессмертными жрецами культа.

Старый Кастро припомнил обрывки ужасной легенды, по своей дикости затмевающей все измышления теософов. В ней дело представляется так, будто человек и окружающий его мир появились совсем недавно и ненадолго. Были века, когда на Земле правили другие создания, и у них были свои великие города. По словам Кастро, Бессмертные Китайцы сообщили ему, что их останки все еще находят в виде циклопических руин на островах Тихого океана. Все эти создания умерли за многие и многие тысячелетия до появления на Земле людей, но существует тайное средство оживить их — нужно лишь дождаться времени, когда звезды займут нужное положение в круговороте вечности. Эти древние создания и сами явились на Землю со звезд, принеся с собой собственные изображения.

Великие Властители Древности, продолжал Кастро, не состоят из плоти и крови. Конечно, у них есть определенная форма, что и доказывает эта изготовленная на звездах статуэтка, но они созданы не из плотного вещества. Когда-то звезды занимали благоприятное положение, и они могли, проплывая по космическим безднам, переходить из одного мира в другой, но потом звезды расположились худо, и их жизни настал конец. Но и не будучи живыми, они никогда не умирают до конца. Сейчас все они лежат под каменными сводами домов великого города Р’лайха, сохраняемые заклинаниями могучего Ктулху для грядущего воскресения, которое наступит в час, когда звезды и Земля снова будут благосклонны к ним. Но в тот момент освобождению их тел должна поспособствовать какая-то посторонняя сила. Заклинания, сохраняющие их в целости и сохранности, в то же время препятствуют им самим даже чуть-чуть сдвинуться с места, и им остается только лежать без сна во мраке и думать свои думы до тех пор, пока над ними не прокатятся неисчислимые миллионы лет. Они знают, что происходит во Вселенной, ибо общаются передачей мысли на расстоянии. Даже сейчас они разговаривают между собой в своих каменных гробницах. Когда после бесконечных времен хаоса пришли первые люди, великие Властители Древности сообщили самому чуткому из них о своем существовании, воздействуя на него через сновидения, ибо только так их язык может быть понят созданными из плоти млекопитающими существами.

Тогда-то, шептал Кастро, первые избранные и создали культ поклонения малым идолам, принесенным Властителями Древности с темных звезд и явленным новым жителям Земли. Культ этот будет жить до той поры, пока звезды снова не примут правильное расположение, а жрецы тайного культа не вызволят Ктулху из его гробницы, чтобы затем оживить его подданных и возобновить его правление на Земле. Когда наступит этот час, человечество и само сможет стать таким же, как великие Властители Древности, — таким же вольным и необузданным, живущим по ту сторону добра и зла, презирающим законы и нормы морали; и тогда все люди будут кричать, убивать друг друга и пировать в великой радости. А потом освобожденные Властители Древности научат их кричать, убивать и радоваться по-новому, а еще потом вся Земля воспламенится в холокасте экстаза и освобождения. Но до той поры тайный культ должен посредством издревле установленных ритуалов хранить память о былом и предвещать грядущее явление великих Властителей Древности.

В те отдаленные от нас времена отдельные избранники могли беседовать с лежащими в гробницах Великими Богами, но потом что-то случилось, и великий каменный город Р’лайх со всеми своими монолитами и гробницами погрузился в океан, чьи глубокие, исполненные первородной тайны воды, сквозь которые не дано проникнуть даже мысли, прервали это трансцендентное общение. Но память о нем никогда не умрет, и Верховные Жрецы говорят, что когда звезды снова займут правильное расположение, город поднимется из океанских бездн. Тогда из Земли выйдут заплесневелые и зловещие черные земные духи и принесут непостижимые вести, собранные ими в пещерах под неведомыми ныне людям участками морского дна. Но о них старый Кастро не осмелился говорить более подробно. Он поспешно оборвал свою речь, и уже никакие уговоры и любезности не могли заставить его снова заговорить на эту тему. О подлинных размерах Властителей Древности он боялся далее помянуть. Самое сердце тайного культа расположено посреди непроходимых пустынь Аравии, где, затаившись среди песков, на которые не бросал взгляд ни один смертный, грезит во сне Ирем, Город Колонн. Культ Ктулху не имел никакого отношения к европейским ведовским культам и фактически неизвестен никому, кроме его приверженцев. В сущности, ни в одной оккультной книге не встречается никаких воспоминаний о нем, хотя Бессмертные Китайцы говорили, что в написанном безумным арабом Абдулом Аль-Хазредом «Некрономиконе» носвященные могут уловить глубинный, тайный, доступный лишь очень немногим смысл; особенно же многозначительным является знаменитое двустишие, о котором до сих пор ходит много всяческих толков:

То не мертво, что вечность охраняет,

Смерть вместе с вечностью порою умирает.[2]

Леграсс, потрясенный и не в малой степени озадаченный показаниями старого метиса, принялся выискивать хотя бы приблизительные истоки обнаруженного им культа, но все впустую. Видимо, Кастро был прав, утверждая, что его окутывает непроницаемая тайна. Специалисты из местного Тьюлейнского университета не смогли пролить свет на происхождение культа, равно как и сказать что-нибудь вразумительное по поводу статуэтки, а потому обескураженный полицейский инспектор обратился к высшим авторитетам в этой области, однако единственным, что он от них услышал, был отчет профессора Уэбба об экспедиции в Гренландию.

Лихорадочный интерес, вызванный среди членов Археологического общества рассказом Леграсса и его необыкновенной статуэткой, отразился в последовавшей затем оживленной переписке присутствовавших на собрании специалистов, хотя официальные публикации Общества лишь вскользь упомянули о случившемся. Осторожность — первейшая заповедь для тех, кто привык частенько натыкаться на откровенное шарлатанство и надувательство. Загадочную фигурку Леграсс передал на время профессору Уэббу, но по смерти последнего она снова вернулась к первоначальному владельцу и хранилась в его доме, где мне и довелось не столь давно ее увидеть. Без всяких сомнений, эта ужасная статуэтка родственна барельефу, сделанному во сне юным Уилкоксом.

Я ничуть не удивился тому, что дед мой был так взволнован рассказом скульптора, ибо легко представить себе, какие мысли стали роиться у него голове, когда через несколько лет после того, как Леграсс продемонстрировал ученым мужам свою таинственную статуэтку, он вдруг встретился с человеком, не только увидевшим во сне то же самое изображение и те же самые иероглифы на нем, но и сумевшим досконально воспроизвести несколько слов из устной формулы, одинаково произносимой и дьяволопоклонниками, и ублюдочными приверженцами культа из луизианских болот. Совершенно естественным было и то, что профессор Энджел немедленно взялся за дело, проявив в своих исследованиях невероятную энергию и высочайшую скрупулезность истинного ученого; впрочем, как я уже говорил, в то время я все еще подозревал молодого Уилкокса в недобросовестности. В самом деле, мог же он краем уха услышать о том, что происходило на ученом собрании, и нарочито мистифицировать моего деда вымышленными сновидениями, дабы набить себе цену в глазах ценителей искусства. Мой скептицизм сильно поколебали дедовские записи снов других людей, а также огромная кипа газетных вырезок, подтверждавших те же факты. После тщательного повторного изучения рукописи и сопоставления выписок из теософских и антропологических трудов с рассказом Леграсса я отправился в Провиденс, все еще намереваясь при встрече с юным скульптором высказать ему свои упреки за столь непочтительное обхождение с престарелым ученым.

Уилкокс по-прежнему проживал в доме «Флер де Лис», оказавшемся прескверной викторианской имитацией бретонского архитектурного стиля семнадцатого столетия, нахально выставившей свой оштукатуренный фасад из скромной шеренги милых колонистских домиков, построенных на древнем холме под сенью церкви, увенчанной прекраснейшим в Америке георгианским шпилем. Я застал его за работой и, оглядев расставленные тут и там скульптуры, тотчас же оценил его высочайший и оригинальнейший талант. Я уверен, что в свое время о нем заговорят как об одном из лучших ваятелей-декадентов. Ему удалось воплотить в глине и мраморе тот томительно-страшный мир ночных видений и фантазий, который Артур Мейчен отобразил в своей прозе, а Кларк Эштон Смит — в поэзии и живописи.

Смуглый, хрупкий, не слишком опрятный на вид, он вяло откликнулся на мой стук в дверь, а затем, не поднимаясь со стула, справился, по какому делу я пожаловал. Когда я представился, он несколько оживился и сделал вид, что мое появление заинтересовало его, но не более того. Его можно было понять: ведь мой дед, возбудив любопытство скульптора своими попытками разгадать его странные сны, при этом так и не объяснил, зачем ему все это понадобилось. Я тоже не стал распространяться на эту тему, но попытался как можно деликатнее вызвать его на откровенность. Очень скоро я убедился в его полнейшей искренности — во всяком случае, о своих сновидениях он толковал в манере, не оставляющей в этом никаких сомнений. По-видимому, они оставили глубокий след в его душе и необыкновенно повлияли на все его творчество — одна из его ужасающих скульптур особенно потрясла меня способностью навевать самые мрачные мысли. Ее прототипом мог быть только барельеф, вызванный к жизни его же собственным жутким сновидением, но более четкие очертания скульптуры, несомненно, сформировались под руками художника. Конечно же, это было то самое гигантское чудовище, о котором он бессвязно говорил в бреду. Вскоре я до конца уверился в том, что Уилкокс и в самом деле ничего не знал о тайном культе, за исключением, пожалуй, ничтожных подробностей, запомнившихся ему в ходе крайне пристрастного допроса, которому он подвергся со стороны моего деда. И все же я отчаянно цеплялся за мысль, что мой собеседник мог бы приобрести свои ужасные впечатления иным путем.

О своих снах он рассказывал все в той же причудливой, романтической манере, позволявшей с леденящей душу отчетливостью представить циклопический город, сложенный из илистых, позеленевших от влаги камней (геометрия его, пояснил Уилкокс каким-то странным тоном, была абсолютно невероятной), и услышать этот зловещий, настойчивый, непрерывный полузов-полувнушение из-под Земли: «Ктулху фхтагн, ктулху фхтагн…» Я знал, что эти слова составляли часть жуткой фразы, повествующей о полусонном бдении мертвого Ктулху в каменной гробнице, и признаюсь, что, несмотря на весь мой рационализм, они потрясли меня до глубины души. И снова мне показалось, что Уилкокс откуда-нибудь да прослышал о дьявольском культе — просто этот факт затерялся в массе столь же ужасных сведений, которые он когда-то почерпнул из книг или измыслил собственным умом. Могло же случиться так, что при столь обостренной чувствительности, свойственной молодому скульптору, мимолетно навеянный образ нашел подсознательное воплощение в его снах, затем в барельефе и, наконец, в страшной скульптуре, которую я увидел в его мастерской. В таком случае обман, которому поддался мой дед, носил абсолютно невинный характер. Явно относясь к весьма впечатлительному и не очень воспитанному типу людей, молодой человек не совсем отвечал моему вкусу, но при этом я не мог отказать ему ни в гениальности, ни в порядочности. Распрощался я с ним вполне дружески, пожелав успеха во всех его талантливых начинаниях.

Сущность дьявольского культа по-прежнему волновала меня самым странным образом, а временами я даже тешил себя мечтой о личной славе, которую могли бы доставить мне изыскания в этой области. Я побывал в Новом Орлеане, долго расспрашивал Леграсса и его коллег о ночном полицейском рейде и часами всматривался в ужасную статуэтку. Кроме того, мне удалось побеседовать кое с кем из оставшихся в живых болотных пленников. Старый Кастро, к сожалению, умер несколько лет тому назад. Все, что мне довелось услышать из первых уст, было по сути лишь более живым и подробным подтверждением записей моего деда, но от этого интерес мой только возрастал — я ощущал все большую уверенность в том, что нащупал реальный след древнего и глубоко затаившегося верования, и это открытие могло поставить меня в ряд выдающихся антропологов. Я все еще считал себя убежденным материалистом (на самом деле, мне просто хотелось им быть) и с почти необъяснимым упорством не принимал в расчет полное совпадение по времени и содержанию записей профессора Энджела со зловещими фактами, о которых столь упорно толковали газетные вырезки.

Но здесь существовало еще одно обстоятельство. Прежде я лишь подозревал, а теперь, боюсь, уже вполне уверен в том, что смерть моего деда отнюдь не была естественной. Я уже упоминал о том, что он упал замертво на узкой улочке, ведущей к его дому от старого припортового района, кишмя кишащего чужеземными ублюдками, после того, как его неосторожно толкнул какой-то негритянский матрос. Я помнил о преследованиях, каким подверглись луизианские болотные идолопоклонники, большую часть которых составляли матросы-полукровки, и ничуть не удивился бы, узнав о злодейском использовании ими отравленных игл и прочих тайных способах умерщвления людей, таких же древних и безжалостных, как и сами их запретные верования и обряды. Правда, Леграсса и его людей пока не трогали, но мне доподлинно известно, что один норвежский моряк, видевший статуэтку, теперь уже мертв. Разве не могли слухи о дотошных исследованиях, предпринятых моим дедом после встречи со скульптором, достигнуть чьих-либо недобрых ушей? Теперь-то я знаю — профессор Энджел умер потому, что знал или хотел знать слишком много. И неизвестно еще, не погибну ли я сам, последовав по его пути?

III

Безумие, вышедшее из моря

Если небеса пожелают когда-либо снизойти до меня своей милостью, пусть сотрут они без остатка все последствия той злосчастной случайности, что явилась мне в образе пожелтевшего бумажного листа. Листок этот никак нельзя отнести к обычным вещам, на какие я мог бы наткнуться в круге своих повседневных дел — то был старый номер австралийской газеты «Сидней Буллитин» от 18 апреля 1925 года. Как это ни странно, но его обошло своим вниманием даже бдительное пресс-бюро, в свое время жадно выискивавшее повсюду материалы для научных изысканий моего деда.

С головой уйдя в изучение того, что профессор Энджел назвал «культом Ктулху», я часто навещал своего ученого друга — хранителя музея и минералога из города Патерсона, что в штате Нью-Джерси. Рассматривая однажды образчики камней, разбросанные как попало на застланной старыми газетами полке в подсобном помещении музея, я краем глаза выхватил странную фотографию. Так я нашел тот самый пожелтевший номер газеты «Сидней Буллитин», о котором упомянул ранее. Нужно заметить, что мой приятель поддерживал связи со всеми доступными ему частями света, и газеты слали ему отовсюду. К моему удивлению, на автотипичной фотографии был запечатлен высеченный на камне ужасающий рисунок, по очертаниям своим почти идентичный каменному идолу, обнаруженному Леграссом в луизианских болотах.

Нетерпеливо стряхнув с газетного листа драгоценные минералы, я от первой до последней строки проштудировал приложенную к фотографии статью и был весьма разочарован слишком малым ее объемом. Тем не менее, она придала новый мощный импульс моим научным амбициям, а потому я аккуратно вырезал ее и положил в карман. Вот что сообщала газета:

Тайна паровой яхты, оставленной командой и случайно обнаруженной в открытом море.

В сиднейский порт прибыл «Бдительный», ведя на буксире потерявшую собственный ход, но вооруженную пушками новозеландскую яхту. Один из членов экипажа жив, другой мертв. Рассказ о кровавой схватке в море и гибели многих людей. Спасшийся от смерти моряк отказывается сообщить подробности. При нем обнаружен странного вида идол. Ведется расследование.

Сегодня утром к месту своей стоянки в гавани Дарлинг причалил прибывший из Вальпараисо сухогруз «Бдительный» (компания «Моррисон и Ко»), имея на буксире приписанную к порту Данидин (Новая Зеландия) паровую яхту «Проворная». Яхта имеет на борту тяжелое вооружение, но, будучи основательно потрепанной в схватке, сейчас не на ходу. 12 апреля с.г. она была обнаружена в открытом море в районе 34 градусов 21 минуты южной широты и 152 градусов 17 минут западной долготы с двумя людьми на борту, один из которых жив, другой мертв.

«Бдительный» вышел из Вальпараисо 25 марта, а 2 апреля исключительно мощным штормом и гигантскими волнами был сильно отброшен к югу. 12 апреля было замечено беспомощно дрейфующее и на первый взгляд оставленное командой судно. На самом деле на борту оказались двое моряков, один из которых был жив, но находился в полубредовом состоянии, а другой умер, по всей видимости, еще неделю назад. Оставшийся в живых держал в руках ужасного каменного идола неизвестного происхождения, достигавшего в высоту около фута. Ученые из Сиднейского университета, Королевского научного общества и Музея на Колледж-стрит, которым статуэтка была представлена для идентификации, признались в своей полной несостоятельности. Оставшийся в живых моряк утверждает, что обнаружил ее в резном сундучке, что стоял в каюте захваченной яхты.

Придя в себя, моряк рассказал поразительную историю о внезапном нападении пиратов и последовавшей за этим кровавой резне. Его зовут Густаф Йохансен; это человек вполне здравого рассудка, норвежец по происхождению, служащий вторым помощником капитана на двухмачтовой шхуне «Эмма», приписанной к Оклендскому порту. 20 февраля с.г. шхуна вышла из Каллао, имея на борту экипаж из одиннадцати человек. По словам Йохансена, 1 марта «Эмма» была сбита с курса и отброшена далеко на юг сильным штормом, а 22 марта в районе 49 градусов 51 минуты южной широты и 128 градусов 31 минуты западной долготы встретилась с яхтой «Проворная», имевшей на борту весьма подозрительную, злобно настроенную команду, которая в основном состояла из канаков и прочих полукровок. Главарь этой шайки ни с того ни с сего потребовал от капитана Коллинза немедленно повернуть назад, а когда тот воспротивился этому наглому приказу, команда яхты открыла по шхуне яростный огонь из всех своих тяжелых орудий. Люди с «Эммы» приняли бой, и хотя шхуна, получив несколько пробоин ниже ватерлинии, начала тонуть, им удалось взять врага на абордаж, схватиться с ним на его же палубе врукопашную и, несмотря на численное превосходство противника, одержать верх. Ввиду отчаянного сопротивления наглых негодяев и зверских, подлых методов, которые они использовали при обороне, люди с «Эммы» были вынуждены уничтожить всех до одного. Трое из экипажа «Эммы», включая капитана Коллинза и его первого помощника Грина, были убиты в схватке, а оставшиеся семеро матросов под командованием второго помощника продолжили плавание на захваченной яхте, решив двигаться вперед ранее взятым курсом и заодно разузнать, что заставило капитана пиратов преградить им путь. На следующий день они обнаружили небольшой остров (что само по себе удивительно, ибо на карте этой части океана не отмечено никаких участков суши) и высадились на нем, после чего шестеро матросов неизъяснимым образом погибли на берегу, причем Йохансен, как ни странно, уклоняется от изложения подробностей случившегося и лишь весьма туманно упоминает о падении погибших в некую расщелину между прибрежными скалами. Оставшись вдвоем, моряки немедленно поднялись на яхту и попытались довести ее до ближайшей гавани, но были подхвачены новым штормом, разыгравшимся 2 апреля. С того момента и вплоть до встречи с «Бдительным», происшедшей 12 апреля, Йохансен почти ничего не помнит. Он даже не мог указать день смерти Уильяма Брайдена, своего товарища по несчастью. Видимых причин смерти матроса обнаружено не было, но можно предположить, что она наступила в результате сильного душевного потрясения или ввиду неблагоприятных условий плавания. Телеграфные сообщения, поступившие из Данидина, свидетельствуют о том, что яхта «Проворная» известна местным властям как каботажное судно, пользующееся дурной репутацией по всему побережью. Оно принадлежало подозрительной компании людей смешанной расы; частые и шумные сходки ее экипажа, сопровождавшиеся подозрительными ночными выездами в лес, неизменно привлекали всеобщее внимание. Яхта вышла в плаванье в чрезвычайной спешке сразу же после шторма и подземных толчков, случившихся 1 марта. Что же касается «Эммы» и ее экипажа, то наш оклендский корреспондент аттестует их самым положительным образом, а второго помощника капитана, норвежца Йохансена, называет трезвомыслящим и во всех отношениях достойным человеком. С завтрашнего дня морское министерство начнет расследование всего происшедшего, в ходе которого постарается побудить Йохансена высказаться более открыто и обстоятельно.

Вот и все, что содержал в себе обрывок старой газеты, не считая приложенной к статье фотографии адской статуэтки. Но какая цепь соображений не замедлила выстроиться у меня в мозгу! Тут крылись новые залежи фактов, связанных с культом Ктулху, не говоря уже о явном подтверждении странной заинтересованности в нем многих людей как на суше, так и на море. Что побудило ублюдочную команду «Проворной», на борту которой находился ужасный идол, в столь категорической форме приказать «Эмме» повернуть назад? Что это был за неведомый остров в океане, на котором нашли свою гибель сразу шестеро матросов из экипажа «Эммы», о котором столь уклончиво поминал помощник капитана Йохансен? Что показало расследование, проведенное морским чиновником в чине вице-адмирала, и что знали об этом пагубном культе в самом Данидине? И — самое поразительное — разве во всей этой истории не обозначилась глубокая и более чем наглядная связь целого ряда дат, придающая зловещее и теперь уж вовсе неоспоримое значение многообразным событиям, скрупулезно отмеченным моим покойным дедом в своей рукописи?

1 марта, что, согласно международной демаркации суточного времени, соответствует нашему 28 февраля, случилось землетрясение, а вслед за ним шторм. И почти сразу же «Проворная» со всем ее бандитским экипажем, словно повинуясь чьему-то властному зову, ринулась в открытый океан. Одновременно на другом полушарии планеты все как один поэты и художники начали видеть во сне вставший из воды странный циклопический город, а молодой скульптор, находясь в состоянии транса, вылепил из глины фантасмагорический образ Ктулху. 23 марта остатки экипажа «Эммы» высадились на неизвестном острове, потеряв при этом шестерых матросов — и в тот же день сны людей с чувствительным восприятием достигли наивысшей живости и были омрачены ужасным видением угрожающе надвигавшегося на них гигантского монстра; именно в этот день известный архитектор потерял рассудок, а молодой скульптор впал в бредовое состояние. 2 апреля последовал еще один шторм, и тотчас прекратились все сновидения о городе с влажными стенами, а Уилкокс вырвался из тенет своей странной лихорадки. А если еще вспомнить зловещий рассказ старого Кастро о рожденных на далеких звездах, а впоследствии затонувших вместе со своим городом Властителях Древности, о их влиянии на своих приверженцев и власти над сновидениями людей, то все эти факты говорили о многом. Уж не топтался ли я на краю черной пропасти космических ужасов, пережить которые не под силу человечеству? Пусть так, но отныне они являются чисто умозрительным явлением, ибо, что бы ни случилось на самом деле 2 апреля, чудовищная угроза потери собственного «я», замаячившая было перед человечеством, с той поры отодвинулась на неопределенное время.

В тот памятный вечер, потратив весь день на рассылку срочных телеграмм и приготовления к дороге, я распрощался со своим гостеприимным хозяином и сел в поезд, отправлявшийся в Сан-Франциско. Менее чем через месяц я уже был в Данидине. Мне потребовалось совсем немного времени на то, чтобы узнать, что здесь почти ничего не знают о приверженцах ужасного культа, целыми днями околачивавшихся в старых матросских тавернах. Прочий же шастающий вдоль побережья сброд вообще не заслуживал упоминания, хотя и среди этой публики ходили неясные толки о поездке неких ублюдков вглубь материка и сопровождавших ее отблесках красного пламени и слабом рокоте барабанов, доносившихся с отдаленных холмов. В Окленде я узнал, что Йохансен вернулся из Сиднея, после поверхностного и ничего не давшего допроса, в неузнаваемом виде, с враз поседевшими волосами. Он тотчас же продал свой коттедж на Вест-стрит, после чего вместе с женой спешно отбыл в Осло, где и поселился в своем родовом доме. Что же до его ужасных приключений, то даже своим самым близким друзьям он рассказал не более того, что услышали от него официальные лица из морского министерства, а потому единственное, чем они смогли мне помочь, так это дать его адрес в Осло.

Вслед за тем я прибыл в Сидней, где без всякого ощутимого результата беседовал с матросами в порту, а также с некоторыми лицами из вице-адмиральского окружения. Ходил я взглянуть и на яхту «Проворная», совсем недавно проданную дельцам с Круговой Набережной сиднейской бухты, но осмотр этой угрюмой, неприветливой громадины не дал мне ровным счетом ничего. Ужасный идол с головой каракатицы, скрючившимся телом дракона, чешуйчатыми крыльями и таинственными иероглифами на пьедестале хранился теперь в музее Гайд-парка. Я долго и тщательно изучал его. В безупречном совершенстве его исполнения таилось нечто дьявольское. Изготовлен он был из загадочного материала, по виду невероятно древнего и чужого, неземного происхождения. Одним словом, он являл собой полную аналогию статуэтке, обнаруженной Леграссом, хотя и сильно уступал ей в размерах. Как объяснил мне смотритель музея, материал, из которого была изваяна фигурка, остается неразрешимой загадкой для геологов — все видевшие ее специалисты единодушно поклялись, что подобной горной породы не существует во всем мире. И тут я снова с содроганием вспомнил слова старого Кастро, сказанные им Леграссу о первородных Властителях Древности: «Они явились со звезд и принесли с собой собственные изображения».

Взбудораженный чувствами, каких мне не приходилось испытывать за всю свою жизнь, я решился навестить норвежца Йохансена в его доме в Осло. Добравшись морем до Лондона, я сразу же пересел на пароход, следующий до норвежской столицы, и в один из осенних дней высадился на чистенькой, нарядной пристани под сенью Эгеберга. Адрес, по которому я разыскивал Йохансена, привел меня в Старый Город короля Харольда Хардрада, пронесший древнее имя Осло через века, не обращая внимания на то, что разраставшаяся вокруг новая столица жила под маскарадным именем «Христиания». Недолгая поездка в такси — и вот я уже с замиранием сердца стучусь в дверь опрятного, старинного домика с оштукатуренным фасадом. На мой стук откликнулась одетая в черное женщина с печальным лицом и буквально сразила меня, объявив на ломаном английском языке, что Густафа Йохансена нет в живых.

Скорбящая вдова поведала мне, что по возвращении на родину он прожил совсем недолго — все приключившееся с ним на море в 1925 году сломило его дух. Ей он рассказал не больше того, что и всем прочим, однако после него осталась толстая тетрадь, заполненная, как он ей объяснил, «чисто техническими записями». Тетрадь была исписана по-английски, чтобы, как можно было догадаться, оградить жену от возможных опасностей, если бы вдруг кому-нибудь из местных доброхотов вздумалось заинтересоваться ее содержанием. Однажды, когда Йохансен не спеша шел по узкому проулку близ Готтенбургского дока, из чердачного окна одного из домов вывалилась тяжелая кипа газет и угодила ему в голову. Двое матросов-индийцев сразу подбежали к нему и помогли подняться на ноги, но прежде чем прибыла карета скорой помощи, он был уже мертв. Не обнаружив видимых причин смерти, врачи объяснили ее внезапным сердечным приступом и общим ослаблением организма.

При этих словах меня пронзил темный, неизъяснимый ужас, от которого мне уже не избавиться до тех пор, пока я не умру, — неважно, естественным ли образом или в результате «несчастного случая». Убедив вдову, что я имею самое непосредственное отношение к «техническим записям» ее мужа и, таким образом, имею на них полное право, я взял тетрадь с собой и, устроившись в шезлонге на палубе следующего в Лондон парохода, углубился в чтение. То было бесхитростное и довольно бессвязное повествование — наивная попытка простого моряка написать задним числом нечто вроде дневника, при этом стараясь как можно точнее, день за днем, воспроизвести свое ужасное плавание. Я не берусь пересказывать его подробно, во всей его туманности и многословии, но суть дела постараюсь изложить достаточно убедительно — хотя бы для того, чтобы объяснить, почему вдруг привычный плеск воды за бортом показался мне настолько непереносимым, что я вынужден был заткнуть уши ватой.

Йохансен, благодарение Господу, не знал всего того, что знаю я — пусть ему и довелось увидеть своими собственными глазами и зловещий город, и обретающее в нем чудовищное существо. Мне же до конца жизни не суждено больше заснуть спокойным сном, ибо я ни на секунду не могу позабыть об угрозе, затаившейся вне нашей повседневной жизни, вне привычных нам времени и пространства — об ужасных богомерзких монстрах, что пришли с древних звезд и теперь дремлют под толщей океанских вод, свято чтимые приверженцами кошмарного культа, которые внимают идущему из-под Земли зову и ждут, когда новое землетрясение поднимет к солнцу грозящий гибелью всему человечеству каменный город и настанет пора выпустить в мир их жестоких богов.

Плавание Йохансена началось точно в тот день, который он назвал вице-адмиралу. Именно 20 февраля, загрузившись одним балластом, «Эмма» вышла из Окленда, чтобы вскоре испытать на себе всю мощь вызванного землетрясением шторма. После того, как судно снова стало слушаться руля, плавание было успешно продолжено по изначально выбранному курсу. Но 22 марта «Эмма» была задержана пиратской яхтой «Проворной», и, читая эту скорбную исповедь, я не мог не прочувствовать всю горечь, которую испытывал помощник капитана, описывая расстрел и потопление своей шхуны. О темнокожих бестиях с «Проворной» он говорит не иначе, как с суеверным страхом. От них веяло чем-то непереносимо отвратительным, а потому уничтожение этого сброда экипаж «Эммы» счел для себя едва ли не священным долгом. Йохансен с простодушным удивлением вспоминает неумолимую суровость, проявленную расследовавшими дело морскими чиновниками по отношению к действиям его людей во время абордажа. Так или иначе, захватив вражескую яхту, матросы под командой Йохансена продолжили плавание по намеченному маршруту, увлекаемые вперед отчасти нуждой, отчасти самым обыкновенным любопытством. В районе 47 градусов 9 минут южной широты и 126 градусов 43 минут восточной долготы они увидели прямо перед собой вздымающийся из океана каменный столп и некоторое время плыли вдоль окруженной накипью грязи, ила и водорослей циклопической стены, которая не могла быть ничем иным, как осязаемым воплощением наивысшего земного ужаса, кошмарным городом-трупом Р’лайхом, построенным в неизмеримо далекие доисторические времена отвратительными гигантскими существами, пришедшими на Землю из темных звездных глубин. Здесь покоится великий Ктулху со своими неисчислимыми ордами, затаившимися в позеленевших илистых гробницах и посылающими наверх, к своим преданным приспешникам, мысли-сновидения, повелевающие способствовать их освобождению, возврату к жизни и былому господству. Ни о чем подобном Йохансен, конечно, и не подозревал, но ему вполне хватило и того, что он увидел!

Я полагаю, что на самом деле из океана поднялась лишь самая верхушка горы — главной цитадели подводного города, увенчанной чудовищной каменной гробницей, где был погребен великий Ктулху. Когда я пытаюсь представить себе истинные масштабы того, что поистине милосердно скрывают от нас глубины моря и суши, мне хочется немедленно перерезать себе горло. Я нисколько не сомневаюсь в том, что и Йохансен, и его люди были потрясены космическим величием этого сочащегося влагой Вавилона древних дьяволов и без всякой подсказки догадались о его внеземном происхождении. Ужас перед необъятными размерами позеленевшей каменной громады, перед головокружительной высотой покрытого резным орнаментом монолита, перед поразительным родством всего увиденного с идолом, найденным в каюте яхты, сквозит в каждой строке, выведенной рукой помощника капитана в тетради.

Не имея, как мне думается, ни малейшего представления о футуризме, Йохансен удивительным образом приближается к постижению его сути, когда рассказывает о найденном им чудовищном городе, — не видя возможности конкретно описать его структуру, он пытается передать лишь самое общее впечатление от невероятно огромных углов и испещренных невообразимо богомерзкими изображениями и письменами каменных поверхностей, слишком грандиозных и неохватных, чтобы быть соотнесенными с чем-либо, существующим на Земле. Упоминание Йохансена об углах я привожу здесь намеренно, ибо в нем угадывается близкое сходство с тем, о чем мне ранее говорил Уилкокс, описывая свои ужасные сновидения. Он утверждал, что геометрия увиденного им во сне города была ненормальной, неевклидовой, а напротив, зловеще напоминающей о пространствах и измерениях, совершенно чуждых земным. И вот теперь малообразованный моряк, с ужасом озиравший непонятную ему реальность, испытывал те же чувства.

Йохансен и его люди все же осмелились высадиться на хлюпающие грязевые наносы, громоздящиеся вдоль чудовищного акрополя, и, оскальзываясь и срываясь, начали карабкаться на гигантские илистые камни, на которых не было высечено ни единой подходящей для ноги человека ступени. Даже солнце казалось искаженным, когда ему доводилось проглядывать сквозь переливающиеся, преломляющие свет миазмы, которые извергала из себя эта проклятая искривленная бездна, и всякий раз, как взгляд моряка падал на один из зловещих, ускользавших от взгляда углов выпукло-вогнутой, покрытой орнаментом глыбы, ему чудилась таящаяся в них скрытая угроза и тревожное ожидание чего-то.

Задолго до того, как глазам матросов предстало нечто куда более ужасное, нежели эта скала, ил и водоросли вместе взятые, ими всецело овладело чувство, близкое к паническому страху. Любой из них, не бойся он насмешек товарищей, охотно бы сбежал обратно на яхту, и, казалось, они сами не верили в необходимость своего дальнейшего пребывания в месте, явно не пригодном для сбора мелких сувениров.

Первым на подножье монолита взобрался португалец Родригеш. Очевидно, его взору предстало нечто совершенно необычное, ибо он не смог удержаться от удивленного восклицания. К нему тотчас же присоединились остальные, и некоторое время весь экипаж со страхом и любопытством взирал на огромную дверь, покрытую резным орнаментом и украшенную барельефом, на удивление схожим с уже знакомой всем статуэткой. Дверь эта, пишет Йохансен, чем-то напоминала амбарную, но, естественно, была несравнимо больше. И хотя каждый из присутствующих понимал, что перед ними именно дверь и ничто иное, ибо при ней, как при самой обычной двери, имелись косяки, порог и притолока, никто не мог определить, лежала ли она горизонтально, как крышка люка, или наклонно, как вход в погреб. Как опять-таки сказал Уилкокс, геометрия этого города была абсолютно невероятной. Оказавшись посреди него, никто не смог бы с уверенностью сказать, что сами море и суша расположены горизонтально, а потому положение одного предмета относительно другого было почти невозможно определить.

Брайден несколько раз толкнулся, пытаясь приоткрыть ее. У него ничего не вышло, и тогда Доновэн осторожно ощупал ее нижнюю часть по периметру, по ходу дела легонько нажимая на каждый ее участок. Потом он бесконечно карабкался вверх — если, конечно, допустить, что дверь и впрямь была расположена вертикально — вдоль гротескного литого орнамента, и следившие за ним матросы недоумевали по поводу того, как вообще может какая-либо дверь во Вселенной оказаться такой неохватной. Наконец огромная, едва ли не с акр величиной, верхняя часть дверной панели начала очень медленно и плавно подаваться куда-то внутрь, как если бы она была подвешена на шарнирах. Доновэн соскользнул вниз — вернее будет сказать, подвинулся вдоль дверного косяка вплотную к своим товарищам, и все вместе они стали следить за причудливым скольжением чудовищных резных ворот. В этой фантасмагории призматического искажения она двигалась по какой-то неестественной диагональной траектории, опрокидывая все существующие законы материи и перспективы.

Открывшийся проход был непроглядно черным, и эта чернота казалась почти физически осязаемой. Мрак поистине имел материальные свойства, ибо заслонял от взгляда стены внутреннего помещения наподобие занавеса. Он словно затаился внутри в ожидании момента, когда ему позволят появиться на свет. Спустя мгновение он и в самом деле вырвался из своего многовекового заточения, подобно дыму омрачая собой само солнце, и устремился на трепещущих, хлопающих перепончатых крыльях к отпрянувшему, прогнувшемуся в ужасе небу. Из вновь отверзнувшихся адских бездн хлынул нестерпимый смрад, и Хокинсу с его тонким изощренным слухом почудилось, будто он слышит там, внизу, противный хлюпающий звук. Вслед за ним его услышали все присутствующие. Они стояли и продолжали завороженно прислушиваться, пока на свет, хлюпая и чавкая, не явилась сама Тварь — неуклюже, словно бы ощупью, она протиснулась всей своей студенистой зеленой громадой сквозь черную рамку двери, и, тяжко перевалившись через край, застыла в зловонном преддверии этого смертоносного града безумия.

Боюсь, что в этом месте несчастному Йохансену, писавшему свой дневник, начала отказывать рука. Двое из шести не вернувшихся на яхту матросов в эту навеки проклятую минуту скончались на месте от одного лишь испуга. Судя по всему, эта Тварь не поддается никакому описанию — ни у кого просто не найдется слов, чтобы дать хотя бы мимолетное представление об этом средоточии злобного, пронизывающего душу, древнего безумия, этом клубке ужасающих противоречий всему сущему на свете, этом вызове всем силам природы и самому извечному миропорядку. Взору потрясенных моряков предстала гора, в одно и то же время движущаяся и застывающая на месте. Боже! Следовало ли удивляться, что к этот миг по другую сторону океана великий архитектор утратил рассудок, а бедняга Уилкокс впал в горячечный телепатический бред? В этот миг божество, воплощенное в в ужасных идолах, это зеленое и липкое исчадье черных звезд, очнулось от многовекового забытья, чтобы вновь заявить о себе. Звезды вновь приняли благоприятное расположение, и то, что не удалось сделать приверженцам древнего культа, случайно совершила кучка ни в чем не повинных матросов. После миллионнолетнего чуткого сна великий Ктулху вновь был свободен и вновь был готов отправиться на поиски своей жуткой добычи.

Трое матросов были сметены с лица Земли дряблой когтистой лапой, прежде чем успели понять, что происходит. Трое других, скользя по бесконечно широкой, покрытой зеленоватой коркой каменной поверхности, бешено рванулись назад, к яхте. Внезапно бедняга Паркер оступился, и Йохансен клянется, что его тут же втянул в себя угол каменной цитадели, которого мгновение назад здесь не было и не должно было быть — и угол это был острым, хотя и обнаружил вдруг свойства тупого. Едва Брайден и Йохансен успели прыгнуть в шлюпку и схватиться за весла, как гороподобное чудище зашлепало за ними по илистым камням, лишь короткое время задержавшись у кромки воды.

На их счастье, пар в машине был спущен не до конца, а потому им хватило всего лишь нескольких лихорадочных бросков от штурвала к машине, чтобы привести судно в движение. Медленно, очень медленно, среди извращенных, не укладывающихся в сознании картин этого неописуемого ужаса они принялись вспенивать злосчастные воды, в то время как по камням кладбищенски мрачного побережья неуклюже шлепала исполинская звездная Тварь, подобно Полифему, проклинающему ускользнувший от него корабль Одиссея, исходя слюной и бормоча что-то невнятное. И все же, великий Ктулху оказался дерзновеннее легендарного циклопа. Погрузив свои необъятные телеса в воду, он пустился вслед за яхтой, вздымая всей своей космической энергией огромные валы. Брайден оглянулся назад и, в один миг лишившись рассудка, залился пронзительным безумным смехом. Отныне ему было суждено проводить за этим занятием все свои дни — до тех пор, пока в одну из ночей, когда Йохансен в бреду и беспамятстве бродил по палубе, к нему не пришла милосердная смерть.

В отличие от своего товарища, Йохансен решил не сдаваться. Понимая, что звездная тварь неминуемо настигнет не успевшую набрать пар яхту, он предпринял отчаянный маневр: поставив регулятор хода на «полный вперед», он молнией взлетел на палубу и резко повернул штурвал. Совершив стремительный разворот во вспененной зловонной воде, отважный норвежец направил нос яхты навстречу преследовавшему его ужасному студенистому телу, что вздымалось над смрадной пеной подобно корме дьявольского галеона. Вскоре жуткая осьминожья голова с извивающимися щупальцами оказалась непосредственно под бушпритом мощно разогнавшейся яхты, но Йохансен неумолимо направлял ее вперед. Вдруг что-то оглушительно треснуло, как если бы лопнул чудовищной величины пузырь, и вода покрылась толстым слоем густой слизи, какую могла бы произвести разорвавшаяся на куски гигантская медуза, а воздух исполнился смрадом тысяч разверзшихся могил. В воздухе разнесся вопль, для описания которого несчастный летописец не сумел подыскать подходящего слова. На мгновение судно окуталось едким, ослепляющим зеленым облаком, а затем за кормой послышалось какое-то мерзкое бульканье. Великий Боже, это разбросанные ударом яхты осклизлые останки тела ужасающего исчадья чужой звезды неизъяснимым образом воссоединялись в своем богомерзком первородном естестве! Однако даже великому Ктулху потребовалось некоторое время для того, чтобы собрать себя воедино, и за это время «Проворная», получившая в результате все возрастающего давления пара изрядный заряд скорости, успела ускользнуть из этого проклятого места.

Это было все. О главном Йохансен больше не обмолвился ни словом. Дальше он говорит только об ужасной статуэтке, найденной в каюте яхты, и о поисках пищи, которую ему пришлось добывать для себя и для безумца, то и дело заливавшегося бессмысленным хохотом. После первого отчаянного прилива отваги Йохансен больше не пытался управлять яхтой, словно наступивший вслед за тем резкий упадок сил отнял у него и часть души. 2 апреля последовал новый шторм, во время которого сознание норвежца заволоклось мрачной пеленой. Он смутно припоминал свои призрачные блуждания в каких-то бесконечных водных безднах, сменявшиеся головокружительными полетами на хвосте кометы сквозь крутящиеся вихрем вселенные. Затем были безумные взлеты из неведомых темных глубин к самой луне, за которыми следовали стремительные погружения обратно во мрак — а надо всем этим гремел безудержный хохот целого сонмища Властителей Древности, которые явились ему с искаженными от смеха лицами и в сопровождении кривлявшихся зеленых бесенят с крыльями летучих мышей.

Спасение из этого кошмара явилось в образе «Бдительного». Затем был вице-адмиральский допрос, людные улицы Данидина, и наконец, долгий путь на родину, в старый дом возле Эгеберга. Он не стал никому ничего рассказывать, понимая, что его тут же примут за умалишенного. Он мог доверять лишь бумаге, но об этом не должна была знать даже жена. Он с нетерпением ждал смерти, ибо только она могла принести ему благо, раз и навсегда уничтожив страшные воспоминания.

Таков был документ, с дрожью в душе прочитанный мною на пути в Лондон; теперь он покоится в жестяном ящике рядом с барельефом Уилкокса и бумагами профессора Энджела. Вместе с ними суждено кануть в забвение и этой моей рукописи — свидетельству моего собственного здравомыслия, — в которой по воле случая сошлось воедино то, чему, я надеюсь, никогда впредь не соединиться. Мне было дано познать все ужасы и опасности, от каких должна оберегать себя Вселенная — и отныне даже весенние небеса и летние цветы для меня не радость, но горькая отрава. Не думаю, однако, что меня ждет долгая жизнь. Скорее всего, я уйду так же, как ушли мой дед и бедняга Йохансен. Я знаю слишком много, а ужасный культ все еще жив.

Жив еще и Ктулху — я думаю, он по-прежнему покоится в каменной пропасти, что укрывала его с тех времен, когда наше солнце было еще совсем молодым. Очевидно, проклятый город вновь погрузился в океанскую глубь, ибо после апрельского шторма «Бдительный» прошел над этим местом и не обнаружил ровным счетом ничего. Но его окаянные слуги и почитатели там, наверху, все так же скачут, мычат, вопят и убивают свои жертвы, собираясь в самых потаенных местах Земли вокруг каменных монолитов, на которые они водружают своих ужасных идолов. Навсегда ли океан увлек его, как в ловушку, в свои черные бездны, или миру снова будет суждено стенать и метаться под гнетом страха и безумия? Кто знает? Что поднялось, то может вновь погрузиться вглубь, а что погрузилось — может снова подняться. Воплощенный ужас дремлет и ждет своего часа в бездне, а гибельный дух его веет над обреченными городами людей. Настанет час, и… — но я не должен, я не могу думать об этом! Лучше я буду молиться о том, чтобы в случае, если мне не суждено пережить эту рукопись, мои душеприказчики отдали предпочтение не смелости, но благоразумию и осторожности и проследили за тем, чтобы ничей посторонний взор никогда не коснулся этих строк.

Примечания

1

Левант — название некоторых стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря. Чаще всего служит для обозначения территории государств Сирии и Ливана.

2

Пер. Е. Мусихина.

Content

Говард Ф. Лавкрафт
Зов Ктулху
(Найдено среди бумаг покойного Френсиса Терстона, жителя Бостона)

I Ужас, воплощенный в глине

II Рассказ полицейского инспектора Леграсса

III Безумие, вышедшее из моря

Примечания