Жан-Мари Гюстав Леклезио

Женщина ниоткуда

Jean-Marie Gustave Le Clézio

TEMPÊTE

Deux novellas

Copyright © Editions Gallimard, Paris, 2014

© И. Волевич, перевод, 2016

© И. Дмоховская, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

Буря

Посвящается хэнё – женщинам моря с острова Удо[1]

Ночь опускается на остров.

Ночь заливает мраком низины, просачивается в канавки между полями, ее темный прилив мало-помалу накрывает все вокруг. И люди спешат покинуть остров. Каждое утро туристы прибывают сюда на восьмичасовом пароме, захватывают свободные пространства, заполоняют пляжи, текут, словно сточные воды, вдоль дорог и тропинок. Чтобы к вечеру, с наступлением темноты, отхлынуть, отступить, исчезнуть. Суда уносят их на материк. И приходит ночь.

Впервые я приехал на остров тридцать лет тому назад. Время все изменило здесь. Я с трудом узнаю окрестности, холмы, пляжи, очертания кратера с его раскрошившимся восточным склоном.

Почему я вернулся сюда? Мало ли на свете других краев, пригодных для писателя в поисках сюжета. Других мест, вдали от мирской суматохи, не таких шумных, не таких беспокойных, других убежищ, где можно сесть за письменный стол лицом к стене и печатать строку за строкой на машинке… Но нет, я захотел снова увидеть этот остров, затерявшийся на краю света, этот уголок без истории, без прошлого, утес, исхлестанный океаном, истоптанный туристами.

Тридцать лет – коровий век. Я приехал сюда ради ветра, ради моря, ради полудиких лошадей, что бродят по лугам, натягивая коновязь, ради коров на темных ночных дорогах, с их скорбным мычанием, подобным звуку туманного горна[2], ради тявканья собак, сидящих на цепи.

Тридцать лет назад на острове не было отелей, только комнаты у мола, сдававшиеся понедельно, да ресторанчики в дощатых павильонах вдоль пляжа. Мы тогда снимали деревянный домик на холме, без всяких удобств, сырой и холодный, но нам он подходил идеально. Мэри Сонг была на двенадцать лет старше меня, ее роскошные черные волосы отливали синевой, как вороново крыло, а глаза золотились, словно осенние листья; она пела блюзы в Бангкоке, в отеле для состоятельных туристов. Почему ей вздумалось уехать со мной на этот дикий островок? Ведь это не я предложил – кажется, она сама первой заговорила о нем. Или, может, она от кого-то услышала про этот дикий скалистый остров, недоступный в сезон бурь. «Мне нужна тишина». Хотя не исключено, что это была моя идея, это я возмечтал о тишине. Чтобы писать, чтобы снова начать писать после стольких потерянных лет. Безмолвие, уединение. Тишина – только ветер и море. Холодные ночи, звездные россыпи.

Теперь все это – лишь воспоминание. Память не имеет значения, не имеет продолжения. Важно одно лишь настоящее. Это я усвоил на собственном горьком опыте. Ветер – мой друг. Он неустанно дует на этот скалистый островок, налетает с горизонта, с востока, штурмует искореженный бок вулкана, спускается к холмам, шныряет в просветах перегородок из блоков лавы, разделяющих поля, скользит по песку из раскрошенных кораллов и ракушек. По ночам в моем номере гостиницы «Happy Day» (каким образом это название – словно оборванная надпись на деревянном ящике, выброшенном морем, – добралось в эти места?) ветер свистит в щелях окон и двери, хозяйничает в полупустой комнате, где ржавая железная кровать тоже напоминает обломок кораблекрушения. У моей добровольной ссылки нет других причин, кроме этого серого неба и серого моря, кроме пронзительных призывов ныряльщиц – собирательниц морских ушек[3], криков, посвиста – подобия неведомого древнего языка, языка морских животных, населявших мир задолго до появления человека… Ауа, йяаа, аии, аии!.. Женщины собирали моллюсков уже в те времена, когда Мэри показывала мне остров. Но тогда здесь все выглядело иначе. Ныряльщицам было лет по двадцать, они погружались в воду без одежды, только в поясах, набитых камнями, да в масках, снятых с трупов японских солдат. Не носили ни перчаток, ни обуви. Теперь они постарели, ныряют в черных эластичных комбинезонах, в перчатках из акриловой пряжи, в тапочках из яркого пластика. В конце рабочего дня они шагают по обочине, толкая перед собой детские коляски с уловом. А некоторые едут на мотороллерах или бензиновых трехколесных скутерах. У каждой на поясе висит нож из нержавейки. Свои комбинезоны они снимают среди скал, рядом с построенным для ныряльщиц блочным бараком; моются у порога под струей из шланга, а потом расходятся по домам, прихрамывая, разбитые ревматизмом. Ветер унес прочь их молодые годы, да и мои тоже. Небо серое, унылое, как напрасные сожаления. Море беспокойно хмурится, налетает на прибрежные утесы, на острые пики лавы, бурлит и пенится в больших заводях, в горловинах узких бухточек. Без этих ныряльщиц, что ежедневно добывают моллюсков, море было бы для меня враждебной, неодолимой стихией. Каждое утро я вслушиваюсь в крики женщин моря, в хриплый, надсадный звук их дыхания, когда они выныривают из воды, – ауиии, ийяаа, – вспоминаю прошлое, вспоминаю Мэри, ушедшую навсегда, думаю о ее голосе, певшем блюзы, о ее молодости, о моей молодости. Война все стерла, все разрушила. В те годы война казалась мне прекрасной, я хотел написать о ней – пережить ее, а потом описать. Война казалась мне красавицей-девушкой с дивным телом, длинными черными волосами и золотистыми глазами, чарующим голосом, а обернулась старой злобной ведьмой, мстительной мегерой, безжалостной и бесчеловечной. Страшные образы преследуют меня, поднимаясь из самых потаенных глубин памяти. Изуродованные тела, оторванные головы, усеявшие грязные улицы, лужи бензина, лужи крови. Едкая горечь во рту, холодный пот. В закутке без окон, освещенном одной голой электрической лампочкой, четверо мужчин напали на женщину. Двое сидят на ее ногах, третий стянул ремнем ее заломленные над головой руки, четвертый нескончаемо долго насилует ее. Все происходит странно беззвучно, как бывает в снах. Слышно только хриплое дыхание насильника и другое, женское – прерывистое, жалобное, задавленное страхом; может быть, сперва она кричала, потому что на нижней губе виден след удара, от которого лопнула кожа и брызнувшая кровь застыла звездой на подбородке. Дыхание насильника учащается, переходит в глухой звериный рык, низкий и мерный звук работающей машины, которая все ускоряет и ускоряет ход и, похоже, никогда уже не остановится.

Мэри появилась много позже – Мэри, которая неумеренно пила и которую поглотило море. «Я могла бы это сделать», – сказала она, когда мы плыли на катере через узкий пролив, отделявший остров от материка. Она вошла в море на закате. Прилив разглаживал волны, подступая к берегу медленными кругами винного цвета. Те, кто видел, как она заходит в воду, потом говорили, что она была спокойна, улыбалась. На ней был ее купальный костюм – голубой полукомбинезон без рукавов; она скользнула в воду между черными рифами, поплыла и плыла до тех пор, пока волны и нестерпимый блеск заходящего солнца не скрыли ее от глаз наблюдавших.

Я ничего не знал, ничего не видел, ничего не предчувствовал. Просто в спальне нашего домика все ее вещи были аккуратно сложены, как будто она готовилась к отъезду. На полу валялись пустые бутылки из-под рисовой водки, раззявленные пачки из-под сигарет. В сумке кое-какие женские мелочи – расческа, щетка для волос, пинцет для бровей, зеркальце, пудра, губная помада, носовой платок, а еще ключ и немного американских и японских денег; все выглядело так, словно она собиралась вернуться через пару часов. Единственный полицейский на этом острове – молодой парень с волосами ежиком, тщедушный, как подросток, – сделал опись. Но оставил все мне, посчитав, что я родственник или друг. Кроме того, мне позволили распорядиться останками – если их найдут, – кремировать или бросить обратно в море. Однако тело так и не нашли, только эти женские вещицы в доме. Наша хозяйка отобрала себе кое-что из одежды, красивые голубые туфельки, соломенную шляпу, чулки, солнечные очки и сумку. Документы я сжег во дворе. А ключ и другие мелочи бросил в море с борта катера, увозившего меня на материк. В глубине мелькнул золотистый блик, и я подумал: наверно, какая-нибудь прожорливая рыба – султанка или пагелл – заглотнула их.

Тело так и не было обнаружено. Мэри, с ее нежной смуглой кожей, с мускулистыми ногами танцовщицы и пловчихи, с длинными черными волосами… «Но почему?» – спросил полицейский. Вот и все, что он произнес. Словно я когда-нибудь мог бы найти ответ. Словно я владел ключом к разгадке.

Когда начинается буря, когда ветер упорно дует с моря, с востока, Мэри возвращается. Только не подумайте, что это галлюцинации или начало безумия (хотя тюремный врач, составлявший медицинское заключение, пометил мою карту роковой буквой Ψ[4]), напротив, все мои чувства обострены, насторожены, распахнуты навстречу тому, что приносят море и ветер. Ничего определенного – и тем не менее это можно назвать ощущением жизни, а не смерти, оно воспламеняет меня, пробуждает воспоминание о наших с Мэри любовных играх в темноте спальни, о долгих ласках снизу доверху, о дыхании и вкусе губ, о страстных поцелуях, которые вызывали у меня блаженную дрожь, о волне любви, медленно накрывавшей наши слитые воедино, живот к животу, тела… все это давно уже запретно для меня, все это я сам себе запретил, ибо мне суждена тюрьма до конца дней.

В реве бури я различаю ее голос, ощущаю ее сердце, чувствую ее дыхание. Ветер завывает в щелях широкого окна, пробирается внутрь под стоны ржавых петель, пролетает по комнате к двери, распахивает створки. В такие дни на острове все замирает. Суда больше не выходят в пролив, мотороллеры и машины останавливают свое мельтешение, день уподобляется ночи, и его мрак вспарывают молнии без грома. Мэри ушла в тот вечер, когда на море был полный штиль и гладкая вода блестела, как зеркало. А во время бури она возвращается, извергнутая, атом за атомом, морскими глубинами. Сперва мне в это не верилось. Я приходил в ужас, до боли сжимал виски, чтобы задушить, отогнать эти образы. Вспоминается мне один утопленник. Не женщина, нет – семилетний мальчик, исчезнувший однажды вечером, мы с Мэри, как и местные жители, разыскивали его почти всю ночь. Мы ходили с фонарем по берегу в поисках пропавшего ребенка. Мы не знали его имени, и Мэри кричала: «Эй, малыш!» Она была потрясена, по ее щекам катились слезы. Тогда дул такой же ветер, и вздыбленные волны выносили на сушу жуткие миазмы морской бездны. На рассвете разнеслась новость: тело мальчика найдено. Мы пробирались между прибрежными скалами, идя на протяжный стон, который принимали за голос ветра, но который был голосом матери ребенка. Она сидела на черном песке, держа на коленях сына. Мальчик был обнажен, его раздело море, оставив на нем только майку, скрученную грязным жгутом на груди. Лицо было мертвенно-белое, но мне сразу бросилось в глаза другое: рыбы и крабы уже добрались до тела, отъели кончик носа и пенис. Мэри не захотела подойти ближе, ее трясло от страха и холода, и я крепко прижал ее к себе в нашей комнате, где мы долго лежали в постели, обнявшись, но не лаская друг друга, а всего лишь обмениваясь дыханием рот в рот.

Меня неотступно преследует тот образ – тело распятой на полу женщины, которую насилуют солдаты, и кровь из ее разбитого рта, засохшая на подбородке темно-багровой звездой. И ее глаза, устремленные на меня, стоящего в сторонке, у порога, – они смотрят сквозь меня, они видят смерть. Я никогда не рассказывал этого Мэри, и все-таки она ушла в море именно из-за той кошмарной сцены – ушла, чтобы уже не вернуться. Море смывает смерть, море все разъедает и разрушает, ничего не возвращая людям, разве что обкусанное детское тельце. Вначале я думал, что вернулся на этот остров, чтобы умереть, тоже умереть. Отыскать след Мэри, войти как-нибудь вечером в море и сгинуть.

Начинается буря, и Мэри входит в мою комнату. Это сон наяву. Меня будит запах ее тела, смешанный с дыханием морских глубин, с их едким, тяжелым духом, острым, зловонным, смрадным и тягучим. Я чувствую запах водорослей в ее волосах. Чувствую нежность ее кожи, разглаженной волнами, усеянной блестками соли. Ее тело колышется в мерцании сумерек, проскальзывает в постель, и мой напрягшийся член входит в нее, вызывая содрогание, держит меня в плену ее ледяного жара, ее тело приникает к моему, губы обхватывают мой пенис, и я весь целиком в ней, и она вся целиком во мне, и так вплоть до оргазма. Мэри, умершая тридцать лет назад, так и не найденная. Мэри, вернувшаяся со дна океана, чтобы шепнуть мне на ухо давно забытые слова своим хрипловатым голосом, вернувшаяся, чтобы спеть мне давно забытые песни, звездные песни, которые она пела мне в баре отеля «Ориенталь», во время нашей первой встречи. Не помню, был ли это солдатский бар и точно ли она была певицей в баре. Глядя на нее, я и представить себе не мог, кто она такая, не знал, что она родилась от американского солдата-насильника[5], что мать ее бросила, что девочку взяли на воспитание супруги-фермеры из Арканзаса, что она выросла и вернулась сюда, желая восторжествовать над своим вечным врагом, желая отомстить или же просто в силу атавизма, безжалостно возвращающего людей в ту грязь, где они появились на свет. Но я-то не был солдатом, и она сразу это поняла, оттого и выбрала меня, недотепу в военно-полевой робе, остриженного наголо, который бегал за пехотинцами во время зачисток с фотоаппаратом наготове, дабы создать хронику всех на свете войн. Помню, как мы впервые заговорили с ней после того, как она отпела свои блюзы; это было не то поздним вечером, не то ранним утром, на террасе, нависавшей над Менам-Чао-Прая[6]. Она нагнулась, заметив что-то на полу: там лежала, судорожно дергая крылышками, умирающая черная ночная бабочка, – и в вырезе красного платья я увидел ее обнаженные груди, такие нежные и соблазнительные. Она ничего не знала обо мне, а я – о ней. К тому времени я уже был помечен багровым клеймом преступления, но думал, что все обойдется. Я забыл прошлое, забыл о жалобе, поданной в суд на четверых солдат, изнасиловавших женщину в Хюэ[7]. И на того, кто скрутил ремнем ее руки и ударил в лицо, чтобы заставить молчать, и на того, кто грубо насиловал ее, даже не спустив штаны, и на меня, который смотрел на все это, ничего не говоря, ничего не делая, разве что испытывая легкую эрекцию и не понимая, что смотреть и молчать означало участвовать.

Я отдал бы все на свете, чтобы не входить в этот зал, не выступать свидетелем. Я не стал оправдываться на суде. Молодая женщина сидела тут же, в первом ряду. Я бросил на нее беглый взгляд и не узнал. Сейчас она выглядела моложе, почти девочкой. Она неподвижно сидела на скамье, ее лицо было ясно видно в резком свете неоновой лампы. Маленький рот, плотно сомкнутые губы, гладкое лицо, – казалось, ее кожу натянул тугой черный пучок на затылке. Кто-то зачитывал по-английски ее показания, но она по-прежнему не двигалась. Четверо военных сидели на другой скамье, в нескольких метрах от нее, и тоже не шевелились. И не смотрели ни на кого в зале, упершись глазами в стену напротив, где сидел на возвышении судья. Они-то как раз, на мой взгляд, постарели и обрюзгли, а их лица приняли землистый оттенок, как у всех заключенных.

Я ничего не рассказывал об этом Мэри. Когда я встретился с ней в отеле «Ориенталь», она спросила меня, чем я занимался после армии. Я ответил: «Ничем… Разъезжал по свету, вот и все». Она больше не задавала вопросов, да мне и духу бы не хватило сказать ей правду: «Меня приговорили к тюремному сроку за то, что я был свидетелем преступления и не сделал ничего, чтобы ему помешать».

Мне хотелось жить с Мэри, путешествовать вместе с ней, слушать, как она поет, владеть ее телом и разделять ее жизнь. Но скажи я ей правду, она бы меня прогнала. Я прожил с ней целый год до приезда на этот остров. И в один прекрасный день она решила войти в море. Я так ничего и не понял. Мы жили на отшибе. Нас никто не знал, и никто не мог ей рассказать. Может, она просто-напросто повредилась в уме, другого объяснения ее поступку я не нахожу. Она дала волнам унести себя в бездну. А ведь она великолепно плавала. В Соединенных Штатах, когда ей было шестнадцать лет, ее отобрали для участия в Олимпийских играх в Мельбурне. Ее звали Фаррелл, Мэри Сонг Фаррелл. Сонг – потому что под этим именем ее отдали приемным родителям. Может быть, так звали ее родную мать – Сонг. Или потому, что она пела[8], не знаю. А может, я сам задним числом сочинил всю эту историю.

Я сочиняю не для других – они меня не интересуют. Я не из тех, кто обожает рассказывать свою жизнь собутыльникам в барах. И я не знаком с теми людьми из Арканзаса, с Фарреллами. С фермерами. У них Мэри научилась ухаживать за скотом, чинить мотоцикл, водить трактор. А потом, в один прекрасный день, когда ей стукнуло восемнадцать, сбежала, чтобы жить в других местах, чтобы петь. Это было ее настоящее призвание. И у нее началась совсем другая жизнь, она больше так и не вернулась на ферму. Когда она сгинула в море, я попытался разыскать ее приемных родителей, написал письмо в администрацию округа[9], чтобы узнать их адрес. Но так и не получил ответа.

Я познакомился с Мэри, когда ей было около сорока лет, но выглядела она много моложе. А мне было двадцать восемь. И я только что вышел из тюрьмы.

Буря наделяет меня своей яростью. Мне нужны ее птичьи вскрики, ее шумное могучее дыхание. Именно ради бури я и вернулся на этот остров. Стоит ей разразиться, как все замирает: люди укрываются в домах, захлопывают ставни и баррикадируют двери, сидят, скорчившись в своих скорлупках, в своих панцирях. Исчезают и туристы с их белесыми лицами, пляжными позами и прочими кривляньями. Девушки в мини-шортах на велосипедах, парни на квадроциклах, в очках «Polaroid», с рюкзаками и фотоаппаратами, все они вернулись в город, в свои кондоминиумы, в свои страны, где никогда не бывает бурь.

А островитяне – те «уходят в подполье». Они играют в карты или пьют пиво, сидя на полу, в четырех стенах, при запотевших окнах. Лампочки нервно мигают – похоже, электричество вот-вот вырубится совсем. И тогда магазинные холодильники начнут испускать желтую, как моча, воду; засоленная рыба разморозится, и у нее вытекут глаза; плитки шоколада-гляссе растают в своих обертках. А я вернулся сюда именно ради бури. Тут я снова чувствую себя как на войне, где царил его величество Случай, где я наблюдал паническое отступление войск, слушал неразборчивые приказы, изрыгаемые громкоговорителями. Я иду вспять по времени, переписываю начисто свою жизнь. Мне хотелось бы вновь очутиться на пороге дома в Хюэ и посмотреть на происходящее – так, чтобы мой взгляд остановил время, вызвал смятение, спас женщину от ее палачей. Но нет, прошлое уже не вытравишь из памяти. Остров выносит свой приговор: искупление невозможно. Как невозможно хоть что-нибудь изменить. Остров – последняя пристань, последняя остановка на пороге небытия. Вот почему я сюда и вернулся. Не для того, чтобы встретиться с прошлым, не для того, чтобы по-собачьи разнюхивать след. Но для того, чтобы окончательно убедиться, что я никогда ничего не узнаю. И чтобы буря стерла все дотла, ибо море – единственная непреложная истина.

Мое имя – Джун. Моя мать – женщина моря. Отца у меня нет. Мать зовут Джулией, у нее есть и другое имя, не христианское, но она не хочет, чтобы я его называла. Когда я родилась, мой отец давно уже бросил мать. Она подыскивала для меня имя; ее деда звали Чжун, это китайское имя, так как он был родом из Китая, и вот она назвала меня Джун, тем более что по-американски это означает «июнь», а я была зачата именно в этом месяце. Я рослая, и кожа у меня смуглая; семья моей матери прокляла меня за то, что я незаконнорожденная. Тогда мать увезла меня с собой, и мы с ней поселились на этом острове. Когда я сюда приехала, мне было четыре года, и у меня стерлось из памяти это путешествие и все, что было до него; помню только, что мы сели на пароход, шел дождь и у меня за спиной был очень тяжелый рюкзак, в который мать спрятала все свои украшения и другие ценные вещи, чтобы сохранить их в целости, – она думала, что вряд ли кто-нибудь польстится на рюкзак четырехлетней девочки. Позже она продала бо́льшую часть драгоценностей, от них остались только пара золотых сережек и ожерелье, то ли золотое, то ли просто позолоченное. Я помню, что над морем шел дождь. И кажется, я плакала. А может, мое лицо просто было мокрым из-за дождя, так что волосы прилипали к губам. Впоследствии я еще долго верила, что, когда идет дождь, это плачет небо. Но я теперь больше никогда не плачу.

Моя мать не настоящая женщина моря; я хочу сказать, не как здешние хэнё – ныряльщицы, которые занимаются этим ремеслом с детства и похожи на грузных черных китов, особенно когда они выходят из воды, пошатываясь и еле переставляя старые тощие ноги. А моя мать еще молодая, тоненькая и очень красивая, у нее прекрасные гладкие волосы и лицо почти без морщин, вот только руки из-за сбора моллюсков теперь красные, с обломанными ногтями. Моя мать нездешняя. Она родилась в столице и была студенткой, когда забеременела мной. Мой отец бросил ее и уехал неведомо куда, потому что не хотел ребенка, и моя мать решила скрыть свою беременность; не желая позорить семью, она перебралась в провинцию, в сельскую местность. Чем только она ни занималась, чтобы заработать на жизнь, – была подсобницей на утиной ферме, мыла посуду и туалеты в ресторанах. Потом, когда я была еще грудной, перебиралась вместе со мной из города в город и вот однажды, где-то на юге, услыхала об этом острове, села на пароход и приехала сюда. Сперва она работала в ресторанах, потом купила себе маску и комбинезон для ныряния и начала собирать морские ушки.

Большинство женщин моря – старухи. Беседуя с ними, я зову их «бабулями». Когда моя мать приехала сюда, женщины сначала говорили ей: «Что ты будешь здесь делать? Возвращайся к себе в город!» Но она держалась стойко, и в конце концов они ее признали. Научили, как нужно нырять, как задерживать дыхание, как отыскивать места, где обитают моллюски. Но главное, они приняли мою мать, не задавая никаких вопросов о ее муже и обо мне. Они стали моей семьей – семьей, которой у меня никогда не было. Как только я подросла и стала гулять одна, я первым делом шла к ним. Приносила им немного горячего супа, когда они выходили из моря, или фрукты. Мы с мамой живем в домике на холмах, снимаем его у одной старушки, бывшей ныряльщицы, я зову ее «тетушкой». Она вся почернела и скорчилась от работы в море и теперь, после одного несчастного случая, совсем не может нырять – слишком долго пробыла под водой и стала какая-то заторможенная. С тех пор она проводит дни на своем поле, где выращивает батат[10], – вскапывает землю, выпалывает сорняки, и я хожу помогать ей после школы. У нее есть пес по кличке Чабби[11], потому что он толстый и коротконогий, правда довольно умный. Вот уже год, как с мамой живет один тип. Он назвался Брауном, якобы он англичанин, но я его терпеть не могу. С матерью он говорит ласково, прямо сюсюкает, но наедине со мной у него совсем другой тон, злобный, грубый, приказной, и в голосе проскальзывает странный акцент. Однажды он меня совсем достал, и я сказала, передразнивая этот его акцент: «Не смей так со мной разговаривать, я тебе не дочь!» Он зыркнул на меня так яростно, прямо вот-вот ударит, но все же с тех пор поутих. Мне очень не нравится, как он меня разглядывает – будто раздевает глазами. Перед мамой он изображает нежно любящего, и тогда я ненавижу его еще сильнее.

В школе у меня нет друзей. Вначале мне было там хорошо, но с этого года все изменилось. Несколько девчонок сбились в шайку и нашли себе забаву – принялись издеваться надо мной. Я много раз вступала с ними в драку и побеждала, поскольку я самая рослая в классе, но иногда они подстерегают меня у школы после уроков и швыряют в меня комья земли или камешки, а вдобавок лают, как собаки. Они говорят, что у меня нет папы, что мой отец нищий, что он сидит в тюрьме и поэтому никогда не приезжает ко мне. Однажды я им ответила: «Мой отец не в тюрьме, он погиб на войне». Но они на это только загоготали и крикнули: «Ну-ка, докажи!» – вот так и сказали, а мне и крыть было нечем. Тогда я спросила у матери: «Мой отец – он жив или умер?» Но она смолчала, отвернулась и сделала вид, будто не слышит. Я поразмыслила и пришла к выводу, что девчонки, наверно, правы: моя мать учила меня говорить по-английски с самого детства и все твердила, что это залог моего будущего, но, может, еще и для того, чтобы я знала родной язык отца.

Из всех школьников самый злобный – один мальчишка, его зовут Джо. Он высокий и тощий, старше меня на класс и жутко испорченный. Говорит мне, что я чернокожая. Говорит, что мой отец – чернокожий солдат-американец с военной базы, а мать – шлюха. Твердит это все время, когда я иду по дороге одна и никто из взрослых не может его услышать. Бежит за мной следом и, поравнявшись, бросает вполголоса: «Твоя мать шлюха, а отец – черномазый». Он знает, что я никому это не перескажу, слишком уж будет стыдно. У этого Джо хитрые бегающие глазки, как у бродячего пса, желтые, с такими резкими черными зрачками, и длинный кривой нос. Когда он застает меня одну на дороге, то всегда налетает сзади. Хватает за волосы – а у меня пышные вьющиеся волосы, – вцепляется в них мертвой хваткой и дергает вниз, чуть ли не тыча лицом в землю; я готова заплакать, но сдерживаю слезы, чтобы не доставлять ему такой радости. Ему хочется, чтобы я позвала на помощь маму: «Ну, давай, зови свою мамашу, зови ее!» Но я молчу, отбиваюсь от него пинками, и в конце концов он оставляет меня в покое.

Море… вот что я люблю больше всего на свете. С самого раннего детства я пропадала на море. Когда мы еще только приехали на этот остров, мать устроилась подсобницей в рыбный ресторан. Она приходила туда рано утром и сажала меня в колясочке где-нибудь в уголке, чтобы я никому не мешала. Мама оттирала щеткой цементный пол, чистила баки и котлы, подметала двор и сжигала мусор, а потом работала на кухне – резала лук, мыла ракушки, готовила овощи для супа, разделывала рыбу для суши. А я так и сидела в своей коляске молча, наблюдая за ней. Похоже, тогда я была очень смирным ребенком. Мне не хотелось играть на улице. Хозяйка удивлялась: «Да что с ней, с этой малышкой? Похоже, она всего боится!» Но нет, ничего я не боялась, просто сидела на месте, чтобы защитить свою мать, быть уверенной, что с ней ничего не случится. Ну а потом маме надоело быть прислугой у этих людей. Она договорилась со старухами-ныряльщицами, которые поставляли в ресторан моллюсков, и тоже стала женщиной моря.

С этого времени я каждый день ходила на берег. Шла рядом с матерью, несла ее мешок для сбора ракушек, ее тапочки и маску. Она переодевалась между скалами, где не было ветра. Я смотрела на нее обнаженную, пока она не облачалась в комбинезон для ныряния. Моя мать не такая высокая и плотная, как я, – скорее миниатюрная, худенькая, и кожа у нее очень светлая, только лицо обожжено солнцем. Я помню, как разглядывала ее выступавшие ребра и груди с черными сосками, они потемнели из-за того, что она слишком долго кормила меня своим молоком – до пяти или до шести лет. Живот и спина у нее совсем белые, а вот у меня кожа очень смуглая, хотя я не сижу на солнце, поэтому в школе меня и дразнят негритоской. Однажды я спросила у матери: «А правда, что мой отец был американским солдатом и что он нас бросил?» Мать посмотрела на меня так, будто хотела дать оплеуху, и ответила: «Никогда не повторяй того, что ты сейчас сказала. Ты не имеешь права говорить мне такие гадости». И добавила: «Когда ты повторяешь гадости, которых наслушалась от других, это все равно что плевать самой себе в лицо». И с тех пор я никогда больше не заводила с ней этот разговор. Но все равно, мне хотелось бы узнать правду о своем отце.

Когда я была маленькая, то не ходила в школу. Мать боялась, что со мной что-нибудь приключится, а еще – я почти уверена – она стыдилась того, что у меня нет отца. Вот я и проводила время среди прибрежных утесов. Стерегла одежду матери, пока она собирала морские ушки. Мне очень нравилось это место: я устраивала себе гнездышко из шерстяных вещей, садилась, привалившись спиной к черной скале, и смотрела на море. Там еще были такие смешные зверюшки – кажется, земноводные крабы, – которые робко выползали из трещин поглядеть на меня. Они сидели и грелись на солнышке не шевелясь, но при малейшем моем движении сразу удирали в свои норки. Были там и птицы – чайки, бакланы и еще какие-то, серо-голубые, эти подолгу стояли на одной ноге. Мать натягивала свой комбинезон, надевала шапочку, перчатки и тапочки, входила в воду и уже там прилаживала маску. Я следила, как она плывет в открытое море, таща за собой черно-белый буек. У каждой женщины моря свой цвет буйка. Мать заплывала подальше, ныряла, и последнее, что я видела, – ее голубые тапочки, мелькнувшие в воздухе, а потом она исчезала в глубине. Я научилась считать секунды. Мама давно уже меня предупредила: «Досчитай до ста, и, если я не вынырну, беги звать на помощь». Правда, она всегда всплывала гораздо раньше, через тридцать, максимум сорок секунд. Показывалась из воды и кричала. Все женщины моря кричат, поднявшись на поверхность. И у каждой свой, особый крик. Это помогает восстановить дыхание, и крик матери я могу распознать издали, даже не видя ее. Даже среди других криков и других шумов. Он немного похож на птичий – начинается с высокой пронзительной ноты и кончается совсем низкой, вот так: рира! уу-рррауррра! Я спросила у мамы, почему она выбрала такой крик. Она засмеялась и ответила, что не знает – как-то само собой получилось, когда впервые вынырнула из воды. Шутки ради она добавила, что и я закричала точно так же, когда родилась! Мать не всегда ныряет в одном и том же месте. Это зависит от ветра, от волны, а еще от решения женщин моря. Каждое утро они выбирают подходящее место для ныряния, так как хорошо знают, где найти новые колонии моллюсков. Многие думают, что морские ушки плотно прикрепляются к камням на дне, но на самом деле они передвигаются каждую ночь, меняя места обитания либо в поисках пищи, либо для защиты от морских звезд. Морские звезды – худшие враги моллюсков. Иногда мама собирает их в мешок, приносит на берег и оставляет умирать на солнце. А я выбираю самых красивых и потом продаю хозяевам сувенирных ларьков на причале вместе с веточками розового коралла.

Когда я пошла в школу, мне уже не удавалось сопровождать маму на берег, и это меня ужасно огорчало. Сперва я заявила, что не желаю учиться в школе, а хочу стать женщиной моря, как она, но мать ответила, что я должна выучиться и освоить какую-нибудь профессию, потому что добыча моллюсков – слишком тяжелое занятие. Правда, во время школьных каникул она берет меня с собой. Я надеваю сразу несколько маек, оставляю на себе старые дырявые джинсы, натягиваю пластиковые тапочки, маску и плыву за мамой в открытое море, чтобы увидеть морские глубины. Вначале я держала маму за руку, мне было страшновато. Я разглядывала рыбьи косяки, водоросли, морских звезд и морских ежей, которые шевелят своими черными колючками, словно пляшут. Под водой я различаю странные звуки: то ли лопаются пузырьки воздуха, то ли поскрипывает песок. Иногда сверху доносится глухой рокот, это паром идет через пролив. Мама показала мне убежища моллюсков под водорослями, научила отдирать ракушки ножом от скал. У меня есть свой мешок, вернее, сетка для сбора морских ушек, и я складываю в нее свой улов. Но комбинезона у меня нет, и я довольно быстро замерзаю; мама смотрит на мои руки и, если видит, что они побелели, провожает меня до берега. Я кутаюсь в полотенце и гляжу вслед матери, которая снова плывет в открытое море.

А вот когда я сижу в школе, то не знаю, в каком месте мама будет нырять. И как только кончаются уроки, бегу к морю по прибрежной тропинке, пытаясь разглядеть мать среди других ныряльщиц. Я вслушиваюсь в их крики и, различив ее уу-рррауррра, понимаю, что с ней все в порядке. Но бывает, что я ее там не нахожу. И тогда я стою, пристально вглядываясь в море, в каждую волну, и сердце у меня больно сжимается. Бакланы недвижно сидят на верхушках рифов, растопырив крылья, чтобы подсушить их; в такой позе они очень похожи на старых мрачных рыбаков. Возвращаюсь домой, а мать уже там: оказывается, она сегодня не ныряла, потому что море слишком бурное или она устала, и при виде ее я так радуюсь, что хочется громко засмеяться. Но я, конечно, скрываю от нее свои страхи, ведь она занимается этим тяжким ремеслом, чтобы оплачивать мою школу и питание.

Иногда мама рассказывает мне о своем дельфине. Она повстречалась с ним в самом начале, когда только осваивала ныряние, и теперь время от времени он наносит ей визит в море у берега. Она говорит о нем с восторгом и при этом смеется по-детски радостно. У моей мамы чудесные белые зубы, и когда она смеется, то выглядит совсем молоденькой. А вот у меня зубы чересчур крупные и кривые, как покосившиеся косточки домино. Мама у меня очень красивая. Чтобы легче было нырять, она коротко остриглась, и теперь ее черные волосы, жесткие от морской воды, похожи на облегающий шлем. Я обожаю мыть ей голову. У меня самой волосы длинные и курчавые, – наверно, в отца, если он африканец, как утверждает Джо, или в моего китайского деда. Кажется, среди китайцев часто встречаются люди с курчавыми волосами, я уж и не помню, где вычитала это. Моя мать говорит, что ей очень нравятся мои волосы; она не хочет, чтобы я их остригла. Она регулярно моет мне голову, а потом натирает волосы кокосовым молоком, чтобы осветлить.

Я привыкла гулять одна по взморью. После школы я иду туда, вместо того чтобы вернуться домой и сесть за уроки. Я хожу на главный пляж, потому что зимой там всегда безлюдно. Обожаю зиму. Мне чудится, что тогда все отдыхает – море, скалы, даже птицы. Зимой мама выходит из дома попозже, потому что в глубине еще не рассеялся ночной сумрак. На поверхности моря светает раньше, чем на дне. Я иду к утесам, туда, где мама. Море серое, ветер разглаживает волны, и по воде пробегает едва заметная дрожь, как по шкуре коня. Большинство женщин моря не выходят на работу в такую погоду. А мама не боится, она знает, что в эти дни может собрать двойной улов и заработать шестьдесят-семьдесят долларов. Она просит меня помочь ей донести ракушки до ресторанов, особенно когда набирает много морских ушек, а они довольно тяжелые. Ныряет она недалеко от берега, рядом с портом, под защитой волнореза, или среди рифов в самом конце пляжа. А я укрываюсь в домике женщин моря и оттуда смотрю, как мать входит в воду и ныряет, мелькнув напоследок прямыми ногами в красивых блестящих голубых тапочках; вода смыкается над ней, я начинаю считать, как в детстве, очень медленно: десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать… и тут она выныривает и кричит, запрокинув голову: уу-рррауррра! – а я отвечаю ей тем же. Однажды я посмотрела телефильм про китов и сказала матери: «Вы, женщины моря, кричите, как киты!» Ее это рассмешило, и она снова заговорила о своем дельфине, который иногда навещает ее в сумерках. И не только ее. Старая Кандо, мамина приятельница и вроде бы незаконная дочь японского солдата, уверяла меня, что тоже общается с дельфином и может с ним разговаривать. По ее словам, он иногда приплывает к ней ранним утром или, наоборот, с приходом ночи, и она с ним «беседует», испуская под водой короткие крики с закрытым ртом или хлопая в ладоши; дельфин снует рядом с ней, так близко, что она может его погладить, а кожа у него очень гладкая и нежная, – вот что она мне рассказала. И тогда я тоже с наступлением сумерек надеваю маску, вхожу в воду и плыву, надеясь встретить дельфина, но пока он так и не появился. Только маме и старой Кандо повезло его увидеть. Особенно он подружился с Кандо, ее он не боится, ведь она такая старая. Я спросила Кандо, какого цвета у него глаза. Она задумалась и пробормотала: «Надо же… странный вопрос…» И сказала, что не знает: то ли голубые, то ли серые. А мама никогда не видела его вблизи, он скользит мимо нее смутной тенью, зато она слышала его голос – короткие радостные вскрики. Ну не чудесно ли?! Вот почему я обязательно тоже стану женщиной моря.

Море полно тайн, но это меня не пугает. Время от времени оно поглощает кого-нибудь из нас – женщину моря, ловца осьминогов или неосторожного туриста, которого волна слизнула с плоской скалы. Как правило, оно не отдает тела погибших. По вечерам, когда женщины моря собираются перед блочным бараком, чтобы окатить себя водой из шланга и переодеться, я сажусь рядом и слушаю их разговоры. Они говорят на островном диалекте, так что я не все понимаю. И произносят слова со странным певучим акцентом, как будто не могут отделаться от своих протяжных криков, с которыми выныривают из моря. Мне кажется, они говорят на языке моря, не совсем похожем на наш, и в этом языке смешаны все звуки, слышные под водой, – и тихое бульканье воздушных пузырьков, и скрипучие шорохи песка, и глухие взрывы прибоя, атакующего прибрежные утесы. Похоже, эти женщины любят меня. Зовут по имени – Джун, знают, что я нездешняя, что я родилась в городе. Но никогда не расспрашивают ни об отце, ни о матери, не лезут в душу, хотя, я уверена, сплетничают у меня за спиной, ну да что с них взять, все люди таковы. Сами они стары, их дети живут далеко отсюда, работают в каких-то фирмах, путешествуют. А меня они любят, может быть, за то, что я напоминаю им собственных детей, дочку, которая выросла и навещает мать раз-два в году, по случаю дня рождения или именин. Они так и зовут меня – дочка или малышка, – хотя я куда выше их ростом.

Матери не очень-то по душе, что я провожу много времени с женщинами моря. Она запретила мне плавать вместе с ними. Боится, что я начну им подражать и тоже стану ныряльщицей. Внушает мне, что я должна хорошо учиться в школе, а потом поступить в университет и добиться успеха в жизни, которого она не смогла достичь из-за меня. Что я должна стать врачом, или адвокатом, или преподавателем лицея – в общем, получить хорошую профессию. Ну или в крайнем случае менеджером в офисе. Но я вовсе не хочу заниматься такой работой, где нужно каждый день ходить в одно и то же место, выполнять приказы вздорной и злобной начальницы, а по вечерам возвращаться к себе и ложиться спать. Мне нравится то, чему учит меня море и эти старухи-ныряльщицы, когда они выходят из воды, разводят костер из досок у стены барака и раскладывают на черном камне, под лучами заходящего солнца, сокровища морских глубин – переливчатые раковины морских ушек, узкие черные ракушки с мидиями, морские звезды, каракатицы. Мне кажется, на дне моря скрывается целый мир, волшебный мир, непохожий на все, что мы видим на суше. Этот мир не назовешь сухим и твердым, он не ранит кожу или глаза, там все течет и скользит, медленно и плавно. О море сложено много легенд – например, история одной старухи, которую спас от тигра морской дракон, или сказки о чудовищах, глотающих моряков, – в общем, все, что рассказывают детям. Но такие истории не по мне. Море я себе представляю скорее дверью в иной мир, в страну, где все голубое, светлое, но в то же время и мрачное; где все зыбко, но и несокрушимо, – загадочное, мерцающее царство. Холодное царство, где обитают стайки прозрачных рыбок, где и звуки совсем иные – не гомон людской речи, не подозрительные или угрожающие шумы, – здесь вас окружает и манит тихий шепот бездны, и, когда вы поддаетесь ее чарам, вам уже не хочется обратно, на сушу.

Вот что открывают мне эти женщины моря, когда выходят из воды. Они пошатываются, пробираясь между утесами; их тела в черных блестящих комбинезонах, с неуклюже расставленными руками, вздутыми животами и дряблыми грудями, утрачивают легкость воды, ее юную упругость; ветер сбивает их с ног, небо давит на головы, солнце жжет слезящиеся глаза. Они вытираются, сморкаются в пальцы, плюют в лужи. Потом вываливают на плоскую скалу свою добычу – наутилусов, морских ежей, морские ушки; ногти у них на руках черные и корявые, шеи морщинистые, как у черепах. Они не разговаривают. Молча стаскивают с себя комбинезоны, и я им помогаю – тяну за рукава, стараясь не смеяться. Их кожа пахнет морем, седые волосы завиваются от влажности. Однажды я сказала: «Ну вот, похоже, я родилась в морской глубине, у меня от природы курчавые волосы». Потом они загружают улов в детские колясочки – наверное, в них-то они и прогуливали своих дочерей, когда были молодыми мамашами. И уходят, шагая вереницей по обочине, не обращая внимания на машины с туристами и на любопытных, которые останавливаются, чтобы сфоткать их. А потом они расходятся по домам. На суше эти женщины тяжелы на подъем, неповоротливы, похожи на старых увечных чаек, но мне они кажутся красивыми. Особенно я люблю старую Кандо. Когда я возвращаюсь домой, мама строго смотрит на меня. А Браун – тот однажды попробовал учить меня уму-разуму, но я только холодно взглянула на него, и с тех пор он молчит, побаивается моих насмешек. Да, уж лучше ему помолчать – целее будет.

Все никак не доберусь до рассказа о мистере Кио. Это я его так называю, на самом деле его имя – Филип. Он иностранец. В первый раз я встретила его в порту, он сидел на волнорезе и удил рыбу. Снаряжение у него шикарное, самое что ни на есть современное. Спиннинг из стекловолокна, первосортные катушки. В красной пластмассовой коробке полный набор крючков, разные лески, поплавки, свинцовые грузила и вдобавок ножичек из нержавейки, с массой лезвий, складными ножницами и щипчиками для ногтей. А в другой коробке, металлической, полно червей и креветок для наживки. В тот вечер я пришла на волнорез, чтобы поглядеть, как отчаливает паром, и он там сидел, совсем один. Мне очень нравятся иностранцы, вот я и подошла к нему поговорить. Обычно я такого не делаю, но в тот вечер мне почему-то захотелось поболтать с этим незнакомцем. Выглядел он довольно-таки нелепо – городская одежда, которая, похоже, сильно его стесняла, а снасти, наоборот, как у заядлого рыболова. Все это было очень странно, а главное, ново для меня.

– Вы классно снарядились, сразу видно – сечете в рыбной ловле! – сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто старался понять, не смеюсь ли я над ним. И вроде бы даже не удивился, что я говорю на его языке. Потом ответил:

– А-а-а… ну да. Только хорошая снасть не решает дела.

И добавил с легкой усмешкой – что мне очень понравилось, я впервые слышала, как мужчина говорит вот так, не стыдясь: «Я в этом ничего не смыслю, рыбачу впервые».

У него смуглое лицо с сероватым оттенком кожи, вьющиеся, довольно длинные волосы, насколько можно разглядеть, потому что он носит бейсболку с датой 1986. Плотный, широкоплечий мужчина с большими руками. Сразу видно, что его одежда – пиджак и брюки, черные лакированные туфли – не годится для рыбалки. Но и на туриста он тоже не похож.

– Значит, вы приехали сюда, чтобы научиться ловить рыбу, так, что ли?

Он глядит на меня серьезно, без улыбки. Наверно, ему кажется странным, что какая-то тринадцатилетняя девчонка пристает к нему с вопросами. Он забрасывает удилище таким резким взмахом, что оно свистит в воздухе, а потом, когда грузило плюхается в воду, метрах в десяти от волнореза, спрашивает:

– А вы, значит, собираетесь научить меня рыбачить?

В его голосе звучит неприкрытая ирония, но меня трудно смутить. И я отвечаю: «Да, могла бы и научить. Я в этом неплохо разбираюсь. Рыбачу с раннего детства». И добавляю, чтобы показать, какая я умная: «Знаете, здесь больше нет никаких других развлечений». Не отвечая, он сматывает леску, а я продолжаю: «Надо знать места. Тут, например, вы ничего не поймаете – слишком мелко, и ваша наживка запутается в водорослях». И именно в этот момент его крючок, как нарочно, цепляется за что-то в глубине. «Вот видите, – говорю я, – зацепились». Выругавшись, он изо всех сил тянет на себя удилище так, что оно вот-вот сломается. «Погодите, дайте я помогу». Взявшись за удилище, я начинаю тихонько водить им из стороны в сторону, потом сажусь на корточки и мягкими движениями подтягиваю его к себе, словно собаку на сворке. Через минуту леска высвобождается, и он снова начинает сматывать ее. Из воды выныривает крючок с целым пучком водорослей. Незнакомец наконец-то улыбается, вид у него довольный. «Я вижу, вы мне не соврали». Теперь он говорит со мной совсем по-дружески: «Вы действительно в этом разбираетесь. Ладно, можете давать мне уроки, если найдете время». На что я отвечаю: «Да я всегда свободна, когда не в школе». Вот тут-то он и назвал мне свое имя – Кио Филип. Мне оно понравилось. Я сразу подумала: с человеком, которого так зовут, можно дружить. И я еще долго объясняла ему, как ловят рыбу, и указала хорошее местечко по другую сторону волнореза, где прилив не мешает забрасывать удочку. Но уже темнело, и я собралась домой. Перед уходом я сказала мистеру Кио: «Завтра воскресенье. Если хотите, могу вам показать, где лучше всего удить. То есть самые лучшие места, понимаете?» Он взглянул на меня все с той же легкой улыбкой и спросил: «О’кей, значит, завтра утром?» Но я ответила: «Нет, после полудня, по утрам я хожу с мамой в церковь». Собирая свое хозяйство, он еще спросил: «Вы, наверное, не знаете, где я живу?» Но я ответила, снисходительно усмехнувшись: «Все знают, где вы живете, мистер Кио. Здесь все обо всех известно, ведь это совсем маленький островок». И добавила, потому что не была уверена, что он понял: «Вы просто выходите из дома, а уж я вас сама найду». Вот так мы и подружились – мистер Филип Кио и я.

К концу лета туристский сезон входит в полную силу. Ненавижу лето – сезон забвения или, по крайней мере, сезон, когда все делают вид, будто забыли о плохом. Каждый день людской прилив накрывает остров, так растекается грязная булькающая вода, делясь на тысячи ручейков и проникая во все пустоты, во все дыры. Еще какой-то краткий миг – в шесть часов утра, когда уже совсем рассвело, – все спокойно и безлюдно. В открытом море виднеются одни только ныряльщицы, добывающие моллюсков, да несколько птиц. Но минуту спустя начинается вторжение. Нашествие черных насекомых. Они шныряют всюду, куда ни глянь, выпустив свои щупальца и растопырив крылышки; плавают, катаются, иногда даже летают, – я сам видел мужчину, привязанного стропами к катеру, который домчал его по воздуху до самого пляжа: ветер надувал его прозрачные крылья и волок животом по песку, как какого-то чудовищного пестрого краба. Я придержал его, остановил. Он обратил ко мне багровое лицо, отряхнулся и прохрипел: «Spassiba!» Какие недобрые ветры занесли его в эти края?!

Шум и жара заставили меня сбежать из тесного номера отеля рядом с портом. Хозяин отеля дал мне напрокат палатку – явно из остатков армейского имущества, – и я расположился на другой оконечности острова, там, где нет пляжей, а есть только черные утесы, грозно ощетинившиеся острыми пиками. Правда, здесь мне досаждают морские членистоногие, но уж лучше они, чем эти человекоподобные насекомые. Мэри часто говорила, что я безнадежный, упертый холостяк. И дразнила меня маменькиным сыночком, муси-пуси. Она ведь ничего не знала о моей жизни. И нечасто рассказывала о себе. Однажды ночью, когда она горланила песни, расхаживая по берегу, я сказал ей, что в любом другом месте ее сочли бы ненормальной. Она перестала петь и с горечью призналась, что когда-то ее и засадили в психушку по рекомендации врача – друга семьи. Она называла это заведение Белым домом. Потому что там все было белое – стены, потолки, халаты врачей и медсестер и даже лица пациентов.

Я почувствовал, что нужно чем-то утешить ее, и сказал безразличным тоном: «Подумаешь, меня тоже однажды засадили». Она спросила: «И тоже в Белый дом?» Я ответил: «Нет, в тюрьму». Любая другая тут же поинтересовалась бы: «А за что? Что вы натворили?» Но Мэри не задала ни одного вопроса. Она промолчала, и я не стал ничего объяснять. Я не расположен к исповедям.

Когда я не рыбачу, то гуляю по острову. Вдали от моря туристов намного меньше. Их привлекают пляжи и знаменитые «виды», а не огороды с бататом и луком. Летом тропинки буквально раскалены. От земли исходит острый, тяжелый дух. За изгородями пасутся невозмутимые коровы. Солнце нещадно сжигает глаза. Помнится, мы с Мэри днем спали, а жили по ночам. Домик, который мы тогда снимали, сохранился до сих пор; впрочем, это, скорее, хижина из обломков бетона и досок, с крышей из рифленого железа. Мне сказали, что ее перекупил какой-то иностранец, японский архитектор. Якобы у него грандиозные планы модернизации острова – возведение отеля «четыре звезды» плюс вертолетная площадка и спа-процедуры с морской водой. Его кумир – архитектор Тадао Андо[12]; полагаю, этим все сказано. Ну что ж, Бог ему в помощь!.. Мы с Мэри выходили из дома в сумерках, точно вампиры, дождавшись, когда солнце растает в вечерней дымке. И плавали в темноте, вздрагивая от скользких прикосновений водорослей к животу. Однажды, при свете тонкого лунного серпа, мы занимались любовью в воде у самого берега, сплетаясь телами на манер дюгоней. Это было давно, очень давно. Мне казалось, что я все забыл, но стоило вернуться сюда, и каждое мгновение прошлого ожило в моей памяти.

Когда я приехал на остров, после стольких-то лет, то думал, что протяну здесь от силы два-три дня, не больше. Я снял номер в маленьком припортовом отеле возле причала, куда подходил паром; подо мной, на первом этаже, располагались магазинчики, и там же туристам давали напрокат мотороллеры и велосипеды. Мне нужно было всего лишь удостовериться, что от прошлого ничего не осталось, что оно бесследно стерлось и уже не вызывает никаких чувств, кроме желания усмехнуться и пожать плечами. В первый день я ничем не занимался, только наблюдал, как причаливают и отходят суда, как спускаются по трапу вереницы пассажиров, а за ними выезжают из грузового отделения машины и велосипеды. Туристы в большинстве своем были совсем молоды – влюбленные парочки, группы детишек. Я насмотрелся на них до тошноты, до острой головной боли. Зачем они понаехали сюда? По какому праву? Чего желают все эти смазливые хищники в своих ярких анораках, кедах, бейсболках и солнечных очках? Известно ли им хоть что-нибудь об опасности, реющей над островом, о ночных духах, о темных силах, затаившихся в глубоких расщелинах на дне морском? Довелось ли им хоть раз в жизни видеть утопленника? Я всерьез ненавидел их. Считал приезжающих и отъезжающих – сотнями, тысячами. И все были похожи как две капли воды.

Ночами я бродил по дорогам и вдоль моря, и в глубине острова. К этому времени туристы уже возвращались на материк. А мне все чудилось, что некоторые из них остались и прячутся в зарослях, чтобы шпионить за мной. Было холодно, свистел ветер – спутник поднимавшегося прилива. Луна пряталась за туманной завесой неба, море казалось темной застывшей массой. Я пробирался вперед, то и дело оступаясь и расставляя руки, чтобы сохранить равновесие. Цепные собаки лаяли у меня на пути. В темном хлеву мычала корова. И внезапно моя память проснулась. Я шел по этой дороге, одинокий, незрячий в кромешной тьме, и одновременно был здесь прежний, на тридцать лет моложе, вместе с Мэри. Я шагал рядом с ней и вдруг стал целовать ее в шею у самых корней волос. Она удивленно взглянула на меня, отстранилась, но я ее удержал, и вот так, тесно обнявшись, мы дошли до пляжа, сели на колючий песок и долго слушали шум моря. Это были наши первые объятия здесь, на острове.

Мы с ней проговорили бо́льшую часть ночи до того, как вернуться в нашу халупу. Та ночь хранилась во мне, где-то глубоко, и вот теперь вдруг возникла опять, так явственно, словно ничто нас от нее не отделяло. Это было и больно, и сладко, мучительно, жестоко, невыносимо. Я почувствовал дурноту, головокружение. Именно в этот миг мне стало ясно, что я приехал сюда для того, чтобы остаться, и человекоподобные насекомые, что каждодневно вылупляются и умирают здесь, совершенно ни при чем. Мне нужно было заново перебрать всю логическую цепочку этой истории – исчезновение Мэри не стало ее концом. Нужно было постараться понять. Испить до дна чашу горечи, сладкого яда несчастья.

Итак, я оставил за собой гостиничный номер, расположился там надолго. Чтобы ввести хозяина в заблуждение, купил у него спиннинг, крючки, коробку с наживками. Взял напрокат палатку. И вот теперь ночами, когда стихает ветер, присаживаюсь на дюне, у края пустынного пляжа, неподалеку от бетонных будок с туалетами. И слушаю море.

Островитяне со мной не заговаривают. Они не признают меня своим, хотя и враждебности не проявляют. Вот преимущество мест, осаждаемых толпами туристов. Слово «иностранец» здесь утрачивает свое значение.

Никто мной не интересуется. Никто меня не помнит. Никому ничего не говорит имя Мэри. Конечно, это очень давняя история, но причина не во времени. Ветер и море – вот кто стирает, уничтожает все воспоминания. Здесь каждый год насчитывают десятки утопленников. Это женщины моря – задохнувшиеся ныряльщицы, которых удерживают в глубине свинцово-тяжелые пояса. Это жертвы декомпрессии, остановки дыхания, сердечных приступов. Ветер завывает над узенькими полями батата, стонет в просветах загородок, сложенных из блоков лавы. Я поглощен горьким и тщетным поиском. Разве эти люди могут понять? Их забота – повседневная жизнь, сегодняшний день, а те, кто уходит, не возвращаются никогда. Моя страсть мучительна и в то же время приятна. На медицинском языке это называется «зависимостью». Именно ее мне описывали военные, за которыми я бегал с блокнотом наготове. Они не говорили о боли. Они говорили о наслаждении болью, постоянной, возбуждающей болью, которая становится необходимой, как наркотик. С болью, которую нужно холить и лелеять, ибо, если она исчезнет, ее сменит пустота и тогда останется только одно – умереть.

Я вижусь с мистером Кио каждый день. Сперва я сама ходила его встречать. После школы или в выходные я шла через поля, а потом берегом и там находила его. Но теперь он ищет меня. А я жду среди скал. Он приходит со своим спиннингом, забрасывает в воду наживку, но это ему быстро надоедает, потому что улов у него никакой. Разве что несколько мелких прозрачных рыбешек – один хребет да чешуя. А вот когда я берусь за дело, мне часто попадается крупная рыба – китайский карась или камбала. Мистер Кио не очень-то умелый рыболов. Никак не научится насаживать креветок на крючок, хотя я сколько раз ему показывала, как нужно делать: начинать с головы и протягивать до хвоста. Но он не может с этим сладить, у него слишком толстые и неловкие пальцы. Хотя руки довольно холеные, и мне это нравится. И ногти не обломанные, он о них заботится, подстригает ножничками, подпиливает, приятно смотреть. Не люблю мужчин с грязными ногтями, как у мистера Брауна, дружка моей матери. У мистера Кио руки чуточку сморщенные и довольно темные, а вот ладони светло-розовые. И хотя пальцы у него неловкие, кожа на ладонях всегда гладкая и сухая, а я терпеть не могу людей с влажными руками. Меня прямо тошнит от теплых, потных ладоней. Вот у меня самой руки всегда сухие – сухие и прохладные. И ступни всегда холодные, но, похоже, они такие у многих женщин.

Мы забрасываем снасти и болтаем, пока совсем не стемнеет. А чаще вообще забываем о рыбалке. Когда задувает ветер и на море сильная волна, удить – напрасный труд, рыба прячется на глубине, по своим норкам. Мистер Кио неподвижно сидит в скалах и глядит на море. Когда он смотрит на море, у него всегда печальное лицо. Такое, будто серый цвет моря заволакивает и его глаза.

«О чем вы думаете?» – это я у него спрашиваю. Вообще-то, вряд ли тринадцатилетняя девчонка может интересоваться, о чем думает такой старик. Но его это совсем не удивляет. «Думаю о своей жизни», – говорит он. «А вы, наверно, много всего успели в жизни?» Он отвечает не сразу. Я-то привыкла к старикам, всегда вызываю на разговор женщин моря. Наверняка многие сочли бы это странным – то, что я с ними беседую. Но я-то знаю: старым людям приятно, что молодые их расспрашивают. Наверно, когда я состарюсь, мне тоже будет это приятно. «Я учился на архитектора, а потом стал журналистом. Начал работать, когда проходил военную службу, посылал в газеты статьи о том, что происходит на фронте. Я люблю писать, но мне никак не удается написать книгу. Вот я и приехал сюда, чтобы на свободе написать книгу». Он говорит с непривычным акцентом, подбирая слова. Мне нравится его английский, у него такое «британское» произношение, я слушаю, а потом, оставшись одна, повторяю его слова. И мне кажется, что его английский отличается от того, которому научила меня мать. Мистер Кио сказал, что у меня хорошее произношение, – может, потому, что мой отец американец, но этого я ему, конечно, не сообщила, это никого не касается. Мне нравится говорить на другом языке, чтобы ребята в школе меня не понимали. Поэтому я попросила мистера Кио: «Научите меня, пожалуйста, другим словам вашего языка». Мне показалось, что ему приятна эта просьба. Он рассмеялся, услышав ее, и, я уверена, почувствовал себя польщенным. Взрослые любят учить детей, не важно чему. А это хотя бы вознаградит его за неумение ловить рыбу. И вот он называет мне новые слова: «Angle, thread, hooks, snapper, starfish»[13]. И произносит другие, которых я не понимаю, – всякие морские термины: «Starboard, stern, sea bass, bow, aft bow, mooring»[14]. Но мне хочется запомнить не значение этих слов, а их звучание. Хочется их петь. Я прошу мистера Кио повторить и внимательно смотрю на его губы, чтобы понять, как он их произносит. Больше всего мне нравится, что, в отличие от большинства людей, мистер Кио никогда не задает мне вопросов личного характера. Например, ни разу не спросил: «Сколько вам лет?» Или: «В каком вы классе?» Может, он считает меня большой – не совсем взрослой, но почти – и поэтому разговаривает со мной на равных. Я часто говорю, что мне шестнадцать или восемнадцать лет. Я и вправду высокого роста, гораздо выше здешних женщин, и грудь у меня уже как у взрослой, и месячные давно начались. Они пошли с начала учебного года. Впервые это случилось в школе, прямо в классе, и мне было жутко стыдно, я даже боялась подняться со стула. А во второй раз я так намочила постель, что подумала: наверное, я описалась, но нет, это была кровь. Пришлось мне вставать посреди ночи и отстирывать простыню на улице, холодной водой, потому что мама всегда говорила, что кровь отмывается только холодной водой.

«А вы, мистер Кио?» Обращаясь к нему, я говорю «мистер Кио». Так в армии говорят «yes sir» или «no sir». Как будто я тоже имею право задавать ему вопросы. Хотя почему «тоже», он-то никогда ни о чем меня не спрашивал. «Вы женаты? У вас есть дети?» Он мотает головой: «Нет, не женат, и детей нет». – «Это печально, кто же будет о вас заботиться, когда вы совсем состаритесь?» В ответ он только пожал плечами, – видно, что ему на это плевать.

Потом мы долго молчали, и он, и я. Мне подумалось, ему неприятны вопросы личного характера: в таких случаях у мистера Кио лицо мгновенно застывает. Он из тех людей, что не каждый день встретишь; такой не станет распускать язык по пустякам. Он особый человек, загадочный. Лицо у него омраченное. Вот я с ним разговариваю, и вдруг на его глаза, на его лоб словно туча набегает.

Мы с мистером Кио придумали одну странную игру. Уж и не помню, кто из нас ее затеял – он или я. Мы играем в нее именно тогда, когда у него такое вот омраченное лицо. Сперва мы просто дотрагивались на пляже до всего подряд – до обломков дерева, до водорослей. Потом решили делать это по очереди, представляя, будто перед нами шашки или костяшки домино, а на самом деле обыкновенный мусор, которого полно на песке и в расщелинах скал, – сухие былинки, птичьи перышки, пустые раковины. Мы собираем все это, делаем игровое поле из очищенного, разглаженного песка, и мистер Кио говорит: «Ваш ход!» Я кладу перед ним обрывок веревки. «Мой ход!» – говорит мистер Кио и кладет передо мной засохший, перекрученный лист водоросли. «Ваш ход!» Осколок мутного стекла. «Мой!» Плоский камешек. «Ваш!» Я кладу другой камешек, поменьше, но с красными прожилками. Мистер Кио растерянно смотрит вокруг, но не находит, чем крыть. «Ваша победа», – говорит он. Со стороны это, конечно, выглядит по-идиотски, но для нас в этой игре кроется какой-то особый смысл. Камешек с красными прожилками действительно достоин победы. А главное, во время этой игры мистер Кио забывает все, что его гнетет. В его глазах тает хмурая тень, они светлеют, смеются и отражают солнечные блики, пляшущие на воде.

Вот такая у нас игра. Я назвала ее попросту – «мой ход – ваш ход». И когда мы за нее садимся, то забываем обо всем на свете. Время для нас больше не существует. Мы могли бы играть бесконечно. Меня это смешит, а вот мистер Кио сохраняет полную серьезность. Даже когда он выкладывает совсем уж бросовую или потешную вещицу, лицо у него невозмутимое. Только глаза говорят обратное. Мне очень нравится цвет его глаз, когда мы играем.

Я, кажется, забыла описать цвет глаз мистера Кио. Они зеленые, но переменчивые – от светло-зеленого, салатного, до темно-зеленого, как морская вода. А иногда это цвет подошвы взметнувшейся волны, когда она насыщена воздушными пузырьками и каплями дождя. На его смуглом лице эти глаза сияют, как два светлых огня. И если я долго смотрю в них, у меня слегка кружится голова. Тогда я отвожу взгляд и нагибаюсь, отыскивая в песке предмет, который можно поставить на кон, чтобы продолжить игру. И мое сердце бьется сильнее обычного; мне кажется, если я буду и дальше смотреть в эти зеленые глаза, то просто упаду в обморок. Но я, конечно, ни за что не признаюсь ему в этом. Впрочем, он никогда и не смотрит на людей слишком долго, да и судить я могу только по себе, потому что ни разу не видела, как он разговаривает с другими. И потом, я заметила еще одно: когда он уходит, то надевает темные очки, даже в сумерках.

Мы видимся почти каждый день. Мистер Кио занял важное место в моей жизни. Я написала это в своем дневнике, ведь я ни с кем не могу об этом говорить. Выйдя из школы, а по воскресеньям из церкви, я сразу бегу через поля батата к берегу. Издали я узнаю его фигуру, его костюм, полы пиджака, развевающиеся на ветру. В первое время он даже галстук надевал, отправляясь на рыбалку. Но в ветреные дни галстук хлестал его по лицу, и в конечном счете он с ним расстался. Все-таки мне нравится, что он одет так элегантно, не чета туристам, – эти уверены, что по острову нужно разгуливать в цветастых бермудах или в желтых анораках. В дождь он ходит с зонтиком, но не с новомодной дурацкой складной фитюлькой, а с солидным черным зонтом, как бизнесмены в Англии. Однако бешеный ветер и этот однажды вывернул наизнанку, и мистер Кио решил обходиться вообще без зонта, так что дождевая вода барабанит по его бейсболке, пропитывает пиджак. Ну а когда погода совсем уж скверная, он сидит в своей палатке. Он поставил ее в дюнах, подальше от пляжа. Палатка сшита из зеленой нейлоновой ткани и держится на металлических колышках. Он взял ее напрокат у хозяина отеля. И в непогожие дни мы спасаемся от дождя в этой палатке. Над входом есть что-то вроде навеса, и вот мы сидим там, а ноги мистера Кио высовываются наружу. Я обожаю такие дни! Мне чудится, будто мы с ним где-то далеко-далеко, в неведомой стране – в Америке или в России. В стране, откуда мы никогда не вернемся. Я гляжу на волны, бегущие рядами по молочно-серому морю. На горизонте сгущается туман. И я воображаю, будто мы плывем на корабле, который увезет нас на край света.

Мы разговариваем, разговариваем, без конца разговариваем. Вернее, говорю-то главным образом я. Хотя мистеру Кио всегда есть что сказать, он знает все на свете. Потому что он писатель. Но при этом совсем не важничает, просто у него всегда готов ответ на любой вопрос. Ведь он знаком с самыми разными людьми, побывал в самых разных странах, овладел самыми разными профессиями. Мне кажется, именно поэтому он и грустит. Ведь это очень грустно – знать все на свете, разве нет? Сперва он отвечал не так уж охотно. Выслушивал мою болтовню, но, похоже, думал о чем-то другом. Я расспрашивала о его путешествиях, о его журналистской работе, но он как будто меня не слышал. И тогда я тормошила его: «Эй, мистер Кио! Месье!» Он вздрагивал: «Что вам?» – «Почему вы меня не слушаете? Наверно, думаете, что я маленькая и ничего интересного не скажу?» Да, вот такой я уродилась – совсем не боюсь взрослых. Даже школьных учителей. Запросто могу ткнуть их кулаком, ущипнуть. Но делаю это беззлобно, просто чтобы они встряхнулись. «Вы что, заснули? Вы умеете спать с открытыми глазами? Берегитесь, ветер может повалить вас, ветер может снести вас в море!» Это приводит его в чувство. Он становится внимательней. Иногда его даже смешат мои шутки. Я подражаю его произношению, его манере говорить, начинать все свои фразы с «э-э-э… н-ну…», если он не знает, как ответить. Зато ему хорошо знакомы все виды птиц – буревестники, глупыши, водорезы, морские ласточки, а также насекомые – бабочки, жуки-скарабеи и пресловутые морские тараканы, которые кишат между скалами во время отлива. Может, он учитель, только больше не работает в школе? Может, его уволили из-за какого-нибудь скандала, например, из-за того, что он педофил и приставал к девочкам у себя на родине, а в результате ему пришлось скрываться здесь? Такая мысль показалась мне забавной, я даже попробовала намекнуть ему на это, но он меня не понял. Или просто не захотел слушать. Нет, я не могу представить себе мистера Кио в роли старого развратника, который на уроках физкультуры щиплет девчонок за попки. Да и внешне он на учителя не похож. Невысокий, слегка сутулый; правда, у него красивые плечи, а когда он не носит бейсболку, то видно, что у него густые вьющиеся волосы, в которых поблескивает седина, – это очень элегантно. А может, он полицейский и прибыл на остров, чтобы расследовать какое-нибудь преступление. И притворяется, будто ловит рыбу, а сам наблюдает за людьми, кто куда ходит. Но тогда это очень странный полицейский, и вряд ли он стал бы щеголять в черном костюме и белой рубашке!

Я ему задаю самые неожиданные вопросы – то есть неожиданные для девчонки моего возраста. Например, спросила однажды: «Вам где бы хотелось умереть?» Он смотрел на меня, не отвечая, – наверно, никогда об этом не думал.

«А вот я хотела бы умереть в море. Но не утонуть, а просто – исчезнуть в море и уже не вернуться. Так, чтобы волны меня унесли далеко-далеко».

Его лицо как-то странно сморщилось – я решила, что он сейчас рассмеется. Но, приглядевшись, увидела, что это, скорее, гневная гримаса. «Зачем вы говорите такие вещи? Кто вас надоумил исчезнуть в море?» Впервые он как будто рассердился на мои слова. Потом добавил, уже чуть спокойнее: «Вы не понимаете, о чем говорите! Болтаете какие-то глупости!» Мне стало ужасно стыдно и захотелось сжать его руку, приникнуть головой к его плечу, чтобы он меня простил, но вместо этого я обиженно возразила: «Во-первых, почему же это глупости? Я не дурочка, я думаю о смерти, хоть мне еще расти и расти». И это правда, я много раз приходила на берег моря и представляла, как бросаюсь в волны и позволяю им унести себя. Без всякой причины, просто потому, что мне обрыдла школа и до смерти надоел дружок моей матери, который все время пристает к ней со всякими идиотскими нежностями и бреднями.

«Джун, не будем больше говорить об этом». Он впервые назвал меня по имени, и я тут же растаяла: значит, я для него не пустое место, не безмозглая девчонка, которая от скуки пялится на поплавок его спиннинга, пляшущий в воде у пристани. Перед уходом я легко чмокнула его в щеку, очень быстро. Но успела ощутить запах его жесткой кожи и другой, кисловатый, так пахнут почти все старики. Как будто он мне отец или дед – в общем, какой-нибудь родственник. А потом убежала без оглядки.

Не понимаю, как это меня угораздило. Хотя, в общем-то, все случилось именно так, как нередко бывает со мной: я почти не обращаю внимания на окружающее, рассеянно разговариваю, слушаю и только потом замечаю, что рядом кто-то есть, а раньше никого не было. На скамейке, в ресторане, на пляже. Или вот на этой широкой бетонной дамбе, куда я хожу удить рыбу, даром что ничего в этом не смыслю; просто рыбалка позволяет мне проводить часы в созерцании моря, и тут уж никто не станет гадать, зачем я здесь рассиживаюсь, вот и все. А она появилась и заговорила со мной. Вторглась в мою жизнь. Девчонка! Утверждает, что ей шестнадцать лет, но я-то вижу, что это вранье: ведь она еще учится в школе, а в этих краях в шестнадцать лет уже работают, выходят замуж, а не болтаются на дорогах и волнорезах, точа лясы со стариком. Только этого мне не хватало – чтобы меня, при моем-то прошлом, застукали с малолеткой! Я абсолютно уверен, что единственный здешний полицейский следит за мной; куда ни пойди, он уже тут как тут, медленно проезжает мимо в своей двухцветной тачке, искоса поглядывая на меня. Ждет любого предлога, чтобы арестовать, чует, что я подозрительный тип, одинокий волк, который только притворяется туристом. Сколько раз он проезжал мимо, когда мы с Джун возвращались с рыбалки. Притом он ничего не говорит, притворяется, будто не видит, а это еще хуже.

Ее зовут Джун. Должен признаться: мне очень нравится это имя. Уверен, что Мэри была бы рада с ней познакомиться. Одна ее грива чего сто́ит: густые вьющиеся волосы, черные с рыжеватым отливом. Чаще всего она стягивает их в пучок с помощью резинок. Но, приходя на берег, выпускает на свободу, и тогда они напоминают парик, на них играют солнечные блики, а ветер бесцеремонно треплет. У Мэри тоже была густая шевелюра, черная как смоль, только волосы были прямые, и когда она закалывала их в пучок, то становилась похожей на гейшу.

Нужно взять себя в руки. Ведь я приехал на этот остров не для того, чтобы ловить барабульку и вести беседы с несовершеннолетней девчонкой! Или уподобляться этим жалким туристам, которые носятся по острову в поисках красивых видов, щелкая все подряд и отмечая по ходу дела: скамейка первого поцелуя – done[15], маяк на краю света – done, аллея одиночества, сад обещаний, пляж кораблекрушения – done, done, done. После чего уезжают – с пустой головой и пустым карманом. Нет, для меня этот остров – конец пути, безнадежный тупик, место, которое не обойдешь стороной, после которого уже ничего больше не будет. Океан – это забвение.

Мэри, ее жизнь, ее тело, ее любовь, исчезнувшие бесследно, беспричинно. А еще та женщина в Хюэ, молоденькая женщина, распятая на полу, боявшаяся даже стонать, пока солдаты по очереди насиловали ее. Ее окровавленные губы, ее глаза – два пятна мрака. И я, который глядел на это с порога, не двигаясь, не говоря ни слова. Мои глаза убийцы. Вот из-за каких образов я оказался здесь – в поисках того места, где они хранятся, того черного ящика, где они заперты навсегда. Но не для того, чтобы стереть их из памяти, а для того, чтобы видеть их, непрерывно вытаскивать на свет божий. Чтобы пустить самого себя по следам прошлого, словно пса, преследующего добычу. Ведь должно же быть объяснение тому, что случилось, ключ ко всем этим жутким событиям. Едва ступив на остров, я ощутил дрожь, у меня буквально встали дыбом волоски на спине, на руках, на плечах. Нечто или некто поджидает меня здесь. Нечто или некто таится в черных скалах, в расселинах, в пещерах. Как те мерзкие насекомые вроде морских тараканов, что тысячами бегают вдоль берега во время отлива, накрывая шевелящимся ковром причалы и волнорезы. При Мэри эти твари здесь не водились – или мы не обратили на них внимания? А ведь Мэри ненавидела насекомых. Это была единственная форма жизни, которую она ненавидела. Ночная бабочка повергала ее в ужас, один вид сколопендры вызывал тошноту. Но тогда мы были счастливы, а потому знать не знали никаких насекомых. Однако достаточно любой перемены в существовании, чтобы все, прежде скрытое от глаз, стало до жути реальным и навалилось на человека. Вот зачем я здесь, ни для чего другого. Чтобы вспомнить. Чтобы моя преступная жизнь раскрылась передо мной. Чтобы я увидел ее всю воочию, до мельчайших подробностей. Чтобы я мог, в свой черед, исчезнуть.

Джун ждет меня. Наверняка заготовила новые вопросы. Иногда мне прямо-таки не терпится безжалостно оборвать ее, произнести жестокие слова, причинить боль: «Сейчас я тебе объясню, девочка. Я сидел в тюрьме за соучастие в насилии над девушкой примерно твоего возраста. Четверо солдат разложили ее на полу и оттрахали по очереди, а я стоял, смотрел и не помешал им. Тогда шла война и все было дозволено. Вот я и сел в тюрьму; смотри, у меня на левом запястье вытатуирован номер заключенного, потому-то я и ношу рубашки с длинными рукавами и пиджаки». Я знаю, что скажу ей это. Ненавижу ее умильные гримаски и детский лепет. Выложу все как есть, пусть поймет наконец, что меня нужно бояться, что я ведь могу это повторить: разложу ее среди скал и сделаю с ней все, что пожелаю, зажму ей рот рукой, чтобы приглушить крики, вцеплюсь в ее шевелюру, мешая поднять голову и наслаждаясь ужасом в ее глазах! Я встречаю Джун на берегу, еще не стряхнув с себя ночную жуть, слепую волну, нахлынувшую с моря, которая бормочет и бормочет одно и то же всю ночь напролет, смешиваясь с холодным ветром и туманом – этой мутной стеной, что заволакивает небосвод, гася луну и звезды! Джун сидит среди утесов в своем длинном платье, с рассыпанными по плечам волосами; заслышав мои шаги, она оборачивается, и солнце озаряет ее лицо, сияет в ее глазах. А я подхожу к ней, еще не очнувшись от ночного мрака, обрывков сновидений и кошмаров, со своим серым лицом и серыми волосами, точно восстал из пепелища.

«Ой, вы, кажется, не выспались? – спрашивает она ненавистным мне радостным голоском. – Интересно, почему это все старики страдают бессонницей? – и сама же отвечает: – Потому что они спят днем, слишком уж любят сиесту, вот и не могут заснуть ночью». Она права. Нет, сегодня я не стану рассказывать ей о своих преступлениях.

Мне приснилось, что мистер Кио – мой отец. И вовсе не потому, что у него такой же цвет кожи и вьющиеся волосы. Просто он заботится обо мне так, как это делал бы мой настоящий папа. В последнее время Джо совсем озверел. Когда я выхожу из школы, он подстерегает меня за углом и развлекается, измываясь надо мной по-всякому. Если это только ругательства и оскорбления, я не обращаю внимания, а просто иду своей дорогой. Но теперь он хватает меня за горло и стискивает, притворяясь, будто хочет задушить, потом вцепляется в волосы и тянет вниз, пока я не падаю на колени. Я чуть не плачу, но все-таки сдерживаю слезы, не хочу доставлять ему еще и это удовольствие. Однажды – уже не помню когда – я все рассказала мистеру Кио. Он выслушал молча, и я подумала, что ему плевать на эти истории с дурацкими школьными разборками. Но вот как-то раз выхожу я в три часа дня из школы, Джо, конечно, тут как тут, снова вцепляется мне в волосы, и вдруг появился мистер Кио; он быстро перешел улицу, точно так же схватил Джо за волосы, заставил его опуститься передо мной на колени и удерживал какое-то время, а тот отбивался, стараясь вырваться, но у мистера Кио железная хватка. Я уже говорила, что ростом он не вышел, но руки и плечи у него мощные. Я отошла в сторонку и смотрела на них, гордясь тем, что вот и у меня нашелся заступник. У мистера Кио было странное лицо, такого я прежде никогда у него не видала, – оно выражало ярость, злобу, глаза на темном лице сверкали, как два зеленых луча, но не холодных, а жгучих, слепящих. А потом я услышала его голос: «Ты больше никогда не будешь этого делать, слышишь? Никогда!» Он говорил по-английски, и Джо не мог его понять, но этот голос звучал такими грозными, прямо громовыми раскатами, что парень затрясся от страха. А вот я ничуть не испугалась. В эту минуту мистер Кио был так могуч, так прекрасен… Мне почудилось, будто он явился с другой планеты, сошел с небес, чтобы найти меня на моем острове и защитить от всех бед. Будто я всегда его ждала, с самого детства, и он услышал мои молитвы. Но это был не ангел, не добрый дух, а скорее воин, только без оружия, рыцарь без коня. Я стояла и смотрела на него, а он наконец выпустил Джо, и тот со всех ног кинулся прочь. Мистер Кио даже и смотреть не стал, куда он бежит. Он стоял неподвижно, его лицо еще не остыло от гнева, зеленые глаза сверкали, как осколки зеркала, и я не могла оторвать от него взгляд. А потом он ушел стремительным шагом, и я поняла, что не должна идти следом.

Вот так оно все и случилось. Я никому об этом не рассказала, даже матери. Но с этого дня знаю, что у меня есть друг. Даже больше, чем друг: мне тут как-то приснилось, что он мой отец, приехал на остров, чтобы найти меня и когда-нибудь увезти с собой далеко-далеко, на его родину, в Америку.

Чуть позже, встретившись опять с мистером Кио, я сказала: «Может, вы когда-нибудь придете к нам домой, чтобы познакомиться с моей матерью?» Потом заметила: «Моя мать хорошо говорит по-английски». И сразу добавила, чтобы он не счел это приглашением из вежливости: «Но только если сами захотите, – вы, конечно, не обязаны». Он не сказал ни да ни нет, просто не ответил, и мне стало неловко: зря я ему это предложила. И тогда я поскорей завела разговор на другие темы – о рыбалке, о моллюсках, которые моя мать продает владельцам ресторанов, как будто хотела, чтобы он стал ее клиентом и покупал у нее морские ушки.

Как бы там ни было, но после того случая у школы Джо ни разу на меня не напал. Он по-прежнему бормочет ругательства, когда я иду мимо, и обзывает макакой, но боится распускать руки. Я вижу, как его крысиные глазки опасливо бегают туда-сюда: вдруг мистер Кио затаился где-то рядом, за колонной или в тени подъезда. Или же в павильончике аптеки, что стоит как раз рядом, на перекрестке.

Об этом я тоже забыла рассказать: в жизни мистера Кио произошло кое-что новое. Однажды мы с ним лазили по скалам; бешено задувал ветер, в море штормило, я поскользнулась и ободрала колено об острый камень. Было очень больно, и кровь никак не останавливалась. Мистер Кио отрезал полосу от подола своей рубашки маленьким рыбацким ножиком и перевязал мне ногу. Но, увидев, как быстро материя пропиталась кровью, сказал: «Лучше вам пойти в аптеку, там рану продезинфицируют и перевяжут как надо». Спорить было глупо. Но я не могла карабкаться по скалам, и он донес меня на руках до дороги; несмотря на боль в колене, мне было ужасно приятно в его объятиях, он такой сильный, я прижималась к его груди и слышала биение сердца. Потом мы добрели до деревни, он меня поддерживал, а я опиралась на него и нарочно хромала посильнее, чтобы чувствовать его мускулистую руку. К этой аптекарше я никогда еще не заходила, она недавно на нашем острове. Хорошенькая, только слишком бледное лицо и круги под глазами; павильончик у нее крохотный, на двери висит белая полотняная занавеска, которую нужно приподнять, чтобы войти. Мистер Кио терпеливо ждал, пока аптекарша протирала рану спиртом, накладывала мазь и бинтовала рану. Мне было не так уж и больно, но я притворно морщилась и постанывала, чтобы вызвать к себе жалость.

Я сразу почувствовала, что мистер Кио запал на аптекаршу. И, как ни странно, это меня разгневало. Терпеть не могу, когда взрослые ведут себя по-детски. А главное, мне не хотелось, чтобы мистер Кио, такой замечательный человек, втюрился в самую обыкновенную бабенку, в эту аптекаршу, пускай даже смазливую. Я боюсь, что тогда он опустится до нее, то есть будет обычным, заурядным типом, недостойным зваться моим отцом. Этаким середнячком, из тех, кто несет всякую чепуху, лыбится по любому поводу, болтает с первым встречным. А мистер Кио – он совсем другой, он сильный, он может заговорить громовым голосом, может посмотреть своими зелеными глазами так, что люди пугаются.

Но позже, поразмыслив как следует, я поняла, что, скорее всего, он познакомился с этой женщиной еще раньше – именно потому и вызволил меня в тот день, у школы. Когда Джо вцепился мне в волосы, мистер Кио, наверно, был в аптеке, и ему пришлось сделать всего несколько шагов, чтобы подоспеть мне на помощь. Я-то воображала, что он возник из ниоткуда, мой ангел-хранитель, а он попросту любезничал с аптекаршей. Меня это расстроило, но в то же время и утешило: теперь у меня был свой ангел-хранитель. Добрый дух. И вообще, что в ней такого особенного, в этой аптекарше, – просто миловидная болтушка, вот и все. Вполне заурядная особа.

Теперь, когда мы с мистером Кио сдружились по-настоящему, я стала чувствовать себя свободно в его обществе. Конечно, не до такой степени, чтобы разговаривать с ним фамильярно или называть по имени (хотя мне очень нравится имя Филип). Просто я чувствую, что могу, не стесняясь, говорить обо всем, что хочу и когда хочу. Например, сочиняю всякие истории и анекдоты, чтобы развлечь и рассмешить его. А еще я пою ему все песни, какие только знаю, даже старинные английские потешки для детей – «Little Boy Blue», «Mary Quite Contrary», «Old King Cole» – про короля, который приказывает: «Эй, налейте нам кубки, да набейте нам трубки, да зовите моих скрипачей!»[16] А еще хиты Элвиса и Нины Симон[17], которые я слышала по радио, или песни из «The sound of Music»[18] – потому что смотрю это видео каждый раз, как остаюсь дома одна. Я убедилась, что это ему по вкусу: его лицо смягчается, глаза теряют холодный стеклянный блеск и подергиваются влагой. А однажды он сказал: «У вас красивый голос. Вы могли бы стать певицей, когда вырастете». От такого комплимента у меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло и жар бросился в лицо. «Конечно, мне хотелось бы стать певицей, – ответила я. – Но сейчас я могу петь только в церкви: пастор играет на пианино, а я исполняю гимны». Это его явно заинтересовало: «Значит, я могу зайти послушать вас как-нибудь в воскресенье». Я жутко обрадовалась – кажется, даже слишком явно – и воскликнула: «О, мистер Кио, пожалуйста, приходите!» Но тут он слегка помрачнел и сказал: «Ну, посмотрим, может, и загляну». Мне стало стыдно, что я так возликовала, ведь я и вправду поверила, что он придет в церковь в ближайшее воскресенье. Но если он там и был, то очень уж хорошо спрятался: сколько я ни искала его глазами, так и не увидела. А может, он вообще недолюбливает религию: каждый раз, как я упоминаю о нашей церкви или о пасторе, он меняет тему или просто молчит, как пойманная нами рыба. А однажды, когда я завела разговор о небесах и о рае, стал даже насмехаться: «Ну, это все басни, которые рассказывают малым детям. Рай небесный… такого нет и быть не может». Мне становится не по себе, когда у мистера Кио лицо искажается недоброй усмешкой, обнажающей его хищные зубы, особенно один, который торчит сбоку, острый, как собачий клык.

Мне ужасно хочется проникнуть в его мысли, понять, отчего он такой – мрачный и молчаливый, с этим тоскливым блеском в глазах. Будь он и вправду моим отцом, я смогла бы узнать, какую жизнь он прожил, расспросить его, утешить, рассмешить. Отвлечь от печалей. Разделить его тяготы. Иногда он наводит меня на мысль о смерти. И я начинаю думать о том, что может случиться через какое-то время, когда его уже не будет, когда не будет и моей матери. А я останусь одна-одинешенька, никогда больше не встречу такого, как он, и, значит, никогда уже не смогу мечтать и грезить о моем отце.

Но к счастью, такие мысли у меня не задерживаются. Я тут же придумываю какую-нибудь игру или загадку, чтобы развлечь мистера Кио. Или байку с местным колоритом. Одну такую я ему рассказала как-то воскресным днем, когда мы залезли на верхушку скалы и уселись среди камелий.

История коровы

Случилось все это на некоем острове

На острове, где не водились ни звери, ни птицы

А жили только мужчины и женщины

Люди там очень скучали, и вдобавок у них было мало еды

Только батат да лук

И совсем уж тоскливо жилось им зимой, когда ночи тянулись так долго

И когда был холод и нескончаемый ветер, дожди и туманы

Но однажды на остров приехал один человек

Незнакомец, похожий на вас

Никто не знал, как его зовут

Человек этот был очень странный

Могучий и рослый, высоколобый и желтоглазый, его глаза наводили страх на людей

Он был одет в пальто до пят и носил черную шляпу

Он ни с кем никогда не беседовал, а если и говорил, то таким громовым, угрожающим голосом, что все приходили в ужас

И вот как-то ночью незнакомец исчез

А в ту ночь был густой туман

В такую погоду никто никогда не выходит из дома, люди боятся упасть со скалы и погибнуть в море

Но вдруг жители острова услышали крик

Все узнали голос того незнакомца

Этот голос терялся где-то в тумане, и еще им почудились чьи-то шаги

Звуки тяжелых, неспешных шагов на улочках – топ-топ-топ

А наутро, едва лишь растаял туман

Все увидели в поле корову

Красивую, черную и дородную

Вот так: незнакомец превратился в корову

И на острове вдруг появилась корова

Люди вмиг позабыли о страхе

Попросили корову давать молоко, и их дети стали пить молоко

Вот и всё

Но теперь всякий раз, как туман накрывает остров, кто-нибудь исчезает бесследно

А наутро, глядишь, появилась корова

Так что будьте поосторожней и берегитесь тумана – вы ведь тоже нездешний

Мистер Кио покачал головой: «Ну вы и фантазерка!»

И на мгновение его зеленые глаза стали желтыми, точно такими, как у коров.

Я впервые пришел в их церковь. На самом деле церковью это не назовешь – просто помещение в полуподвале небольшого домика с садом, в центре деревни. Спускаешься на несколько ступенек, и перед тобой массивная двойная дверь, сквозь которую, несмотря на толстую обивку, пробивается изнутри музыка – смутные звуки пианино и поющие голоса. Отворив дверь, я услышал голос Джун. Она стояла на чем-то вроде эстрады, в окружении девочек, ее ровесниц, хотя все они были ниже ее на голову. Справа от них за пианино сидел пастор, он играл немного тягучую и печальную, но ритмичную мелодию, а девочки размеренно хлопали в такт.

Джун пела по-английски «Nobody knows but Jesus»[19], я знал слова этой песни. У нее был ясный, чистый голос – не пронзительный, какой бывает у детей, а звучный и такой проникновенный, что меня пробрала дрожь. Я остался стоять в дверях, хотя люди в последнем ряду потеснились, чтобы дать мне место на скамье. Но я не мог шагнуть вперед. Что-то мешало мне войти внутрь, как будто я не имел на это права. Как будто меня могли в любой момент узнать, попросить выйти и мне больше не было бы доступа в эту церковь. А может, это препятствие таилось во мне и я сам был не в силах шагнуть вперед. Так и стоял, привалившись к косяку и не давая двери закрыться, чтобы чувствовать холод с улицы, а не дышать нагретым воздухом помещения, пропитанным запахами людского обихода – сыромятной кожи, дерева, стираного белья, потных тел, – вызывавшими у меня отвращение.

В какой-то момент пение стихло. Но Джун осталась на сцене, в свете яркой лампы, который обрисовывал ее тело под платьем, юные девичьи грудки, легкую выпуклость живота. Свет падал и на ее лоб, сейчас не скрытый волосами, – они были стянуты назад, в большой пучок с рыжеватым отливом. Лицо ее выглядело серьезным, замкнутым, она не улыбалась, только слегка кривила губы; на шее, под опущенным подбородком, пролегла легкая складочка, а полузакрытые глаза словно созерцали нечто невидимое в зале, среди прихожан. Пастор произнес короткую проповедь, сопроводив ее цитатами из молитвенника. Он был молод, но показался мне самодовольным и ограниченным, а девчушки вокруг него выглядели сборищем мелких козявок. Одна только Джун, стоявшая в центре этого нелепого, дурацкого хора, выделялась своим лицом с опущенными глазами и рослой фигурой со слегка расставленными ногами и безвольно повисшими руками.

А потом она вдруг заметила меня. Ее лицо не дрогнуло, улыбки не появилось, но я увидел, как распахнулись ее глаза, ощутил, как слились воедино наши взгляды, и мне почудилось, будто я слышу биение ее сердца, связанного с моим невидимой нитью. Она больше не слушала разглагольствований пастора, забыла о своих товарках, о пастве, глядевшей на нее. Теперь она была нерасторжимо соединена со мной этой нитью, все остальное перестало для нее существовать. А меня внезапно охватило смятение, которого я никогда прежде не знал, никогда не испытывал. Это было головокружительное ощущение своей власти над другим человеком. Да, я был властелином – не наставником, а именно властелином, который мог направлять каждую ее мысль, каждый жест, каждое слово. Пастор несколько раз многозначительно кашлянул – «гм-гм!» – повторяя первые такты гимна, и тогда я невольно сделал какое-то движение – кажется, слегка поднял левую руку и повернул ладонью к ней, но не приветственно, а в знак того, что нужно начинать, и Джун наконец запела. Не знаю, пела ли она когда-нибудь раньше так прекрасно, таким светлым и сильным голосом, слегка покачивая бедрами и поводя плечами, но мне почему-то вспомнилась Мэри, прежняя Мэри, в ее красном платье, ярко освещенная софитами. Пастор ударял по клавишам с чрезмерным усердием, мерзкие тщедушные «козявки» тужились изо всех сил, пытаясь не отстать от Джун, а прихожане начали мерно хлопать в ладоши, и, когда гимн закончился, хлопки переросли в аплодисменты, хотя в церкви овации запрещены – молитвам не аплодируют, даром что это было не просто молитвой. Я же медленно отступал назад, пока плотная дверь не захлопнулась, перерезав нить, связавшую наши взгляды, перерезав поток музыки.

Я сопротивляюсь, как могу, чтобы не измениться. Чую опасность, витающую вокруг меня. Явственно чую заговор, тайные происки, чья цель – связать мне руки, ограничить мою свободу. Помешать действовать, закрыть путь к отступлению. Но я не хочу забывать, кто я такой и зачем приехал сюда. Не желаю, чтобы меня усыпляли сладкими речами и гимнами, чтобы приписывали мне благородные чувства. Я вам не ребенок и вертеть собой не позволю. Я людоед, вот и все. Так меня иногда называла Мэри. Говорила, что я и живу лишь для того, чтобы пожирать других – соблазнять и пожирать.

Я приехал сюда, чтобы увидеть. Увидеть, как разверзнется море, обнажая свои бездны, свои донные расщелины, свое ложе из черных шевелящихся водорослей. Увидеть там, в подводной могиле, утопленников с выеденными глазами и пропасти, где оседает снежная пыль костяков.

Но случай поставил у меня на пути этого ангела – невинную, смешную девочку. Впервые за долгие годы я встретил по-настоящему человечное существо.

В тюрьме, в центре реабилитации, я повидал разных мужчин и женщин, большей частью самых обыкновенных. Не более злых, не более уродливых, чем люди на воле. И вот теперь, когда я уже ничего не жду от жизни… Но я этого не хочу! Я этого не хочу! Слишком уже поздно. Хочу остаться тем, кто я есть, Филипом Кио, журналистом-неудачником, никудышным писателем, угодившим против воли в ловушку своих порочных инстинктов, осужденным за преступление, которого не совершал. Без надежды на возрождение.

На судебном процессе прокурор, обращаясь к присяжным, назвал меня в своей речи хладнокровным чудовищем. «Он не участвовал в преступлении, дамы и господа. Да-да, вы можете ему верить, коль скоро это подтвердила и сама жертва. Он ничего плохого не сделал. Всего лишь смотрел. И когда жертва – эта несчастная, ни в чем не повинная женщина – обратила к нему взгляд, чтобы молча попросить, умолить его о помощи, он и пальцем не шевельнул. Он только смотрел. И все. Он не чувствовал никакой жалости, никакого возмущения. Он просто смотрел. А что значит „смотреть“ – неужто это равносильно отсутствию? Может быть, он сделал что-то другое? Испытал сексуальное возбуждение, сказал что-то, дабы поощрить насильников? Он отказывается говорить об этом, дамы и господа, он замкнулся в упрямом молчании, он не хочет отвечать на вопросы, чтобы не почувствовать себя виноватым, чтобы не посмотреть правде в лицо. Но даже если он и не отвечает на вопросы, за него говорит стрелка полиграфа, и она его обличает. Убедитесь сами: при всех вопросах о его доле ответственности за это преступление, о его молчаливом участии в насилии, где он был не только свидетелем, но и одним из актеров этого жуткого спектакля, полиграф фиксирует всплеск адреналина, учащенное сердцебиение, подозрительную потливость. Иными словами, признание, дамы и господа присяжные, признание своей вины!»

И двери захлопнулись. В течение шести лет я только это и слышал – хлопанье дверей, лязг засовов, щелчки замков. В течение шести лет я был замурован в молчании. Камеры. Коридоры. Палаты психушки, отделение для буйных пациентов. Когда я вышел на волю после всех этих лет, я уже не узнавал окружающий мир. И стал искать, вместе с Мэри, место, где можно было скрыться. Я стремился туда, чтобы забыть о прошлом, она – чтобы спастись от погибшей любви. Все еще казалось возможным. Мы были молоды, мы даже хотели завести ребенка. Но однажды она напилась, вошла в море и не вернулась.

В тот день я отправился на материк, то ли взять деньги в банке, то ли отправить письмо, уж и не помню зачем. Сел на утренний восьмичасовой катер. А в середине того же дня Мэри вошла в море. Она прекрасно плавала. И море было не бурное. Всего лишь легкая зыбь, подветренная, как ее называют. Ну и конечно, сильный прилив, характерный для конца лета. Мэри оставила свою одежду среди скал, натянула эластичный полукомбинезон, собрала длинные волосы в пучок, надела очки-хамелеоны и поплыла в сторону солнца.

Так почему же я вернулся? Ведь все это произошло так давно, в другой жизни. Я работал – как все. С журналистикой было покончено. Я жил тем, что преподавал языки в одном из институтов Манилы. Был биржевым маклером, занимался экспортом пищевых концентратов, рекламировал наполнитель для кошачьих туалетов и даже одно время держал бар на юге Филиппин, на пляже, где отдыхали японские и канадские туристы. Спал со многими женщинами, в основном с профессионалками, и в результате подцепил в Таиланде гонорею и лобковых вшей; в какой-то момент я даже подумал, уж не СПИД ли это, но анализ, слава богу, был отрицательный. Наверное, за это время я двадцать раз мог сдохнуть, но вот надо же – по сю пору жив. У меня уже целую вечность нет даже намека на семью. В последний раз я получил весточку от брата, когда он жил в Новой Зеландии, с женой-англичанкой. В тюрьме меня никто не навещал. И теперь никто не ищет. По всей видимости, я никому не нужен.

Может быть, я вернулся на остров, чтобы умереть? На самом деле я не очень-то об этом раздумывал: честно говоря, мне глубоко безразлично, где умирать – здесь или в другом месте. В любом случае меня при этом уже не будет (это не мое изречение)[20]. Но Джун задала мне один вопрос, когда мы с ней удили рыбу на молу, и этот вопрос запал мне в душу. Длинная история, которая началась на этом берегу, в конечном счете сюда же меня и привела. Нечто, чего я никак не планировал, – я уже давно не строю планов на будущее. Нечто, внедрившееся в мое сердце. И нет мне другого выхода. И нет никакого другого объяснения моему возврату в это про́клятое место.

Потому что от нее, от Мэри, чье тело я познал, чьим телом так наслаждался, не осталось ни образа, ни воспоминания, ничего реального, осязаемого. Все поглотило море, бесследно стерев ее тело, ее дух с картины мира. Она больше не существует, значит и никогда не существовала. Тщетно я рылся в памяти, тщетно бродил по тропинкам, сидел в скалах, – все здесь неузнаваемо. Значит, и мне надлежит умереть в свой черед. Джун права: я должен найти место для своей смерти; правда, у меня нет никакого желания закончить жизнь в воде. Я-то знаю, чем это пахнет: сколько пленных мы топили во время военных операций; я был тому свидетелем – и там тоже. Топили, чтобы заставить их говорить. Я был кем-то вроде судебного секретаря – смотрел, коротко записывал услышанное в блокнот. Их бросали в резервуары с водой, связав по рукам и ногам. Искаженные страхом лица, хриплое, надсадное дыхание, вопли ужаса. А я смотрел, я записывал. Они говорили всегда, некоторые утверждали, что они пели! Нет, такая смерть не по мне. Лучше уж залезть на вершину скалы и спрыгнуть вниз. Удариться о воду – все равно что о твердую, черную чугунную плиту. И мое тело, разбившееся вдребезги, объеденное рыбами, течение унесет на самое дно. Я уже несколько раз побывал у скалы, обращенной к восходящему солнцу. Меня соблазняет эта мысль – умереть на рассвете. По-моему, это вполне логично, вполне разумно. Так же как умереть ровно в полдень, когда солнце на несколько долей секунды останавливается в зените и замирает, словно объявляя о конце света, а потом лениво спускается к горизонту в лиловых вуалях наступающих сумерек.

Помимо воли я ежедневно прихожу на свидание. Смешно, не правда ли, – свидание с малолеткой! Хотя какое это свидание, ведь мы никогда ничего такого не говорим, ни «до свиданья», ни «до завтра», не строим никаких планов. Это она так решила, заявив с типичной для ее возраста самоуверенностью: «Не стоит говорить друг другу „до свиданья“, мы же все равно живем на одном острове, где тут спрячешься?»

После обеда я иду со своим рыболовным хозяйством к берегу и располагаюсь на волнорезе – нагромождении остроконечных бетонных конусов, облепленных морскими древоточцами. Готовлю наживку. Я хорошо усвоил уроки Джун и теперь насаживаю креветку умело, как полагается, от головы до хвоста. Дождавшись прилива, забрасываю приманку и жду. Я уже приобрел некоторый навык и теперь мне попадаются на крючок бычки, барабулька, а иногда и ненароком заплывшая сюда макрель. Я сижу один: из-за рейсовых паромов клев здесь плохой. Иногда сюда забредает, тоже ненароком, какая-нибудь супружеская парочка – туристы; муж фотографирует жену, бывает даже, что они просят меня снять их вместе.

А вот и Джун. Подходит бесшумно, как кошка. Садится рядом со мной на бетонный блок, и мы долго сидим молча, не обмениваясь ни словом. Она установила еще одно правило: мы никогда не должны здороваться друг с другом – «чтобы время тянулось непрерывно». Потом она продолжает ту историю, что начала, но не успела закончить накануне. Или заводит новый рассказ; время для нее не существует, она живет только настоящим, и ей кажется, что мы с ней расстались какой-нибудь час назад.

«В моем сне есть одно странное существо, обитающее на дне морском, – тучная спящая дева, великанша… Она спит в глубине моря, я подплываю к ней, нырнув в воду, и тут замечаю, что глаза-то у нее открыты – большие голубые глаза, блеклые, как у мертвой рыбы; она смотрит на меня, а я стараюсь от нее ускользнуть, отгребаю назад, но море несет меня к ней обратно, она протягивает ко мне руки, ее тело начинает колебаться, кожа вздрагивает, как желе, это омерзительно…»

Вот такими сновидениями она связывает один день с другим. Живет только этими своими снами. «Расскажите мне ваши сны, мистер Кио!» Но я не вижу снов. Могу рассказать ей лишь о той женщине, которую я любил, которая вошла в море и больше уже не вернулась. Когда я решился поведать ей эту историю, она воскликнула: «Да ведь ее-то я и вижу, мистер Кио, это та самая тучная дева, что лежит на дне морском!» На что я саркастически возразил: «Но женщина, о которой я говорил, вовсе не была тучной и голубоглазой». Однако Джун упрямо твердила свое: «Нет, это она, я уверена, что она; и потом, она ведь могла измениться, все люди меняются, когда стареют!» Не пойму, отчего эта история так ее взбудоражила. Джун не удовлетворяется внешней стороной вещей. Когда она спорит, у нее прорезается морщинка между бровями, лицо мрачнеет и она уже не выглядит юной девушкой. «Что с вами, малышка? Почему вы загрустили?» Она отворачивается, пытаясь скрыть слезы, но я вижу, что ее плечи содрогаются от рыданий. «Почему вы плачете?» Я обнимаю ее, привлекаю к себе, чувствую ее тело, глажу по круглому плечику. Она поднимает руки, прячет лицо в ладонях. И говорит: «Потому что вы скоро умрете, а я останусь одна, здесь, с этими ненавистными людьми». Я стараюсь ее успокоить, лепечу: «Но у вас же есть мама, ее-то вы не можете ненавидеть», но она не слушает. Слезы текут у нее ручьями, смачивают волосы, и они липнут к губам. Она вдавливает стиснутые кулачки в глаза, чтобы остановить этот поток. «У вас такой грустный взгляд, мистер Кио, – говорит она между всхлипами. – Я по вашему взгляду вижу… что вы скоро умрете… или уедете… очень далеко».

И в этот миг я ощущаю себя возрожденным; мне кажется, что долгие годы, прожитые впустую, прощены мне, унесены ветром, смыты слезами тринадцатилетней девочки. Я обнимаю Джун еще сильнее, слишком сильно, забыв, кто я и кто она: она, ребенок, и я, старик. Стискиваю так, что вот-вот раздавлю. И слышу: «Ой-ой!» Нет, она не кричит, она говорит это почти шепотом, и я целую ее в лоб, у самых корней ее буйной гривы. И целую в щеки, возле губ, чтобы ощутить касание ее мокрых волос, выпить ее соленые слезы – эликсир, дарующий мне молодость.

А потом неожиданно, без всякого повода с моей стороны, мы заговорили о Боге. Мистер Кио – я это точно знаю – в Него не верит. Даже не хочет произносить Его имя. Просто говорит: «Почему должно существовать что-то еще? Ведь возникло же все это – земля, животные и люди, море? Разве этого недостаточно?»

Мне нечего ответить, я плохо разбираюсь в жизни. Но потом сказала: «А разве вы не чувствуете что-то другое внутри себя? Я вот чувствую, это как будто небольшой горячий шар внутри, над пупком, неужели вы его не чувствуете?» И не дожидаясь, когда он усмехнется, я схватила его руку и прижала ее к своему животу, к этому самому месту. «Закройте глаза, мистер Кио! Закройте глаза, и вы почувствуете мой горячий шар!» Он послушался, прикрыл глаза и замер, а я ощущала тепло, которое шло от моего живота к его ладони, а потом обратно. Я истово верила, что он откроет для себя Бога. И была так счастлива, что он расстанется со своей мрачностью, со своим отчаянием. И ужасно гордилась тем, что сделала ему такой подарок. Теперь он уже не сможет этого забыть. Даже если мы станем чужими друг другу, он всегда будет вспоминать ту минуту, когда ему открылся путь к Богу – открылся и достиг его сердца.

Мне кажется, он был взволнован. Отняв руку, он не согнул пальцы, а положил ладонь на колени, как будто хотел согреть их теплом моего живота. И сказал:

– Джун, я верю только своим глазам, вот так уж я устроен.

У него было все то же мрачное лицо и потухшие глаза. «Наверно, я слишком стар для того, чтобы меняться». Я взяла его за руку, просто взяла и сжала ее в своей. «Но вы ведь почувствовали, правда? Вы почувствовали это в себе?» Он не ответил. Не мог этого сказать.

– Я почувствовал только то, что скрыто в вас, но я ни во что не верю, кроме вас, Джун. Я уже говорил, что я старый и закоснелый человек, так не старайтесь заставить меня говорить то, чего я не могу.

И продолжал, тихо, прерывисто:

– Но вы… Вы хорошая девочка… Настоящая… Я верю в то, что вы говорите… Верю, что вы понимаете эти вещи… Вы избраны… да, именно так… избраны для этого.

Сейчас он был близок мне, так близок, как никто на свете, даже моя мать или пастор Давид. И ему хватило бы одного-единственного шага, как будто он уже стоял на пороге. Но в тот же миг я поняла, что он этого шага не сделает, никогда не переступит этот порог. Он сам сказал: «Я стою по ту сторону мира, Джун, – там, где зло. И мне не суждено быть на вашей стороне».

И тогда я говорю ему вполголоса, не глядя в лицо, может быть, для того, чтобы он лучше понял или чтобы я могла яснее вспомнить тот день: «Я никогда этого не рассказывала никому, никому, кроме вас. Но вы не должны передавать это другим или смеяться надо мной, вы можете мне обещать?» Он кивает. Наверно, думает, что я собираюсь развлекать его приятными байками, какими дети иногда тешат стариков.

– Это случилось у нас в церкви: мы уже кончили петь, и я осталась одна; все ушли, даже мама, а я в тот день пела в хоре; я сидела на своем стуле, мне было холодно, и грустно, и одиноко, как вдруг, в какой-то миг, произошло это: я ощутила в животе странный жар, он разгорался у меня внутри, а потом стал горячим шаром, и я почувствовала, что плыву куда-то; я закрыла глаза, наслаждаясь этим теплом в глубине моего тела и уже не боясь ни страха, ни одиночества; во мне звучал неведомый Голос, он не произносил слов, которые я могла бы понять, там вообще не было слов, это был именно Голос, обращенный ко мне, только ко мне одной.

Я закрываю глаза, и мне чудится, будто я все еще слышу его здесь, на морском берегу. Этот Голос… он не громкий, не пронзительный, он звучит монотонно, как жужжание мухи или пчелы. Мне хочется, чтобы мистер Кио услышал этот Голос, – если он его услышит, то никогда уже не будет прежним. Слышит ли он его? Говорю ли я что-нибудь? Я прижимаю к своему животу его руку, широкую сильную руку, и Голос должен пройти через его длинные пальцы, через эту раскрытую руку, она должна ощутить этот Голос, эти вибрирующие, медленные, тягучие звуки, которым нет конца. Он, только он один знает мою тайну, я никогда никому не доверяла ее – ни маме, ни даже пастору. Но он – мистер Кио – сейчас подошел к самому важному рубежу, ему остается сделать последний шаг, чтобы все преобразилось. На какое-то мгновение мне показалось, что он меня услышал, но тут он отдернул руку и отстранился. Наверно, испугался: что подумают люди, если увидят нас, увидят, как он прижимает руку к животу тринадцатилетней девочки. И поэтому отодвинулся от меня, лицо его потемнело, глаза померкли. «Я не могу, Джун. Я не из тех, кого можно назвать порядочным человеком. Я не тот, кого вы ждете, я самый обыкновенный человек, похожий на других». Он отошел подальше и прислонился к скале. Сумеречный свет уходящего дня заволок его лицо тусклой пеленой. По ночам люди не похожи на себя, – я это поняла уже давно, еще когда тот тип поселился у нас и они с матерью стали нежно ворковать в постели. «Вы проживете свою жизнь иначе – покинете этот остров, увидите весь мир. Вы забудете меня, забудете все и станете совсем другой, Джун». Мне больно слышать эти слова. Они ранят меня, поражают в самое сердце. Ну почему он меня не услышал?! «Значит, вы мне не верите, значит, я…» И тут слезы сдавили мне горло. Он сделал движение, чтобы обнять меня, но я уже ничего не хочу. И никогда не захочу. Не нужны мне его утешения. Я не маленькая девочка, которая сломала игрушку, и не влюбленная женщина, которую бросил мужчина. С этим пускай идет к своей аптекарше. А здесь было совсем другое, но он ничего не понял. И я убежала. Домой, домой! В одну минуту я одолела крутой склон и выбралась наверх. Мне хотелось крикнуть: «Я вас ненавижу!» Мне хотелось умереть. Во дворах лаяли собаки, наступил вечер, зажглись огни, по улице медленно проехало несколько машин.

Мы провели эту ночь вместе. Только не подумайте, что мы любовники и всё такое. Я улучила момент, когда мать занялась своим дружком, вылезла в окно и побежала через поля к пляжу, туда, где мистер Кио поставил свою военную палатку. Когда ветер стихает и море спокойно, он ночует в ней, чтобы слушать шум прибоя. Он не знал, что я приду, но совсем не удивился, когда я появилась у входа в палатку. Не могу сказать, выпил он или нет, но вид у него был довольный, он улыбался. «Заходите, – сказал он, – вы же не собираетесь стоять снаружи». Палатка у него тесная и низкая. На ее стенках нашиты разные карманы из противомоскитной сетки. Когда сидишь внутри, тебя слегка обдувает ветерком, и слышны все голоса моря. Крыша палатки мягко подрагивает под ветром. Той ночью в небе сияли звезды и полная луна, их мягкий свет проникал даже сюда, внутрь. Мне было так хорошо, что слова казались ненужными. И мы сидели молча, не закрывая входное полотнище; оно легонько хлопало на ветру, а мы слушали и смотрели. Я чувствовала, как бьется в груди мое сердце – медленно, очень медленно. А рядом звучало его дыхание, глубокое, с хрипотцой, в такт со вздохами набегавших волн. Ах, как было хорошо, мне даже двигаться не хотелось. Пусть бы это длилось вечно, до самого утра! Пусть бы я слушала и впитывала все это – ночь, море, ветер, запахи песка и водорослей, биение моего сердца и дыхание мистера Кио – и наслаждалась бы этим вечно, до самого утра! Мне совсем не хотелось спать. В какой-то момент мистер Кио встал и скрылся за дюнами. Наверно, пошел в общественный туалет на пляже. Когда он вернулся, его лицо было мокрым от морской воды. Я тоже подошла к берегу, сняла кроссовки и шагнула в море; он стоял рядом. Я было помедлила, тогда он взял меня на руки и понес дальше, вглубь. Я чувствовала, как море согревается у меня в джинсах, под майкой. Вода уже была ему по пояс. Пляж казался белесым в лунном свете, а в море вокруг нас шныряли сотни прозрачных рыбешек.

Когда мы вернулись в палатку, я тряслась от холода. Мистер Кио помог мне снять одежду и растер, чтобы согреть. Я хорошо помню, как его широкие ладони массировали мне спину и плечи. В какой-то момент меня одолел сон, я завернулась в банную простыню и прилегла к нему, тесно прижавшись и обхватив его руками. Но я не заснула – просто лежала не двигаясь, не закрывая глаз, ничего не ожидая. Шел час за часом, луна скрылась в облаках, морской прилив подобрался так близко к палатке, что я чувствовала его запах. Никогда еще я не испытывала ничего подобного. Словно мне довелось вернуться в прошлое, в те времена, когда моя мать и мой отец любили друг друга. Вернуться в те времена в объятиях этого мужчины. И в какой-то миг, даже не знаю почему, я подняла к нему лицо. Мистер Кио склонился надо мной, в полумраке его темное лицо было неразличимо. Но зато глаза хищно блестели, пронзали, пожирали меня. Я вздрогнула – сама не знаю, от страха или от гнева, – но он стиснул и удержал меня, и я закрыла лицо руками, чтобы не видеть его. Позже, к утру, я торопливо оделась и помчалась без оглядки через поля, еще окутанные туманом.

Мистер Кио стар. Он нуждается во мне. И я решила, что с сегодняшнего дня он будет мужчиной моей жизни. Я наперед знаю, что вы скажете. Между нами такая огромная разница в возрасте, что сама эта идея кажется идиотской, безумной, невозможной. Ну да, эта разница существует: ровно сорок пять лет. Но когда я говорю, что он станет мужчиной моей жизни, я вовсе не имею в виду, что это навечно. Да и есть ли на свете что-нибудь вечное? Даже деревья и те не живут вечно. Даже звезды и те гаснут. Это нам сказал наш препод по естествознанию: «Звезды, которые вы видите в небе, находятся так далеко, что когда некоторые из них гаснут, то излученный ими свет еще миллионы лет продолжает доходить до земли». Я прекрасно знаю, что мистер Кио умрет. Однажды, глядя на море и на волны, он сделал мне такое признание: «Джун, вы не должны меня любить, ведь я мертвец, получивший отсрочку». И, увидев, что я не понимаю, добавил: «Я давно уже мертв, потому что совершил нечто ужасное, и нет мне прощения. Все, что я вижу вокруг, напоминает мне о смерти, понимаете?» На что я сказала: «Не знаю, зачем вы так говорите, ведь жизнь – это подарок». Но он ответил: «Взгляните на море. Оно кажется живым, оно бурлит, оно полно рыбы и ракушек, ваша мама – женщина моря – ежедневно черпает в нем улов, чтобы вы не умерли с голода. Но с другой стороны, море – это бездна, где все исчезает, все обречено на забвение. Вот почему я каждый день прихожу на берег моря, чтобы видеть его, не забывать о нем, знать, что я должен умереть и исчезнуть». Я запомнила его слова. Они стали для меня самым важным уроком из всех, что я слышала. Никто не говорил так со мной ни в школе, ни в церкви. Взрослые вообще без конца врут. Они уверяют, что знают, о чем говорят, но это ложь, ничего-то они не знают. Один только мистер Кио говорит чистую правду. Он не старается приукрасить жизнь. Его не назовешь слащавым, он горький и крепкий, как кофе. Вкус кофе теперь постоянно стоит у меня во рту, я больше не могу обходиться без этой горечи. Ее подарил мне мистер Кио в ту ночь, когда я лежала, прильнув к нему, в палатке. Теперь, выходя из школы, я не иду в бакалею вместе с другими ребятами, где они покупают lolli-pops[21] или эскимо. Я иду в кафе-пиццерию, ее хозяин – молодой парень, о котором поговаривают, что он гей, но мне на это плевать, главное, он услужливый и подает мне черный кофе, не задавая лишних вопросов. Когда я рассказала об этом мистеру Кио, он бросил с ухмылкой: «Маленьким девочкам не годится пить кофе!» Но я его тут же отбрила: «А я уже не девочка!» Я не стала посвящать его в свое решение – насчет того, что он мужчина моей жизни. Не хочу торопить события, ведь его так легко напугать. Может, в глубине души он робок или боится того, «что люди скажут». Хотя нет, не думаю. Мистер Кио равнодушен к сплетням и шепоткам, ко всем этим грязным пересудам. Он мужественный человек. И кстати, он ведь был солдатом. Он мне об этом не рассказывал, я сама догадалась. По его манере держаться, по походке. Прямая осанка, и взгляд тоже прямой, – вдруг уставится на вас не мигая, будто хочет проникнуть в ваши мысли, разгадать подоплеку ваших слов. Вот почему люди его побаиваются, сторонятся. Мой отец тоже был солдатом; мать не хочет о нем говорить, но я в этом уверена. Он был солдатом, встретил мою мать, и они полюбили друг друга. Но он меня не бросил, нет, не мог он меня бросить, просто с ним что-то стряслось и он погиб, и молчание сомкнулось над ним.

Единственный человек, с кем мистер Кио общается, – это аптекарша; она, как я уже говорила, из разряда тех женщин, которым нравится пожирать мужчин с потрохами, обращать их в рабство, но с мистером Кио это у нее не пройдет, я ведь решила, что он принадлежит мне.

У аптекарши, конечно, есть свои преимущества (особенно если мистер Кио нуждается в лекарствах), но она не сумеет заботиться о нем так, как я. Кстати, однажды, в дождливый день, мы с ним укрылись в палатке, около пляжа, покинутого туристами. Он выглядел таким грустным и мрачным, что я сама, даже не спросив разрешения, начала делать ему массаж. Я прекрасно владею разными видами массажа. С самого детства я тренировалась в этом на матери. По вечерам, когда она возвращается с моря, у нее болит все тело; она ложится и просит меня: «Давай-ка, разомни меня посильнее, вот тут, и тут, и там». Мистер Кио удивился, но позволил мне это сделать. Он снял свой черный пиджак, и я стала массировать ему спину сквозь рубашку. Я стояла на коленях, склонившись над ним, и разминала пальцами его мышцы вдоль позвоночника и на шее, до самого затылка. Нас укрывала палатка, снаружи уже темнело. Мне кажется, в какой-то момент мистер Кио заснул, лежа на песке, потому что он повернулся на бок, и я почувствовала, как у него выровнялось дыхание. И я подумала: значит, мне удалось избавить его от черных мыслей, мыслей о смерти, – я их нащупала, массируя ему пальцами шею и голову, и эти мысли разлетелись по ветру и канули в море. Уже совсем стемнело; ночь принесла с собой белесый туман, который заволок почти все небо, и только на горизонте еще светлела широкая полоса солнечного заката. Я смотрела из открытой палатки на море и небо и думала о том, что смогу остаться с мистером Кио навсегда: сначала буду ему дочерью, а потом, когда подрасту, стану женой. Эта мысль мне очень понравилась, хотя я понимала, что еще не время сообщать ему о ней. Я представила себе, как разбужу сейчас мистера Кио и объявлю: «Ну, вот что, мистер Кио, я решила, что попозже выйду за вас замуж». Представила – и даже улыбнулась; все встало на свои места, просто я слишком долго не понимала, что к чему. И я продолжала его массировать, только осторожнее, чтобы не разбудить.

Но все пошло совсем не так, как в моем воображении. Увидев, что наступила ночь, мистер Кио вскочил, надел пиджак и бейсболку, вытащил меня за руку из палатки, и мы со всех ног побежали в деревню через поля. Оставив меня возле дома, он ушел, и это привело меня в ярость: я была уверена, что он отправился не в отель, а к своей потаскухе-аптекарше. Мало того, когда я вошла в дом, Браун, мамин дружок, спросил: «Ты где шлялась?» – как будто он имел право меня контролировать, как будто он тут самый важный и главный; а потом появилась мама, она вышла из спальни, страшно сердитая, и стала на меня кричать, а я кричала в ответ, что буду делать все, что хочу, и тогда она закатила мне оплеуху, такое случилось впервые. Мне было жутко стыдно, что она ударила меня на глазах у этого подонка, я ушла в свою комнату, легла на кровать и закуталась в одеяло. Щека у меня горела, но я твердо решила, что никогда больше и слезинки не выроню. Злилась на мать и ненавидела ее дружка, который строил из себя бог знает какого праведника, хотя в отсутствие мамы не стеснялся пялиться на мои груди.

Потом я опять вылезла в окно и пошла в темноте, сама не знаю куда. Проходя мимо их спальни, я услышала голос матери и голос ее подонка, а потом ее рыдания – в общем, обычную комедию. Наверно, он ее утешал и гладил по голове, а уж чем это кончается, я прекрасно знала, хотя предпочла бы не знать и не слышать материны вздохи «ааах-ааах-ааах» и еще один звук – не то сопенье, не то хрюканье – это уже исходило от подонка, как будто он сморкался в пальцы. С тех пор как он расположился у нас в доме, я взяла в привычку гулять по ночам, тайком от матери. Бродила в полях, по окольным тропинкам – и никогда по дороге, где можно нарваться на пьяных, а то и на полицейского, совершающего ночной обход. Так я доходила до моря. Сегодня ночь была безлунная, небо то скрывалось за облаками, то расчищалось. Я посмотрела на звезды в просвете между скалами, с того места, где всегда переодевались женщины моря. Потом нашла пляжик с черным песком и вырыла себе небольшую ложбинку, чтобы спрятаться от ветра. Устроилась в ней и стала глядеть в небо и слушать шум волн. После сцены с мамой сердце у меня все еще билось как сумасшедшее. Я надеялась, что вид неба меня успокоит, – обычно так оно и бывало. Но сегодня ждать пришлось долго. Я неотрывно следила за звездами, они скользили куда-то за край неба, земля тоже куда-то уплывала, у меня закружилась голова. И я подумала: если мне суждено умереть нынче ночью, то прилив поглотит мое тело и от меня ничего не останется, даже обувки!

Я вспоминала о женщине, про которую рассказывал мистер Кио, из-за которой он вернулся сюда. Мне чудилось, будто это она взывает ко мне из моих сновидений, хочет заманить меня к себе, в морскую бездну. Я грезила с открытыми глазами об этой тучной белой деве, о ее взгляде. И вдруг ощутила над головой странный трепет, чье-то ледяное дыхание, как будто рядом смерть пролетела. Такого я никогда прежде не испытывала. Я не могла даже пальцем шевельнуть, словно меня, как Гулливера, намертво привязали к земле тысячами нитей, опутали водорослями и моими собственными волосами, превращенными в канаты. Мне явственно слышались удары моего сердца, я чувствовала, как меня охватывает дрожь – всю, от кончиков ног до корней волос. «Мистер Кио, почему вас нет со мной?.. Почему вы не откликаетесь? Ну пожалуйста!..» Я стонала, бормоча эти слова, истово уповая на то, что он их услышит и вот-вот появится среди скал, одетый в свой неизменный черный костюм.

Тучи снова заволокли небосвод, брызнув коротким дождиком; его холодные капли стекали по моим волосам, просачиваясь к самому затылку. Над морем клубился густой туман, сквозь который едва просвечивали бортовые огни суденышек, промышляющих ловлей кальмаров. Вода отражала и доносила до меня голоса рыбаков и музыку радиоприемника сквозь треск помех. Что-то неведомое – какая-то темная печаль – передавалось мне через песок, через дождевые капли, через море, вползало в сердце, властно заполоняло голову, подавляя мысли, и я никак не могла понять, что это за наваждение, откуда оно исходит – от кого-то другого? Или от другой? От тени со стороны, от дуновения ветра, от тумана? «Пожалуйста… пожалуйста…» Я стонала, ворочалась с боку на бок в своей песчаной постели, пытаясь отогнать эту тень. Помнится, в какой-то момент я даже вскрикнула. Крик во тьме, крик зверя, крик коровы! Эээууэээр! Эээууэээр! Как же это походило на мою историю о человеке, превратившемся в корову, которая блуждает что ни ночь в прибрежных ландах. Собаки откликнулись на этот звук хриплым, надрывным лаем; они испугались – и они тоже. Я издала этот крик и потеряла сознание. На рассвете меня нашла старая Кандо. Сперва ей показалось, что я захлебнулась в ночном приливе; она влила мне в рот капельку бататовой водки из своей фляжки и стала растирать ладони и щеки, пока я не открыла глаза… Тогда она заговорила со мной, но я никогда не понимала ее выговора, тем более что у нее нет передних зубов. Начали подходить и другие женщины моря, одна за другой, со своими колясочками и снаряжением для ловли. Кажется, они хотели посадить меня в одну из этих колясок и отвезти в деревню, но я уже пришла в себя, сказала им, что со мной все в порядке, и пошла домой сама, еле ковыляя. Мама узнала обо всем на полдороге; она обхватила меня, чтобы взять на руки, но не смогла, я ведь уже выше ее на голову, поэтому мы просто обнялись – крепко, как парочка влюбленных, – да так и пришли домой. Подонок исчез – и это лучшее, что он мог сделать. Я проспала все утро, а днем пришел мистер Кио. Это он впервые заявился к нам домой. Как всегда, в своем черном костюме-двойке, и мать встретила его с таким почтением, будто это преподаватель или школьный инспектор. Он даже оставил нам свою визитку; мать положила ее на стол, и позже я ее прочитала. Так странно было: казалось, она принадлежит совсем другому человеку.

Филип КИО

Писатель-журналист

И я подумала: эта визитка может мне пригодиться как-нибудь потом, чтобы подшутить над ним или сыграть в ту самую игру «мой ход – ваш ход».

Мать церемонно подала чай с печеньем; чай он едва пригубил, а к печенью и не притронулся. Вообще, держался как всегда – был вежлив, но немногословен. Расспрашивал мать о сборе морских ушек; не знаю, вправду ли его это интересовало, или он притворялся. Я люблю наблюдать за взрослыми, когда они мнутся, не зная, как завести разговор на нужную тему. Потому что я-то хорошо понимала, о чем мать хочет его спросить. Какие он строит планы насчет меня, намерен ли позаботиться о моем будущем? Ну и все прочее, то, что волнует матерей, имеющих дочек; но ему явно нечего было на это ответить, да и что тут отвечать, – он ведь еще не знал, что нам предстоит прожить вместе всю жизнь, хотя он мне не отец и слишком стар, чтобы стать моим мужем.

И все же в какой-то момент мать спросила, долго ли он собирается пробыть на нашем острове, на что он сухо ответил: «Недолго. Я чувствую, что долго здесь не проживу». Он произнес это медленно, раздельно, каждое его слово, как молотом, ударяло мне в сердце; я почувствовала, что бледнею, вскочила и убежала к себе, стыдясь своей слабости, своей трусости. И в то же время это было предательство со стороны мистера Кио, ведь еще совсем недавно он говорил мне, что хочет умереть здесь, и вот теперь все забыто… или это были пустые слова? Но я не хотела, чтобы он увидел, как они меня ранили, я вообще терпеть не могу выдавать свои чувства, особенно эти – слабость и трусость. Ну а мать еще долго беседовала с мистером Кио – наверно, просила его извинить меня: пусть, мол, он не обижается, девочка еще не совсем оправилась. Потом мать заглянула ко мне в комнату и сказала: «Профессор уходит, ты не хочешь с ним попрощаться?» Моя мать всех пожилых и хорошо одетых мужчин величает профессорами. Я не ответила, и мистер Кио сказал ей, выходя: «Ничего страшного, не тревожьте ее». Будто все дело только в церемониях. Мать проводила его до двери, и я услышала, как она попрощалась с ним фальшиво-радостным тоном: «Спасибо вам, профессор, спасибо и до свиданья!» Я подумала: может, он дал ей денег, то-то она и благодарит его таким притворным, льстивым, нарочито звонким голосом – уж вовсе не тем, каким кричала на меня, когда хлестнула по щеке.

В тот момент я промолчала, но позже спросила, пытливо глядя ей прямо в глаза: «Он дал вам денег?» В ответ мать заюлила: «О, как нам повезло; видно, Бог услышал наши молитвы и послал тебе профессора».

И я поняла, что она намекает на проповедь пастора Давида. В прошлое воскресенье он рассказал нам историю из военных времен, когда людям совсем нечего было есть, а у них близились не то именины, не то крестины – в общем, какой-то праздник, и они пришли в храм молить Господа даровать им хоть немного еды, как вдруг в дверь постучали, и оказалось, что ресторан «Жареные куры» прислал им пятьдесят контейнеров с готовыми обедами; в каждом была жареная курица, картофель фри, пряный соус и вдобавок банка кока-колы, так что все гости наелись от пуза, а тем, что осталось, угостили нищих.

Я еще спросила у матери: «Сколько он вам дал?» Она и тут уклонилась от прямого ответа, только и сказала, что я должна следовать его советам и посещать школу, а потом поступить в университет, чтобы добиться успеха в жизни. «А может, я хочу стать сборщицей морских ушек?» – возразила я и уже собралась раскричаться, но мама уклонилась от ссоры. Я до того разозлилась, что решила: хватит, никогда больше не буду видеться с этим «профессором».

Ночная тьма окутывает остров. Каждый вечер она заполняет промоину за промоиной, расщелину за расщелиной. Ночь выходит из моря черным холодным призраком и смешивается с теплом дневной жизни. Мне чудится, что все вокруг изменилось, все дышит мраком и тленом. Каждый день после школы я прихожу к морю. Сама не знаю зачем… Мне кажется, взрослые уже ничему больше не могут меня научить. Они еще и рта раскрыть не успевают, а я наперед знаю, что они скажут, читаю по глазам их мысли. В этих глазах горит алчность, один лишь алчный интерес ко всему, что можно урвать, – к деньгам, к чужой собственности, к сексу.

В море скрывается тайна, какая-то тайна; я знаю, что не должна ее раскрывать, но с каждым днем ищу все упорнее. Вижу загадочные следы на песке среди черных утесов, слышу загадочные бормочущие голоса. Затыкаю себе уши, чтобы не слышать, но их гул все равно проникает в меня, распирает мне голову. Голоса шепчут: иди, иди к нам, возвращайся в свой мир, отныне он принадлежит тебе. Они твердят, твердят неустанно, под мерные вздохи волн: чего ты ждешь? Голоса звучат даже в ветре. По ночам я не могу заснуть. Вылезаю в окно, брожу в ландах. Еще недавно я здесь умерла бы от страха: любой силуэт, любой куст вызывали у меня дрожь. Но теперь я ничего не боюсь. Во мне живет кто-то другой: словно он родился в моем теле. Не знаю, кто это, не знаю, как он туда проник. Наверно, постепенно, незаметно для меня. Другие ничего не подозревают. В школе Джо по-прежнему изводит меня грязными ругательствами, но стоит мне на него взглянуть, как он отворачивается. Сидя перед зеркалом, я обнаруживаю зеленые проблески у себя в глазах – такие холодные зеленоватые огоньки. Кажется, будто черные точки зрачков плавают в ледяной воде цвета зимнего моря. Вот почему Джо боится смотреть мне в глаза. Когда я изучаю себя в зеркале, у меня даже сердце начинает бешено колотиться, потому что это – не мои глаза.

Я чувствую себя старой, чувствую себя грузной и неповоротливой, не могу бегать, как прежде, не могу перепрыгивать через каменные стенки между полями. Мало того, мне кажется, что с приходом месячных у меня непомерно вздувается живот. Я сижу в школьном дворе на скамейке, греюсь на солнышке и смотрю, как мальчишки и девчонки носятся взад-вперед, со смехом толкают друг друга или нежничают по углам. Голоса у них пронзительные, они кричат, как животные. А мой голос стал низким, хрипловатым, словно у меня горло оцарапано. «Что с тобой? Ты больна?» – спрашивает Энди. Он наш классный наставник, но я все равно его люблю. Высокий, худощавый, похожий на птицу-волоклюя, он торчит передо мной, заслоняя солнце своим тощим телом, – ни дать ни взять чахлый куст. Я не знаю, что ему ответить, и говорю довольно-таки грубо: «Не застите мне солнце».

Вернувшись из школы домой, я ни с кем не разговариваю. Мать как-то странно поглядывает на меня – не то сердито, не то тревожно. Может, боится, что со мной что-то не так? Мистер Кио, кажется, заходил еще пару раз. Не иначе как обсуждал с матерью мое будущее. Я чуть было не спросила у нее: «Сколько он дал тебе в этом месяце?»

Единственные, с кем я теперь общаюсь, – это женщины моря. Особенно старуха Кандо. Я подхожу к бараку, сажусь на мокрый бетонный приступок и жду, когда ныряльщицы вернутся на берег. Мне кажется, в конце концов они признали меня за свою, даром что я иностранка. Иногда разрешают даже нырять вместе с ними. Я натягиваю комбинезон, слишком просторный для моего живота и ягодиц, но вполне годный по росту, застегиваю свинцовый пояс, надеваю круглую маску, защищающую глаза и рот, и вхожу в воду. Сразу же чувствую, как подводное течение подхватывает меня и мягко уносит в глубину, вместе с другими ныряльщицами. Отдираю голыми руками раковины от скал, собираю морских звезд и складываю улов в сетчатый мешочек на поясе. Безмолвие – ватная тишина, полная шепотков, – давит мне на уши. Я гляжу, как в донных потоках колышутся черные пряди водорослей, как поблескивают серебром рыбьи стайки. И думаю о мистере Кио, который часами просиживает с удочкой и ничего не вылавливает, вот умора-то! Что, если бы он попробовал нырнуть? Представляю, как он плюхается в море в своем черном костюме, бейсболке и лакированных туфлях! А я отдаюсь на волю течения, раскинув руки, раскрыв глаза, не двигаясь, задерживая дыхание. Я уже могу около минуты находиться под водой не дыша, а когда всплываю на поверхность, закидываю голову и издаю свой крик, свой персональный крик, никто больше не повторяет этот крик: эээаарр-йяаар! Старухи-ныряльщицы смеются надо мной, говорят, что я кричу, как корова.

Я больше не хожу в школу. На кой она мне сдалась? Там только и де́ла, что сидеть часами за партой, притворяться, будто слушаешь учителя, да спать с открытыми глазами. Все они дети… ну просто дети малые. Даже Джо, с его бандитскими ухватками, злобными гримасами и гнусными ругательствами. Однажды, когда я выходила из школы, он бросил в меня камень. Я обернулась, чтобы посмотреть на него, и он заорал: «Эй, ты, шлюха, давай, беги к своему америкосу!» Я пошла прямо на него, и он струхнул – он, который выше меня на голову, который развлекался тем, что таскал меня за волосы и заставлял сгибаться в три погибели, вдруг испугался девчонки, которая достает ему только до плеча и весит вдвое меньше его самого. Он попятился, и на его мерзкой собачьей морде отразился страх. И тогда я поняла, что я уже не прежняя Джун. Что у меня теперь лицо мистера Кио, когда он приходит в ярость, – застывшее, серое, холодное лицо, и глаза как две щели, где стоит зеленая вода, как два стеклышка, отполированные морем. Я пошла прямо на Джо, и парень стремглав кинулся наутек и исчез за углом; вот именно в этот день я и решила больше не ходить в школу, а стать женщиной моря.

Я гордилась своим решением, а главное, своим новым лицом и пошла прямо домой, но матери там не было. Сидел только этот ее дружок, на которого я посмотрела своими новыми стеклянными глазами, а ему хоть бы что, он был, как всегда, выпивши. И завел обычную песню: «Ты чего это явилась в полдень? Опять школу прогуляла?» Но я молча прошла мимо него и даже толкнула, но не извинилась. Сейчас я чувствовала себя куда сильней и запросто могла послать его подальше, к его грошовым заработкам или в кабачок, где он резался в карты с другими пьянчугами. Я швырнула на кровать школьную сумку, переоделась во все новое – в черные джинсы и черную тенниску, собрала волосы в высокий шиньон и пошла к морю. Теперь, когда детство осталось позади, я сама буду решать, что носить; на мне был «городской» наряд, для всяких торжественных случаев, а сейчас в каком-то смысле траурный. Встречные меня не узнавали – наверно, принимали за туристку, засидевшуюся на острове после пика сезона, или за девушку из столицы, которую выгнали из дома, как выгнали мою мать после моего рождения.

Мистеру Кио я ничего не стала рассказывать. Он сидел на обычном месте, на молу, но без рыболовной снасти. И такую одежду я на нем никогда еще не видела – желтый клеенчатый дождевик и старые парусиновые штаны, – правда, на ногах были все те же лакированные туфли. Я думаю, он вообще не умеет носить сланцы. Он глядел на людей, сходивших с парома, на вереницы машин и мотороллеров. При виде меня он улыбнулся – впервые его лицо озарилось такой радостной улыбкой.

– Я уж и не надеялся, что вы придете, – сказал он. – Думал, вы сердитесь. Вы не сердитесь?

Я не ответила. От одного его вида во мне снова закипел гнев. Меня прямо тошнило от него. Мы немного прошли вдоль берега, как раз до того пляжа, где я провела ночь.

– Почему вы мне лжете? – спросила я наконец. Хотя и сама не знала, в чем она, эта ложь. Просто чуяла в нем предателя, и от этого у меня больно щемило сердце.

Мистер Кио сказал:

– Я вам не лгу. Вот, например, говорю, что вы хорошенькая, и это чистая правда.

Нет, он меня не слышал. Он насмехался надо мной. Как будто я просила у него сладкого сиропчика.

– Вы лжете, лжете, я это знаю. Я-то надеялась, что вы мне друг, а вы мне солгали!

И вдруг, вместо ответа, он стал бегать вдоль пляжа, по песку, разглаженному отливом. Он убегал, возвращался, и снова отбегал, описывая круги вокруг меня, как резвящийся щенок. Это было нелепо, невыносимо. «Прекратите, мистер Кио, пожалуйста, прекратите!» Я выкрикнула это, раскинув руки, чтобы загородить ему дорогу, но он увернулся и со смехом продолжал свою беготню. На меня навалилось такое изнеможение, что я села, вернее, плюхнулась на колени, прямо в песок, бессильно уронив руки. Вот тут он и остановился, встал на колени рядом со мной и обнял. «Почему вы плачете, Джун?» Он почти касался губами моего уха, я ощущала сквозь волосы его теплое дыхание. Недалеко от нас по пляжу бродили люди, точь-в-точь морские птицы. Пожилые пары, детишки. Их голоса долетали до меня слабыми, какими-то потусторонними отзвуками. Наверно, они думали: вон папа утешает свою взрослую дочку.

– Я не плачу, – пробормотала я. И повторила, подчеркивая каждый слог: – Я-не-пла-чу, плачут только дети.

Он непонимающе взглянул на меня. А может, до него и дошло, что́ я имею в виду, и он обрадовался этой перемене. Сев на песок рядом со мной, он начал игру «мой ход – ваш ход», как в самом начале наших встреч. Двигал вперед то обрывок засохшей водоросли, то черный окатыш, то клочок губки и, как всегда, позволил мне выиграть, когда я выложила на кон гладкий беленький осколок птичьей косточки, – наверняка специально оставил его для меня, чтобы я выиграла. На несколько секунд я снова почувствовала себя маленькой девочкой, ребенком, просто немного растерянным, готовым не то заплакать, не то засмеяться.

И мы помчались сквозь ветер, изо всех сил – было уже холодно, зима на пороге, – бежали вдоль взбаламученного, молочно-зеленого моря. В бухточке мы остановились, и теперь он сделал мне массаж, только руки у него не приспособлены для этого – слишком уж сильные и жесткие – наверно, из-за его военного прошлого, когда нужно было крепко сжимать ружье, чтобы не выронить его при выстреле.

– Почему вы теперь одеваетесь в черное? – спросил мистер Кио.

Я ответила с ходу, не колеблясь:

– Потому что скоро зима, и вы уедете, и сердца печальных детей застынут от мрака и холода.

На это он ничего не смог возразить. Прилег на песок чуть поодаль. Снял бейсболку, и я увидела, что он остригся почти под ноль, на военный манер.

Все это было так странно: мистер Кио глядел на меня, а мне чудился кто-то другой. Как будто в нем сейчас жили два человека, один спокойный и сильный, его я хорошо знала, а второй совсем чужой, этот внушал мне страх, потому что сверлил меня глазами, как сквозь прорези маски. Я дрожала, я пятилась, а он подходил все ближе, и в его зеленых глазах появился какой-то нездоровый блеск.

– Зачем вы на меня так смотрите, мистер Кио?

Он не отвечал, и мне казалось, что я отплываю куда-то назад, бессильно парю в тумане, словно вот-вот потеряю сознание. У меня бешено колотилось сердце, я чувствовала, как по моей спине, по груди катятся горячие капли пота.

– Сейчас моя очередь рассказать вам историю, – сказал он.

– А это взаправдашняя история? – спросила я.

Подумав, он ответил:

– Эта история – плод сновидения, а стало быть, в ней больше правды, чем в реальности.

И я приготовилась слушать. Еще на какое-то мгновение мне можно было остаться девочкой, которой не хочется вырасти, которая приникает к широкой мужской груди, чтобы укрыться от мира, от ветра.

Ночь – порождение океана – бродила вокруг нас, но голос мистера Кио звучал легко, держа темноту на расстоянии; так легок туман, принесенный ветром.

– В этом сне я встретил женщину, такую красавицу, что и представить трудно. Но она была не только красива, она еще и умела петь ангельским голосом. Она спустилась с небес или, может быть, вышла из моря, но оказалась на земле для того, чтобы узнать людей. Она странствовала по городам и весям и пела всюду – на улицах, на площадях, в садах, и все останавливались, чтобы послушать ее. Пение стало ее главным занятием.

И вот как-то раз она познакомилась с одним мужчиной. Он любил ее, но не так сильно, чтобы сделать своей женой, а потом бросил. Она была неутешна и решила, что ей больше незачем оставаться на земле.

Потом она встретила другого мужчину, но уже не могла полюбить так крепко, как в первый раз. И чтобы испытать этого человека, она попросила его открыть ей свое сердце.

Он отказался, побоявшись открывать свое сердце, ибо в нем таилось черное злодеяние.

Но однажды он все же сделал это. То ли слишком много выпил, то ли забыл, что у него на сердце.

И когда он его открыл, женщина пришла в ужас. В этом сердце царил мрак, оно было источено червями и давно уже мертво.

И женщина моря не захотела больше петь. Она молча сидела на берегу, глядя на волны, и вот однажды разыгралась буря: выл ветер, и пенные фонтаны взлетали к самым верхушкам утесов.

Человек укрыл свою подругу у себя в доме, и они бодрствовали почти всю ночь, но под утро он все-таки уснул. А когда рассвело, он открыл глаза и увидел, что остался один.

Буря давно уже стихла, и он звал, звал долго, но никто не ответил.

У кромки воды он увидел аккуратно сложенную одежду своей подруги. Он прождал целый день, и всю ночь, и весь следующий день. Но женщина так и не вернулась.

Она навсегда ушла назад, в море.

– Печальная история, – сказала я. – Уж не ваша ли это история?

Мистер Кио не ответил. Потом наконец сказал:

– Это всего лишь сон. А все сны печальны.

– Вы думаете, море пожирает людей?

Задавая этот вопрос, я даже не была уверена, что в нем есть какой-то смысл. Мистер Кио нерешительно помолчал, прежде чем ответить:

– Именно так я и думал раньше. И поэтому приехал сюда… чтобы убедиться.

– И теперь вы это узнали?

– Нет, – сказал мистер Кио. – Ничего я не узнал. Но наверно, лучше всего забыть. Думаю, воспоминания не должны мешать нам жить.

Мне было невыносимо это слышать. У меня сдавило горло, взмокла от пота спина, даже волосы стали влажными. Я задыхалась.

– Это значит… значит…

Я никак не могла выговорить то, что хотела.

– …значит, вы теперь уедете навсегда?

Но мистер Кио ответил с легкой, довольной усмешкой:

– Да вот не знаю… Мне понравилось жить здесь.

Он, видно, решил, что я спросила из вежливости, а я всегда ненавидела эти китайские церемонии.

– Если я и уеду, мне будет многого не хватать. Например, вас, Джун. Не каждому человеку выпадает удача встретить такую, как вы, – и добавил, совсем уж сразив наповал: – Кто же еще будет учить меня рыбачить?

Потом встал и зашагал в сторону деревни. Теперь он уже не выглядел ни скованным, ни чопорным. Шел, засунув руки в карманы своего дождевика. Может, даже насвистывал. Потом оглянулся и спросил:

– Ну, вы идете?

Я сидела на влажном песке. Зарядил дождик. Я чувствовала, как холодные капли покалывают мне лицо. От моря шел едкий, удушливый запах. И я ответила сдавленным голосом:

– Нет, я посижу еще немного.

Он не откликнулся, а может, пожал плечами, как будто ему было наплевать. Или же буркнул:

– Ну, пока. – И ветер унес его слова.

Люблю женщин. Люблю женские тела, их кожу, аромат их кожи, запах волос. Сидя в тюряге, я неотрывно мечтал о них. И никак не мог поверить, что мое дело конченое, что позор превратил меня в отщепенца, в мужчину, осужденного жить без женщины. В наказание за ту ночь насилия в Хюэ. Солдаты тащили из домов все, что попадалось под руку, – статуэтки с алтарей, посуду, расшитые узорами платья, стенные часы, даже старозаветные коричневатые фотографии в рамках, даже молитвенные свитки. И конечно, пачки денег и мешочки бронзовых монет. Я вошел в один такой дом – доходный дом в колониальном стиле, с высокими потолками, квадратным двориком и водоемом, где плавали в зеленой воде листья кувшинок. Солдаты подоспели туда раньше меня. Я их не знал. Я работал тогда внештатным фотографом в «Юнайтед-пресс» и искал сюжеты для фоторепортажей. Мне уже приходилось снимать морских пехотинцев, выносивших из домов радиоприемники или стенные часы. Солдаты не обратили на меня внимания, даже не взглянули в мою сторону. Они искали другое – не ценные вещи, а женщину, которая спряталась в доме. И нашли ее в пустом помещении – наверняка бывшей прачечной, потому что в стену была вделана каменная раковина. Я остановился на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку, и увидел ее. Она сидела спиной к стене, скорчившись, обхватив руками колени, и словно чего-то ждала. В этой тесной каморке стоял гнилостный запах сырости. Пятна плесени на стенах, светлые квадраты на полу, там, откуда вытащили мебель, дыры от вырванных гвоздей там, где прежде что-то висело. Затканный звездами густой серой паутины потолок, с которого свисала на проводе голая лампочка. В комнате осталась лишь она, эта женщина, которую страх лишил возраста; ее волосы были сколоты в небрежный пучок, из которого сбоку выбивались пряди. У солдат были широкие спины, и мне пришлось перешагнуть через порог, чтобы увидеть лицо этой женщины, ее глаза; кажется, одно короткое мгновение она смотрела в мою сторону, но могу поклясться, что не умоляла о пощаде, не кричала, не плакала, просто ее взгляд встретился с моим, уже пустой, бессмысленный, остановившийся, – не глаза, а черные шарики на белом фоне с кровавыми прожилками. Да, одно короткое мгновение они смотрели на меня, потом закатились. Комнату наполнил острый запах – запах пота и страха, запах насилия.

Я приехал сюда, на этот остров, чтобы умереть. Остров… идеальное место для того, чтобы умереть. Остров или город. Но подходящего города я не нашел. Все встречные города выглядели как расширенные подобия тюрьмы – улицы, похожие на тюремные коридоры, желтые фонари, площади со сторожевыми башнями, бетонные скамьи, где дремлют бомжи. Мы с Мэри путешествовали, и я вновь учился жить. Она пела – и пила. Она стала для меня спасительным лучиком света во тьме. Ее тело, ее лицо, ее голос. Мне одному она пела церковные гимны своего детства и в такие минуты снова превращалась в маленькую девочку, даром что тогда ее тискал пастор – артистическая натура и отъявленный мерзавец, – от которого она сбежала, покинув заодно и свою семью. Мне одному она пела, освещенная яркой лампой в спальне, и я слушал ее, замирая от восторга. А потом, однажды, она исчезла. Вошла в море и больше уже не вернулась.

Да, остров был подходящим местом для смерти. Я сразу это понял, как только мы сюда прибыли. Мэри хотелось увидеть могилы на холмах – простые круглые бугорки, похожие на кротовины. Однажды, когда мы пришли туда, нас атаковали вороны, тысячи ворон; они метались в белесом небе, а потом стремглав обрушивались на кладбище. Мэри глядела на них с суеверным страхом. «Это души умерших, оставшихся без погребения», – сказала она. Я начал было объяснять ей, что они выбрали это место, потому что здесь им ничто не грозит, но она меня и слушать не стала. Все твердила о неприкаянных душах мужчин и женщин, соблазненных, обманутых, загубленных. Смерть была ее наваждением. Не помню, кто из нас решил укрыться на этом острове, я или она. Но стоило ей увидеть с борта катера эту узкую полоску земли в оправе мрачных черных скал, как она, стиснув мою руку, воскликнула: «Вот оно – то место, которое я искала!» Я не понял, что она имела в виду, это стало ясно только впоследствии. Она искала такое место на краю света – скалу, клочок земли среди моря, – где можно было утолить свое отчаяние. Ей нужен был этот остров, а не я, чтобы поставить точку в своей судьбе, – судьбе, которую она себе выдумала. И то, что я был преступником и похитителем образов, получившим тюремный срок за соучастие в насилии, не имело для нее ровно никакого значения. Она сама однажды с усмешкой сказала мне это. Ее глаза были полны мрака, я не сомневался, что она уже начала меня ненавидеть. «Ты, мучитель…» А ведь я даже не рассказывал ей обо всем, что видел на войне, о том, как пытали пленных, бросая их связанными в воду, об уколах пентотала[22], об электрошоке. Но она и сама обо всем догадалась, можно не сомневаться: жертвы прекрасно умеют распознавать палачей.

Я люблю женские тела. Касаясь их теплой, упругой кожи, щекоча бутоны сосков, вылизывая кончиком языка потаенные, запретные, неописуемо сладкие местечки, я чувствую, как во мне возрождается сила, и не только в мускулах, не только в члене, но во всем теле, вплоть до мозга и той загадочной железы, того узла с неведомым мне названием, где позвоночник соединяется с затылком. Без этого вожделенного желания я – ничто. Моя жизнь, моя писанина, годы тюрьмы ничему меня не научили. Зато одна ночь, всего одна ночь, проведенная возле женского тела, дарит мне тысячу лет! И здесь, на этом острове, в этом месте, близком к смерти, я ощутил сильнее, чем где-либо, всю силу желания.

Я приехал… чтобы умереть? – может быть. Теперь уже не знаю. Чтобы найти дорогу в небытие? – но жизнь властно удержала меня. Мог ли я надеяться на это в моем-то возрасте?! Я давно не ждал чудес от судьбы.

И однако каждую ночь, пока воет ветер, а буря задувает во все щели окон и дверей, я отодвигаю белую занавеску и вижу тело женщины, обнаженно белеющее в полумраке. Я ложусь рядом с ней на матрас, брошенный прямо на пол, среди пузырьков с камфарным маслом и настойками из ароматических трав, любуюсь ее кожей при слабеньком огоньке свечи, которую она зажигает в знак того, что ждет меня. Я не знаю ее имени. Она назвала мне его в первую нашу встречу, но потом я его забыл. И придумал ей другое имя. Она ничего не знает обо мне, а я – о ней. Мне известно только, что она замужем, что у нее где-то есть дети. Это я понял в тот день, когда впервые увидел ее, по тому, как умело она бинтовала колено Джун, – неторопливо, по-матерински ласково, с улыбкой на губах. Но мне это безразлично, не для того я сюда прихожу. Мы с ней почти не разговариваем друг с другом. Только занимаемся любовью, несколько раз за ночь, всеми мыслимыми способами. Потом я отдыхаю, лежа рядом с ней и слушая завывания ветра над крышей из рифленого железа. Вздремнув, я бесшумно встаю и возвращаюсь к себе в отель. Вот и еще один день прожит…

Я увидела то, чего не должна была видеть. В воскресенье, уже вечером, я возвращалась с моря. Облака грузно нависали над землей, угрожая ливнем, ветер задувал бешеными порывами, в море штормило, и ныряльщицы не вышли на промысел, а туристы покинули остров еще на полуденном пароме. Я немного побродила по молу, надеясь встретить мистера Кио в последний раз, в его новом ярко-желтом дождевике. Портовые служащие сидели в пивной с густо запотевшими окнами, дуя пиво бутылку за бутылкой и покуривая. Собаки дремали, свернувшись клубком на грудах ящиков, подальше от луж и сырости. В деревне закрылись все магазины и кафе, даже моя «Pizza parlor»: на ее двери красовалась записка «Приду через час», но было ясно, что пиццерия откроется не раньше завтрашнего дня. Я расстроилась – значит, не удастся выпить кофе; в портовых забегаловках меня точно не обслужат и вдобавок поднимут на смех завсегдатаи, они предпочитают сидеть в чисто мужской компании, очень им нужно, чтобы какая-то сопливая девчонка видела их поддавшими. Но и домой тоже идти не хотелось – в выходные мать всегда сидит дома и смотрит телик вместе со своим «бойфрендом», всякие игры или слащавые телесериалы. И тогда я, даже не знаю почему, пошла в сторону аптеки. Ноги сами понесли меня туда, и я подчинилась – инстинктивно, бездумно, будто скользила вниз по склону.

Аптека была заперта, белая занавеска билась на ветру о дверь, но я увидела свет в окошке заднего помещения и бесшумно подкралась к нему. Сначала я услышала голоса, люди говорили тихо, почти шепотом, и я напрягла слух, пытаясь определить, кто там есть. В щелке между шторами я увидела мигающий огонек – не электрическую лампочку, а что-то вроде светильника или свечи. В этом помещении аптекарша хранила коробки с медикаментами, шампунями и лосьонами. Внешняя сетчатая дверь была не заперта, обычно ее использовали только летом, в жару, чтобы внутрь не залетали насекомые. Она распахнулась с легким скрипом, но грохот рифленой крыши под ветром приглушил этот звук. Я затаила дыхание, понимая, что совершаю что-то недозволенное, и поэтому не осмеливаясь отворить вторую дверь. За ней-то и слышались голоса, и свет горел именно там.

С минуту я постояла, приникнув ухом к этой двери и не зная, что делать дальше – уйти, вернуться назад в темноте, под дождем? Сердце у меня билось толчками, живот скрутило. Такого со мной давно уже не случалось, пожалуй, с раннего детства, когда я ждала возвращения мамы с ловли. Особенно страшно мне бывало в такую же ветреную, дождливую пору: слушая шум низвергавшихся с неба струй, я представляла, как жуткие морские чудовища хватают мою маму за волосы и утаскивают в морскую бездну. А теперь я стояла здесь, под дверью кладовой, куда не должна была входить, и прислушивалась к доносившимся оттуда звукам – вздохам, тихим возгласам, смешкам, но не из телевизора, их издавали живые люди. Встав на колени, я заглянула в замочную скважину. Сперва я ничего не различила: когда смотришь в такое маленькое отверстие, глазу трудно сфокусироваться на нужной точке. Края скважины то и дело резко смещались то вбок, то кверху или книзу – так мигает птичье веко. В кладовой горела свеча, поставленная на тарелку. В ее неверном свете я увидела нечто странное и даже не сразу уразумела, что именно, хотя мгновенно поняла, что это мистер Кио и аптекарша. Нужно было встать и уйти, но это оказалось сильней меня: я не могла оторваться от скважины и смотрела, смотрела как завороженная. Мистера Кио я узнала с трудом: он лежал на спине, вытянув ноги; впервые я увидела его ноги – мощные, мускулистые, с курчавой порослью на смуглой коже, – и ступни, казавшиеся огромными, с розовыми подошвами и широко расставленными пальцами. А сверху, поперек мистера Кио, лежала эта шлюха-аптекарша, тоже на спине и совершенно голая. Ее тело выгибалось дугой, ступни и откинутая назад голова с черными волосами упирались в плиточный пол, худые руки были раскинуты крестом; я видела белую кожу ее живота и бедер, выступающие ребра, тяжелые, широко расставленные груди и длинную шею с острым кадыком, похожим на мужской, зато лоно выглядело неоспоримо женским – выпуклый бугорок, заросший черным руном, вздыбленным, как петушиный гребень! Даже в тусклом свете я отчетливо видела все это, каждую мелочь, каждую тень, каждую складочку на телах. Но ни он, ни она уже не казались мне знакомыми – теперь это были просто мужчина и женщина. Вместе они походили на животное, каких не бывает на свете, – нечто вроде крабопаука о восьми конечностях, черно-белого, частично волосатого, почти безголового, – оно двигалось, медленно-медленно, на одном месте, вращаясь вокруг своей оси на скользком плиточном полу, упираясь в него ногами, раскидывая руки, тяжело дыша, что-то невнятно бормоча, снова дыша, испуская стоны… Я не в силах была оторваться от скважины! А восьминогое существо, неспешное, вялое, продолжало шевелиться, и я видела, как по ляжкам пробегает дрожь, как вздувается и опадает живот, прорезанный внизу черной щелью, то зиявшей, то смыкавшейся, как запрокидывается торс, как ходит вверх-вниз адамово яблоко на шее; при этом существо еще и постанывало, и что-то бормотало низким двойным голосом, но это были не слова, а урчание, или всхлипы, или хриплые стоны – так дышит загнанный зверь, так мычит корова в темноте, так скулит убегающий пес, так чмокает раковина, смыкающая створки при отливе, так скрипит нож, всаженный в рыбью голову одним смертельным ударом. И мой взгляд не мог оторваться от скважины! И я уже перестала понимать, что вижу! Кто эти двое, чьи это ноги и руки, кому принадлежат черные волосы, разметавшиеся на плиточном полу, из каких уст исходят эти звуки, эти вздохи, эти шепотки? Что же это такое?.. Не помню, как я выбралась оттуда. Кажется, отползла на четвереньках от двери, ослепленная огоньком свечи, который с удвоенной яркостью посылал мне этот поток образов сквозь замочную скважину. И еще несколько минут я брела по улице сквозь ветер, вытянув руки вперед, как незрячая.

В расщелине среди скал – вот где, помнится, я ждала мать, когда она решила стать женщиной моря. Ветер свистит у меня над головой, волны разбиваются об утесы, но я едва различаю их в предрассветном мареве. Серые валы мерными рядами идут к берегу; я часто сравнивала их с грузными животными, со стадами коров, шагающих в ногу, а когда острые рифы подрезают им поджилки, они с воем рушатся вниз, вздымая пенные фонтаны. Мать выбрала этот уголок, потому что сюда мало кто заглядывал: она еще только осваивала свое новое ремесло и поэтому не осмеливалась нырять в более спокойных водах, например в северной бухте или возле мола. Именно здесь она впервые увидала дельфинов – тени дельфинов, скользившие рядом с ней; они ворошили донные травы своими широкими рылами, пока она переворачивала камни, отыскивая под ними моллюсков. Она даже утверждала, будто вначале один из них указал ей потаенные места, где прятались драгоценные морские ушки. Но позже, когда мать стала собирать их вместе с другими женщинами, она больше этого дельфина не видела.

Буря разразилась во всю свою полную, грозную силу. Ветер остервенело дует с востока, гонит к берегу облака, рвет их в клочья и снова собирает, а над горизонтом уже вздымаются новые. Женщины моря устроили себе отдых в ожидании ясной погоды. По радио говорят об урагане – чудовище, которое грозит поглотить и материк, и острова. Мне чудится, что вот-вот наступит конец света. И тогда все бесследно исчезнет, уцелеем только мы с матерью и поплывем на деревянном плоту, на какой-нибудь широкой двери, вырванной из дома, в поисках другого острова, не такого черного, как наш. В моих грезах это пляж с белым песком, кокосовыми пальмами и нежно-голубым безоблачным небосклоном. Но такого места на свете, конечно, нет.

Похоже, мистер Кио съехал из «Happy Day», я его больше не видела. Он заходил, чтобы попрощаться, и оставил мне письмо с пожеланиями удачи в жизни. Я прочла письмо, скомкала его и выбросила. Что значат слова, если мы больше никогда не встретимся?! Я ненавижу приличия и хорошие манеры. Ненавижу благонамеренные речи и нравоучения. В церкви пастор Давид поведал нам историю Ионы: наверняка решил, что приближение урагана – самый подходящий момент. И хотя я больше ни во что не верю, мне понравились некоторые отрывки, произнесенные его звучным, красивым голосом:

К Господу воззвал я в скорби моей.

И Он услышал меня;

Из чрева преисподней я возопил;

И Ты услышал голос мой.

Ты вверг меня в глубину, в сердце моря,

И потоки окружили меня;

Все воды Твои и волны Твои проходили надо мною[23].

Уже рассвело; я медленно одеваюсь для ныряния. Снимаю джинсы, пуловер и кроссовки, аккуратно складываю все под нависшей скалой, где не так сыро, и прижимаю камнем, чтобы не унес ветер. Натягиваю черный эластичный комбинезон, великоватый мне в плечах и на животе, но, поскольку я выше мамы, его рукава и штанины мне как раз впору. И сразу же чувствую жар от прилива крови в закрытом комбинезоне; это придает мне силы для продолжения. Застегиваю на талии свинцовый пояс. Мамины тапочки мне малы, лучше идти босиком, хотя прибрежные скалы ранят ноги. Надеваю маску. Резиновая шапочка мне не нужна: она слишком мала для моих пышных волос, а потом… мне нравится, когда они плавают в воде вокруг меня, точно водоросли.

Вхожу в море, и волны тут же подхватывают меня. Ноги сами съезжают вниз по склизким камням, я ложусь на воду и плыву навстречу восходящему солнцу. Меня переполняет счастье: я ухожу, я уйду на край света. И встречусь с женщиной, о которой рассказывал мистер Кио; я уверена, что она меня ждет, что она меня узнает. Могучие волны неспешно катятся к берегу; нужно поскорей нырнуть, чтобы миновать то место, где они разбиваются о скалу. Но в открытом море уже легко, оно мерцает звездочками, оно течет, сильный поток подхватывает меня и уносит вдаль, ласкает мое черное тело, гладит лицо и волосы, заключает в дружеские объятия. Море – это не безвкусная речная водица, оно горько-соленое, оно то обнажает, то скрывает свои темные низины, свои тайны и скорби. Мне не терпится увидеть наконец деву моих снов, тучную белую деву, возлежащую на ковре из водорослей, почувствовать на себе ее прозрачный голубовато-водянистый взгляд. Грозовые облака висят над самым морем и бросают мне в лицо пригоршни пресных капель; я запрокидываю голову, глотаю их и с минуту лежу на воде, колыхаясь на волнах, словно щепка. Но тяжелый свинцовый пояс утягивает меня в глубину, и я медленно спускаюсь в донные кущи, где подводный ветер шевелит темные травы. Мало-помалу солнечный свет проникает в море, окрашивая золотом все подряд, белые скалы, кораллы. Я вращаюсь вокруг своей оси, раскинув руки, лечу под небом, преломленным поверхностью моря.

Рядом скользит тень, смутная тень, и мое сердце взволнованно трепещет: я узнаю дельфина, о котором говорили женщины моря, дельфина старухи Кандо. Это тот же самый, что встретил мою мать – давно, когда она только-только приехала на этот остров. Вот он приближается, скользит, вертится вокруг меня, поглядывая одним глазом, блестящим черным шариком в складчатых веках. И я невольно радуюсь, потому что вдруг нахожу ответ на вопрос, который задавала старой Кандо: черные, ну конечно, глаза у него черные! Дельфин проплывает у меня за спиной, чуть ли не вплотную, и начинает вращаться на месте, подняв голову к небу. На свету видно, что он держится почти вертикально. Он ждет меня. Он хочет показать мне – и мне тоже! – то место среди камней, где прячутся моллюски. Когда я выныриваю из воды, чтобы набрать воздуха, он тоже поднимается на поверхность и громко пыхтит, а я кричу, выкрикиваю свое имя на языке женщин моря, на языке дельфинов: эээаарр-йяаар! Вот оно – мое имя, и никакого другого у меня теперь не будет. Уже совсем рассвело, стена дождя растаяла под солнцем, у берега поблескивает кружево пены, остров остался далеко-далеко, он похож на большой черный корабль, и я знаю, что больше туда не вернусь и никогда не увижу всех этих людей, жалких людишек из деревни, из школы, из кафе, слабых и никчемных, этих животных с вялыми телами, которые совокупляются на задах лавок; мне жаль только мою мать, но я должна уйти, и она меня поймет, она-то уж меня не разлюбит.

И я ухожу – далеко, в глубину, мне нужно отыскать юную деву, лежащую на дне морском, снова увидеть ее широко открытые глаза, найти всех женщин, которые исчезли, всех, кого бросили. Сейчас я нырну, задержав дыхание, медленно опущусь на дно под тяжестью своего пояса, увижу разноцветные подводные сады, длинные извивающиеся ленты водорослей – зеленых, коричневых, красных, – и мерцание морских звезд на черном песке, и полосатых рыбок, и прозрачных кальмаров. Сейчас я усну навсегда, встретив смерть с широко открытыми глазами. Я изменю свою природу – стану утопленницей, стану другой. Так хотел мистер Кио: это он подарил мне свое прошлое, отравил мое сердце горечью и желанием, избавился от своей судьбы, взвалив ее на меня. И я спускаюсь в бездну, запрокинув голову, в белом свете дня, в безмолвии, полном таинственных шорохов. Раскидываю крестом руки, ладонями кверху, погружаюсь лежа на спине. И вдруг чувствую прикосновение чьего-то тела с нежной серой кожей, упругой, теплой и знакомой; кто-то подхватывает меня, обнимает и, прижав к себе, увлекает наверх, к солнечному свету, а когда я выныриваю на поверхность, то слышу крик, пронзительный, хриплый крик моей матери; в свой черед запрокидываю голову, открываю рот, пытаюсь крикнуть и наконец, извергнув морскую воду, выкрикиваю свое имя, свое единственное имя. Эээаарр-йяаар!

«Мой друг уезжает». Она не кричит, не устраивает сцен. Просто сидит на полу, в заднем помещении аптеки, где мы занимались любовью.

На улице вечер. В прошлые вечера все начиналось примерно в это же время, когда небо еще не померкло, а внизу тьма уже выползала из своего укрытия, проникая в дома. Мне ничего не пришлось ей объяснять, она уже в курсе. Вот преимущество жизни на острове: здесь все узнаётся мгновенно.

Сегодня она не стала зажигать свои ароматические свечи. Только включила свисающую с потолка на проводе электрическую лампочку, около которой носятся и сгорают ночные бабочки. Мы молчим. Да и о чем нам с ней говорить? Впрочем, мы никогда по-настоящему и не разговаривали. Так, перебрасывались словечками – шутливыми, чтобы посмеяться, сладкими, чтобы ласкать друг друга, и другими, чтобы выразить какие-нибудь порочные желания. Или же просто тихо вскрикивали, бормотали, пыхтели, прищелкивали языком. Так, словно у нее не было имени. Впрочем, если люди не называют друг друга по имени, это не значит, что они не существуют. У девушки из Хюэ тоже не было имени. И солдаты, которые ее насиловали, были не мужчинами, а просто инструментами войны. Я гляжу на эту женщину, сидящую на корточках в кладовке, заставленной коробками, и мне кажется, что я опять, как тридцать лет назад, стою на пороге темной каморки, где готовилось преступление.

Не могу заставить себя сесть рядом с ней. Могу только стоять и глядеть на нее, хотя она на меня не смотрит, отвернулась к стене. Жизнь – печальная штука. Она не щедра на подарки, если не считать редких случаев, когда встречаешь кого-то, с кем ты не готов был встретиться, – ангела, посланницу рая, близкую сподвижницу Бога.

А она здесь, в своем аптекарском мирке, со своими пузырьками и шампунями, никакая не посланница ни для чего и ни для кого, – рай ей неведом. Она никогда не уплывала в открытое море, чтобы встретиться с дельфином, никогда не пересекала вплавь морской залив. Обыкновенная женщина, такая, как все они, ни лучше, ни хуже. Для меня она была всего лишь телом, и мне нравилось все – ее кожа, запах ее плоти, острый и манящий, когда в ней просыпалось желание, ее учащенное дыхание, с хрипом вырывавшееся из горла, бурное биение крови в жилах на шее, пот, который склеивал наши тела до тех пор, пока они с легким чмоканьем не разъединялись. И поскольку мне предстоит отъезд, я отрываю себя от ее тела и ухожу, чувствуя, как эту комнатку заполняет пустота, пустота и холод, а любое другое ощущение – всего лишь иллюзия. Ничто не может помешать смерти, преступлению, одиночеству. Я должен уйти.

Она вцепилась в мою левую ногу. Я стою, уже повернувшись к двери, а она обняла мою ногу в детском порыве, который на миг останавливает меня. Она не произносит ни слова. Я вижу ее черные волосы, в которых поблескивают серебристые нити, ее плечи, согнутые ноги, чуть толстоватые, но с округлыми коленями. Нагнувшись, я разжимаю ее руки палец за пальцем, как развязывают узлы на веревке. И говорю с ней – ласково, но ничего не объясняя, это бесполезно, ведь она и так знает, с чем я к ней пришел. Это конец моей жизни, нашей ночной жизни в ее аптеке; для нее время потечет дальше, но уже без меня, без воспоминаний, да и к чему они? Она принадлежит острову, с его скалами и полями батата, принадлежит к этому племени собирательниц моллюсков; даже бакланы и те ей ближе, чем я. Наконец ее руки отпускают меня, и она снова садится на пол, повернувшись спиной к двери в тот миг, когда я выхожу из комнаты и окунаюсь в ночной мрак.

С палубы парома я гляжу на удаляющийся берег острова. Близится ночь, зимняя ночь между бурей и скучным покоем. Когда же это я приехал сюда? Тридцать лет назад здесь все было иначе. Я надеялся возродиться. Но спасение оказалось невозможным.

Владелец «Happy Day» не оставил мне выбора: «Уезжайте немедленно, или вами займется полиция». Неужели здесь принято сажать в тюрьму прелюбодеев? Нет, я прекрасно понимаю, в чем причина моего изгнания. Постепенно все части головоломки встали на свои места. Я-то не остерегся, а прошлое все-таки всплыло, никто его не забыл. Трибунал, тюрьма, бродяжничество. Мэри, а теперь вот еще и Джун, эта отчаянная малолетка. Похоже, надо мной довлеет проклятие.

Мне хотелось до отъезда увидеться с Джун. От ныряльщиц, продающих моллюсков для ресторана моего отеля, я узнал, что малышка чуть не утонула. Ее спасли в последний момент женщины моря, к которым обратилась за помощью мать Джун. Когда они вытащили ее на берег, она не дышала, но мать не растерялась, сделала ей искусственное дыхание рот в рот и вернула дочь к жизни.

Я пошел к ней, но дверь была заперта. Постучал, и через минуту мать Джун ответила мне через дверь: «Уходите, мистер Кио, пожалуйста, уходите». Я решил не настаивать. На улице мне попался тот странный тип, который живет в доме матери Джун, – не знаю, как его зовут; он посмотрел на меня своими гаденькими глазками и демонстративно обошел стороной. Буря, пролетевшая над островом, вычистила из меня все ожесточение. Теперь я ощущаю какую-то странную легкость. Складывая сумку, я вдруг осознал, что насвистываю. Ту самую песенку, которую Мэри исполняла в годы своих выступлений в барах Бангкока.

Я написал Джун письмо в школьной тетрадке. Хотел высказать ей, как много она мне дала, как многому научила. А еще хотел объяснить, что горечь – драгоценный дар, придающий жизни особый вкус. Но я не был уверен, что она поймет, да к тому же не знал, как передать ей эту тетрадку, и оставил ее себе. Когда-нибудь я найду способ вручить ее Джун. В другом месте. В другой жизни.

Я ни с кем не стал прощаться. Оплатил счет в отеле, и хозяин сунул в карман мои деньги, предварительно пересчитав их с ловкостью игрока в покер. Потом захлопнул дверь своей квартиры и вернулся к телевизору досматривать бейсбольный матч.

«Oh happy days, o happy days…» – кажется, именно это я напевал, шагая под моросящим дождиком к пристани. Вопреки всякой логике я вдруг, на какое-то мгновение, вообразил, что Джун ждет меня у причала. Мне даже померещилось, что я различаю ее фигурку среди пассажиров, вереницей поднимавшихся по сходням. Но, подойдя ближе, увидел вместо девочки с распущенными волосами пухленькую старушку с багровыми щечками, которая улыбнулась мне беззубым ртом.

Я уезжаю без сожалений. Не беру с собой ничего из своих роскошных рыболовных снастей, я в них больше не нуждаюсь. Мне уже никогда не понадобится ловчить, чтобы спастись от тоски, обмануть судьбу; теперь я свободен. Конечно, я не так уж молод и смел, но все же готов занять свое место в мире, не важно какое. Вся суть в игре перемещений. Ты выставляешь камешек, противник выкладывает обрывок водоросли, перо баклана, устричную раковину. А ты вдруг неожиданно находишь гальку – черную, гладкую, блестящую, увесистую, – и она приносит тебе победу.

Я уже выздоравливаю. По крайней мере, так сказал врач, когда обнаружил, что у меня упала температура. Сегодня утром было только тридцать восемь и две. Головная боль постепенно уходит, и горький вкус во рту стал как-то мягче. Он немножко похож на вкус черного кофе, который я прошу у матери, и она больше не возражает. Похоже, я теперь совсем взрослая. У меня снова прошли месячные, и мать этому очень обрадовалась. Кажется, она вообразила, что я жду ребенка. Еще бы, ей-то это знакомо, она ведь забеременела мной, когда ей было восемнадцать лет! Подонок наконец-то свалил; мать выгнала его, когда женщины моря довезли меня до дома на мотороллере с прицепом. Говорят, он рвался подойти ближе, пока меня раздевали, а я в ярости кричала, что он развратник и педофил. Вот так мы с мамой и провели вдвоем эти дни, не расставаясь ни на минуту, после того как я чуть не утонула. Она выходила из дома только затем, чтобы купить еду – сушеную рыбу, банку тушенки. В период бурь на острове не всегда можно достать нужные продукты. А некоторые вещи и вовсе не найти, например зубную пасту. Но это как раз не страшно, зубы можно чистить и питьевой содой.

И теперь мы с мамой разговариваем каждый божий день. Так мы не разговаривали с самого моего детства. Мама очень красивая, не такая смуглая и курчавая, как я, – у нее белоснежная кожа и прямые волосы, в которых поблескивают серебристые нити. Она просит меня выдергивать эти седые волосы, но я отказываюсь: мне хочется, чтобы в ней ничто не менялось, ничто не пропадало.

А главное, она впервые заговорила со мной о моем отце. Сказала: «Он высокий и сильный, как ты». Но так и не назвала его имя. Только усмехалась и отвечала: «Я забыла».

– А почему он уехал? Почему бросил тебя?

Мать медлит с ответом и наконец говорит: «Все мужчины таковы. Они всегда уходят. Они не остаются».

Я начинаю злиться. Сажусь в постели и кричу: «Это неправда! Ты просто не хочешь мне признаться, он не мог уехать вот так, без единого слова!»

Мама первым делом старается меня успокоить: «Ну конечно, у него были свои резоны, мы не были женаты, и, когда я ему сообщила, что жду ребенка – тебя, он ответил, что не может жениться, сейчас не время. Я была такая наивная, я поверила, что он говорит правду. А он подал просьбу о переводе и покинул базу. Я-то ничего не знала. И однажды, когда позвонила туда, мне сказали, что он уехал». Мама смеется, но ее смех звучит как-то неестественно. Со временем все печальное начинает казаться комическим. «Я спросила, где он, но мне отказались дать адрес, – это, видите ли, военная тайна. Он уехал, не оставив адреса. Мне посоветовали написать ему, а уж военная почта перешлет куда надо. Я написала ему много писем. Даже послала твое фото, когда ты родилась, но он так и не ответил. Может, умер, но даже это военные не имеют права сообщать».

Я выслушиваю ее историю, и меня пробирает легкая дрожь. Мистер Кио тоже уехал, не оставив адреса. Теперь-то я понимаю, что пережила моя мать, как сильно она меня любила, если не бросила, когда родные заставляли ее отдать меня в приют и забыть навсегда, чтобы найти себе приличного мужа и создать приличную семью.

«Прости, мама!» – шепчу я. Она обнимает меня, спрятав лицо в моей гриве, более жесткой и курчавой, чем прежде, – очень уж сильно она пропиталась соленой морской водой. Мне хочется взглянуть матери в глаза, но она еще крепче сжимает меня в объятиях, чтобы я не видела ее горестно сморщенного лица.

«Что с тобой…» Ей трудно говорить. «Я не хотела, чтобы ты умерла, я тебя слишком люблю». Мать бормочет это, по-прежнему уткнувшись в мои волосы, и меня это смешит – она никогда так не делала. Наоборот, раньше всегда говорила, что у меня слишком много волос и их нужно расчесывать и разглаживать, чтобы не походить на отца. «Я не хотела умирать, – шепчу я ей, и это правда, я действительно не хотела. – Просто решила уплыть далеко-далеко, пересечь все моря и океаны и вынырнуть где-нибудь в Америке». Ведь не могу же я рассказывать ей о вкусе глубинной воды, о ее цвете и запахе, о донных впадинах, о звездах, пляшущих на поверхности, когда запрокидываешь голову. Впрочем, она и сама все это знает, ведь она женщина моря, и я вошла в воду лишь затем, чтобы походить на нее. И не могу рассказывать о тучной деве с блеклыми глазами, спящей на ложе из водорослей в морской бездне. Я знаю, что взрослые в это не верят. Даже мистер Кио и тот не поверил – потому и бросил меня. А ведь это он отдал мне свою правду; она была чересчур тяжела для него одного, и однажды ночью, в палатке, он взвалил на меня все свои горести, всю злобу, накопившуюся в сердце, а сам теперь ходит по другим дорогам и резвится, обхаживая добрых женщин и раскладывая их на полу в какой-нибудь кладовке; ему уже не хочется умирать, он уже свободен. Но я больше не желаю об этом думать, я постарела, и мне нужно заботиться о самой себе. Я еще крепче обнимаю маму и шепчу ей прямо в ухо: «А я там встретила большого серого дельфина». Наверно, мама мне поверит – ведь это прекрасное существо однажды приблизилось и к ней. «Он плавал рядом все время, пока я была в воде, и это он меня спас». Мама молчит, это значит, что она перестала плакать. Я не очень-то хорошо отношусь к взрослым, которые себя жалеют, меня прямо тошнит от них. «Это он меня спас». Я повторила эти слова, уже громче, потому что тут и спорить не о чем. Я знаю, что ей хочется сказать: нет-нет, ты ошиблась, милая, там нет никакого серого дельфина, это все сказки; женщины моря – вот кто нырял и вытащил тебя из воды. Мама наверняка думает, что я рехнулась, а психам нельзя перечить, запрещать нести ахинею. Пускай себе тешатся, а потом можно потихоньку отвлечь их от навязчивых бредней, и те исчезнут, словно сухие листья, унесенные ручейком.

Но я-то знаю, кого видела там. Знаю, что трогала эту бархатистую теплую кожу, знаю, что дельфин нес меня на спине, как своего детеныша, и поднял на поверхность, и вскрикнул вместе со мной. Этого я вовек не забуду. Мама вдруг стала совсем маленькой и кроткой в моих объятиях; теперь я ее укачиваю, а не она меня. «Все, все, я больше никогда не войду в море, все, все…» Я бормочу это тихо, почти неслышно, так успокаивают ребенка. Я знаю, что это означает: мне нужно выстоять, чтобы не сгинуть в жадной пасти морской бездны, и довольствоваться горечью жизни на земле. Нужно забыть деву с блеклыми глазами и студенистым телом, обитающую на дне. Море – это всего лишь место, где водится рыба. Море богато мидиями и кальмарами, морскими ушками и водорослями. Господь Бог – вот кто дал нам право черпать в нем свою пищу. Я вспоминаю старика Иону из притчи, которую читал нам пастор Давид: «Объяли меня воды души моей, бездна заключила меня. До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня, но Ты, Господи Боже мой, изведешь душу мою из ада»[24]. Вот почему я обязана заботиться о своей матери до конца ее дней. И я, в свой черед, прячу лицо в ее длинных гладких волосах, обнимаю и чувствую ее тело – худое и хрупкое, мало похожее на женское, скорее, на тело мальчика-подростка. И думаю: а ведь она носила меня в этом узком животе, кормила этими маленькими грудками.

– Тебе уже не придется ходить на море, – говорю я ей.

Мама слегка ежится, и тогда я еще крепче обнимаю ее и снова шепчу на ухо: «Ты больше никогда не будешь работать ныряльщицей, я буду жить с тобой и заботиться о тебе, когда ты состаришься». Но тут во мне просыпается былой сарказм, едкий, как вкус моего любимого черного кофе; я забываю о почтительном тоне, которым обычно говорю с ней: «Даже когда ты начнешь писаться в постель и придется надевать тебе памперсы; даже когда тебя придется кормить из соски, как младенца». Ее плечи вздрагивают, и я понимаю, что мне, кажется, удалось ее рассмешить.

Вот так мы и уехали. Ранним утром, под ветром и дождем. Наверно, точно такой же лил в тот день, когда мама впервые ступила на этот остров, неся меня на спине, в узле, скрученном из одеяла.

Грузовики-цистерны, легковушки и мотоциклы идут на приступ парома, заезжая на палубу по хлопающим прогнившим сходням. Ревет мотор, судно вибрирует. Мы с мамой сидим на полу в пассажирском отсеке, среди полусонных островитян и нескольких промокших туристов. В отсеке жарко, иллюминаторы запотели. От смешанных запахов мазута и пищи становится тошно. Судно сотрясается, отваливает от берега и, развернувшись, идет в открытое море, но я не двигаюсь. У меня нет никакого желания глядеть на удаляющийся черный остров. Я знаю, что никогда больше не увижу его.

Женщина ниоткуда

Море вызывало у меня дрожь.

Я вспоминаю Такоради[25], огромный белый пляж, медленно набегающие на песок волны, шум моря, запах моря. Биби и я, наши соломенные шляпы, бросающие тень на лица, и слепящая под лучами солнца пена.

Я боюсь. Об этом я сказала той, которую считала своей матерью, она надо мной посмеялась. Ты всего боишься. Неправда, я совсем не всего боялась. Боялась темноты, ночных шумов, очертаний, которые появляются ночью. Я спала одна в передней возле лестницы. На матрасе, положенном прямо на пол.

Нет, я не так уж боялась. Это было скорее одиночество, чувство огромного одиночества. Родители жили этажом выше. Отец женился второй раз незадолго до того, как мы поселились в этом доме недалеко от моря. Сейчас я точно не помню, но, по-моему, тогда она ждала ребенка. Биби уже была у нее в животе, она родилась, когда мне исполнилось пять лет.

На пляже Такоради мой отец, его жена с Биби в животе и я. Мы – как точки в бесконечном пространстве белого песка, над нами свешиваются кокосы, рядом зеленое море. Я помню только эту дрожь в теле, где-то рядом с сердцем. Словно что-то движется и трепещет, как нерв.

В восемь лет я узнала, что у меня нет мамы. Тогда мы жили на большой вилле поблизости от моря. Жизнь была легкой. Отец много зарабатывал, покупая и перепродавая автомобили. Нас хорошо одевали, покупали нам дорогую обувь, сумки, игрушки. Мать Биби не работала, но через нее продавали духи и кремы фирмы «Жанетта», ее называли, как тогда было принято, «дама Жанетта»; отец, насмехаясь, произносил «дама Жаднетта». Я уже раньше инстинктивно перестала обращаться к ней «мама», а может, она сама дала мне понять, что ей это неприятно. Как я ее называла? Иногда просто «она», но чаще всего «мадам Баду». В конце концов, это же было ее имя.

Мы с Биби учились в школе, которой ведали монахини из конгрегации Рождества Христова. Каждое утро за нами заезжал шофер на новой машине – то на «мерседесе», то на «ауди», то на «крайслере»-внедорожнике. В школе полно было детей богачей, африканских министров или послов, например послов Ливана и США. Все это могло длиться долго. Но уж очень тяжело я переживала ссоры родителей. Биби была еще совсем маленькая и ничего не понимала, но меня эти ссоры вначале пугали. Как только начинались крики, пальцы на ногах у меня судорожно сжимались и я затыкала уши. Потом я нашла другой выход: включала на полную мощность музыку – рэп, джаз, песни Фела[26]. Я убегала в комнату Биби. Вообще-то, мне запрещалось ночевать с ней вместе, но я знала: раз слышатся вопли, никто за мной не придет. «Почему они кричат?» – спрашивала Биби. Я отвечала: «Они лают». Я хотела рассмешить Биби, но она этих шуток не понимала. «Почему папа и мама лают?» – «Потому что они становятся собаками!» И правда, это было похоже на лай дерущихся собак – низкий, глубокий голос папы и резкий, пронзительный его жены. Я не знаю, почему они выясняли отношения, – наверно, у папы была другая женщина, и его жену это приводило в ярость. Я говорила Биби: «Не волнуйся, они не собаки, они просто ссорятся». Иногда они бросались чем-то друг в друга, из окон вылетали в сад тарелки, разбитые стаканы, безделушки. Когда ссора кончалась, я помогала домработнице собирать обломки. Мне было стыдно. Иногда что-то из посуды, лишь немного надтреснутое или выщербленное, я отдавала ей: «Бери, Сальма, все равно им это больше не нужно». Я думаю, что у меня с детства было чувство юмора, и за это я родителям благодарна.

Позже я сообразила, что нужно прятать хрупкие вещи – красивые китайские вазы, десертные тарелки, украшенные рисунком остролиста, рюмки, статуэтки. И еще убирать подальше ножи и ножницы. Как только начиналась ссора и я чувствовала, что она кончится плохо (а она кончалась плохо почти всегда), я запирала на ключ ларь, где хранились самые острые ножи, а ножницы уносила в комнату сестры и засовывала под матрас; родителям никогда бы не пришло в голову искать их там. Сальма смеялась надо мной: «Брось, не убьют же они друг друга!»

Но однажды я опоздала. Дело было в воскресенье, стояла страшная жара, над морем собиралась гроза. Я в саду играла с Заза, собачкой мадам Баду. Со второго этажа донеслись крики, я поднялась и открыла дверь как раз в тот момент, когда мадам Баду вонзила папе в грудь ножницы и по его белой рубашке растеклась кровь. У мадам Баду был нервный припадок, она кричала и жестикулировала, а ее муж стоял неподвижно, раздвинув руки, и из груди у него торчали ножницы. Он повторял трагическим тоном, звучавшим скорее неестественно-комически, но в ту минуту мне было не до смеха: «Ты меня убила, Эстер, ты меня убила!» Но разумеется, он не умер. Я усадила его в кресло и сама, без чьей-либо помощи, вытащила ножницы. Лезвия вонзились под четвертое ребро, рана сильно кровоточила, но особой опасности не было. Пришел доктор Кижман, наложил швы. Папа сказал ему, что оступился и упал грудью на стол, как раз на приготовленные для шитья ножницы. На его слова Кижман никак не отреагировал, только сказал мадам Баду: «В следующий раз будьте осторожнее, это могло плохо кончиться». Я думаю, он кое о чем догадывался, потому что обычно лечил ушибы мадам Баду. В этом доме падали очень часто.

Когда я думаю о том времени, мне кажется, что было «до» и «после». «До» – я еще ребенок, ничего не знаю о жизни, не знаю, какими злыми бывают взрослые. «После» – я сама стала взрослой и такой же злой.

Я пытаюсь вспомнить, как было «до». Это словно сон, будоражащий, навязчивый, от которого сжимается сердце и болит голова. Это красота и нежность. Послеобеденные часы с моей сестрой Абигайль. Мы в саду играем с домашними животными. Залезаем на деревья – посмотреть, что там за стеной. С веток, как гроздья покрытых пушком фруктов, свисают летучие мыши. Я люблю Абигайль, всегда называю ее «Биби», она моя кукла, мне нравится заплетать в косы ее чудесные светлые волосы. Однажды в бассейне она чуть не утонула, и я ее вытащила за волосы. Потом она только размахивала руками и не могла отдышаться, я стала дуть ей в рот. Я закричала: «Биби, я не хочу, чтобы ты умрешь!» Она пришла в себя и закашлялась. Но еще долго мадам Баду издевалась надо мной, потому что я сказала «чтобы ты умрешь».

Еще я вспоминаю пикник в лесу, где-то далеко от дома. Мы добирались туда целый день в отцовском пикапе, мы с Биби и Заза в кузове, мадам Баду с папой в кабине. Она еще молодая, в шортах, у нее красивые загорелые ноги, они блестят на солнце. Мы искупались под струями водопада в тени гигантских деревьев. Над рекой парили красные стрекозы. Я набирала в ладони воду, чтобы плеснуть в Биби, она смеялась, и я тоже.

Все произошло за несколько минут. Время остановилось для меня в этот день, в этот миг. Я всегда думала, что так, наверно, бывает, когда умираешь. Иногда говорят, что смерть – единственное, что невозможно пережить, прочувствовать. Не знаю, так ли, но этот момент я пережила и до сих пор чувствую, хоть это и не настоящая смерть. Я знаю все ее особенности.

В нашем доме два этажа. На первом кухня, кладовка, гараж, где сложены коробки с товарами, и пристройка, где живет наша домашняя помощница Сальма. Наверху столовая, спальня месье и мадам Баду, комната Биби и мой уголок у лестницы. У нас две ванные. Одна наверху, выложенная кафелем, с ванной и двумя умывальниками. Другая внизу, точнее, это душ с голыми зацементированными стенами, там же стоит стиральная машина. В глубине сада в хижине живет садовник Яо. Каждый вечер он сжигает опавшие листья и мусор. У Яо есть клетка с двумя попугаями, с которыми он разговаривает.

Яо разговаривает и со своим громадным облезлым псом, всегда сидящим на цепи. Мадам Баду, должно быть, боялась, что иначе он сожрет ее собачку. У Яо есть еще обезьяна, тоже на цепи, она живет на дереве. Обезьяну я особенно хорошо помню из-за шуток насчет ее пениса, длинного, красного и заостренного, как морковь. К обезьяне мы близко не подходили, она была злющая, и папа говорил, что от нее можно заразиться бешенством.

Яо мы немного боялись и в то же время ему симпатизировали. Он был очень высокий, очень уродливый, с лицом, обезображенным ямками. К нему в хижину постоянно приходили женщины, которых он цеплял в городских барах – так, по крайней мере, утверждал месье Баду. Они оставались у Яо на ночь, а поутру мы слышали, как женщины его проклинают и оскорбляют, называя пьяницей и лжецом. Но вечером в хижине появлялась новая женщина. Для нас с Биби, да, по правде говоря, и для всех прочих, Яо был живой легендой, мы могли часами разговаривать обо всех его женщинах и о том, как ему удается их соблазнять. В конце концов я поняла, что тут какая-то магия, он умел нечто такое особенное, чего другие не умели, вот и все. К сожалению, мы так и не разгадали его секрета, а ведь это так пригодилось бы нам в будущей жизни.

Я выходила в сад очень рано, едва проглянувшее солнце освещало деревья. Я никогда не любила валяться в постели. Биби – та могла спать до полудня. Даже когда солнце проникало в комнату, она, не открывая глаз, только натягивала на голову простыню.

Я садилась в тени мангового дерева, смотрела на муравьев, снующих между корнями, и погружалась в мечты. Или рисовала в специальной тетради растения, цветы, семена и потом против каждого рисунка наклеивала образец. Папа дал мне флакон формалина, чтобы пропитывать листья. Я убирала их в маленькие полиэтиленовые пакетики, куда обычно кладут бутерброды. Формалин пах сильно и едко, дети в школе смеялись надо мной, но постепенно я полюбила этот запах. В каком-то смысле это был запах смерти, запах того времени.

Они разговаривают. Я слышу голоса через окно их комнаты, но ставни еще закрыты. Каким-то шестым чувством я угадываю ссоры и споры, их приближение и напрягаюсь, чтобы понять, как пойдет дальше и откуда ждать опасности. Конечно, я помню о тарелках и ножницах в ящиках комода, о разрезном ноже для бумаги на столе у папы. Я прислушиваюсь изо всех сил, но голоса звучат не слишком возбужденно, никто не задыхается от волнения. Они говорят быстро, время от времени останавливаясь, и тогда тишину заполняют обычные звуки: шум машин, полицейская сирена, рокот автобусов. В саду полная тишина – от человеческих голосов птицы умолкают.

Кроме них двоих, все в доме спят. Я тихо-тихо поднимаюсь по лестнице, только бы ступени не заскрипели! Останавливаюсь перед их комнатой. Ничего не слышно. Что происходит за дверью? Сердце у меня бьется очень быстро и очень сильно, мне кажется, я делаю что-то непозволительное. Меня пугает это внезапное молчание. Может, они умерли, а может, готовятся к атаке, к решающему сражению, в котором каждый хочет убить другого. Я никогда не любила их молчания. Молчание – это мрак и пустота. Когда я была совсем маленькой, умерла моя бабушка. Никому ничего не сказав, я зашла в ее комнату. Ставни были полуоткрыты, падавший в комнату свет казался серым. Бабушка лежала под простыней, натянутой до подбородка, ее лицо тоже было серым, веки закрытых глаз выделялись на нем темными пятнами. Я не видела бабушкиных втянутых губ, но больше всего меня испугала тишина. Я не могла сдвинуться с места, пушок на руках у меня вздыбился, и лишь огромным усилием я оторвала ноги от пола и вышла.

В комнате снова раздаются голоса. Они рассказывают странную историю. Прижавшись ухом к двери, я все слышу. Говорят оба, но больше она. Я сразу же понимаю, что речь идет обо мне. Как я догадалась? Я думаю, что ждала, давно ждала этого мгновения. Так бывает во сне – ты еще ничего не знаешь и в то же время знаешь. Или вдруг понимаешь: это должно было случиться, я это всегда предчувствовала.

Я так часто об этом думала – хотя теперь мои воспоминания смутны, – я тысячу раз воображала себе эту сцену. Вот я бесшумно поднимаюсь по лестнице. Прикладываю ухо к двери и слышу слова, которые уходят и приходят. Слова, могущие навсегда искалечить. Привычные слова из обыденной жизни, терзающие и причиняющие боль.

– Маленькая Рашель… Без семьи, без мамы… Надо ей обязательно сказать, слышишь?.. Ты должен сказать ей правду, пусть знает, что я ей не мать, должен, понятно?.. Рашель не моя дочь, я ее никогда не признаю… Надо было ее оставить там, где она была, столько людей охотно взяли бы ребенка… Безымянная Рашель – вот как следовало бы ее называть, Рашель No Name… Ребенок, подобранный на улице, никому не нужный… Появившийся на свет случайно, по несчастью, ничей ребенок, слышишь, ничей… Я не позволю ей занять место Абигайль… Я не хочу, чтобы она меня называла мамой… Мама, мама – когда она так говорит, меня начинает тошнить… Надо сказать ей сейчас же, немедленно, надо сказать ей правду… Что она родилась из-за несчастного случая в подвале… Я не собираюсь ее выгонять из дома, мы же не звери… Когда она смотрит на меня, мне хочется дать ей пощечину… Она меня провоцирует, знаешь, я уверена, что ей все известно, кто-то ей сказал, но она изображает, будто ничего не знает… Я просто вижу по ней, она смотрит мне прямо в глаза, она провоцирует: «Ну скажи, скажи, что ты не моя мать!» Я больше не могу ее выносить, эту злобу, этот яд… Только ради Абигайль, я не хочу, чтобы она верила, чтобы она воображала… Что она займет место моего ребенка, будет требовать свою долю, эта дочь шлюхи… изнасилованной в подвале… Маленькая Рашель, маленькая Рашель, это имя ей совершенно не подходит, ее нужно было назвать Юдифь или Иезавель[27], я ее боюсь, смотрю на нее и не знаю, что у нее на уме… Я больше не могу… Она меня ненавидит, она нас обоих ненавидит, это бесовское отродье… Ты что, не знал, что у бесов бывают дети? Она демон… Маленькая Рашель, маленькая Лилит[28], она подслушивает, она за нами шпионит… Мне страшно, ночью мне снится, что она входит к нам в комнату с ножом, знаешь, она ведь прячет ножи у себя в постели… Она когда-нибудь подсыплет нам в кофе крысиный яд…

И так далее.

Я не помню, что было потом, что я делала в этот день. Я выбежала в сад и спряталась в своем любимом месте, под манговым деревом. Я заткнула пальцами уши, чтобы не слышать бесконечно звучащих слов: «бесовское отродье», «надо ей сказать», «ребенок, подобранный на улице, появившийся на свет из-за несчастного случая в подвале». Голоса не умолкали, слова находили меня даже в укрытии, я слышала их так же ясно, как у двери, голос мамы (я ее так называла даже после того, как она сказала: «Рашель Безымянная, ребенок без матери»). Свернувшись между могучими корнями дерева, я в конце концов задремала, несмотря на моросивший дождь и бегавших вокруг пауков и муравьев. Должно быть, я проспала довольно долго, потому что за мной пришел Яо, а потом и Биби, у нее был просто какой-то талант, она всегда появлялась в неподходящий момент. Вот и сейчас с невинным видом начала ластиться ко мне, вздыхать и выспрашивать: «Что ты делаешь? Почему прячешься? Почему ты закрываешь глаза, ты не хочешь отвечать? Мама рассердится». В тот момент я впервые в жизни испытала ненависть, я как-то сразу выросла и больше уже никогда не чувствовала себя ребенком.

Я решила, что не стану никому ничего не говорить, но и ничего не забуду. Потому-то я и сказала, что сразу выросла, как будто выпила снадобье из «Алисы в Стране чудес». Ребенок не думает о будущем, для него будущего не существует. Я прекрасно понимала, что с Биби было именно так. Она жила, как звереныш. Когда ей хотелось есть или пить, она ныла: «Мамочка, дай конфетку, ну пожалуйста, мамочка, налей мне сока». Если ей хотелось спать, она сваливалась, где стояла или сидела: на диване в гостиной, перед телевизором, на родительской кровати, даже уткнувшись носом в тарелку супа. Иногда она с приоткрытым ртом засыпала в гостиной на ковре, напоминая маленькую капризную собачку. Мама сердилась: «Ну что это такое, Рашель, пойди уложи Биби, займись наконец сестренкой, как ты можешь бросать ее на полу!» Я должна была поднять Биби, поддерживать ее, пока она ковыляла с закрытыми глазами и припухшим ртом, потом уложить на постель и тщательно задернуть москитную сетку. Я делала все это автоматически, не возражая, спорить было не о чем: работа за еду и кров. Биби цеплялась за меня, обнимала за шею, медленно скользя назад. Мне нравилось, что она целиком в моей власти. Однажды я поймала себя на мысли: ведь я могу задушить ее подушками. Я прочла об этом в одной пьесе Шекспира, огромной книге, попавшейся мне в школьной библиотеке. Книгу я взяла домой. Я хорошо помню, как уложила Биби в постель, задернула москитную сетку и подумала: до чего легко было бы сделать так, чтобы Биби умерла. Я тут не виновата: ведь ее собственная мать назвала меня «бесовским отродьем».

Тогда я решила стать всем чужой. Я никому об этом не говорила и не упоминала об этом в дневнике, так как знала, что мадам Баду его читает. Поэтому я заносила в дневник всякие банальности, даты разных встреч, школьные уроки или фразы, которые где-то вычитала, но никогда не указывала автора, чтобы она считала, будто я сама их придумала и, значит, такая талантливая. Вот, например: «Некоторая степень одиночества во времени и пространстве неизбежна, если вы хотите достичь независимости, которой требует любая значительная деятельность». Это написал Бертран Рассел, но его имени я не упомянула.

Тогда же я решила, что больше не буду употреблять слов «папа» и «мама». Только «он» и «она» или, если уж необходимо, «месье и мадам Баду». Он – Дерек, она – Шеназ, потому что ей нравились эти имена из какого-то бразильского телесериала. Я так решила и от этого не отступала. Никто ничего не заметил. Только Биби как-то спросила: «Почему ты называешь маму Шеназ? Ее ведь не так зовут». В ответ я только засмеялась: «Ты еще слишком маленькая, не понимаешь».

Я продолжала жить как раньше, когда еще ничего не знала. Но внутри у меня то ли что-то навсегда сжалось, то ли кусочек сердца был словно продавлен и загнан внутрь. Я больше не плакала и не смеялась. Иногда я делала вид, что мне грустно, иногда – что весело. В праздники я помогала мадам Баду готовить угощение, потом мыла посуду, и так как гостей приходило много, то и грязной посуды было много. Я мыла ее автоматически, ни о чем не думая. В школе отметки у меня сильно ухудшились. В классе я сидела неподвижно, пропуская все мимо ушей. Я и не мечтала больше. Я была как деревяшка вроде Пиноккио. Гомон одноклассников, гул учительских голосов. Я стала прозрачной, сливаясь с цветом стола или стула, на котором сидела. Никому не нужный стол, пустой стул. Мадам Баду меня ругала: «Почему ты в школе ни черта не делаешь? Мы что, платим за то, чтобы ты там спала?» Я выдерживала ее взгляд и в ответ только слегка улыбалась. Эта улыбка ее раздражала, она всех раздражала. Мадам Баду хотела дать мне оплеуху, но я научилась увертываться. Насколько мой дух был неподвижным, застывшим, как лед, настолько тело оказывалось гибким и быстрым. Меня никто не мог догнать. В мгновение ока я выскакивала в сад или на улицу. Я умела залезать на самую верхушку дерева, я была обезьяной. Могла кусаться, как мартышка. Мадам Баду это в конце концов надоело, упреки прекратились. Но с ее красивых губ слетали угрозы и оскорбления: «Мерзавка! Потаскуха, никогда из тебя ничего путного не выйдет, будешь жить передком!» По-моему, когда я впервые услышала от нее такие слова, мне было девять лет. Но я быстро поняла, что на это не стоит обращать внимания. На самом деле она нуждалась во мне гораздо больше, чем я в ней: надо было заниматься Биби, ходить в магазин и много чего еще. А месье Баду (по имени Дерек) не любил бурных сцен, он закрывался в комнате наверху и пил виски, должно быть, от этого он глох на оба уха.

Когда семья Баду разорилась, меня это, в общем-то, не удивило. Эти люди ничем толком не занимались. Для них имели значение только собственные споры, крики, семейные сцены, а потом примирение, прощение, слезы, пустые обещания. Я смотрела на все это равнодушно, мне казалось – я живу в зоопарке, среди обезьян. Папа Баду – орангутанг с лысой макушкой, огромной головой, волосатыми конечностями, выпирающим брюхом. Эстер, то есть Шеназ, на пятнадцать лет моложе мужа, долгое время делала вид, будто я ее младшая сестра или кузина. С тех пор как я узнала, что я не ее дочь, мне все это стало безразлично: пусть себе рассказывает что хочет, лишь бы казаться моложе. Я думала, она меня ненавидит, но потом поняла, что просто ревнует. Я юная, я займу ее место, рядом со мной она будет выглядеть старухой, я буду подавлять ее своей силой и умом. И еще она ревнует ко мне Биби. Бывало, я плохо вела себя с Биби, издевалась, доводила до слез, и все равно та меня обожала. Она хотела подражать мне во всем – в манере говорить, в походке, одежде, прическе. У меня были длинные и прямые жесткие волосы, я заплетала их в толстую косу, доходившую до середины спины. А у Биби волосы тонкие и вьющиеся, скорее светлые. Она их мочила, чтобы пригладить, и тоже пыталась заплетать, но из этого ничего не выходило. Коса расплеталась, и бант оставался висеть на одной из прядей, как насекомое, попавшее в паутину. Я смеялась над Биби. Когда мы возвращались из школы, я нарочно шла очень быстро, чтобы она отстала и потеряла меня из виду. Или я пряталась за какой-нибудь дверью и наблюдала, как она с плачем бегает вокруг. Удовольствия мне это не доставляло. Пожалуй, я ставила нечто вроде научного опыта: что чувствуют другие, когда их бросают.

А потом наступило время переезда. И это тоже не застало меня врасплох. Месье и мадам Баду кричали друг на друга все громче и громче, и, когда я слушала у них под дверью, до меня доносились обрывки фраз, из которых все становилось ясно: «конец, нам не выбраться», «когда ты все это затевал, ты обо мне подумал?», «сволочь, гад, идиот, ты все потерял, все испортил, ты только о себе и думал, а моя дочка, что с ней будет? А со мной?» Я слушала, сердце у меня колотилось, но нельзя сказать, что меня это так уж волновало. В глубине души я даже испытывала удовольствие. Как будто трогаешь больной зуб или ковыряешь рану, чтобы стало еще больнее. Ведь для этой семьи я ничего не значила, меня предали. Что ж, будем считать очки: один удар здесь, другой там, и вот соперник – ха-ха-ха – уже нетвердо держится на ногах и скоро упадет. Месье Баду и она, Шеназ, со своей хорошенькой мордашкой, оба свалятся. Биби явно о чем-то догадывалась. Теперь она жалась ко мне, как испуганный щенок. В конце концов я ей сказала: «Все, пропали Баду!» По возрасту она уже вполне могла понять. Но она тоже витала в облаках и считала, что с ней не может случиться ничего плохого, она вечно будет жить в своей розовой комнате, у нее навсегда сохранятся наволочки с изображением Бемби и дурацкие куклы, и всякий раз, когда фея уносит молочный зуб (в сказках его уносит мышка, но мышей Женаз страшно боялась), по-прежнему будет появляться конвертик с деньгами. Я уже некоторое время спала прямо на ковре – для тренировки.

Надо было сделать опись того, что у нас оставалось. Дорогие машины исчезли уже давно, сохранился только заржавленный фургончик. Дом был забит вещами из магазинов и со склада. Коробки с обувью, дамские сумки, отрезы тканей, бутылки спиртного, флаконы одеколона, косметички, пачки печенья «Мария», наборы кусков мыла, два или три фарфоровых сервиза, даже ненадутые футбольные мячи, сложенные уголком. Все барахло, которое не забрали судебные исполнители или которое месье Баду сумел спасти от конфискации в иллюзорной надежде начать где-то еще новую жизнь. Было что-то комичное в существовании среди всего этого хлама, по дороге в туалет приходилось перешагивать через пакеты и коробки. Как будто живешь на пляже, заваленном обломками кораблекрушения. Это немного смягчало трагичность положения.

Неделями мы с Биби играли в продавщиц. Приходили люди, жившие поблизости, и даже кредиторы. Месье Баду назначил продавщицей меня. Я торговалась с покупателями, старалась не уступать, весь день хранила деньги – ганские седи, франки Африканского финансового сообщества и даже пачки долларов, перетянутые резинкой. Я их прятала в постели Биби, каждый вечер мы их считали и торжественно передавали месье Баду, как настоящие продавщицы или казначеи. Странным образом, после того как мы разорились, в семье стало гораздо спокойнее. Из комнаты родителей больше не доносилось ни криков, ни плача. Я спала под москитной сеткой в постели Биби рядом с ней, как в старые времена, когда она была маленькая и боялась темноты.

А потом нам срочно пришлось уехать.

Я хорошо помню это лето, каждый день после обеда шел дождь. Я поняла, что отъезд приближается, когда в дом зачастили гости: знакомые Баду, дальние родственники, тетя Альма, миссионерка из Камеруна, кузены из Франции – словом, разные люди, которых мы никогда раньше не видели. И все брали что-нибудь на память, даже судебный исполнитель, производивший инвентаризацию, унес серебряные чайные ложечки Шеназ. Школа была закрыта, мы с Биби путались под ногами у родителей, следили за ними, хватались за мебель, за разные предметы, чтобы их не уносили. Биби спасла своих кукол с фарфоровыми личиками, принадлежавших еще ее бабушке, а я забрала себе шахматы, хотя и не умела играть, но уж очень мне понравились кони черного дерева и инкрустированная доска. Я засунула ее под кровать Биби, чтобы мадам Баду не нашла и не отобрала.

В это время до нас стали доходить слухи про Кот-д’Ивуар: война, повстанцы, Гбагбо[29] в тюрьме, христиане против мусульман. Говорили, что иностранцев эвакуируют оттуда в другие страны – в Буркина-Фасо, Гвинею и даже в Марокко, французские лицеи принимали иностранных детей[30]. Я думала, что и нам в конце концов придется собрать чемоданы и бежать. Как воры или нищие. Все эти африканские страны были не для нас. Разве там принимают нищих?

Перед каникулами мы говорили обо всем этом в школе. Девочки – Венди, Лизбет, Франсуаза Желен, Мирей Форестер, Сесиль, близняшки Одри и Аликс Перль, Зухра Венже, Дина, Айша Бен-Касем, Мелани Шан Там-Шан и ребята из международного лицея – Рамон, Симон д’Авренкур и Жаки, метис с красивыми светлыми глазами. Мы обещали друг другу, что бы ни случилось, встретиться в будущем, обещали переписываться, хотя знали, что это неправда и что, скорее всего, мы больше никогда не увидимся.

Вдвоем с Биби мы пошли прогуляться в нижнюю часть города – посмотреть на деревья и висящих на них летучих мышей. Вода лагуны была мутной из-за дождя, дороги забиты машинами, грузовиками и тачками. Как будто все одновременно собрались переезжать, может быть, приближалась война и все иностранцы хотели уехать на другой конец света. Я увидела отца Жаки, ведущего большую мощную белую машину с символом ООН на дверце. Отец Жаки, крупный чиновник, скоро должен был направиться в Конго. Я относилась к Жаки с большой симпатией, незадолго до каникул он пригласил меня на день рождения, мы тайком курили травку на крыше его дома, а потом поцеловались, первый раз в жизни я почувствовала язык мальчика у себя во рту. Жаки был мне симпатичен, потому что тоже рос без матери, она ушла, когда ему было шесть лет, но о себе я ему ничего не говорила. Наверно, в то время мне ужасно хотелось уехать, покончить с Африкой и начать новую жизнь во Франции, Бельгии или все равно где.

Мы пересекли границу в октябре. Людской поток, очередь африканцев в шесть утра в аэропорту Шарль-де-Голль, ветер – уже холодный, облака, невидимая морось, женщина в униформе, зевая, проверяет наши бумаги. Почему у меня нет паспорта, а только свидетельство о рождении на английском, справки о прививках и табеля религиозной школы и еще другие справки – об утере документа и подаче заявления на получение паспорта? Баду со своими новенькими французскими паспортами, напирающая со всех сторон толпа, длинный коридор, Биби и я, наши рюкзаки, набитые всякими памятными мелочами и фотографиями, чемоданы, которые мы тащим. Такси, выезжающие на шоссе, машины с еще зажженными фарами, включенные дворники. Биби, склонившись мне на плечо, заснула с открытым ртом, прядь ее светлых волос прилипла к щеке – как тогда, когда она была еще совсем маленькая.

Культурный центр Андре Мальро, Диснеевский сквер в Кремлен-Бисетр под Парижем стали нашим новым миром. Странное место, наполовину уместившееся на склоне холма, вокруг большие дома, улицы, которые словно никуда не ведут, настоящее движение только на шоссе, гремящем, как река во время паводка, а с другой стороны огромное кладбище. Сначала, проходя мимо, мы с Биби зажимали носы, как в Такоради, где в школу и из школы тоже приходилось идти мимо кладбища. И потом эта масса народа – в метро, в автобусах, на улицах, все эти люди, которые никогда не останавливаются. Очень скоро стало ясно, что о прошлом нужно забыть. Мне это ничего не стоило, я ведь уже давно по-настоящему не жила. Но для Абигайль (она больше не хотела, чтобы я называла ее Биби) это оказалось почти невозможным. Вернувшись из школы имени Четырнадцатого июля, она закрывалась у себя в комнате со своими куклами, фотографиями и модными журналами, которые Шеназ приносила с работы. Да, мадам Баду устроилась секретаршей к дантисту на улице Фриан в Париже, он же стал ее любовником. Для месье Баду у нас места не было. Очень недолго побыв здесь, он уехал жить в Бельгию, где стал управляющим популярным рестораном на берегу Северного моря. Он пытался забрать к себе Биби, но Шеназ воспротивилась, она окончательно поставила крест на их совместной жизни и даже потребовала развода. Все это меня не трогало – фокусы взрослых, которых ничто, кроме их самих, не интересует. Огорчала Биби, я же видела, что она никак не придет в себя. После школы я садилась рядом с ней и смотрела, как она листает журналы или заплетает косы куклам, как будто ей все еще десять лет. Мы изредка разговаривали, делая вид, что до сих пор находимся там, в белом доме с садом, где живут мартышка Шуши, собачка Заза, немецкая овчарка и разные птицы, и все это останется навсегда. Сейчас мы спим и видим плохой сон, но когда-нибудь проснемся, и все станет как прежде.

Биби засыпала у меня на руках, я гладила ее шелковистые волосы. Шепотом я рассказывала ей разные истории. Снаружи был город, которого мы не знали, люди, которых мы не знали. Мы жили в мечтах, а в мечтах все еще было возможно. Стоило только опустить шторы, включить телевизор и дать миру погаснуть.

Но иногда, понемногу, мир напоминал нам о себе. Телефонные звонки девочек, встречи с мальчиками в Диснеевском сквере или центре Мальро. Мы с Биби всегда были вместе. Биби росла быстрее меня, мы одевались одинаково – джинсы и черные толстовки с капюшоном, черные кроссовки. В холода мы носили теплые накидки без рукавов с воротниками из искусственного меха. Наверно, у нас был вид то ли отпетых девок, то ли огородных пугал. Я подводила Биби глаза черным, а на веки клала голубые тени, это напоминало сову, но из-за кругов под глазами Биби говорила: нет, не сова, а енот-полоскун. Когда мальчишки уводили нас в Диснеевский сквер или в центр Мальро, мы никогда не расставались. Я хотела, чтобы Биби была самой хорошенькой, чтобы смотрели только на нее. С возрастом я похудела и потемнела лицом, красивыми у меня оставались только волосы. Чтобы спрятаться от посторонних взглядов, я с одного бока опускала их как можно ниже, так что получалось вроде большой черной запятой, закрывавшей пол-лица. У Биби уже оформились грудь и фигурка, она старалась их спрятать, но мальчишкам они как раз нравились; когда мальчишки смотрели на Биби, я сама себе казалась прозрачной. И я издевалась над ними: «Ты себя считаешь ужасно умным, да?» Парень смущался и становился агрессивным. «Ты моей сестре в подметки не годишься, понял?» Он пожимал плечами, Биби смеялась и целовала меня, чтобы показать, что мы неразлучны.

При этом по крайней мере раз в день мы ссорились. Из-за всякой чепухи – я не подождала Биби, куда-то пошла без нее или, наоборот, отказалась идти с ней в культурный центр. А на что мне была эта культура? Какое отношение имели ко мне их дурацкие пьесы, вечные споры о политике, никчемные планы на будущее? Даже их рэперов и прочих певцов мы не знали, а они, понятно, не имели представления о наших настоящих певцах, таких как Фела Кути, Феми, Фатумата Диавара, Бекка. Один раз я дала послушать на плеере Фатумату[31], она поет под гитару и джембе[32], ее голос уходит в глубину, извивается, змеится, а девчонка – я к ней хорошо относилась, потому что она была полукровка, отец китаец или кто-то вроде, – так вот, девчонка сказала только: «И такое тебе нравится?» Да, такое мне нравится, но что она могла в этом понять?

Биби все больше отдалялась от меня. Постепенно, на это ушли месяцы и годы. Теперь после лицея она не возвращалась домой, а проводила время бог знает где и приходила все позже и позже. Она бывала в барах, пила красное вино, я это чувствовала по ее дыханию, а от ее волос пахло сигаретным дымом. Иногда она подрабатывала официанткой, ей еще не было семнадцати, но из-за развитой груди она казалась старше своих лет. А я выглядела как худосочный подросток с узкими бедрами и без всякого намека на грудь. Только у меня и было, что копна волос, придававшая мне диковатый вид.

Еще между нами возник вопрос денег. Биби получала переводы от месье Баду и подарки от родных Шеназ, но я ей нисколько не завидовала. И все равно деньги вставали между нами непреодолимой стеной, сама не понимаю почему. Я думаю, к этому времени Биби знала правду обо мне, ей сообщили. Она никогда об этом не упоминала, только раз или два, рассердившись на меня, сказала: «А кто ты, собственно, такая?» Можно подумать, меня подобрали в мусорном баке или, как бездомного котенка, под сломанной машиной. Еще она сказала: «Нечего мне указывать, что делать, у тебя нет никаких прав на меня». Тут мне стало очень обидно, я не знала, что ответить. А потом я привыкла к этой мысли и сама начала проявлять инициативу: «Мы друг другу никто, мы не настоящие сестры». И еще: «Пойди скажи маме, а для меня эта женщина ничего не значит, просто чужая баба, мадам такая-то». Теперь я говорила: «Мадам велела, мадам попросила», изображала себя ее прислугой. Нарочно лебезила: «Кушать подано». Мадам Баду это выводило из себя.

Мне надо было зарабатывать на жизнь. Биби удавалось устроиться только официанткой, я справлялась гораздо лучше. Наверно, потому, что твердо знала: во-первых, мне не на кого надеяться, кроме самой себя, во-вторых, нужно постоянно врать. Например, я работала в парфюмерном магазине в аэропорту Орли, поэтому у меня был пропуск в беспошлинную зону. И даже из-за этого Биби мне завидовала. Увидев объявление о какой-нибудь привлекательной работе, я приходила туда первой, и меня брали. Но больше всего я заработала, когда присматривала за порядком в частной школе возле парка Монсо, польской школе для богатых. Я имела дело с сыном Полански, дочерью Болтански и другими подобными детишками, очень миленькими на вид и очень избалованными, но я уже натренировалась с Биби. Меня взяли, ничего не спрашивая, у меня не было ни документов, ни рекомендаций, но я точно знала, как представиться, какую выдуманную историю рассказать, как одеваться, говорить, ходить. Должно быть, я стала чем-то вроде зеркала, отражающего представление богатых людей о самих себе.

Жизнь крутилась, как шумный, бессмысленный и безостановочный вихрь. Так могло продолжаться вечно. Площадь, улицы, метро – здесь или где-то еще, не все ли равно. В один прекрасный день мадам Баду нас бросила и переехала к своему дантисту, знаменитому доктору Лартеги, специалисту по имплантам и пластической хирургии. Биби сначала отказалась жить с ними вместе, и доктор продолжал оплачивать квартиру в Кремлен-Бисетр.

Мы жили, словно не желая ничего видеть и понимать. Забыть, отключить ту часть мозга, которая фабрикует воспоминания. Однажды я выбросила в помойку все свои африканские фотографии, тетрадки, где подружки писали мне стихи и записки, старые билеты в кино, даже видеокассеты со школьными праздниками, где Биби, в узком прямом платье, исполняла песни Билли Холидей[33] и Ареты Франклин[34]. Биби уже много дней подряд не приходила ночевать, я была в ярости, вся дрожала. Я рвала бумаги, ломала диски, даже глубоко порезала указательный палец, и кровь забрызгала все кругом, но жаловаться было некому. Я просто заклеила ранку скотчем и замотала палец тряпицей.

И вдруг Биби вернулась. Когда она позвонила, я через глазок ее не узнала и спросила: «Кто там?» Вначале она даже не могла произнести своего имени, хоть это ведь так просто: Би-би. Но все-таки сказала: «Абигайль», она стояла на площадке, опираясь о стену, и я только и видела, что она вся в крови. Ее опухший рот был полон крови, глаза в черных кругах, словно измазанные углем, но это была не косметика, а следы побоев, волосы приклеились к щеке, покрытой слюной или слезами. Я подвела ее к дивану, она легла, закрыв лицо руками, и мне пришлось отодвигать ее пальцы, один за другим, чтобы промыть глаза и рот. Я ни о чем ее не спрашивала, да она все равно не смогла бы говорить, столько выпила, от нее пахло спиртным и наркотиками. Когда она открыла глаза, зрачки у нее словно плавали, она не в состоянии была зафиксировать взгляд. Я не стала вызывать полицию, в таком виде ее наверняка забрали бы в больницу, чтобы потом допросить с пристрастием. Она спала весь день и только один раз встала – пойти в туалет, где ее вырвало.

Несколько дней я была с Биби почти все время. Я позвонила в школу и сказалась больной, отменила все свои встречи. Я сидела на полу рядом с диваном и смотрела, как она спит или ест, я помогала ей вставать и одеваться. Она мне ничего не рассказала. По-моему, она ничего и не помнила. По ее словам, она упала на улице и сломала зуб о край тротуара. В паху у нее были синяки, я думаю, ее накачивали наркотиками и насиловали, наверняка управляющий баром, где она работала, тип по имени Перрон, и его приятели, но как их зовут, она не помнила. Как на войне. Когда-то мы с Биби жили в стране, находившейся в состоянии войны, мы и уехали, потому что наслышались о ней всяких ужасов. И вот теперь то же самое происходит здесь, в этих цивилизованных местах, с их красивыми домами и ухоженными скверами, с их метро, с полицией, которая следит за всем на свете. Да, здесь избивали и насиловали мою сестренку Биби, Абигайль, такую наивную и нежную, которой я рассказывала сказки, которую гладила по волосам. Это происходило здесь.

Явилась мадам Баду. Я ей позвонила и обо всем рассказала. Она приехала, одетая, как всегда, эксцентрично: брюки на манер леопардовой шкуры и куртка с меховым воротником. На меня она даже не взглянула, бросилась целовать дочь: «Лапочка, солнышко, что с тобой сделали, прости меня, я должна была остаться с тобой, солнышко, радость моя, ну поговори же со мной». Она заикалась. Сначала призвала меня в свидетели, а потом стала обвинять: «Почему ты ничего не сделала? Посмотри, до какого состояния ты ее довела!» Я холодно ответила: «По-моему, вам лучше взять ее к себе, здесь ей плохо». Шеназ страшно разгневалась: «Эгоистка проклятая! Ты… ты видишь, в каком она состоянии, и ничего не делаешь, тебе наплевать на нее, на меня, на всех нас, ты хочешь нам отомстить!» Она как с цепи сорвалась. Я ей об этом сказала. Биби хныкала, пыталась за меня вступиться, потом закрылась у себя в комнате. А я собрала свои пожитки и ушла.

Я жила в разных местах – у знакомых, молодой пары с младенцем в Бург-ла-Рен, у подружки по работе на другом конце Парижа. О Биби и Шеназ я ничего не слышала, даже если бы они друг друга убили, я бы этого не узнала. Время от времени я ходила в центр Мальро на репетиции. Не то чтобы это был настоящий спектакль, так, постановка с арабской музыкой и танцами. Хаким Кинг написал пьесу по мотивам «Тысячи и одной ночи», по истории, которая начинается в двести второй сказке. Ее героиня, царевна Будур, выдает себя за мужчину, и так успешно, что дочь султана Эбеновых островов влюбляется в нее. Роль Будур играла я, может быть, потому, что внешне походила на мужчину, а волосы легко было спрятать под тюрбаном. А может, из-за моего имени – так сразу же сказал Хаким, это называется предопределением. Насчет предопределения не знаю, хорошо это или нет, но мне нравились темнота зала, яркий свет на сцене и музыка.

Выйдя из центра Мальро, я сворачивала в сторону от площади и поднималась по Верденской улице, чтобы обойти большие дома. Вечерами я поглядывала на наши бывшие окна. Шторы всегда были опущены. Телефон не отвечал, возможно, его вообще отключили. Иногда я ощущала какую-то странную боль в правом боку и сгибалась, как будто меня ударили кулаком.

Однажды я даже сделала такое, на что вообще не считала себя способной. Как-то в субботний вечер пошла в бар, где раньше работала Биби. Я хотела увидеть Перрона. Собственно, мне нечего было ему сказать, я чувствовала только гнев, пустоту и гнев. Я уселась за стойку и выпила пива. У бара Перрона имелась одна особенность. Мужики могли через бармена или официанта пригласить девушку вниз, в подвал, где было несколько комнат. Совершенно незаконно, но все об этом знали. Мы с Биби, вскоре после приезда из Африки, как-то пошли в этот бар. Сидели спокойно, что-то пили, и вдруг официант сунул нам бумажку в пятьдесят евро и сказал, что подождет ответа. Мы взяли деньги и убежали. Мы не собирались воровать, просто хотели дать урок этим высокомерным ублюдкам, которые воображают, что за свои бабки могут купить все на свете.

Я сидела за стойкой, но безрезультатно. Обычно обращали внимание на Биби. А ко мне никто не подходил. Может, Перрона предупредили насчет меня? Но что я могла бы сделать? Кричать, надрывая голос, чтобы все окружающие слышали: «Сволочь, ты изнасиловал мою младшую сестру, ты ее избил и сломал ей зуб!» Почему Биби не подала жалобу в полицию? Почему стерпела все это, почему допустила, чтобы с ней обращались как с половой тряпкой, с сексуальной игрушкой, с девчонкой без всякого самолюбия? Я ведь ушла из дома из-за этого тоже, не было сил смотреть на нее, а вовсе не только из-за психопатки Шеназ. Как Биби могла смириться с тем, что с ней сделали? Может быть даже, она еще вернется в этот бар, будет встречаться с Перроном, станет его подругой. Меня затошнило. Музыка молотом отдавалась у меня в голове и в животе. Я хотела спуститься вниз, но один из официантов преградил мне дорогу: «Вы куда?» Я представила себе, как Биби пьет и танцует перед мужиками, и у меня закружилась голова. Я сказала, что иду в туалет, там помыла лицо холодной водой и вышла на улицу. Вот и все. Пустота и гнев.

Нас разделила прочная стена. Больше года я ничего не знала о Биби. Ее мобильник всегда был на автоответчике, на мои эсэмэски она не реагировала. В конце концов я пошла на улицу Фриан в надежде ее подкараулить. Позже я узнала от Шеназ, что доктор Лартеги перевел свой кабинет в Нейи. Я позвонила в дверь, Шеназ открыла, но не пустила меня дальше порога.

– Можно мне поговорить с Биби?

– Ее нет. Что тебе от нее нужно?

– А когда она будет?

– Не знаю. Она здесь больше не живет.

– Как она? Работает?

У Шеназ всегда были маленькие глазки. Впервые я заметила, что они блестят от злости. Должно быть, она еще не успела накраситься, и ее слишком короткие ресницы напоминали щетинки половой щетки.

– Слушай, оставь нас в покое, она больше не желает тебя видеть.

– Я бы хотела, чтобы она сама мне это сказала.

– После всего, что произошло…

– А что произошло? Разве я виновата?

Я сделала шаг вперед. Шеназ, видимо ощутив угрозу, попыталась закрыть дверь, но носок моей туфли ей мешал.

– Перестань, или я вызову полицию.

Я чувствовала, как во мне растет гнев, я вся дрожала, но странно, мне совсем не хотелось плакать, пусть эта мегера не воображает, что я страдаю из-за нее. Когда я, не зажигая света, спускалась по лестнице, все время слышала ее пронзительный крик: «Уходи и больше не приходи! Мы с Биби не хотим тебя видеть, понятно тебе? Не приходи ни в коем случае!»

У Биби было все. У нее все, а у меня ничего. Мама, папа, деньги, своя комната, воспоминания, ее детская одежда, школьные тетрадки, где она чертила свои первые буквы, у нее не получалось R, она его писала наоборот, таблица умножения, счет, она не умела вычитать и делить. От моего детства никто не сохранил ничего. Я сначала думала, что это нормально, она ведь младшая, я должна ее оберегать. Помню, в Африке мы с Баду были на каком-то празднике в саду посольства. Масса детей с родителями, и один из них спрашивает, показывая на меня: «А это кто?» И месье Баду отвечает: «Дочка приятеля». Почему я промолчала? Я еще не знала правды о своем рождении. В тот день мне следовало бы понять. «Дочка приятеля». Он мог бы ответить: «Никто, не обращайте внимания». Почему я вспомнила об этом сейчас, это ведь такая давняя история, фраза из плохого сна? Все то, что Шеназ говорила потом, было, в сущности, чепухой по сравнению с этими словами. Подумаешь, «бесовское отродье»! Просто смешно, и все.

Я хотела все забыть, все стереть из памяти. Я работала, иногда заходила в бар выпить пива. У меня теперь был друг, воображавший себя артистической натурой, Хаким Кинг из культурного центра, высокий и тощий. Мне нравились его руки, его мягкие манеры, миндалевидные глаза и матовая кожа. Он напоминал Жаки, метиса, который был влюблен в меня в Такоради. Хаким хорошо играл на гитаре, он сочинил песни для спектакля по двести второй ночи.

Пить – это как падать в глубокий-глубокий колодец, далеко от земной поверхности. Самое дно покрыто мягкой травой, но если все время спать на ней, потом ощущаешь вкус, приторный до отвращения. Хаким привел меня в свою комнатушку неподалеку от Диснеевского сквера. Первый раз он меня раздел и потом смотрел, как я сплю на его постели, лежа на животе и прижавшись ртом к матрасу. Он ко мне не притронулся. Сказал, что я похрапывала, и добавил: «Когда ты похрапываешь, это приятно, как будто кошка видит интересный сон». Мне это показалось романтичным. Если бы, пока я спала, он попытался заняться со мной любовью, я бы навсегда отказалась с ним встречаться. Когда я проснулась, он играл на гитаре, тихо-тихо, без усилителя. Приглушенная музыка лилась медленным каскадом, звуки напомнили мне балафон[35]. Комната Хакима была в полуподвале, с зарешеченным окном, выходящим на улицу, вся решетка забита пылью. Пахло потом и плесенью, я не могла там долго оставаться. В другой раз мы занялись любовью, скажем так, почти, потому что я ведь была девственница и у Хакима не очень получалось.

Время шло. Наступило обжигающее лето с его пустыми улицами и задернутыми шторами. А я словно спряталась в пещере. Впрочем, я проводила много времени в Аквариуме Трокадеро. Я бы охотно поступила туда работать, но они не брали людей без документов. «Где вы родились?» – «Да здесь, конечно». В большинстве случаев мне не верили. «У вас есть удостоверение личности?» У меня только и были, что справки о прививках и школьные табели, но и они от сырости совсем обветшали. Если бы полицейские на улице спросили у меня документы, что бы я сделала? Куда бы меня выслали? Если в Африку, я не против. Одно время я хотела выдать себя за Биби. У меня сохранилось ее старое удостоверение личности, ей тогда было шестнадцать лет. Но даже на нечеткой фотографии она на меня нисколько не походила. Блондинка с кудрявыми волосами и светлыми глазами и я, смуглая, с гривой темных волос и слегка раскосыми глазами. «Ты похожа на вьетнамку», – сказал мне Хаким во время одной из первых встреч. «Меня удочерили, – ответила я. – Я не знаю своих родителей, может, они вьетнамцы».

В Аквариуме почти всегда было тихо и спокойно. В подвале прохладно и полутемно, зеленоватый свет шел только от бассейнов, где плавали мурены. Я садилась на скамейку и смотрела на отблески света, на игру теней. Это походило на мир моих грез.

Я путешествовала на месте. Все мои пожитки умещались в рюкзаке. Рано утром я выходила на улицу, бродила, как туристка, отдыхала в парках. Вокруг было полно похожих на меня людей – молодежи, иностранцев. Иногда в поле зрения появлялись профессиональные нищие и карманные воришки, я их определяла издалека по особой походке и тут же уходила. Я ничем не отличалась от других, я была невидима. Я этого и хотела – проходить сквозь стены[36]. К трем часам солнце пекло уже невыносимо. Улицы, казалось, не имели конца, воздух вибрировал над асфальтом. Если я в тот момент находилась слишком далеко от Аквариума, то в поисках тени заходила в какой-нибудь парк, чтобы немного поспать. Днем это было безопасно. Разве что мог пристать какой-нибудь заезжий искатель приключений с его ломаным английским: «Вы говорить французски? Вам звать как?» Достаточно было промолчать, а если он настаивал, зайти в любую лавочку. Обычно он тут же отставал.

На ночь я пристраивалась у Хакима или где-нибудь у монахинь, иногда в дешевой привокзальной гостинице. Но деньги, заработанные в польской школе, таяли со страшной быстротой. Я подсчитала, что смогу продержаться три месяца. Если сильно себя ограничивать – шесть.

Я больше не покупала сигареты. Высматривала на улице мужчин за сорок и подходила к ним: «Будьте добры, у вас сигаретки не найдется?» Это удавалось и со стариками, отдыхающими на скамейках. Получив сигарету, я убегала раньше, чем они успевали прочитать мне мораль. Опаснее всего были полицейские в штатском. Их легко узнать, они обычно ходят парами, мужчина и женщина, хотя сразу видно, что это не влюбленные. Поэтому я никогда не ездила зайцем, всегда покупала метрошные билеты. Но однажды меня все-таки замели. Остановили, стали задавать вопросы. Мужчина готов был меня отпустить, но женщина – ни в какую. Так что в конце концов меня отвезли в отделение. Полицейский комиссар проверил мои бумаги, и школьные табели, как и старое заявление о пропаже документа, его не удовлетворили. «Где вы живете?» Я дала адрес месье Лартеги, они позвонили, разговор несколько затянулся, потом меня отпустили. «На ваше счастье, бродяжничество уже несколько лет не преследуется по закону». У меня все же взяли отпечатки пальцев и записали имя и фамилию в какой-то реестр. В этом было нечто комическое – впервые за много лет я получила официальное подтверждение своего существования.

Я была призраком. Как иначе описать то, в чем состояла моя жизнь в этом городе: ходить, ходить, скользить вдоль стен, сталкиваться с существами, которых я никогда больше не увижу. У меня не было ни прошлого, ни будущего, ни имени, ни цели, ни воспоминаний. Только тело и лицо, два глаза, два уха. Реальность, как морские волны, несла меня по прихоти то одного, то другого течения. Ворота, супермаркет, внутренний двор, пассаж, церковь – все случайное, незнакомое. Для призрака не существует ни времени, ни погоды. Дождь, солнце, бегущие по небу облака, теплый ветер, холодный ветер. Снова дождь. В лучах солнца танцует пыль, иногда мушки. Раскатистый шум, рев клаксонов, храп, детские крики в пустом парке. Высокое, легкое, оглушающее позвякивание трамвая, несущегося по рельсам, проложенным на искусственном газоне, гул вертолета в небе. Может, все это доносится до меня как бы через наушники? Я потеряла свой плеер, но стоит мне засунуть в ухо мизинец, как я слышу Арету Франклин, Бесси Смит, Фатумату, в ушах у меня звучат Бекка и Фела – Фела чеканит свое «I am Not a Gentleman».

Единственные слова, которые что-то значат. Все прочие слова мертвы. Что становится со словами после того, как они умирают? Они начинают новую жизнь среди облаков? Или в отдаленной галактике, в туманности Андромеды, на безымянной звезде, которую мы никогда не увидим? Быть призраком не значит лишиться глаз. Наоборот, я вижу все до мельчайших деталей. Каждую морщину, трещину, любой след на поверхности тротуара. Вот тут на стене красная полоса. Там остатки афиш, оторванные слова, болтающиеся в воздухе слоги.

BLE

ond

PI

цифры

3077

nx0t125Ibtac1212

даты

отбросы времени, никому больше не нужные.

И все эти улицы:

Патен

Пастер

Фонтен дю Бют

Рюмкорфф

Валетта

Эрнестина

Антуан Карем

Экуфф

Грибоваль

Бельзюнс

Вальми,

отражающие бессмысленные маршруты, как будто я могла пройти везде по всем этим улицам, переулкам, бульварам хоть один-единственный раз в жизни.

Я держала в руках план из туристического справочника, который купила на набережной у кого-то из букинистов. Вначале – чтобы изображать туристку, делать вид, что осматриваю исторические памятники, хожу в музеи и знаменитые кафе, а потом я забыла, зачем мне этот план, я отмечала места, куда не собиралась идти, и читала их названия вслух.

Я садилась на скамейку там, где было относительно прохладно. Тысячи людей – мужчины, женщины, дети – вышагивали, как я, на ватных ногах, с пустыми глазами. Я разрабатывала сложные маршруты: после улицы Брошан перейти улицу Монахов, свернуть на улицу Лежандр, пройти мимо церкви Святой Марии, дальше до улицы Дюлон, оттуда, через бульвар, на Бернскую улицу, а потом на Константинопольскую и Римскую. Оттуда рукой подать до вокзала Сен-Лазар. Там остановиться, подождать немного и посмотреть, послушать, подумать.

Что-то жгло меня изнутри. Естественно, солнце (как будто я не привыкла к африканскому солнцу). Вечером после целого дня ходьбы – улицы, пыльные парки, эспланады, лестничные пролеты, отдых на каменных скамейках – я чувствовала, как горит лицо, руки и ноги. Словно через кожу внутрь проникала лихорадка. Умываясь в туалетах кафе, я видела в зеркале свое потемневшее лицо и красные глаза. Я постепенно превращалась в страшилище. Женщины от меня отшатывались. Другие смотрели искоса. Однажды я поймала в зеркале взгляд стоявшей рядом девушки, и во мне тут же поднялась ярость. Я схватила ее за плечи с криком: «Что ты хочешь? Говори, что тебе нужно?» Она вырвалась и убежала, выкрикивая оскорбления. У меня кружилась голова. Мне слышался голос Шеназ: «Да она сумасшедшая!» В зале официант протянул мне рюкзак: «Больше сюда не приходите». С меня даже не взяли денег за кофе. Такая история случилась в первый раз, но скоро это почти вошло в привычку. Кафе, перебранка, потом меня выгоняют. Это придавало мне уверенности в себе: если люди боятся, значит они тебя видят. Ты существуешь.

Я постепенно приближалась к улице Фриан, к кабинету дантиста месье Лартеги. Проводила много времени в Ботаническом саду, в оранжерее. Лето кончалось, зарядили дожди. По стеклам оранжереи стекала вода, я чувствовала запах земли, как в Африке. Слушала легкое постукивание капель, вдыхала влажный воздух. От всего этого у меня возникал озноб, как когда-то при высокой температуре, ощущение одновременно приятное и болезненное. Я чуть не плакала и шептала: «Биби, где ты? Почему ты меня бросила?»

Там, в Африке, она однажды чуть не умерла от лихорадки. Мы ехали по дороге вдоль океана из Кот-д’Ивуара, из Гран-Басама. Сверху падали такие же тяжелые капли дождя, волосы у нас слиплись от жары. Машина прыгала на рытвинах, небо было черным. На границе пришлось простоять два часа, бумаги на машину оказались не в порядке, у меня так и не было паспорта, папа вел переговоры и заплатил штраф – целую пачку седи. Когда мы приехали домой, Биби не держалась на ногах и не могла говорить. Всю ночь я просидела около нее. Я хотела молиться, но у меня не получалось, я только повторяла до одурения: «Господи, не дай ей умереть». Утром пришел врач, он делал Биби противомалярийные уколы, но температура держалась еще долго. Врач сказал: есть риск, что у Биби начнутся судороги и что она останется ненормальной. Я все время следила за ней, за каждым ее движением, приносила охлажденные салфетки, заставляла ее пить, подставляла ведро, когда ей нужно было сделать свои дела. Уже позже я подумала, что именно в это время начала отдаляться от Биби. Может быть, я просто-напросто не хотела страдать. И потом, я ведь знала, что она мне не родная сестра, что рано или поздно она меня бросит и перейдет на сторону Баду. Что будет жить своей жизнью. Именно так и произошло.

Хаким поселил меня в своей комнатушке. Он влюбился в меня и хотел, чтобы я стала его подругой. Точнее, он хотел стать моим любовником, так он говорил. Он хотел, чтобы мы начали совместную взрослую жизнь. Сам он сбежал из семьи, от буйного и жестокого отца, в детстве жил то с матерью, то в разных приютах. Он пережил худшее, что только можно вообразить: побеги, сквоты[37], наркотики, он имел дело с бандами хулиганов, живущих наркоторговлей и грабежами. Он был всего на пять лет старше меня, но вел себя как старший брат: «Не делай того, не делай этого, ты способна на большее, чем все эти типы». Я слушалась его, ходила на занятия театрального кружка, на разные встречи. Это он выбрал меня для «Двести второй ночи». Он говорил, что у меня есть актерский талант.

У него было много приятелей, и все считали нас влюбленной парой. Но проходило несколько недель, я снова ощущала внутри пустоту и гнев, собирала рюкзак и, натянув шапку до ушей, уходила из дома. Мне не хватало молчания, то есть шума улицы и чувства локтя, единения с толпой. Я ходила вокруг Бисетр или по улицам недалеко от Жюсье, Ботанического сада или вокзала Аустерлиц, по Сен-Медар, Ортолан, Песталоцци, Патриаршей. Или забиралась в район Данфер-Рошро, Томб-Иссуар, Алезии, Бруссе, Кабанис. Бродила вокруг больницы Святой Анны, по улицам Паскаля, Кордильер, Брока, Крульбарб, Рекюлет, Буссенго и всегда в какой-нибудь день, а скорее утро или вечер оказывалась на пути к улице Фриан. Авеню дю Мэн, улицы Шатийон, Шантен, Кен, Картон… Внутренний двор на Фриан, окруженный безобразными кирпичными домами, где собиралась привычная тусовка – молодые бродяги и старухи-пьяницы, которых постоянно выгоняли сторожа соседнего супермаркета или сварливые консьержки, а те неизменно возвращались, словно что-то забыв на этом самом месте в грязных проходах, уставленных кадками с ракитником и олеандрами. Спокойное осеннее солнце отражалось в стеклах, и где-то среди них находилось окно дантиста Лартеги и его смуглой ассистентки Шеназ Баду.

Я принадлежала к лагерю скитальцев: клошаров, нищих, голодных детей, карманных воришек, потаскух, одиноких стариков, старухи с ногой, перевязанной из-за варикозной язвы, депрессивных юнцов, крепостных, изгнанников, африканцев, сбежавших из своих стран, новообращенных в поисках знахаря-мудреца, гадальщиков на пенсии, кандидатов на самоубийство, пугливых убийц, матерей, лишенных материнских прав, разведенок, подростков, убежавших из дома, стыдливых эксгибиционистов и еще многих других. А у меня нет фамилии, нет возраста и места рождения, меня прибило сюда, как волна прибивает к берегу мусор.

Старик из Мавритании, носивший широкий плащ даже летом, читал свою книгу, потом нараспев повторял хадисы, высказывания пророка, сначала по-арабски, потом по-французски, очень медленно и без ошибок:

– Человек должен совершать столько благих деяний, сколько у него суставов в теле, и так всякий день, когда восходит солнце. Справедливо рассудить спорящих – благое деяние, помочь другому сесть на лошадь или навьючить на нее поклажу – благое деяние, доброе слово – благое деяние, каждый шаг на пути к молитве – благое деяние, и убрать с дороги все препятствия – тоже благое деяние.

Я не очень хорошо понимала смысл его слов, но они меня умиротворяли.

Как-то он поглядел на меня и сказал: «Поклоняйся Богу, как будто ты Его видишь, потому что, хоть ты Его и не видишь, Он тебя видит».

А мне хотелось ответить ему: «Но ведь я не Бога ищу. Я ищу свою мать. Ту, что меня создала, питала своей кровью и молоком, носила в себе и вытолкнула в этот мир. Какое значение имеет для меня все прочее? Где-то свирепствуют война или голод, преступления и революции, какое мне до них дело? Пусть этим занимается твой Бог, который все видит».

Хаким Кинг без конца говорит о таких вещах, он слушает радио, смотрит телевизор и возмущается. Гибель невинных в Бейруте или Дженине, смертники, подрывающие себя, бомбардировки в Ираке, секторе Газа, Африке. Легко ему об этом рассуждать, спокойно сидя в собственной комнате. У него есть приятели и помощники, зарплата социального работника в центре Мальро, он пользуется авторитетом. И еще его чертов театр. Хаким – из удачливых. У него всегда была мать. Он как-то даже познакомил меня с ней, она живет в пригороде Мелёна. Хаким постучал, и она открыла, маленькая старушенция, согнутая и морщинистая. На ней был вышитый кафтан, на лбу и на руках синие татуировки. Она плохо говорила по-французски и все время вставляла арабские слова. Она нас угостила сладким чаем с сушеными финиками. Когда мы уходили, Хаким поцеловал ее в голову.

Я позвонила в дверь кабинета доктора Лартеги. Думала увидеть Шеназ, но открыла молоденькая девушка. Она велела мне заполнить вопросник. Я не жульничала, у меня действительно болели почти все зубы. Да, я здесь первый раз. Я придумала себе имя – Ребекка Кути, я не сомневалась, что доктор никогда не слышал об афробите[38]. В графе «адрес» я хотела написать «Лагос, Нигерия», но девица меня остановила: «Вы живете не в Париже?» Тогда я дала адрес Хакима.

Осмотр продолжался очень недолго. Доктор заглянул мне в рот, после чего, опустив маску и подняв на лоб очки, изрек свой вердикт: «Мадемуазель, ваши зубы в таком состоянии, что понадобятся месяцы работы, чтобы привести все в порядок. Вам следовало бы принять другой вариант, не столь дорогостоящий». И какой же именно? «Вырвать все больные зубы и поставить протезы, в этом случае расходы может покрыть страховка, если у вас самой нет средств». Я с трудом удержалась от смеха. Интересно, дал бы он такой совет своей падчерице, прелестной девчушке, записавшейся по его настоянию на медицинский факультет? Чтобы к двадцати восьми годам у нее не осталось собственных зубов, а только протез с двумя металлическими крючками, держащимися на двух последних зубах? На своем бланке доктор нацарапал имя стоматолога из государственной клиники. От оплаты отказался. Ему хотелось, чтобы я со своей шапкой и рюкзаком скорее ушла, вернулась на улицу. Какой смысл подслушивать, если и так ясно, что он звонит своей драгоценной и говорит: делай что хочешь, но чтобы она больше не являлась в кабинет и не отнимала у меня драгоценного времени.

Мне грезилось, что я совершаю поджог.

Не знаю ни где, ни как. Только чувствую приятное тепло огня, вижу в ночи оранжевое сияние.

В центре Мальро никогда не запирают вход в подвал. Я представляю себе театральный зал, выкрашенный черной краской, коридоры, фотографии на стенах, туалеты, исписанные граффити. Сразу же загорелись картонки, огонь охватил большую черную простыню, на фоне которой появлялась принцесса Будур. Я вдыхаю запах горящей ткани и расплавленного пластика. Я танцую перед огнем. Я слышу урчание пламени, как раньше, когда садовник сжигал у нас в саду пальмовые ветки. Однажды загорелось целое дерево, и мы с Биби с восхитительным чувством ужаса смотрели, как крысы с отчаянным писком пытаются добраться до верхушки. Дикая радость при виде огня – в ночной темноте искры смешиваются со звездами. Мы слышим, как Яо напевает своим низким голосом, бросая в костер все новые пальмовые листья и ветки с засохшими финиками. Кажется, перед нами колдун. Огромный, лицо изуродовано сифилисом, шрамы на щеках наливаются кровью. Пришел папа, пустил воду из шланга и потушил костер. «Он сумасшедший, его нужно выгнать!» Мадам Баду вне себя, но папа относился к Яо очень хорошо, может, завидовал, что у того столько женщин. Яо остался.

В подвале огонь скручивает картонки, превращает пластиковые бутылки в блестящие лужицы, повсюду языки пламени – красные, зеленые, оранжевые. Я сижу на полу, прижавшись спиной к стене, в голове у меня звучит напев Яо, но не слова, а что-то вроде «хм-м, во-о, хм-м-м». Я открыла рюкзак. Достаю оттуда и бросаю в огонь свои бумаги – школьные табеля, письма, фотографии, потом текст придуманной Хакимом пьесы. Я не буду принцессой Будур, переодетой в мужской костюм, никакой принц не увидит меня спящей с приоткрытой на груди рубашкой, я не узнаю Эбеновых островов. Я бросаю в огонь подписанное моим отцом свидетельство о рождении, где указано, что я родилась от неизвестной матери, – такая в те годы была принята формулировка. Все мгновенно превращается в дым, наполняющий угол, где стоят мусорные баки; отныне я должна стать кем-то другим.

Я бесовское отродье. Это она так сказала, Шеназ Баду, вторая жена Дерека Баду, мать Абигайль Баду. Поэтому я и люблю огонь. Языки пламени танцуют в узком подвале, взлетают вверх, пробегая по грязным стенам красивыми оранжевыми отблесками. Пластмассовые мусорные баки расплавляются, текут по полу кипящей массой, я никогда не видела извержения вулкана, но это, должно быть, что-то похожее. Я появилась на свет от изнасилования, я уцепилась за матку женщины, которую принудили, я как щенок суки, на которую пес накинулся в подвале, где не было ничего, кроме свечи и матраса на полу. Я плод ярости, ревности и лицемерия. Меня породило зло, я не знаю, что такое любовь, я знаю только ненависть.

Мне казалось: все произошло из-за слов, которые я услышала в нашем доме в Такоради, когда поднялась по лестнице к доносившемуся через дверь голосу этой женщины, говорившей, повторявшей, что я бесовское отродье. Я присела на корточки, ближе к замочной скважине, и, как суфлер в театре, подсказывала ей слова, а она плаксиво-пронзительным голосом их повторяла, ну совсем как в нашем театре, когда Хаким заставлял меня репетировать, а я – Будур, переодевшаяся мужчиной, чтобы пройти через пустыню и приблизиться к человеку, которого люблю, который станет моим любовником, моей любовью.

Теперь я знаю все. Незачем мне что-либо объяснять. Я сложила вместе частички головоломки, кусочки разорванной бумаги, на которой написана фраза, излагающая всю мою историю. Я все восстановила и теперь хорошо представляю себе свою жизнь. Все началось там. Пусть мне не дурят голову, все началось там, на пляже в Такоради. Моя мать носила меня на берегу моря. Я слышала шум волн. Тогда во мне не было зла, потому что я еще не родилась. Я плавала в узком животе матери, и она меня проклинала, потому что я давила ей то на мочевой пузырь, то на легкие. Если бы ее вырвало мной, она бы освободилась. Я была плодом зла. Но у нее в животе я слушала умиротворяющий шум волн, я бы хотела никогда не родиться, навеки остаться в безопасной подводной пещере, вдалеке от света, вдалеке от мести. Она меня не хотела. Когда я родилась там, в Африке, она меня бросила. Она не хотела кормить меня своим молоком, отдала меня монахиням, чтобы за мной пришел мужчина. Она не оставила записки с моим именем и фамилией, их выбрала африканская монахиня, которая выхаживала меня, поила козьим молоком, потому что я не переносила коровьего. Во всем этом не было ни драм, ни страданий. Одна пустота. Мной занимались, меня носили на руках африканки. Потом меня взял к себе отец, но так, как берут щенка или котенка, – не зарегистрировав в консульстве, не дав мне своей фамилии. И это осталось как невидимый след у меня на лице, как странная складка в животе. Под пупком у меня шрам, я всегда считала, что в детстве обожглась, случайно опрокинула кастрюлю с кипятком. И в сердце – какой-то провал, через который проник злой ветер. Он-то и нашептывал Шеназ те слова, которые я слышала, сидя на корточках под дверью.

Огонь пляшет, урчит, растопленная пластмасса мусорных баков течет по полу, от дыма у меня перехватывает горло, кружится голова, я еще могу говорить, поворачиваться, бормотать свои слова, как старый Яо, слова, которые согнут тела, будут их пытать, делать совершенно беспомощными. Отчаянный писк крыс, бьющихся в агонии на старых пальмах.

Я в больнице. Не знаю, чем все кончилось. Сторож культурного центра поднял тревогу, и Хаким вызвал пожарных. Огонь был тот еще! Расплавленные мусорные баки громоздились на полу, как колоссальные куски жвачки. Хаким выразил свое впечатление так: «Все это желтое и зеленое[39] на фоне бетона – ты создала настоящее произведение искусства!» Перед полицейскими он пытался меня выгородить: «Бедненькая, она почувствовала, что где-то горит, хотела потушить, но наглоталась дыма и потеряла сознание, понимаете?» Все понимали, дураков нет, бутылка из-под уайт-спирита каким-то чудом уцелела. Сейчас полная тишина, тишина перед сведением счетов. Мне это хорошо известно, у Баду всегда бывало так перед началом войны. Я получила хорошее воспитание.

Меня поместили в одноместную палату с желтыми стенами и зарешеченным окном, мебели никакой, только железная кровать, стояк для капельницы и вращающийся столик. Я под наблюдением, очевидно, нужно установить, представляю ли я опасность. На мне зеленая ночная рубашка, я не знаю, где моя одежда и рюкзак, ничего моего в комнате нет, может, в моих вещах ищут улики? Медбрат – высокий парень с кожей шоколадного цвета, уроженец Антильских островов, он чем-то напоминает Хакима. Открывая дверь, он приветливо улыбается, разговаривает дружелюбно, называет меня «мамзель», не задает вопросов и не высказывает никаких замечаний. Сколько времени я здесь? Два дня, две недели? Я не знаю, какой сегодня день. Может быть, воскресенье, потому что из коридора слышен шум: это посетители, родители, которые пришли к сыну, попавшему в аварию, и принесли ему фрукты, а может, практикантки, заменяющие медсестер. Левая рука у меня перевязана, очевидно, я обожглась, когда упала, я надышалась голубого дыма; если пламя становится голубым, это опасно. Яо сжигал газеты, проспекты, картонные коробки, и огонь менял цвет в зависимости от цвета фотографий.

Ко мне пришла Биби. Вместе с Шеназ. Не знаю, кто им сказал, должно быть, Хаким. У него остался номер мобильника Биби еще с тех пор, когда мы с ней вдвоем ходили в центр Мальро. А может, он вообще все время с ней встречался, может, он влюблен в ее светлые волосы и белую кожу. Меня это насмешило, говорят, так часто бывает – парень влюбляется в двух сестер одновременно. Шеназ посидела недолго и ушла, сказав, что ей срочно нужно что-то купить. Она поняла, что Биби хочет остаться со мной наедине.

– Ну как, тебе лучше?

– Допустим.

– Правда? Что у тебя с рукой?

– Да так, пустяковый ожог, ничего.

– Почему ты не позвонила? Ты мне никогда не звонишь.

– А зачем?

– Поговорить.

– Ну наверно, мне нечего было сказать.

– Я беспокоилась. Не знала, как тебя найти.

– Найти… Что ты хотела мне сказать?

– Слушай, ты же все-таки моя сестра!

– Не знаю… Это ничего не значит.

– Мы могли бы… Поговорили бы, как раньше.

– Да кому нужна эта болтовня!

Я смотрела на Биби. Словно целая жизнь прошла. У нее был вид настоящей женщины. Широкие бедра, грудь та еще, спереди и сзади что надо, даже шея как-то округлилась. Она наверняка живет не одна, у нее кто-то есть. Биби начала рассказывать:

– Я работаю в больнице. Учусь на акушерку, ты знала?

– Нет. Это где?

– В Кане.

Мне казалось, она ждет ребенка. А со мной ничего подобного не случилось. Поэтому у меня такая тощая шея. Мне трудно выдерживать тяжесть головы.

– Рашель…

– Что?

– Я знаю про твою мать.

– Что?!

Я вся застыла. Вся сжалась – нервы, мускулы. Главное, ничем себя не выдать.

– Она хочет с тобой встретиться.

– Ни к чему.

Биби села на кровать у меня в ногах. От нее хорошо пахнет, я и забыла. От нее всегда пахло младенцем. Из-за этого у меня немножко кружится голова.

– Послушай, Рашель, я знаю, ты меня выслушаешь.

Теперь она взрослая, а я маленькая. Мне ничего не остается, как ее слушать.

– Когда ты ушла… Когда мы перестали жить вместе, я переехала к маме в квартиру доктора Лартеги. Я ездила в Брюссель – поговорить с папой. Я его расспрашивала. Знаешь, я была в курсе всего. Ты думала, я ничего не знаю, а я все знала.

Сердце у меня начинает биться сильнее, я с этим ничего не могу поделать. Я опускаю глаза, я не хочу видеть Биби, не хочу следить за движениями ее губ. Мы живем по разные стороны стены, мы не можем понять друг друга. С ее стороны все ясно и хорошо, у нее есть будущее, она свободна, у нее крыша над головой, любящий человек, она получит специальность, у нее будет ребенок.

– Почему мы об этом никогда не говорили?

– О чем?

Я помню, как все было раньше. Мы смеялись или плакали. Без причины. Просто чего-то боялись или месье и мадам Баду ссорились. Мы сердились друг на друга из-за того, что Биби уходила на ночь, не говоря мне куда, и мне приходилось искать ее в каком-нибудь баре, становиться на четвереньки, чтобы она могла на меня опереться, и поддерживать, когда ее рвало. Мы были два сапога пара. Теперь она живет по другую сторону стены и ничего не знает обо мне нынешней. У нее есть ключи к свободе, а я в тюрьме. Я ненавижу ее так сильно, что мне хочется заткнуть уши, только бы ничего не слышать. Хотя у нее ясный и приятный голос, не то что мой, искореженный алкоголем и табаком, как старая кастрюля.

– Папа мне рассказал…

– Папа?

– Ну да, я пошла к нему в ресторан. Он тут же заговорил о тебе, он очень беспокоится. Он постарел.

Мне хочется сказать что-нибудь насмешливо-издевательское. Дерек Баду, соблазнитель, со своими крашеными волосами, усами, очками в шикарной оправе.

– Он очень потолстел и облысел тоже.

– Да плевала я на все это! Ты только затем и пришла, чтобы про него рассказать?

По коридору без конца ходят люди, кто-то просовывает голову в дверь. Наверно, пришло время ставить укол в вену. Меня уже клонит в сон.

Биби меня целует. «Миленькая моя, я приду завтра. Не уходи без меня, я не хочу, чтобы мы опять друг друга потеряли».

Я ничего не ответила. Кажется, мне уже что-то снилось. Меня обволакивало мягкое тепло, исходящее отовсюду – от стен, от двери, от грязного потолка, даже от покрытого пластиком пола. Я чувствую тепло в костях ног, оно проникает в кожу, как легкий и приятный ожог. Разве такое тепло может существовать на земле? Как его назвать?

«Твоя мать хотела бы встретиться с тобой, она дала знать об этом папе. Но она не представляет как, она думает, что ты ее ненавидишь. Она всегда была в курсе твоих дел, интересовалась твоей жизнью, посылала тебе денежные переводы. Только она не хочет, чтобы об этом знали, она замужем, у нее дети, твои сводные братья и сестры. Она вела свою жизнь, но никогда тебя не забывала. В трудные моменты она всегда думала о тебе, хоть тебя и не знала. Ты ей постоянно снишься, она повторяет твое имя, это она дала тебе имя, она написала его на конверте, когда заполняла формуляр отказа от ребенка. Она была совсем юная, ушла из семьи, родила тебя. Но оставила, потому что не могла тобой заниматься. Но теперь она хочет тебя увидеть, один-единственный раз. Она готова встретиться с тобой, где ты хочешь: здесь, в Кане, где угодно. Папу она видеть не хочет, она его до сих пор ненавидит. Но она приедет, куда ты скажешь. Она сказала об этом папе, а он передал мне. Она хочет видеть только тебя, никого другого, ни меня, никого. Ты и она, всего один раз».

Все это мне рассказала Биби.

Встреча состоялась в Кремлен-Бисетр. Хаким предлагал морской берег, Дьепп. Он считал это романтичным. Вот почему я его иногда ненавижу: он высказывает глупые и убогие мысли, как будто вся жизнь – постановка его дурацкого театра. Площадь в воскресенье – нейтральная территория. Самое пустое пространство – площадь в воскресенье во второй половине дня. Уже наступили холода. Поблизости не было почти никого, кто-то гулял с детьми, да еще голуби медленно расхаживали в траве. Я представила себе пляж Такоради в это время, зеленую воду, набегающие волны, гул моря, как будто в глубине спрятан гигантский мотор, теплый ветер, пеликанов. Я не чувствовала ничего, ни гнева, ни боли, главное, той дрожи, которую ощущала всякий раз, когда подходила к океану. Я сидела на скамейке, подняв воротник куртки и надвинув шапку на лоб до самых глаз. Назначенное время прошло, я собиралась встать и уйти, но тут в сквере появилась какая-то фигура. Она приближалась ко мне медленно, по диагонали, словно возникла из ниоткуда. Я смотрела на нее сощурившись, в глаза бил свет фонарей. Удивительно – она была такой маленькой, такой хрупкой, с узкими плечами, казалась бы ребенком, если бы не кривоватые ноги. Она с трудом двигалась по продавленному асфальту, слегка расставив руки. На ней черные брюки и жакет, волосы коротко подстрижены и тоже черные, я не вижу ее лица, но ощущаю, что она на меня смотрит. Она меня тут же узнала. Я чувствую, как по всему телу, по венам разливается волна жара, заполняет грудь, я не знаю, гнев это или любовь, мне хочется говорить, встать и пойти ей навстречу, но я не могу пошевелиться.

Это во сне или наяву – она остановилась передо мной и больше не двигается. Она говорит, я слышу ее голос где-то в глубине своего тела. Голос у нее молодой и четкий, довольно высокий, голос девочки, чеканящий слоги, которые она меняет местами, нарубает маленькими порциями, голос девочки, не умеющей говорить, долго молчавшей, повторяющей выученный урок. Она действительно та, за кого себя выдает? А если обманщица, как все эти типы в прошлом, которые крутились вокруг Баду в Такоради? Я не отвечаю. Я смотрю на нее так пристально, что у меня начинает болеть шея. На площади недалеко от центра Мальро группа детей играет в мяч. Они кричат и ругаются. Мяч ударяется о припаркованные машины с таким грохотом, что голуби улетают. Где-то на балконе слышен пронзительный лай, совсем как у собачки Шеназ. К нам подходит девчонка лет одиннадцати-двенадцати, толстая, с лицом азиатского типа и копной густых курчавых волос, она пристально смотрит на меня. Я злобно кричу: «Что тебе надо? Марш отсюда, оставь нас в покое!» Несколько секунд она стоит неподвижно, потом уходит. Но на другом конце сквера, наполовину скрытая деревьями, оборачивается и с хитрым видом смотрит в нашу сторону. Я бы охотно бросила в нее камнем, но под ногами у меня нет даже кусочка щебня.

На женщину в черном это не произвело никакого впечатления. Она замолчала на несколько секунд, пока я кричала на девчонку, но даже не взглянула на нее. Женщина, не отрываясь, смотрит на меня. Она совсем не такая молодая, как мне показалось вначале. У нее усталое лицо, впалые глаза, в углах рта морщинки, которые никому из женщин не удается скрыть. Но кожа шеи гладкая, наверно, она недавно делала подтяжку. Месье Баду как будто сказал Биби, говоря о моей матери: «Очень красивая, как Рашель». Правда, у нее густые волосы, абсолютно черные (наверняка крашеные), она худенькая и стройная. А если все это скверная шутка? Месье Баду по объявлению нанял актрису? Но зачем, какой смысл? Может, это заговор, речь идет о наследстве и нужно найти мою настоящую мать?

Она садится рядом на скамейку, хочет взять меня за руку, но я не даюсь. Я смотрю на ее руки, совсем не похожие на мои. У нее маленькие, сухие, темные ладони. У меня – другое дело. Я довольна, что у меня крупные руки. Если я сажусь за пианино, то захватываю пальцами полторы октавы. У меня руки больше, чем у многих парней. Поэтому я и могу играть роль Будур. А как, собственно, зовут эту женщину? Биби мне называла какое-то имя, не то Мишель, не то Матильда. А ее фамилия? Где она живет? Чем занимается? Есть ли у нее дети? Если да, то это мои сводные братья и сестры. От одной этой мысли меня начинает мутить. Не хочу ничего знать, не хочу ее слушать. Я привстаю со скамьи, но женщина кладет ладонь мне на руку, слегка сжимая ее, и мне кажется, что меня парализует боль.

– Послушай, – доносится до меня, – я никогда не переставала думать о тебе, я хотела тебя видеть, узнать тебя лучше. Когда ты родилась, я взяла тебя на руки, ты была такая маленькая и легкая, ты родилась за две недели до срока и весила не больше котенка. Я на тебя смотрела, в больнице я просыпалась ночью и искала тебя в палате новорожденных, мне хотелось взять тебя на руки, но это запрещалось. Я ждала утра, тебя приносили в больничной одежде, я так хотела прижать тебя к себе, ты была такая маленькая, такая нежная, твои глаза были обращены ко мне, уже через несколько часов после родов ты мне улыбалась, я не хотела расставаться с тобой, не хотела, чтобы тебя забирали. Я дала тебе имя, я сама его выбрала, а потом тебя унесли… Тебе сделали больно, мне тоже сделали больно, тебя оторвали от меня, ты укоренилась во мне, а тебя оторвали…

Я слушаю не дыша. Мне хочется встать, пройти с ней по площади, показать, где я жила вместе с Баду, показать театр, который я подожгла, подвал, где мусорные баки расплылись зелеными и желтыми пятнами. Я охотно прошлась бы с ней по пляжу, по твердому песку, чтобы почувствовать под ногами холодную воду и посмотреть, как она смывает наши следы. Она сидит на скамейке прямо, мне нравится ее поза, ее слегка изогнутая спина, она не валится на сиденье, как большинство женщин. На ногах у нее лакированные лодочки на высоких каблуках или, скорее, босоножки из тонких ремешков.

– Я расскажу историю твоего появления на свет, но тебе придется немедленно ее забыть, потому что она не должна служить ни добру, ни злу и никто другой не знает этой тайны. Когда ты родилась, мне было семнадцать лет, я ничего не понимала в жизни, я встретила твоего отца случайно на берегу моря, в Африке, родители снимали там дом. У него была красивая машина, мы гуляли по берегу моря, я помню, какой там бывал туман, мне очень нравилось останавливаться возле дюн, когда туман словно окутывал нас. Мне казалось, между нами настоящая любовь, я все скрывала от родителей, уходила из дома ночью, тайком. И однажды вечером, когда машина остановилась около дюн, он начал меня тискать. Я не хотела, но он ведь был сильнее меня, он прямо озверел, говорил угрожающим голосом. Я пыталась выскочить из машины, но он меня схватил, распластал на заднем сиденье, я хотела закричать, но побоялась, мне казалось – я сейчас умру. Я больше не сопротивлялась, он сделал это, было больно, он зажимал мне рот рукой, я задыхалась. Потом он отвез меня домой, а мне было стыдно, до того стыдно, что я не посмела ничего сказать родителям. Я пошла под душ и мылась так долго, что отец начал колотить в дверь: он решил, что я в ванной потеряла сознание.

Я больше не хочу ее слушать. Ведь речь обо мне – не о ком-нибудь другом. Никто не имеет права говорить обо мне. Я надеялась услышать историю красивой любви. Даже у Шеназ была история любви, и Абигайль родилась от нее.

Я хотела бы оказаться воплощением чуда, возникшего среди всего этого неприличия. Я не хочу больше ничего знать о войне, о ненависти, о том, что моя жизнь украдена.

– Молчи, молчи! – Я кричу грубым голосом, как кричала когда-то на типов, кадривших мою сестру, я встаю и повторяю: – Молчи, я больше не хочу тебя слушать!

Она тоже встала, семенит рядом со мной, ее каблуки стучат по тротуару, походка спешащей испуганной девочки. Я вспоминаю, как Биби надевала позолоченные лодочки Шеназ и бегала в них по вестибюлю, каблуки щелкали по кафелю, а смех Биби звенел, как колокольчик.

– Врешь, это ты меня бросила, сама ушла, а меня бросила. Мне так нужно было, чтобы ты взяла меня на руки, а ты меня отшвырнула, как старую тряпку, ты меня выбросила на помойку!

Она хочет еще что-то сказать, но я кричу, чтобы заглушить ее слова: «Врешь! Врешь!» А она монотонным голосом равнодушно повторяет заученный урок: «Меня изнасиловали, он меня принудил и изнасиловал». Я опять кричу: «Врунья! Ты от меня отказалась, ты меня бросила, а сейчас явилась рассказывать всю эту чушь и непристойности, не хочу тебя слушать, убирайся к своему мужу, к своим детям, они тебя ждут, иди к черту вместе с ними и больше никогда со мной не разговаривай, ни со мной, ни с моей сестрой, ни с месье Баду, никогда больше не приезжай сюда, оставь меня в покое…»

Я надорвала голос. Я бегу через площадь, и, когда оборачиваюсь, ее уже не видно. Только дети, играющие в мяч, и толстая девчонка, которая тайком за мной шпионит. Я делаю в ее сторону угрожающий жест, и она тоже исчезает. Вдалеке я замечаю силуэт этой женщины, спускающейся с холма в сторону главной улицы. Как быстро бегущий черный муравей.

Мне больно, мне ужасно больно дышать. Наверно, из меня еще не улетучился яд пламени, я чувствую ожог во всем теле и запах горелого, который уже навсегда останется в воздухе над центром Мальро, Диснеевским сквером и всем этим кварталом.

Я мечтала, чтобы стена, которая нас разделяет, наконец упала. Все стены мира. Все, что оказалось между мной и Биби, – помехи, проволочки, кусты, покрытые шипами, колючая проволока, вся эта гадость, день за днем пожиравшая нас, сплетни, мелочность, несправедливость. Я мечтала, чтобы ветер смахнул все это, буйный морской ветер, и мы стали бы, как раньше, лучшими подругами. Я этого правда очень хотела.

Я, так сказать, чиста, у меня ни перед кем нет обязательств. Выписавшись из больницы, я решила не возвращаться в центр Мальро. Сквер с голубями и стариками на скамейках, дома с тысячей и одним окном – все это больше для меня не существовало. Точнее сказать, и раньше не существовало. Какие-то куски городской жизни, которые обретают реальность, только когда на них смотришь. Стоит отвернуться, и они исчезают в тумане, как призраки.

Когда я по телефону объявила Хакиму Кингу, что больше не собираюсь играть в «Двести второй ночи» и вообще приходить в центр Мальро, он не сильно удивился. Немного помолчал и высказался: «О’кей, очень хорошо, я… мы постараемся справиться без тебя». Да уж конечно, вокруг полно девчонок-эмигранток, которым он обещает луну с неба. Правда, ни у кого нет таких красивых волос, как у меня. Я думаю, поскольку больше не придется видеться со мной, у него стало легче на душе, в романах он охотно читает про безумие, но в жизни оно ему действует на нервы. Он, может, боится, что я опять подожгу театр, или испорчу альбом Ван Моррисона «Moondance»[40], или изрежу его куртки-косухи. Я не проверяла, но, скорее всего, он сменил замок своей комнатушки.

Чтобы жить поближе к Биби, я переехала в Нормандию, в Арроманш. Вилла хоть и не на морском берегу, от нее всего полчаса хода до места высадки союзников. Конечно, это не пляж Такоради или Гран-Басама, но все же широкое пространство с открытым небом и зеленым морем. Я сняла меблированную комнату на вилле. Моя хозяйка – старая англичанка, миссис Кросли, вероятно, она поселилась здесь, чтобы находиться поближе к мужу, он участвовал в высадке союзников, но через несколько лет умер. По крайней мере, так она сказала. Она дает мне читать книги о войне и открытии второго фронта (отмечаю, что по-немецки это называется «вторжением»). Миссис Кросли настойчиво повторяет, что мне нужно работать гидом с прибывшими туристами, у меня ведь английский как родной язык. Я уже говорила: мне никогда не составляло труда найти работу.

Когда Биби об этом узнала, она предложила мне переехать в Кан к ней и ее другу. Он учится на медицинском факультете, его зовут Михаэль Ланг, он, кажется, очень симпатичный. Но вряд ли ему будет так уж приятно каждое утро завтракать вместе со мной. Да и ей тоже. Нужно скромно признать: способность других понять вас очень относительна. Я говорю даже не о любви, а о толерантности; пожалуй, это урок, который можно извлечь из случившегося. Если так уж обязательно извлекать из всего уроки, в чем я далеко не уверена.

Я забыла упомянуть об одной детали, крайне комичной, крайне смехотворной, хотя по сути одновременно горькой и трагической. Но это просто ни в какие ворота не лезет. Вопреки всему, что мне известно о Баду и особенно об отце, я не могла поверить Биби, когда она мне рассказала. Кажется, красавчик Дерек Баду докатился до того, что попросил мою мать (я имею в виду старуху, с которой встречалась в Кремлен-Бисетр) выплачивать ему алименты, чтобы компенсировать неприятности, которые она ему причинила, бросив меня после рождения и заставив его признать отцовство. Я представляю себе старого орангутанга в задней комнате его ресторана (в котором, конечно же, подается бельгийское национальное блюдо – что-то вроде супа из рыбы или курятины с салатным цикорием). Представляю себе, как он пишет письмо, слезливое и полное сожалений, но не забывает указать в конце номер своего банковского счета. Может быть, он случайно роняет в конверт несколько своих драгоценных волос – посланцев его промахов и неудач.

Я приехала в Куркурон, это километров тридцать от Парижа. Фамилию и адрес матери я узнала от Биби. Биби считала, что я хочу возобновить отношения с матерью, найти свои корни и всякое такое. Это ее тронуло. «Миленькая моя, ты правильно решила, раньше я не хотела тебе говорить, но единственный способ избавиться от страданий прошлого – встретиться с ним лицом к лицу». Я именно хочу избавиться, но не от прошлого, а от этой особы. Удивительное дело, как-то сразу Биби стала взрослой, а я оказалась малышкой, которую укачивают, когда ей плохо, которой рассказывают сказки перед сном. Она прижала меня к себе, и я почувствовала ее грудь, уже набухшую от будущего материнства. Раньше это тронуло бы меня до слез. Но сейчас я осталась холодной и равнодушной, я не чувствую ничего, кроме этих двух снарядов, упирающихся в мое плоское тело, и от этого мне становится грустно.

Я ехала на поезде между полями и рядами домов. И вот поблизости от Куркурона возле самой железной дороги впервые увидела лагерь. Не очень-то приличное место, но… сойдет. В какой-то момент в поезде появилась группа мальчишек. Они с шумом бегали по вагонам, хлопая откидными сиденьями. Один из них, двенадцати-тринадцати лет, довольно красивый, с черными-пречерными глазами, сел напротив и уставился на меня: «Как тебя зовут?» Я поняла, что он хочет меня напугать. Потом прибежали другие, девчонки в шароварах под юбками, они болтали на своем языке, а мальчишки тесно окружили меня. Но, поняв, что я не боюсь, они убежали. Сойдя с поезда, я увидела их всех на платформе. Вместе мы дошли до лагеря. Он вроде островка между автодорогами, лачуги слеплены кое-как из обрезков досок и толя. Вокруг слышен беспрерывный гул машин, словно рокот моря в Арроманше. Я остановилась, тут же подошла молодая женщина и спросила, что мне нужно. Довольно толстая, с грубым лицом. «Я ищу место, чтобы жить». Несколько секунд она пристально смотрела на меня, потом показала на одну из лачуг: «Можешь жить у меня, есть лишний матрас». Когда я вошла внутрь, она протянула мне руку. «Меня зовут Рада. Надо все-таки мне заплатить». Я назвала свое имя, дала ей немного денег, и на этом наше общение закончилось.

Так началась моя жизнь в лагере.

У меня есть револьвер. Я его взяла в доме Эммы Кросли, он хранился в ее комнате в ящике комода под бельем. Она сама мне его как-то предъявила, когда рассказывала о своем муже captain Кросли. Это был его револьвер, тридцать восьмого калибра. В барабане сохранились все пули.

Каждое утро я ухожу из лагеря, иду по тихим улицам вдалеке от шоссе. Прохожу по кварталу, состоящему из небольших чистеньких вилл с садиками и живыми изгородями. Немного похоже на Арроманш, только улицы не выходят к морю. Наступила осень, с каждым днем темнеет все раньше. По небу бегут облака, иногда идет дождь, мне нравится чувствовать холодные капли на лице и руках. Волосы тяжелеют, становятся волнистыми, как у Биби, когда она была маленькой. Странно, с возрастом ее волосы потемнели и почти полностью распрямились. Я решила постричься очень коротко. Завтра или послезавтра. Девушки любят стричься, когда решают начать новую жизнь. Я заметила парикмахерскую на улице, ведущей к вокзалу. Мне хотелось бы постричься под мальчика, как Одри Хепбёрн в «Сабрине». Только не знаю, получится ли у парикмахерши, она, наверно, больше привыкла делать перманент и придавать седым волосам лиловый оттенок. Я изменюсь, я стану другим человеком.

Может быть, я соглашусь на предложение мадам Кросли удочерить меня. А что, «Рашель Кросли» звучит неплохо. Когда мне было лет десять, еще в Такоради, к нам как-то зашла приятельница Шеназ, высокая женщина с очень белой кожей и длинным носом. Она поглядела на меня и сказала: «Какая славная девчоночка, вы мне ее не отдадите?» Не помню, что ответила Шеназ, но я тут же убежала, спряталась в саду и не хотела возвращаться, пока эта женщина не ушла. Я боялась, что она меня заберет.

Я держу револьвер правой рукой в кармане ветровки. Он всегда при мне. Ночью я кладу его под подушку; когда я сплю, он все равно наготове. Я его никому не показывала. Если бы его увидела Рада или кто-то из мальчишек, то, конечно, отняли бы, чтобы загнать. Уж револьвер-то лучше их ножей со стопором и прочих лезвий. Но не могу же я допустить, чтобы капитанский револьвер пропал! Я должна во что бы то ни стало привезти его обратно и положить на место в ящик комода. Может, старушенция ничего не заметит. А если и заметит, я придумаю что-нибудь вроде: «Револьвер? Ах, извините, я его взяла ненадолго для съемок телесериала, они требовали настоящий, не пластмассовую игрушку». Мадам Кросли поймет, она ужасно любит сериалы и всякие душещипательные фильмы, она их записывает на видеокассеты. «Дикая роза», «Последняя любовь», «Черная магнолия», «Счастье Эммы». В Бисетр было то же самое, Шеназ и Биби часами смотрели телевизор.

В лагере нет телевизоров, соответственно, и видеоприставок. У старшего есть комп, но он его включает, только чтобы посмотреть результаты скачек или регби. Футбол он не любит, говорит, что это надувательство, игроки катаются по земле, как девчонки, которых ударили ногой. Никаких развлечений тут нет. В девять вечера всюду уже темно. Я лежу, держа руку на револьвере, и слушаю дыхание Рады. Я знаю, что она меня хочет, но ни на что пока не решается. Ну и правильно. Уже давным-давно я не спала целую ночь до утра.

По этой улице я иду медленно и осторожно, вдоль изгородей, по теневой стороне. Улица точно такая же, как прочие в этом квартале, и называется похоже – все другие носят названия растений или цветов. Улица Роз, авеню Сикоморы или Тамариска, улица Осин или Плакучих Ив. Вначале я терялась, сбивалась с пути в этом лабиринте. Но прошли недели, и теперь я знаю все закоулки и повороты. Нужно подняться на холм, свернуть в сторону, пройти мимо нескольких небольших домов и земельного участка, и перед тобой открывается перекресток – три идущих в гору улицы и аллея Настурций. На ней дом желтого цвета с зелеными пластмассовыми ставнями, перед ним живая изгородь и белая входная дверь. В изгороди проделан лаз – для бродячих кошек? – и через него я попадаю во двор. Я сажусь на землю среди кустов, моя зеленая ветровка почти не видна. Я жду. Вокруг летают мушки и комары, колонной движутся муравьи. Я вижу птиц, они щебечут, пока я устраиваюсь в кустах, потом замолкают или улетают.

К счастью, ни в этом доме, ни в соседних нет собак. Даже Заза, маленькая дворняжка Шеназ, меня бы почуяла и залаяла. А так я сижу спокойно и могу наблюдать за домом.

Ничего интересного я, правда, не вижу. Рано утром мужчина вытаскивает на улицу мусорный бак, потом несколько минут стоит в саду, глядя в пустоту. Он немного обрюзгший, одет в серый спортивный костюм, и волосы у него тоже серые. Если на дворе солнечно, он выкуривает сигарету, как будто это самое важное утреннее дело, потом возвращается в дом, и больше я его не вижу. Наверно, смотрит телевизор или возится в кухне. Она выходит обычно не раньше полудня. С рассеянным видом садится в машину, обшарпанный синий «Рено-5», и едет в Куркурон или, может, в Эври, где есть торговый центр. Возможно, по дороге она встречает девчонок из лагеря с бутылками воды и грязными тряпками. Может, дает им монету, чтобы они своими тряпками не пачкали ей ветровое стекло. А может, смотрит на них сурово, сжав губы, поднимает стекло и запирает дверцы машины. Но уж, во всяком случае, ей не приходит в голову, что и я могла бы оказаться среди этих девчонок. Когда женщина бросает своего ребенка, разве она думает, что станет с ним потом?

Во второй половине дня она выходит в сад. Пока еще тепло и солнечно, она устраивается в шезлонге и читает или дремлет. Я пытаюсь вообразить, что она читает, о чем думает. Иногда мне кажется, что я слышу какие-то слова. Ее голос. Слова, которые не перестают звучать у меня в голове до свиста, до головокружения. «Правда», «беспокоит», «насилие» или слова обыденной жизни, бессмысленные и бесполезные: «сегодня», «присыпка», а то и незнакомые мне имена, наверно имена ее детей, нового мужа, дочери: Элен, Марсель, Мелани, Морис, Морисетта… Тогда я затыкаю уши, прижимаю руки к голове изо всех сил, так что становится больно и кажется, что барабанные перепонки вот-вот лопнут. У меня такое ощущение, что я слышала эти имена всегда, все мое детство, в Такоради, в лицее, в Кремлен-Бисетр, в Мальро. Они подрывали мою жизнь, они меня медленно опустошали, высасывали всю мою энергию, мое «я», они разбивали меня надвое, натрое, на десять частей.

Я держу револьвер в правой руке, в кармане ветровки, ласково поглаживая нарезную рукоятку, то взвожу курок, то ставлю на предохранитель. Как обращаться с револьвером, мне показал Хаким Кинг, он возил меня в тир в Ля Гарен. Я стреляла по мишени и, когда кусочек картона отлетел обратно ко мне, увидела, что все пули попали в центр, даже две – в одну и ту же точку. Поэтому я никак не промахнусь. Пуля, одна-единственная пуля, и все исчезнет. Два звука: шум выстрела и почти одновременно – но я смогу услышать их порознь – удар пули, входящей в тело. Главное, ни крика, ни жалобы, ни даже «Ох!». Только глухой и сильный шум пули, вонзающейся в левое легкое и пробивающей аорту.

Мне знакомы все уголки этого дома и сада, аллеи, покрытые щебенкой, зеленые бордюры и густо посаженные цветы, колючие кусты, деревья, плакучая ива – прибежище насекомых, береза с серебристыми листьями. Как будто я жила здесь давным-давно, во времена Такоради, ребенок среди других детей. Но они меня не замечали. Я была невидима для них – как для Шеназ Баду. Я не знаю, почему я сюда пришла, не знаю, чего жду. С тех пор как я поселилась в лагере Куркурона, я постоянно прихожу сюда и влезаю в дырку в изгороди. «Ты куда идешь, на работу?» Рада смотрит на меня подозрительно. Мальчишки из лагеря какое-то время бегут сзади, я думаю, это Рада велела им за мной следить. Но я поворачиваю с одной улицы на другую, пока им не надоедает и они не разбегаются, будоража пустой квартал пронзительными криками. Как-то они дошли со мной до торгового центра. Заведующий хозяйственным магазином еще не успел ничего заметить, а они уже носились повсюду с индейским боевым кличем. Он хотел мне что-то сказать, но я его опередила, я говорила громко и резко, как никогда раньше, я говорила, сжав зубы, не знаю, понял ли он, что я вооружена. Он отступил, а я повторяла: «В чем дело, в чем дело, что они натворили, они что-нибудь украли? А ну-ка скажите: они что-нибудь украли, вы сами видели?» Мальчишки бегали по второму этажу, отчаянно крича, носились между отделами, а редкие покупатели застыли на месте. Когда я вышла из магазина, мальчишки выскочили за мной и, лавируя между машинами, разбежались по улицам, ведущим к лагерю. Так я поняла, что они в каком-то смысле моя семья, естественно, поскольку никакой другой семьи у меня нет. Что у них тоже нет ни имени, ни дома, что они родились неизвестно где, без прошлого и без будущего.

С Радой мы разговариваем очень мало. На самом деле она не из этого лагеря, оказалась здесь случайно, она грубая и тяжеловесная, говорит хриплым голосом, возможно, она даже побывала в тюрьме. А может, она полицейский шпик, потому и сидит здесь. Но мне нравится, что нет ничего обязательного, ничего точно определенного. Первый раз в жизни я чувствую себя свободной.

Этим утром я рано пришла на аллею Настурций. Сегодня хороший осенний день с ясным небом. Но уже чувствуется зимний холод – лед в водостоках, резкий ветер на шоссе. Я быстро шагаю, засунув руки в карманы ветровки, наклонившись под тяжестью своего рюкзака-ранца. Как всегда, когда я ухожу из лагеря, беру все свои вещи с собой. Если живешь в подобном месте, никогда не знаешь, сможешь ли вернуться туда вечером. Все мои пожитки – это смена белья, косметичка, носовые платки, пакет тампонов, кое-какие незначительные бумаги и единственная книга, потрепанная и грязная, которую я ношу с собой всюду, – «Пророк» Джебрана[41]. Я ее взяла когда-то с книжной полки Хакима, ничего ему не сказав, и не спрашивайте, почему именно эту книгу, а не другую. Я ее читаю маленькими порциями, она похожа на песню, я читаю и засыпаю. Однажды, когда меня остановила полиция, они посмотрели книгу и женщина спросила: «Ты что, мусульманка?» Я ничего не ответила, только улыбнулась: с каких это пор интересуются моей религией? Тогда у меня еще не было капитанского револьвера, иначе меня бы не выпустили из комиссариата. Но сейчас я сжимаю в руке этот маленький металлический предмет и убыстряю шаги. Я знаю: все должно решиться сегодня. Я не могу тянуть до следующей зимы.

Дом застыл в ленивой тишине. Даже птицы молчат. Я стою на щебне аллеи и смотрю на закрытые окна. Может, кто-нибудь решится на меня взглянуть? А если эта женщина, Мишель, Габриэль, как ее там, уже меня увидела и позвонила в полицию: «Приходите скорее, по-моему, она вооружена. Я боюсь, эта девица мне угрожает, она уже лежала в психушке, ее выпустили, или она сбежала, это опасно. Нет-нет, я ее не знаю, никогда раньше не видела, имени тоже не знаю. По-моему, она просто сумасшедшая, бродяжка, она живет в лагере у шоссе, болтается по городу с цыганятами, ну, с теми, которые попрошайничают и срывают сумки».

Внезапно я чувствую страшную усталость. До чего же утомительно каждый день приходить к запертому дому и всего-то видеть промелькнувшую тень. Я сажусь на землю, прямо на щебенку, и ставлю рюкзак рядом. Сегодня лжи придет конец. Сегодня все должно проясниться, а потом исчезнуть. Как лампочка: за секунду до того, как перегореть, она вспыхивает особенно ярко.

Это насыщенное время, оно не движется, или, точнее, в нем выделяется каждая частица, каждая крошка, словно я проживаю жизнь муравья. Я вижу каждый камешек, белый, прямоугольный, айсберг в ледяном море. Прожилки мертвых листьев, травинки, уцелевшие вопреки гербицидам, куски мертвого камня, разбитого стекла. По ясному небу медленно плывут облака, похожие на парусники. Они так далеко от земли. Когда-то в Такоради я смотрела, как они пересекают небо над садом, я ложилась на землю, а они двигались медленно и легко вслед за ветром с моря. У нас с Биби была игра давать облакам названия: кит, тукан, белое страшилище, серое страшилище, ведьма, обезьяны. Как будто я навсегда осталась лежать на садовой земле на другом конце света, в Африке. Что-то должно случиться, именно сейчас, чтобы прервать мое выдуманное существование. В моей жизни должна начаться новая эпоха.

Сначала они пришли в лагерь, чтобы всех оттуда выселить. Кажется, они объявили: город больше не желает терпеть бродяг. Рада все организовала. Собрали вещи, взрослых и детей увезли в полицейских машинах куда-то, где у всех будут приличные комнаты и туалеты. Потом они пришли за мной, очень тихо. Ни сирен, ни криков, вообще никакого шума. Спокойно и неторопливо, словно ступая по песку или ковру мха. Две женщины, двое мужчин. Иногда полицейские – мужчина и женщина, изображая влюбленную пару, ходят по городу, чтобы изловить всякую мелкую сошку. Но эти не притворяются. Они говорят. Они что-то просят. Что им нужно? Ах да, моя игрушка. Вот что они просят. Все на свете хотят мою игрушку. Я им улыбаюсь. Я улыбаюсь молодой женщине, стоящей передо мной. Солнце освещает ее лицо бронзового цвета. Глаза у нее такие кроткие, не то что у Рады. Она оттуда, из моего города, из Такоради, или из соседних мест – Кейп-Кост, Эльмины. Я вспоминаю, что встретила ее, когда моя тетя возила нас с Биби в бывшую тюрьму для рабов. Это возле форта, там узкие переулки, а дома из кирпича и толя. Она стояла в тени крыши и смотрела на меня. Совсем малышка, с пухлыми губами, с глазами, широко раскрытыми от страха. Я дала ей конфет. «Не бойтесь, мадемуазель. Меня зовут Рамата. Мы пришли вам помочь. Пожалуйста, дайте мне ваше оружие». Я ей улыбаюсь, мне хочется крепко обнять ее, как будто мы встретились после долгой разлуки. Мне нравится ее имя, оно африканское. Я медленно протягиваю револьвер, она его берет и отдает стоящему рядом полицейскому. «Пойдемте с нами, мадемуазель, мы о вас позаботимся, не бойтесь». Я иду рядом с Раматой, она не захотела, чтобы на меня надели наручники. Я опираюсь на ее руку, как старушенция, иду медленно, маленькими шажками, под ногами скрипит гравий, на морском берегу колышется песок.

Я вернулась. Я считала, что это совершенно невозможно. Я не верила, что когда-нибудь снова увижу Африку. Я думала, что умру, так больше и не повидав эту землю, этот свет, не подышав этим воздухом, не попив этой воды. Если уезжаешь, как я, будто нищая, без документов, без багажа, разве надеешься когда-нибудь вернуться? Уезжаешь, и все. Нельзя быть туристом в стране, где ты родился, или рос, или где тебя предали. Я не знала, что это возможно. Я об этом никогда не думала.

Но прежде всего надо было начать существовать официально. Поскольку я при себе ничего не имела, пришлось изобрести место рождения, дату, найти свидетелей, тех, кто дал мне имя и фамилию. Все устроила Рамата. Она связалась с мадам Кросли, с насельницами монастыря Непорочного Зачатия в Такоради, она звонила даже Шеназ и месье Баду в Бельгию. Так как я не хотела носить эту фамилию, Рамата ввиду предстоящего удочерения записала меня как Кросли. Бумаги были составлены кое-как, датировались задним числом, каких-то подписей не хватало, цифры придумывались на ходу, но все равно дело пошло, закрутилось, и в конце концов суд по гражданским делам все утвердил. А способ вернуться в Африку придумала для меня Биби. В больницу Такоради требовались помощники-добровольцы. И я поехала.

В нашей группе люди из разных стран. Французы, англичане, корейцы, американцы, даже одна австралийка. У большинства, как у меня, нет никакого медицинского опыта. Мы носим зеленые нейлоновые халаты, такие же шапочки и прозрачные бахилы. Живем по четыре человека в комнате, в доме страшно жарко, и на всех один душ. Вечером мы выходим на газон, курим, чтобы отогнать москитов, и немного общаемся. Каждый называет свое имя, но никто никогда не спрашивает: «Почему ты сюда приехал? Что делал раньше?» Как будто все только что вышли из тюрьмы. Хирург – уроженец Ганы, его зовут доктор Деджо. Когда я сказала, что родилась здесь, он воспринял это как шутку. Он говорит на безупречном английском, с типично британским произношением. Но, судя по следам надрезов на щеках, он из народности га. А может, акан.

Больница находится далеко от моря, по дороге в Таркву. По воскресеньям мы отправляемся на автобусе в город. Другие девушки обычно прогуливаются по центру, а я беру такси и еду на пляж. Я не пыталась отыскать наш дом. После войны ничего не осталось. И пляж полностью изменился. А может, у меня плохая память. Там, где раньше на просторную полосу белого песка свободно набегали волны, стоят крытые толем бетонные домики – жалкие подобия бунгало на фешенебельных английских курортах. Вместо рыбацких пирог – гондолы и водные велосипеды. На железном причале теснятся последние пеликаны. По небу, скрывая горизонт, тащатся низкие облака. Похоже, что Такоради больше никому не нужен, любители моря и серфинга отправляются в Кокробит.

До возвращения в Таркву еще есть время. Я сажусь и смотрю на море. Наверно, недавно тут была буря, волны выкатывают на песок свои желтоватые тела, да и пена не совсем белая. Но я узнаю знакомый запах, он вызывает дрожь и глубоко проникает в меня, прямо в мозг, запах одновременно нежный и едкий, не связанный ни с чем мирным и цивилизованным, запах необъяснимого насилия. Это первое, что я почувствовала, когда появилась на свет. У меня еще не было глаз, но я широко раскрыла ноздри, вдохнула запах моря, и он так и остался во мне. Не важно, где меня зачали, в какой жалкой лачуге моя мать приняла семя отца. Может, в одном из этих ужасных обшарпанных бунгало, когда на бетонной эстраде отеля убогий оркестр калечил музыку в стиле регги? Зато я знаю место моего рождения – это больница, где я сейчас работаю. Тогда она еще не была официальным центром гуманитарной деятельности (medecinsdumonde.org), а просто деревенской больничкой, где трудились монахини из конгрегации Непорочного Зачатия, несколько ирландок, несколько нигериек, английский врач-пенсионер. Я прошла по всем палатам. Самая старая служит теперь складом медоборудования – коробок с лекарствами, шприцев, капельниц, пластиковых мешков с плазмой. Там стоит большой допотопный холодильник с ржавой ручкой, он урчит, а иногда кашляет. Окно выходит на двор, окруженный лимонными деревьями. Конечно, когда я родилась, я ничего не видела ни тут, ни на пляже. Я жила, как брошенный зверек, в двухместной колыбели, со сжатыми кулаками и сжатым сердцем, я только и могла, что сосать и пачкать пеленки, пока кто-то из семьи Баду не пришел и не забрал меня. Но сейчас какое все это имеет значение?

В больницу редко попадают младенцы. Брошенных девочек отправляют в столичные детские дома. Здесь младенец – исключительный случай. Вчера я ассистировала хирургу, который удалял опухоль мошонки. Пациенту шестьдесят лет, но он выглядит старше, видимо, сказывается бурная жизнь. Он особенно волновался из-за будущих подвигов на сексуальной почве; перед анестезирующим уколом он взял меня за руку и спросил плачущим голосом: «Вы мне ничего не испортите, не отрежете?» Мне пришлось ответить: «Не волнуйтесь и впредь будьте благоразумнее». Настоящая резня эта операция, кровь везде – на моих перчатках, на халате, даже на бахилах. Немного погодя я вышла во двор покурить в компании других добровольцев. Солнце пекло так, что кружилась голова. «Ну и как?» – спросила одна из девушек, которая не решилась присутствовать на операции. Я усмехнулась – может, из-за собственных мыслей: а что происходило здесь со мной тридцать три года назад?

– Ну как, не страшнее, чем роды.

Я ищу Джулию. Я не знаю ее фамилии, только имя, мне его назвали те, кто работает здесь очень давно. Джулия – акушерка, она состояла при больнице во времена сестер из монастыря Непорочного Зачатия. Она сама не монахиня и ушла из родильного отделения много лет назад, но ее до сих пор помнят, потому что она была лучшей. Ее всегда звали, если роды проходили трудно, ребенок шел ножками вперед или женщина недостаточно тужилась. У нее имелись какие-то свои рецепты, специальные отвары, особые молитвы, она знала, как успокоить рожениц, и умела массировать родничок у малышей.

Я спрашивала всех подряд и в конце концов отыскала адрес Джулии. Она жила около рынка на Саммер-роуд, возле аптеки. Я пошла туда в воскресенье, чтобы наверняка застать ее дома. Ее крошечный домик стоит между двумя бетонными зданиями. Уцелел, как испорченный зуб между двух безупречно-белых протезов. Я постучала в железную дверь, открывший мне мальчишка лет пятнадцати смотрел недоверчиво. Наверно, он принял меня за служащую банка или кого-нибудь в этом роде, кто покажет официальную бумагу и заберет дом. Я сказала имя бабушки, и он позвал ее, не оборачиваясь и продолжая смотреть на меня с вызовом. На нем была каскетка и кроссовки, в каких обычно ходят рэперы. Появилась Джулия. Я не представляла себе, что она такая тоненькая и такая простая в обращении. В своем летнем платье-халате и сандалиях она похожа на крестьянку. Ее седые волосы заплетены в косички, связанные на темени, – прическа маленькой девочки. Я молча смотрела на нее и в конце концов не выдержала: «Я Рашель, вы меня не помните? Рашель». Смешно. Благодаря ей на свет появились тысячи девочек по имени Рашель, и Юдифь, и Мэри.

Но она меня не выгнала. Наоборот, взяла за руку и отвела в комнату. Там темно и тесно, стоят кресла и стол с телевизором посредине. Сбоку занавеска, я думала, за ней спальня, но это скорее альков. Мальчишка убежал к приятелям. Мы с Джулией обе молчим. Зеленые стол и занавески, темно-красный пол, коврики и салфетки, фотографии в рамках на стенах мешают разговаривать, но нас окружает шум улицы, клаксоны маршрутных такси, музыка соседних баров. Когда я говорю Джулии, что больше тридцати лет назад появилась на свет благодаря ей, что это она давала мне бутылочку с соской и вообще занималась мной, она не отвечает ничего, кроме «а-а-а», кивая и слегка покачиваясь в кресле. Джулия хорошо говорит по-английски, она ведь ходила в школу. Я принесла свои бумаги – нет, не новенький паспорт на имя некоей Рашель Кросли, но все, что связано с моей прежней жизнью: свидетельство о рождении, копию школьного табеля. Джулия все рассматривает очень внимательно, одно за другим. Потом я ей показываю старую фотографию, которую ухитрилась не потерять даже тогда, когда потеряла голову: мы с Биби на пляже в Такоради, мне девять лет, Биби – четыре, я в белом бикини, Биби в одних трусиках, на нас соломенные шляпки, белизна пены ослепляет. Джулия берет фотографию, наклоняет ее к свету, чтобы лучше видеть. Улыбается, но я чувствую, что она настороже. Зачем эта женщина (то есть я) пришла к ней? Может, внук велел ей ни на что не соглашаться, ничего не подписывать. Она возвращает мне аккуратно сложенные бумаги, не произнося ни слова. На что я, собственно, рассчитывала? Что она меня вспомнит, назовет по имени, обнимет? Пора уходить. Но Джулия идет в спальню и возвращается с альбомом. В нем семейные фотографии. На одной из них Джулии лет тридцать, она в халате, должно быть зеленом, но на фотографии он кажется серым, в белом чепце с каймой и белых кроссовках. Она улыбается, и за ее спиной видны ряды колыбелек с задернутыми москитными сетками. Эта фотография меня трогает, потому что первый раз в жизни я вижу что-то имеющее отношение к моему рождению. Больше ничего нового я не узнаю. Джулия поняла мои чувства, по ее улыбающемуся лицу словно пробегает облако воспоминания, но нет, это невозможно, прошло столько лет. Мое имя и бумаги ничего ей не говорят. Но когда я наклоняюсь над альбомом, она вынимает фотографию и протягивает ее мне; больше ей нечего мне дать, нечего со мной разделить, а я не могу этого принять. Когда я открываю дверь, чтобы вновь броситься во внешний мир, в свет и шум улицы, Джулия обнимает меня и крепко прижимает к себе; сама она такая маленькая и легкая, а руки у нее мощные – руки акушерки. Я благодарю ее несколькими словами, которые знаю на тви, ее родном языке. Она кладет руки мне на голову и передает свою силу, – словно легкий теплый дождь струится по телу, вызывая дрожь. Джулия закрывает дверь и возвращается в дом. Я шагаю по улице к стоянке такси. Голова кружится – наверно, из-за жары и окружающей толпы. К тому же всегда тревожно начинать в жизни новую главу.

Примечания

1

Хэнё (дословно «женщина моря») – в Корее профессиональная ныряльщица, зарабатывающая на жизнь добычей моллюсков и других деликатесов с морского дна. Удо – остров в Южной Корее с единственным в стране коралловым пляжем. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Туманный горн (или ревун) включается на судах во время густого тумана.

3

Морские ушки – съедобные моллюски из отряда брюхоногих.

4

Ψ, ψ (пси, греч. ψι) – 23-я буква греческого алфавита. С этой буквы начинаются слова «психология, психиатрия»; она стала частью логотипа почти всех психологических организаций мира.

5

Вероятно, имеется в виду период Второй мировой войны.

6

Менам-Чао-Прая – река в Таиланде, в дельте которой расположен г. Бангкок.

7

Хюэ – город в центральной части Вьетнама.

8

Сонг или сон (англ. Song) – песня, зонг.

9

Большинство штатов США делятся на округа. Всего в США более 3000 округов.

10

Батат – сладкий картофель, ценная пищевая и кормовая культура.

11

Chubby – толстощекий (англ.).

12

Тадао Андо (р. 1941) – всемирно известный японский архитектор, не получивший специального образования, но удостоенный многих международных наград за работы в области дизайна и архитектуры.

13

Рыболовный крючок, леска, наживка, подсечка, морская звезда (англ.).

14

Правый борт, корма, морской окунь, нос корабля, ют (надстройка в кормовой части), швартов (англ.).

15

Здесь: снято! (англ.)

16

«Грустный мальчик», «Мэри, Мэри, у нее все не так, как у людей», «Старый король Коль» (последняя песня, в переводе С. Маршака на русский язык, называется «Веселый король»).

17

Элвис Аарон Пресли (1935–1977) – американский певец и актер, один из самых коммерчески успешных исполнителей популярной музыки XX века. Нина Симон (1933–2003) – американская певица, пианистка и композитор.

18

«Звуки музыки» (англ.) – фильм-мюзикл, снятый в 1965 году Робертом Уайзом, с Джули Эндрюс в главной роли. Лента представляет собой экранизацию одноименного бродвейского мюзикла.

19

«Никто не знает, кроме Иисуса» – духовное афроамериканское песнопение (англ.).

20

«Смерть для человека – ничто, так как, когда мы существуем, смерть еще не присутствует, а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем» (Эпикур).

21

Леденцы на палочке (англ.).

22

Пентотал – лекарственный препарат, так называемая «сыворотка правды».

23

Ион. 2: 2, 3, 4.

24

Ион. 2: 6, 7.

25

Такоради – город в Гане на побережье Гвинейского залива.

26

Фела Кути (1938–1997) – нигерийский певец, музыкант и композитор. Пользовался огромной популярностью в странах Африки.

27

Юдифь и Иезавель – библейские персонажи. Обе отличались смелостью, но одновременно хитростью и жестокостью.

28

Лилит – по преданию, первая жена Адама; расставшись с ним, она превратилась в злого ночного демона.

29

Лоран Куду Гбагбо (р. 1945) – президент страны в 2000–2011 годах. В 2011 году взят под стражу; впоследствии Международный уголовный суд в Гааге предъявил ему обвинения в совершении преступлений против человечества.

30

Речь идет о политическом кризисе и гражданской войне в Кот-д’Ивуаре, граничащем с Ганой (2010–2011).

31

Фатумата Диавора – малийская актриса и певица.

32

Джембе – западноафриканский барабан.

33

Билли Холидей – американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала.

34

Арета Франклин – американская певица в стилях ритм-энд-блюз, соул и госпел.

35

Балафон – ударный африканский инструмент, напоминающий ксилофон.

36

Намек на рассказ известного французского писателя Марселя Эме «Человек, проходящий сквозь стены».

37

Сквот (англ. squat) – нелегально занятое помещение.

38

Афробит – своеобразный музыкальный жанр, основным разработчиком которого был нигерийский музыкант Фела Кути.

39

В Париже и пригородах крышки мусорных баков для органических отходов обычно серого или зеленого цвета, для бумаги и пластмассы – желтого.

40

Ван Моррисон – североирландский композитор и певец, создатель жанра кельтский соул.

41

Джебран Халиль Джебран (1883–1931) – ливанский и американский философ и писатель. «Пророк» – самое известное его произведение.

Content

Жан-Мари Гюстав Леклезио
Женщина ниоткуда

Буря

Женщина ниоткуда

Примечания