Леопольд фон Захер-Мазох

Венера в мехах (сборник)

© ООО «РИЦ Литература», состав тома, вступительная статья, 2014

© ЗАО Фирма «Бертельсманн Медиа Москау АО», издание на русском языке, художественное оформление, 2014

О странностях любви

Приметы времени: запретные ранее фильмы и отделы в секс-шопах «садо-мазо» стали уже привычными. Однако, как маркиз де Сад и Леопольд фон Захер-Мазох, так и садизм и мазохизм по сути – две стороны одной медали.

Впервые открывая книгу Захер-Мазоха «Венера в мехах», неискушенный читатель, кажется, готов – в духе времени – к истории об «Эммануэль» с плеткой и наручниками, но…

Оказывается, дело вовсе не в атрибутах, а прежде всего в размышлениях о природе и странностях любви между мужчиной и женщиной, о пороках, слабостях и о тончайшей, порой запредельной психологии. К тому же действие самого известного романа Захер-Мазоха происходит во второй половине XIX века, и даже «садо-мазо» в те времена было романтичным…

Леопольд фон Захер-Мазох родился 27 января 1836 года в Лемберге (ныне Львов, Украина) в семье начальника полиции Галиции – одного из отдаленных уголков Австрийской империи. Предками отца были испанцы, поселившиеся в Праге в XVI веке, и богемские немцы. В автобиографии сам Захер-Мазох неоднократно называл себя «украинцем по матери». Но ее родители не были этнически связаны с Украиной. Дедушка Леопольда, профессор медицины Лембергского университета Франц Мазох родился в Румынии, бабушка происходила из немецкой диаспоры Чехии. Чтобы род жены не прекратился, отец писателя согласился присоединить ее девичью фамилию к своей; отсюда и сочетание Захер-Мазох.

Леопольд родился слабым и хилым. Ему взяли няню-кормилицу из Малороссии – грубоватую, крепкую, пышущую здоровьем крестьянку. Она пестовала Леопольда несколько лет. Он любил слушать ее страшные байки, которые позже легли в основу его цикла повествований о Галиции – стране, полной чудес.

В семье говорили по-немецки и по-французски, а от няни ее воспитанник перенял устный украинский язык.

Первой, детской любовью Леопольда была графиня Зиновия, родственница отца – роскошная дама, обожавшая соболиные меха. Графиня допускала мальчика в свои покои, разрешала помочь ей снять накидку, переменить туфли… А он не раз прятался в комнате Зиновии и, затаив дыхание, наблюдал, как эта женщина принимает у себя любовников. Однажды графиня все-таки застукала Леопольда в своем шкафу и жестоко отлупила его. Вот тогда он испытал первое физическое наслаждение, густо замешанное на первом эротическом чувстве.

С тех пор женщина в мехах и с плеткой в руке стала его невыносимо навязчивым и любимым образом. Говоря о некоей даме, приглянувшейся ему, он заявлял: «Мне бы хотелось увидеть ее одетой в меха» или «Нет, я не могу представить ее в мехах»…

Когда Леопольду исполнилось двенадцать лет, семья переехала в Прагу.

Учился Захер-Мазох блестяще – в университетах Праги и Граца, второго по величине города Австрии. В девятнадцать он защитил диссертацию, став доктором права, а затем в качестве приват-доцента преподавал историю.

В 1858 году молодой ученый анонимно опубликовал роман «Одна галицийская история. Год 1846», посвященный польскому восстанию. Затем появляются «Закат Венгрии и Мария Австрийская», «Эмиссар», другие исторические повести, пьесы. Но всё это не приносит автору ни интереса читателей, ни денег. Хотя к историческим сюжетам Захер-Мазох еще не раз вернется…

А пока он принимается за новую тему – пишет новеллу о распутном грешнике «Дон Жуан из Коломыи» (1866), принесшую ему громкий успех. В немалой степени этому способствовало благожелательное предисловие к книге опытнейшего венского публициста и литературного критика Фердинанда Кюрнбергера, открывшего Захер-Мазоху доступ в престижные немецкие журналы и издательства.

Именно Кюрнбергер провел аналогию между начинающим, безвестным писателем и знаменитым, принадлежавшим в то время к западноевропейской литературной элите Иваном Тургеневым. Он же впервые обозначил Захер-Мазоха как «австрийского Тургенева».

Действительно, уже в «Дон Жуане из Коломыи» ощущается влияние тургеневских текстов. А в новелле «Лунная ночь» (1868), включенной в цикл «Наследие Каина», возникает фигура рассказчика – охотника, а также «славянские» природные, социальные и этнографические реалии; персонажи – помещики и крестьяне (пусть и не орловские, а галицийские); на этом фоне юный граф оказывается под роковым влиянием демонической сектантки… И часть западной читающей публики заметила некое сходство «каиновского цикла» с «Записками охотника».

Справедливости ради отметим, что сам Тургенев довольно неприязненно относился к личности и творчеству Захер-Мазоха. В письме к издателю Суворину в 1876 году он писал: «Я с ним не знаком лично – и, признаюсь, небольшой охотник до его романов. В них слишком много «литературы» и «клубнички» – две вещи хорошие, но при излишнем пережевывании – нестерпимые».

Однако, по поводу «клубнички»… За год до «Венеры в мехах» вышел немецкий перевод повести Тургенева «Переписка». Герой «Переписки» безумно влюбляется в красавицу-танцовщицу, явившуюся ему в образе вакханки «с виноградным венком на голове и тигровой кожей по плечам». Влюбленный целиком отдается ее власти – «как собака принадлежит своему господину» и делает в конце концов вывод: «В любви одно лицо – раб, а другое – властелин». Вот такая тургеневская повесть оказалась предшественницей знаменитого романа Захер-Мазоха…

«Венера в мехах» вышла в 1870 году, в первой части цикла «Наследие Каина». События, описанные в этой книге, соответствуют реальным подробностям любовных отношений самого Захер-Мазоха с молодой вдовой Фанни фон Пистор.

Главный персонаж «Венеры в мехах» молодой галицийский дворянин Северин Кузимский рассказывает о своем рабском подчинении любимой женщине – Ванде. Богиня и властительница, она носит отороченную мехом кацавейку и бьет его плетью – и ничто не может так усилить страсть, как жестокость его возлюбленной. Ванда всесильна, всегда справедлива, необузданна…

Кстати, и семейная жизнь писателя в первом браке протекала под знаком этого же сценария. Урожденная Аврора фон Рюмелин, ставшая его женой в 1873 году, даже взяла себе псевдоним Ванда, по имени героини «Венеры в мехах». О подробностях супружеской жизни с Захер-Мазохом она поведает широкой публике много позже, в 1906 году, когда издаст свои воспоминания. Не выдержав в конце концов причуд мужа, она покинула его, сбежав с другим и взяв с собой младшего сына. А вскоре от брюшного тифа умер старший сын, оставшийся с отцом…

Еще одна повесть из «Наследия Каина» – «Любовь Платона» – рассказывает о любовных исканиях знаменитого мыслителя в юности, о непонимании его окружающими людьми.

О цикле «Наследие Каина» следует сказать особо. Захер-Мазох задумал его состоящим из шести частей, озаглавленных соответственно каждому из шести элементов проклятия, наложенного на человечество: любви, собственности, труде, войне, государстве и смерти. Каждая из частей должная была состоять из шести новелл, пять из которых представляли бы реальное, пессимистическое положение в вышеназванных сферах, а заключительная являлась бы идеальным вариантом решения проблем.

Пять произведений первого раздела, озаглавленного «Любовь» («Дон Жуан из Коломыи», «Отставной солдат», «Лунная ночь», «Любовь Платона» и «Венера в мехах»), рассказывают о несчастьях, приносимых любовной страстью. А в последней повести этого раздела («Марцелла, или Сказка о счастье») представлена взаимная любовь и крепкий брак помещика и крестьянки, которую будущий супруг предварительно поднимает до своего уровня путем образования и воспитания.

Раздел «Любовь» вышел отдельным сборником в 1870 году, раздел «Собственность» – в 1877-м. Остальные четыре раздела остались незавершенными; для каждого из них автор успел создать только по две-три повести.

В 1873–1874 годах вышли произведения Захер-Мазоха, основанные на материале российской истории XVIII века: роман «Женщина-султан» об эпохе Елизаветы Петровны и четыре тома «Новелл русского двора», действие в которых происходит во времена от Петра I до Екатерины II.

В России писателя интересовали также сектанты (скопцы, духоборы, хлысты) и старообрядцы. В 1889 году появляется его статья «Русские секты», в которой приводятся отчасти реалистические, отчасти фантастические сведения о верованиях и быте сектантов и раскольников. А два «черных» романа Захер-Мазоха «Душегубка» и «Богоматерь» знакомят читателя с мистическими галицийскими сектами и по своему воздействию достигают высочайшего уровня страха и напряжения.

В сборник «Демонические женщины» были включены рассказы разных лет о сильных представительницах слабого пола. Героини этой книги вооружены красотой, они властны и жестоки, они обладают железной волей и безжалостны по отношению к своим обидчикам. В некоторых рассказах присутствует и доля фантастичного, придающая общему замыслу еще больше колорита. И, как и в «Венере в мехах», автор показывает неразрывную связь между наслаждением и страданием, делает их зависимыми друг от друга.

Надо отметить, что успех Захер-Мазоха у немецких читателей оказался недолгим. Известность, хвалебные рецензии в прессе, внушительные гонорары постепенно сошли на нет. Уж слишком не соответствовали его книги консервативной бюргерской морали. А вот во Франции его популярность была очень высока. Лучшие парижские издательства выпускали большими тиражами не только его эротические произведения, но и галицийскую прозу. Признание и почтение он нашел у таких столпов французской литературы, как Золя, Доде, Флобер, Дюма-сын. В 1883 году в связи с 25-летием писательской деятельности Захер-Мазох был удостоен высшей награды Франции – ордена Почетного Легиона.

В последние годы жизни он уже не занимался так интенсивно литературной работой. Во втором его браке с переводчицей Хульдой Майстер родились трое детей; семейство поселилось в принадлежавшем Хульде поместье недалеко от Франкфурта-на-Майне. Здесь писатель увлекся толстовством, организовал несколько публичных библиотек и народных школ.

Еще при жизни Захер-Мазоха австрийский психиатр и невропатолог, один из основателей сексологии Рихард фон Крафт-Эбинг, исследовав произведения писателя, ввел в научный оборот термин «мазохизм». Этим термином он обозначил половое отклонение, при котором человеку для достижения удовольствия необходимо испытывать физическую боль или моральное унижение. Впоследствии большое внимание проблеме мазохизма будет уделено в классическом психоанализе, в том числе в трудах Зигмунда Фрейда.

Леопольд фон Захер-Мазох умер в марте 1895 года от сердечной недостаточности. По некоторым утверждениям, урну с его прахом уничтожил пожар в 1929 году.

«Ему так и не удалось обрести отечество для своего таланта. Ему так и не удалось стать частью какого-нибудь целого. Правду говоря, это было бы ему не так просто сделать. Где то целое, частью которого он мог бы стать? Ведь он нигде не был укоренен. К великому прошлому австрийской литературы он обратиться не мог, так как “великий дух” был чужд ему. Немцев он ненавидел, славянскую культуру – перерос. Культуры, соразмерной его таланту, просто не было» – так отозвался на смерть Захер-Мазоха «отец венского модерна» Герман Бар.

Юрий Павлов

Венера в мехах

И покарал его Господь и отдал его в руки женщины.

Кн. Юдифи, 16, гл. 7.

У меня была очаровательная гостья.

Перед большим камином в стиле ренессанс, прямо против меня, сидела Венера. Но это не была какая-нибудь дама полусвета, ведущая под этим именем войну с враждебным полом – вроде какой-нибудь мадемуазель Клеопатры, – а настоящая и подлинная богиня любви.

Она сидела в кресле, а перед ней пылал в камине яркий огонь, и красный отблеск пламени освещал ее бледное лицо с белыми глазами, а время от времени и ноги, когда она протягивала их к огню, стараясь согреть.

Голова ее поражала дивной красотой, несмотря на мертвые каменные глаза; но только голову ее я и видел. Величавая богиня закутала все свое мраморное тело в широкие меха и, вся дрожа, сидела свернувшись в комочек, как кошка.

Между нами шел разговор…

* * *

– Я вас не понимаю, сударыня, – воскликнул я, – право же, теперь совсем уже не холодно! Вот уже две недели, как у нас стоит восхитительная весна. Вы, очевидно, просто нервны…

– Благодарю за вашу весну! – отозвалась она своим глубоким каменным голосом и тотчас же вслед за этими словами божественно чихнула – даже два раза, быстро, один за другим. – Этого положительно сил нет выносить, и я начинаю понимать…

– Что, глубокоуважаемая?

– Я готова начать верить невероятному, понимать непостижимое. Мне сразу становится понятной и германская женская добродетель, и немецкая философия, – и меня перестает поражать то, что вы любить не умеете, что вы и отдаленного представления не имеете о том, что такое любовь…

– Позвольте, однако, сударыня!.. – воскликнул я, вспылив. – Я положительно не дал вам никакого повода…

– Ну, вы другое дело! – божественная чихнула в третий раз и с неподражаемой грацией повела плечами. – Зато я была к вам неизменно благосклонна и даже время от времени навещаю вас, хотя, благодаря множеству своих меховых покровов, каждый раз простуживаюсь. Помните ли вы, как мы с вами в первый раз встретились?

– Еще бы! Мог ли бы я забыть это! – ответил я. – У вас были тогда пышные каштановые локоны, и карие глаза, и ярко-розовые губы, но я тотчас же узнал вас по овалу лица и по этой мраморной бледности… Вы носили всегда фиолетовую бархатную кофточку с меховой опушкой.

– Да, вы были без ума от этого туалета… И какой вы были понятливый!

– Вы научили меня понимать, что такое любовь. Ваше веселое богослужение заставило меня забыть о двух тысячелетиях…

– А как беспримерно верна я вам была!

– Ну, что касается верности…

– Неблагодарный!

– Я совсем не хотел упрекать вас. Вы, правда, божественная женщина, – и, как всякая женщина, вы в любви жестоки.

– Вы называете жестокостью то, – с живостью возразила богиня любви, – что составляет главную сущность чувственности, веселой и радостной любви, то, что составляет природу женщины: отдаваться, когда любит, и любить все, что нравится.

– Да разве может быть что-нибудь более жестокое для любящего, чем неверность возлюбленной?

– Ах, мы и верны, пока любим! – воскликнула она. – Но вы требуете от женщины, чтобы она была верна, когда и не любит, чтобы она отдавалась, когда это и не доставляет ей наслаждения, – кто же более жесток, мужчина или женщина? Вы, северяне, вообще понимаете любовь слишком серьезно и сурово. Вы толкуете о каких-то обязанностях там, где речь может быть только об удовольствиях.

– Да, сударыня, – и зато у нас такие почтенные и добродетельные чувства и такие длительные связи…

– И так же вечно это тревожное, ненасытное, жадное стремление к языческой наготе, – вставила она. – Но та любовь, которая представляет высшую радость, воплощенное божественное веселье, – эта не по вас, она не годится для вас, современных детей рассудочности. Для вас она несчастье. Когда вы захотите быть естественными, вы впадаете в пошлость. Вам представляется природа чем-то враждебным, из нас, смеющихся богов Греции, вы сделали каких-то злых демонов, меня представили дьяволицей. Меня вы умеете только преследовать, заточать и проклинать – или же, в порыве вакхического безумия, сами себя заклать, как жертву, на моем алтаре. И когда у кого-нибудь из вас хватает мужества целовать мои яркие губы, – он тотчас бежит искупать это паломничеством в Рим босиком и в покаянном рубище, ждет, чтоб высохший посох дал зеленые ростки, – тогда как под моими ногами вечно прорастают живые розы, фиалки и зеленый мирт, но вам не по силам упиваться их ароматом. Оставайтесь же среди вашего северного тумана, в дыму христианского фимиама, – а нас, язычников, оставьте под грудой развалин, под застывшими потоками лавы, не откапывайте нас! Не для вас были воздвигнуты наши Помпеи, наши виллы, наши бани, наши храмы – не для вас! Вам не нужно богов! Мы гибнем в вашем холодном мире!

Мраморная красавица закашляла и плотнее запахнула темный соболий мех, облегавший ее плечи.

– Благодарю за данный нам классический урок, – ответил я. – Но вы ведь не станете отрицать, что по природе мужчина и женщина – в вашем веселом, залитом солнцем мире, так же как и в нашем туманном, – враги; что любовь только на короткое время сливает их в единое существо, живущее единой мыслью, единым чувством, единой волей, чтобы потом еще сильнее разъединить их. И – это вы лучше меня знаете – кто потом не сумеет подчинить другого себе, тот страшно быстро почувствует ногу другого на своей спине…

– И обыкновенно даже, именно мужчина ногу женщины… – воскликнула мадам Венера насмешливо и высокомерно. – Это-то уж вы лучше меня знаете.

– Конечно. Вот потому-то я и не строю себе иллюзий.

– То есть вы теперь мой раб без иллюзий… и я за то без сострадания буду топтать вас…

– Сударыня!

– Разве вы до сих пор меня не знаете? Ну да, я жестока, – раз уж вам такое удовольствие доставляет это слово. И разве я не права тем, что жестока? Мужчина жадно стремится к обладанию, женщина – предмет этих стремлений; это ее единственное, но зато решительное преимущество. Природа отдала на ее произвол мужчину с его страстью, и та женщина, которая не умеет сделать его своим подданным, своим рабом, больше, своей игрушкой – и затем со смехом изменить ему, – такая женщина просто неумна.

– Ваши принципы, глубокоуважаемая… – начал я, возмущенный.

– …покоятся на тысячелетнем опыте, – насмешливо перебила меня божественная, перебирая своими белыми пальцами темный волос меха. – Чем более преданной является женщина, тем скорее отрезвляется мужчина и становится властелином. И чем более она окажется жестокой и неверной, чем грубее она с ним обращается, чем легкомысленнее играет им, чем больше к нему безжалостна, тем сильнее разгорается сладострастие мужчины, тем больше он ее любит, боготворит. Так было от века во все времена – от Елены и Далилы и до Екатерины II и Лолы Монтец.

– Не могу отрицать, – сказал я, – для мужчины нет ничего пленительнее образа прекрасной, сладострастной и жестокой женщины – деспота, весело, надменно и беззаветно меняющей своих любимцев по первому капризу…

– И облаченной к тому же в меха! – воскликнула богиня.

– Как это вам в голову пришло?

– Я ведь знаю ваше пристрастие.

– Но, знаете ли, – заметил я, – с тех пор, как мы с вами не виделись, вы стали большой кокеткой…

– О чем это вы, позвольте спросить?

– О том, что в мире нет и не может быть ничего обворожительнее для вашего белого тела, чем этот покров из темного меха, и что он…

Богиня засмеялась.

– Вы грезите! – промолвила она. – Проснитесь-ка! – И она схватила меня за руку своей мраморной рукой. – Да проснитесь же! – прогремел ее голос низким грудным звуком.

Я с усилием открыл глаза.

Я увидел тормошившую меня руку, но рука эта оказалась вдруг темной, как из бронзы, и голос оказался сиплым, пьяным голосом моего денщика, стоявшего предо мной во весь свой почти саженный рост.

– Да вставайте же, что это, срам какой!

– Что такое? Почему срам?

– Срам и есть – заснуть одетым, да еще за книгой! – Он снял нагар с оплывших свечей и поднял выскользнувшую из моих рук книгу. – Да еще за сочинением (он открыл крышку переплета) Гегеля… И потом, давно пора уж к господину Северину ехать, он к чаю нас ждет.

* * *

– Странный сон!.. – проговорил Северин, когда я кончил рассказ, облокотился руками на колени, склонил лицо на свои тонкие руки с нежными жилками и глубоко задумался.

Я знал, что он долго так просидит, не шевелясь, почти не дыша; так это действительно и было. Меня не поражало его поведение – мы состояли с ним уже почти три года в отличных приятельских отношениях, и я успел привыкнуть ко всем его странностям.

А странный человек он был, этого отрицать нельзя было, хотя и далеко не такой опасный безумец, каким его считали не только ближайшие соседи, но и всюду окрест во всей Коломее. Меня же он не только интересовал, – за это и я прослыл среди многих немножко свихнувшимся, – но и весь он был мне в высшей степени симпатичен.

Для человека его положения и возраста, – он был галицийский дворянин и помещик, и было ему лет тридцать с небольшим, – он был поразительно трезвомыслящий человек, очень серьезного склада, даже до педантизма. В основу своей жизни он положил полуфилософскую, полупрактическую систему, которую проводил с мелочной выдержанностью, и жил не только по ней, но в то же время еще и по часам, по термометру, по барометру, по аэрометру, по гигрометру. Но при этом временами его постигали припадки страстности, во время которых всякий, глядя на него, считал его способным головой стену прошибить и тщательно избегал его, боясь попасться ему на дороге.

Пока он так долго сидел безмолвно, кругом раздавались разнообразные звуки: потрескивал в камине огонь, пыхтел большой почтенный самовар, поскрипывало старое прадедовское кресло, в котором я, покачиваясь, курил свою сигару, трещал сверчок в стенах старого дома, – и глаза мои бесцельно блуждали по странной, оригинальной утвари, по скелетам животных, по чучелам птиц, по глобусам и гипсовым фигурам, которыми загромождена была его комната.

Вдруг мне на глаза случайно попалась картина. Я часто видел ее и раньше, но отчего-то теперь я не мог оторвать от нее глаз: такое неизъяснимое впечатление произвела она на меня в эту минуту, освещенная красным отблеском пламени в камине.

На ней была изображена прекрасная женщина, с солнечно-яркой улыбкой на нежном лице, с пышной массой волос, собранных в античный узел, и с легким налетом белой пудры на них; опершись на левую руку, она сидела на оттоманке нагая, завернутая в меховой плащ, правая рука ее играла хлыстом, а обнаженная нога небрежно опиралась на мужчину, распростертого перед ней, как раб, как собака.

И этот мужчина, с резкими, но правильными и красивыми чертами лица, с выражением затаенной тоски и беззаветной страсти поднимавший к ней горячий мечтательный взгляд мученика, – этот мужчина, служивший подножной скамейкой ногам красавицы, был сам Северин. Только без бороды – по-видимому, лет на десять моложе, чем теперь.

– Венера в мехах! – воскликнул я, указывая на картину. – Такой я и видел ее во сне.

– Я тоже… – отозвался Северин. – Только я видел свой сон открытыми глазами.

– Как так?

– Ах, это очень глупая история.

– Твоя картина, вероятно, и послужила поводом для моего сна, – сказал я. – Ты должен мне рассказать, однако, что у тебя связано с этой картиной. Несомненно, она играла какую-то роль в твоей жизни, и, по-видимому, очень решительную… Я это представляю себе, но узнать все хочу от тебя.

– Взгляни-ка на другую, ее pendant, – сказал мой странный друг, не обращая внимания на мои слова.

Другая представляла превосходную копию известной тициановской «Венеры с зеркалом» из Дрезденской галереи.

– Ну, что же ты хочешь сказать своим сопоставлением?

Северин встал и указал пальцем на картине мех, в который облек Тициан свою богиню любви.

– Здесь тоже «Венера в мехах», – сказал он с легкой улыбкой. – Не думаю, чтобы старый венецианец проявил в этом какой-нибудь умысел. Вероятно, он просто писал портрет какой-нибудь знатной Мессалины и был так любезен, что заставил держать перед ней зеркало – в котором она с холодным довольством исследует свои величавые чары, – Амура, а ему, по-видимому, эта работа не очень сладка.

Эта картина – сплошная месть в красках. Впоследствии какой-нибудь «знаток» эпохи рококо окрестил эту даму именем Венеры, и меха деспотической красавицы, в которые закуталась прекрасная натурщица Тициана, наверное, не столько из целомудрия, сколько из боязни схватить насморк, сделались символом тирании и жестокости, таящихся в женщине и ее красоте.

Но дело не в этом. Картина эта, в своем нынешнем виде, является самой едкой, злой сатирой на нашу любовь. Венера, вынужденная кутаться на нашем абстрактном севере, в, как лед, холодном христианском мире, в просторные, тяжелые меха, – чтобы не простудиться!..

Северин засмеялся и закурил новую папиросу.

В эту самую минуту скрипнула дверь и в комнату вошла, неся нам к чаю холодное мясо и яйца, красивая полная блондинка, с умными и приветливыми глазами, одетая в черное шелковое платье. Северин взял одно яйцо и разбил его краем ножа.

– Говорил я тебе, чтоб яйца были всмятку?! – крикнул он так резко, что молодая женщина вздрогнула.

– Но… Севчу, милый!.. – испуганно пробормотала она.

– Что там «Севчу»! – закричал он снова. – Слушаться ты должна, понимаешь? Слушаться меня!..

И он сорвал со стены плетку, висевшую рядом с его оружием.

Как пойманный зверь, пугливо бросилась хорошенькая женщина к двери и быстро выскользнула из комнаты.

– Ну, подожди… еще попадешься мне в руки! – крикнул он ей вслед.

– Что с тобой, Северин! – сказал я, кладя руку на рукав его сюртука. – Как можно так обращаться с этой хорошенькой маленькой женщиной!

– Да, смотри на них, на женщин! – возразил он, шутливо подмигнув глазом. – Если бы я льстил ей, она накинула бы мне петлю на шею, – а так, когда я ее воспитываю плетью, она на меня молится…

– Полно тебе вздор говорить!

– Это ты вздор говоришь. Женщин необходимо так дрессировать.

– Да, по мне, живи себе, если угодно, как паша в своем гареме, но не предъявляй мне теорий…

– Отчего и не теорий?! – с живостью воскликнул он. – Знаешь гётевское: «Ты должен быть либо молотом, либо наковальней», – ни к чему это не применимо в такой мере, как к отношениям между мужчиной и женщиной, – это тебе, между прочим, развивала и мадам Венера в твоем сне. На страсти мужчины основано могущество женщины, и она отлично умеет воспользоваться этим, если мужчина оказывается недостаточно предусмотрительным. Перед ним один только выбор – быть либо тираном, либо рабом. Стоит ему поддаться чувству на миг – и голова его уже окажется под ярмом и он тотчас почувствует на себе кнут.

– Диковинная теория!

– Не теория, а практика, опыт, – возразил он, кивнув головой. – Меня в самом деле хлестали кнутом, это не шутка… Теперь я выздоровел. Хочешь прочесть, как это все случилось?

Он встал и вынул из ящика своего массивного письменного стола небольшую рукопись.

– Ты прежде спросил меня о той картине, – сказал он, положив передо мной на стол рукопись. – Я давно уже в долгу у тебя с этим объяснением. Возьми это – прочти!

Северин сел у камина спиной ко мне и, казалось, уснул с открытыми глазами. По выражению его лица можно было думать, что он видит сны. Снова в комнате все стихло, слышны были только треск дров в камине, тихое гудение самовара и стрекотание сверчка за старой стеной.

Я раскрыл рукопись и прочел:

«Исповедь метафизика»

На полях рукописи красовались, в качестве эпиграфа, видоизмененные известные стихи из Фауста:

«Тебя, метафизик, чувственник, женщина водит за нос!

Мефистофель».

Я перевернул заглавный лист и прочел:

«Нижеследующее я составил по своим тогдашним заметкам в дневнике; свободно восстановить свое прошлое правильно – трудно, а так все сохраняет свою свежесть, правдивые краски настоящего».

* * *

Гоголь, этот русский Мольер, где-то говорит – не помню, где именно… ну, все равно, – что истинный юмор – это тот, в котором сквозь «видимый миру смех» струятся «незримые миру слезы».

Дивное изречение!

Странное настроение охватывает меня порою в течение того времени, что я пишу эти записки.

Воздух кажется мне напоенным волнующими ароматами цветов, которые опьяняют меня и причиняют мне головную боль. В извивающихся струйках дыма мне чудятся образы маленьких домовых с седыми бородами, насмешливо указывающих пальцами на меня. По локотникам моего кресла и по моим коленям, мнится мне, скользят верхом толстощекие амуры, – и я невольно улыбаюсь, даже громко смеюсь, записывая свои приключения… И все же я пишу не обыкновенными чернилами, а красной кровью, которая сочится у меня из сердца, потому что теперь вскрылись все его зарубцевавшиеся раны, и оно сжимается и болит, и то и дело каплет слеза на бумагу.

* * *

В ленивой праздности тянутся дни в маленьком курорте в Карпатах. Никого не видишь, никто тебя не видит. Скучно до того, что хоть садись идиллии сочинять. У меня здесь столько досуга, что я мог бы написать целую галерею картин, мог бы снабдить театр новыми пьесами на целый сезон, для целой дюжины виртуозов написать концерты, трио и дуэты, но… что толковать! – в конце концов я успеваю только натянуть холст, разложить листы бумаги, разлиновать нотные тетради, потому что я…

Только без ложного стыда, друг Северин! Лги другим, но обмануть себя самого тебе уже не удастся. Итак, скажем правду: потому что я не что иное, как дилетант. Только дилетант – и в живописи, и в литературе, и в музыке, и еще кое в чем из тех так называемых бесхлебных искусств, жрецы которых получают от них нынче министерские доходы, а порой и положение маленьких владетельных князей… Ну, и прежде всего я – дилетант в жизни.

Жил я до сих пор так же, как писал картины и книги, то есть я ушел не дальше грунтовки, планировки, первого акта, первой строфы. Бывают такие люди, которые вечно только начинают и никогда не доводят до конца; вот и я один из таких людей.

Но к чему вся эта болтовня?

К делу.

Я высовываюсь из окна и нахожу, в сущности, бесконечно поэтичным то гнездо, в котором я изнываю. Вид отсюда на высокую голубую стену гор, обвеянную золотистым ароматом солнца, вдоль которой извиваются стремительные каскады ручьев, словно серебряные ленты… Как ясно и сине небо, в которое упираются снеговые вершины; как зелены и ярко свежи лесистые откосы, луга с пасущимися на них стадами, вплоть до желтых волн зреющих нив, среди которых мелькают фигуры жнецов, то исчезая, нагнувшись, то снова выныривая.

Дом, в котором я живу, расположен среди своеобразного парка, или леса, или лесной чащи – это можно назвать как угодно; стоит он очень уединенно.

Никто в нем нe живет, кроме меня и какой-то вдовы из Лемберга, – да еще домовладелицы Тартаковской, маленькой, старенькой женщины, которая с каждым днем становится меньше ростом и старее, – да старого пса, хромающего на одну ногу, да молодой кошки, вечно играющей с тем же клубком ниток; а клубок ниток принадлежит, я полагаю, прекрасной вдове.

А она, кажется, действительно красива – эта вдова, и еще очень молода, ей не больше двадцати четырех лет, и очень богата. Она живет в верхнем этаже, а я в первом, вровень с землей. Зеленые жалюзи на ее окнах всегда опущены, балкон – весь заросший зелеными вьющимися растениями. Зато у меня есть внизу милая, уютная беседка, обвитая диким виноградом, в которой я читаю, и пишу, и рисую, и пою – как птица в ветвях.

Из беседки мне виден балкон. Иногда я и поднимаю глаза к нему, вверх, и время от времени сквозь густую зеленую сеть мелькнет белое платье.

В сущности, меня очень мало интересует красивая женщина там, наверху, потому что я влюблен в другую, и, надо сказать, до последней степени безнадежно влюблен – еще гораздо более безнадежно, чем рыцарь Тоггенбург и Шевалье в Манон Леско, – потому что моя возлюбленная… из камня.

Есть в саду, там, в маленькой чаще, восхитительная лужайка, на которой мирно пасутся два-три домашних зверька. На этой лужайке стоит каменная статуя Венеры – кажется, копия с оригинала во Флоренции. Эта Венера – самая красивая женщина, которую я когда-либо в жизни видел.

Это еще не так много значит, правда, – потому что я видел мало красивых женщин, да и женщин вообще мало видел; я и в любви дилетант, никогда не уходивший дальше грунтовки, первого акта.

Но к чему тут сравнения, – как будто то, что прекрасно, может быть превзойдено?

Довольно того, что эта Венера прекрасна и что я люблю ее – так страстно, так болезненно нежно, так безумно, как можно любить только женщину, неизменно отвечающую на любовь вечно одинаковой, вечно спокойной, каменной улыбкой. Да, я буквально молюсь на нее.

Часто, когда солнце жарко палит деревья, я укладываюсь близ нее под сенью молодого бука и читаю; часто я посещаю мою холодную, жестокую возлюбленную и по ночам, – тогда я становлюсь пред ней на колени, прижавшись лицом к холодным камням, на которых покоятся ее ноги, и беззвучно молюсь ей.

Нет слов выразить эту красоту, когда над ней восходит луна – теперь она как раз близится к полнолунию – и плывет среди деревьев, и лужайка залита серебряным блеском… а богиня стоит, словно просветленная, и как будто купается в ее мягком сиянии.

Однажды, возвращаясь с такой молитвы, я заметил: в одной из аллей, ведущих к дому, мелькнула вдруг, отделенная от меня одной зеленой галереей, женская фигура – белая, как камень, и облитая лунным светом. На мгновение меня охватило такое чувство, как будто моя прекрасная мраморная женщина сжалилась надо мной и ожила и пошла за мной… И душу мне оковал безотчетный страх, сердце трепетало, словно готовое разорваться, – и вместо того чтобы…

Ну, да ведь я дилетант. И как всегда, я застрял на втором стихе… Нет, я не застрял, наоборот, – я побежал так быстро, как только хватило моих сил.

* * *

Вот случайность! У еврея, торговца фотографиями, оказывается как раз снимок с моего идеала! Небольшой листок – «Венера с зеркалом» Тициана… Что это за женщина! Я напишу стихотворение. Нет! Я возьму листок и подпишу под ним: «Венера в мехах».

Ты зябнешь, – ты, сама зажигающая пламя! Закутайся же в свои деспотические меха, – кому они и приличествуют, если не тебе, жестокая богиня красоты и любви!..

И через некоторое время я прибавил к подписи несколько стихов из Гёте, которые я недавно нашел в его Паралипомене к Фаусту.

«Амуру! Обманчивые крылышки и стрелы – не стрелы, а когти, и скрытые рожки под венком. Сомненья нет: как все боги Греции, и он лишь – замаскированный черт».

Затем я поставил гравюру пред собой на стол, оперев ее о книгу, и принялся рассматривать ее.

Холодное кокетство прекрасной женщины, с которым она драпирует свою красоту темными собольими мехами, строгость, жестокость, лежащая в дивных чертах мраморного лица, меня чаруют и внушают мне в то же время ужас.

Я снова берусь за перо, и вот что ложится на бумагу:

«Любить, быть любимым – какое счастье! И все же как бледнеет его яркий восход перед полным муки блаженством – боготворить женщину, которая делает нас своей игрушкой, быть рабом прекрасной тиранки, безжалостно топчущей нас ногами. Даже Самсон – этот великан – отдался еще раз в руки Далилы, изменившей ему, и она еще раз предала его, и филистимляне связали его на ее глазах и выкололи ему глаза, остававшиеся до последнего мгновения отуманенными яростью и любовью, прикованными к прекрасной изменнице».

* * *

Я завтракал в своей беседке и читал Книгу Юдифи и завидовал злому язычнику Олоферну за его кроваво-прекрасную кончину, за отсеченную рукой царственной женщины голову его.

«И покарал его Господь и отдал его в руки женщины».

Эта фраза поразила меня.

Как нелюбезны эти евреи, думал я. Да и сам Бог их! – Мог же он выбрать поприличнее выражения, говоря о прекрасном поле!

«Бог покарал его и отдал в руки женщины»… – повторил я про себя.

Что бы мне придумать, что совершить, чтобы он покарал меня?

Ах, ради бога… Опять является эта домохозяйка; за ночь она еще сморщилась и стала еще немножко меньше. А там, наверху, опять что-то белеет меж зеленых ветвей…

Венера или вдова?

На этот раз вдова, потому что госпожа Тартаковская, приседая, просит у меня от ее имени книг для чтения.

Я бегу к себе в комнату и быстро тащу со стола пару томов.

Слишком поздно уже я вспоминаю, что в одном из них лежит моя гравюра – Венера. И теперь она у белой женщины там, наверху, вместе со всеми моими излияниями.

Что-то она об этом скажет?

Я слышу, она смеется.

Не надо мной ли?

* * *

Полнолуние! Вон уже вышла луна из-за верхушек невысоких елей, окаймляющих парк, и серебристый аромат разлился над террасой, над группами деревьев, залил всю местность, какую только можно охватить глазом, и мягко трепещет вдали, словно зыбкая поверхность вод.

Так странно манит, зовет… Я не в силах противиться. Одеваюсь снова и выхожу в сад.

Меня влечет туда, на лужайку, к ней – к моей богине, к моей возлюбленной.

Прохладная ночь. Я зябну от свежести. Воздух опьяняет тяжелым ароматом цветов, лесной чащи.

Как торжественно вокруг! Какая музыка ночи… Томительно рыдает соловей. Звезды тихо-тихо мерцают в бледно-голубой выси. Лужайка кажется гладкой, как зеркало, как ледяной покров пруда.

Светло и величаво высится предо мной статуя Венеры.

Но что это там темнеет?..

С мраморных плеч богини ниспадает до самых ступней ее длинный меховой плащ…

Я стою в оцепенении, не сводя с нее глаз, – и снова чувствую, как меня охватывает неизъяснимый знакомый тоскливый испуг… и бегу прочь.

Я бегу торопливо, все ускоряя шаги, – и вдруг замечаю, что ошибся аллеей. Возвращаюсь и только что хочу направиться в один из боковых зеленых коридоров, смотрю – прямо передо мной, на каменной скамье сидит Венера – моя прекрасная, каменная богиня… нет! живая, настоящая богиня любви – с горячей кровью, бегущей по жилам…

Да, она ожила для меня – как статуя Галатеи, начавшая дышать для своего творца… Правда, чудо совершилось только наполовину: еще из камня ее белые волосы, еще мерцают, как лунные лучи, ее белые одежды… или это атлас?.. А с плеч ниспадает темный мех… Но губы уже красны, и окрашиваются щеки, и из глаз ее струятся в мои глаза два дьявольских зеленых луча. И вот она смеется!

О, какой это странный смех, неизъяснимый!.. У меня захватывает дух, и я бегу, бегу без оглядки, но через каждые несколько шагов вынужден останавливаться, чтобы перевести дух… А этот насмешливый хохот преследует меня через темные сплетения листвы, через озаренные светом дерновые площадки, сквозь чащу, в которую врываются одинокие лунные лучи… Я сбился, мечусь по дорожкам, не знаю, куда идти, – на лбу у меня выступают крупные капли холодного пота.

Наконец я останавливаюсь и произношу краткий монолог.

Ведь наедине с самими собой люди всегда бывают или очень любезны, или очень грубы.

И вот я говорю себе:

– Осел!

Волшебное действие оказывает это коротенькое слово, точно заклинание, от которого вмиг рассеялись чары, и я пришел в себя.

Мгновенно я успокаиваюсь и удовлетворенно повторяю:

– Осел!

И вот я снова вижу все отчетливо и ясно. Вот фонтан, вон буковая аллея, а вон там и дом. И я медленно направляюсь теперь к нему.

Вдруг – еще раз, внезапно – за зеленой стеной, залитой лунным сиянием, затканной серебром, – еще раз мелькнула белая фигура, прекрасная каменная женщина, которую я боготворю, которой я боюсь, от которой я бегу.

Два-три прыжка – и я дома, перевожу дух и задумываюсь.

Что же теперь? Что я такое: маленький дилетант или большой осел?

* * *

Знойное утро – в воздухе душно, тянет крепкими, волнующими ароматами.

Я снова сижу в своей беседке, увитой диким виноградом, и читаю «Одиссею». Читаю об очаровательной волшебнице, превращающей своих поклонников в зверей. Дивный образ античной любви.

Тихо шелестят ветви и стебли, шелестят листы моей книги, что-то шелестит и на террасе.

Женское платье…

Вот она… Венера… только без мехов… нет! теперь другая… это вдова!.. И все же… она… Венера!.. О, что за женщина!

Вот она предо мной – в легком белом утреннем одеянии – и смотрит на меня…

Какой поэзией, какой дивной прелестью и грацией дышит ее изящная фигура!

Она не высока, но и не мала. Головка – не строгой красоты, она скорее обаятельна, как головка французской маркизы XVIII столетия. Но как обворожительна! Мягкий и нежный рисунок не слишком маленького рта, чарующая шаловливость в выражении полных губ… кожа так нежно-прозрачна, что всюду сквозят голубые жилки, – не только на лице, но и на закрытых тонкой кисеей руках и груди… пышные красные волосы… да, волосы рыжи – не белокуры, не золотисты – рыжи, но как демонически прекрасно и в то же время прелестно, нежно обвивают они затылок… Вот сверкнули ее глаза – словно две зеленые молнии… Да, они зеленые, эти глаза, с их неизъяснимым выражением, кротким и властным, – зеленые, но того глубокого таинственного оттенка, какой бывает в драгоценных камнях, в бездонных горных озерах.

Она заметила мое смущение, – а растерялся я до невежливости, до того, что забыл встать, снять фуражку с головы.

Она лукаво улыбнулась.

Наконец я подымаюсь, кланяюсь. Она подходит ближе и разражается звонким, почти детским смехом. Я что-то бормочу, запинаясь, – как может только бормотать в такую минуту маленький дилетант или большой осел.

Так мы познакомились.

Богиня осведомилась о моем имени и назвала свое.

Ее зовут Ванда фон Дунаева.

И она действительно моя Венера.

– Но, сударыня, как пришла вам в голову такая идея?

– Мне ее подала гравюра, лежавшая в одной из ваших книг…

– Я забыл ее…

– Ваши странные заметки на обороте…

– Почему странные?

Она смотрела мне прямо в глаза.

– Мне всегда хотелось встретить настоящего мечтателя-фантаста… ради разнообразия… Ну, а вы мне кажетесь, по всему, одним из самых безудержных…

– Многоуважаемая… в самом деле… – И я чувствую, что у меня опять глупо, идиотски спотыкается язык и, в довершение, я краснею – так, как это еще прилично было бы шестнадцатилетнему юноше, но не мужчине, который почти на целых десять лет старше…

– Вы сегодня ночью испугали меня.

– Да, собственно, дело в том, что… не угодно ли вам, впрочем, присесть?

Она села и, видимо, забавлялась моим испугом, – а мне действительно и теперь, средь бела дня, становилось все более и более страшно – очаровательная усмешка дрожала вокруг ее верхней губы.

– Вы смотрите на любовь, – заговорила она, – и прежде всего на женщину, как на нечто враждебное, перед чем вы стараетесь, хотя и тщетно, защищаться, но чью власть вы чувствуете, как сладостную муку, как жалящую жестокость. Взгляд вполне современный.

– Вы с ним не согласны?

– Я с ним не согласна, – подхватила она быстро и решительно и несколько раз покачала головой, отчего локоны ее заколыхались, как огненные струйки. – Для меня веселая чувственность эллинской любви – радости без страдания – идеал, который я стремлюсь осуществить в личной жизни. Потому что в ту любовь, которую провозглашает христианство, которую проповедуют современные люди, эти рыцари духа, – в нее я не верю.

Да, да, смотрите на меня. Я не только еретичка – гораздо хуже: я – язычница.

Не думала долго богиня любви,

Когда ей понравился в роще Анхиз.

Меня всегда восхищали эти стихи из римской элегии Гёте.

В природе лежит только эта любовь, любовь героической эпохи, та, которую «любили боги и богини». Тогда – «за взглядом следовало желание, за желанием следовало наслаждение».

Все иное – надуманно, неискренно, искусственно, аффектированно. Благодаря христианству – этой жестокой эмблеме его – кресту… душа моя содрогается ужасом от него… – в природу и ее безгрешные инстинкты были внесены элементы чуждые, враждебные. Борьба духа с чувственным миром – вот евангелие современности. Я не принимаю его!

– Да, вам бы жить на Олимпе, сударыня, – ответил я. – Ну, а мы, современные люди, не переносим античной веселости, – по крайней мере в любви. Одна мысль – делить женщину, хотя бы она была какой-нибудь Аспазией, с другими – нас возмущает, мы ревнивы, как наш Бог. И вот почему у нас имя очаровательной Фрины стало бранным словом.

Мы предпочитаем скромную, бледную гольбейновскую деву, принадлежащую нам одному, – античной Венере, которая как бы она ни была божественно прекрасна, любит сегодня Анхиза, завтра Париса, послезавтра Адониса. И если случится, что в нас одерживает верх стихийная сила и мы отдаемся пламенной страсти к подобной женщине, то ее жизнерадостная веселость нам кажется демонической силой, жестокостью, и в нашем блаженстве мы видим грех, который требует искупления.

– Значит, и вы увлекаетесь современной женщиной? Этой бедной истерической женщиной, которая, как сомнамбула, вечно бродит в поисках несуществующего идеала мужчины, плода своего воображения, и в своем бреде не умеет оценить лучшего мужчину, в вечных слезах и муках, ежеминутно оскорбляя свой христианский долг, мечется, обманывая, и, обманутая, выбирая, покидая и снова ища, никогда не умеет ни изведать счастье, ни дать счастье и только клянет судьбу – вместо того, чтобы спокойно сознаться: я хочу любить и жить, как любили и жили Елена и Аспазия.

Природа не знает прочных и длительных отношений между мужчиной и женщиной!

– Сударыня…

– Дайте мне договорить. Только эгоизм мужчины стремится схоронить женщину, как сокровище. Все попытки внести эту прочность в самую изменчивую из всех изменчивых сторон человеческого бытия – в любовь – путами священных обрядов, клятв и договоров потерпели крушение. Можете ли вы отрицать, что наш христианский мир разлагается?

– Но, сударыня…

– Но единичные мятежные личности, восстающие против общественных установлений, изгоняются, клеймятся позором, забрасываются каменьями… – вы это хотели сказать, конечно? Ну, хорошо. У меня хватает дерзновения, я хочу прожить свою жизнь согласно своим языческим принципам. Я отказываюсь от вашего лицемерного уважения, я предпочитаю быть счастливой.

Те, кто выдумали христианский брак, отлично сделали, что выдумали одновременно и бессмертие. Но я нисколько не думаю о жизни вечной, – если с последним моим вздохом здесь на земле для меня, как для Ванды фон Дунаевой, все кончено, – что мне из того, что мой чистый дух воссоединится в песнопении с хором ангелов или что мой прах сольется в материю для новых существ?

А если я сама, такова, какова я есть, больше жить не буду – во имя чего же я стану отрешаться от радостей? Принадлежать человеку, которого я не люблю, только потому, что я когда-то его любила? Нет! Я не хочу отречения – я люблю всякого, кто мне нравится, и дам счастье всякому, кто меня любит. Разве это гадко? Нет, это гораздо красивее, во всяком случае, чем если бы я стала жестоко наслаждаться мучениями, которые я причиняю, и добродетельно отворачиваться от бедняги, изнывающего от страсти ко мне. Я молода, хороша и богата – и весело живу для удовольствия, для наслаждения.

Пока она говорила и глаза ее лукаво сверкали, я схватил ее руки, хорошенько не сознавая, что хотел делать с ними, но теперь, как истинный дилетант, торопливо выпустил их.

– Ваша искренность восхищает меня, – сказал я, – и не одна она…

Опять все то же – проклятый дилетантизм перехватил мне горло!

– Что же вы хотели сказать?

– Что я хотел?.. Да, я хотел… простите… сударыня… я перебил вас.

– Что такое?

Долгая пауза. Наверное, она говорит про себя целый монолог, который в переводе на мой язык исчерпывается одним-единственным словом: осел!

– Если позволите спросить, сударыня, – заговорил я наконец, – как вы дошли до… до этого образа мыслей?

– Очень просто. Мой отец был человек очень умный. Меня с самой колыбели окружали копии античных статуй, в десятилетнем возрасте я читала Жиль Блаза. Как большинство детей считают Мальчика с пальчик, Синюю бороду и Золушку, так считала я своими друзьями Венеру и Аполлона, Геркулеса и Лаокоона. Мой муж был человек веселый, жизнерадостный; ничто не могло надолго омрачить его чело, ни даже неизлечимая болезнь, постигшая его вскоре после того, как мы поженились.

Даже в ночь накануне своей смерти он взял меня к себе в постель, а в течение долгих месяцев, которые он провел в своем кресле на колесах, он часто шутя говорил мне: «Есть уже у тебя поклонник?» Я загоралась от стыда.

А однажды он прибавил: «Не обманывай меня, это было бы гадко. А красивого мужчину найди себе – или даже лучше сразу нескольких. Ты – чудесная женщина, но при этом полуребенок еще, ты нуждаешься в игрушках».

Вам не нужно говорить, надеюсь, что, пока он был жив, я поклонников не имела; но он воспитал меня такой, какова я теперь: гречанкой.

– Богиней… – поправил я.

– Какой именно? – спросила она, улыбнувшись.

– Венерой!

Она погрозила мне пальцем и нахмурила брови.

– И даже «Венерой в мехах»… Погодите же, – у меня есть большая шуба, которой я могу укрыть вас всего, – я поймаю вас в нее, как в сети.

– И вы полагаете, – быстро заговорил я, так как меня осенила мысль, показавшаяся мне в ту минуту, при всей ее простоте и банальности, очень дельной, – вы полагаете, что ваши идеи возможно проводить в наше время? Что Венера может разгуливать во всей своей нескрываемой и радостной красоте в мире железных дорог и телеграфов?

– Нескрываемой – нет, конечно! В шубе! – воскликнула она, смеясь. – Хотите видеть мою шубу?

– И потом…

– Что же «потом»?

– Красивые, свободные, веселые и счастливые люди, какими были греки, возможны только тогда, когда существуют pабы, которые делают все прозаические дела повседневной жизни и которые прежде всего – работают на них.

– Разумеется, – весело ответила она. – И прежде всего, олимпийской богине, вроде меня, нужна целая армия рабов. Берегитесь же меня!

– Почему?

Я сам испугался той смелости, с которой у меня вырвалось это «почему». Она же нисколько не испугалась; у нее только слегка раздвинулись губы, так что из-за них сверкнули маленькие белые зубы, и потом проронила вскользь, как будто дело шло о чем-нибудь таком, о чем и говорить не стоило:

– Хотите быть моим рабом?

– Любовь не знает разграничений, – ответил я торжественно-серьезно. – Но если бы я имел право выбора – властвовать или быть подвластным, – то мне показалась бы гораздо более привлекательной роль раба прекрасной женщины. Но где же я нашел бы женщину, которая не добивалась бы влияния мелочной сварливостью, а сумела бы властвовать в спокойном сознании своей силы?

– Ну, это-то было бы нетрудно, в конце концов.

– Вы думаете?..

– Ну, я, например, – она засмеялась, откинувшись на спинку скамьи. – У меня деспотический талант… есть у меня и необходимые меха… но вы сегодня ночью совсем серьезно испугались меня?

– Совсем серьезно.

– А теперь?

– Теперь… теперь-то я особенно боюсь вас!

* * *

Мы встречаемся теперь ежедневно, я и… Венера. Много времени проводим вместе, вместе завтракаем у меня в беседке, чай пьем в ее маленькой гостиной, и я имею широкую возможность развернуть все свои маленькие, очень маленькие таланты. Для чего же я в самом деле учился всем наукам, пробовал силы во всех искусствах, если бы не сумел блеснуть перед маленькой хорошенькой женщиной?

Но эта женщина – отнюдь не маленькая и импонирует мне страшно. Сегодня я попробовал нарисовать ее – и только тут отчетливо почувствовал, как мало подходят современные туалеты к этой голове камеи. В чертах ее мало римского, но очень много греческого.

Мне хочется изобразить ее то в виде Психеи, то в виде Астарты, сообразно изменчивому выражению ее глаз – одухотворенно-мечтательному или утомленному, полному изнеможения, когда лицо ее словно опалено огнем сладострастья. Ей хочется, чтобы я писал ее портрет.

Ну, хорошо – я напишу ее в мехах.

О, как мог я колебаться хотя бы минуту! Кому же идут царственные меха, если не ей?

* * *

Вчера вечером я был у нее и читал ей римские элегии. Потом я отложил книгу и фантазировал что-то собственное. Кажется, она была довольна… даже больше: она буквально приковалась глазами к моим губам и грудь ее прерывисто дышала.

Неужели мне это только показалось?

Дождь меланхолически стучал в оконные стекла, огонь мягко, по-зимнему, потрескивал в камине – я почувствовал себя у нее так уютно, тепло… на мгновение я забыл свое почтительное обожание и просто поцеловал руку красавицы, и она не рассердилась.

Тогда я сел у ее ног и прочел маленькое стихотворение, которое написал для нее.

Я молил в нем свою «Венеру в мехах», ожившую героиню мифа, дьявольски прекрасную женщину, мраморное тело которой покоится среди мирта и агав, положить свою ногу на голову ее раба.

На этот раз мне удалось пойти дальше первой строфы, но по ее повелению я отдал ей в тот вечер листок, на котором записал это стихотворение, и так как копии у меня не осталось, то я могу припомнить его теперь только в общих чертах.

Странное чувство я испытываю. Едва ли я влюблен в Ванду – по крайней мере, при первой нашей встрече я совершенно не испытал той молниеносной вспышки страсти, с которой начинается влюбленность. Но я чувствую, что ее необычайная, поразительная, истинно-божественная красота мало-помалу опутывает меня своей магической силой.

Не похоже оно и на возникающую сердечную привязанность. Это какая-то психическая подчиненность, захватывающая меня медленно, постепенно, но тем полнее и бесповоротнее.

С каждым днем мои страдания становятся все глубже, нестерпимее, а она… только улыбается этому.

* * *

Сегодня она сказала мне вдруг, без всякого повода:

– Вы меня интересуете. Большинство мужчин так обыкновенны – в них нет подъема, пафоса, поэзии, а в вас есть известная глубина и энтузиазм и – главное – серьезность, которая мне нравится. Я могла бы вас полюбить.

* * *

После недолгого, но сильного грозового ливня мы отправились вместе на лужайку, к статуе Венеры. Всюду над землей подымался пар, облака его неслись к небу, словно жертвенный дым; над головами нашими раскинулась разорванная радуга; ветви деревьев еще роняли капли дождя, но воробьи и зяблики уже прыгали с ветки на ветку и так возбужденно щебетали, слов но чему-то радовались. Воздух был напоен свежими ароматами.

Через лужайку трудно пройти, потому что она вся еще мокрая и блестит и искрится на солнце, словно маленький пруд, над подвижным зеркалом которого высится богиня любви – а вокруг головы ее кружится рой мошек и, освещенный солнцем, он кажется живым ореолом.

Ванда наслаждается восхитительной картиной и, желая отдохнуть, опирается на мою руку, так как на скамьях в аллее еще не высохла вода. Все существо ее дышит сладостной истомой, глаза полузакрыты, дыхание ее ласкает мою щеку.

Я ловлю ее руку и – положительно не знаю, как я решился! – спрашиваю ее:

– Могли бы вы полюбить меня?

– Почему же? – отвечает она, остановив на мне свой спокойный и ясный, как солнце, взор. – Но не надолго.

Одно мгновение – и я стою перед ней на коленях и прижимаюсь пылающим лицом к душистым складкам ее кисейного платья.

– Ну, Северин… ведь это неприлично!

Но я ловлю ее маленькую ногу и прижимаюсь к ней губами.

– Вы становитесь все неприличнее! – восклицает она, вырывается от меня и быстро убегает в дом, а в моей руке остается ее милая, милая туфелька.

Что это? Благословение?

* * *

Весь день я не решался показаться ей на глаза. Перед вечером я сидел у себя в беседке – вдруг мелькнула ее обворожительная огненная головка сквозь вьющуюся зелень ее балкона.

– Отчего же вы не приходите? – нетерпеливо крикнула она мне сверху.

Я взбежал на лестницу, но у самой двери меня снова охватила робость, и я тихонько постучался. Она сказала «войдите», а отворила дверь сама, остановившись на пороге.

– Где моя туфля?

– Она… я ее… я хочу… – бессвязно забормотал я.

– Принесите ее, потом мы будем вместе чай пить и поболтаем.

Когда я вернулся, она возилась за самоваром. Я торжественно поставил туфельку на стол и отошел в угол, как мальчишка, ожидающий наказания.

Я заметил, что у нее был немного нахмурен лоб и вокруг губ легла какая-то строгая, властная складка, которая привела меня в восторг.

Вдруг она звонко расхохоталась:

– Значит, вы… в самом деле влюблены… в меня?

– Да, и страдаю сильнее, чем вы думаете.

– Страдаете? – И она снова засмеялась.

Я был возмущен, пристыжен, уничтожен; но она ничего этого не заметила.

– Зачем же? – продолжала она. – Я отношусь к вам очень хорошо, сердечно.

Она протянула мне руку и смотрела на меня чрезвычайно дружелюбно.

– И вы согласитесь быть моей женой?

Ванда взглянула на меня… Не знаю, как это определить, как она на меня взглянула – прежде всего, кажется, изумленно, а потом немного насмешливо.

– Откуда это вы вдруг столько храбрости набрались? – проговорила она.

– Храбрости?..

– Да, храбрости жениться вообще, и в особенности на мне? Так скоро вы подружились вот с этим? – Она подняла туфельку. – Но оставим шутки. Вы в самом деле хотите жениться на мне?

– Да.

– Ну, Северин, это дело серьезное. Я верю, что вы любите меня, я тоже люблю вас – и, что еще лучше, мы интересуем друг друга, нам не грозит, следовательно, опасность скоро наскучить друг другу. Но ведь я, вы знаете, легкомысленная женщина – и именно потому-то я отношусь к браку очень серьезно, – и если я беру на себя какие-нибудь обязанности, то я хочу иметь возможность и исполнить их. Но я боюсь… нет… вам будет больно услышать это.

– Будьте искренни со мной, прошу вас! – настаивал я.

– Ну, хорошо, скажу откровенно: я не думаю, чтоб я могла любить мужчину дольше, чем…

Она грациозно склонила набок головку и соображала.

– Дольше года?

– Что вы говорите! Дольше месяца, вероятно.

– И меня не дольше?

– Ну, вас… вас, может быть, два.

– Два месяца! – воскликнул я.

– Два месяца – это очень долго.

– Сударыня, это больше, чем антично…

– Вот видите, вы не переносите правды.

Ванда прошлась по комнате, потом вернулась к камину и, прислонившись к нему, опершись рукой о карниз, молча смотрела на меня.

– Что же мне с вами делать? – заговорила она через несколько секунд.

– Что хотите, – покорно ответил я, – что вам доставит удовольствие…

– Как вы непоследовательны! – воскликнула она. – Сначала требуете, чтобы я стала вашей женой, а потом отдаете мне себя, как игрушку.

– Ванда… я люблю вас!

– Так мы снова вернемся к тому, с чего начали. Вы любите меня и хотите, чтобы я была вашей женой, – но я не хочу вступать в новый брак, потому что сомневаюсь в прочности моих и ваших чувств.

– А если я хочу рискнуть на брак с вами?

– Тогда остается еще вопрос, хочу ли я рискнуть на брак с вами? – спокойно проговорила она. – Я отлично могу себе представить, что могла бы отдаться одному на всю жизнь; но в таком случае это должен был бы быть настоящий мужчина, который импонировал бы мне, который властно подчинил бы меня силой своей личности – понимаете? А все мужчины – я отлично это знаю! – едва только влюбятся, становятся слабы, покладисты, смешны, отдаются всецело в руки женщины, пресмыкаются перед ней на коленях. Между тем я могла бы долго любить только того, перед кем я ползала бы на коленях. Но вы мне так полюбились, что я… хочу попробовать.

Я бросился к ее ногам.

– Боже мой, вот вы уже и на коленях! – насмешливо сказала она. – Хорошо же вы начинаете!

Когда я поднялся, она продолжала:

– Даю вам год сроку – чтобы покорить меня, чтобы убедить меня, что мы подходим друг другу, что мы можем жить вместе. Если вам удастся, тогда я буду вашей женой – зато такой женой, Северин, которая будет строго и добросовестно исполнять свои обязанности. В течение этого года мы будем жить, как в браке.

Кровь бросилась мне в голову.

Загорелись вдруг и ее глаза.

– Мы поселимся вместе, у нас будут одинаковые привычки – и мы посмотрим, можем ли мы ужиться. Предоставляю вам все права супруга, поклонника, друга. Довольны вы?

– Я должен быть доволен.

– Вы ничего не должны.

– Так я хочу…

– Превосходно. Это слова мужчины. Вот вам моя рука.

* * *

Десять дней, как я не расстаюсь с ней ни на час, мы расходимся только на ночь, я могу непрерывно смотреть в ее глаза, держать ее руки, слушать ее речи, всюду сопровождать ее.

Моя любовь представляется мне глубокой, бездонной пропастью, в которую я погружаюсь все больше и больше, из которой меня уже никто не может спасти.

Сегодня днем мы улеглись на лужайке у подножия статуи Венеры. Я рвал цветы и бросал ей на колени, а она плела из них венки, которыми мы убирали нашу богиню.

Вдруг Ванда посмотрела на меня таким странным, отуманенным взглядом, что все существо мое вспыхнуло пламенем страсти. Потеряв самообладание, я охватил ее руками и прильнул губами к ее губам. Она крепко прижала меня к взволнованно дышавшей груди.

– Вы не сердитесь? – спросил я.

– Я никогда не сержусь за то, что естественно. Я боюсь только, что вы страдаете.

– О, страшно страдаю…

– Бедный друг… – проговорила она, проведя рукой по моему лбу и освобождая его от спутавшихся на нем волос. – Но я надеюсь, – не по моей вине?

– Нет… но все же моя любовь к вам превратилась в какое-то безумие. Мысль о том, что я могу вас потерять – и, быть может, действительно потеряю, – мучает меня день и ночь.

– Но вы ведь еще и не обладаете мной, – сказала Ванда и снова взглянула на меня тем трепетным, влажным, жадно-горячим взглядом, которым только что зажгла во мне кровь.

Быстро поднявшись затем, она положила своими маленькими прозрачными руками венок из синих анемонов на белую кудрявую голову Венеры. Не владея собой, я обвил ее тело рукой.

– Я не могу больше жить без тебя, моя красавица… Поверь же мне – на этот единственный раз поверь – это не фраза, не фантазия! Всеми силами души я глубоко чувствую, как связана моя жизнь с твоею. Если ты от меня уйдешь, я зачахну, я погибну!..

– Да ведь этого не случится, глупый! Ведь я люблю тебя… глупый!..

– Но ты соглашаешься быть моей условно, – а я весь твой, весь и безусловно!..

– Это нехорошо, Северин! – воскликнула она почти испуганно. – Разве вы еще не узнали меня? Совсем не хотите понять меня? Я добра, пока со мной обращаются серьезно и благоразумно, но когда мне отдаются слишком беззаветно, во мне пробуждается злое высокомерие…

– Пусть!.. Будь высокомерна, будь деспотична, – воскликнул я в экстазе, не помня себя, – только будь моей, совсем, навеки!

Я бросился к ее ногам и обнял ее колени.

– Это нехорошо кончится, друг мой! – серьезно сказала она, не пошевельнувшись.

– О, пусть этому никогда не будет конца, – возбужденно, страстно воскликнул я, – пусть одна смерть нас разлучит! Если ты не можешь быть моей, совсем моей и на всю жизнь, – позволь мне быть твоим рабом, служить тебе, все сносить от тебя, – только не отталкивай меня!

– Возьмите же себя в руки, – сказала она, склоняясь ко мне и целуя меня в лоб. – Я всей душой полюбила вас, но это плохой путь, чтобы покорить меня, удержать меня.

– Я сделаю все, все, все, что вы хотите, – только бы не потерять вас! Только не потерять вас – этой мысли я не в силах перенести.

– Да встаньте же.

Я повиновался.

– Вы, право, странный человек. И вы хотите обладать мной, чего бы это вам ни стоило?

– Да, чего бы это мне ни стоило!

– Но какую же цену будет иметь для вас обладание мной, если бы, положим… – она на секунду задумалась, и в глазах ее мелькнуло что-то недоброе, жуткое… – если бы я разлюбила вас, если бы я принадлежала другому?

Все тело мое пронизала дрожь. Я поднял глаза на нее – она стояла предо мной сильная, самоуверенная, и глаза ее светились холодным блеском.

– Вот видите, – продолжала она, – вы пугаетесь одной мысли об этом!

И лицо ее вдруг озарилось приветливой улыбкой.

– Да, меня охватывает ужас, когда я представляю себе, что женщина, которую я люблю, которая отвечала мне взаимной любовью, может без всякой жалости ко мне отдаться другому. Но ведь мне не остается выбора! Что ж, если я эту женщину люблю, безумно люблю! Гордо отвернуться от нее – и в горделивом сознании своей силы погибнуть, пустить себе пулю в лоб?

Я ношу в душе два идеала женщин. Если мне не удается найти свой благородный, ясный, как солнце, идеал женщины – жены верной и доброй, готовой делить со мной все, что мне судила судьба, – я не хочу ничего половинчатого и бесцветного! – тогда я предпочитаю отдаться женщине, лишенной добродетели, верности, жалости. Такая женщина в эгоистической величавости своей отвечает моему второму идеалу. Если мне не дано изведать счастье любви во всей его полноте, то я хочу испить до дна ее страдания, ее муки – тогда я хочу, чтобы женщина, которую я люблю, меня оскорбляла, мне изменяла… и, чем более жестоко, тем лучше. И это – наслаждение!

– В уме ли вы! – воскликнула Ванда.

– Я так люблю вас – всей душой, всеми помыслами! – что только вблизи вас я и могу жить, если жить я должен. Только одним с вами воздухом я и могу дышать. Выбирайте же для меня какой хотите идеал. Сделайте из меня что хотите – своего мужа или своего раба.

– Хорошо же! – сказала Ванда, нахмуривая свои тонкие, но энергично очерченные брови. – Иметь всецело в своей власти человека, который меня интересует, который меня любит, – я представляю себе, что это должно быть весело; в развлечениях у меня, по крайней мере, недостатка не будет. Вы были так неосторожны, что предоставили выбор мне. Так вот, я выбираю: я хочу, чтоб вы были моим рабом, я сделаю из вас игрушку для себя!

– О, сделайте! – воскликнул я со смешанным чувством ужаса и восторга. – Если брак может быть основан только на полном равенстве и согласии, зато противоположности порождают самые сильные страсти. Мы с вами – противоположности, настроенные почти враждебно друг против друга. Отсюда та сильная любовь моя к вам, которая представляет частью ненависть, частью – страх.

Но при таких отношениях одна из сторон должна быть молотом, другая – наковальней. Я хочу быть наковальней. Я не мог бы быть счастлив, если бы должен был смотреть на ту, которую люблю, сверху вниз. Я хочу любить женщину, которую я мог бы боготворить, – а это возможно только в таком случае, если она будет жестока ко мне.

– Что вы, Северин! – воскликнула Ванда почти гневно. – Разве вы считаете меня способной поступать дурно с человеком, который любит меня так, как любите вы, – которого я сама люблю?

– Почему же нет, если я оттого буду только сильнее боготворить вас? Истинно любить можно только то, что выше нас, – женщину, которая подчинит нас себе властью красоты, темперамента, ума, силы воли, – которая будет нашим деспотом.

– Вас, значит, привлекает то, что других отталкивает?

– Да, это так. В этом именно моя странность.

– Ну, в конце концов, во всех наших страстях нет ничего исключительного и странного: кому же, в самом деле, не нравятся красивые меха? И кто же не знает и не чувствует, как близко родственны друг другу сладострастие и жестокость?

– Но во мне все это развито в высшей степени.

– Это доказывает, что над вами разум имеет мало власти и что у вас мягкая, податливая, чувственная натура.

– Разве и мученики были натуры мягкие и чувственные?

– Мученики?

– Наоборот, это были натуры сверхчувственные – метафизики, находившие наслаждение в страдании, искавшие самых страшных мучений, даже смерти, – так, как другие ищут радости. К таким сверхчувственным натурам принадлежу и я, сударыня.

– Берегитесь же! Как бы вам не сделаться при этом и мучеником любви, мучеником женщины…

* * *

Мы сидим на маленьком балконе Ванды прохладной, душистой летней ночью, и над нами стелется двойная кровля. Поближе – зеленый потолок из вьющихся растений, и в вышине – усеянный бесчисленным множеством звезд небосвод. Из парка доносится тихое, жалобное, влюбленное, призывное мяуканье кошки, а я сижу на скамейке у ног моей богини и рассказываю ей о своем детстве.

– И тогда уже у вас проявлялись эти странности? – спросила Ванда.

– О, да. Я не помню времени, когда у меня их не было. Еще в колыбели, как мне рассказывала впоследствии моя мать, я проявлял «сверхчувственность»: я не выносил здоровую грудь кормилицы и меня вынуждены были вскормить козьим молоком. Маленьким мальчиком я обнаруживал загадочную робость перед женщинами, в которой таилось, в сущности, ненормальное влечение к ним.

Серые своды и полутьма церкви тревожно настраивали меня, а вид блестящих алтарей и образов святых внушал мне настоящий страх. Зато я устремлялся тайком, как к запретной радости, к гипсовой статуе Венеры, стоявшей в небольшой библиотечной комнате моего отца, становился перед ней на колени и возносил к ней молитвы, которым меня научили, – Отче наш, Богородицу и Верую.

Однажды я ночью сошел с кроватки, чтобы отправиться к ней. Луна светила мне и освещала богиню бледно-голубым холодным светом. Я распростерся перед ней и целовал ее холодные ноги, как, мне случалось видеть, наши крестьяне целовали стопы мертвого Спасителя.

Непобедимая страсть овладела мною.

Я взобрался повыше, обнял прекрасное холодное тело и поцеловал холодные губы. Вдруг меня охватил невыразимый ужас, и я убежал. Всю ночь мне снилось потом, что богиня стоит против моей постели и грозит мне поднятой рукой.

Меня рано начали учить; таким образом, я скоро поступил в гимназию и там со страстью воспринимал все, что мог мне преподать античный мир. Очень скоро я освоился с богами Греции лучше, чем с религией Христа; вместе с Парисом я отдавал Венере роковое яблоко, видел горящую Трою и следовал за Одиссеем в его странствиях. Античные образы всякой красоты глубоко запечатлевались в моей душе, оттого в том возрасте, когда все мальчики бывают грубы и грязны, я питал непреодолимое отвращение ко всему низменному, пошлому, некрасивому.

Но всего более низменными и некрасивыми казались мне, подрастающему юноше, любовные отношения к женщине – такие, какими они мне представились на первых порах, в самом простейшем своем проявлении. Я избегал всякого соприкосновения с прекрасным полом – словом, я был сверхчувствен до сумасшествия.

К моей матери поступила – мне было тогда лет четырнадцать приблизительно – новая горничная, прелестное существо, молодая, хорошенькая и роскошно сложенная. Однажды утром, когда я сидел за своим Тацитом, увлекаясь добродетелями древних германцев, девочка подметала мою комнату. Вдруг она остановилась, нагнулась ко мне, не выпуская щетки из рук, и пара полных, свежих, восхитительных губ прижались к моим. Поцелуй влюбленной маленькой кошки обжег меня всего, но я поднял свою «Германию», как щит против соблазнительницы, и, возмущенный, вышел из комнаты.

Ванда громко расхохоталась:

– Вы не на шутку всегда ищете ровню! Продолжайте, продолжайте!

– Никогда я не забуду еще одну сцену, относящуюся к тому же времени, – заговорил я снова. – К моим родителям приходила часто в гости графиня Соболь, приходившаяся мне какой-то троюродной теткой, женщина величавая, красивая и с пленительной улыбкой, но ненавистная мне, так как она имела в семье репутацию Мессалины. И я держался с ней до последней степени неуклюже, невежливо и злобно.

Однажды мои родители уехали на время из города. Тетка решила воспользоваться их отсутствием, чтобы задать мне примерное наказание. Неожиданно явилась она в комнату в своей подбитой мехом кацавейке, в сопровождении кухарки, судомойки и маленькой кошки, которой я пренебрег.

Без всяких околичностей они меня схватили и, несмотря на мое отчаянное сопротивление, связали по рукам и ногам; затем тетка со злобной улыбкой засучила рукава и принялась хлестать меня толстой розгой, но так усердно, что кровь брызнула, и я в конце концов, несмотря на весь свой геройский дух, закричал, заплакал и начал просить пощады.

Тогда она велела развязать меня, но, прежде чем совсем оставила в покое, заставила меня на коленях поблагодарить за наказание и поцеловать ее руку.

Представьте себе, однако, этого сверхчувственного глупца! Под розгой этой роскошной красавицы, показавшейся мне в ее меховой душегрейке разгневанной царицей, во мне впервые проснулось мужское чувство к женщине, и тетка начала казаться мне с той поры обворожительнейшей женщиной во всем Божьем мире.

По-видимому, вся моя катоновская суровость и вся робость перед женщинами были не чем иным, как утонченнейшим чувством красоты. С этой поры чувственность возросла в моей фантазии до степени культа своего рода, и я поклялся в душе не расточать ее священных переживаний на обыкновенные существа, а сохранить их для идеальной женщины – если возможно, для самой богини любви.

Я еще был очень молод, когда поступил в университет и поселился в столице, где жила тогда моя тетка. Студенческая комната моя была в то время похожа на комнату доктора Фауста. В ней царил тот же хаотический беспорядок, она вся была загромождена высокими шкафами, битком набитыми книгами, которые я накупил по смехотворно дешевым ценам у еврея-антиквария в Лемберге, глобусами, атласами, картами неба, скелетами животных, масками и бюстами великих людей. Всякую минуту из-за небольшой зеленой печки мог явиться Мефистофель в образе странствующего схоласта.

Изучал я что попало – без разбора, без всякой системы, – химию, алхимию, историю, астрономию, философию, юридические науки, анатомию, литературу; читал Гомера, Вергилия, Оссиана, Шиллера, Гёте, Шекспира, Сервантеса, Вольтера, Мольера, и Коран, и Космос, и мемуары Казановы, и с каждым днем возрастала сумятица в моей душе, и все фантастичнее и абстрактнее становились мои чувства.

И в голове моей неизменно жил идеальный образ красивой женщины, время от времени оживавшей перед моими глазами, среди кожаных переплетов книг и масок, словно видение, на ложе из роз, окруженной крохотными амурами, – то в олимпийском туалете со строгим белым лицом гипсовой Венеры моей, то с пышной массой каштановых кос, со смеющимися голубыми глазами и в красной бархатной, отделанной горностаем кацавейке – в образе моей красивой тетки.

Однажды утром, когда предо мною снова встало из золотого тумана моей фантазии это чарующее видение, я пошел к графине Соболь. Она приняла меня очень любезно и при встрече одарила меня поцелуем, от которого я голову потерял.

В это время ей должно было быть уже лет под сорок, но, как и большинство таких неувядающих прожигательниц жизни, она была все еще соблазнительна и по-прежнему носила отделанную мехом кацавейку, только теперь она была из зеленого бархата и отделана темно-бурой куницей. Но от прежней строгости, которая так восхищала меня тогда, не осталось и следа.

Наоборот, она была так мало жестока ко мне, что без долгих колебаний разрешила мне сделаться ее поклонником.

Она очень скоро угадала мою глупость и невинность метафизика, и ей было приятно делать меня счастливым, видеть меня счастливым. А счастлив я был, действительно, как юный бог!

Каким высоким наслаждением было для меня стоя перед ней на коленях и иметь право целовать ее руки, руки, которыми она тогда наказывала меня! О, что за дивные руки это были! Прекрасной формы, нежные, полные, белые и с восхитительными ямочками! В сущности, я был влюблен только в эти руки. Я затевал с ними нескончаемые игры, погружал их в темный волос меха, и высвобождал, и снова погружал, держал их перед огнем – наглядеться на них досыта не мог!

Ванда невольно взглянула на свои руки, я это заметил и не мог не улыбнуться:

– Что элемент сверхчувственности всегда преобладал в моей душе, вы можете видеть из того, что, будучи влюблен в свою тетку, я был влюблен, в сущности, в жестокое наказание розгами, которому она подвергла меня, а во время увлечения одной молодой актрисой, за которой я ухаживал года два спустя, – был влюблен только в ее роли. Позже я увлекался еще одной очень уважаемой женщиной, разыгрывавшей неприступную добродетель и в заключение изменившей мне для одного богатого еврея.

Вот оттого-то я и ненавижу эту разновидность поэтичных, сентиментальных добродетелей, что меня обманула, продала женщина, лицемерно рисовавшаяся самыми строгими принципами, самыми идеальными чувствованиями. Покажите мне женщину, достаточно искреннюю и честную, чтобы сказать мне: «Я – Помпадур, я – Лукреция Борджиа», – и я буду молиться на нее!

Ванда встала и открыла окно.

– У вас оригинальная манера – разгорячать фантазию, взвинчивать нервы, ускорять биение пульса. Вы окружаете порок ореолом, если только вы искренни. Ваш идеал – смелая, гениальная куртизанка. О, вы из тех мужчин, которые способны бесповоротно погубить женщину!

* * *

Среди ночи кто-то постучал ко мне в окно; я встал, открыл его и испуганно отшатнулся. За окном стояла Венера в мехах – точь-в-точь такая, какой она явилась ко мне в первый раз.

– Вы взволновали меня вашими рассказами – я ворочалась с боку на бок в постели, не могу уснуть. Приходите-ка, поболтаем.

– Сию минуту.

Когда я вошел, Ванда сидела на корточках перед камином, стараясь растопить его.

– Осень уже чувствуется, – заговорила она, – ночи уже порядочно холодные. Боюсь, что вам это будет неприятно, но я не могу сбросить своего мехового плаща, пока в комнате не станет тепло.

– Неприятно… плутовка!.. Вы ведь знаете… – Я обнял ее и поцеловал.

– Знаю, положим, – но мне не ясно, откуда у вас это пристрастие к мехам.

– Это врожденное, я обнаруживал его еще в детстве. Впрочем, на людей нервных меха вообще действуют возбуждающе, и это вполне естественно объясняется. В них есть какое-то физическое обаяние, которому никто не в силах противиться, – какое-то острое, странное очарование. Наука доказала существование известного родства между электричеством и теплотой, а родственное действие их на человеческий организм и совсем бесспорно. Жаркие пояса порождают более страстную породу людей, теплая атмосфера вызывает возбуждение. Точно такое же влияние оказывает электричество.

Этим объясняется волшебное влияние присутствия кошек на очень впечатлительных людей – то обстоятельство, что эти грациозные зверьки, эти живые электрические батареи, искрящиеся и изящные, были любимцами таких людей, как Магомет, кардинал Ришелье, Кребильон, Руссо, Виланд.

– Итак, женщина, которая носит меха, не что иное, как большая кошка, как электрическая батарея большой силы? – воскликнула Ванда.

– Именно. Этим я объясняю себе и то символическое значение, которое меха приобрели как атрибут могущества и красоты.

В этом смысле в былое время монархи и могущественная знать присваивали себе исключительное право ношения их, а великие художники пользовались ими при изображении королев и красавиц, – и Рафаэль для божественных форм Форнарины и Тициан для розового тела своей возлюбленной не нашли более драгоценной декорации, чем темные меха.

– Благодарю вас за этот учено-эротический трактат, но вы не все мне сказали; вы связываете с мехом еще что-то другое, субъективное.

– Вы правы. Я уже неоднократно говорил вам, что для меня в страдании заключается особенная, своеобразная прелесть; что ничто так не в силах взвинтить мою страсть, как тирания, жестокость и – прежде всего – неверность прекрасной женщины. А такую женщину, этот странный идеал в области эстетики безобразия – с душой Нерона в теле Фрины, – я не могу представить себе без мехов.

– Я понимаю, – проговорила Ванда, – они придают женщине что-то властное, импозантное.

– Не одно это, – продолжал я. – Вы знаете, что я – «сверхчувствен», что у меня все коренится больше всего в фантазии и из фантазии питается. Я развился очень рано и с ранних лет обнаруживал повышенную впечатлительность. В десятилетнем возрасте мне попали в руки жития мучеников. Я помню свое чувство ужаса и в то же время восторга, когда я читал, как они изнывали в темницах, как их клали на раскаленные колосники, простреливали стрелами, бросали в кипящую смолу, отдавали на съедение диким зверям, распинали на кресте, – и они выносили все эти ужасы как будто с радостью.

С тех пор мне начали представляться страдания, жестокие мучения – наслаждением, и особенно высоким наслаждением – переносить их от прекрасной женщины, потому что женщина была для меня с самого раннего возраста средоточием всего поэтического, как и всего демонического.

Женщина была моим истинным культом.

Я видел в чувственности нечто священное – даже единственное священное; в женщине и ее красоте – нечто божественное, так как главное назначение ее составляет важнейшую задачу жизни: продолжение рода. В женщине я видел олицетворение природы, Изиду, а в мужчине – ее жреца, ее раба. Я исповедовал, что женщина должна быть по отношению к мужчине жестока, как природа, которая отталкивает от себя то, что служило для ее надобностей, когда больше в нем не нуждается, и что ему, мужчине, все жестокости, даже самая смерть от ее руки должны казаться высоким счастьем сладострастия.

Я завидовал королю Гунтеру, которого властная Брунгильда связала в брачную ночь; бедному трубадуру, которого его своенравная повелительница велела зашить в волчью шкуру, чтобы потом затравить его, как дикого зверя. Я завидовал рыцарю Этираду, которого смелая амазонка Шарка хитростью поймала в лесу близ Праги, затащила на гору и, позабавившись им некоторое время, велела его колесовать…

– Отвратительно, ужасно! – воскликнула Ванда. – Желала бы я, чтобы вы попали в руки женщины этой дикой расы, – в волчьей шкуре, под зубами псов или на колесе, – поэзия для вас небось исчезла бы!

– Вы думаете? Я этого не думаю.

– Ну, вы в самом деле не вполне нормальны.

– Возможно. Выслушайте меня, однако, до конца. С тех пор я с настоящей жадностью набросился на книги, в которых описывались самые ужасные жестокости, и с особенным наслаждением рассматривал картины, гравюры, на которых они изображались, – кровожадных тиранов, сидевших на троне, инквизиторов, подвергавших еретиков пыткам, сожжению, казням всякого рода, всех женщин, отмеченных на страницах всемирной истории, известных своим сладострастием, своей красотой, своим могуществом, вроде Лукреции Борджиа, Агнесы Венгерской, королевы Mapго, Изабеллы, султанши Роксоланы, монархинь восемнадцатого столетия, – и всех их я видел в мехах или в горностаем подбитых мантиях.

– И оттого меха пробуждают ваши давнишние странные фантазии, – сказала Ванда, кокетливо кутаясь в то же время в свой великолепный меховой плащ, и темные блестящие шкурки соболей обворожительно мерцали, охватывая ее грудь и руки. – А сейчас как вы чувствуете себя? Как будто вас уже наполовину колесовали?

Ее зеленые глубокие глаза остановились на мне со своеобразным насмешливым довольством, когда я, охваченный страстью, не в силах владеть собой, упал перед ней на колени и обвил ее руками.

– Да… да… вы пробудили в моей душе мою заветную, долго дремавшую фантазию…

– И вы хотели бы?..

Она положила руку мне на затылок.

Под теплотой маленькой руки, под нежным взглядом ее глаз, испытующе смотревших на меня из-за полусомкнутых век, меня охватил сладостный туман, я опьянел.

– Быть рабом прекрасной женщины, женщины, которую я люблю, которую боготворю!

– И которая за то жестоко обращается с вами! – перебила Ванда, засмеявшись.

– Да, которая меня связывает и наносит мне удары, топчет меня ногами, отдаваясь другому.

– И которая, доведя вас до сумасшествия от ревности, зайдет в своей наглости до того, что подарит вас счастливому сопернику и отдаст вас на произвол его грубости… Почему не закончить этим? Разве вам такая заключительная картина не нравится?

Я с испугом взглянул на Ванду:

– Вы превосходите мои грезы.

– Да, мы, женщины, изобретательны. Берегитесь. Когда вы найдете воплощение своего идеала, легко может случиться, что она будет поступать с вами более жестоко, чем вам было бы приятно.

– Боюсь, что я уже нашел свой идеал! – воскликнул я, прильнув пылающим лицом к ее коленям.

– Не во мне же?! – воскликнула Ванда, сбросив меховой плащ и, смеясь, забегав по комнате.

Я слышал ее смех, спускаясь с лестницы, и, остановившись в раздумье во дворе, далеко еще слышал сверху ее веселый, безудержный смех.

* * *

– Итак, вы хотите, чтобы я воплотила собой ваш идеал? – лукаво спросила Ванда, когда мы сегодня встретились в парке.

В первую минуту я не нашелся, что сказать ей. В душе моей боролись самые противоречивые чувства. Она тем временем опустилась на каменную скамью, вертя в руках цветок.

– Ну, что же… хотите?

Я стал на колени и взял ее руки:

– Еще раз прошу вас, будьте моей женой, моей верной, искренней женой! Если вы этого не можете, тогда будьте моим идеалом… но уж тогда совсем – открыто немилосердно!

– Вы знаете, что я решила отдать вам через год свою руку, если убедите меня, что вы тот, кого я ищу, – ответила Ванда очень серьезно. – Но я думаю, что вы будете мне благодарны, если я осуществлю вашу фантазию. Ну… что же вы предпочитаете?

– Я думаю, что в вашей натуре таится все, что рисуется моему воображению.

– Вы ошибаетесь.

– Я думаю, – продолжал я, – что вам должно доставлять удовольствие держать мужчину всецело в своих руках, мучить его…

– Нет, нет! – горячо воскликнула она. – А может быть… – раздумчиво сказала она после паузы. – Я перестала понимать себя самое, но в одном я должна вам сознаться. Вы развратили мою фантазию, разожгли мне кровь – мне начинает нравиться все то, что вы говорили. Меня увлекает восторг, с которым вы говорите о Помпадур и о множестве других женщин, эгоистичных, легкомысленных и жестоких…

Все это запало мне в душу и побуждает меня уподобиться этим женщинам, которые, при своей порочности, были всю свою жизнь рабски боготворимы и даже после своей смерти сохранили волшебное обаяние.

Вы кончите тем, что сделаете и из меня миниатюрного деспота. Помпадур для домашнего употребления…

– Так что же! – возбужденно воскликнул я. – Если эти свойства заложены в вашей душе, – дайте волю своему влечению! Только не наполовину! Если вы не можете быть доброй, верной женой – будьте дьяволом!

Я был взволнован до истомы, до изнеможения. Близость прекрасной женщины зажигала во мне кровь – я сам не знал, что говорил, помню только, что я целовал ее ноги и потом поднял ее ногу и поставил на свой затылок.

Но она быстро отдернула ее и поднялась почти гневно.

– Если вы меня любите, Северин, – быстро заговорила она, и голос ее звучал резко и повелительно, – то никогда больше не говорите об этих вещах. Понимаете, никогда! Кончится тем, что я стану в самом деле… – она улыбнулась и снова села.

– Я говорю совершенно серьезно! – воскликнул я в полузабытьи. – Я так боготворю вас, что готов переносить от вас все, только бы иметь право оставаться всю жизнь вблизи вас.

– Северин… еще раз предостерегаю вас…

– Вы напрасно меня предостерегаете. Делайте со мной что хотите, – только не отталкивайте меня совсем от себя!

– Северин, – сказала тем же тоном Ванда, – я молода и легкомысленна – вы серьезно рискуете, отдаваясь до такой степени в мою власть. В конце концов… вы можете… вы можете в самом деле сделаться моей игрушкой. Кто поручится вам тогда, что я не злоупотреблю вашим безумием?

– Ваше благородное сердце.

– Власть портит, я могу стать заносчивой…

– И будь заносчивой, – воскликнул я, – топчи меня ногами…

Ванда обвила рукой мою шею, заглянула мне в глаза и покачала головой:

– Боюсь, я этого не сумею, но я попытаюсь… ради тебя! Потому что я люблю тебя, Северин, – так люблю, как еще никогда никого не любила!

* * *

Сегодня она вдруг надела шляпу и шаль и предложила мне пойти с ней в магазин. Там она велела подать ей хлыст – из длинного ремня на короткой ручке, такой, какие употребляются для собак.

– Эти подойдут вам, вероятно, – сказал продавец.

– Нет, эти слишком малы, – ответила Ванда, искоса оглянувшись на меня. – Мне нужен большой…

– Вероятно, для бульдога? – догадался торговец.

– Да, – в таком роде, какие употребляются в России для непокорных рабов.

Она порылась и нашла наконец хлыст, при виде которого меня проняло жуткое чувство.

– Теперь прощайте, Северин, – сказала она при выходе из магазина, – мне еще нужно сделать кой-какие покупки, при которых вам не следует сопровождать меня.

Я простился и пошел прогуляться, а возвращаясь, увидел Ванду. Она выходила из лавки скорняка и знаком подозвала меня.

– Подумайте еще раз, – заговорила она с довольным видом. – Я никогда не скрывала от вас, что меня увлек в вас преимущественно ваш серьезный, мыслящий ум. Понятно, что теперь меня радостно волнует мысль – видеть этого серьезного человека у своих ног, так беззаветно отдавшегося мне, так восторженно… Но долго ли это так будет? Женщина может любить мужчину, раба же она унижает и в конце концов отшвыривает его от себя ногой.

– Так отшвырни меня ногой, когда я надоем тебе! Я хочу быть твоим рабом…

– Я чувствую, что во мне дремлют опасные наклонности, – заговорила после паузы Ванда, когда мы прошли вместе несколько шагов, – а ты их пробуждаешь, и не в свою пользу, ты это должен же понять! Ты так увлекательно рисуешь жажду наслаждений – жестокость, высокомерную властность…

Что ты скажешь, если я поддамся искушению и на тебе первом испробую силу, – как тиран Дионисий, приказавший изжарить в новоизобретенном железном быке его изобретателя, чтобы на нем первом убедиться, действительно ли его крики и предсмертное хрипенье звучат, как рев быка…

Что, если я окажусь женщиной-Дионисием?

– О, будь Дионисием! – воскликнул я. – Тогда осуществится моя греза. Доброй или злой – тебе я принадлежу весь, выбирай сама. Меня влечет рок, который я ношу в своей груди, – влечет властно, демонически…

* * *

«Любимый мой!

Я не хочу видеть тебя ни сегодня, ни завтра. Приходи только послезавтра вечером и – рабом моим.

Твоя повелительница

Ванда».

Рабом моим было подчеркнуто.

Я получил записку рано утром, прочел, перечитал ее снова, затем велел оседлать себе осла – самое подходящее верховое животное для ученого – и поехал в горы, чтобы заглушить там среди величавой природы Карпат мою страсть, мое томление…

* * *

И вот я вернулся – усталый, истомленный голодом и жаждой и прежде всего влюбленный.

Я быстро переодеваюсь и через несколько секунд стучусь у ее двери.

– Войдите!

Я вхожу. Она стоит среди комнаты в белом атласном платье, струящемся, как потоки света, вдоль ее тела, и в кацавейке из пурпурного атласа с роскошной, великолепной горностаевой опушкой, с бриллиантовой диадемой на осыпанных пудрой, словно снегом, волосах, со скрещенными на груди руками, со сдвинутыми бровями.

– Ванда!

Я бросился к ней, хочу охватить ее руками, поцеловать ее… Она отступает на шаг и окидывает меня взглядом с головы до ног:

– Раб!

– Повелительница моя!.. – Я опускаюсь на колени и целую подол ее платья.

– Вот так!

– О, как ты прекрасна!

– Я нравлюсь тебе? – Она подходит к зеркалу и оглядывает себя с горделивым удовольствием.

– Ты сведешь меня с ума!

Она презрительно выпятила нижнюю губу и насмешливо взглянула на меня из-за полуопущенных век:

– Подай мне хлыст.

Я оглянулся вокруг, намереваясь встать за ним.

– Нет! Оставайся на коленях! – воскликнула она, подошла к камину, взяла с карниза хлыст и хлестнула им по воздуху, глядя с улыбкой на меня, потом начала медленно засучивать рукава кацавейки.

– Дивная женщина! – воскликнул я.

– Молчи, раб!

Посмотрев на меня мрачным, даже диким взглядом, она вдруг ударила меня хлыстом… Но в ту же секунду склонилась ко мне с выражением сострадания на лице, нежно обвила мою голову рукой и спросила полусконфуженно, полуиспуганно:

– Я сделала тебе больно?

– Нет! Но если бы и сделала, – боль, которую ты мне причинишь, для меня наслаждение. Бей же, если это доставляет тебе удовольствие.

– Но мне это совсем не доставляет удовольствия.

Меня снова охватило то странное опьянение.

– Бей меня! – молил я. – Бей меня, без всякой жалости!

Ванда взмахнула хлыстом и два раза ударила меня.

– Довольно тебе?

– Нет!

– Серьезно нет?

– Бей меня, прошу тебя, – для меня это наслаждение.

– Да, потому что ты отлично знаешь, что это несерьезно, что у меня не хватит духу сделать тебе больно. Мне противна вся эта грубая игра. Если бы я действительно была такой женщиной, которая способна хлестать своего раба, я была бы тебе отвратительна.

– Нет, Ванда, нет! Я люблю тебя больше, чем самого себя, я отдаюсь тебе весь, на жизнь и на смерть, – ты в самом деле можешь делать со мной все, что тебе вздумается, по первому безудержному капризу…

– Северин!

– Топчи меня ногами! – воскликнул я, распростершись перед ней вниз лицом.

– Я ненавижу всякую комедию! – нетерпеливо воскликнула Ванда.

Наступила жуткая тишина.

– Северин, предостерегаю тебя еще раз, в последний раз… – прервала молчание Ванда.

– Если любишь меня, будь жестока со мной! – умоляюще проговорил я, подымая глаза на нее.

– Если люблю тебя? – протяжно повторила Ванда. – Ну хорошо же! – Она отступила на шаг и оглядела меня с мрачной усмешкой. – Так будь же моим рабом и почувствуй, что значит отдаться всецело в руки женщины!

И в тот же миг она наступила ногой на меня.

– Ну, раб, нравится тебе это?

И взмахнула хлыстом.

– Встань!

Я хотел встать на ноги.

– Не так! – приказала она. – На колени!

Я повиновался, и она начала хлестать меня.

Удары – частые, сильные – быстро сыпались мне на спину, на руки, каждый врезывался мне в тело, и оно ныло от жгучей боли, но боль приводила меня в восторг, потому что мне причиняла ее она, которую я боготворил, за которую во всякую минуту готов был отдать жизнь.

Она остановилась.

– Я начинаю находить в этом удовольствие, – заговорила она. – На сегодня довольно, но мной овладевает дьявольское любопытство – посмотреть, насколько хватит твоих сил, жестокое желание – видеть, как ты трепещешь под ударами твоего хлыста, как извиваешься… потом услышать твои стоны и жалобы… и мольбы о пощаде – и все хлестать, хлестать, пока гы не лишишься чувств. Ты разбудил опасные наклонности в моей душе. Ну, а теперь вставай.

Я схватил ее руку, чтобы прижаться к ней губами.

– Что за дерзость!

Она оттолкнула меня ногой от себя.

– Прочь с глаз моих, раб!

Как в лихорадке, проспал я в смутных снах всю ночь. Едва светало, когда я проснулся.

Что случилось в действительности из того, что проносится в моем воспоминании? Что было и что я только видел во сне? Меня хлестали, это несомненно – я еще чувствую боль от каждого удара, я могу сосчитать жгучие красные полосы на своем теле. И хлестала меня она! Да, теперь мне все ясно.

Моя фантазия стала действительностью. Что же я чувствую? Разочаровало ли меня превращение моей грезы в действительность?

Нет! Я только немного устал, но ее жестокость восхищает меня и теперь. О, как я люблю ее, как боготворю ее! Ах, как бледны все эти слова для выражения того, что я к ней чувствую, как я отдался всем существом! Какое это блаженство – быть ее рабом!

* * *

Она окликает меня с балкона. Я бегу наверх. Она стоит на пороге и дружески протягивает мне руку.

– Мне стыдно! – проговорила она, склонившись головой ко мне на грудь, когда я обнимал ее.

– Чего стыдно?

– Постарайтесь забыть безобразную вчерашнюю сцену, – сказала она дрожащим голосом. – Я исполнила ваш безумный каприз – теперь будемте благоразумны, будем любить друг друга, будем счастливы, а через год я стану вашей женой.

– Моей повелительницей! – воскликнул я. – А я – вашим рабом!

– Ни слова больше о рабстве, о жестокости, о хлысте… – перебила меня Ванда. – Из всего этого я согласна оставить вам одну только меховую кофточку, не больше. Пойдемте, помогите мне надеть ее.

* * *

Маленькие бронзовые часы с фигуркой Амура, только что выпустившего стрелу, пробили полночь.

Я встал, хотел уйти.

Ванда ничего не сказала, только обвила меня руками, увлекла назад на оттоманку и снова начала целовать меня… И так понятен, так убедителен был этот немой язык!..

Но он говорил еще больше, чем я мог осмелиться понять, – такой страстной истомой дышало все существо Ванды, столько неги сладострастья было в полузакрытых, отуманенных глазах ее, в искрах огненного каскада волос под белой пудрой, в шелесте белого и красного атласа, сверкавшего переливами при каждом ее движении, в волнующихся складках горностая, в который она куталась с небрежной грацией.

– Ванда, умоляю тебя… – бормотал я, заикаясь, – но ты рассердишься…

– Делай со мной, что хочешь… – шептала она.

– Я хочу, чтобы ты топтала меня ногами… умоляю тебя… иначе я помешаюсь…

– Ведь я запретила тебе говорить об этом! – строго воскликнула Ванда. – Или ты неисправим?

– Ах, ты не знаешь, как безумно я люблю тебя!

Я опустился на колени и зарыл свое пылающее лицо в складках ее платья.

– Я думаю, – задумчиво начала Ванда, – что все это безумие твое – одна только демоническая, неудовлетворенная чувственность. Это – болезненное уклонение, свойственное нашей природе. Если бы ты был менее добродетелен, ты был бы совершенно нормален.

– Ну сделай же меня нормальным… – пробормотал я.

Я перебирал руками ее волосы и искрящийся переливом мех, вздымавшийся и опускавшийся на груди ее, словно освещенная луною волна, и туманивший мне голову.

И я целовал ее… Нет! – она меня целовала – так бурно, так исступленно, словно хотела испепелить меня своими поцелуями. Я был как в бреду… сознание я давно потерял, а теперь я совершенно задыхался. Я рванулся от нее.

– Что с тобой?

– Я страдаю невыразимо…

– Страдаешь? – Она громко и весело расхохоталась.

– Ты смеешься! – простонал я. – О, если бы ты могла понять…

Ванда вдруг притихла, взяла руками мою голову, повернула меня к себе и страстно, порывисто прижала меня к груди.

– Ванда… – в беспамятстве бормотал я.

– Я забыла – тебе ведь страдание приятно! – воскликнула она и снова засмеялась. – Но погоди, я снова вылечу тебя – потерпи!

– Нет, я не стану больше допрашивать тебя, хочешь ли ты отдаться мне навеки или только на одно блаженное мгновение! Я хочу взять свое счастье… Теперь ты моя, и лучше мне когда-нибудь потерять тебя, чем никогда не иметь счастья oбладать тобой.

– Вот так, теперь ты благоразумен…

И она снова обожгла меня своими жгучими губами…

Не помня себя, я рванул горностай и все кружевные покровы и прижал к своей груди ее обнаженную, порывисто дышавшую грудь…

Я потерял сознание, обезумел…

Только теперь мне вспоминается, что я увидел каплющую с моей руки кровь и апатично спросил:

– Ты меня поцарапала?

– Нет, кажется, я укусила тебя.

* * *

Замечательно, что всякие переживания и отношения в жизни принимают совершенно иную физиономию, как только появится новое лицо.

Мы проводили с Вандой упоительные дни – бродили по горам, вдоль озер, читали вместе, и я заканчивал ее портрет. А как мы любили друг друга! Каким счастьем светилось ее очаровательное лицо!

И вдруг приезжает ее подруга, какая-то разведенная жена, женщина немного старше, немного опытнее Ванды, немного менее добросовестная – и вот уже во всем сказывается ее влияние.

Ванда хмурится, часто бывает со мной несколько нетерпелива.

Неужели она уже не любит меня?!

* * *

Почти две недели уже длится это нестерпимое положение.

Подруга живет у нее, мы никогда не бываем одни. Вокруг обеих молодых женщин увивается толпа знакомых мужчин. Среди всего этого я играю нелепую и смешную роль с моей любовью, с моей серьезностью и моей тоской.

Ванда обращается со мной, как с чужим.

Сегодня во время прогулки она отстала от общества, оставшись со мной. Я видел, что она это сделала умышленно, и ликовал. Но что она мне сказала!

– Моя подруга не понимает, как я могу любить вас. Она не находит вас ни красивым, ни особенно увлекательным в каком-нибудь другом отношении. Вдобавок она занимает меня с утра до ночи рассказами о веселой блестящей жизни в столице, напевает мне о том, какой успех я могла бы иметь, какую блестящую партию могла бы сделать, каких красивых и знатных поклонников могла бы приобрести. Но что мне до всего этого, когда я люблю вас!

На мгновение у меня дыхание перехватило, потом я сказал:

– Я не хочу становиться у вас на дороге, – клянусь вам, Ванда. Забудьте обо мне совсем.

Сказав это, я приподнял шляпу и пропустил ее вперед. Она изумленно посмотрела на меня, но не откликнулась ни звуком.

Но когда я на обратном пути снова случайно встретился с ней, она украдкой пожала мне руку и посмотрела на меня так тепло, многообещающе, что я вмиг забыл все муки последних дней и вмиг зажили все мои раны.

Только теперь я уяснил себе хорошенько, как я люблю ее.

* * *

– Моя подруга жаловалась мне на тебя, – сказала мне Ванда сегодня.

– Она чувствует, по-видимому, что я ее презираю.

– Да за что ты ее презираешь, глупенький?! – воскликнула Ванда, взяв меня за уши.

– За то, что она лицемерка. Я уважаю только добродетельных женщин или таких, которые откровенно живут для наслаждения.

– Как я! – шутливо заметила Ванда. – Но видишь ли, дитя мое, женщине это возможно только в самых редких случаях. Она не может быть ни так весело чувственна, ни так духовно свободна, как мужчина; ее любовь представляет соединение чувственности с духовной привязанностью. Ее сердце чувствует потребность прочно привязать к себе мужчину, между тем как сама она склонна к переменам.

Отсюда возникает разлад, возникает большей частью против ее воли, ложь и обман и в поступках, и во всем ее существе, – и все это портит ее характер.

– Конечно, это правда. Трансцендентный характер, который женщина хочет навязать любви, приводит ее к обману.

– Но свет и требует его! – перебила меня Ванда. – Посмотри на эту женщину: у нее в Лемберге муж и любовник, а здесь она приобрела еще нового поклонника и обманывает их всех, а в свете она всеми уважаема.

– Да пусть ее, – только бы она тебя оставила в покое.

– И за что относиться так презрительно? – с живостью продолжала Ванда. – Каждой женщине свойствен инстинкт, наклонность – извлекать пользу из своих чар. И есть своя заманчивость в том, чтобы отдаваться без любви, без наслаждения, – сохраняешь хладнокровие и можешь воспользоваться своим преимуществом.

– Ты ли это говоришь, Ванда?

– Отчего же? Вот что я вообще должна тебе сказать, заметь это: никогда не будь спокоен за женщину, которую любишь, потому что природа женщины таит в себе больше опасностей, чем ты думаешь. Женщины не так хороши, как их представляют их почитатели и защитники, и не так дурны, как их изображают их враги. Характерная особенность их в том, что они бесхарактерны. Самая лучшая женщина может унизиться моментами до грязи, и самая дурная неожиданно возвышается иногда до добрых, высоких поступков и пристыживает тех, кто относится к ней презрительно.

Нет женщины ни хорошей, ни дурной, которая не была бы способна во всякое время и на самые грязные, и на самые чистые, на дьявольские, как и на божественные, мысли, чувства и поступки.

Дело в том, что женщина осталась, несмотря на все успехи цивилизации, такой, какой она вышла из рук природы: она сохранила характер дикаря, который может оказаться способным на верность и на измену, на великодушие и на жестокость, смотря по господствующему в нем в каждую данную минуту чувству. Во все эпохи нравственный характер складывался только под влиянием серьезного, глубокого образования. Мужчина всегда следует принципам – даже если он эгоистичен, своекорыстен и зол; женщина же повинуется только побуждениям.

Не забывай этого и никогда не будь уверен в женщине, которую любишь.

* * *

Подруга уехала. Наконец вечер наш, мы одни. Словно всю любовь, которой она все время меня лишала, Ванда приберегла для этого блаженного вечера – так она ласкова, сердечна, нежна.

Какое счастье – прильнуть устами к ее устам, замереть в ее объятиях и видеть ее потом, когда она, вся изнемогшая, вся отдавшись мне, покоится на груди моей, а глаза наши, отуманенные упоением страсти, тонут друг в друге.

Не могу осмыслить, не могу поверить, что эта женщина – моя, вся моя…

– В одном она все же права, – заговорила Ванда, не пошевельнувшись, даже не открывая глаз, – точно во сне.

– Кто?

Она промолчала.

– Твоя подруга?

Она кивнула головой.

– Да, в этом она права… Ты не мужчина, ты – мечтатель, ты – увлекательный поклонник и был бы, наверное, неоцененным рабом, – но как мужа я себе не могу представить тебя.

Я испугался.

– Что с тобой? Ты дрожишь?

– Я трепещу при мысли, как легко я могу лишиться тебя, – ответил я.

– Разве ты от этого менее счастлив теперь? Лишает ли тебя какой-нибудь доли радостей то, что до тебя я принадлежала другим, что после тебя мною будут обладать другие? И уменьшится ли твое наслаждение, если одновременно с тобой будет наслаждаться счастьем другой?

– Ванда!

– Видишь ли, это был бы исход. Ты не хочешь потерять меня, мне ты дорог и духовно так близок и нужен мне, что я хотела бы всю жизнь прожить с тобой, если бы при тебе…

– Что за мысль у тебя! – воскликнул я. – Ты внушаешь мне ужас к себе…

– И ты меньше любишь меня?

– Напротив!

Ванда приподнялась, опершись на левую руку.

– Я думаю, – сказала она, – что для того, чтобы навеки привязать к себе мужчину, надо прежде всего не быть ему верной. Какую честную женщину боготворили когда-либо так, как боготворят гетеру?

– В неверности любимой женщины таится действительно мучительная прелесть, высокое сладострастие.

– И для тебя? – быстро спросила Ванда.

– И для меня.

– И, значит, если я доставлю тебе это удовольствие… – насмешливо протянула Ванда.

– То я буду страдать чудовищно, но боготворить тебя буду больше… Только обманывать меня ты не должна! У тебя должно хватить демонической силы сказать мне: «Любить я буду одного тебя, но счастье буду дарить всякому, кто мне понравится».

Ванда покачала головой:

– Мне противен обман, я правдива, – но какой мужчина не согнется под бременем правды? Если бы я сказала тебе: «Эта чувственно веселая жизнь, это язычество – мой идеал», – хватило бы сил у тебя вынести это?

– О да. Я все снесу от тебя, только бы не лишиться тебя. Я ведь чувствую, как мало я для тебя, в сущности, представляю.

– Что ты!..

– Что ж, это правда, – сказал я. – И вот потому-то…

– Потому ты хотел бы… – она лукаво улыбнулась, – ведь я отгадала?

– Быть твоим рабом! – воскликнул я. – Твоей неограниченной собственностью, лишенной собственной воли, которой ты могла бы распоряжаться по своему усмотрению и которая поэтому никогда не стала бы тебе в тягость. Я хотел бы – пока ты будешь пить полной чашей радость жизни, упиваться веселым счастьем, наслаждаться всею роскошью олимпийской любви – служить тебе, обувать и разувать тебя.

– В сущности, ты не так уж не прав, – ответила Ванда, – потому что только в качестве моего раба ты мог бы вынести то, что я люблю других; кроме того, свобода наслаждений античного мира и немыслима без рабства. Видеть перед собой трепещущих, пресмыкающихся на коленях людей – о, это, должно быть, своеобразное чувство подобия богам… Я хочу иметь рабов, – слышишь, Северин?

– Разве я не раб твой?

– Послушай же, – взволнованно сказала Ванда, схватив мою руку, – я буду твоей до тех пор, пока я люблю тебя.

– В течение месяца?

– Быть может, двух.

– А потом?

– Потом ты будешь моим рабом.

– А ты?

– Я? Что же ты спрашиваешь? Я – богиня и иногда буду спускаться тихо, совсем тихо и тайком со своего Олимпа к тебе.

– Но что все эти слова! – заговорила она снова после паузы, уронив голову на руки и устремив взгляд вдаль. – Золотая мечта, фантазия, которая никогда не станет действительностью.

Все существо ее дышало тяжелой, жуткой тоской. Такой я еще никогда ее не видал.

– Отчего же она неосуществима?

– Оттого, что у нас нет рабства.

– Так поедем в такую страну, где оно еще существует, – на Восток, в Турцию! – с живостью воскликнул я.

– Ты согласился бы… Северин… ты серьезно? – спросила Ванда. Глаза ее пылали.

– Да, я серьезно хочу быть твоим рабом. Я хочу, чтобы твоя власть надо мной была освящена законом, чтобы моя жизнь была в твоих руках, чтобы ничто в мире не могло меня защитить, спасти от тебя. О, какое огромное наслаждение было бы чувствовать, что я всецело завишу от твоего произвола, от твоего каприза, от одного мановения твоей руки!

И тогда – какое безмерное блаженство, когда ты в милостивую минуту позволишь рабу твоему поцеловать твои уста, от которых зависит его жизнь или смерть!

Я стал на колени и прильнул горячим лбом к ее коленям.

– Ты бредишь, Северин! – взволнованно проговорила Ванда. – Так безгранично ты любишь меня, в самом деле?

Она прижала мою голову к своей груди и осыпала меня поцелуями.

– Так ты в самом деле хочешь? – нерешительно спросила она снова.

– Клянусь тебе Богом и честью моей, – я твой раб где и когда ты захочешь, как только ты мне это прикажешь! – воскликнул я, едва владея собой.

– А если я поймаю тебя на слове?

– Я согласен.

– Это приобретает для меня такую прелесть, которую едва ли можно сравнить с чем-нибудь. Знать, что человек, который меня боготворит, которого я всей душой люблю, отдался мне до такой степени всецело, что зависит весь от моей воли, от моего каприза… обладать им, как рабом, в то время как я…

Она бросила на меня странный взгляд.

– Ну, если я стану до крайности легкомысленной, в этом ты будешь виноват, – продолжала она. – Я почти уверена, что ты уже теперь боишься меня, – но ты дал мне клятву….

– И я сдержу ее.

– Об этом уж предоставь мне позаботиться. Теперь я нахожу наслаждение в этом, – теперь это не останется пустой фантазией – клянусь тебе. Ты будешь моим рабом, а я… я постараюсь сделаться Венерой в мехах…

* * *

Я думал, что понял уже наконец эту женщину и знаю ее, а теперь я вижу, что должен начать сначала.

Она составила проект договора, которым я обязываюсь, под честным словом и клятвой, быть ее рабом до тех пор, пока она этого захочет.

Обняв меня рукой за шею, она читает мне вслух этот неслыханный, невероятный документ, и заключением каждого прочитанного пункта служит поцелуй.

– Но как же это? Договор содержит одни обязательства для меня, – говорю я, чтобы подразнить ее.

– Разумеется! – отвечает она с величайшей серьезностью – Отныне ты перестаешь быть моим возлюбленным – значит, я освобождаюсь от всех обязанностей, от всяких обетов. На мою благосклонность ты должен смотреть как на милость, прав у тебя больше нет никаких, и ни на какие ты больше претендовать не должен. Власти моей над тобой не должно быть границ.

Подумай, ведь ты отныне на положении немногим лучшем, чем собака, чем неодушевленный предмет. Ты моя вещь, моя игрушка, которую я могу сломать, если это обещает мне минутное развлечение от скуки. Ты – ничто, а я – все. Понимаешь?

Она засмеялась и снова поцеловала меня, но по всему моему телу пробежала дрожь ужаса.

– Не разрешишь ли ты мне поставить некоторые условия? – начал я.

– Условия? – Она нахмурилась. – Ах, ты уже испугался или раскаиваешься!.. Но теперь все это поздно – ты дал мне честное слово, ты поклялся мне. Говори, впрочем.

– Прежде всего я хотел бы внести в наш договор, что ты никогда не расстанешься со мною совсем; а затем – что ты никогда не отдашь меня на произвол грубости какого-нибудь своего поклонника…

– Северин!.. – воскликнула с волнением Ванда, и глаза ее наполнились слезами. – Ты можешь думать, что я способна человека, который так меня любит, так отдается мне в руки…

– Нет, нет! – сказал я, покрывая ее руки поцелуями. – Я не опасаюсь с твоей стороны ничего, что могло бы меня опозорить, – прости мне минутную дурную мысль!

Ванда радостно улыбнулась, прижалась щекой к моей щеке и, казалось, задумалась.

– Ты забыл кое-что, – шепнула она затем лукаво, – и самое важное!

– Какое-нибудь условие?

– Да, что я обязываюсь всегда носить меха. Но я и так обещаю это тебе. Я буду носить их уже по одному тому, что они и мне самой помогают чувствовать себя деспотом, а я хочу быть очень жестока с тобой – понимаешь?

– Я должен подписать договор? – спросил я.

– Нет еще, – я прежде прибавлю твои условия, и вообще подписать ты его должен на своем месте.

– В Константинополе?

– Нет. Я передумала. Какую цену представляет для меня обладание рабом там, где все имеют рабов! Я хочу иметь раба здесь, в нашем цивилизованном, трезвом, буржуазном мире, где раба буду иметь я одна, и главное, такого раба, которого отдали в мою власть не закон, не мое право и грубая сила, а только и единственно могущество моей красоты и сила моей личности. Вот что меня прельщает.

Во всяком случае мы уедем куда-нибудь – в какую-нибудь страну, где никто нас не знает и где тебе можно будет, не стесняясь перед светом, выступить в роли моего слуги. Поедем в Италию – может быть, в Рим или в Неаполь.

* * *

Мы сидели у Ванды, на ее оттоманке. Она была в своей горностаевой кофточке с распущенными волосами, развевавшимися, как львиная грива. Она припала к моим губам и высасывала мою душу из тела. У меня кружилась голова, сердце билось, как безумное, у ее сердца… во мне закипала кровь.

– Я хочу быть весь в твоих руках Ванда! – воскликнул я вдруг в одном из тех порывов страсти, во время которых мой отуманенный ум не в силах был правильно мыслить, свободно соображать. – Весь, без всяких условий, без всякого ограничения твоей надо мной власти… хочу зависеть от одного произвола твоей милости или немилости!

Говоря это, я скользнул с оттоманки к ее ногам и смотрел на нее снизу опьяненными страстью глазами.

– Как ты дивно хорош теперь!.. – воскликнула она. – Меня влекут, чаруют твои глаза, когда они смотрят вот так, в истоме, словно завороженные… какой дивный взгляд должен быть у тебя под смертельными ударами хлыста!.. У тебя глаза мученика!..

* * *

Иногда мне все-таки становится немного жутковато – отдаться так всецело, так безусловно в руки женщины… что, если она злоупотребит моей страстью, своей властью?

Ну что ж – тогда я испытаю то, что волновало мое воображение с раннего детства, неизменно наполняя мне душу сладостным ужасом. Глупое опасение. Это просто невинная веселая игра, в которую она будет играть со мной, – не больше. Она ведь любит меня, и добрая она – благородная натура, не способная ни к какой неверности.

Но это все-таки в ее власти – она может, если захочет. Какая прелесть в этом сомнении, в этом опасении!

* * *

Теперь я понимаю знаменитую Манон Леско и ее бедного рыцаря, молившегося на нее даже тогда, когда она была уже любовницей другого, даже у позорного столба.

Любовь не знает ни добродетели, ни заслуги. Она любит, и прощает, и терпит все потому, что иначе не может. Нами руководит не здравое суждение – не достоинства или недостатки, которые нам случится подметить, привлекают или отталкивают нас.

Нас влечет и двигает какая-то сладостная и грустная, таинственная сила, и под ее влиянием мы перестаем мыслить, чувствовать, желать – мы позволяем ей толкать себя, не спрашивая даже куда.

* * *

Сегодня на гулянье среди курортных посетителей впервые появился один русский князь, привлекший к себе всеобщее внимание; его атлетическая фигура, необычайно красивое лицо, роскошный туалет и великолепие окружающей его обстановки произвели шумную сенсацию.

Особенно уставились на него дамы – совсем как на дикого зверя. Но он проходил по аллеям мрачный, никого не замечая, в сопровождении двух слуг – негра, одетого с головы до ног в красный атлас, и черкеса, во всем блеске его национального костюма и вооружения.

Вдруг он заметил Ванду, устремил на нее пронизывающий взгляд своих холодных глаз, проследил за ней глазами, пока она шла, поворачивая голову в направлении ее, и, когда она прошла, остановился и долго смотрел ей вслед.

А она… она пожирала его своими искрящимися зелеными глазами и постаралась снова встретиться с ним.

Утонченное кокетство, которое я чувствовал и видел в ее походке, в каждом ее движении, в том, как она на него смотрела, спазмой сжимало мне горло. Когда мы шли домой, я что-то заметил ей об этом. Она нахмурила брови и ответила:

– Чего же ты хочешь? Князь из таких мужчин, которые могут нравиться мне. Он ослепил меня – а я свободна и могу делать что хочу…

– Разве ты меня больше не любишь? – испуганно пробормотал я, заикаясь.

– Люблю я одного тебя, но князю я позволю ухаживать за мной.

– Ванда!..

– Разве ты не раб мой? – невозмутимо напомнила она. – Разве я не жестокая северная Венера в мехах?

Я ничего не ответил. Я чувствовал себя буквально уничтоженным ее словами, холодный взгляд ее вонзился мне в сердце, как кинжал.

– Ты пойдешь сейчас же, узнаешь мне, как зовут князя, где он живет и все, что касается его, – продолжала она.

– Но, Ванда…

– Никаких отговорок. Я требую повиновения! – воскликнула она таким строгим тоном, которого я никогда в ней не подозревал. – Не являйся на глаза мне, пока не будешь иметь возможности ответить на все мои вопросы.

Только к вечеру я мог доставить Ванде сведения, которых она требовала. Она заставила меня стоять перед ней, как слугу, пока она выслушивала мой отчет с улыбкой, откинувшись на спинку кресла.

Выслушав меня, она кивнула головой, видимо довольная.

– Дай мне скамеечку под ноги, – коротко приказала она.

Я повиновался и, поставив скамеечку, уложив на нее ее ноги, остался на коленях перед ней.

– Чем это кончится? – печально спросил я после небольшой паузы.

Она разразилась веселым смехом:

– Да это еще и не начиналось!

– Ты бессердечнее, чем я думал, – сказал я, уязвленный.

– Северин! – серьезно заговорила Ванда. – Я еще ничего не сделала, ровно ничего, – а ты меня уже называешь бессердечной. Что же будет, когда я исполню твои фантазии, когда я стану вести веселую, вольную жизнь, окружу себя поклонниками и осуществлю целиком твой идеал – с попиранием ногами и ударами хлыста?

– Ты слишком серьезно принимаешь мои фантазии.

– Слишком серьезно? Но раз я их осуществляю, то не могу же я останавливаться на шутке! Ты знаешь, как ненавистна мне всякая игра, всякая комедия. Ведь ты этого хотел. Чья это затея – моя или твоя? Я ли тебя соблазнила ею или ты разжег мое воображение? Теперь это для меня, разумеется, серьезно.

– Выслушай меня спокойно, Ванда! – сказал я любовью. – Мы так любили друг друга, мы так бесконечно счастлины, – неужели ты захочешь принести в жертву капризу наше будущее?

– Теперь это уже не простой каприз! – воскликнула она.

– Что же?! – испуганно спросил я.

– Были, конечно, такие задатки во мне самой, – спокойно и задумчиво говорила она, – быть может, без тебя они никогда не обнаружились бы; но ты их пробудил, питал, развил – и теперь, когда это превратилось в могучий инстинкт, когда это охватило меня всю, когда я вижу в этом наслаждение, когда я не хочу и не могу иначе, – теперь ты пятишься… Да ты… мужчина?

– Ванда моя, дорогая моя Ванда! – воскликнул я, лаская, целуя ее.

– Оставь меня… ты не мужчина!..

– А кто же ты? – вспыхнул я.

– Я упряма – ты это знаешь. Ты силен в мечтаниях и слаб в их исполнении; я не такова. Если я что-нибудь решаю сделать, я это исполняю – и тем энергичнее, чем большее встречаю сопротивление. Оставь меня!

Она оттолкнула меня от себя и встала.

– Ванда! – воскликнул я, тоже встав и стоя лицом к лицу перед ней.

– Теперь ты знаешь, какая я. Предостерегаю тебя еще раз. Ты еще свободен перерешить. Я не неволю тебя стать моим рабом.

– Ванда… – с глубоким волнением начал я, и слезы выступили у меня на глазах, – если бы ты знала, как я люблю тебя!

Она презрительно повела губами.

– Ты ошибаешься, ты сама себя не понимаешь, ты не такая дурная, какой рисуешь себя… Натура у тебя слишком благородная…

– Что ты знаешь о моей натуре! – резко перебила она меня. – Ты еще увидишь, какая я…

– Ванда…

– Решайся же, – хочешь ты подчиниться всецело, безусловно?

– А если я скажу: нет?

– Тогда…

Она подошла ко мне, холодная и насмешливая, – и, стоя вот так передо мной, со скрещенными на груди руками, со злой улыбкой на губах, она являлась действительно воплощением деспотической женщины моих грез. Лицо ее было жестко, в глазах ничего, что обещало бы доброту, сострадание.

– Хорошо… – проговорила она наконец.

– Ты сердишься… ты будешь бить меня хлыстом?

– О нет! – возразила она. – Я отпущу тебя. Можешь идти. Ты свободен. Я не удерживаю тебя.

– Ванда… ты гонишь меня?.. Меня, человека, который так тебя любит…

– Да, вас, сударь, – человека, который меня боготворит, – презрительно протянула она, – но который труслив, лжив, изменяет своему слову. Оставьте меня сию минуту…

– Ванда!..

– Вы слышите?

Вся кровь прихлынула мне к сердцу. Я бросился к ее ногам и не в силах был сдержать рыданий.

– Только слез не хватало! – воскликнула она, засмеявшись… (Какой это был ужасных смех!..) – Подите, я не хочу вас видеть больше.

– Боже мой! – крикнул я, не помня себя. – Я сделаю все, что ты приказываешь, буду твоим рабом, твоей вещью, которой ты можешь распоряжаться по своему усмотрению, – только не отталкивай меня!.. Я погибну! Не могу я больше жить без тебя!

Я обнимал ее колени и покрывал ее руки поцелуями.

– Да, ты должен быть рабом и чувствовать хлыст на себе, потому что ты не мужчина… – спокойно проговорила она. Это-то мучительнее всего схватило меня за сердце – что она говорила без всякого гнева, даже без волнения, а в спокойном раздумье… – Теперь я узнала тебя, поняла твою собачью натуру, способную боготворить того, кто попирает тебя ногами, – и тем больше боготворить, чем больше тебя унижают. Я теперь узнала тебя, а ты еще меня узнаешь…

Она зашагала крупными шагами по комнате, а я замер, уничтоженный, на коленях, с поникшей головой, со слезами, струившимися по лицу.

– Поди сюда, – повелительно бросила мне Ванда, опускаясь на оттоманку. Я повиновался знаку ее руки и сел рядом с ней. Она мрачно смотрела на меня, потом вдруг взгляд ее просветлел, словно осветившись изнутри, она привлекла меня, улыбаясь, к себе на грудь и начала поцелуями осушать мои мокрые от слез глаза.

* * *

В этом-то и заключается трагикомизм моего положения, что я, как медведь под властью укротительницы, могу бежать – и не хочу… и все готов вынести, как только она пригрозит мне отпустить меня на волю.

* * *

Если бы она наконец снова взяла хлыст в руки! В нежной ласковости ее обращения со мной мне чудится что-то зловещее. Я сам себе кажусь маленькой пойманной мышью, с которой грациозно играет красавица кошка, каждую секунду готовая растерзать ее… и мое мышиное сердце готово разорваться. Какие у нее намерения? Что она со мной сделает?

* * *

Она как будто совершенно забыла о договоре, о моем рабстве… Что бы это значило? Может быть, все это было простым упрямством, и она забросила всю эту затею в ту самую минуту, когда увидела, что я не оказал никакого сопротивления и покорился ее самодержавному капризу?

Как она добра ко мне теперь, какая ласковая, любящая!.. Мы переживаем блаженные дни.

* * *

Сегодня она попросила меня прочесть вслух сцену между Фаустом и Мефистофелем, в которой Мефистофель является странствующим схоластом. Глаза ее со странным выражением довольства покоились на мне.

– Не понимаю я этого, – сказала она, когда я кончил чтение, – как может человек носить в душе такие великие, прекрасные мысли, так изумительно ясно, разумно, глубоко анализировать их – и быть в то же время таким мечтателем, таким сверхчувственным простаком.

– Ты довольна… – сказал я, целуя ее руки.

Она нежно провела рукой по моему лбу.

– Я люблю тебя, Северин, – прошептала она, – никого другого я не могла бы любить больше… Будем благоразумны… правда?

Вместо ответа я заключил ее в объятья. Душа моя ширилась чувством огромного, глубокого, скорбного счастья… глаза мои увлажнились, слеза скатилась на ее руку.

– Как можно плакать! – воскликнула она. – Ты совсем дитя…

* * *

Катаясь сегодня, мы встретили в коляске русского князя. Он был явно поражен, увидав меня рядом с Вандой, и, казалось, хотел пронзить ее своими электрическими серыми глазами. Ванда же – я готов был в ту минуту броситься перед ней на колени и целовать ее ноги – как будто совсем и не заметила его, равнодушно скользнула по нему взглядом, как по неодушевленному предмету, и тотчас же повернулась ко мне со своей обворожительной улыбкой.

* * *

Когда я уходил от нее сегодня и пожелал ей спокойной ночи, мне показалось, что она вдруг стала рассеянна и расстроенна, без всякого внешнего повода. Что бы такое могло озабочивать ее?

– Мне жаль, что ты уходишь… – сказала она, когда я стоял уже на пороге.

– Ведь это от тебя зависит – сократить срок моего тяжкого испытания… Согласись перестать мучить меня! – умоляюще сказал я.

– Ты, значит, не допускаешь, что это положение и для меня мука… – проронила она.

– Так положи ей конец! – воскликнул я, обнимая ее. – Будь моей женой!

– Ни-ког-да, Северин! – сказала она мягко, но непоколебимо решительно.

– Что ты сказала?!

Я был испуган, потрясен до самой глубины души.

– Мужем моим ты быть не можешь…

Я посмотрел на нее, медленно отнял руку, которой все еще обнимал ее талию, и вышел из комнаты.

Она… не позвала, не вернула меня.

* * *

Долгая бессонная ночь. Десятки раз я принимал всевозможные решения и снова отказывался от них.

Утром я написал письмо, в котором объявил, что считаю нашу связь расторгнутой. Рука моя дрожала, когда я писал, и, когда запечатывал письмо, я обжег себе пальцы.

Когда я взошел на лестницу, чтобы отдать письмо горничной, у меня подкашивались ноги, я едва не упал.

Но дверь открыла Ванда сама, выглянув одной головой, на которой белели папильотки.

– Я еще не причесана, – с улыбкой сказала она. – Что вы хотели?

– Письмо…

– Мне?

Я кивнул головой.

– Ах, вы хотите порвать со мной? – воскликнула она насмешливо.

– Разве вы не заявили вчера, что я не гожусь быть вашим мужем?

– Повторяю это и сейчас.

– Ну вот – возьмите… – Я протянул ей письмо, дрожа всем телом; голос не повиновался мне.

– Оставьте его у себя, – сказала она, холодно глядя на меня. – Вы забываете, что теперь речь вовсе не о том, можете ли вы удовлетворить меня как муж, – а в рабы вы во всяком случае годитесь.

– Сударыня!.. – с негодованием воскликнул я.

– Да, так вы должны называть меня отныне, – сказала Ванда, откидывая голову с невыразимым пренебрежением. – Извольте устроить ваши дела в двадцать четыре часа, послезавтра я еду в Италию, и вы поедете со мной, в качестве моего слуги.

– Ванда!..

– Я запрещаю вам фамильярности со мной, – резко оборвала она. – Запомните также, что являться ко мне вы должны не иначе как по моему зову или звонку и не заговаривать со мной первый, когда я с вами не говорю. Зоветесь вы отныне не Северином, а Григорием.

Я задрожал от ярости и… к прискорбию должен сознаться – в то же время и от наслаждения, от острого возбуждения.

– Но… сударыня, вы ведь знаете мои обстоятельства, – смущенно заговорил я, – я ведь завишу еще от своего отца… Сомневаюсь, чтобы он дал мне такую большую сумму, какая нужна для этой поездки…

– Значит, у тебя денег нет, Григорий, – сказала Ванда, очень довольная, – тем лучше! Тогда ты, значит, всецело зависишь от меня и оказываешься в самом деле моим рабом.

– Вы не приняли во внимание, – попытался я возразить, – что, как человек честный, я не могу…

– Я все приняла во внимание. Как человек честный, – голос ее звучал повелительно, – вы обязаны прежде всего сдержать свое слово, свою клятву, последовать за мной, в качестве моего раба, куда я прикажу, и повиноваться мне во всем, что я ни прикажу. А теперь ступай, Григорий!

Я направился к двери.

– Постой… можешь предварительно поцеловать мою руку.

И она с горделивой небрежностью протянула мне руку для поцелуя, а я… я, дилетант, я, осел, я, жалкий раб, припал к ней с порывистой нежностью своими горячими, пересохшими от волнения губами.

Мне еще милостиво кивнули головой – и отпустили меня.

* * *

Поздно ночью у меня еще горел огонь и топилась большая зеленая печь, так как мне надо было еще позаботиться о некоторых письмах и бумагах, а осень, как это бывает у нас обыкновенно, вдруг и сразу вступила в свои права.

Вдруг она постучала ко мне в окно деревянной ручкой хлыста.

Я отпер окно и увидел ее в ее опушенной горностаем кофточке и высокой, круглой казацкой шапке из горностая, вроде тех, которые носила иногда Екатерина Великая.

– Готов ты, Григорий? – мрачно спросила она.

– Нет еще, моя повелительница, – ответил я.

– Это слово мне нравится, – отозвалась она, – можешь всегда называть меня своей повелительницей, – слышишь? Завтра утром, в девять часов, мы уезжаем отсюда. До железнодорожной станции ты будешь моим спутником, моим другом, а с той минуты, когда мы сядем в вагон, – ты мой раб, мой слуга. Закрой теперь окно и отопри дверь.

Когда я сделал то, что она приказала, и она вошла в комнату, она спросила, насмешливо сдвинув брови:

– Ну-с, нравлюсь я тебе?

– Ты обв…

– Кто позволил тебе это? – воскликнула она, хлестнув меня хлыстом.

– Вы дивно прекрасны, моя повелительница.

Ванда улыбнулась и уселась на кресле.

– Стань здесь на колени – вот тут, около моего кресла.

Я повиновался.

– Целуй руку.

Я схватил ее маленькую, холодную ручку и поцеловал.

– И губы…

Волна страсти хлынула на меня – я обвил руками тело жестокой красавицы и осыпал, как безумный, пламенными поцелуями ее лицо, губы и грудь, – и она с той же жгучей страстью отвечала на мои поцелуи, с закрытыми глазами, как во сне…

Далеко за полночь мы не могли оторваться друг от друга.

* * *

Ровно в 9 часов утра, как она приказала, все было готово к отъезду, и мы выехали в удобной коляске из маленького горного курорта в Карпатах, в котором разыгралась самая интересная драма моей жизни, запутавшись в сложный узел, и никто из нас предсказать не мог, как он когда-нибудь распутается.

Все шло превосходно вначале. Я сидел рядом с Вандой, она, не умолкая, болтала со мной мило, увлекательно, остроумно, как с добрым другом, об Италии, о новом романе Писемского, о музыке Вагнера. Дорожный костюм ее состоял из своего рода амазонки, черного суконного платья с короткой кофточкой, отделанной мехом, плотно облегавшей ее стройные формы и великолепно обрисовывавшей их. Поверх платья на ней была темная дорожная шубка.

На волосах, собранных в античный узел, сидела маленькая темная меховая шапочка, с которой ниспадала повязанная вокруг нее черная вуаль.

Ванда была очень хорошо настроена, шаловливо клала мне конфеты в рот, причесывала меня, развязывала мне галстук, повязывала снова прелестной маленькой петлей, набрасывала мне на колени шубку и под ней украдкой сжимала мои пальцы, а когда наш возница-еврей заклевал носом, она даже поцеловала меня – и холодные губки ее дышали свежим, морозным ароматом – словно юная роза, расцветшая осенью среди пожелтелых листьев и совсем обнаженных стеблей, чашечку которой первая изморозь покрыла мелкими ледяными бриллиантами.

* * *

Вот и железнодорожная станция. У вокзала мы вышли из коляски. Ванда с обворожительной улыбкой сбросила с плеч мне на руки шубу и потом пошла позаботиться о билетах.

Когда она вернулась, она переменилась неузнаваемо.

– Вот тебе билет, Григорий, – проговорила она таким тоном, каким говорят надменные барыни со своими лакеями.

– Третьего класса?! – воскликнул я с комическим ужасом, взглянув на билет.

– Конечно. Вот что не забудь: ты сядешь в вагон только тогда, когда я совсем устроюсь в купе и ты мне больше не будешь нужен. На каждой станции ты должен входить в мой вагон и спрашивать, не будет ли каких приказаний. Смотри же, запомни все это. А теперь подай мне шубку.

Когда я смиренно, как раб, помог ей надеть шубку, она позвала меня с собой, чтоб отыскать свободное купе первого класса, вскочила в него, опершись о мое плечо, и, усевшись, приказала мне закрыть ей ноги медвежьей шкурой и подложить грелку.

Затем она кивком головы отпустила меня.

Я медленно пошел в свой вагон третьего класса, весь пропитанный самым мерзким табачным дымом, как чистилище туманными парами Ахеронта. Потянулся долгий досуг, во время которого я мог предаваться решению загадок человеческого бытия и величайшей из этих загадок – души женщины.

Каждый раз, когда останавливается поезд, я выскакиваю, бегу в ее вагон и смиренно стою со снятой с головы фуражкой в ожидании ее приказаний. Она велит принести то чашку кофе, то стакан воды, раз потребовала легкий ужин, в другой раз – таз с теплой водой, чтобы вымыть руки, – и так все время.

В купе у нее поместились по пути двое-трое пассажиров, она позволяет им ухаживать за собой, кокетничает с ними; я умираю от ревности и вынужден скакать сломя голову, чтобы быстро исполнять все приказания и своевременно приносить все, не опоздав, когда тронется поезд. Так проходит вся остальная часть дня, наступает ночь.

Я не в силах ни куска проглотить, ни глаз сомкнуть, дышу одним воздухом с польскими крестьянами, с барышниками-евреями, с грубыми солдатами, – воздух насквозь пропитан луком, – а когда вхожу к ней в купе, вижу ее закутанную в мягкие меха, на подушках дивана, укрытую шкурами, – лежит, словно деспотическая властительница Востока, а господа пассажиры сидят навытяжку, прислонившись к стене, – точно индийские идолы, – едва смея дышать.

В Вене, где она останавливается на день, чтобы сделать кой-какие покупки, и прежде всего накупить множество великолепных туалетов, она продолжает обращаться со мной как со своим слугой.

Я следую за ней на почтительном расстоянии, в десяти шагах; она протягивает мне то и дело, не удостаивая меня ни одного приветливого взгляда, пакеты, и я наконец, нагруженный как осел, вынужден пыхтеть под их тяжестью.

Перед отъездом она отбирает у меня все мои костюмы, чтобы раздать их кельнерам отеля, и приказывает мне облачиться в ее ливрею, в панталоны и куртку ее цветов – светло-голубого с красной отделкой – в четырехугольную красную шапочку, украшенную павлиньими перьями, которая очень недурно идет мне.

На серебряных пуговицах – ее герб. У меня такое чувство, словно меня продали или я прозакладывал душу дьяволу.

Мой прекрасный дьявол везет меня из Вены во Флоренцию. Вместо прежних поляков и евреев мое общество теперь составляют курчавые contadini, красавец сержант первого итальянского гренадерского полка и бедняк немецкий художник. Табачный дым пахнет теперь не луком, а сыром.

Снова наступила ночь. Я лежу на своей деревянной скамье, все мое тело ноет, руки и ноги как будто перебиты. Но поэтично это все же. В окна мерцают звезды, у сержанта лицо настоящего Аполлона Бельведерского, а немец-художник поет прелестный немецкий романс.

Я лежу и думаю о красавице, уснувшей по-царски спокойным сном в своих мягких мехах.

* * *

Флоренция! Шум, крики, назойливые афчини и фиакры. Ванда подзывает один из экипажей, а носильщиков прогоняет.

– Зачем же мне был бы слуга? – говорит она. – Григорий… вот квитанция… получи багаж!

Она плотнее закутывается в свою меховую шубу и усаживается спокойно в экипаж, пока я втаскиваю один за другим тяжелые чемоданы. Под тяжестью последнего я спотыкаюсь, но стоящий поблизости карабинер с интеллигентным лицом помогает мне, поддержав его. Ванда смеется.

– Этот чемодан должен быть тяжеленек, – говорит она, – потому что в нем все мои меха.

Я вскарабкался на козлы и начал вытирать прозрачные капли со лба. Она крикнула извозчику название гостиницы, тот погнал лошадь. Через несколько минут мы остановились перед ярко освещенным подъездом.

– Комнаты есть? – спросила она швейцара.

– Есть, сударыня.

– Две комнаты для меня, одну для моего человека – все с печами.

– Две элегантные комнаты, сударыня, обе с каминами – к вашим услугам, – сказал подбежавший номерной, – а для вашего слуги есть одна свободная без печи.

– Покажите мне их.

Осмотрев комнаты, она кратко обронила:

– Хорошо. Я беру их. Живо затопите только. Человек может спать в нетопленой комнате.

Я только взглянул на нее.

– Принеси сюда чемоданы, Григорий, – приказала она, не обращая внимания на мой взгляд. – Я пока переоденусь и сойду в столовую. Потом можешь и себе взять чего-нибудь на ужин.

Она вышла в смежную комнату, а я втащил снизу чемоданы, помог номерному затопить камин в ее спальне, пока он попробовал расспрашивать меня на скверном французском языке о моей «госпоже», и с безмолвной завистью смотрел некоторое время на пылающий огонь в камине, на душистую белую постель под пологом, на ковры, которыми устлан был пол.

Затем я спустился с лестницы, усталый и голодный, и потребовал чего-нибудь поесть. Добродушный кельнер, оказавшийся австрийским солдатом и старавшийся изо всех сил занимать меня разговором по-немецки, проводил меня в столовую и подал мне поесть. Только что я после тридцатишестичасовой голодовки сделал первый глоток и набрал вилкой кусок горячей пищи – она вошла в столовую.

Я поднялся с места.

– Как же вы меня приводите в столовую, в которой ест мой человек? – набросилась она на номерного, вся пылая гневом, и, резко повернувшись, вышла из зала.

Я все же возблагодарил небо за то, что мог по крайней мере продолжать есть. Кончив, я поднялся на пятый этаж в свою комнату, в которой уже оказался мой маленький чемодан и горела грязная лампочка. Узкая комната без печи, без окна, с маленьким отверстием для притока воздуха – дьявольский холод. Я невольно громко расхохотался – послышалось такое звонкое эхо, что я испугался звука собственного смеха.

Вдруг дверь распахнулась, и вошедший номерной воскликнул с театральным – чисто итальянским жестом:

– Подите тотчас же к вашей госпоже, приказано сию минуту!

Беру свою фуражку, сбегаю вниз по лестницам, подхожу благополучно к ее двери во втором этаже и стучусь.

– Войдите.

* * *

Я вошел, закрыл за собой дверь и остановился на пороге.

Ванда комфортабельно уселась на красном бархатном диване в неглиже из белой кисеи с кружевами, ноги ее покоились на подушке такого же красного бархата, а на плечи был наброшен тот же меховой плащ, в котором она явилась в первый раз в образе богини любви.

Желтые огни свечей в подсвечниках, стоявших на трюмо, и их отражение в огромном зеркале в соединении с красным пламенем камина давали дивную игру на зеленом бархате, на темно-коричневом соболе плаща и на пламенно-рыжих волосах прекрасной женщины, обратившей ко мне свое ясное, но холодное лицо и остановившей на мне свои холодные зеленые глаза.

– Я довольна тобой, Григорий, – начала она.

Я поклонился.

– Подойди поближе.

Я повиновался.

– Еще ближе, – сказала она, опустив глаза и поглаживая соболя рукой. – Венера в мехах принимает своего раба. Я вижу, что вы все же не вполне обыкновенный фантазер; по крайней мере, вы не отступаете от своих фантазий, а способны осуществить то, что выдумали, хотя бы это было крайнее безумие. Сознаюсь, что мне это нравится, это мне импонирует. В этом есть известная сила, а уважать можно только силу.

Я думаю даже, что при исключительных обстоятельствах, в великую эпоху, то, что кажется теперь слабостью в вас, оказалось бы изумительной силой. В эпоху первых императоров вы были бы мучеником, в эпоху реформации – анабаптистом, во время Французской революции – одним из тех энтузиастов-жирондистов, которые всходили на гильотину с Марсельезой на устах. А теперь вы – мой раб, мой…

Вдруг она вскочила – так порывисто, что с плеч ее соскользнули соболя, и нежно, но с силой обвила мою шею руками.

– Мой возлюбленный раб… О, Северин, как я люблю тебя, как я боготворю тебя, как ты живописен в этом краковском костюме!.. Но ты будешь зябнуть сегодня ночью в жалкой комнате наверху без камина… Не дать ли тебе, радость моя, мой плащ меховой, вот этот, большой…

Она быстро подняла его, набросила его мне на плечи и – я оглянуться не успел, как она всего меня в него закутала.

– О, как идут тебе меха!.. Как они оттеняют твои благородные черты! Как только ты перестанешь быть рабом моим, ты будешь носить бархатную куртку с собольей опушкой, – слышишь? – иначе я никогда больше не надену свою меховую кофточку…

И снова она принялась ласкать и целовать меня и наконец увлекла меня с собой на маленький диван.

– А тебе понравилось, кажется, в мехах… отдай мне их, скорей, скорей, иначе я совсем утрачу сознание своего достоинства.

Я накинул на нее плащ, и Ванда продела правую руку в рукав.

– Совсем как на картине Тициана. Бросим, однако, шутки. Не смотри же таким убитым, Северин, мне грустно видеть тебя таким… Пока ты ведь еще только перед светом мой слуга, пока ты еще не раб мой, – ты не подписал, еще договор и еще свободен, можешь во всякую минуту уйти от меня. Свою роль ты сыграл превосходно, я была в восторге! Но не надоело ли тебе это, не находишь ли ты меня ужасной? Да говори же… я приказываю тебе говорить!

– Ты требуешь откровенного признания, Ванда?

– Да, требую.

– Хорошо, – если ты даже злоупотребишь им, – пусть! Я влюблен в тебя больше, чем когда-либо, и буду любить тебя, боготворить тебя тем больше, тем фанатичнее, чем больше ты меня будешь мучить. Такая, какой ты была теперь в отношении меня… ты зажигаешь во мне кровь, опьяняешь меня, отуманиваешь мой ум…

Я прижал ее к груди и припал к ее влажным губам долгим, безумным поцелуем.

– Красавица моя! – вырвалось у меня затем, и, заглянув в ее глаза, я в порыве неудержимого восторга сорвал с ее плеч соболий плащ и прильнул губами к ее затылку.

– Так ты любишь меня, когда я жестока?.. – сказала Ванда. – Теперь ступай! Ты мне надоел… Что же, слышишь, ты?

Она ударила меня по щеке так, что у меня искры посыпались из глаз и в ушах зазвенело.

– Помоги мне надеть плащ, раб.

Я помог, как сумел.

– Как неуклюже! – воскликнула она и, едва надела как следует, ударила меня снова в лицо.

Я чувствовал, как я бледнею.

– Больно? Я сделала больно тебе? – спросила она мягко, дотронувшись рукой до меня.

– Нет, нет! – воскликнул я.

– Ты не имеешь права жаловаться, во всяком случае – ты ведь хочешь этого. Ну, поцелуй же меня еще…

Я охватил ее руками, ее губы впились в мои… И когда она лежала в своих широких тяжелых мехах у меня на груди, у меня было странное, щемящее, тревожное чувство – словно меня обнимал дикий зверь, медведица… и мне чудилось, что сейчас ее лапы вонзятся в мое тело.

Но на этот раз медведица милостиво отпустила меня.

Грудь моя была полна самых радостных надежд, когда я взобрался в свою жалкую людскую и бросился на свою жесткую кровать.

«Как глубоко комична жизнь, в сущности, – подумал я. – Только что на груди моей покоилась самая прекрасная женщина в мире – сама Венера, а теперь мне выпал случай познакомиться с адом, как он представляется китайцам: по их верованиям, грешники попадают не в пылающий огонь, а гонятся чертями по ледяным полям. Вероятно, основателям их религии тоже приходилось ночевать в нетопленых комнатах».

* * *

Я проснулся сегодня среди ночи с криком. Мне снилось ледяное поле, на котором я заблудился и тщетно искал выхода. Вдруг откуда-то появился эскимос на санях, запряженных оленем, и лицо у него было того номерного, который отвел мне нетопленую комнату.

– Что вам здесь нужно, сударь? – воскликнул он. – Здесь северный полюс.

Через секунду он исчез, и я увидел Ванду, скользившую на маленьких коньках по поверхности льда, ее белая атласная юбка развевалась и шелестела, горностай ее кофточки и шапочки – а еще больше лицо ее – сверкали белизной ярче снега. Она подлетела, скользя, ко мне, схватила меня в объятья, начала целовать меня… вдруг я почувствовал, как по мне горячей струей потекла моя кровь.

– Что ты делаешь? – в ужасе воскликнул я.

Она засмеялась, а когда я вгляделся получше, я увидел, что это уже не Ванда, а большая белая медведица, вонзившая когти своих лап в мое тело.

Я в ужасе вскрикнул – и все еще слышал ее дьявольский смех, когда проснулся и озирался, пораженный, вокруг.

* * *

Рано утром я стал у двери помещения Ванды и, когда человек принес ей кофе, принял его у него из рук и приготовил его моей прекрасной повелительнице.

Она уже была одета, и вид у нее был дивный – свежая, розовая. Она ласково улыбнулась мне и подозвала меня, когда я хотел почтительно удалиться.

– Позавтракай и ты скорее, Григорий, – сказала она. – Мы сейчас после завтрака отправимся отыскивать квартиру. Я хочу выбраться из гостиницы как можно скорее, – здесь мы страшно стеснены. Стоит мне немножко дольше заболтаться с тобой, сейчас скажут: русская барыня в любовной связи со своим слугой – не вымирает, видно, порода Екатерины.

Через полчаса мы вышли из гостиницы, Ванда – в своем суконном платье и в русской шапочке, я – в своем краковском костюме. Мы производили сенсацию. Я шел на расстоянии шагов десяти от нее и старался сохранять мрачный вид, хотя каждую секунду боялся, что громко расхохочусь.

Почти на каждой улице на множестве красивых домов красовались дощечки с надписями: «Camere ammobiliate» – меблированные комнаты. Ванда посылала меня каждый раз осматривать, я бегал по лестницам, и только тогда, когда я ей докладывал, что квартира, кажется, соответствует ее требованиям, она сама заходила посмотреть.

К полудню я успел устать, как загнанная гончая на большой охоте.

Мы заходили из дому в дом и каждый раз уходили ни с чем, не находя подходящей квартиры. Ванда уже начинала немного раздражаться. Вдруг она сказала мне:

– Северин… серьезность, с которой ты играешь свою роль, и это насилие, которое мы делаем над собой… меня это волнует… я больше не в силах… ты так мил – я должна поцеловать тебя. Войдем куда-нибудь в дом.

– Но, сударыня…

– Григорий!

Она вошла в ближайший незапертый подъезд, взошла на несколько ступеней по темной лестнице, с страстной нежностью обвила мою шею и поцеловала меня.

– О Северин, твой расчет был тонок… В качестве раба ты гораздо опаснее, чем я думала… Ты неотразим, я боюсь, что когда-нибудь влюблюсь в тебя!

– Разве ты больше не любишь меня? – спросил я, охваченный внезапным страхом.

Она серьезно покачала головой, но снова прижалась ко мне своими дивными, упоительными губами.

Мы вернулись в гостиницу. Ванда наскоро съела холодный завтрак и приказала мне наскоро позавтракать.

Но мне служили, разумеется, не так старательно, как ей, и подавали не так быстро; таким образом, я только успел проглотить первый кусочек своего бифштекса, как вошел номерной и с тем же театральным жестом, который мне уже был знаком, воскликнул:

– Ступайте сию минуту, зовут!

Я наскоро горестно простился со своим завтраком и, усталый и голодный, поспешил к Ванде, ожидавшей меня уже на улице.

– Такой жестокой я все же не считал вас, сударыня, – не ожидал, что после всей этой утомительной беготни вы не позволите мне спокойно поесть.

Ванда от души засмеялась:

– Я думала, ты уже кончил. Ну, не беда. Человек рожден для страданий, а ты в особенности. Мученики тоже не едали бифштексов.

Я последовал за ней сердитый, упрямо-злой от голода.

– Я отказалась от мысли искать квартиру в городе, – продолжала Ванда. – Очень трудно найти целый этаж, в котором можно было бы жить уединенно и делать, что вздумается. При таких необычных, фантастических отношениях, как наши, все условия должны гармонировать. Я найму целую виллу, и… погоди, ты будешь поражен. Разрешаю тебе теперь поесть хорошенько и побродить по Флоренции, ознакомиться немножко. Раньше вечера я в гостиницу не вернусь. Когда ты мне понадобишься по моем возвращении, я велю позвать тебя.

* * *

Я осмотрел собор, Palazzo vecchio, Loggia di Lanzi и долго простоял над Арно. Я не мог оторвать глаз от дивной панорамы старинной части Флоренции, круглые купола и башни которой мягко вырисовывались на голубом безоблачном небе; от великолепных мостов, сквозь широкие арки которых катила свои резвые волны желтая красавица река, от зеленых холмов, окаймлявших город, покрытых стройными кипарисами, огромными зданиями, дворцами и монастырями.

Это особый мир, совсем иной, чем тот, в котором мы живем, – веселый, чувственный, смеющийся. И в самой природе нет и тени той серьезности и угрюмости, которыми отличается наша. Далеко-далеко, до самых отдаленных белых вилл, разбросанных по светло-зеленым горам, не видно ни одного пятнышка, которого не озаряло бы солнце самым ярким светом.

И люди не так серьезны, как мы, – быть может, они меньше мыслят, чем мы, но вид у них у всех такой, точно все они счастливы.

Утверждают даже, что южане легче умирают.

Теперь мне кажется, что возможна красота без шипов и чувственные наслаждения без муки.

* * *

Ванда нашла прелестную небольшую виллу на одном из чудных холмов на левом берегу реки Арно и наняла ее на зиму. Вилла эта расположена посреди чудесного сада с чудесными густыми аллеями, зелеными полянками и множеством камелий. В ней один только этаж, и выстроена она в итальянском стиле – четырехугольником. Вдоль одного из фасадов тянется открытая галерея, уставленная гипсовыми копиями античных статуй; от этой галереи ведут каменные ступени в сад. Из галереи же другой ход ведет в ванную комнату с великолепным мраморным бассейном, откуда витая лестница ведет в спальню госпожи.

Весь этот этаж занимает Ванда одна.

Мне отведена одна комната пониже лестницы, на уровне земли; она очень хорошенькая, в ней есть даже камин.

Я прошел весь сад вдоль и поперек и на одном круглом холме нашел маленький храм, вход в который оказался запертым. Но я заметил в двери щель, и, когда приник к ней глазом, я увидел на белом пьедестале богиню любви.

По моему телу прошла легкая дрожь. Мне почудилось, что она улыбнулась мне:

– Ты пришел? Я ждала тебя.

* * *

Вечер. Хорошенькая маленькая горничная приходит ко мне с приказанием от госпожи – явиться к ней.

Я подымаюсь по шикарной мраморной лестнице, прохожу по приемной, по обширной, обставленной с расточительной роскошью гостиной и стучусь в дверь ее спальни.

Я стучусь очень тихо, потому что разлитая всюду роскошь стесняет меня; по-видимому, мой стук не был услышан, и я несколько времени стою за дверью. У меня такое чувство, словно я стою перед спальным покоем Екатерины Великой и она сейчас покажется оттуда в своем зеленом меховом спальном халате с красной орденской лентой на обнаженной груди, вся в мелких белых напудренных локонах.

Стучусь еще раз. Ванда нетерпеливо распахивает дверь.

– Почему ты так долго?

– Я долго простоял за дверью, ты не слышала моего стука… – говорю я вполголоса.

Она запирает дверь, бросается мне на шею и ведет меня к оттоманке, обитой красным дамá, на которой она отдыхала перед моим приходом. Вся обстановка комнаты – обои, гардины, портьеры, полог над кроватью – все из красного дамá. Потолок представляет прекрасную картину – Самсона и Далилу.

Ванда принимает меня в головокружительном дезабилье, белый атлас ниспадает легкими живописными складками вдоль ее стройного тела, оставляя обнаженными руки и грудь, мягко и небрежно утопающую в темном волосе широкого зелено-бархатного собольего плаща. Рыжая масса волос, полураспущенных и подхваченных нитками черного жемчуга, ниспадает вдоль спины до самых бедер.

– Венера в мехах… – прошептал я. Она привлекла меня к себе на грудь, под ее поцелуями у меня захватывало дух. Больше я не произнес ни слова, больше я и не думал ни о чем – все закружилось и потонуло в море неизъяснимого, неимоверного блаженства.

Ванда мягко отстранила меня наконец и оглянулась кругом, опираясь на локоть. Я соскользнул на ковер, к ее ногам, – она привлекла меня к себе, играя моими волосами.

– Любишь ли ты меня еще?.. – спросила она, заглянув мне в глаза отуманенными страстью глазами.

– Люблю ли! – воскликнул я.

– Ты не забыл свою клятву? – продолжала она с очаровательной улыбкой. – Ну вот, теперь, когда все устроено, все готово, я спрашиваю тебя еще раз: действительно ли ты серьезно решился сделаться моим рабом?

– Разве я теперь уже не раб твой? – удивленно спросил я.

– Ты еще не подписал документ.

– Документ?.. Какой документ?

– Ах, ты уже не помнишь, значит… Ну, тогда оставим это.

– Но, Ванда, ты ведь знаешь, что я не знаю большего блаженства, чем служить тебе, быть твоим рабом, что я отдал бы все на свете, чтобы чувствовать себя всецело в твоих руках, отдать в твои руки самую жизнь мою…

– Как ты хорош, когда говоришь так страстно… – прошептала она. – Ах, я влюблена в тебя больше, чем когда-либо… а надо быть деспотичной с тобой, и строгой, и жестокой… боюсь, я не в силах буду…

– Я этого не боюсь, – с улыбкой ответил я. – Где у тебя документ?

– Вот… – Слегка сконфуженная, она вытащила из-за корсета бумагу и протянула ее мне.

– Чтобы дать тебе полное чувство моей беспредельной власти над тобой, я приготовила еще один документ, в котором ты объявляешь свою решимость лишить себя жизни. Я могу тогда убить тебя, если захочу.

– Дай.

Пока я разворачивал бумаги, Ванда принесла перо и чернила, потом подсела ко мне, обняла рукой мою шею и смотрела через мое плечо, пока я читал.

Первый документ гласил:

Договор между Вандой фон Дунаевой и Северином фон Кузимским.

«От сего числа г. Северин фон Кузимский перестает считаться женихом г-жи Ванды фон Дунаевой и отказывается от всех своих прав в качестве возлюбленного; отныне он обязывается, напротив, честным словом человека и дворянина быть рабом ее до тех пор, пока она сама не возвратит ему свободу.

В качестве раба г-жи Дунаевой он обязывается носить имя Григория, беспрекословно исполнять всякое ее желание, повиноваться всякому ее приказанию, держаться со своей госпожой как подчиненный, смотреть на всякий знак ее благосклонности как на чрезвычайную милость.

Г-жа Дунаева не только вправе наказывать своего раба за всякое упущение и за всякий проступок по собственному усмотрению, но и мучить его по первому своему капризу или для развлечения, как только вздумается, – вправе даже убить его, если ей вздумается, – словом, он ее неограниченная собственность.

В случае, если г-жа Дунаева пожелает даровать своему рабу свободу, г. Северин фон Кузимский должен забыть все, что он испытал или претерпел, будучи рабом, и никогда, ни при каких обстоятельствах и ни под каким видом не может помыслить о мести или возмездии.

Г-жа Дунаева обязывается, со своей стороны, одеваться возможно чаще в меха, в особенности в тех случаях, когда будет проявлять в отношении своего раба жестокость».

Под текстом договора помечено число нынешнего дня.

Второй документ состоял всего из нескольких слов:

«Наскучив жизнью и ее разочарованиями, добровольно лишаю себя своей ненужной жизни».

Глубокий ужас охватил меня, когда я дочитал. Еще было не поздно, я мог еще отказаться, – но безумие страсти, вид прекрасной женщины, склонившейся над моим плечом, вихрем увлекли меня.

– Вот это тебе нужно будет переписать сначала, Северин, – сказала Ванда, указывая на второй документ, – он должен быть написан весь твоим почерком; в договоре это, разумеется, не нужно.

Я быстро переписал ту пару строк, в которых я объявляю себя самоубийцей, и передал бумагу Ванде. Она прочла, потом с улыбкой положила ее на стол.

– Ну, хватит у тебя мужества подписать это? – спросила она, склонив голову, с легкой усмешкой.

Я взял перо.

– Дай, я первая подпишу, у тебя рука дрожит. Разве тебя так пугает твое счастье?

Она взяла у меня договор и перо из рук. В борьбе с самим собой я несколько секунд озирался вокруг и, подняв глаза к потолку, вдруг заметил то, что мне часто бросалось в глаза на многих картинах итальянской и голландской школы, – крайняя историческая неверность живописи на потолке, придававшая картине странный, жуткий для меня в эту минуту характер.

Далила, дама с пышными формами и огненно-рыжими волосами, лежит, полуобнаженная, в темном меховом плаще на красной оттоманке и, улыбаясь, нагибается к Самсону, которого филистимляне бросили наземь и связали. В кокетливой насмешливости ее улыбки дышит истинно адская жестокость, полузакрытые глаза ее скрещиваются с глазами Самсона, прикованными к ней и в последнее мгновение взглядом безумной любви, – а враг уже упирается коленом в его грудь, готовый вонзить в него раскаленное железо.

– Вот и готово! – воскликнула Ванда. – Но что с тобой? Отчего ты так растерян? Ведь все остается по-прежнему, даже когда ты и подпишешь. Неужели ты до сих пор еще меня не знаешь, радость моя?

Я взглянул на договор. Крупным смелым почерком красовалось под ним ее имя. Еще раз взглянул я в ее обворожительные глаза, потом взял перо и быстро подписал договор.

– Ты дрогнул, – спокойно сказала Ванда. – Хочешь, я буду водить твоим пером?

И в ту же секунду она мягко схватила меня за руку – через мгновение моя подпись была выведена и под второй бумагой.

Ванда еще раз осмотрела оба документа, потом заперлa их в ящик стола, стоявшего в изголовье оттоманки.

– Вот так, теперь отдай мне еще свой паспорт и свои деньги.

Я вынимаю свой бумажник и протягиваю ей. Она заглянула в него, кивнула головой и положила его в тот же ящик стола, куда и прежние бумаги, а я опустился перед ней на колени и в сладком упоении склонился головой к ней на грудь.

Вдруг она оттолкнула меня ногой от себя, вскочила, потянулась рукой к колокольчику, и на звонок ее вбежали в комнату три молодые, стройные негритянки, словно выточенные из эбенового дерева и одетые во все красное, в атлас; у каждой было в руке по веревке.

Тут только я вмиг понял свое положение. Я хотел встать, но Ванда, выпрямившись во весь рост и обратив ко мне свое холодное прекрасное лицо со сдвинутыми бровями, с выражением злой насмешки в глазах, повелительно глядя на меня взглядом властительницы, сделала знак рукой, – и раньше, чем я успел сообразить, что со мной делается, негритянки опрокинули меня на пол, крепко связали меня по ногам и рукам и кисти рук прикрутили связанными на спину, словно приговоренному к казни, так что я едва мог пошевелиться.

– Подай мне хлыст, Гайдэ, – зловеще-спокойно сказала Ванда.

Негритянка подала его повелительнице, склонив колени.

– И сними с меня тяжелый плащ, – он мне мешает.

Негритянка повиновалась.

– Кофточку… вон там! – снова приказала Ванда.

Гайдэ быстро подала кацавейку с горностаевой опушкой, лежавшую на кровати, и Ванда чарующим, неподражаемым движением быстро скользнула руками в рукава.

– Привяжите его к этой колонне.

Негритянки подняли меня, набросили мне толстую веревку вокруг талии и привязали меня в стоячем положении к одной из массивных колонн, поддерживавших полог широкой итальянской кровати.

Затем они вдруг исчезли, словно провалились сквозь землю.

Ванда быстро подошла ко мне. Белое атласное платье расстилалось длинным шлейфом, как потоки жидкого серебра, как лунный свет. Волосы пылали, сверкали огнем на фоне белой меховой опушки. Подбоченясь левой рукой, держа в правой хлыст, она остановилась с коротким отрывистым смехом.

– Теперь игра кончена, – сказала она тоном холодного бессердечия, – теперь это не очень серьезно – слышишь? Глупец, отдавшийся мне – высокомерной, своенравной женщине – как игрушка, в безумном ослеплении! Я смеюсь над тобой, презираю тебя! Ты больше не возлюбленный мой – мой раб, отданный мне на произвол, чья жизнь и смерть в моих руках. О, ты узнаешь меня!

Прежде всего ты у меня серьезно отведаешь сейчас хлыста, без всякой вины своей, – для того, чтоб ты понял, что ждет тебя, если ты окажешься неловок, непослушен или непокорен.

И, с дикой грацией засучив опушенные мехом рукава, она хлестнула меня по спине.

Я вздрогнул всем телом, хлыст врезался мне в тело, как нож.

– Нравится тебе это?

Я молчал.

– О, погоди, – ты еще завизжишь у меня, как собака под кнутом! – И вслед за угрозой посыпались удары.

Удары сыпались мне на спину, на руки, на затылок, быстрые, частые и со страшной силой… я стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Вот она хлестнула меня по лицу, горячая кровь заструилась у меня по щекам – но она смеялась и продолжала наносить удары.

– Только теперь я понимаю тебя, – говорила она в промежутках между ударами. – Какое наслаждение иметь такую власть над человеком, и вдобавок над человеком, который любит… ведь ты меня любишь?.. О, погоди! – я еще терзать тебя буду… с каждым ударом будет расти мое наслаждение! Ну, извивайся же, кричи, визжи! Не будет тебе от меня пощады!..

Наконец она, по-видимому, устала.

Она швырнула хлыст, растянулась на оттоманке и позвонила.

Вошли негритянки.

– Развяжите его.

Едва была развязана веревка, я грохнулся, как бревно, на пол. Черные женщины засмеялись, обнажив свои белые зубы.

– Развяжите ему веревки на ногах.

Это было сделано. Я мог подняться.

– Поди сюда, Григорий.

Я подхожу к прекрасной женщине, еще никогда не казавшейся мне такой соблазнительной, как теперь, в припадке жестокости, в глумлении.

– Еще на шаг ближе, – приказала она. – На колени и целуй ногу!

Она протягивает ногу из-под белого атласного подола, и я, сверхчувственный безумец, припадаю к ней губами.

– Теперь ты целый месяц не увидишь меня, Григорий, – говорит она серьезно, – ты отчуждишься от меня за это время и таким образом легче освоишься со своим новым положением у меня. В течение этого времени ты будешь работать в саду и ожидать моих приказаний. А теперь – ступай, раб!

* * *

Месяц прошел с однообразной правильностью в тяжелом труде, в тоскливом томлении – в томлении по той, которая причинила мне все эти страдания. Я прикомандирован к садовнику, помогаю ему ставить подпорки к деревьям, к плетням, пересаживать цветы, окапывать клумбы, подметать дорожки, посыпанные гравием. Я делю его грубый стол и его жесткое ложе, встаю с курами и ложусь спать с петухами.

Время от времени до меня доходит слух, что наша госпожа веселится, что она окружена поклонниками, а раз я услышал даже сам ее веселый смех, донесшийся до сада.

Я кажусь себе совершенно глупым. Отупел ли я от этой жизни или я и раньше был глуп?

Месяц подходит к концу – послезавтра кончается срок. Что-то она теперь сделает со мной? Или она совсем обо мне забыла и я буду до праведной кончины своей подпирать деревья и вязать букеты?

Письменное приказание:

«Рабу Григорию сим повелеваю явиться служить мне лично.

Ванда Дунаева».

* * *

С сильно бьющимся сердцем раздвигаю я утром следующего дня портьеры из дамá и вхожу в спальню моей богини, еще утопающую в прелестном полусвете.

– Это ты, Григорий? – спросила она, когда я, стоя на коленях, растапливал камин.

Я весь затрепетал при звуке любимого голоса. Ее самой мне не видно, она почивает, недоступная, за опущенным пологом кровати.

– Так точно, сударыня.

– Который час?

– Девять пробило.

– Завтрак.

Я бегу за ним и, принеся поднос с кофе, опускаюсь с ним на колени у ее постели, за пологом.

– Вот завтрак, госпожа.

Ванда раздвигает полог, и – странно! – в первое мгновение, когда я ее увидел с распущенными волнами волос на белых подушках, она показалась мне прекрасной, но совершенно чужой; дивные, но незнакомые, любимые черты, это лицо жестко и дышит чуждым выражением усталости, пресыщения.

Неужели это было и раньше и я только не замечал этого?

Она обращает свои зеленые глаза на меня – больше с любопытством, чем с угрозой или с состраданием, – и натягивает на обнаженные плечи темный меховой ночной халат, в котором она почивает.

В это мгновение она так волшебно, так головокружительно прекрасна, что я чувствую, как кровь ударила мне в голову, прихлынула к сердцу, и поднос задрожал в моей руке. Она это заметила и взялась за хлыст, лежавший на ее ночном столике.

– Ты неловок, раб, – говорит она, нахмурив брови.

Я опускаю глаза и держу поднос, как только могу, крепко, а она пьет свой кофе, зевает и потягивается своим дивным телом в великолепных мехах.

* * *

Она позвонила. Я вошел.

– Это письмо князю Корсини.

Я помчался в город, передал письмо князю, красивому молодому человеку с жгучими черными глазами и, весь истерзанный ревностью, принес ей ответ.

– Что с тобой? – спрашивает она, вглядываясь в меня. – Ты страшно бледен.

– Ничего, госпожа, – немножко запыхался от быстрой ходьбы.

* * *

За завтраком князь сидит рядом с ней, и я должен прислуживать им обоим, а они шутят, и я совершенно не существую ни для нее, ни для него. На мгновение у меня потемнело в глазах, и я пролил на скатерть и на ее платье бордо, которое в ту минуту наливал ему в рюмку.

– Ты неуклюж! – воскликнула Ванда и дала мне пощечину.

Князь засмеялся, засмеялась и она, а мне кровь ударила в лицо.

* * *

После завтрака она едет кататься в маленькой коляске, запряженной английской лошадью, и сама правит. Я сижу позади нее и вижу, как она кокетничает и кланяется, улыбаясь, когда кто-нибудь из знатных господ здоровается с нею.

Когда я помогаю ей выйти из коляски, она слегка опирается на мою руку – прикосновение пронизывает меня электрическим током. Ах, она все же дивная женщина, и я люблю ее больше, чем когда-либо.

* * *

К обеду, к шести часам вечера, явились несколько дам и мужчин. Я служу за столом и на этот раз не проливаю вино на скатерть.

Одна пощечина стоит ведь больше десятка лекций – она так быстро воспитывает, в особенности когда ее наносит маленькая, полная женская рука, поучающая нас.

* * *

После обеда она едет в театр Pergola. Спускаясь с лестницы в своем черном бархатном платье с широким горностаевым воротником, с диадемой из белых роз в волосах, – она ослепительно прекрасна. Я откидываю подножку, помогаю ей сесть в карету. У подъезда театра я соскакиваю с козел; выходя из кареты, она опирается на мою руку, затрепетавшую под сладостной ношей. Я открываю ей дверь ложи и затем жду ее в коридоре.

Четыре часа длится спектакль, все это время она принимает в ложе своих поклонников, а я стискиваю зубы от бешенства.

* * *

Далеко за полночь раздается в последний раз звонок моей повелительницы.

– Огня! – коротко приказывает она и так же коротко: – Чаю! – когда огонь в камине затрещал.

Когда я вошел с кипящим самоваром, она уже успела раздеться и накидывала с помощью негритянки свое белое неглиже.

После этого Гайдэ удалилась.

– Подай ночной меховой халат, – говорит Ванда, потягиваясь с сонной грацией всем своим дивным телом.

Я беру с кресла халат и держу его, пока она лениво просовывает руки в рукава.

Затем она бросается на подушки оттоманки.

– Сними мне ботинки и надень мне бархатные туфли.

Я становлюсь на колени и стягиваю маленький ботинок, который не сразу снимается.

– Живо, живо! – восклицает Ванда. – Ты мне больно делаешь! Погоди-ка, я с тобой расправлюсь!

Хлестнула меня хлыстом… Сняты наконец ботинки!

– А теперь ступай!..

Еще один пинок ногой – и я отпущен на покой.

* * *

Сегодня я проводил ее на вечер. В передней она приказала мне снять с нее шубку, потом вошла в ярко освещенный зал с горделивой улыбкой, уверенная в своей победе, предоставив мне снова предаваться в течение целых часов своим унылым однообразным думам.

Время от времени, когда дверь открывалась на минуту, до меня доносились звуки музыки. Два-три лакея попытались было вступить со мной в разговор, но, так как я знаю только несколько слов по-итальянски, оставили меня вскоре в покое.

Наконец я засыпаю и вижу во сне, что убил Ванду в припадке безумной ревности и что меня приговорили к смертной казни; я вижу, как меня прикрепили к эшафоту, опускается топор… я уже чувствую его удар по затылку, но я еще жив…

Вдруг палач ударяет меня по лицу…

Нет, это не палач – это Ванда. Гневная, стоит она предо мной, ожидая шубки.

Вмиг я прихожу в себя, подаю шубку и помогаю надеть ее.

Какое огромное наслаждение – закутывать в шубку красивую, роскошную женщину, видеть, чувствовать, как погружаются в нее дивные члены, прелестный затылок, как прилегает к ним драгоценный шелковистый мех, приподымать волнистые локоны и расправлять их по воротнику, а потом, когда она сбрасывает шубку, чувствовать восхитительную теплоту и легкий запах ее тела, которыми дышат золотистые волоски соболя… От этого голову потерять можно!

Наконец-то выдался день без гостей, без театра, без выездов. Я вздыхаю с облегчением. Ванда сидит в галерее и читает. Поручений для меня, по-видимому, не будет. С наступлением сумерек, когда спускается серебристая вечерняя полумгла, она уходит к себе.

Я служу за обедом, она обедает одна, но – ни одного взгляда, ни одного звука для меня, ни даже… пощечины.

О, как я страстно томлюсь по удару от ее руки!

Меня душат слезы. Я чувствую, как глубоко она унизила меня, – так глубоко, что теперь у нее уже даже нет желания мучить меня, унижать, оскорблять меня.

Прежде чем она ложится спать, ее звонок призывал меня.

– Сегодня ты будешь ночевать здесь, в комнате. В прошлую ночь я видела ужасные сны, сегодня я боюсь остаться одна. Возьми себе подушку с оттоманки и ложись на медвежьей шкуре у моих ног.

Проговорив это, Ванда тушит свечи, так что комната остается освещенной только маленьким фонариком с потолка.

– Не шевелись, не то разбудишь меня.

Я сделал все, что она приказала, но долго не мог уснуть. Я видел красавицу – прекрасную, как богиня! – закутанную в темный мех ночного халата, лежавшую на спине, с запрокинутыми за голову руками, утопающими в массе рыжих волос. Я слышал, как вздымалась ее дивная грудь от глубокого ритмического дыхания, – и каждый раз, едва она пошелохнется, я неслышно вскакивал, прислушиваясь, выжидая, не буду ли я нужен ей.

Но я ей не был нужен.

Вся моя роль, все мое значение для нее сводились к тому, чтобы служить ей свечою впотьмах или револьвером, который кладут под подушку для безопасности.

* * *

Что это? Не помешался ли я – или это она помешалась? Что это – легкомысленный каприз изобретательного женского ума или эта женщина действительно одна из тех нероновских натур, которые находят дьявольское наслаждение в том, чтобы бросить, как червя, себе под ноги человека, мыслящего, чувствующего и обладающего волей так же, как и они сами?..

Что я пережил!

Когда я склонился на колени перед ее постелью с подносом кофе в руках, Ванда вдруг положила руку мне на плечо и глубоко-глубоко заглянула мне в глаза.

– Какие у тебя дивные глаза! – тихо сказала она. – Как они еще похорошели с тех пор, как ты страдаешь! Ты очень несчастлив?

Я опустил голову и продолжал молчать.

– Северин! Любишь ли ты меня еще?! – страстно воскликнула она вдруг. – Можешь ли ты еще любить меня? – И она привлекла меня к себе с такой силой, что поднос опрокинулся, чашки и все остальное попадали на пол, кофе потек по ковру.

– Ванда моя… Ванда!.. – крикнул я, как безумный, стиснул ее в объятьях и осыпал поцелуями ее губы, лицо и грудь. – В этом-то и горе мое, что я люблю тебя все больше, все безумнее, чем больше ты меня мучишь, чем чаще ты мне изменяешь! О, я умру от муки, от любви и ревности!..

– Но я еще совсем тебе не изменила, Северин, – улыбаясь, возразила Ванда.

– Не изменила? Ванда! Ради бога… не шути со мной так бессердечно! Ведь я же сам носил письмо к князю…

– Ну, да, – с приглашением на завтрак.

– С тех пор как мы во Флоренции, ты…

– …сохранила безусловную верность тебе, – закончила Ванда. – Клянусь тебе в этом всем, что для меня свято! Я делала все только для того, чтоб исполнить твою фантазию, – только для тебя!

Но поклонником я все же обзаведусь, иначе дело не будет доведено до конца и ты, в конце концов, будешь упрекать меня в том, что я недостаточно жестока к тебе. Дорогой мой, прекрасный мой раб! Но сегодня ты должен быть снова Северином, быть только моим возлюбленным!

Я не раздала твоих платьев, они все там, в сундуке, вынь их, оденься во все то, что ты носил там, в маленьком карпатском курорте, где мы так искренно любили друг друга. Забудь все, что произошло с тех пор… о, ты легко забудешь все в моих объятьях, я прогоню поцелуями всю твою печаль…

И она нежно поглаживала меня, как ребенка, целовала, ласкала… потом сказала с прелестной улыбкой:

– Оденься же. Я тоже буду одеваться. Надеть мне меховую кофточку, хочешь? Что да, я знаю сама… Иди же!

Когда я вернулся, она стояла посреди комнаты в своем белом атласном платье, в красной, опушенной горностаем кацавейке, с напудренными волосами и маленькой бриллиантовой диадемой над лбом.

В первое мгновение она напомнила мне Екатерину II, и мне стало не по себе, но она не дала мне времени задуматься – она привлекла меня к себе на оттоманку, и мы провели два блаженных часа. Теперь это была не строгая, своенравная повелительница, а только изящная дама, нежная возлюбленная.

Она показывала мне фотографии, вышедшие за последнее время книги и говорила со мной о них так умно, так интересно, так восхищала меня своим вкусом, что я не раз в восторге подносил к губам ее руку. Затем она прочла мне несколько стихотворений Лермонтова, и когда у меня совсем закружилась голова, она с нежной лаской положила свою ручку на мою руку – во всем лице ее, добром и ласковом, в кротком выражении глаз светилось тихое удовольствие – и спросила:

– Счастлив ты?

– Нет еще…

Она откинулась на подушки оттоманки и начала медленно расстегивать кацавейку.

Но я быстро снова прикрыл горностаем ее полуобнаженную грудь.

– Ты меня с ума сводишь… – пробормотал я, запинаясь.

– Поди же ко мне.

Я лежал уже в ее объятьях, она целовала меня, как змея… Вдруг она еще раз прошептала:

– Счастлив ты?

– Бесконечно! – воскликнул я.

Она засмеялась. Это был резкий, злой смех, от которого меня дрожь пронизала.

– Прежде ты мечтал быть рабом, игрушкой красивой женщины, теперь ты воображаешь себя свободным человеком, мужчиной, моим возлюбленным… Глупец! Мне стоит бровью повести – и ты снова мой раб. На колени!

Я сполз с оттоманки к ее ногам, – глаза мои, еще с сомнением, впились в ее глаза.

– Ты не можешь этого понять, – сказала она, глядя на меня со скрещенными на груди руками. – Я томлюсь от скуки, а ты так добр, что соглашаешься доставлять мне несколько часов развлечения. Не смотри на меня так…

Она толкнула меня ногой.

– Ты можешь быть всем, чем я захочу, – человеком, вещью, животным…

Она позвонила. Вошли негритянки.

– Свяжите ему руки за спиной.

Я остался на коленях и не противился. Затем они повели меня со связанными руками через весь сад до маленького виноградника, примыкавшего к нему с юга. Между рядами лоз виднелся маис, там и сям торчали еще редкие засохшие прутья. В стороне стоял плуг.

Негритянки привязали меня к шесту и забавлялись тем, что кололи меня своими золотыми булавками, вынутыми из волос. Прошло, однако, немного времени, – пришла Ванда в горностаевой шапочке на голове, заложив руки в карманы кофточки; она велела развязать меня, прикрутить мне руки за спину, надеть мне на шею ярмо и запрячь меня в плуг.

Затем ее черные ведьмы погнали меня на поле – одна из них вела плуг, другая правила мной с помощью веревки, третья погоняла меня хлыстом… Венера в мехах стояла в стороне и смотрела.

* * *

Когда я на другой день подавал ей обед, она сказала:

– Принеси еще прибор, я хочу, чтобы ты сегодня обедал со мной.

Когда я хотел сесть против нее, она сказала:

– Нет, садись поближе ко мне – совсем близко.

Она в наилучшем настроении дает мне суп из своей тарелки, своей ложкой, кормит меня своей вилкой, ложится головкой, как шаловливый котенок, на стол и кокетничает со мной.

По несчастной случайности я засмотрелся на Гайдэ, подававшую мне блюда, дольше, чем это, быть может, нужно было: как-то вдруг в эту минуту я в первый раз обратил внимание на ее благородный, почти европейский склад лица, на прекрасный бюст, как у статуи, изваянной из черного мрамора.

Хорошенький чертенок замечает, что нравится мне, поблескивает, улыбаясь, белыми зубами. Едва она вышла из комнаты, Ванда вскочила, вся пылая гневом:

– Что! Ты смеешь смотреть при мне так на другую женщину! Она нравится тебе, очевидно, больше, чем я, – она еще демоничнее…

Я испугался – такой я еще никогда ее не видел! Она вмиг побледнела вся, так что даже губы побелели, и дрожала всем телом – Венера в мехах ревнует своего раба.

Она сорвала с гвоздя хлыст и ударила меня им по лицу, потом позвала своих черных прислужниц, приказала им связать меня и потащить в погреб, где они бросили меня в темную, сырую подземную комнату – настоящую темницу.

Затем дверь захлопнулась, был задвинут засов, щелкнул запор.

Я заточен, погребен.

* * *

И вот я лежу – не знаю, сколько времени, – связанный, словно теленок, которого ведут на убой, на охапке влажной соломы. – без света, без пищи, без сна. Она способна оставить меня умереть голодной смертью – и оставит, если я еще раньше не замерзну. Меня всего трясет от холода. Или, быть может, это лихорадочный озноб? Мне кажется, я начинаю ненавидеть эту женщину.

* * *

Красная полоса, как кровь, протянулась на полу. Это свет свечи сквозь дверную щель. Вот и дверь отворилась.

На пороге показывается Ванда, закутанная в свои собольи меха, и освещает факелом мое подземелье.

– Ты еще жив? – спрашивает она.

– Ты пришла убить меня? – отвечаю я слабым, хриплым голосом.

Ванда стремительно делает два шага, подходит ко мне, опускается перед моим ложем на колени и кладет на колени мою голову.

– Ты болен?.. Как горят твои глаза… Любишь ли ты меня?.. Я хочу, чтобы ты любил меня!..

Она вытаскивает короткий кинжал, клинок блестит перед моими глазами, – я содрогаюсь, думая, что она действительно хочет убить меня. Но она смеется и разрезает веревки, которыми я связан.

* * *

Теперь она велит мне приходить к ней каждый вечер после обеда, заставляет меня читать ей вслух, говорит со мной о всевозможных увлекательных вещах и вопросах. И она совсем переменилась – держится так, как будто стыдится дикости, которую обнаружила, грубости, с которой обращалась со мной.

Трогательной кротостью просветлело все ее существо, и, когда она на прощанье протягивает мне руку, глаза ее светятся той небесной добротой и любовью, которая исторгает у нас слезы из глаз, заставляет нас забыть все горести жизни и весь ужас смерти.

* * *

Я читаю ей о Манон Леско. Она чувствует, почему я это выбрал, – не говорит ни слова, правда, но время от времени улыбается и наконец захлопывает книжку.

– Вы не хотите больше читать, сударыня?

– Сегодня – нет. Сегодня мы сами разыграем Манон Леско. У меня назначено свидание на гулянье, и вы, мой милый рыцарь, проводите меня туда. Я знаю, вы это сделаете, не правда ли?

– Если прикажете…

– Я не приказываю, я прошу вас об этом, – говорит она с неотразимой очаровательностью, затем встает и, положив мне на плечи руки, смотрит на меня.

– Какие у тебя глаза! Я так люблю тебя, Северин… ты не знаешь, как люблю…

– Да, – говорю я с горечью, – так сильно, что назначаете свидание другому…

– Это я делаю только для того, чтобы привлечь тебя! – с живостью сказала она. – Я должна иметь поклонников, чтобы не потерять тебя… Я не хочу потерять тебя, – слышишь? – потому что люблю только тебя, одного тебя!

Она страстно прильнула к моим губам.

– О, если бы я могла, как хотела бы, отдать тебе всю мою душу в поцелуе… Вот… Ну, пойдем.

Она накинула простое черное бархатное пальто и надела на голову темный башлык.

– Григорий повезет меня, – говорит она кучеру, пройдя быстро галерею и садясь в коляску.

Кучер недружелюбно отошел. Я сел на козлы и со злостью хлестнул лошадей.

* * *

На гулянье в парке, в том месте, где главная аллея превращается в ветвистую чащу, Ванда вышла из коляски. Наступила уже ночь, только редкие звезды мерцали сквозь серые тучи, заволакивавшие небо. На берегу Арно стояла мужская фигура в темном платье и широкополой шляпе, заглядевшись на желтые волны реки.

Ванда быстро отошла в сторону через кустарники и, подойдя к нему, хлопнула его по плечу. Мне видно было, как он обернулся, схватил ее руку… Затем они исчезли за зеленой стеной.

Мучительный час. Наконец послышался шепот из чащи; они вернулись.

Господин проводил ее до коляски. Свет фонаря коляски ярко и резко осветил крайне юное, нежное и мечтательное лицо – совершенно мне незнакомое – и блеснул на длинных белокурых волосах.

Она протянула ему руку, он ее почтительно поцеловал; потом она подала мне знак, и коляска вмиг покатилась вдоль длинной аллеи, высившейся стеной, словно обитой зелеными обоями над рекой.

* * *

У садовой калитки позвонили. Знакомое лицо. Тот самый юноша.

– Как прикажете доложить? – спрашиваю я по-французски.

Посетитель сконфуженно качает отрицательно головой.

– Быть может, вы немножко понимаете по-немецки? – спрашивает он робко.

– Понимаю. Я осведомился о вашем имени.

– Ах, имени у меня еще нет, к сожалению, – отвечает он смущенно. – Скажите только вашей госпоже, что пришел немецкий художник из парка и просит… впрочем, вот она сама.

Ванда вышла на балкон и кивнула головой незнакомцу.

– Григорий, проводи господина ко мне, – крикнула она.

Я проводил художника до лестницы.

– Благодарю вас, я сам пройду теперь, – очень вам благодарен.

И он побежал наверх. Я остался внизу и с глубоким состраданием смотрел вслед бедному немцу.

Венера в мехах запутала его душу в рыжих сетях своих волос. Он будет писать с нее, и это сведет его с ума.

* * *

Солнечный зимний день, золотом играют на солнце трепетные листья деревьев, зеленая площадь луга. У подножья галереи в пышном уборе бутонов красуются камелии. Ванда сидит в ней и рисует, а немецкий художник стоит перед ней, сложив руки, как на молитве, и смотрит на нее… нет, всматривается в ее лицо и весь поглощен лицезрением, как в забытьи.

Но она этого не замечает. Она не замечает и меня, не видит, как я окапываю заступом цветочные клумбы только для того, чтобы видеть ее, чтобы чувствовать ее близость, действующую на меня, как музыка, как стихи.

* * *

Художник ушел. Это рискованная смелость, но я дерзаю. Я подхожу к галерее, совсем близко к Ванде и спрашиваю ее:

– Любишь ли ты художника, госпожа?

Она смотрит на меня без гнева, качает отрицательно головой, потом даже улыбается.

– Мне жаль его, – отвечает она, – но я не люблю его. Я никого не люблю. Тебя я любила… так искренно, так страстно, так глубоко, как только способна была любить. Но теперь я и тебя больше не люблю, – мое сердце опустело, умерло, – и это мне так грустно…

– Ванда! – воскликнул я, болезненно задетый.

– Скоро и ты разлюбишь меня, – продолжала она. – Скажи мне это, когда это случится, тогда я возвращу тебе свободу.

– В таком случае я всю жизнь останусь твоим рабом, потому что я боготворю тебя и буду боготворить тебя всю жизнь! – воскликнул я в порыве фанатической любви.

Сколько раз губили меня такие порывы!

Ванда смотрела на меня с большим удовольствием.

– Подумай хорошенько, – сказала она. – Я беспредельно любила тебя и обращалась с тобой деспотически. Я хотела исполнить твою фантазию. Теперь еще трепещет во мне остаток того дивного чувства, в груди моей еще живет искреннее участие к тебе. Если исчезнет и оно, кто знает, освобожу ли я тебя тогда, не стану ли я тогда действительно жестокой, немилосердной, даже грубой?.. Не будет ли мне доставлять сатанинскую радость, когда я буду совсем равнодушна или буду любить другого, мучить, пытать человека, который меня идолопоклоннически боготворит, видеть его умирающим от любви ко мне? Обдумай хорошенько!

– Я все давно обдумал, – ответил я, весь горя, как в лихорадочном жару. – Я не могу жить, существовать не могу без тебя. Я умру, если ты вернешь мне свободу. Позволь мне быть твоим рабом, убей меня, – только не отталкивай меня.

– Ну так будь же моим рабом! Не забывай, однако, что я уже не люблю тебя и что любовь твоя имеет теперь для меня не бóльшую ценность, чем преданность собаки, а собак топчут ногами.

* * *

Сегодня я ходил смотреть на Венеру Медицейскую.

Было еще рано, маленький восьмиугольный зал музея Tribuna утопал в сумеречном освещении, словно храм в полутьме, и я стоял, сложив руки в глубоком благоговении перед немым образом богини.

Но я стоял недолго.

В галерее еще не было ни души, не было даже ни одного англичанина, и я стоял коленопреклоненный и смотрел на дивное стройное тело, на юную цветущую грудь, на девственно сладострастное лицо с полузакрытыми глазами, на душистые локоны, как будто скрывающие с обеих сторон маленькие рога.

* * *

Звонок повелительницы.

Уже полдень. Но она еще в постели – лежит скрестив руки на затылке.

– Я буду купаться, – говорит она, – и ты будешь служить мне. Запри двери.

Я повиновался.

– Теперь поди вниз и посмотри, чтобы и внизу все было заперто.

Я спустился с витой лестницы, которая вела из ее спальни в ванную; ноги у меня подкашивались, я вынужден был держаться за перила.

Убедившись, что двери, ведущие в галерею и в сад, заперты, я вернулся. Ванда сидела на кровати с распущенными волосами в своем зеленом бархатном меховом плаще. Она сделала быстрое движение, и я заметил, что на ней ничего больше не было, кроме плаща. Я испугался, сам не знаю почему, так ужасно, как приговоренный к смерти, который знал, что идет на эшафот, но при виде его начинает дрожать.

– Поди сюда, Григорий, возьми меня на руки.

– Как, госпожа?

– Ну, понесешь меня! Чего ты тут не понимаешь?

Я поднял ее так, что она сидела у меня на руках, а своими руками обвила мою шею, и, спускаясь с ней так с лестницы, медленно со ступеньки на ступеньку, чувствуя время от времени ее волосы на своей щеке и прикосновение ее ноги к моему колену, я дрожал под своей дивной ношей и каждую минуту чувствовал, что готов упасть под ней.

Ванная комната представляет обширную, высокую ротонду, освещенную мягким, спокойным светом, падающим сверху через красный стеклянный купол. Две пальмы простирают свои широкие листья, словно зеленую кровлю, над кушеткой для отдыха с подушками красного бархата; под ней ступеньки, устланные турецкими коврами, ведущие в обширный мраморный бассейн, занимающий середину комнаты.

– Наверху на моем ночном столике лежит зеленая лентa, – сказала Ванда, когда я опускал ее на кушетку. – Принеси ее мне. Принеси и хлыст также.

Я вбежал вверх по лестнице и тотчас же вернулся, принес я то и другое. Опустившись на колени, я передал повелительнице ленту и хлыст, затем по ее приказанию собрал в большой узел и прикрепил зеленой бархатной лентой тяжелую электрическую массу ее волос.

Затем я начал готовить ванну-бассейн и делал это порядочно неловко, так как руки и ноги отказывались служить мне каждый раз, когда я взглядывал на прекрасную женщину, лежавшую на красных бархатных подушках, и глаза мои останавливались на дивном теле ее, просвечивавшем местами из-под темного меха, – я делал это помимо воли, меня влекла магнетическая сила, – я чувствовал, что будить чувственность и сладострастие способна только полуобнаженная красота, пикантная полураскрытая нагота. Еще живее я это почувствовал, когда бассейн наконец наполнился и Ванда, одним движением сбросив с себя меховой плащ, предстала передо мной вся, как богиня в музее Tribuna.

В этот миг она показалась мне в своей прекрасной наготе такой целомудренной, такой священной, что я бросился перед ней, как тогда перед богиней, на колени и благоговейно припал к ее ноге.

Кровь, клокотавшая во мне только что буйными волнами, вмиг улеглась, потекла ровно, спокойно, и в эту минуту не было для меня в Ванде ничего жестокого.

Она медленно спускалась по ступенькам к бассейну, и я мог рассматривать ее всю с чувством тихой радости, к которой не примешивалось ни атома муки, томления или страсти, – смотреть, как она то погружалась, то выныривала из кристально прозрачных струй и как волны, которые она сама производила, любовно плескались, ласкаясь, льнули к ней.

Прав наш эстетик-нигилист: живое яблоко все же прекраснее нарисованного и живая женщина – обаятельнее каменной Венеры.

И когда она вышла затем из ванны и по телу ее, облитому розовым светом, заструились серебристые капли, меня объял немой восторг. Я накинул простыню, осушал дивное тело – и меня не покидал этот восторг, и то же спокойное блаженство не покидало меня и тогда, когда она отдыхала, улегшись на подушки в своем широком бархатном плаще, и эластичный соболий мех жадно прильнул к ее холодному мраморному телу; нога ее опиралась на меня, как на подножную скамейку; левая рука, на которую она облокачивалась, покоилась, словно спящий лебедь, среди темного меха рукава, а правая небрежно играла хлыстом.

Случайно взгляд мой скользнул по массивному зеркалу, вделанному в противоположную стену, и я невольно вскрикнул, увидев в золотой раме, как на картине, ее и себя, – и картина эта была так дивно прекрасна, так изумительно фантастична, что меня охватила глубокая грусть при мысли о том, что ее линии и краски не закреплены и должны будут рассеяться, как туман.

– Что с тобой? – спросила Ванда.

Я указал рукой на зеркало.

– Ах, это в самом деле дивно! – воскликнула и она. – Жаль, что невозможно закрепить это мгновенье.

– Почему же невозможно? Разве не будет гордиться всякий художник, хотя бы и самый знаменитый, если ты ему позволишь увековечить тебя своей кистью?

Мысль о том, что эта необычайная красота, – продолжал я, восторженно рассматривая ее, – эта очаровательная головка, эти изумительные глаза с их зеленым огнем, эти демонические волосы, это великолепное тело должны погибнуть для света, – эта мысль для меня ужасна, она наполняет мне душу ужасом смерти, разрушения, уничтожения.

Тебя рука художника должна вырвать из ее власти, ты не должна, как другие, погибнуть совсем и навеки, не оставив следа своего существования; твой образ должен жить и тогда, когда сама ты давно уже превратишься в прах, твоя красота должна восторжествовать над смертью!

Ванда улыбнулась.

– Жаль, что в современной Италии нет Тициана или Рафаэля, – сказала она. – Впрочем, быть может, любовь может заменить гений… Кто знает, не мог ли бы наш юный немец?..

Она призадумалась:

– Да, пусть он напишет меня… А я уж позабочусь о том, чтоб Амур мешал ему краски.

* * *

Молодой художник устроил свою мастерскую в вилле. Она совершенно заполонила его.

И вот он начал писать мадонну – мадонну с рыжими волосами и зелеными глазами! Создать из этой породистой женщины образ девственности – на это способен только идеализм немца.

Бедняга сделался в самом деле еще большим ослом, чем я. Все несчастье в том только, что наша Титания слишком скоро разглядела наши ослиные уши.

И вот она смеется над нами… И как смеется! Я слышу ее веселый, мелодичный смех, звучащий в его мастерской, под окном которой я стою и ревниво прислушиваюсь.

– В уме ли вы! Меня… ах, это невероятно! Меня в образе Пресвятой Девы! – воскликнула она и снова засмеялась. – Погодите-ка, я покажу вам другой портрет свой – портрет, который я сама написала, – вы должны мне его скопировать.

У окна мелькнула ее голова, пылающая огнем на солнце.

– Григорий!

Я взбегаю по лестнице мимо галереи в мастерскую.

– Проводи его в ванную, – приказала мне Ванда, сама поспешно выбегая.

Через несколько секунд спустилась с лестницы Ванда, одетая только в один соболий плащ, с хлыстом в руке – и расстянулась, как в тот раз, на бархатных подушках. Я лег у ног ее, и она поставила свою ногу на меня, а правая рука ее играла хлыстом.

– Посмотри на меня, – сказала она мне, – своим глубоким фанатическим взглядом… вот так… так, хорошо…

Художник страшно побледнел. Он пожирал эту сцену своими прекрасными, мечтательными голубыми глазами, губы его шевельнулись, раскрылись, но не издали ни звука.

– Ну, нравится вам эта картина?

– Да… Такой я напишу вас… – проговорил немец. В сущности, это были не слова, а красноречивый стон, рыдание больной, смертельно больной души.

* * *

Рисунок углем окончен, набросаны головы, тела. В нескольких смелых штрихах уже вырисовывается ее дьявольский облик, в зеленых глазах сверкает жизнь.

Ванда стоит перед полотном, сложив на груди руки.

– Картина будет, как большинство картин венецианской школы, портретом и историей в одно и то же время, – объясняет художник, снова побледнев, как смерть.

– А как вы назовете ее? – спросила она. – Но что это с вами – вы больны?

– Мне страшно… – сказал он, с выражением муки в глазах глядя на красавицу в мехах. – Будемте, однако, говорить о картине.

– Да, будем говорить о картине.

– Я представляю себе богиню любви, снизошедшую с Олимпа к смертному на нынешнюю холодную землю. Она зябнет здесь и старается согреть свое величавое тело в мехах и зябнущие ноги – на теле возлюбленного. Я представляю себе фаворита прекрасной деспотической властительницы, наносящей рабу удары хлыстом, когда устанет целовать его, а он тем безумнее любит ее, чем больше она попирает его ногами… Вот это я себе представляю и назову картину «Венерой в мехах».

* * *

Художник медленно пишет. Но тем быстрее растет его страсть. Боюсь, он кончит тем, что лишит себя жизни. Она играет им, задает ему загадки, а он не может их решить и чувствует, что кровь его сочится… а она всем этим забавляется.

Во время сеанса она лакомится конфетами, скатывает из бумажек шарики и бросает ими в него.

– Мне приятно, что вы так хорошо настроены, сударыня, – говорит художник, – но ваше лицо совершенно потеряло то выражение, которое мне нужно для моей картины.

– То выражение, которое вам нужно для картины? – повторяет она улыбаясь. – Потерпите минутку…

Она выпрямляется во весь рост и наносит мне удар хлыстом. Художник в оцепенении смотрит на нее, лицо его выражает детское изумление, смешанное с ужасом и обожанием.

И с каждым наносимым мне ударом лицо Ванды принимает все больше и больше тот характер жестокости и издевательства, который приводит меня в жуткий восторг.

– Теперь у меня то выражение, которое вам нужно для вашей картины?

Художник в смятении опускает глаза перед холодным, стальным блеском ее глаз.

– Выражение то… – пролепетал он запинаясь, – но я не могу писать теперь…

– Почему? – насмешливо говорит Ванда. – Быть может, я могу вам помочь?

– Да! – крикнул он, как безумный. – Ударьте и меня!..

– О, с удовольствием! – говорит она, пожимая плечами. – Но если я хлестну, то хлестну серьезно.

– Захлестните меня насмерть!

– Так вы дадите мне связать вас? – улыбаясь, спрашивает Ванда.

– Да… – простонал он.

Ванда вышла на минуту и вернулась с веревками в руках.

– Ну-с… вы не раздумали? Решаетесь отдаться всецело на гнев и на милость Венеры в мехах, прекрасной женщины-деспота? – заговорила она насмешливо.

– Вяжите меня… – глухо ответил художник.

Ванда связала ему руки за спиной, продела одну веревку под руки, другую накинула на талию и привязала его так к оконной перекладине, потом откинула плащ, взяла хлыст и подошла к нему.

Для меня эта сцена была полна невыразимого, страшного очарования… Я чувствовал гулкие удары своего сердца, когда она со смехом вытянула руку для первого удара, замахнулась, хлыст со свистом прорезал воздух, и он слегка вздрогнул под ударом…

Потом, когда она с полураскрытым ртом – так, что зубы ее сверкали из-за красных губ, – наносила удар за ударом, а он смотрел на нее своими трогательными голубыми глазами, словно моля о пощаде… Я не в силах описать это.

* * *

Она теперь позирует одна. Он работает над ее головой.

Меня она поместила в соседней комнате за тяжелой дверной портьерой, откуда меня не было видно, но мне было видно все.

Что же она делает?..

Боится она его? Совсем уже с ума она его свела? Или это задуманная новая пытка для меня?

У меня дрожат колени.

Они беседуют. Он так сильно понизил голос, что я ничего не могу разобрать… и она так же отвечает…

Что же это значит? Нет ли между ними соглашения?

Я страдаю ужасно, невыразимо, – у меня сердце готово разорваться.

Вот он становится перед ней на колени, обнимает ее, прижимает свою голову к ее груди… а она… жестокая… она смеется, и вот я слышу, она говорит громко:

– Ах, вам опять хлыст нужен!..

– Красавица моя… моя богиня!.. – восклицает юноша. – Неужели же у тебя совсем нет сердца? Неужели ты совсем не умеешь любить? Совсем не знаешь, что значит любить, изнемогать от томления, от страсти… Неужели ты и представить себе не можешь, как я страдаю? Неужели нет в тебе совсем жалости ко мне?

– Нет! – гордо и насмешливо отвечает она. – Есть только хлыст.

Она быстро вытаскивает его из кармана своего плаща и наносит ему ручкой удар в лицо.

Он выпрямляется и отступает от нее на несколько шагов.

– Теперь вы уже можете писать? – равнодушно спрашивает она.

Он ничего не отвечает, молча подходит снова к мольберту и берется за кисти и палитру.

Она изумительно удачно вышла. Это портрет, положительно несравненный по сходству, – в то же время как будто идеальный образ, так знойны, так сверхъестественны – я сказал бы, так дьявольски жгучи краски.

Художник вложил в картину все свои муки, свое обожание и свое проклятие.

* * *

Теперь он пишет меня. Мы проводим ежедневно по нескольку часов наедине.

Сегодня он вдруг обратился ко мне и сказал своим вибрирующим голосом:

– Вы любите эту женщину?

– Да.

– Я тоже люблю ее.

Слезы залили ему глаза. Несколько времени он молча продолжал писать.

– У нас в Германии есть гора, – пробормотал он потом про себя, – в которой она живет. Она – дьяволица.

* * *

Картина готова.

Она хотела заплатить за нее щедро, по-царски. Он отказался.

– О, вы уже мне заплатили, – сказал он со страдальческой улыбкой.

Перед своим уходом он таинственно приоткрыл свою папку и дал мне заглянуть. Я испугался. Ее голова взглянула на меня совершенно как живая – словно из зеркала.

– Ее я унесу с собой, – сказал он. – Это – мое, этого она не может отнять у меня, я ее тяжко заслужил.

* * *

– В сущности, мне все же жаль бедного художника, – сказала она мне сегодня. – Глупо и смешно быть такой добродетельной, как я. Ты этого не находишь?

Я не посмел ответить ей.

– Ах, я забыла, что говорю с рабом… Я хочу выехать, хочу рассеяться, забыться. Коляску, живо!

* * *

Новый фантастический туалет: русские полусапожки из фиолетового бархата с горностаевой опушкой, фиолетовое же бархатное платье, подхваченное и подбитое горностаем, соответственное коротенькое пальто, плотно прилегающее и так же богато подбитое и отделанное горностаем, высокая горностаевая шапка, приколотая бриллиантовым аграфом на распущенных по спине рыжих волосах.

В таком наряде она садится на козлы и правит сама, я сажусь позади нее. Как она хлещет лошадей! Они мчатся, как бешеные, вперед.

Она, видимо, старается произвести сегодня сенсацию, покорять сердца – и это ей вполне удается. Сегодня она – львица на гулянье. Из экипажей ей то и дело кланяются, на тротуарах толпятся группами, разговаривая о ней. Но она ни на кого не обращает внимания, изредка только отвечает легким кивком головы на поклоны кавалеров постарше.

Навстречу скачет на стройном горячем коне молодой человек; завидев Ванду, он сдерживает коня и пускает его шагом; вот он уже совсем близко… осаживает лошадь, пропускает ее вперед… в эту минуту и она замечает его, львица – льва. Глаза их встречаются… и, промчавшись мимо него, она, не в силах противиться его магической власти, поворачивает голову назад, глядит вслед ему.

У меня замирает сердце, когда я перехватываю этот полуизумленный, полувосхищенный взгляд, которым она окидывает его, – но он этого заслуживает.

В самом деле, очень красивый мужчина. Нет, больше чем красивый. Живого такого мужчину я еще никогда не видел. В Бельведере он стоит высеченный из мрамора – с той же стройной и все же железной мускулатурой, с тем же лицом, с теми же развевающимися кудрями и – что придает ему такую своеобразную красоту – совсем без бороды.

Если бы не ляжки, его можно было бы принять за переодетую женщину, а странная складка вокруг рта, львиная губа, из-под которой виднеются зубы, придают всему лицу мимолетное выpaжение жестокости.

Аполлон, сдирающий кожу с Марсия…

На нем высокие черные сапоги, узкие рейтузы из белой кожи, короткая меховая куртка – вроде тех, которые носят итальянские офицеры-кавалеристы, – из черного сукна с каракулевой опушкой и отделкой из шнурков; на черных кудрях красная феска.

В эту минуту я понял мужской эрос и удивился бы, если бы Сократ остался добродетельным перед подобным Алкивиадом.

* * *

В таком возбуждении я еще никогда не видал мою львицу. Щеки ее пылали, когда она соскочила с коня перед подъездом своей виллы, быстро начала подыматься по лестнице и знаком приказала мне следовать за ней.

Шагая крупными шагами взад и вперед по своей комнате, она заговорила с такой нервностью, которая меня испугала:

– Ты узнаешь, кто был тот всадник, которого мы встретили в парке, – сегодня же, сейчас же… О, что за мужчина! Ты его видел? Каков? Говори!

– Он красив, – глухо ответил я.

– Он так хорош… – она умолкла и оперлась на спинку кресла, – что у меня дух захватило…

– Я понимаю, какое впечатление он должен был произвести на тебя… – Говорю и чувствую, что моя фантазия снова закружила меня бешеным вихрем… – Я сам был вне себя и могу себе представить…

– Можешь себе представить, что этот человек – мой возлюбленный и что он бьет тебя хлыстом… и для тебя наслаждение – принимать удары от него… Теперь ступай… Ступай!

* * *

Еще до наступления вечера я собрал справки о нем.

Ванда была еще одета, когда я вернулся. В выездном туалете лежала она на оттоманке, зарывшись лицом в руки, со спутанными волосами, напоминавшими рыжую львиную гриву.

– Как зовут его? – спросила она со зловещим спокойствием.

– Алексей Пападополис.

– Значит, грек?

Я кивнул головой.

– Он очень молод?

– Едва ли старше тебя. Говорят, он получил образование в Париже. Слывет атлетом. Он сражался с турками на Крите и, говорят, отличался там своей расовой ненавистью и своей жестокостью не меньше, чем своей храбростью.

– Словом, мужчина во всех отношениях!.. – воскликнула она.

– В настоящее время он живет во Флоренции, – продолжал я, – говорят, у него огромное состояние…

– Об этом я не спрашивала, – быстро и резко перебила она. – Он опасен, – заговорила она снова после паузы. – Ты боишься его? Я его боюсь. Есть у него жена?

– Нет.

– Возлюбленная?

– Тоже нет.

– В каком театре он бывает?

– Сегодня он в театре Николини, где играют гениальная Вирджиния Марини и Сальвини, величайший из современных артистов в Италии, – быть может, во всей Европе.

– Ступай достань ложу… Живо! Живо!

– Но, госпожа…

– Хочешь отведать хлыста?

* * *

– Можешь подождать в партере, – сказала она мне, когда я положил ее бинокль и афишу на барьер ложи и пододвинул ей скамейку под ноги.

И вот я стою и вынужден прислониться к стене, чтобы не свалиться с ног – от зависти, от ярости… Нет, ярость – неподходящее слово – от смертельной тревоги.

Я вижу ее в ложе в голубом муаровом платье, с широким горностаевым плащом на обнаженных плечах и напротив нее – его. Я вижу, как они пожирают друг друга глазами, как для них обоих не существует ни сцена, ни Памела Гольдони, ни Сальвини, ни Марини, ни публика, ни весь мир…

А я… Что я такое в эту минуту?

* * *

Сегодня она едет на бал в греческое посольство. Рассчитывает встретить его там.

Оделась она, по крайней мере, с этим расчетом. Тяжелое светло-зеленое шелковое платье цвета морской воды пластически облегает ее божественные формы, оставляя обнаженными бюст и руки. В волосах, собранных в один-единственный огненный узел, цветет белая водяная лилия, и зеленые водоросли спускаются вдоль спины, перемешанные с несколькими свободными прядями волос.

Ни тени в ней не осталось прежнего волнения, лихорадочного трепета; она спокойна – так спокойна, что у меня кровь стынет, глядя на нее, и сердце у меня холодеет под ее взглядом.

Медлительно, величаво, устало-лениво подымается она по мраморным ступеням, сбрасывает свой драгоценный покров и небрежно входит в зал, полный серебристого тумана от дыма сотен свечей.

Как потерянный, смотрю я несколько минут ей вслед, потом подымаю ее плащ, выскользнувший у меня из рук так, что я этого и не заметил. Он еще сохраняет теплоту ее плеч.

Я целую это место, глаза мои наполняются слезами.

* * *

Вот и он. В черном бархатном камзоле, богато, до расточительности, опушенном темным соболем, – это красивый, высокомерный деспот, привыкший играть человеческой жизнью, человеческой душой.

Он останавливается в вестибюле, гордо озирается вокруг и останавливает на мне зловеще-долгий взгляд.

И меня снова охватывает под его ледяным взглядом та же страшная, смертельная тревога – предчувствие, что этот человек может ее увлечь, приковать, покорить себе… и чувство стыда перед его неустрашимым, диким мужеством – чувство зависти, ревности…

И что всего позорнее: я хотел бы ненавидеть его – и не могу.

Каким образом и он меня заметил – именно меня, среди целой толпы слуг?

Кивком головы он подзывает меня – неподражаемо благородное движение головой! – и я… против собственной воли повинуюсь его повелительному знаку.

– Сними с меня шубу, – спокойно приказывает он.

Я дрожу всем телом от негодования, но повинуюсь, – смиренно, как раб.

Всю ночь я сижу и жду в передней и брежу, как в лихорадочном жару. Странные образы и картины проносятся перед моим внутренним взором…

Я вижу, как они встречаются, вижу первый долгий взгляд… вижу, как она носится по зале в его объятьях, склонившись в упоении к нему на грудь с полузакрытыми глазами… Я вижу его в святилище любви лежащим на оттоманке, не в качестве раба – в качестве господина… вижу ее у его ног, себя на коленях, прислуживающим ему… вижу, как задрожал чайный поднос в моей руке и как он схватился за хлыст…

Вдруг слышу, слуги говорят о нем.

Он странный мужчина, похожий на женщину; он знает, что он хорош, и держится соответственно этому; меняет по четыре, по пять раз в день кокетливый туалет – словно тщеславная куртизанка.

В Париже он появился вначале в женском платье, и мужчины засыпали его любовными письмами. Один знаменитый итальянский певец, знаменитый своим талантом столько же, сколько своей страстностью, ворвался даже в квартиру его и грозил лишить себя жизни, если не добьется благосклонности.

– Мне очень жаль, – ответил он с улыбкой, – мне было бы очень приятно подарить вам благосклонность, но теперь ничего другого не остается, как исполнить ваш смертный приговор, потому что я… мужчина.

* * *

Зал уже значительно опустел, но она еще, по-видимому, совсем не думает собираться.

Сквозь опущенные жалюзи уже забрезжило утро.

Наконец-то прошелестел ее тяжелый шелк, струящийся вокруг нее и за ней потоком зеленых волн. Медленно, шаг за шагом подходит она, разговаривая с ним на ходу.

Я совсем в эту минуту не существую для нее, она не дает себе даже труда приказать мне что-нибудь.

– Плащ для мадам, – приказывает он, совершенно не подумав, конечно, помочь ей сам.

Пока я надеваю на нее плащ, он стоит рядом с ней, скрестив руки. А она, пока я, стоя на коленях, надеваю ей меховые ботики, опирается слегка о его плечо и спрашивает:

– Вы начали о нраве львицы?

– Когда на льва, которого она избрала, с которым она живет, нападает другой, – продолжал свой рассказ грек, – львица спокойно ложится наземь и созерцает борьбу, и если ее супруг терпит поражение, она не приходит на помощь к нему – она равнодушно смотрит, как он истекает кровью в когтях своего противника, и следует за победителем, за сильнейшим. Такова природа женщины.

Моя львица окинула меня в эту минуту быстрым и странным взглядом.

Дрожь пробежала по всему моему телу, сам не знаю почему, а красная заря обдала меня, и ее, и его словно кровавым потоком.

* * *

Спать она не легла; она только сбросила бальный туалет и распустила волосы, потом приказала мне затопить камин и села перед ним, недвижно глядя на огонь.

– Нужен ли я тебе еще, госпожа? – спросил я, и голос мой дрогнул, я с усилием произнес последнее слово.

Ванда отрицательно покачала головой.

Я вышел из спальни, прошел через галерею и опустился на ступени лестницы, ведущей из нее в сад.

Легкий северный ветер нес с Арно свежую, влажную прохладу, зеленые холмы высились вдали в розовом тумане, золотой пар струился над городом, над круглым куполом собора.

На бледно-голубом небе еще мерцали одинокие звезды.

Я порывисто расстегнул свою куртку и прижался пылающим лбом к мрамору. Ребяческой игрой показалось мне в эту минуту все, что было до сих пор. Серьезное наступало теперь, и страшно серьезное.

Я предчувствовал катастрофу – я как будто уже видел ее перед собой, мог осязать ее руками, но у меня не хватало духу стать с ней лицом к лицу, мои силы были надломлены.

Если искренно сознаться, – меня пугали не муки, не страдания, которые могли обрушиться на меня, не унижения и оскорбления, которые могли мне предстоять.

Я чувствовал один только страх – страх потерять ее, ту, которую я фанатически любил, – и этот страх был так ужасен, так чудовищен, что я вдруг разрыдался, как дитя.

* * *

Весь день она оставалась, запершись, в своей комнате, и прислуживала ей негритянка.

Когда засверкала в голубом эфире вечерняя звезда, я видел, как она прошла через сад, и, осторожно следуя за ней издали, видел, что она вошла в храм Венеры.

Я прокрался за ней и заглянул в дверную щель.

Она стояла перед величавым образом богини, сложив руки, как для молитвы, и священный свет звезды любви лил на нее свои голубые лучи.

* * *

Ночью, когда я валялся на своем ложе, меня охватил такой страх, что я могу потерять ее, отчаяние овладело мной с такой силой, что сделало меня отважным героем. Я зажег маленькую красную масляную лампочку, висевшую перед образом в коридоре, и вошел, затеняя свет рукой, в ее спальню.

Львица, выбившаяся из сил, затравленная, загнанная насмерть, уснула в своих подушках. Она лежала на спине, сжав кулаки, и тяжело дышала. Казалось, ее тревожили сны. Медленно отнял я руку, которой заслонял свет, и осветил ее дивное лицо ярким красным светом.

Но она не проснулась.

Осторожно поставил я лампу на пол, опустился на колени перед кроватью Ванды и положил голову на ее мягкую, пылавшую руку.

Она слегка пошевельнулась, но не проснулась и теперь.

Сколько времени я пролежал так среди ночи, окаменев от страшных мучений, – не знаю.

Наконец меня охватила сильная дрожь – явились благодетельные слезы. Я плакал, и слезы текли по ее руке. Она вздрогнула несколько раз – наконец проснулась, провела рукой по глазам и посмотрела на меня.

– Северин! – воскликнула она скорее с испугом, чем с гневом.

Я не в силах был откликнуться.

– Северин! – тихо позвала она снова. – Что с тобой? Ты болен?

В ее голосе звучало столько участия, столько доброты, столько ласки, что меня схватило за сердце, словно раскаленными щипцами, и я громко зарыдал.

– Северин, – проговорила она снова, – бедный мой, бедный мой друг! – Она ласково провела рукой по моим кудрям. – Мне жаль, страшно жаль тебя, но я ничем не могу помочь тебе… при всем горячем желании я не могу придумать лекарства для тебя!..

– О Ванда, неужели это неизбежно? – мучительным тоном вырвалось у меня.

– Что, Северин? О чем ты?

– Неужели ты совсем меня больше не любишь? Неужели у тебя не осталось и капли сострадания ко мне? Так овладел твоей душой этот чужой красавец?

– Я не хочу лгать тебе, – мягко заговорила она после небольшой паузы, – он произвел на меня такое впечатление, от которого я не в силах отделаться, от которого я сама страдаю и трепещу… такое впечатление, о котором мне только случалось читать у поэтов, видеть на сцене, но которое казалось мне до сих пор созданием фантазии…

О, этот человек – настоящий лев, сильный, прекрасный и гордый – и все же мягкий, не грубый, как наши мужчины на севере. Мне жаль и больно за тебя, – поверь мне, Северин! – но он должен быть моим… ах, не то я говорю! – я должна ему отдаться, если он захочет взять меня…

– Подумай же о своей чести, Ванда, если я уж ничего для тебя не значу! Она была незапятнанной до сих пор.

– Я думаю об этом – я хочу быть сильна, пока я в состоянии, я хочу… – она смущенно зарылась лицом в подушки, – я хочу… стать его женой… если он этого захочет.

– Ванда! – крикнул я, снова охваченный смертельной тревогой, захватывавшей мне дыхание, туманившей мне голову. – Женой его ты хочешь стать, навеки принадлежать ему хочешь! О Ванда, не отталкивай меня от себя! Ванда, он не любит тебя…

– Кто сказал тебе это! – воскликнула она, вся загоревшись.

– Он не любит тебя! – страстно повторил я. – А я люблю тебя, я боготворю тебя, я – твой раб, я хочу, чтобы ты ногами топтала меня, – на руках своих я хочу пронести тебя через всю жизнь…

– Кто сказал тебе, что он меня не любит?! – нервно перебила она.

– О, будь моей, – молил я, – ведь я не могу больше жить, существовать без тебя! Пожалей же меня, Ванда!

Она подняла глаза на меня – и теперь это был снова знакомый холодный, бессердечный взгляд, знакомая злая улыбка.

– Ты сказал ведь, что он меня не любит! – насмешливо сказала она. – Ну и отлично, утешься же этим.

И, сказав это, она отвернулась, повернувшись спиной ко мне.

– Боже мой, разве же ты не живой человек из плоти и крови!.. Разве нет у тебя сердца, как у меня! – с усилием вырвалось у меня восклицание из судорожно сжатой груди.

– Ты ведь знаешь, – злобно ответила она, – я ведь из камня… «Венера в мехах», твой идеал… Ну и стой на коленях, молись на меня!

– Ванда… хоть каплю жалости!..

Она засмеялась. Я припал лицом к ее подушкам, слезы, в которых изливались мои муки, хлынули из моих глаз.

Долго все было тихо, потом Ванда медленно приподнялась.

– Ты мне надоел!

– Ванда!..

– Я спать хочу, ты мне мешаешь… дай мне уснуть.

– Пожалей меня, Ванда, не отталкивай меня… никто, никто никогда не будет так любить тебя, как я…

– Не мешай мне спать, – проговорила она, снова повернувшись ко мне спиной.

Я вскочил, сорвал со стены висевший недалеко от ее кровати кинжал и приставил его к своей груди.

– Я убью себя здесь на твоих глазах… – глухо пробормотал я.

– Делай что хочешь… – с совершенным равнодушием ответила она, – только не мешай мне спать.

Она громко зевнула.

– Мне очень хочется спать.

На мгновение я окаменел… Потом я расхохотался, потом снова зарыдал – наконец засунул себе за пояс кинжал, снова бросился перед ней на колени.

– Ванда… выслушай меня только… только несколько минут еще…

– Я спать хочу, ты слышал?! – гневно крикнула она, вскочила с постели и толкнула меня ногой. – Ты, кажется, забыл, что я твоя госпожа?

Но я не трогался с места.

Тогда она схватила хлыст и ударила меня. Я поднялся – она ударила меня еще раз… на этот раз в лицо…

– Послушай… раб!

Подняв руки к небу, сжав кулаки в порыве внезапной решимости, я вышел из ее спальни.

Она отшвырнула хлыст и разразилась громким смехом.

Да, я представляю себе, что был порядочно комичен со своими театральными жестами.

* * *

Решившись избавиться от этой бессердечной женщины, которая была так жестока ко мне и теперь, в награду за все мое рабское обожание, за все, что я терпел от нее, готова предательски изменить мне, – я складываю в узел свои небольшие пожитки и сажусь за письмо к ней.

«Милостивая государыня!

Я любил Вас, как безумный, я отдался Вам душой и телом так, как никогда еще не отдавался женщине мужчина, а Вы глумились над моими священнейшими чувствами и недостойно, легкомысленно, постыдно играли мной.

Но пока Вы были только жестоки и безжалостны, я все же мог еще любить Вас. Теперь же Вы становитесь низменны, пошлы. И я не раб Ваш больше – Вам больше не топтать меня ногами и не хлестать хлыстом. Вы сами меня освободили – и я ухожу от женщины, которую могу теперь только ненавидеть и презирать.

Северин Кузимский».

Эти несколько строк я передаю негритянке и бегу, как только могу, быстро. Запыхавшись, без сил прибегаю я на вокзал – вдруг чувствую страшный укол в сердце… я останавливаюсь и разражаюсь рыданиями… О позор, позор! Я хочу бежать и не могу!

Я возвращаюсь… куда? – к ней!.. к той, которую я презираю и боготворю в одно и то же время.

Но что же это я делаю? Я не могу вернуться, я не должен возвращаться!

Как же я, однако, уеду из Флоренции? Я вспоминаю, что у меня совсем нет денег, ни гроша.

Ну что ж! Пешком! Милостыню просить честнее, лучше, чем есть хлеб куртизанки!

Но ведь я не могу же уехать: я дал ей слово, честное слово…

Я должен вернуться – быть может, она вернет мне слово.

Я быстро пробегаю несколько шагов и снова останавливаюсь. Я дал ей честное слово, поклялся ей, что буду ее рабом, пока она этого захочет, пока она сама не дарует мне свободу. Да! Но ведь покончить с собой я могу!

Я прохожу городской парк, спускаюсь к Арно, иду берегом вниз по течению далеко, далеко, туда, где желтые воды ее омывают с однообразным плеском заброшенные луга. Там я сажусь и свожу последние счеты с жизнью. Я перебираю в памяти всю свою жизнь и нахожу, что она была порядочно бедна и жалка… Редкие радостные мгновения, бесконечно много бесцветного, вздорного, неинтересного… в промежутках бездна страданий, горя, тоски, разочарований, погибших надежд, досады, забот и печали.

Мне вспомнилась моя мать, которую я сильно любил и видел умирающей от ужасной болезни… Вспомнился брат с его запросами наслаждения и счастья, умерший в расцвете молодости, не коснувшись и губами до кубка жизни…

Я вспомнил свою умершую кормилицу, товарищей детских игр, друзей юности, с которыми вместе учился, делил стремления, надежды, планы, – всех, кого прикрыла холодная, мертвая, равнодушная земля. Вспомнился мне мой голубь-турман, часто ворковавший и заигрывавший со мной вместо своей подруги… прах обратился в прах.

Громко засмеявшись, я скользнул в воду, но в ту же минуту крепко уцепился за ивовый прут, висевший над желтой водой… Перед моими глазами встала женщина, погубившая меня…

Она несется над зеркальной поверхностью реки, вся освещенная солнцем, словно прозрачная… огненные пряди горят вокруг головы и над затылком… она поворачивается лицом ко мне и улыбается…

* * *

И вот я снова здесь, насквозь промокший, вода струится ручьями с меня, я весь горю от стыда и лихорадочного жара. Негритянка передала мое письмо… я обречен, погиб – я весь во власти бессердечной, оскорбленной женщины.

Ну пусть она убьет меня! Сам я не могу – жить дольше все же хочу.

Хожу вокруг дома – вижу ее… Она стоит в галерее, перегнувшись через барьер, лицо ярко освещено солнцем, зеленые глаза сверкают.

– Ты еще жив? – спрашивает она, не шевельнувшись.

Я стою, безмолвно уронив голову на грудь.

– Отдай мне мой кинжал, он тебе не может понадобиться. У тебя даже не хватает мужества лишить себя жизни.

– У меня его нет, – говорю я, весь дрожа, потрясаемый ознобом.

Она бегло окидывает меня надменным, насмешливым взглядом.

– Вероятно, уронил его в Арно? – Она пожимает плечами. – Ну и пусть. Отчего же ты не уехал?

Я что-то пробормотал, чего ни она, ни сам я не мог разобрать.

– Ах, у тебя денег нет? На! – и невыразимо пренебрежительным движением она швырнула мне свой кошелек.

Я не поднял его.

Долго молчали мы оба.

– Итак, ты уехать не хочешь?

– Не могу.

* * *

Ванда едет кататься в парк без меня, бывает в театре без меня, принимает гостей, негритянка служит ей. Никто не зовет меня. Я слоняюсь без цели по саду, как собака, отбившаяся от хозяина.

Лежу в кустах, смотрю на двух воробьев, дерущихся из-за зерна.

Вдруг слышу шелест женского платья.

Ванда проходит близко от меня в темном шелковом платье, целомудренно глухом до самого подбородка. С нею грек. Они оживленно разговаривают, но я не могу разобрать ни слова. Вот он топнул ногой так, что гравий разлетелся во все стороны, и взмахнул в воздухе хлыстом. Ванда вздрогнула.

Не боится ли она, что он ее ударит?

Так далеко у них зашло?

* * *

Он ушел от нее, она зовет его, он не слышит ее, не хочет слышать.

Ванда печально поникла головой и опустилась на ближайшую каменную скамью. Долго сидит она, погруженная в думы. Я смотрю на нее почти со злорадством, наконец заставляю себя вскочить и с насмешливым видом подхожу к ней. Она вскакивает, дрожа всем телом.

– Я пришел только затем, чтобы поздравить вас и пожелать вам счастья… – говорю я с поклоном. – Я вижу, сударыня, вы нашли себе господина…

– Да, слава богу! Не нового раба – довольно с меня их! – господина! Женщине нужен господин, его она может боготворить.

– И ты боготворишь его! – воскликнул я. – Этого грубого человека!..

– Я люблю его так, как еще никого никогда не любила!

– Ванда!.. – крикнул я, сжав кулаки.

Но тотчас же на глазах у меня выступили слезы. Порыв страсти охватил меня, сладостное безумие.

– Хорошо… выбери его, возьми его в супруги, пусть он будет господином твоим… пусть! Но я хочу остаться твоим рабом, пока я жив…

– Ты хочешь быть моим рабом – даже в таком случае? Что ж, это было бы пикантно. Боюсь только, что он этого не потерпит.

– Он?

– Да, он уже и теперь ревнует к тебе, – воскликнула она, – он к тебе! Он требовал, чтобы я немедленно отпустила тебя, и когда я сказала ему, кто ты…

– Ты сказала ему… – в оцепенении повторил я.

– Я все ему сказала! Рассказала всю историю наших отношений – все странности твои, все… и он… вместо того чтобы расхохотаться, рассердился… топнул ногой…

– И погрозил ударить тебя?

Ванда смотрела в землю и молчала.

– Да, да, Ванда, – воскликнул я с горькой насмешкой, – ты боишься его!

И, бросившись перед ней на колени, я говорил, взволнованно обнимая ее колени:

– Ведь я ничего от тебя не хочу, ничего! Только быть всегда вблизи тебя, твоим рабом… твоей собакой я буду!..

– Знаешь, ты надоел мне… – апатично проговорила Ванда.

Я вскочил. Сердце во мне разгорелось.

– Это уже не жестокость, это – низость, пошлость! – сказал я, отчетливо и резко отчеканивая каждое слово.

– Вы уже это сказали в своем письме, – отрезала она с гордым пожатием плеч. – Умному человеку не следует повторяться.

– Как ты со мной обращаешься! – не выдержал я. – Как назвать твое поведение?!

– Я могла бы отхлестать тебя, – насмешливо протянула онa. – Но на этот раз я предпочитаю ответить тебе не ударами хлыста, а словами убеждения.

Ты никакого права не имеешь обвинять меня в чем-нибудь. Разве не была я всегда искренна с тобой? Не предостерегала ли я тебя много раз? Не любила ли я тебя глубоко, страстно? Разве я скрывала от тебя, что отдаваться мне так, так унижать себя предо мной опасно, – что я хочу сама покоряться? Но ты хотел быть моим рабом, моей игрушкой. Ты находил высочайшее наслаждение в том, чтобы чувствовать на себе пинки ног, удары хлыста высокомерной, жестокой женщины.

Так чего же ты хочешь теперь?

Во мне дремали опасные наклонности – ты первый их пробудил. Если я нахожу теперь удовольствие в том, чтобы мучить, оскорблять тебя, – виноват в этом ты один! Ты сделал меня такой, какова я теперь, и ты так малодушен, бесхарактерен и жалок, что обвиняешь меня.

– Да, я виноват. Но я достаточно выстрадал все это. Оставь это теперь, довольно, прекрати жестокую игру!

– Этого я и хочу, – сказала она, посмотрев на меня каким-то странным, неискренним взглядом.

– Не доводи меня до крайности, Ванда! – нервно воскликнул я. – Ты видишь, теперь я снова мужчина.

– Пожар, вспыхнувший в соломе!.. Забушует на мгновение и потухнет так же быстро, как и загорелся. Ты думаешь вернуть себе мое уважение, но ты мне только смешон. Если бы ты оказался тем, за кого я тебя приняла вначале, – человеком серьезным, глубоким, строгим, – я преданно любила бы тебя и сделалась бы твой женой.

Женщине нужен такой муж, на которого она могла бы смотреть снизу вверх, а такого, который – как ты – добровольно подставляет спину, чтобы она могла поставить свои ноги на нее, – такого она берет, как занятную игрушку, и бросает прочь, когда он наскучит.

– Попробуй только бросить меня! – насмешливо сказал я. – Бывают опасные игрушки…

– Не выводи меня из себя! – воскликнула Ванда. Глаза ее сверкали, лицо покраснело.

– Если ты не будешь больше моей, то пусть не будешь ничьей! – продолжал я глухим от ярости голосом.

– Из какой это пьесы сцена? – издеваясь, спросила она.

Потом, вся бледная от гнева, схватила меня за грудь.

– Не выводи меня из себя! Я не жестока, но я сама не поручусь, до чего я способна дойти и сумею ли тогда удержаться в границах…

– Что можешь ты сделать мне худшего и большего, как сделать его своим возлюбленным, своим супругом? – крикнул я, разгораясь все больше и больше.

– Я могу заставить тебя быть его рабом, – быстро проговорила она. – Разве ты не весь в моей власти? У меня есть договор.

Но для меня будет, конечно, только наслаждением, если я велю тебя связать и скажу ему: «Делайте с ним теперь что хотите!»

– Ванда, ты с ума сошла! – воскликнул я.

– Я в полном уме, – спокойно ответила она. – Предостерегаю тебя в последний раз. Не оказывай мне теперь сопротивления. Теперь, когда я зашла так далеко, я могу пойти еще дальше. Я почти ненавижу тебя теперь, я могла бы с истинным удовольствием смотреть, как он избил бы тебя до смерти… Пока я еще обуздываю себя, пока…

Едва владея собой, я схватил ее за руку выше кисти и пригнул ее к земле, так что она упала передо мной на колени.

– Северин! – воскликнула она, и на лице ее отразились бешенство и ужас.

– Я убью тебя, если ты сделаешься его женой, – угроза вырвалась из груди моей глухим и хриплым звуком. – Ты моя, я не отпущу, не отдам тебя – я слишком люблю тебя!..

Я охватил рукой ее стан и крепко прижал ее к себе, а правой рукой невольно схватился за кинжал, все еще торчавший у меня за поясом.

Ванда устремила на меня долгий, невозмутимо-спокойный, непонятный взгляд.

– Таким ты нравишься мне, – спокойно проговорила она. – Теперь ты похож на мужчину – и в эту минуту я почувствовала, что я еще люблю тебя.

– Ванда!.. – От восторга у меня выступили слезы на глаза. Я склонился к ней, покрывал поцелуями ее очаровательное личико, а она, вдруг залившись звонким, веселым смехом, сказала:

– Довольно с тебя наконец твоего идеала? Доволен ты мной?

– Что ты… говоришь? Не серьезно же ты…

– Серьезно то, что я люблю тебя, одного тебя! – весело продолжала она. – А ты, милый, глупый, не замечал, не понимал, что все это была только шутка, игра… не видал, как трудно мне бывало часто наносить тебе удар, когда мне так хотелось бы обнять твою голову и поцеловать тебя…

Но теперь все это кончено, кончено – правда? Я лучше провела свою жестокую роль, чем ты ожидал от меня, – теперь ты будешь рад обнять свою добрую, умненькую и… хорошенькую женочку – правда? Мы заживем…

– Ты будешь женой моей! – воскликнул я, не помня себя от счастья.

– Да, женой… дорогой мой, любимый… – прошептала Ванда, целуя мои руки.

Я поднял ее и прижал к себе.

– Ну вот, ты больше не Григорий, не раб – ты снова мой Северин, дорогой муж мой…

– А он… его ты не любишь? – взволнованно спросил я.

– Как мог ты даже поверить, что я люблю этого грубого человека! Но ты был в ослеплении… Как болело у меня сердце за тебя!..

– Я готов был покончить с собой…

– Ах, я и теперь дрожу при одной мысли, что ты уже был в Арно…

– Но ты же меня и спасла! – нежно воскликнул я. – Ты пронеслась над рекой и улыбнулась – и улыбка твоя вернула меня к жизни.

* * *

Странное чувство я испытываю теперь, когда держу ее в объятиях и она, тихая, молчаливая, покоится у меня на груди и позволяет мне целовать себя и улыбается…

Мне кажется, что я вдруг пришел в себя после лихорадочного бреда или что я, после кораблекрушения, во время которого долгие дни боролся с волнами, ежеминутно грозившими поглотить меня, вдруг оказался наконец выброшенным на сушу.

* * *

– Ненавижу эту Флоренцию, где ты был так несчастлив! – сказала она, когда я уходил, желая ей покойной ночи. – Я хочу уехать отсюда немедленно, завтра же. Будь добр, займись вместо меня несколькими письмами, а пока ты будешь писать их, я съезжу в город и покончу с прощальными визитами. Согласен?

– Конечно, конечно, милая, добрая моя женочка, красавица моя!

* * *

Рано утром она постучалась в мою дверь и спросила, хорошо ли я спал. Как она очаровательно добра и приветлива! Никогда бы я не подумал, что кротость ей так к лицу.

* * *

Вот уже больше четырех часов как она уехала; я давно окончил письма и сижу в галерее и смотрю вдоль улицы, не увижу ли вдали ее коляску.

Мне становится немножко тревожно, хотя, видит Бог, у меня нет никакого повода для сомнений или опасений. Но что-то давит мне грудь, не могу от этого отделаться. Быть может, это страдания минувших дней набросили тень на мою душу и еще не рассеялась эта тень…

* * *

Вот и она – вся сияющая счастьем, довольством.

– Все хорошо? – спросил я, нежно целуя ее руку.

– Да, моя радость, мы сегодня ночью уедем. Помоги мне уложить чемоданы.

* * *

Когда свечерело, она попросила меня самого съездить на почту, сдать ее письма. Я взял ее коляску и через час вернулся.

– Госпожа спрашивала вас, – сказала мне, улыбаясь, негритянка, когда я подымался по широкой мраморной лестнице.

– Был кто-нибудь?

– Никого не было, – ответила она и уселась на ступеньках, сжавшись в комок, как черная кошка.

Я медленно прохожу через зал и останавливаюсь у двери ее спальни.

Тихо отворив дверь, я раздвигаю портьеру.

Ванда лежит на оттоманке и, по-видимому, не замечает меня. Как хороша она в серебристо-сером шелковом платье, предательски облегающем ее дивные формы, оставляя обнаженными ее прекрасные бюст и руки.

Волосы ее подхвачены продетой в них черной бархатной лентой. В камине пылает яркий огонь, фонарик проливает свой красный свет, вся комната словно утопает в крови.

– Ванда! – окликаю я ее наконец.

– О Северин! – радостно восклицает она. – Как нетерпеливо я ждала тебя!

Она вскочила, крепко обняла меня, затем снова опустилась на великолепные подушки и хотела привлечь меня к себе, но я мягко опустился к ее ногам и положил ей голову на колени.

– Знаешь… я сегодня очень влюблена в тебя, – прошептала она, отвела с моего лба опустившуюся прядку волос и поцеловала меня в глаза. – Как хороши глаза твои!.. Они всегда мне нравились в тебе больше всего, а сегодня – они меня совсем опьяняют… Я изнемогаю…

Она потянулась всем своим прекрасным телом и нежно блеснула глазами из-под полусомкнутых ресниц.

– А ты… ты холоден совсем… словно в руках у тебя полено… Погоди, я и тебя настрою влюбленно!..

И она снова прильнула, ласкаясь и лаская, к моим губам.

– Я не нравлюсь тебе больше! Мне надо, по-видимому, снова стать жестокой – сегодня я слишком добра к тебе. Знаешь, глупенький, я немножко побью тебя хлыстом…

– Перестань, дитя…

– Я так хочу!

– Ванда!

– Поди сюда, дай мне связать тебя… – Она шаловливо пробежала через всю комнату. – Я хочу видеть тебя влюбленным – по-настоящему, понимаешь? Вот и веревки. Только сумею ли я еще?

Она начала с того, что связала мне ноги, потом крепко прикрутила руки за спиной, потом связала меня по рукам, как преступника.

– Вот так! – весело и удовлетворенно сказала она. – Пошевельнуться можешь еще?

– Нет.

– Отлично.

Затем она сделала петлю из толстой веревки, набросила ее на меня через голову, сдвинула ее до самых бедер, потом плотно стянула петлю и привязала меня к колонне.

Необъяснимый ужас охватил меня в эту минуту.

– У меня такое чувство, точно мне предстоит казнь, – тихо сказал я.

– Сегодня ты и должен хорошенько отведать хлыста! – воскликнула Ванда.

– Тогда надень и меховую кофточку, прошу тебя.

– Это удовольствие я могу доставить тебе, – ответила она, доставая кацавейку и, улыбаясь, надевая ее.

Потом она сложила руки на груди и остановилась, глядя на меня полузакрытыми глазами.

– Знаешь ты историю об осле Дионисия-тирана? – спросила она.

– Помню, но смутно, – а что?

– Один придворный изобрел для тирана Сиракузского новое орудие пытки – железного осла, в который запирался приговоренный к смерти и ставился на огромный пылающий костер.

Когда железный осел накалялся и приговоренный начинал кричать в муках, – казалось, что ревет сам осел, так звучали изнутри его крики.

Дионисий одарил изобретателя милостивой улыбкой и, чтобы тут же произвести опыт с его изобретением, приказал заключить в железного осла самого изобретателя, первым.

История эта чрезвычайно поучительна.

Ты привил мне эгоизм, высокомерие, жестокость – пусть же ты сделаешься первой жертвой своего злого дела. Теперь я действительно нахожу удовольствие в сознании своей власти, в злоупотреблении этой властью над человеком, одаренным умом, и чувством, и волей, как и я, – над мужчиной, который умственно и физически сильнее меня, и в особенности, в особенности над человеком, который любит меня.

Любишь ты меня?

– До безумия! – воскликнул я.

– Тем лучше. Тем большее наслаждение доставит тебе то, что я сейчас хочу сделать с тобой…

– Но что с тобой? Я не понимаю тебя… В глазах твоих действительно блестит сегодня жестокость, и так изумительно хороша ты. Совсем, совсем «Венера в мехах»…

Ничего не ответив, Ванда обвила рукой мою шею и поцеловала меня.

В этот миг меня снова охватил могучий, фанатический взрыв моей страсти.

– Где же хлыст? – спросил я.

Ванда засмеялась и отступила на два шага.

– Так ты во что бы то ни стало хочешь хлыста? – воскликнула она, надменно закинув голову.

– Да.

В одно мгновенье лицо Ванды совершенно изменилось, точно исказилось гневом – на миг она мне даже показалась некрасивой.

– В таком случае возьмите хлыст! – громко воскликнула она.

И в ту же секунду раздвинулся полог ее кровати и показалась черная курчавая голова грека.

Вначале я онемел, оцепенел. Положение было до омерзительности комично – я сам громко расхохотался бы, если бы оно не было в то же время так безумно печально, так позорно для меня.

Это превосходило пределы моей фантазии. Дрожь пробежала у меня по спине, когда я увидел своего соперника в его высоких верховых сапогах, в узких белых рейтузах, в щегольской бархатной куртке… и взгляд мой остановился на его атлетической фигуре.

– Вы в самом деле жестоки, – сказал он, обернувшись к Ванде.

– Я только жажду наслаждений, – ответила она с неудержимым юмором. – Одно наслаждение – делать жизнь ценной. Кто наслаждается, тому тяжело расставаться с жизнью; кто страдает или терпит лишения, тот приветствует смерть, как друга.

Но кто хочет наслаждаться, тот должен принимать жизнь весело, – в том смысле, как это понимали древние, – его не должно страшить наслаждение, взятое за счет страданий других, он никогда не должен знать жалости, он должен запрягать других, как животных, в свой экипаж, в свой плуг; людей, чувствующих и жаждущих наслаждений, как и он сам, – превращать в своих рабов, без сожаления, без раскаяния эксплуатировать их на службе себе, для своего удовольствия, не считаясь с тем, не справляясь о том, хорошо ли они себя при этом чувствуют, не гибнут ли они.

Всегда он должен помнить одно, одно твердить себе: если бы я так же был в их руках, как они в моих, они бы так же поступали со мной, и мне пришлось бы оплачивать их наслаждения своим потом, своей кровью, своей душой.

Таков был мир древних. Oт века наслаждение и жестокость, свобода и рабство шли рука об руку. Люди, желающие жить подобно олимпийским богам, должны иметь рабов, которых они могут бросать в свои пруды, гладиаторов, которых они заставляют сражаться во время своих роскошных пиров, – и не принимать к сердцу, если на них при этом брызнет немного крови.

Ее слова совершенно отрезвили меня.

– Развяжи меня! – гневно крикнул я.

– Разве вы не раб мой, не моя собственность? Не угодно ли, я покажу вам договор?

– Развяжите меня! – громко и с угрозой крикнул я. – Иначе… – и я рванул веревки.

– Может он вырваться, как вы думаете? Ведь он грозил убить меня.

– Не беспокойтесь, – ответил грек, потрогав мои узлы.

– Я закричу «на помощь»…

– Никто не услышит вас, и никто не помешает мне снова глумиться над вашими священнейшими чувствами и легкомысленно играть вами… – говорила Ванда, повторяя с сатанинской насмешкой фразы из моего письма к ней.

– Находите вы меня в эту минуту только жестокой и безжалостной – или я готовлюсь сделать низость, пошлость? Говорите же. Любите вы меня еще или уже только ненавидите и презираете? Вот хлыст, возьмите… – Она протянула его греку, быстро подошедшему ко мне.

– Не смейте! – крикнул я, весь дрожа от негодования. – Вам я не позволю…

– Это вам только кажется оттого, что на мне нет мехов… – с невозмутимой улыбкой проговорил грек и взял с кровати свою короткую соболью шубу.

– Я от вас в восторге! – воскликнула Ванда, поцеловав его и помогая ему надеть шубу.

– Вы хотите, чтобы я в самом деле избил его хлыстом?

– Делайте с ним что хотите! – ответила она.

– Животное! – закричал я, не помня себя.

Грек окинул меня своим холодным взглядом тигра и взмахнул хлыстом, чтоб попробовать его, хлыст со свистом прорезал воздух, мускулы грека напряглись… а я был привязан, как Марсий, и вынужден был смотреть, как изловчался Аполлон сдирать с меня кожу…

Блуждающим взором обводил я комнату и остановился на потолке, где филистимляне ослепляли Самсона, лежащего у ног Далилы. Картина показалась мне в ту минуту ярким и вечным символом страсти, сладострастия, любви мужчины к женщине.

«Каждый из нас, в сущности, тот же Самсон, – думал я, – и каждому из нас так или иначе изменяет в конце концов женщина, которую он любит, – носит ли она лохмотья или собольи меха».

– Ну-с, поглядите теперь, как я буду дрессировать его.

У него сверкнули зубы, и лицо его приняло то кровожадное выражение, которое испугало меня в нем при первой же встрече.

И он начал наносить мне удар за ударом.

Так беспощадно, так ужасно, что я съеживался под каждым ударом и от боли начинал дрожать всем телом… даже слезы ручьями текли у меня по щекам…

А Ванда лежала в своей меховой кофточке на оттоманке, опираясь на руку, глядя на меня с жестоким любопытством и катаясь от смеха.

Нет сил, нет слов описать это чувство унижения, мучения от руки счастливого соперника…

Я изнемогал от стыда и отчаяния.

И что самое позорное, вначале я находил какую-то фантастическую, сверхчувствительную прелесть в своем жалком положении – под хлыстом Аполлона и под жестокий смех моей Венеры.

Но Аполлон вышиб удар за ударом всю эту дикую поэзию – и я наконец, стиснув в бессильной ярости зубы, проклял и сладострастную фантасмагорию, и женщину, и любовь.

Теперь только я вмиг увидел с ужасающей ясностью, куда заводит мужчину – от Олоферна и Агамемнона – слепая страсть, разнузданное сладострастие – в мешок, в сети предательницы-женщины… горе, рабство и смерть она несет ему.

Мне казалось, что я пробудился от сна.

Кровь уже выступала у меня под его хлыстом, я извивался, как червь, которого давят ногой, а он все продолжал хлестать без жалости и пощады, и она продолжала смеяться без жалости и пощады, запирая на замки в то же время уложенные чемоданы, надевая дорожную шубу, и смех ее еще доносился, когда она, под руку с ним, сходила с лестницы и усаживалась в коляску.

Потом все стихло на минуту.

Я прислушивался, затаив дыхание.

Вот захлопнулась дверца экипажа, лошади тронулись… еще несколько минут доносился стук колес…

Все было кончено.

* * *

С минуту я думал о мести, хотел убить его, – но ведь я был связан проклятым договором. Мне ничего другого не оставалось, как оставаться верным слову и стискивать зубы.

* * *

Первым моим чувством после пережитой жестокой катастрофы была страстная жажда трудов, опасностей, лишений. Мне хотелось пойти в солдаты и отправиться в Азию или в Алжир, но мой отец был стар и болен и потребовал меня к себе.

И вот я тихо вернулся на родину и в течение двух лет помогал отцу нести заботы, вести хозяйство, учился всему, чему не научился до тех пор, и томительно жаждал труда, работы, исполнения обязанностей как живительного глотка свежей воды.

Через два года умер мой отец, и я стал помещиком, но в моей жизни это ничего не изменило.

Я сам надел на себя трудовые колодки и жил и потом так же разумно, как будто бы мой старик по-прежнему стоял за моей спиной и смотрел через мое плечо своими большими умными глазами.

Однажды я получил с почты какой-то ящик и одновременно с ним письмо.

Я узнал почерк Ванды.

Со странным волнением вскрыл я его и прочел:

«Милостивый государь!

Теперь, когда прошло больше трех лет после той ночи во Флоренции, я могу признаться Вам наконец, что я Вас сильно любила, но Вы сами задушили мое чувство своей фантастической рабской преданностью, своей безумной страстью.

С той минуты, когда Вы сделались моим рабом, я почувствовала, что не могу быть Вашей женой, но меня уже тогда увлекла мысль осуществить для Вас Ваш идеал и, быть может, излечить Вас, – сама наслаждаясь восхитительной забавой…

Я нашла того сильного мужчину, которого искала, который мне был нужен, – и я была с ним так счастлива, как только можно быть счастливым на этом смешном комке глины, на нашем земном шаре.

Но счастье мое было, как и всякое человеческое счастье, недолговечно. Около года тому назад он погиб на дуэли, и я живу с тех пор в Париже жизнью Аспазии.

Как живете Вы? В Вашей жизни нет, я думаю, недостатка в ярком свете, если только Ваша фантазия потеряла свою власть над Вами и развернулись те свойства Вашего ума и Вашей души, которые так сильно увлекли меня вначале и привлекли меня к Вам, – ясность мысли, мягкость сердца и, главное, нравственная серьезность.

Я надеюсь, что Вы выздоровели под моим хлыстом. Лечение было жестоко, но радикально. На память о том времени и о женщине, страстно любившей Вас, я посылаю Вам картину бедного немца.

«Венера в мехах».

Я не мог не улыбнуться.

И, глубоко задумавшись о минувшем, я увидел вдруг живо перед собой прекрасную женщину в опушенной горностаем бархатной кофточке, с хлыстом в руке… и я снова улыбнулся, рассматривая картину, и над женщиной, которую так безумно любил, и над меховой кофточкой, так восхищавшей меня когда-то, и над хлыстом… улыбнулся, наконец, и над своими собственными страданиями и сказал себе:

– Лечение было жестоко, но радикально. И главное – я выздоровел.

* * *

– Ну-с, какова же мораль этой истории? – спросил я Северина, положив рукопись на стол.

– Та, что я был осел, – отозвался он, не поворачивая головы; он как будто стыдился. – Если бы я только догадался ударить ее хлыстом!

– Курьезное средство! – заметил я. – Для твоих крестьянок оно могло бы еще…

– О, эти привыкли к нему! – с живостью воскликнул он. – Вообрази себе только его действие на наших изящных, нервных, истеричных дам…

– Какова же мораль?

– Что женщина, какой ее создала природа и какой ее воспитывает в настоящее время мужчина, является его врагом и может быть только или рабой его, или деспотом, но ни в каком случае не подругой, не спутницей жизни. Подругой ему она может быть только тогда, когда будет всецело уравнена с ним в правах и будет равна ему по образованию и в труде. Теперь же у нас только один выбор: быть молотом или наковальней. И я, осел, был так глуп, что допустил себя стать рабом женщины, – понимаешь? Отсюда мораль истории: кто позволяет себя хлестать, тот заслуживает того, чтобы его хлестали. Мне эти удары послужили, как видишь, на пользу, – в моей душе рассеялся розовый метафизический туман, и теперь никому никогда не удастся заставить меня принять священных обезьян Бенареса[1] или петуха Платона[2] за живой образ Божий.

Демонические женщины

Теодора

(Из румынской жизни)

Был пасмурный и безотрадный ноябрьский день, такой же безотрадный, как та весть, с которой явился в этот день барон Андор к Теодоре Василь, заявив ей, что намерен выдать ее замуж.

Она была деревенская девушка, самая красивая и самая гордая из всех местных девушек, на которых еще видна была печать их римского происхождения.

Барон увидел ее однажды, когда она плясала в кабачке, и покорил ее сердце несколькими нитками крупных красных кораллов – фальшивых к тому же – и баночкой румян, которую купил для нее у разносчика-еврея: эти дети природы все употребляют румяна.

Впоследствии барон делал ей, конечно, более щедрые подарки. Одета она была, словно боярыня, и все больше и больше приобретала привычки знатной и избалованной дамы. И в эту минуту, когда его слова поразили ее, как громовой удар, она сидела в углу турецкого дивана в красных вышитых золотом турецких туфельках и в красной бархатной, опушенной куницей кофточке, оттенявшей почти демонически эффектно ее большие темные глаза и черные волосы.

Она сидела, заложив руки в широкие рукава, – ноги ее покоились на большой медвежьей шкуре, – и смотрела на барона, не проронив ни слова, даже не пошевельнувшись. Она окаменела от ужаса при одной мысли, что должна будет покинуть эти покои и снова стать крестьянкой.

– Богулеско, которого я подыскал для тебя, самый богатый крестьянин во всей деревне, – продолжал барон, – кроме того, ты получишь в приданое все, что тебе нужно. Надеюсь, ты будешь благоразумна, Теодора.

Она оказалась благоразумной – еще благоразумнее, чем ожидал барон. Ни одной жалобы, ни угрозы не сорвалось с ее губ – она подчинилась безмолвно и покорно. Она была слишком горда, чтобы попытаться возражать. Она даже улыбнулась, когда барон склонился к ней и поцеловал ее в лоб, но улыбка была холодная, неприветливая.

И только тогда, когда барон вышел из комнаты, она вскочила, прошла через всю комнату, подошла к окну, долго смотрела из него на осеннюю непогоду и вдруг упала на колени перед образом Богоматери, перед которым теплилась голубая лампадка, в жаркой молитве, прерываемой страстными рыданиями.

* * *

Богулеско взял ее за себя потому, что она была богатая невеста. Она получила в приданое пару превосходных лошадей, столько же коров, пятьдесят ягнят, а также наличными деньгами такую сумму, которую барон привык проигрывать в одну ночь, но которая для румынского крестьянина представляла целое состояние.

Похлопав по спинам лошадей и коров, наглядевшись на ягнят и поцеловав деньги, он принял в придачу жену, не издав ни одного вздоха.

О любви между новобрачными не было и речи, об уважении – еще менее; таким образом, особенно счастливым брак не был с самого начала, тем более что вскоре после их свадьбы барон Андор привез из столицы молодую жену, и Теодора еще больше прежнего приуныла, понурив голову и опустив бессильно руки.

Никто не знал, как она страдала. Прежде всего она совсем отвыкла от тяжелой крестьянской работы, от трудной жизни и грубой крестьянской пищи.

Она переносила все молча и с гордым упорством, но заметно бледнела и худела с каждым днем. Всю зиму сплошь провела она просиживая целые дни перед печью, устремив неподвижный взгляд в огонь, погруженная в невольные думы.

Некоторое время Богулеско молча терпел это, но когда наступила весна, пора было начать пахать и сеять, а Теодора продолжала сидеть по-прежнему, засунув руки в рукава своей овчинной шубы, он потерял терпение и в один прекрасный день дал волю своему гневу на жену. Надо сказать, впрочем, что Богулеско призвал на помощь своему негодованию несколько рюмочек крепкого хлебного вина, иначе у него не хватило бы храбрости на объяснение с «баронессой», как называли в деревне его жену.

Однажды он зашел в комнату и сразу же начал с громкого крика:

– Перестанешь ты спать когда-нибудь? Возьмешься ты наконец за работу, лентяйка, или мне придется подогнать тебя, как ленивую скотину?

– Ты, верно, пьян, – отозвалась Теодора, не пошевельнувшись.

Тогда муж подошел к ней и хотел ее ударить, но это была мысль неудачная. Она вскочила и с пылающими глазами, со вздымающейся грудью и с сжатыми кулаками стала во весь рост перед ним. В это мгновение она была похожа на прекрасного хищного зверя и способна была бы внушить страх даже гораздо более храброму человеку, чем Богулеско.

Он попятился назад и, пробормотав несколько невнятных слов, вышел из комнаты, потерпев поражение.

С этого дня он больше не решался прекословить Теодоре, но втайне лелеял надежду, что смерть скоро избавит его от нее, потому что щеки у нее впали, и все говорили, что у нее чахотка.

Случилось, однако, иначе, чем ожидали в деревне.

* * *

В один осенний день Богулеско привезли из лесу на его повозке мертвым. Его убила гигантская ель, которую он подпиливал для барона.

Вмиг Теодора вся преобразилась. Куда девались неподвижное раздумье и мечтательность! Никчемная женщина, лентяйка, «баронесса» вдруг оказалась деятельной, трудолюбивой, рассудительной и предусмотрительной.

С этих пор она сама занялась хозяйством, всегда первая она являлась в поле, последняя возвращалась домой с работ и работала за троих. Вся деревня с изумлением смотрела на нее. Еще бы! Они были уверены, что все теперь прахом пойдет, а между тем, наоборот, все ожило и расцвело, поля приносили лучший доход, скот тучнел, и в доме и во дворе все стало глядеть веселее, приветливее, отраднее.

Но самая поразительная перемена произошла с самой Теодорой. Она не только стала быстро поправляться, но поздоровела, окрепла вскоре так, что по свежести и цвету щек могла поспорить с самыми молодыми из деревенских красавиц, и глаза ее засветились ярче прежнего.

Прошло немного времени, и молодая вдова начала считаться во всей округе самой прилежной и самой красивой женщиной, множество парней стали домогаться ее руки. Она принимала их очень приветливо, но всем объявляла, что свободой своей больше ни за что в мире не поступится и вторично замуж не выйдет. Наконец ее оставили в покое.

Но при всем том, что все молодые люди томились и вздыхали по ней, провожая ее страстными взглядами, когда она шла по воскресеньям в церковь в своей ярко вышитой барашковой шубке, с коралловыми и золотыми монетами вокруг шеи и красными сапожками на ногах, – в то же время они побаивались «красивого дьявола», как все теперь называли Теодору.

А она отлично умела и хозяйство вести, и людьми управлять. Горе тому, кто не послушается или сделает какой-нибудь промах. В таких случаях она шутить не любила.

В конце концов на службу у нее начали смотреть, как на своего рода исправительное заведение. Если какая-нибудь девка или молодой парень сбивались с пути и никакие меры их исправить не могли, родители отдавали такого субъекта на службу Теодоре Богулеско, – а она умела обуздать самого буйного и непокорного в короткое время.

В эту пору барон Андор редко живал в своем имении. Зиму молодая чета проводила в Вене или в Париже, а лето – на каких-нибудь морских купаньях. Если же они и приезжали изредка на родину, то очень редко выходили куда-нибудь за пределы господского дома, окруженного большим парком. Так и случилось, что барон и Теодора не встречались несколько лет.

Вдруг разнесся слух, что, благодаря блестящей жизни барона за границей, он потерял значительную часть своего состояния и решил прожить несколько лет в имении, чтобы покрыть потерянное.

Теодора выслушала эту весть по-наружному совершенно спокойно, но, когда встретила однажды барона на проезжей дороге, она вся вспыхнула ярким румянцем и почувствовала, как сильно забилось у нее сердце. Она ехала в город, где в это время ярмарка была, верхом на коне, сидя в седле по-мужски и с кнутом в руке, а барон ехал навстречу на своей английской лошади. Он пристально смотрел на нее, но узнал ее только тогда, когда она проехала мимо.

– Теодора! – окликнул он ее, узнав.

Она остановилась и обернулась в седле.

– Что вам от меня угодно?

– Спросить тебя, как тебе живется.

– Это вам, наверное, мало интересно.

– Вид у тебя прелестный.

– Слава богу, я здорова.

Все это она проговорила через плечо с холодной усмешкой и, не дождавшись нового вопроса, хлестнула лошадь кнутом и ускакала.

* * *

Следующей весной началась революция. Румынские крестьяне уже несколько раз подымали мятеж против своих господ, но их каждый раз усмиряли силой оружия. Теперь они воспользовались всеобщим волнением, охватившим всю Европу, для новой попытки сбросить ненавистное иго.

Брожение вызывало кровавые распри, за ними следовало открытое восстание. Мужчины, способные владеть оружием, спешили в горы, где образовывали – большей частью под предводительством бывших разбойников – многочисленные шайки, и вскоре во всех долинах вспыхнула война. Нападали на дворянские поместья, избивали или убивали господ, их управляющих и служащих, расхищали движимое имущество и поджигали опустошенные здания.

Барон Андор только что успел отправить из имения жену и собирался уехать сам, когда разгром постиг и его имение. Тщетно пытался он искать спасения в парке – его нашли там, схватили и притащили во двор. Пока люди громили имущество, вожаки совещались между собой о том, пригвоздить ли барона к воротам или удовольствоваться чувствительным избиением его.

Вдруг среди них откуда-то появилась Теодора.

– Что вы хотите сделать с бароном? – спросила она.

– Отомстить, – ответили ей.

– Так отдайте мне его! – воскликнула она. – Никому он не сделал столько зла, сколько мне. Я накажу его по заслугам.

Деревенские крестьяне, которые также взялись за оружие и примкнули к мятежникам, со смехом выслушали ее и согласились.

– Да, пусть он в ее руки попадет! Это еще похуже будет, чем если бы мы его убили.

– Ну возьми его себе, он твой, – решил предводитель.

Теодора живо отвязала веревку и связала ею барону руки за спиной.

– Вот так… – бормотала она, – теперь будем свадьбу справлять.

Затем она толкнула его кулаком в спину и погнала впереди себя хворостиной, которую выдернула из плетня.

В немом отчаянии плелся барон, понуря голову. Он знал, что погиб, что во власти этой женщины ему не помогут ни мольбы, ни угрозы. Да и чем он мог ей грозить? В данный момент властителем страны был мятеж. И чем бы он мог ее тронуть?

Перед дверью ее дома он остановился и сказал:

– Если ты хочешь убить меня, убей сейчас, сразу!

– А ты меня сразу убил? – спросила она, насмешливо взглянув на него. – Нет, ты хотел замучить меня медленной смертью. И если я теперь еще жива, то это не твоя заслуга. Конечно, ты умрешь – но умирать будешь медленно, прежде испытаешь все мучения, которые ты уготовил мне, чудовище!

Она втолкнула его в курятник и заперла дверь на засов. Здесь он пролежал на соломе, пока не удалились мятежники. Затем Теодора отперла дверь и приказала ему выйти. Пока работник выводил вола, она сама вытащила плуг и впрягла в него Андора.

Он не оказывал никакого сопротивления, он знал, что этим только ухудшил бы свое положение. Важно было только выиграть время – тогда какая-нибудь случайность могла бы еще спасти его: могли подоспеть солдаты.

Она впрягла рядом с ним вола, потом взяла в руки вожжи и кнут, и плуг тронулся. Работник шел за ним.

Подъехав к полю, работник стал за плуг, и Теодора погнала оригинальную упряжку.

Тотчас собралась толпа любопытных, большей частью женщин и детей, все глазели на невиданное зрелище и осыпали при этом помещика бранью и насмешками.

Три дня пахала так Теодора. Наконец силы Андора истощились. На четвертый день он вдруг остановился среди поля.

– Больше не могу… – пробормотал он, – при всем желании мочи нет…

Она сильнее хлестнула и погнала его, он прошел еще немного, потом грохнулся наземь. Но Теодора не сдавалась; он снова поднялся и окончил свой дневной урок.

Когда она на другой день снова хотела впрячь его, он бросился на колени и начал молить о сострадании.

– А я от тебя сострадание видела? – спросила она в ответ. И не только не пощадила его, а на этот раз впрягла его в плуг одного.

Пройдя, задыхаясь, третий ряд, Андор свалился. Теодора рванула вожжу, чтоб заставить его подняться, но он снова повалился.

– Сжалься, Теодора! – простонал он – и кровь хлынула струей у него изо рта.

С чувством спокойного удовлетворения смотрела на него Теодора, упершись руками в бока.

Он лежал на вспаханной черной земле, окрашенной его кровью.

– Я умираю, – чуть слышно проговорил он.

– Ты и должен умереть! – воскликнула она. – Как животное, издохнуть под открытым небом! Тогда Бог тебя простит.

– За что ты меня так ненавидишь?

– За то, что я слишком сильно любила тебя.

Андор глубоко вздохнул. Это был последний звук, вырвавшийся из его груди.

Когда он умер, Теодора посмотрела на него в последний раз, затем медленно направилась домой, там она зарядила ружье своего покойного мужа и ушла из деревни, чтобы присоединиться к мятежникам.

Когда была окончена великая борьба, один из мятежников, вернувшийся к своей сохе, рассказывал, что Теодора погибла в одной схватке с войсками от неприятельской пули.

По-видимому, это была правда, – так как с тех пор никто о ней ничего не слышал.

Рыжие волосы

Рыжие волосы! Вопреки суеверной примете, они неизменно сохраняют необычайную привлекательность. И все же история, разыгравшаяся на юге Нового Света, о которой я хочу рассказать, может только подтвердить распространенное предубеждение против этого демонического цвета волос.

Чтобы романтическое происшествие, о котором я хочу рассказать, было вполне ясно, надо иметь в виду, что в Южной Америке рабство существует еще и в настоящее время, – если и не официально, то все же фактически. Негласно там и до сих пор человеческий товар продается и покупается; этим товаром служат преимущественно китайцы и негры, помещаемые в имения в качестве слуг и рабочих на таких условиях найма, которые совершенно уничтожают личную свободу.

Да и кому там – в глуши, вдали от городов – защитить этих горемык от высокомерия и капризов их повелителей! Тем более что, гордые своим происхождением, полуиспанцы совсем и не видят в китайцах или неграх людей, а только несколько более разумную породу животных.

Состоя в близких отношениях с одной крупной английской фирмой, занимающейся ввозом какао, я отправился года на два в Гваякиль на западном берегу Южной Америки для изучения там плантаций какао.

Однажды владелец плантаций Д., у которого я поселился, сообщил мне, что хочет отправиться со мной во владения одной немецкой дамы, чтоб показать мне образцовое устройство их, и в то же время он предупредил меня, что дама, к которой мы собирались поехать, – женщина еще молодая и красивая, но до крайности эксцентричная. Родом из Померании, она была дочерью одного местного помещика и женою графа, человека слабогрудого, переселившегося поэтому с женой в Южную Америку ради мягкого и здорового климата. С тех пор, как граф умер, она живет уединенно, совершенно не бывая в обществе.

Говоря откровенно, меня в то время какао интересовало больше, чем все красивые вдовы в мире. Когда мы совсем уже собрались в путь, Д. неожиданно задержал деловой посетитель, и ему пришлось удовольствоваться тем, что он отправил со мною слугу и дал мне свою карточку.

После трехчасовой езды мы остановились у одной фермы, по виду ничем не отличавшейся от всех остальных. Мы проехали через ворота, во дворе у нас взяли лошадей, и старик негр повел меня в старый мрачный парк. Сквозь темную листву виднелось светхлое здание в виде виллы, и вскоре мое внимание привлекла. обширная веранда.

Старик негр поспешил вперед с визитными карточками Д. и моей. Я остановился в некотором отдалении, полускрытый кустарником, весь прикованный развернувшейся предо мной необычайной картиной.

На веранде сидела в качалке восхитительная женская фигура в белом воздушном одеянии, закинув руки за голову, и тихо раскачивалась, а стоящий за ее спиной негр обвевал ее большим веером.

Старик негр взошел по невысокой лестнице на веранду и, преклонив перед ней колени, протянул ей обе карточки, которые она быстро пробежала, затем сделала ему знак рукой, и старый негр поспешил обратно ко мне, попросив меня последовать за ним.

Дама приняла меня необыкновенно любезно. Она была довольно молода и действительно красива, среднего роста, полная, с рыже-белокурыми волосами – наружность во всех отношениях оригинальная. Мы разговорились – о цели моего пребывания в этой стране, о плантациях, о местных нравах и условиях жизни вообще.

Когда я выразил изумление по поводу того, что владельцы поместий здесь так часто употребляют негров для своих личных услуг, она насмешливо заметила, что в этом отношении она может мне доставить наилучшие условия для изучения вопроса: она полагает, что в дрессировке рабов несколько знает толк. Заметив, что меня покоробило выражение «рабов», она снова насмешливо заметила, что не хочет спорить о словах.

– Каким образом, однако, удается вам – женщине слабой, хрупкой и вдобавок одинокой – держать в узде этих дикарей?

– Вы сомневаетесь в этом? – ответила она вопросом. – Я докажу вам это. Впрочем, я вовсе и не так слаба и хрупка, как вы думаете.

Она приказала подать прохладительного и, когда мы освежились, сама предложила показать мне свои владения. Она позвонила, тотчас же откуда-то появился негр, которому она отдала вполголоса какое-то приказание. Он вышел и вскоре вернулся, неся в руках пару красных кожаных сапожков, на которых блестели маленькие серебряные шпоры.

Негр опустился на колени перед ней и начал надевать ей сапожки, она небрежно протягивала ему то одну, то другую ногу и, улыбаясь, смотрела на меня. Затем она предложила мне папирос и вышла, чтобы переодеться. Когда она вернулась, на ней были красные сапожки с серебряными шпорами, короткая красная шелковая юбка и белая блуза, на голове для защиты от солнца – широкополая соломенная шляпа.

Когда мы спустились со ступенек веранды, я увидел в саду ее диковинную верховую «лошадь», совсем готовую. Это был негр геркулесовского сложения, сильные руки которого были скованы на спине, а на затылке у него было прикреплено своего рода седло с изящными стременами.

Я еще не имел тогда никакого представления об этом южноамериканском обычае и остановился в онемении, а красивая женщина снова насмешливо расхохоталась. Она спустилась наконец со ступенек, и, когда негр распростерся ниц перед ней, она поставила свою маленькую ножку на его курчавую черную голову.

– Это мой любимый раб, – сказала она. – Это существо боготворит меня, а мне доставляет удовольствие мучить его. У этой породы животных это, знаете ли, укрепляет преданность.

Я все еще не мог в себя прийти.

– Встань, собака! – воскликнула она наконец, дав негру пинок ногой.

Негр приподнялся и остался на коленях так, чтобы ей удобно было вскочить на седло, – и вот она очутилась у него на шее верхом.

По ее знаку и я сел на свою лошадь, и мы выехали, направившись в поля и на плантацию, причем негр шел все время в ногу с моей лошадью.

Когда мы снова очутились на веранде и спокойно уселись пить чай, был уже вечер, спустились тропические сумерки со всей своей живописной красотой. Рыжеволосая красавица снова надела свое воздушное платье. Мы говорили о Европе и о ее немецкой родине. Вдруг вошел негр, на котором она ехала прежде верхом, – робко, как собака, боявшаяся наказания, – распростерся на полу перед своей госпожей, а она поставила на него ноги, как на скамеечку.

В неописуемом душевном смятении простился я с наступлением ночи с прекрасной рыжеволосой женщиной и пришел в себя только тогда, когда вернулся домой и уселся со своим приятелем за бутылкой коньяку.

Выслушав со смехом мой отчет, Д. сказал:

– То, что вы увидели там у этой госпожи плантаторши, далеко не так необычайно, как вам кажется. Это вполне обыкновенно здесь у нас, где на негров и китайцев не смотрят, как на себе подобных, и оттого и наши дамы-плантаторши с ними не обращаются, как с людьми. А эту езду верхом вы и совсем не должны рассматривать как каприз жестокой госпожи. Свободные мужчины низших классов точно так же готовы во всякое время служить нашим дамам верховыми животными. Во всяком случае, о нашей рыжеволосой красавице я мог бы вам порассказать многое похуже, такие вещи, которые не вызываются местными обычаями и нравами…

Я сказал бы даже, что она видит цель жизни своей в том, чтобы поступать с изысканной бесчеловечностью с подчиненными ей чернокожими. У нее даже доходило уже несколько раз до столкновения с властями. Одного из своих негров она ослепила, другого умертвила, приказав его распять на земле между четырьмя кольями, на своего рода бороне с заостренными зубьями.

И если какие-нибудь из ее подвигов изредка и становились известны, то это были исключительные случаи, – вообще же влияние ее на своих подданных так велико, что никто не дерзнул бы даже воспротивиться ей, не только выступать публично против нее.

Когда я высказал свое изумление по поводу того, что такая красивая и любезная женщина способна на такие поступки, Д. ответил:

– В этом нет решительно никакой психической загадки – напротив, все это объясняется чрезвычайно просто, если только мы не забудем, что наша графиня-плантаторша страстно любила своего мужа и что она одарена большой энергией.

Муж ее прибыл сюда с севера в надежде излечить в южном климате свою легочную болезнь. И действительно, он начал здесь заметно и быстро поправляться. Но граф был идеалист и филантроп в благороднейшем смысле этого слова и совсем не был приспособлен к роли плантатора в здешней стране. Преувеличенное человеколюбие здесь неуместно, поверьте мне. Чтобы наших чернокожих заставить исполнять свою работу и уберечь их от испорченности во всех отношениях, для этого нужны твердая рука и строгие меры наказания.

А граф обращался с ними, как с равными, как с полноправными братьями и оказывал им всяческие снисхождения – и в награду за это не только не видел никакой благодарности, но нажил себе вероломных врагов в лице тех, кого хотел благодетельствовать. Мало того что его негры превратились вскоре в лентяев и с прямой неохотой исполняли его распоряжения – они распустились наконец до того, что совсем перестали ему повиноваться и начали угрожать его имуществу, даже самой жизни его и его жены.

Когда дело дошло до открытого мятежа, граф сделал еще одну, последнюю попытку образумить их, урезонить их добром. Но в ответ на это он получил одни насмешки и угрозы. Волнения и огорчения, которые ему причинила эта гнусная неблагодарность, совсем подорвали его здоровье – у него хлынула горлом кровь, и он от этого скончался.

Над трупом его молодая вдова поклялась отомстить неблагодарным мятежникам.

При содействии нескольких белых и креолов, находившихся у нее в имении, она усмирила мятежников ружейными выстрелами и затем, переловив и связав их вожаков, она произвела над ними страшный суд, приказав привязать изменников к кольям и перестреляв их всех собственноручно из револьвера, пока все не испустили дух.

С тех пор негры боятся ее, как самого дьявола во плоти. Ее же душа исполнилась глубокой ненависти ко всей чернокожей расе, неблагодарность и предательство которой стоили жизни ее горячо любимому мужу.

Таким образом, к этому не только беспощадному, но и прямо бесчеловечному обращению со своими неграми ее побуждает, с одной стороны, мстительное чувство; с другой же стороны – большую роль в этом играет и ее личное положение. Могла ли бы, в самом деле, белая женщина, одна и одинокая, ужиться и управиться с этими полудикими чернокожими, если бы у нее не было способности внушить этим полудикарям страх?

– Кто знает, – заметил я, – согласились ли бы ее негры терпеть это обращение, если бы их госпожа не была в то же время красивой женщиной!..

– С этим я соглашаюсь, – сказал Д., – очень возможно, что ее ослепительно-белая кожа и золотисто-огненные волосы также способствуют тому, что эти кудрявые черные мужчины рабски подчиняются ей.

– Почему бы ей не вернуться в Европу?

– Можно ли это представить себе? Натура вольная, независимая, привыкшая видеть, как все вокруг покорно ее воле, – представить себе ее там у вас, в ваших условиях жизни, где на каждом шагу приходится натыкаться на городового!

Женщина-сирена

Это было в берлинской консерватории. Я слушал лекции по истории музыки, которую читал профессор Куллак. Длинным рядом проходили перед слушателями имена знаменитых пианистов, и в числе их назван был также Теодор Дёлер. Куллак очень тепло говорил о его значении как виртуоза и композитора, о его прелестных салонных пьесах и о его знаменитых двенадцати этюдах и закончил таким замечанием:

– Он исчез так же внезапно, как и показался; никто не знает, что сталось с ним.

При этих словах я чуть было громко не вскрикнул: «Я знаю!» Но я сдержался, и словно боясь, что в эту минуту все могли бы при одном взгляде на мои губы прочесть на них драгоценную тайну, я робко забился в дальний угол.

Как узнал я о последнем периоде жизни этого оригинала и фантазера и о его романтическом конце?

Однажды я встретил объявление, в котором родовитая итальянская семья приглашала немца-воспитателя. Я сносно говорил по-итальянски и всей душой стремился в тот край, где растут мирты и лавры и сквозь темно-зеленую листву сверкают золотистые апельсины. Я поспешил воспользоваться соблазнительным случаем и вскоре очутился под синим небом Рафаэля и Россини.

Здесь, на восхитительных берегах озера Комо, узнал я роман немецкого музыканта, превратившегося у местных поселян в своего рода миф.

* * *

Было лето на исходе, когда один путник-немец пробирался по очаровательным долинам Тироля на юг – не в железнодорожном купе и не на почтовых лошадях, а пешком, по тогдашнему обычаю жрецов искусства, – с ранцем за спиной, с палкой в руке и в широкополой шляпе на голове.

Вот и побережье. В страстном стремлении в страну Вергилия путник переправился через озеро Гарда в Дезенцано, а отсюда снова вела великолепная дорога, обсаженная серебристыми тополями, в Верону, к римскому амфитеатру и к могиле Ромео и Джульетты – и еще дальше, вдоль швейцарской границы, в дивные местности, природа которых соединяет в себе мрачный романтизм севера с волшебной роскошью мягкого, красочного юга.

На берегу озера Комо путник остановился, очарованный, словно прикованный магической красотой итальянской природы. Налюбовавшись досыта чарующим пейзажем с высоты одного холма, на котором он улегся под тенью высоких кипарисов, он спустился по ближайшему склону в долину и вошел в остерию (гостиницу). Хозяин ее, Джузеппе Скальца, принял его, правда, без тех глубоких поклонов, с которыми он встречал обыкновенно англичан, прибывающих в экипажах, на лошадях и с десятком чемоданов, но очень любезно и приветливо.

Он уселся на увитой виноградом веранде, наслаждался терпким и обжигающим местным вином и форелями, обводя взглядом озеро и его окрестности.

У ног его расстилались роскошные виноградники, пестреющие пламенными гроздьями, а за ними тянулась синим, затканным золотом ковром чуть колеблющаяся водная гладь. За цветущими зелеными берегами виднелась мягкими подъемами холмистая местность, всюду блестели крыши домов, виллы, мраморные дворцы, сверкая ослепительной белизной сквозь темную чащу кипарисовых рощ и каштановых лесов, тутовых и лавровых деревьев, – а над всей дивной картиной высился чистый, синий купол неба и, словно расплавленное золото, лились оттуда потоки горячего солнечного света.

Едва устроившись в просторной комнате, которую отвел ему хозяин гостиницы, чужеземец отправился осматривать окрестности – пешком, вооружившись только своей узловатой палкой.

И каждый раз, когда он проходил мимо какой-нибудь виллы, – едва мелькнут из-за темной листвы белые колонны, – ему вспоминалась римская элегия Гёте, и, наивный и увлекающийся, как истинный художник, он чувствовал, что также невольно ждет необычайного приключения.

Казалось, счастье благоприятствует ему. На четвертый день своего пребывания он очутился в местности, в которую еще не попадал до сих пор, и вдруг увидел пред собой дачу, от которой на него пахнуло чем-то совсем родным. Это не был ни маленький дворец, ни итальянская вилла – это было здание чисто немецкое, и даже окружающая его местность заставила путника мысленно перенестись на покинутую родину. Цветы, которые цвели здесь, приветствовали его, казалось, на родном языке, и вместо южных деревьев здесь бросались в глаза фруктовые деревья его родной страны, а среди берез и елей он заметил даже великолепный дуб.

Точно завороженный какой-то силой, он вошел в незапертую калитку и пошел вперед, прямо к павильону с цветными стеклами. Здесь тоже не было никого, дверь и здесь оказалась отпертой, и, к изумлению своему, он увидел среди простой комнаты рояль.

Тогда, ни о чем больше не задумываясь, потеряв всякую власть над собой, он вошел, сел за открытый рояль и, попробовав его тон, начал фантазировать.

Весь поглощенный своей темой, оживавшим под его пальцами рядом картин в звуках, он не слышал ни шагов по ступеням павильона, ни шелеста женского платья и не видел фигуры девушки, тихо остановившейся за его спиной и прислушивавшейся. Но когда замер последний аккорд, нежный и мелодичный голос сказал:

– Прекрасно, сударь, – видно сразу, что вы артист.

Он обернулся и, смущенный неожиданностью, встал. Перед ним стояла белокурая девушка лет шестнадцати, не больше и с наивным удивлением смотрела на него, улыбаясь.

– Простите, фрейлейн, что я вошел незваный, – заговорил он по-немецки, – но все, что я здесь увидел, так напомнило мне родину…

Он нисколько не удивился, когда молодая девушка ответила по-немецки.

– Не извиняйтесь – артист всегда желанный госгь, и в особенности если он соотечественник. Этот дом принадлежит моему отцу, советнику В., меня зовут Цецилией. Кого я имею удовольствие видеть?

– Я Теодор Дёлер. Едва ли вам мое имя знакомо?

Вместо ответа прелестная девушка взяла с рояля тетрадь нот и протянула ее ему. Это было одно из его сочинений.

Затем Цецилия повела его через сад к дому, и в одной беседке, также окруженной гроздьями винограда, они застали ее отца, советника В.

Отец тоже приветливо принял Дёлера. Заговорили об Италии, о музыке, о новом романе, сильно нашумевшем в то время, и, прежде чем пианист простился, он получил приглашение на следующий вечер отобедать у новых знакомых.

Цецилия, проводившая его до садовой калитки, прибавила:

– Мы живем очень уединенно. Если наше общество может доставить вам удовольствие, в чем я сомневаюсь, – приходите к нам так часто, как только вам захочется.

– Боюсь, что я в таком случае буду приходить слишком часто, – ответил Дёлер.

Цецилия опустила хорошенькую головку и покраснела.

– Мы могли бы играть и в четыре руки. Артист – и жалкая дилетантка! – воскликнула она тотчас же и засмеялась. – Нет, этого не надо, этим я скоро отняла бы у вас охоту заходить к нам. Но мы можем кататься вместе по озеру, и я буду петь, – это я скорее дерзну.

– Весь к вашим услугам, фрейлейн!

Дёлер поцеловал ее руку и поспешно ушел, направившись по тропинке, видневшейся в каштановом лесу.

* * *

Достопочтенный Джузеппе Скальца оказался очень удобной справочной книгой – он знал в этой местности все и всех.

Меньше всего сведений имел он о немце, как он называл советника и его дочь. Кое-что он знал все же; он знал, что советника послали в Италию вследствие грудной болезни, которой он страдал, и что Цецилия, его единственное дитя, заведовала хозяйством одинокого вдовца и преданно ухаживала за ним. Благодаря этому независимому положению, при всей ее молодости, характер ее рано приобрел самостоятельность, и держалась она почти так же свободно и уверенно, как замужняя женщина.

Хозяин остерии рассказывал новому гостю и о других семьях – о таких, которых Дёлер знал только по имени или даже и по имени не знал. Наконец он сказал, лукаво прищурив один глаз и с шутливой улыбкой:

– Но ведь принцессу К. вы, наверно, знаете?

– Нет.

– Но слышали-то о ней, наверное?

– Тоже нет.

– Возможно ли! – Энергичным жестом Скальца поднял вверх руки. – О, с ней вам надо познакомиться. Она любит артистов и ухаживания, хотя уже совсем немолода. У этой женщины вместо крови огонь в жилах.

Хозяин рассказывал еще многое, но романы, которые он приписывал принцессе, очень мало интересовали Дёлера. Мысли его то и дело возвращались к милой даче, на которой жила очаровательная белокурая немецкая девушка.

Быстро увлекшийся и быстро привязавшийся, Дёлер в следующий вечер пошел к советнику с сердцем, переполненным смутными предчувствиями и надеждами, с головою, полной милых образов фантазии. Он пришел рано, задолго до ужина, который в Италии составляет обед, и застал Цецилию в павильоне за роялем.

Она играла в это время одну из его пьес, но сразу прекратила, когда вдруг – сама не зная почему – взглянула в окно и увидела приближающегося Дёлера.

Дёлер заметил этот невольный знак благоговения перед его талантом, и польщенное тщеславие заткало еще одну невидимую нить в ту волшебную паутину, которая уже успела протянуться между ним и очаровательной, милой девушкой. Она попросила его сыграть что-нибудь. Он сел за рояль и сыграл ту же пьесу, которую она сейчас играла. Когда он кончил, она вздохнула.

– О, это совсем, совсем другое… – пролепетала она. – Никогда я так не сумею, хотя и чувствую, как это надо играть.

– Вы просто не имели, вероятно, настоящей школы, фрейлейн.

– Да, и это тоже.

– Хотите взять меня учителем?

– Вы шутите, герр Дёлер! Вас раздражала бы неумелость невежественной, малоталантливой ученицы – такой, как я.

– Я прошу вас об этом не ради вас. Это было бы большим удовольствием для меня.

Цецилия молчала, глядя в пол.

– Когда же я могу приходить?

– Когда хотите, как вам удобно.

– В таком случае я буду приходить ежедневно.

* * *

После обеда мужчины сидели на террасе, расположенной за домом, с которой расстилался вид на ослепительную даль озера и на восхитительную холмистую местность. Солнце только что зашло и облило все волшебным золотистым сиянием. Старик курил свою трубку. Дёлер закурил сигару, а Цецилия варила черный кофе.

– Что это там за здание? – спросил Дёлер, указывая на какое-то здание, похожее на храм, казалось, вынырнувшее из самых волн маленького озера.

– Это владения принцессы Леониды К., – ответил советник.

– Берегитесь ее! – воскликнула Цецилия. – Это – дьяволица, Венера, оковывающая цепями всякого Тангейзера.

– Розовыми цепями, надеюсь?

– Нет, – тяжелыми цепями рабства.

Когда стемнело и из-за темных верхушек каштанов и кипарисов взошла луна, Дёлер напомнил Цецилии ее обещание покататься с ним по озеру.

– Вы меня опередили, – сказала Цецилия, – я только что хотела сама предложить вам это.

– У вас есть, наверное, искусный гондольер? Впрочем, теперь довольно светло.

– Я сама гондольер! – воскликнула Цецилия.

Советник остался дома, а молодые люди прошли через сад и подошли к лодке, прикрепленной цепью к самой садовой калитке. Когда оба уселись в лодку, Цецилия взялась за весла, и они понеслись навстречу лунному свету и серебристому блеску волн. Выехав на середину озера, Цецилия запела. У нее было звонкое симпатичное сопрано, отлично поставленное и дивно звучащее над водой. Она пела задушевную «Хвалу слез» Шуберта.

Когда они затем снова подплыли к берегу и тихо двигались в густой тени нависших ветвей серебристых тополей и ив, мимо них медленно проплыла другая лодка, в которой сидела дама, невольно привлекшая к себе внимание молодых людей своим фантастическим туалетом – красным плащом и белой кружевной вуалью.

Когда встречная лодка проплыла совсем близко, дама, сидевшая в ней и напоминавшая библейские картины итальянской школы, повернула голову, и Дёлер увидел бледное интересное лицо с энергичным маленьким орлиным носом и большими черными горящими глазами.

– Это принцесса К., – шепнула Цецилия.

Когда лодка отплыла довольно далеко, Дёлер заметил:

– Она была в свое время хороша, по-видимому.

– Она и теперь хороша! – воскликнула Цецилия. – Женщины сохраняют свою красоту до тех пор, пока не перестают еще одерживать победы.

– Мне кажется, в ней есть что-то зловещее.

– Именно вот это-то «что-то» демоническое, что есть в ней, и приковывает к ней мужчин.

Дёлер только плечами пожал. Они умолкли. Слышны были только монотонные удары весел.

* * *

Дёлер был искренен, когда пожал плечами, и то, что он сказал, была правда, – тем не менее принцесса то и дело вспоминалась ему против его воли, и моментами ему казалось, что на него все еще устремлены магические, властные глаза. Однажды он увидел во сне эти глаза, и по этим же глазам он узнал женщину, о которой столько говорили, когда встретился с ней через несколько дней.

Встреча эта произошла в каштановом лесу, в котором медленным шагом бродил Дёлер, наслаждаясь ароматным воздухом и волшебной игрой солнечных лучей на листьях деревьев и на бархатном дерновом ковре. Принцесса проезжала верхом на коне, шагом, по-видимому погруженная в мечты, так как глаза ее были неподвижно устремлены в золотистую даль.

На этот раз она была одета в плотно прилегающую амазонку темно-зеленого бархата, рельефно обрисовывающую прекрасные линии ее стройной фигуры, а на красивой черноволосой голове была надета бархатная шляпа вроде берета с развевающимся белым пером.

В ее манере держаться было что-то властное, повелительное. Проезжая мимо Дёлера, она вдруг пробудилась от своих грез и окинула его быстрым, почти окаменелым на мгновение взглядом.

Странное чувство пробудил в Дёлере этот взгляд, проникший в самые глубокие, затаенные уголки его души, взволновавший и напрягший его нервы, словно инструмент для настройки, натягивающий струны рояля, – и в первый раз в жизни опустил он глаза под взглядом женских глаз и прошел ускоренным шагом, как будто ему надо было бежать от опасности.

Он не видел, как она придержала лошадь и, опершись левой рукой сзади о седло, обернулась и смотрела ему вслед.

Потом ему было стыдно того, что он повел себя как мальчик, и он упрекал себя за то, что позволил себе так взволноваться, даже оробеть под взглядом женщины. Ему не хотелось никому рассказывать об этой встрече, и меньше всего Цецилии; ему казалось, что она посмеялась бы над ним.

Как будто ничего не случилось, он приходил ежедневно на дачу советника, давал ей урок музыки и потом болтал с ней в саду или они отправлялись вместе кататься на озере.

Однажды вечером, когда они снова тихо плыли по озаренным луною волнам озера, Цецилия заговорила:

– Вы не откровенны, герр Дёлер.

– Я? В чем?

– Вы встретились с принцессой и не рассказали нам об этом.

– Я не нашел это настолько важным, чтобы стоило рассказывать.

– Однако она, по-видимому, придает важность этой встрече. Она осведомлялась о вас.

– У вас?

– Да, косвенно – через посредство одной старухи, которая является ее поверенной, по-видимому. Берегитесь же, смотрите. Теперь начнется неистовая охота за вами, а так как прекрасная охотница привыкла овладевать всякой дичью, за которой ей приходил каприз гоняться, то у вас все основания остерегаться беды.

Советник заявил со своей стороны, лукаво усмехаясь:

– Вы имеете успех у дам.

– В первый раз слышу!

– Вы обратили на себя внимание принцессы. Это обещает интересное приключение.

– Я не ищу приключений.

– Ну! Как бы то ни было, она очень красивая женщина и высокопоставленная дама. Она видела у своих ног всех знаменитых мужчин нашего времени, даже Наполеона Третьего.

– Меня такие дамы не интересуют.

– Быть может, это к счастью для вас, – заметил советник, пожимая плечами, и, понизив голос до шепота, прибавил: – Говорят, что принцесса убивает своих поклонников при малейшем поводе к ревности.

* * *

Когда Дёлер вернулся в этот вечер в свою остерию и взошел на увитую виноградом веранду, при его приближении поднялась высокая, гордая женская фигура и направилась к нему навстречу.

Это была принцесса. Он сразу узнал ее по посадке головы, а потом и луна осветила ее строгое, бледное лицо. Она остановилась перед ним и устремила на него свои темные глаза.

– Отчего вы не приходите ко мне? – заговорила она.

– С кем имею честь?..

– Вздор! Вы знаете меня так же, как я вас знаю, вы знаете также, что я люблю искусство и артистов. Пойдемте!

Она взяла Дёлера под руку и увела его с собой, словно пленника. Он безвольно пошел с ней, как во сне, покорившись всецело этой властной и деспотической женщине. Оба молчали, но сердце у него стучало, и рука дрожала под легкой тяжестью ее руки.

– Вы как будто боитесь меня, – чуть слышно проговорила принцесса и засмеялась.

Дёлер ничего не ответил.

Так подошли они к берегу, где ждала их богато разукрашенная гондола принцессы. Гондольер, одетый в цвета своей госпожи, помог им войти и потом отчалил.

– Вы не очень любезны, маэстро! – заговорила принцесса, когда они уселись оба на роскошной обивке сиденья. – Вы настоящий немецкий медведь!

– Простите, принцесса… – смущенно ответил Дёлер. – В чем я провинился?

– Посадить меня в гондолу была ваша обязанность.

– Я не осмелился…

– Ну, погодите, вы мне за это поплатитесь. Теперь вы в моей власти, и я начну с того, что подвергну вас дрессировке.

Дёлер безмолвствовал. Все в этой женщине импонировало ему. Она обращалась с ним, как с игрушкой, а он не находил в себе сил противиться этому и находил даже своеобразную прелесть в том, что чувствовал себя в изящных когтях этого сфинкса.

Наконец они причалили к берегу у небольшого мраморного дворца принцессы, высившегося из-за темной листвы деревьев, словно храм волшебницы; он казался сотканным из серебра волн, из лунного света или из облаков, как те сказочные замки, в которые стихийные женские руки запирают заблудившихся рыцарей или певцов.

На этот раз медведь обнаружил первый признак начавшейся дрессировки: он высадил принцессу из гондолы и даже предложил ей руку. Она улыбнулась.

– У вас, я вижу, есть способности, маэстро, – сказала она.

Они прошли садом мимо дворца и очутились перед другим маленьким озером.

Глазам пораженного музыканта здесь представилась восхитительная картина, полная своеобразной странной поэзии.

Из самой середины серебристой водной поверхности высился маленький островок, весь поросший дивными южными растениями и деревьями, и среди этого прелестного запущенного уголка был выстроен из белого мрамора маленький греческий храм, к которому вели белые мраморные ступени. Словно обломок эллинского языческого мира, вкрапленный в поэзию современности.

По знаку принцессы Дёлер вошел с нею в маленькую лодку, которую она отцепила от берега, – несколько взмахов весла, и она подвезла его к волшебному острову.

Сквозь чащу лавров, померанцев и кипарисов они быстро пробрались к храму, с фриза которого их приветствовал Аполлон, окруженный музами, и, взойдя по ступеням, вошли внутрь. Внутренность храма представляла одну-единственную большую комнату, разделенную на две части колоннами, увешанными персидскими коврами.

Середину первой половины комнаты занимал рояль. По широкой стене расположен был камин, в котором пылал, потрескивая, цельный древесный ствол, а перед камином сгруппированы были несколько кресел и оттоманка. Все освещение составляли красные языки пламени в камине и лунный свет, падавший сверху и обливавший все – мебель, вещи, ковры и людей – голубоватым сумеречным светом, в котором было что-то призрачное, туманившее голову.

Принцесса сбросила с себя плащ и вуаль, растянулась на оттоманке и повелительно бросила Дёлеру:

– Играйте!

И артист сел за рояль и начал играть.

* * *

На другой день Дёлер показался своей милой ученице очень странным. То он казался рассеянным, то погруженным в глубокое раздумье. Когда урок был кончен, он сел за рояль – полубессознательно, как будто во сне, – и начал фантазировать. Цецилия, усевшаяся в уголке, с все возрастающим волнением безмолвно слушала его игру.

Ей вспоминался дивный рассказ Гейне об игре Паганини, о той веренице образов, которую порождали в душе творца «Книги песен» звуки, извлекаемые гениальным скрипачом из своего инструмента. В игре Дёлера ей рисовалась целая исповедь, целый эпос исстрадавшейся, измученной человеческой души, мечущейся между небом и адом.

Одинокое странствие по непроходимым горам и по райским долинам. Прелестная идиллия в тихом уголке земли, прелестная пастораль… Вдруг из бездны встает демон, под огненными стопами которого блекнут нежные цветы… Еще борется несчастный, которого он хочет увлечь с собой в водоворот бурных страстей… но побеждает рок – и мощная рука увлекает сомневающегося, колеблющегося в кипящее море пламени…

Долго молчали оба, когда Дёлер кончил, затем Цецилия робко заговорила:

– Вы были у принцессы…

Дёлер ничего не ответил.

– Не отрицайте. Она увлекла вас в свою сеть. Вы еще боретесь, но силы ваши иссякают.

Он покачал головой.

– Да, это так, мой друг, – сказала она тихо и грустно. – Вы погибли – погибли для нас.

Дёлер вскочил, схватил шляпу и трость и стремительно убежал. Бедная девушка долго смотрела ему вслед, потом вдруг закрыла руками лицо и тихо заплакала.

* * *

Когда в золотистые сумерки осеннего вечера Дёлер пришел к принцессе, она ждала его на каменной скамье, перед своим мраморным дворцом.

– Вы были у немецкой девушки, – заговорила она, устремив на него свои жгучие черные глаза.

– Да.

– Вы к ней больше не пойдете.

– Почему?

– Потому что я этого не хочу, потому что я вам это запрещаю.

Дёлер молчал. Все в нем возмущалось против этой беспощадной тирании, которая даже не считала нужным маскироваться. Всеми силами боролся он внутренне против этой демонической женщины, но она была сильнее его и привыкла к победе.

– Вы еще закусываете удила, – сказала она через несколько мгновений с насмешливой улыбкой, – но это бесполезно. Вы теперь в моей власти – и я, конечно, не потороплюсь вернуть вам свободу.

– Вам еще не приходилось иметь дела с мужчиной, принцесса! – воскликнул он.

Это была последняя попытка мятежного протеста.

– Напротив! – ответила принцесса. – Подчинять себе людей слабохарактерных мне никогда не доставляло удовольствия – как не доставляет удовольствия кататься в лодке по тихому озеру или ездить верхом на смирной лошади. Я люблю опасность, бурю, борьбу. Я чувствую себя в своей стихии, когда мне приходится бороться с натурой мятежной. Пожалуйста, не сдавайтесь, боритесь, – если вы покоритесь мне слишком скоро, вы только испортите мне наслаждение победой.

– Но что же заставляет вас желать так сильно вторгнуться в мою жизнь?

– Вы спрашиваете? Любовь, страсть, сознание, что вы натура гениальная, родственная мне, пылко чувствующая, убеждение в том, что я хочу вашего же счастья, потому что пастушеская идиллия погубила бы ваш талант, – тогда как я вас понимаю и сумею пламенными объятиями поднять вас выше обыденности.

– Вы в самом деле дьяволица.

– Возможно… пусть! Но вы… разве и вы… не любите меня?

– Не знаю.

– Вы любите меня!

– Быть может, еще больше ненавижу.

Принцесса громко расхохоталась.

– Да, и ненавидите тоже – но только потому, что слишком сильно любите и что эта любовь опутывает вас всего и отдает вас, бессильного, в мои руки.

– В этом вы можете еще ошибиться.

Принцесса пожала плечами.

– Довольно пререканий! – сказала она. – Я буду приказывать, а вы будете повиноваться. И вот что прежде всего: возьмите вы мою гондолу, отправляйтесь к синьору Скальца, устройте все, что надо, и возвращайтесь сюда с вашим багажом. У меня есть здесь неподалеку дача, в которой поселяются обыкновенно мои друзья и гости. Я хочу иметь вас близко от себя.

Дёлер стоял в нерешительности.

– Ступайте же! – воскликнула принцесса. – Угодно вам повиноваться, маэстро?

Почти с ненавистью посмотрел он на нее, но перед взглядом Семирамиды вынужден был опустить глаза. С поникшей головой, как бык под ярмом, он подошел к берегу, где уже ждал его гондольер.

Очутившись в своей комнате в остерии, он снова почувствовал желание бороться. Он уложил свои вещи и написал письмо принцессе, которое хотел передать гондольеру. Он решил бежать – сначала в Милан, а потом дальше на юг. Вдруг он увидел устремленные на него темные властные глаза – и воля его ослабела.

Он разорвал письмо, написал другое, бросил и это в огонь, наконец встал, медленно сошел с лестницы и направился к берегу, откуда несся звонкий голос гондольера, певшего народную песню, нежную мелодию, полную яркой страсти.

Полчаса спустя гондола причалила к берегу у маленького мраморного дворца.

Когда свечерело, принцесса сидела в мраморном храме, в волшебном свете спускающегося сверху большого красного фонаря, на своем ложе, напоминавшем помпейские картины, а маэстро лежал у ее ног.

Демон победил.

* * *

Пришла и прошла зима, и снова наступила весна, а Дёлер больше не видел хорошенькой белокурой Цецилии. Принцесса превратила его в своего пленника – только с нею выезжал он верхом в лес, в гондоле по озеру.

Люди говорили, что принцесса тайком повенчалась с ним – и это было похоже на правду, потому что все, что могли видеть и что слышали о них, подтверждало этот слух. С течением времени она предоставила ему и больше свободы, – как поступают с человеком, в котором совершенно уверены, когда наступила снова осень, его встречали иногда одного в каштановых лесах, а иногда одного и в остерии у лукавого Джузеппе Скальца, к которому он заходил послушать его рассказы и сплетни.

Во время одной из таких одиноких прогулок, в пасмурный вечер, когда туман повис над обширной долиной, словно пары над котлом ведьм, Дёлер встретился в кипарисовой роще с Цецилией.

Если бы они своевременно заметили друг друга, оба поспешили бы быстро свернуть в сторону, но они очутились друг перед другом совсем неожиданно, уклониться от встречи нельзя было и думать, невозможно было даже разойтись незаметно.

Цецилия побледнела и прижала руку к сердцу, крупные слезы засверкали на ее голубых мечтательных глазах. Дёлер взял ее руку – и оба долго стояли, глядя друг другу в глаза безмолвно и печально. Так они и расстались, не проронив оба ни слова.

Вечером Дёлер фантазировал на рояле, а принцесса медленно шагала взад и вперед по коврам, которыми был устлан каменный пол. Вдруг она остановилась перед ним, скрестив руки на груди.

– Что с тобой? – начала она. – Ты несчастлив. Я не хочу быть твоим палачом. Если свобода тебе дороже жизни со мной, – иди, я не удерживаю тебя.

– Что это тебе в голову пришло, Леонида?

– Да, я даже хочу, чтобы ты оставил меня, – ступай сейчас же!

– Да.

Она опустилась в кресло и повернулась спиной к нему, но он не уходил. Он упал перед ней на колени, но она оставалась холодной и равнодушной. Он обнимал руками ее колени и умолял сжалиться над ним, как приговоренный к смерти, пока она не согласилась позволить ему влачить и впредь рабские цепи.

Прошло несколько лет. Странная пара вдруг уехала на восток. Долго мраморный дворец стоял пустой. Однажды принцесса снова показалась в своей гондоле на озере, и рядом с ней сидел маэстро, бледный, со впалыми щеками и лихорадочно горящими глазами.

В парке росла группа кипарисов. Здесь Дёлер любил сидеть по вечерам и мечтать.

– На этом месте я желал бы быть погребенным, – сказал он однажды принцессе.

Его желание осуществилось.

Следующей весной угасла последняя искра жизни в нем, и пылкий, беспокойный дух его нашел наконец успокоение под тихими кипарисами озера Комо.

Асма

Произошло это в одном большом полуславянском городе, принадлежащем Австрийской империи, когда я молодым офицером служил в местном гарнизоне.

Директор городского театра с необычайно пестрым составом артистов всякого рода, имея, по-видимому, какую-то необыкновенную новинку для публики, расклеил однажды по городу колоссальные кричащие афиши, в которых объявлял о выступлении молодой атлетки Асмы Роггановой. Главной приманкой обещанного афишами представления и была эта артистка, о красоте которой директор, распивавший с нами иногда бутылку венгерского, рассказывал нам настоящие чудеса.

Была ли она действительно русская?

Одно время в мире артистов и наездников господствовали исключительно французские и итальянские имена, потом наступил период англомании. Когда затем на первый план выступили славяне – поляки и русские, – и их писатели, художники и певцы повергли в изумление весь мир, в моду вошли русские имена. Немецкие писатели называли себя Самаровыми или Шубиными, а их примеру последовали цирковые артисты, героини трапеции.

Я познакомился с Асмой Роггановой еще раньше, чем она выступила перед публикой, обязанный этим любезной предупредительности директора, который привел к нам нетерпеливо ожидаемую артистку в первый же вечер ее прибытия.

Первое впечатление было похоже на сильное разочарование. Асма оказалась высокой, крепко сложенной женщиной – красивой, правда, но грубой и неуклюжей. По типу она могла быть и русской, но и немкой из Северной Германии, потому что и на восточном германском побережье встречается этот тип здоровой женщины с круглым, светлым лицом, с небольшим своенравным носом и с великолепной массой волос женщины-Самсона.

Меня лично больше всего поразили с первого взгляда ее чудесные зубы – рот хищного зверя – и затем ее серые глаза, не особенно большие и без блеска, но совершенно необыкновенные по выражению в них непреклонной, несокрушимой воли, – глаза укротительницы зверей или гипнотизера.

Муж ее, носивший французское имя, был маленького роста, худощавый южанин с очень живой речью, с драматической жестикуляцией, недурной рассказчик, умевший овладевать напряженным вниманием большого общества, когда рассказывал о забавных или о страшных приключениях.

Вечером следующего дня состоялось первое представление. Первый же вечер заставил нас уверовать в необычайное искусство Асмы Роггановой – до того, что широковещательные афиши показались нам бледными и скромными перед этим изумительным феноменом. Прежде всего она оказалась на подмостках страшно интересной женщиной. В миг один бесформенная куколка превратилась в очаровательнейшую бабочку! Когда муж снял с нее темный меховой плащ, перед нами предстала атлетка в своем блестящем рабочем костюме женщиной идеальной красоты, способной посрамить все мраморные статуи богинь.

Вскоре мы должны были преклониться и перед артисткой в ее лице. Дав нам в нескольких номерах образцы своей силы, она приступила к главному номеру программы. С помощью веревки Асма вскарабкалась на трапецию, колыхавшуюся высоко под потолком здания, – в это же самое время муж ее показался почти на противоположном конце зала на галерее и занял свой пост на трамплине.

Асма Рогганова отвязала вдруг трапецию и вцепилась зубами в узел веревки, которой была привязана эта трапеция. За минутой всеобщего волнения в зрительном зале наступила могильная тишина – все замерли, затаив дыхание. Музыка играла марш. Асма с улыбкой на устах кивнула головой своему мужу – вмиг тот перелетел через весь зал и повис, уцепившись своими сухощавыми нервными руками на трапеции, которую крепко держала в зубах его жена.

Громом аплодисментов было встречено это необыкновенное по смелости упражнение, и восторг публики становился еще более бурным при виде ряда интересных фокусов, исполненных французом на трапеции – между небом и землей, в полной зависимости от произвола красивой, улыбающейся жены или, вернее, ее крепких зубов.

Следующим номером было зрелище менее опасное, правда, но еще более волнующее: борьба, на которую атлетка вызывала посредством афиш и газетных объявлений желающих состязаться. Нашелся, однако, только один храбрец, решившийся на этот опыт; это был известный своей силой и ловкостью преподаватель гимнастики.

Словно легкая лихорадочная дрожь пронзила всех зрителей, когда на арене, где уже ждал противник, появилась прелестная женщина в трико и – вместо обычной короткой юбки, вышитой золотыми блестками, вокруг бедер на ней надета была шкура пантеры. Так представала, вероятно, Брунгильда, королева Исландии, перед своими подданными. Вопрос был только в том, был ли на этот раз ее противником Зигфрид или Гунтер.

Заиграла музыка, изветный спортсмен, исполняющий роль судьи, дал знак начинать – и борцы медленно начали сходиться.

Асма Рогганова, не сводившая со своего противника пристального взгляда, производила впечатление красивого хищного зверя, подкрадывающегося к своей жертве. Вот она охватила его – и, как всегда, исход борьбы решил первый наскок. Несколько секунд борьбы – и Гунтер падает, побежденный наголову Брунгильдой.

Та же картина повторяется в другой и третий раз – зрители неистовствуют от восторга.

Как не похожа была эта сильная, горячая, страстная Асма, какой она являлась перед публикой, на ту спокойную, холодную, безучастную женщину, какой она бывала всегда за нашим столом! Большой круг видных поклонников домогался ее благосклонности, но она неизменно держалась со всеми одинаково, гордо и недоступно.

В первый раз я увидел ее оживившейся, когда однажды вечером директор явился вместе с хорошенькой и пикантной опереточной певицей своего театра и муж атлетки принялся заметно ухаживать за миниатюрной кокеткой. Ни крупное и сильное тело Асмы, ни ее воинственная голова ничем не выдали ее волнения и на этот раз, но каждый раз, когда она устремляла свои серые глаза на мужа, по моему телу пробегала дрожь, словно в предчувствии чего-то рокового, зловещего.

Однажды вечером, когда не было спектакля и артисты не были заняты, я неожиданно встретил Асму Рогганову неподалеку от театра. В своем темном плаще, под густой вуалью, похожая на ангела мести, она прошла мимо меня, не заметив меня. Я невольно остановился и посмотрел ей вслед. Она зашла за дерево и что-то пристально искала глазами вдоль аллеи.

Продолжая медленным шагом свой путь, я встретил ее мужа с маленькой опереточной певицей; он вел ее под руку и шутливо болтал с ней. Эти также не заметили меня. Когда они прошли мимо меня, я обернулся еще раз и увидел, как парочка продолжала свой путь, ничего дурного не предчувствуя.

Тогда Асма Рогганова медленно вышла из своей засады и в некотором отдалении последовала за обоими. Меня снова пронзило то жуткое чувство, которое я испытывал в тот вечер каждый раз, когда атлетка останавливала спокойный взгляд своих серых глаз на своем ловком и беспечном муже.

На следующий вечер спектакль был дан с необычайно богатой и эффектной программой. Для первого отделения объявлена была борьба, для второго – гигантский прыжок. На этот раз Асме предстояла борьба с профессиональным атлетом, специально приехавшим из Триеста.

Спокойная, как всегда, с улыбкой на губах, вышла она на арену, но в ту минуту, когда она охватила своего противника, в серых глазах ее вспыхнул зловещий огонь, и каждый раз, когда она бросала наземь силача, она делала это с такой страшной яростью, с такой стихийной необузданностью, которые были в ней необычны и новы, и оттого она казалась еще привлекательнее.

В последний раз она даже уперлась презрительно ногой в грудь побежденного противника, рот исказился ядовитой насмешкой и обнажил блестящие ряды зубов.

Спокойная, как всегда, вышла она на арену и во втором отделении, как всегда, сбросила с плеч свой меховой плащ, который ее муж любезно подхватил, затем вскарабкалась на трапецию и, уже усевшись на ней, поклонилась публике со своей обычной очаровательной улыбкой.

Вот на трамплине, на противоположном конце зала, появился ее муж, заиграла музыка.

Асма снова улыбнулась, но на этот раз это была улыбка тигрицы.

Потом она кивнула мужу головой, и он прыгнул.

Гробовая тишина – ни звука… И вдруг крик ужаса из сотен уст…

Спокойно, не шевелясь, смотрела Асма Рогганова на тело своего мужа, лежавшее внизу… растерзанное, бездыханное… Медленно спустилась по проволоке вниз и невозмутимо, как всегда, набросила плащ, поданный ей по ее знаку театральным служащим.

В эту минуту директор подошел к ней, чтоб сообщить ей, что муж ее разбился насмерть…

Она пожала плечами и холодно сказала:

– Я знала, что это должно будет случиться, – он слишком много пил. Сегодня вечером он не владел собой, я ему это предсказывала.

Вторая молодость

Я знал ее еще девушкой в деревне несколько лет тому назад, когда гостил там у друзей, чтобы поохотиться. Деревня эта – восхитительный уголок, и охота там превосходная. В горах и в великолепных лесных чащах множество дичи: шагаешь по полям – собака через каждые сто шагов нападает на следы зайца или стаи куропаток, а болота и маленькие пруды, поросшие тростником и водорослями, буквально кишат дикими утками и бекасами.

Старик барон, ее отец, полковник в отставке, принял меня отлично, и я довольно часто бывал в маленьком замке, в котором она жила и который напоминал мне своими стенами и башнями, своими готическими окнами, навесами и витыми лестницами гористую Шотландию.

Бернардина была единственной дочерью барона, и так как ее матери не было в живых, то она взяла на себя все заботы по хозяйству, но при этом не пренебрегала своими страстями знатной амазонки. Она ездила верхом ловко и смело, стреляла с меткостью разбойника, гребла так умело и сильно, что поражала меня каждый раз.

В сущности, она была создание изящное, несмотря на свою прекрасно сложенную фигуру и сильные формы. Благородный овал светлого лица, восхитительный рот с яркими губами, блестящие голубые глаза, белокурые косы, словно облитые золотистым светом солнца, – все это было олицетворение счастливой молодости.

Мы были добрыми товарищами, не больше. Я любовался ее мягкими движениями, когда она вскакивала в седло, как очарованный, смотрел я на ее жестокие глаза, когда она подстреливала сокола на лету, но подавал ей руку, чтобы подсадить в седло, и заряжал ее маленькое ружье – Марцелл.

Не надо быть особенно проницательным, чтобы догадаться вскоре, что молодые люди любят друг друга – той любовью, которой любят в молодости, радостной, счастливой, без заглядывания в будущее. Бернардина и мой друг с самого же начала должны были отказаться от всякой надежды соединиться когда-либо, потому что, во-первых, они были одних лет и вдобавок он был беден. Но в то дивное время они об этом мало задумывались.

Бернардина была свободна. Не было никого, кто надзирал бы за каждым ее шагом, – ни матери, ни старой тетки, ни гувернантки. Она наслаждалась полной мерой своей свободой и беззаботно отдавалась своей любви, от которой она хорошела и была счастлива. У нее был тот чарующий смех, тот живой блеск глаз, которые порождает только юное сердце, хранящее блаженную тайну, – та вольная, дикая грация движений, которая напоминает стремительное падение воды, в котором чувствуется дыхание весны.

* * *

Я знал ее девушкой, – и я был поражен, когда встретил ее однажды в Париже.

Она была замужем всего четыре года, но постарела на тридцать лет. Рождение первого ребенка унесло ее молодость и красоту. Быть может, это сделало еще что-нибудь другое.

Она вышла замуж потому, что этого желал ее отец, и потому, что она хотела стать замужней дамой.

Граф Рустан, ее муж, был дипломатом. У него было очень много орденов и очень мало волос на голове, но зато великолепные английские бакенбарды. Он был старше ее на двадцать лет, имел наружность вельможи – знатный барин, элегантный, холодный, скупой на слова и решительный в движениях. Он никогда не улыбался. У него не было никаких страстей. Посещал ли он жокей-клуб, вел ли игру, содержал ли дорогую красавицу, присвоившую себе сначала состояние, а потом и имя одного румынского князя, держал ли скаковых лошадей – все это он делал только потому, что это было принято, что этого требовал хороший тон.

Бернардина же приобрела одну новую дурную привычку. Она почти беспрестанно зевала. Даже на первом представлении «Прекрасной Елены», я видел, она зевала, даже во время обсуждения со своей портнихой нового sortie de bal.

Она, по-видимому, выросла. Прежняя фигура ее среднего роста стала теперь длинной и худой. Когда она бывала в декольтированном платье, ее плечи торчали, как два вопросительных знака, а тонкие руки казались бесконечной длины. Румяна не могли скрыть коричневых пятен, которыми было усеяно все лицо ее, напоминавшее погребенную шесть тысяч лет тому назад египетскую принцессу. Глаза ее тускло мерцали, как потухающий свет ночника, а в улыбке ее было что-то жестокое и вымученное в одно и то же время.

Граф был сама учтивость в отношении жены, у нее же были для него только отрывистые полуслова, только резкие, нетерпеливые движения, только злые взгляды.

И эта женщина была безупречно добродетельна. Ей нельзя было сделать ни малейшего упрека – о ней вообще ничего не говорили. Ее как будто и не существовало. На прогулке на ней иногда замечали роскошный туалет, дорогие меха – ими любовались, но ее самой не замечали.

Я встретил ее раз верхом в Булонском лесу. Она прыгала в седле, как обезьяна на спине пуделя. Это была конченая, совсем конченая женщина – и это была та самая, которая некогда доставляла мне такое же наслаждение, как статуи Кановы, как картины Тициана, как римские элегии Гёте!..

Невозвратное прошлое!

* * *

Через двадцать лет я встретил графиню, успевшую овдоветь за это время, на одном богемском курорте. Я не сразу узнал ее. Это было вечером на гулянье. С ней произошла новая метаморфоза – я не узнал бы ее совсем и прошел бы мимо, если бы она не остановилась и не заговорила своим звонким голосом.

– Что вы здесь поделываете, сумасшедший вы человек?! – воскликнула она, обратившись ко мне, а я изумленно уставился на нее, словно на привидение.

На этот раз она оказалась, наоборот, помолодевшей – никто не дал бы ей теперь больше тридцати лет, а между тем ей было сорок. Но она пополнела и повеселела – и то и другое молодит.

Теперь она была, в сущности, еще гораздо красивее, чем девушкой. Та самая природа, которая становится к осени вакханкой и разукрашивает себя виноградными ветвями, даже слишком расточительно снабдила эту зрелую женщину всеми теми чарами, которые способны очаровать Рубенса.

Лицо ее совсем преобразилось: круглое, полное, свежего, чистого цвета, с живыми, умными глазами, с маленьким орлиным носом, с упрямым подбородком, оно светилось любезной и несколько кокетливой улыбкой. В гордой фигуре ее была та редко встречающаяся мягкая величавость, которая и чарует нас, и в то же время держит нас на известном расстоянии, допуская только идолопоклонническое служение своей силе.

* * *

Следующей зимой я снова встретил Бернардину в Париже. Мое изумление и мой восторг возрастали при каждой новой встрече. Положительно, она помолодела! Все в ней снова было молодо – ум и сердце тоже. Не был ли ее другом какой-нибудь восточный мудрец, сложивший к ее ногам тайны каббалистики, или не купалась ли она в человеческой крови, как легендарная венгерская магнатка?

* * *

Осенью я снова приехал в те места, где некогда разыгрался невинный роман хорошенькой Бернардины с Марцеллом. Как и в тот раз, меня привлекла сюда охота. Ежедневно бродил я по полям и лесам – и вот однажды встретился с графиней Рустан, также выехавшей на охоту.

Она остановила свою лошадь и приветливо протянула мне руку. Я узнал, что она проводила лето одна в том замке, который некогда принадлежал ее отцу.

Мы поболтали некоторое время, потом графиня спросила:

– Хотите посмотреть, как я буду травить зайца?

– Очень охотно, – ответил я. – Вы знаете, что для меня жестокие женщины представляют особенное очарование.

Она засмеялась и ударила меня хлыстом, затем погнала свою лошадь и велела спустить обеих шотландских борзых собак. Великолепные животные вскоре настигли зайца и помчались за ним сломя голову, через пни и кочки, через рвы и плетни.

Дивное зрелище представляла эта красивая, смелая женщина, покачивавшаяся в седле с дикой грацией скифской наездницы и погонявшая своего английского скакуна громкими возгласами и ударами кнута. Вскоре она скрылась за маленькой березовой рощей, и я потерял ее из вида, но я увиделся с ней на другой же день у нее в саду, где она играла в лаун-теннис с несколькими дамами и мужчинами, проводившими лето по соседству с ее замком.

Я залюбовался эластичной красотой этого тела сфинкса, стройными, плавными движениями, маленькой ногой и своеобразной энергией, с которой она подбрасывала мяч.

Я провел на охоте еще некоторое время; она также охотилась, гребла и развлекалась в обществе соседей. Но соседи начали разъезжаться один за другим, надвигалась осень, уже пожелтела листва, иней превращал по утрам луга и нивы в сверкающее море, холодный ветер шумел в верхушках деревьев, – а графиня все еще и не думала возвращаться в Париж.

Это мне казалось странным. Самые смешные мысли приходили мне в голову, но в тот момент меня все же больше всего интересовала лисица, которая появлялась, как мне сообщил один крестьянин, каждую ночь на лесной опушке, вблизи замка графини Рустан.

Когда наступило полнолуние, я захватил однажды вечером ружье и залег в кустарнике, окружавшем стену графского парка, подстерегая лисицу.

* * *

Лисица не показалась, но зато попалась другая, более драгоценная дичь.

Я лежал в густой чаще в тени, откуда меня не было видно; передо мной была небольшая лужайка, вся залитая мягким сумрачным лунным светом, а за ней тянулся темный лес.

Вдруг отворилась калитка парка и из нее тихо вышла женская фигура.

Это была графиня Рустан. Она шла, приподняв шелковые юбки и закутав голову алжирским вуалем.

Она осторожно пробиралась по высокой траве и низким кустам малины и прошла мимо меня так близко, что задела по моей руке подолом платья.

У лесной опушки она остановилась, оглянулась вокруг и потом хлопнула в ладоши. Это был, по-видимому, условный знак. Тотчас же из чащи выскочил красивый молодой человек – самое большое, лет двадцати – и бросился к ее ногам.

Она нежно обняла его полными руками, а он в упоении поднял глаза на нее.

Так вот в чем был секрет ее второй молодости! Не тайны каббалистики, не теплая человеческая кровь – новая любовь, – менее невинная, но более счастливая, чем первая.

Подруги

В первый раз еще они оставались одни.

Он сидел рядом с молодой, еще только расцветающей девушкой в саду на покрытой мохом каменной скамье и молчал. Они знали оба, что любят друг друга. Но эта любовь была между ними какой-то упоительной тайной. Только раз они обменялись быстрым взглядом.

Он тоже был еще очень молод. Его сердце пажа пугали, заставляли робеть эта нежная преданность, эти благоговейные взгляды прекрасной девушки. В его возрасте любовь – это рыцарское служение, это песнь трубадура, это цепи раба.

Шея его бессознательно ждала пинка ноги повелительницы.

Глаза его блуждали вдали – казалось, искали кого-то, какой-то цели своего неясного томления.

Природа улыбалась ему всей своей еще пышной красотой первого осеннего дня. Еще и листья не пожелтели, только красноватой дымкой подернулись лес и сад. Виноградные гроздья зрели, протянувшись шпалерами по стене господской усадьбы, а солнечные лучи трепетали расплавленным золотом на бархате нив, на астрах, георгинах и подсолнечниках, обращавших свои головки к солнцу, словно огнепоклонники.

Чистый и безоблачный, повис небесный свод над зелеными верхушками елей и берез, за которыми солнце воздвигло золотую решетку, – словно это был рай, который оно хотело изолировать от мира.

Девушка впервые надела в это лето длинное платье. Стройная фигура обрисовывалась с девственной угловатостью под белой тканью, облекавшей ее, словно целомудренные листья лилию. С худенького личика глядела пара темных глаз с таким изумлением, как будто перед ними нежданно открылась волшебная, сказочная страна. Дыхание вздымало ее детскую грудь и тихо колыхало темные косы. Словно капли росы, блестели жемчужины на ее шее и на руках.

Наконец он сумел произнести слово. Он назвал ее имя, и плечо его слегка коснулось ее плеча.

Она вздрогнула.

– Можешь ли ты это понять, – продолжал он, – что на свете есть люди, ропщущие на Творца, есть и такие, которые видят в Его творении только несчастную игру враждебных стихий? А мир ведь так прекрасен.

– Ты прав.

– Быть может, надо быть счастливым, чтобы понимать это.

Она испугалась, но через минуту улыбнулась сама над собой.

Солнце закатилось. На западе небо алело румянцем заката, словно распахнулись небесные ворота, чтобы впустить их. Маленькие облачка, освещенные снизу последними лучами, плыли в небесном океане, словно красные лодки на белых парусах.

Черный дрозд пел свою вечернюю песнь на верхушке ели. Снизу, с дерновых дорожек и цветочных грядок, потянуло свежим холодком. Природа точно робко вздрогнула. Вскоре на землю пала роса и туман разостлал свой таинственный покров на далекие дубравы и на серые, покрытые мохом башни.

Бедная девушка оглянулась на него, как будто хотела сказать: «Скажи же решительное слово!»

При невольном движении, которое она сделала при этом, она коснулась его руки. Она покраснела, потупила глаза в землю и потом встала, как будто хотела убежать.

Она показалась ему в эту минуту ангелом, распростершим крылья и готовым взвиться.

Он обвил ее руками, а она, вся дрожа, подняла глаза на него. Он был в эту минуту Богом, а она – живым духом, вдохнувшим жизнь в его создание. Если бы он был лет на десять старше, он ответил бы на этот взгляд счастливой улыбкой, но он был не намного старше ее.

Стемнело. Небо на западе побледнело, сохранив еще только матовый блеск янтаря. Слышно было тихое дыхание деревьев, и тяжелые, влажные испарения сада теснили грудь.

– Любишь ли ты меня? – спросил он робко, почти пугливо.

Она только тихонько кивнула головой – она не находила слов, которыми сумела бы выразить, что ее волновало. Он склонился к ней – и в первый раз еще губы его коснулись ее губ – холодных губ, на которых замер вздох. Дрожь пронизала все ее тело, тело цветка.

Она закрыла глаза, и руки ее что-то ловили, чего-то искали – наконец нашли его шею, обвились вокруг нее и сомкнулись на затылке, сложенные как для молитвы.

Потом она вдруг вырвалась и стремительно бросилась бежать в отдаленную чащу парка. Он сделал два шага за ней, но что-то непонятное, что-то загадочное удерживало его.

Он посмотрел на небо.

Высоко над елями горела вечерняя звезда, а на краю долины вставал красный серп луны.

Вдали пела река ту старую песню, которую певали сирены Одиссею.

* * *

В то же самое время в будуаре господского дома, похожем на покои в серале, беспокойно шагала взад и вперед прекрасная, гордая женщина. Время от времени она останавливалась у окна и смотрела в сад, следя за мелькавшим в зелени белым платьем ее юной подруги.

Потом она снова раздраженно отворачивалась от этого зрелища и брала розу, у которой принималась обрывать лепестки, или ловила муху и обрывала ей крылышки.

«Неужели я уже совсем потеряла красоту, потеряла способность внушать страсть? – спрашивала она себя. – Неужели уже пришла пора, когда со мной начнут обращаться с той почтительностью, которая гораздо больше уязвляет тщеславное женское сердце, чем льстит? И отныне мимо меня будут проходить, не отдавая больше привычной дани, предпочитая распустившейся розе целомудренный аромат почки?»

Да, она ревновала к своей юной подруге. Привыкшая оспаривать у всякой женщины всякую, даже совсем незавидную победу, она не могла примириться с мыслью о поражении своей духовной сестрой.

– Ну, это мы еще посмотрим! – проговорила она наконец сквозь зубы.

Вынув из венецианской шкатулки пару бриллиантов, она продела их в уши, затем застегнула вокруг шеи колье из турецких золотых монет и надела на полную руку браслет в виде зеленой змеи с рубиновыми глазами.

От холодного прикосновения золота она слегка вздрогнула. Или это от волнения?

Она подбросила полено в пламя камина и медленно надела на себя меховой плащ, лежавший тут же перекинутым через спинку стула.

Подойдя к окну, чтобы закрыть его, она увидела его, того, к которому испытывала теперь чувство, похожее на ненависть. Он шел по гравию дорожки. Она с облегчением вздохнула.

Бросив еще один быстрый взгляд в зеркало, она медленно опустилась на маленькое кресло пред камином, спиной ко входной двери.

Он вошел, портьера прошелестела, опустившись за ним. Она сделала вид, что не слышала, как он вошел, и повернула голову только тогда, когда он поздоровался с ней глухим голосом.

– А, это вы! – сказала она и улыбнулась.

Он прошел мимо нее к самому окну и прислонился спиной к оконному переплету. Тихо и насмешливо пел огонь в камине, и безжалостная насмешка змеилась по губам оскорбленной женщины – и все это и смущало, и в то же время опьяняло его. Смущение это было совсем не похоже на то, которое он испытал в саду рядом с молодой девушкой, и опьянение, охватившее его, еще усиливалось от обстановки, окружавшей эту женщину.

Этот будуар, обставленный с восточной роскошью, уютно и пышно, казалось, был специально для нее устроен каким-нибудь Рубенсом.

Да, в роскоши есть могучая, покоряющая поэзия! Разве не может сравниться этот сладко туманящий голову запах женского будуара с ароматом роз на кустах? А эти темные, тяжелые занавеси, пропускающие только смягченный полусвет и словно скрывающие драгоценную тайну; эти персидские ковры и шкуры, заглушающие шаги; эти турецкие диваны с мягкими сиденьями и упругими подушками, – разве нет в них той же прелести, какую имеют группы деревьев в сумерках, бархатный дерн, мшистые скамейки в зеленом укромном уголке?

Все, окружающее эту зрелую красоту, эту жаждущую побед вдову – в своей изменчивости и в своем блеске, – все это как будто зовет к сладостным грезам и, словно волшебные заклинания, прогоняет заботу, печаль и страдание прочь от этого порога.

Пламя камина эффектными переливами играет на золоте ее белокурых волос, на шлейфе ее серого шелкового платья, на ярко-красном бархате ее меховой кофточки, опушенной соболем, из широких рукавов которой просвечивают сквозь белые кружева прелестные руки, а серебристый сумеречный лунный свет стелется над нею загадочной дымкой.

Она продолжает улыбаться.

– Что с вами? Вы боитесь меня? – шутливо спрашивает она.

Что-то действительно похожее на страх удерживает его у оконного переплета и сковывает его язык.

– Подойдите же поближе, – продолжала она. – Расскажите и мне то, в чем вы сознались крошке. Я ведь знаю, что вы любите друг друга, как двое детей, затевающих вместе проказы и шалости!

Он все еще молчал – перед ней он чувствовал себя действительно ребенком. Маленькая наколка из ярко-красных лент придавала ей что-то материнское, и обращалась она с ним, как с мальчиком, заслужившим наказания. Да, она имела над ним превосходство во всех отношениях, – и именно это придавало ей неотразимую прелесть.

– Что же, вы не хотите исповедоваться? – спросила она еще раз.

Медленно подошел он к камину и остановился в двух шагах от нее, опершись о камин.

– Мне не в чем исповедоваться, – пробормотал он.

– Да ведь каждый взгляд ваш выдает ваше увлечение!

– Вы ошибаетесь… – тихо ответил он.

– В вашем возрасте невозможно обойтись без идола, – продолжала она, – в крайнем случае влюбляются в героиню прочитанного романа.

Когда она говорила, он чувствовал всегда, что его опутывает странная магическая сила. Ее красивый, слегка глуховатый голос как будто ласкал его душу. Она отлично видела, как он все больше и больше подпадал под власть того обаяния, которое она умела распространять, – и рассчитывала каждое слово, каждое движение, как в шахматной игре.

Тщетно пытался он бороться с ней внутренне – она продолжала поступать с ним точно так же, как прежде с мухой. Он чувствовал, как оказывался в плену у нее, и если противился, то только потому, что хотел подольше чувствовать ее власть – эти удары колючими ветвями роз.

Вдруг она встала и принялась шагать взад и вперед по мягким коврам. Шелест ее шелковых юбок, позванивание золотых монет на ее шее, колыхание темного меха вокруг полного сильного тела – все это действовало на него, как пытка, вымогающая признание, а больше всего – движение шлейфа, нетерпеливо ударявшегося о пол, словно рыбий хвост ундины.

Наконец она остановилась перед ним и принялась возиться с его галстуком, – а он весь вздрогнул от прикосновения ее руки, как от прикосновения ножа.

Теперь она больше не сомневалась, что он в ее власти.

Неспешно опустилась она снова на кресло и подозвала его к себе, чтобы поднять у него со лба прядь волос. Это было слишком, дольше он не в силах был владеть собой. Он схватил ее руку и поцеловал.

Она покачала головой, на губах ее снова заиграла злая улыбка, а в сверкающих глазах промелькнуло кровожадное выражение. Закутанная в дорогие темные меха, окруженная острым запахом хищного зверя, сама она походила на большую красавицу кошку, на отдыхающую тигрицу, спрятавшую свои когти.

Он готов был воскликнуть: «О, как ты безжалостна в своей красоте!»

Овладев собой еще раз, он пробормотал с вымученной улыбкой:

– Вы жестоки.

Она посмотрела на него взглядом глубоким и радостным, как небо душной летней ночи, и затем слегка хлопнула его рукой.

Это был электрический ток, бросивший к ее ногам трепетную жертву высокомерного каприза. Она громко засмеялась, блеснув своими крупными белыми зубами – зубами настоящего хищного зверя, – а он на коленях перед ней припал горячими губами к ее маленькой, полузарывшейся в медвежью шкуру ноге.

Она тотчас же шутливо поставила другую ногу на его затылок – и ее легкое давление было для него лаской, несравненно более интимной и сладкой, чем взгляд, чем ласковое слово, чем даже поцелуй.

Через мгновение она насильно подняла вверх его невинную детскую голову и тихим шепотом, как змея в раю, спросила его, любит ли он ее.

Он кивнул головой.

– Я хочу, чтобы вы любили меня… – прошептала она, и греховные губы ее искали – и… встретили его губы.

– Я хочу быть вашим рабом, – пролепетал он, когда ее руки снова освободили его, – только рабом, не больше! – и в счастливом, восторженном упоении он не отрывал глаз от ее лица.

– Этого и говорить не нужно, – насмехалась она. – В вашем возрасте не знают любви и не требуют ответной любви, а жаждут только боготворить, покоряться, служить, даже страдать! Не правда ли?

Он посмотрел ей в глаза и безмолвно опустил голову.

Живая скамья

Когда пани Замби Михайловская взяла к себе в дом в Маляхов дочь крестьянина Олизера в качестве няни к своему ребенку, никто вначале не обратил внимания на бедную девушку, пришедшую босиком, в толстой рубашке и заплатанной юбке, с нечесаными, всклокоченными волосами и пугливо опускавшую перед всеми глаза.

Но едва только пани одела девушку – по своему вкусу, очень мило, а по понятиям галицийских деревенских красавиц, очень прилично, – миловидная Матрена привлекла к себе все взоры.

Что-то азиатски-пышное приобрела ее стройная фигура в желтых сафьяновых сапогах, в пестрой сборчатой юбке, в красной «корсетке»-безрукавке и в пестром цветном полушубке. Белая рубашка грациозно вздымалась под белой овчиной, а длинные, толстые косы кокетливо раскачивались по круглым бедрам.

Пугливое выражение ее свежего лица все больше и больше уступало выражению приветливой доверчивости, и не прошло еще двух недель, как она приобрела гордую посадку головы, как у принцессы, и искрящиеся черные глаза ее, казалось, готовы были повелевать и грозить.

Вскоре все мужские сердца в Маляхове воспылали любовью к ней, кучер и казак соперничали с лакеем, а когда и господский писарь воспылал к ней страстью, тогда и сам управляющий, высокородный пан Богуслав Михайловский, был близок к тому, чтобы записаться в поклонники Матрены.

На славянском востоке истории такого рода – явления такие же нередкие, как и в сказочных странах магометанского востока. Превратила же однажды простая еврейка, красавица Эстерка, голову миропомазанника, короля Казимира польского, в скамейку для ног своих, – и не одна крестьянская Венера превращала своего надменного благородного господина в послушного раба своих капризов султанши. И как раз в то время красивая дочь одного глоцовского крестьянина стала графиней Комаровской.

Пан управляющий был мужчина цветущего возраста и обладал любящим сердцем, которое его властная и капризная супруга никогда вполне удовлетворить не умела. Маленький уголок в нем всегда оставался свободным; вначале его заняла одна очаровательная помещица, потом жена еврея-корчмаря, а после нее одна швейцарка-гувернантка.

В настоящее время трон был не занят, и Матрена была как будто прямо создана для того, чтобы занять его.

Пан Михайловский скоро заметил, что имеет множество соперников, и, чтобы не рисковать быть сбитым с позиции каким-нибудь своим писцом или казаком, он решил без замедления объясниться в любви своему идеалу.

Так как для этого представился самый подходящий случай – в соседнем местечке была ярмарка, – то он купил там несколько ниток кораллов, яркую шелковую косыночку на голову и пару серебряных сережек и явился с этими сокровищами как раз в тот момент, когда, по счастливой случайности, жена его уехала в гости к соседней помещице.

Он проскользнул в заднюю комнату, в которой Матрена в это время играла с ребенком на низком турецком диване, и начал ухаживание с того, что преподнес ей отливающую всеми цветами радуги косыночку. Плутовка сразу смекнула, в чем дело, и, лукаво улыбнувшись, блеснула своими белыми зубками.

Управляющий похвалил ее цветущий вид, полюбовался ее роскошными волосами – затем появились сережки. Матрена разрумянилась от радости и охотно уселась смирненько, когда ее господин собственноручно начал вдевать их ей в уши.

Наконец влюбленный управляющий выгрузил кораллы. Матрену это, по-видимому, совсем покорило; по его приказанию она встала и распахнула свою овчину, а он надел ей на шею великолепное ожерелье.

– И красивая же ты девушка! – бормотал пан Михайловский. – Как будто создана для того, чтобы вводить в искушение мужчин…

И бедный, слабый Адам тотчас же и поддался соблазну и обвил руками хитрую Еву.

Она попыталась вырваться, но он крепко прижал ее к себе и поцеловал в белую шею; тогда она сначала с подобающей почтительностью дала ему легкий толчок в бок, а когда все это не помогло и пан управляющий начал выражать свои чувства еще более бурно, она подняла крик.

Черт привел сюда в эту минуту пани Замби. Она вмиг сообразила все положение дела и выразила намерение ринуться на супруга с яростью тигрицы. Но он ни на минуту не потерял присутствия духа.

– Не лги! – крикнул он на бедную испуганную девушку с видом строгого судьи. – Ты – воровка! Это ты утащила деньги!

– Что такое? – все еще недоверчизо спросила пани Замби. – Матрена что-то украла?

– Да, я поймал ее на месте преступления!

– Барыня, я не виновата… барин меня… барин хотел… – бормотала бедняжка, запинаясь.

– Ну, да! Наказать тебя! – закончил за нее управляющий.

– Это мое дело! – заявила пани Михайловская. – Где плетка?

В то время как она повернулась в тот угол, где на гвоздике висело орудие ее величия рядом с чашей со святой водой, Матрена неожиданно угостила управляющего здоровым пинком и, когда тот попятился, быстро распахнула окно, выпрыгнула во двор, вскочила на лошадь своей барыни, которую казак водил по двору, и ускакала.

Все растерянно смотрели ей вслед, и, раньше, чем они опомнились и подумали броситься в погоню за ней, Матрены и след простыл.

* * *

Матрена скакала без оглядки, ни на мгновение не останавливаясь, через деревню, через поля, пока очутилась в лесу; с безумной поспешностью устремилась она по узкой, поросшей высокой травой тропинке. Смертельный страх охватил ее: она сознавала, что теперь действительно совершила преступление, уведя господскую лошадь.

Благополучно добравшись до лесистых холмов, она подъехала шагом по головокружительной скалистой тропинке, держась у отвесных гранитных стен, под которыми зияли темные пропасти с шумящими водопадами, – все выше и выше, пока мрачная карпатская пустыня не окружила ее со всех сторон.

Здесь только она с облегчением вздохнула. Куда она денется, она сама не знала; она знала только то, что отсюда ее не достанет ничья рука, что в эти места не дерзнет забраться ни один сыщик, что здесь она была в безопасности и на свободе.

Обогнув один выдающийся скалистый утес, Матрена вдруг увидела перед собой юношу в костюме воинственных горцев, лежавшего на обрыве, поросшем низким сосняком и мхом, держащего в руке длинное ружье. Оба, пораженные, смотрели друг на друга.

– Кто ты? – спросил юноша.

– А ты кто? – ответила вопросом же Матрена, придержав лошадь.

– Я Метуд Иевдаш, – ответил юный герой, – тот самый, чье имя всюду знают и перед которым трепещут. Сотня храбрых гайдамаков послушна моей воле.

– А я бедная девушка и пришла попросить твоей защиты и помощи, – хитро ответила Матрена и затем в коротких словах рассказала ему, что с ней приключилось.

– Останься у нас, – воскликнул Метуд, – мы будем почитать тебя, как королеву!

Матрена тотчас согласилась, – да и что же другое ей оставалось? Они протянули друг другу руки и затем отправились вместе в дальнейший путь.

Когда стемнело, они добрались до маленькой лесной поляны, на которой пылал огромный костер, а вокруг него лежало человек двадцать вооруженных с ног до головы людей. Один из них вскочил и пошел навстречу Метуду; это был его брат, Симфониан. Оба они стояли во главе шайки.

Они обменялись несколькими словами, затем оба подняли топоры. Предстояла, по-видимому, борьба на жизнь и смерть. Но Матрена подошла и стала между ними.

– Что вы хотите делать?! – воскликнула она. – Взбесились вы?

– Она моя! – пробормотал Метуд.

– Мне принадлежит эта красивая добыча, – заявил Симфониан.

– Не тебе и не ему, – спокойно сказала Матрена, – пока еще мое сердце свободно. Постарайтесь оба покорить его. С тем, кому это удастся, я и пойду к попу.

– Ладно, – в один голос сказали братья.

– А для того чтобы и впредь между вами споров не было, – продолжала красавица, стоявшая между молодыми гайдамаками с гордым и властным видом, – и так как это не годится, чтобы дела решали две головы и повелевали два голоса, то отныне вы все должны отдаться под мою власть. Согласны вы поклясться повиноваться мне?

– Почему же нет? – сказал, засмеявшись, Метуд. – Красивой женщине легче повиноваться, чем мужчине.

– Я согласен, чтобы ты была нашей королевой, – прибавил Симфониан.

Братья созвали остальных, быстро подошедших на зов карпатского рога, – и после непродолжительного совещания вся эта дикая орда присягнула красивой и хитрой девушке.

* * *

Спустя немного времени после побега Матрены управляющий сидел в одно прекрасное утро перед зеркалом с салфеткой вокруг шеи и с намыленным лицом и брился. Вдруг женский голос со двора окликнул его по имени. Думая, что это зовет его жена, он встал, подошел к окну и высунулся в него.

В то же самое мгновение, как он разглядел, что перед ним не Замби, а бежавшая Матрена, сидевшая в своих сафьяновых сапогах и вышитом полушубке верхом на лошади, как мужчина, Матрена успела закинуть ему на шею петлю по-казацки и вернулась галопом.

Управляющему ничего другого не оставалось – если только он не хотел быть задушенным, – как выскочить в окно – как был с салфеткой на шее – и скорой рысью побежать за лошадью Матрены.

Все это было делом одной минуты. Прежде чем управляющий успел опомниться, деревня уже осталась позади. На беду его никто в господском дворе не заметил его комического похищения. Первая услышала об этом его жена, которой крикнула с поля крестьянка:

– Вон едет верхом Матрена, а пан управляющий мчится за ней, как бесноватый!

Пани Замби, возвращавшаяся с прогулки, повернула лошадь. Сначала она подумала, что ее муж помешался, но пробежавший мимо крестьянский мальчишка закричал:

– Она тащит его, как теленка, на веревке!

Матрена тем временем исчезла со своим пленником в лесу. Когда пани Михайловская разослала своих людей в погоню, было уже поздно: смелая амазонка добралась уже до своего убежища на скале. Теперь только, пустив лошадь шагом, она оглянулась и, заметив, в каком виде бежал за ней управляющий, разразилась громким смехом.

– Матрена! – взмолился несчастный. – Что ты со мной делать хочешь? Ты хочешь убить меня? Пощади мою жизнь – ты получишь денег, много денег, сколько пожелаешь!

Бритву он все еще держал в руке. Матрена снова расхохоталась:

– Брось нож!

Он послушался и, когда они вскоре очутились в разбойничьем лагере, весь дрожа, упал перед Матреной на колени и снова стал молить ее о пощаде.

– Я тебя убивать не буду, – насмешливо сказала она, – но я накажу тебя так, как ты заслуживаешь, влюбленный негодяй. Не как с человеком я с тобою буду обращаться, а как с животным, каков ты и есть, – и даже еще хуже: как с неодушевленным предметом, которым я буду пользоваться, как мне вздумается.

– Накажи меня, я этого заслужил, – согласился Михайловский, – только оставь мне жизнь!

Тогда Матрена сняла с его шеи петлю.

– Одно только запомни, – сказал она, – если ты попытаешься бежать, я без всякой жалости велю повесить тебя на первой ветке.

И вот управляющий остался у разбойников. Каждый раз, когда они переходили с места на место в новый лагерь, Матрена нагружала его вещами и погоняла впереди себя, как вьючное животное. В этих случаях она называла его своим ослом и угощала его, как осла, ударами плетки.

Если же они останавливались, Михайловский должен был тотчас же опуститься на четвереньки и Матрена садилась на его спину, как на диван. Как только он ей понадобится, она только воскликнет: «Где моя скамья?» – и бедняга управляющий тотчас же устраивает из своего тела удобную скамью.

Покрытый медвежьей шкурой, он служил ей своего рода троном, когда она вершила правосудие, выслушивая жалобы крестьян, которые тогда довольно часто отправлялись в горы, чтобы попросить у гайдамаков защиты и поддержки против своих тиранов и мучителей, против дворян, против их управляющих, против корыстолюбивых священников и евреев.

И всегда, когда разбойники посещали какую-нибудь деревню неподалеку от Карпат, никто не осмеливался и думать о сопротивлении, – наоборот, делались всевозможные приготовления, чтобы оказать сердитым гостям наилучший прием.

Для них накрывались столы, подавались обильные блюда, водка лилась ручьями, играли евреи-музыканты, которым выпала на долю в Галиции роль цыган. Затевались танцы, буйные ребята вертелись с деревенскими красавицами, водили хороводы под грустные звуки оркестра, а Матрена, величественно растянувшись на своей живой скамье, созерцала веселые пляски и, время от времени похлопывая ногой беднягу управляющего, насмешливо спрашивала:

– А что, ты до сих пор в меня влюблен?

Однажды к гайдамакам пришел маленький краснощекий еврейский парнишка в перепачканном светло-зеленом кафтане и передал Матрене письмо от ясновельможной пани Замби Михайловской. Это было очень мило, но вот только никто не мог прочесть письма – ни гайдамаки, ни Матрена, ни светло-зеленый парнишка. Позвали пана управляющего.

– Моя жена просит тебя отпустить меня, – сказал он, пробежав письмо Замби, – и изъявляет готовность представить выкуп за меня в размере ста дукатов.

Матрена громко расхохоталась.

– Скажи вельможной пани, что она может получить его! – сказала она. – Столько, впрочем, этот бездельник и не стоит. Но только она должна сама за ним прийти.

На следующий же день пани Замби явилась в разбойничий лагерь, куда проводил ее зеленый еврейский парнишка, верхом на коне. Матрена приняла ее, растянувшись на своей живой скамье, на которой предварительно разостлали медвежью шкуру.

– Вот деньги, – сказала пани Михайловская, высыпав их в подол Матрены. – Где мой муж?

– Сейчас получишь его, – ответила Матрена. – Только надо тебе раньше узнать, за что я его наказала.

– Молчи ради бога! – донесся из глубины земли голос. Замби с изумлением оглянулась.

– Я была честная девушка, – продолжала Матрена, – я ничего не украла, ни гроша, ни ленточки. Этот лицемер, этот негодяй, который бегал за каждой юбкой, несправедливо обвинил меня.

– Да молчи же, ради бога! – послышался снова подземный голос.

– Да, твой муж пришел тогда днем, – начала снова Матрена, – подарил мне шелковый платок, и кораллы, и сережки и потом стал приставать ко мне со своей любовью, а когда я прогнала его и ты подошла в это время, он стал бранить меня воровкой.

– Господи Иисусе, Пресвятая Дева!.. – прозвучало из-под земли.

– Да кто это там все разговаривает? – спросила Замби.

– Это тот влюбленный, который служит мне теперь вьючным ослом и скамейкой, – ответила Матрена.

Она быстро поднялась, стащила медвежью шкуру, и пан Михайловский оказался на четвереньках перед своей женой.

– Вот так красиво, нечего сказать! – воскликнула пани. – Ну, погоди же, теперь я узнала тебя и буду с тобой обращаться так, как ты этого заслуживаешь!

– Замби, прошу тебя…

– Марш, ступай домой! – крикнула пани Михайловская, вскочив на свою лошадь. – Ах ты изменник! Ах ты старый донжуан! Ну, если ты так хорошо себя чувствуешь в этой роли, так будь же ты отныне и моим вьючным ослом!

Сконфуженный, поплелся управляющий вслед за ней и долго, долго доносились до него насмешки и веселый смех Матрены, и эхо глумилось над ним, повторяя раскаты смеха.

Власта

После семилетней войны и Германия и Австрия до того одичали и деморализовались, что понадобились самые энергичные мероприятия правительств, чтобы мало-помалу привести в норму жизнь обеих стран. Особенно это сказалось в Богемии и в соседней с нею Баварии, обильных густыми, часто непроходимыми лесами, сделавшимися убежищем мародеров, цыган, воров и разбойников. Благодаря им не оставалось ни одной улицы безопасной, а в тех местах, где было мало войска, совершались даже нападения и громились дворянские поместья.

Несмотря на это, в первый же карнавал после ужасных годов войны все набросились на развлечения так стремительно и страстно, как будто старались наверстать пропущенные праздники и потерянное время, как будто боялись, что после недолгого упоения снова начнется кровавая пляска солдатских постоев, контрибуций, пожаров и разгромов.

И вот на бал-маскарад, устроенный графом Гудецом в своем замке в Пильзене 21 января 1764 года, собралось все окрестное дворянство, съезжавшееся в собственных закрытых санях-каретах на полозьях и в сопровождении вооруженных слуг.

В числе множества знатных дам, красавиц, заставлявших усиленно биться в эту бальную ночь мужские сердца, была и молодая вдова, баронесса Бубна. С самого начала она была признана самой блестящей красавицей, способной оставить в тени всех соперниц, но это положение царицы бала она сохраняла недолго: в полночь, когда все замаскированные молодые дамы должны были снять маски, скипетр и корона были единодушно присуждены фрейлейн Власте фон Миловец.

Четыре барышни-родственницы явились в костюмах карточных королев, из них Власта была дамой червей; она-то и покорила разом все сердца.

Прежде всех объявил себя рыцарем Власты сын хозяина дома, молодой граф Фердинанд Гудец, состоявший до сих пор рыцарем красивой вдовы. Он усердно оказывал ей тысячи маленьких услуг, чтобы заслужить ее благоволение, танцевал только с ней одной, а по окончании бала усаживая фрау фон Миловец и ее дочь в сани, граф Фердинанд испросил себе разрешение явиться к ним на днях с визитом.

Баронесса Бубна уехала с бала, глубоко уязвленная в свое тщеславное сердце, потому что до сих пор она привыкла видеть у своих ног всех мужчин, а молодого графа Гудеца она особенно охотно привязала бы к своей триумфальной колеснице – так нравилась ей его наружность и такое удовольствие доставляла его живая, остроумная беседа.

Через два дня граф Фердинанд Гудец явился к Миловец засвидетельствовать свое почтение и был принят как нельзя лучше. Хозяйка дома вскоре нашла желанный предлог оставить молодых людей одних, а так как умная и энергичная Власта не была кокеткой, то они встретились скоро с графом, страстно влюбленным в нее, на полдороге.

Граф Фердинанд пел под аккомпанемент гитары итальянский романс, не спуская все время горячего, полного мольбы взгляда своих темных глаз с Власты, и, когда она, покраснев, опустила глаза под его взглядом, он опустился перед ней на колени и поклялся ей в вечной любви и верности.

Прекрасный союз сердец был заключен, а через несколько дней был освящен согласием родителей.

Везде только и было разговоров, что о помолвке молодого графа с красавицей Властой.

Мужчины завидовали ему, молодые дамы преследовали невесту ревностью и язвительными словами; одна баронесса Бубна молчала. Она не говорила ничего, но тем более твердо решила действовать.

Граф Фердинанд Гудец вел до сих пор легкомысленный образ жизни и делал без ведома своего отца значительные долги. Одному только пильзенскому ростовщику, Маркусу Розенталю, он должен был ровно пять тысяч гульденов. К этому-то Розенталю явилась в один прекрасный день баронесса и откупила у него вексель графа.

Фердинанд немало испугался, когда узнал, что состоит теперь должником красавицы вдовы, потому что он тотчас же сообразил, для чего это было сделано, и не ждал ничего хорошего.

Он попытался обратиться с просьбой к баронессе, но это было бесполезно: она ответила на его просьбу одним громким, насмешливым хохотом; а так как его отец отказался от уплаты и залог вещей не дал ему нужной суммы, что баронесса и предвидела, то она добилась по суду ареста молодого графа за долг.

До сих пор все было правильно рассчитано, но, когда пришлось арестовать молодого графа и отвести его в долговую тюрьму, не нашлось ни одного чиновника, у которого хватило бы духу на это, и баронессе было предоставлено самой привести приговор в исполнение.

Но она была не такая женщина, чтобы струсить перед этой рискованной задачей.

Однажды вечером, когда Фердинанд фон Гудец возвращался в Пильзен от Власты, по дороге в лесу на него напали вооруженные замаскированные всадники. Произошло это так неожиданно и так быстро, что граф не успел еще даже вытащить свой пистолет, как оказался уже схваченным и обезоруженным. Двое слуг его бежали, а его самого связали и сунули в рот платок.

Потом на него накинули мешок, положили в закрытую карету и увезли быстрой рысью.

Карета остановилась, графа вытащили из нее и понесли вверх по лестнице. Там с него сняли мешок, вынули платок, и Фердинанд увидел перед собой красавицу вдову, сидевшую на софе против него и смотревшую на него со снисходительным презрением.

– Что все это значит, баронесса? – спросил он, изумленный.

– Что вы – мой пленник, граф! – ответила красавица. – И останетесь моим пленником до тех пор, пока не заплатите мне вот эту безделицу.

Она показала ему вексель.

– В таком случае я, значит, не скоро получу свободу, – ответил он со вздохом.

– Очень возможно! – обронила она, кокетливо откидываясь на подушки софы и поигрывая своими темными, слегка вьющимися волосами.

Она была не причесана и не напудрена и была вдвое прелестнее в своем розовом шелковом капоте с белыми кружевами.

– Вам предоставляется, однако, свободный выбор: вы можете отправиться в долговую тюрьму, если желаете, или же остаться у меня в замке, моим пленником. Выбирайте!

– Выбор не труден.

– Обещайте же мне честным словом, что не выйдете из моего дома без моего позволения, – с меня этого довольно.

– Вот вам рука моя.

– Отлично, – сказала баронесса, – больше мне ничего не нужно. Если только вы пробудете здесь у меня некоторое время, то вы будете не только пленником моим, а останетесь моим рабом навеки.

– Как я должен это понять?

– Это значит, что я накажу вас тем, что заставлю вас безумно влюбиться в меня.

– Для чего же вам это нужно?

– Чтобы отомстить вам за вашу неверность… ведь вы прежде мне поклонялись. И еще… для того, чтобы доказать моей сопернице, что мои чары еще могущественнее, чем ее. А пока – пойдемте отужинаем вместе.

* * *

Две недели во власти красивой, очаровательной женщины – и задуманное дело увенчалось успехом. Граф Гудец забыл о Власте и лежал побежденный – больше, бесповоротно покоренный – у ног баронессы Бубны, игравшей им, как та девушка майским жучком, которого держала на ниточке.

Месть, которую она замыслила, удалась ей вполне. Однажды вечером, когда граф молил ее о благосклонности, стоя на коленях, баронесса сама продиктовала ему письмо к Власте, в котором он, возвращая ей слово, говорил о себе, что сделался рабом красавицы вдовы.

Когда письмо было отослало в Миловец с верховым, баронесса позвала графа Фердинанда к себе в будуар.

– Что прикажете?

– Я хотела только сообщить вам, что вы свободны, совершенно свободны.

– Как прикажете понять это? – спросил граф Гудец, озадаченный, потому что заметил змеившуюся на полных губах баронессы улыбку – такую злую, что у него сердце сжалось.

– Вы не воображаете, надеюсь, – холодно ответила она, – что я в самом деле хочу всю жизнь держать вас на цепи? Это была только шутка. Теперь вы наказаны, Власте я отомстила – цель моя достигнута. Теперь вы можете уходить, мой влюбленный селадон.

– Баронесса! – воскликнул Гудец, бросившись к ногам жестокой красавицы. – Сжальтесь надо мной… я люблю вас… я умру, если вы меня отвергнете!

Прекрасная вдова громко расхохоталась и со смехом указала ему на дверь.

Когда он уезжал верхом, она стояла на балконе, продолжая хохотать, а он опустил голову, пристыженный, уничтоженный…

* * *

Когда Власта фон Миловец получила письмо графа с отказом, она заперлась в своей комнате и проплакала всю ночь. К утру она совершенно овладела собой. В ответ на слова утешения матери она сказала:

– Я уже справилась с этим, но я не успокоюсь до тех пор, пока не будут наказаны граф и эта Бубна.

– Что же ты хочешь делать, дитя мое?

– Предоставь это мне. Это мое дело.

Час спустя из замка выехал Конрад, старый слуга, необычайно преданный фрейлейн Власте, и с того времени в течение целой недели в замок тайком приходили и украдкой выходили из замка ребята самого подозрительного вида. А затем, в одну бурную февральскую ночь, Власта вдруг исчезла и вместе с ней исчезли из дома несколько верных, испытанных слуг.

В одном уединенном лесном кабачке они встретились с компанией – человек в тридцать – отпетых ребят, частью беглых солдат, частью бродяг, которых набрал и вооружил Конрад.

Когда они еще раз поклялись Власте в верности и повиновении, она приняла начальствование над этой кучкой буйных, решительных молодцов, готовых ни перед чем не останавливаться. В ярко-красной, как кровь, гусарской куртке, в треугольной шляпе на белокурых волосах, украшенной вместо пряжки червонной дамой, с саблей на боку, она ехала верхом во главе отлично вооруженной шайки, командуя каждым ее шагом.

Через несколько дней беспримерное волнение и паника охватили все население вокруг, от Пильзена до самого Богемского леса. Только и толков было, что о страшной разбойничьей шайке, во главе которой стоит девушка, которая совершила уже целый ряд поджогов и погромов в имениях и барских усадьбах.

Но лихорадочный испуг, охвативший население, вскоре улегся, когда обнаружилось, что все нападения и набеги совершались только на владения графа Гудеца и баронессы Бубны. Их владения опустошались, но больше никого не трогали и на волос; даже когда разбойники располагались где-нибудь на отдых и для пополнения новых запасов провианта, они за все платили аккуратно и щедро.

И баронесса, и граф Гудец поняли тогда, что тут совершается страшное дело мести, а так как им было известно, что Власта исчезла из родительского дома, то у них не оставалось сомнения в том, что во главе шайки, разгромившей и расхитившей их имущество, стоит именно эта гордая, энергичная девушка.

В страхе за свою жизнь оба решились скрыться. Граф Гудец бежал к своему дяде в отдаленное поместье, а баронесса нашла себе убежище в Браникском монастыре.

Но Власте вскоре удалось открыть, куда оба спрятались.

В одно воскресенье, когда и господа, и люди были в церкви, а граф Фердинанд остался один в своих комнатах, смелая амазонка ворвалась в сопровождении нескольких своих людей во двор замка, помчалась вихрем по лестнице, овладела охваченным ужасом графом, велела взвалить его, связанного, на лошадь и увезла его в отстоявший недалеко от имения лес, убедившись предварительно в том, что уединенная лесная сторожка в ее распоряжении.

Короткое время спустя другая кучка, предводительствуемая Конрадом, привезла сюда же баронессу Бубну, связанную, с засунутым в рот платком и полумертвую от страха.

Через несколько минут к Власте вывели обоих пленников, украшенных охотничьими трофеями и оружием, и она приняла их на «чистой» половине сторожки. Под ее ядовито-насмешливым взглядом оба пленника повалились ей в ноги и, дрожа от смертельного страха, умоляли ее пощадить их.

– Что?! Мне вас пощадить?! Несчастные! – воскликнула она. – Не будет у меня сострадания к вам! Ваше наказание будет так же жестоко, как было ваше поведение со мной. Убить вас? Нет, этого я не собираюсь сделать. Я знаю лучшую кару для вас. Я вас повенчаю – это вам будет искупительной мукой на всю жизнь.

Граф и баронесса вздохнули с облегчением и, повинуясь повелительному знаку Власты, поднялись с пола. В ту же минуту вошел нищенствующий монах, соединивший обоих пленников вечными узами.

После этого Власта отпустила их с иронической улыбкой.

Затем Власта распустила своих людей, щедро одарив их предварительно, и в сопровождении старого Конрада покинула родину.

Через год Власта вышла замуж в Венеции за богатого и видного дворянина и жила с ним счастливо.

Граф Гудец и его супруга впоследствии только поняли, как дьявольски зло отомстила им Власта.

Лунная ночь

Стояла прекрасная летняя ночь. С ружьем на плече спустился я с гор, а усталый большой английский водолаз, высунув язык, шаг за шагом следовал за мной. Мы сбились с дороги. Не раз останавливался я, оглядывался во все стороны и старался припомнить нужное направление. При этом собака моя каждый раз ложилась и вопросительно глядела на меня.

Пред нами расстилалась приятная волнистая окрестность, местами покрытая лесом. Над черно-синими деревьями виднелась полная красная луна и ярко освещала темное небо. Величественно и спокойно текли звезды с востока на запад, на северном горизонте сияла Большая Медведица. Между соседними ивами поднималось прозрачное испарение, дрожавшее в бледно-зеленом свете. Болотный дрозд стонал в тростнике между ивами.

По мере того как мы удалялись от гор, луна щедрее освещала ландшафт. Темные древесные стены медленно отошли назад, и глазам представилась равнина, настоящее зеленое мерцающее море, на котором, словно корабль с натянутыми парусами, плавал господский дом со своими темными тополями. Время от времени мягкая струя воздуха проносилась по колосьям и листве и доносила до нас какие-то чудные звуки, которые перешли в грустную, прекрасную мелодию, когда я подошел к дому. То были звуки хорошего фортепиано: искусные руки играли Лунную сонату Бетховена.

Мне представилось, что я слышу слезы раненой человеческой души в звучных, послушных клавишах; вдруг последовал страшный диссонанс – и затем все замолкло. Я был в нескольких шагах от господского дома; темные тополя печально шумели; на дворе собака грустно шевелила своей цепью; вдали слышался однообразный, плачевный шум воды.

На крыльце господского дома показалась женщина; она оперлась руками на перила и задумалась. Стан ее был высок и строен, а бледное лицо издавало фосфорический блеск при лунном свете; роскошные темные волосы, завернутые в большой узел, петлями спускались на ее плечи. Едва услышала она мои шаги, как выпрямилась и уставила на меня свои большие, темные и влажные глаза. Я рассказал ей свое приключение и просил о ночлеге.

– Все, что мы имеем, к вашим услугам. – сказала она глубоким и мягким голосом, – мы так редко имеем удовольствие принять у себя гостя. Взойдите, прошу вас.

Я взошел по гнилым деревянным ступеням, пожал маленькую дрожащую руку хозяйки и вступил в дом через отворенную дверь.

Мы очутились в большой четырехугольной комнате, стены которой были выбелены известкой, а все убранство состояло в старом ломберном столе и пяти деревянных стульях. У стола не хватало ножки, которую заменял один из подозрительных стульев, и благодаря наложенным на него кирпичам он соответствовал своему новому назначению. За столом четверо мужчин играли в тарок. Хозяин, увидя меня, встал со своего места и, крепко держа трубку зубами, подал мне руку. Это был светловолосый, невысокого роста мужчина, с тупыми, твердыми чертами лица, глубокими голубыми глазами, плотно подстриженной головой и короткими, жесткими усами. Пока я повторял ему свое приключение и свою просьбу, он разложил свои карты, одобрительно кивнул мне головой, потом снова сел на свое место и более не обращал на меня внимания.

Хозяйка подкатила мне кресло из соседней комнаты и затем вышла отдать нужные приказания, почему я имел возможность внимательно рассмотреть незнакомое мне общество.

Ближе всех ко мне сидел приходский священник из соседнего села, атлет по сложению и мускульной силе, с бычьим затылком и застенчивым пьяным лицом, на котором водка наложила множество разнообразных красных оттенков. Он постоянно улыбался с каким-то необъяснимым состраданием; по временам он открывал высокую продолговатую табакерку, набивал табаком свой плоский, вздернутый нос, затем вытаскивал из-за пазухи синий платок с фантастическими узорами и вытирал себе рот. Рядом с ним сидел рыхлый арендатор в черной венгерке, который неутомимо сопел носом и курил самые крепкие, черные сигары. Третий был гусар с жидкими волосами и жесткими черными усами. Он квартировал в доме и, по-видимому, любил комфорт. Китель его был расстегнут, а галстука и вовсе не было на шее; во время игры лицо его не шевелилось; только когда проигрывал, он начинал пускать страшные клубы дыма и стучал правой рукой по столу.

Мне предложили принять участие в игре, но я отговорился усталостью. Вскоре нам подали вино и холодную закуску.

Хозяйка возвратилась, села на небольшое коричневое кресло, поданное ей казачком, и закурила папиросу. Она коснулась устами до моей рюмки к с приветливой улыбкой подала ее мне. Мы поговорили с ней о сонате, которую она играла с таким смыслом, о последней книге Тургенева, о труппе русских актеров, давшей несколько представлений в Коломее, о жатве, о земских выборах, о наших крестьянах, начинающих пить кофе, и о том, как умножилось количество плугов с уничтожением крепостного права. Она смеялась и раскидывалась на своем кресле. Луна прямо светила ей в лицо.

Вдруг она как-то неожиданно замолкла, закрыла глаза, через несколько минут пожаловалась на головную боль и удалилась. Я свистнул собаку и сам отправился на покой.

Казачок пошел проводить меня в отведенную мне комнату. На дворе он остановился и с неуклюжей улыбкой взглянул на луну.

– Какую власть она имеет над людьми и скотиной, – сказал он, обращаясь ко мне, – вот увидите, дворовая собака нынче будет выть всю ночь напролет, а кот мяукать и бегать по крыше; когда же она светит в лицо нашей кухарке, то та во сне начинает говорить и предсказывать. Ей-богу так.

Комната моя выходила в сад, и небольшая терраса доходила до моего окна. Я отворил его и облокотился на подоконник.

Полная луна с величественной высоты проливала свой торжественный свет на весь ландшафт; она плавала надо мною ясная и безоблачная. На темно-голубом небе не видно было ни тучи, ни таинственного и прозрачного покрывала легких испарений. Местами звезды мерцали, как потухающие искры. Бесконечно, мечтательно, молчаливо расстилалась родная равнина к востоку. Белая кукуруза перевешивалась через забор, а за садом лежало необозримое поле, похожее на огромную шахматную доску, на которой белая рожь сменялась коричневой гречихой и темным пастбищем. Местами стояли крестцы, как небольшие крестьянские хижины. На горизонте виднелся костер, который спокойно горел, и серебристый дым его медленно возносился кверху; вокруг него появлялись и исчезали неясные тени, а ближе ко мне время от времени слышался слабый звук бубенчиков и изредка показывались лошади, пущенные на ночное пастбище. А там, где ясно раздавался звук косы, посреди влажного тумана возвышались громадные скирды и расстилался луг в мерцающем полусвете; далее были разбросаны тощие черные колодцы и темные кротовины, словно отдаленные крепости. Быстрая и блестящая горная речка, окаймленная болотами, как осколками разбитого стекла, живописно прорезывала местность.

Неслышно, на бархатных лапках, пробиралась белая кошка в саду и блестела, как снег, на темной мураве; трава волновалась и иногда издавала доверчивые, жаждущие вздохи, напоминавшие не то воркующего голубя, не то плач упрямого, полусонного ребенка. Кошка прыгнула через забор и вскоре вынырнула у самой плотины, которая тянулась от господской усадьбы до деревни наподобие разрушенного татарского вала. Она беззвучно вскочила на нее и как будто тихо жаловалсь на судьбу, сидя у пруда и глядя на свое отражение в его бледном серебряном зеркале. Широколистые кувшинчики натянули на него свою зеленую сетку, похожую на кружево, а местами из-под нее выглядывали белые и желтые водяные лилии и казались ярким пламенем в синем свете луны. Вдруг эта влюбленная сомнамбулистка вытянула свои мягкие члены и тихо направилась мимо высокого белеющего тростника и пестрых лилий, мимо челнока, стонавшего на цепи, и заснувшего лебедя в глубокий туманный лес, который в лунном свете стоял, словно гладкая, полированная стена.

Кругом, во влажных кустах, окаймлявших пруд и реку, пели соловьи, а один из них, гораздо ближе ко мне, так жалобно заливался, что так и раздирал мне душу. Тяжелые фруктовые деревья своими густыми листьями отчасти поглощали яркий лунный свет, но при всем том каждая отдельная травка так и светилась и каждый цветок так и горел магическим пламенем. Всякий раз, как легкий ветерок проносился по саду, серебристая ртуть пробегала по газону, песчаным дорожкам и малиновым кустам, а красный мак пылал под моим окном. На зеленых грядах дыни лежали, как золотые ядра; бузина, усеянная светящимися червями, горела, как моисеева купина, а когда из нее вылетали светящиеся жуки, то казалось, что она мечет искры. Беседка из жимолости, внутри освещенная луною, походила на одну из тех часовен, в которых теплится неугасимая лампада. То веяло охмеляющим ароматом сирени, то доносился до меня живительный запах свежего сена.

Вся природа тихо мерцала в целомудренном свете прекрасной лунной ночи и как будто домогалась выражения. Вода напевала свою однообразную песнь; по временам слышался шелест листвы, соловьи стонали, кузнечики чирикали, кое-где трещали лягушки, в окно прилежно стучал древоточец, а над моей головой щебетали ласточки в гнезде. И вдруг лунная ночь зазвучала; свет, благоухание и мелодия слились воедино: хозяйка заиграла Лунную сонату. Чудная тишина воцарилась в душе моей; я долго слушал, и, когда звуки замолкли, мне почудилось, что все замолкло и в природе; один древоточец неутомимо стучал.

Строгая неподвижность, глубокая тишина в далеком ландшафте, – но вот подул прохладный ветерок и донес до меня звуки унылой малороссийской песни.

Пели жнецы, которые пользовались свежей ясной ночью и прилежно работали. При лунном свете я хорошо мог разглядеть, как они ползали, словно муравьи, посреди желтого поля.

Все отдыхает, исключая человека; он один бодрствует и трудится в поте лица своего из-за своего грустного и смешного бытия, которое он в одно и то же время так любит и так презирает.

С каким слепым упорством, с ранней зари до поздней ночи, заботится он об этом существовании! Сердце его судорожно сжимается, бедная голова лихорадочно бьется, как скоро малейшая опасность угрожает его жизни или представится ему, что у него отнимают его наслаждение или то, что в его глазах придает такую цену его жизни; и во сне мозг его продолжает работать для завтрашнего, послезавтрашнего дня и далее, и во сне смущает его та же забота о жизни. Непрестанно тревожится он, как бы обеспечить, укрепить свое бытие, а между тем он строит не для себя, а для вечности, – поднимает ли он плугом рыхлую землю, которая прикрывает собой вечно пылающий очаг его жизни, плавает ли по необозримому морю на ненадежном корабле, наблюдает ли течение звезд на небе или искусно и с детским прилежанием записывает прошедшие деяния человечества. Он учится, думает, набрасывает планы и изобретает только для того, чтобы задержать роковой ход своей грустной машины, и, из-за куска хлеба, ежеминутно готов пожертвовать своими заветными мечтами. Он хочет жить во что бы то ни стало и гонится изо всех сил за пищей для жалкой лампадки, которая того и гляди сейчас навсегда погаснет.

Отсюда истекает и его стремление продолжить свою жизнь в новых созданиях, которым он завещает свои радости и которые между тем наследуют от него одни лишения, борьбу и страдания. Как он любит своих наследников, как заботливо бережет и растит он их! Ему кажется, что его дорогое я утроилось, удесятерилось в его потомстве.

Насколько он находчив, когда заботится о продолжении своего бытия и по-своему насаждает его, настолько он безжалостен к бытию других. Неутомимо обманывает, грабит и убивает он все, что попадается на его пути. Он сам создает обширные и бессмысленные теории для того, чтоб подчинить своему эгоизму целые поколения своих беззащитных братьев. Не задумываясь, отринул он от себя животных, обесчестил людей, отличающихся от него другою кожей, другим языком, – и все это только для того, чтоб жить на счет живущих.

Эта вечная кровавая война ведется то неслышно между двумя очагами, двумя дымовыми трубами, то явно и шумно на полях брани и на океане, и всегда под святым и ложным знаменем, – и не знает она ни милосердия, ни конца.

И все-таки ты кажешься так горько, святое отречение, хотя твой верный мир есть единственное счастье, которое нам суждено на земле, – мир, тишина, сон и смерть. Отчего же мы так боимся смерти, разрешающей все наши сомнения и утоляющей все наши печали? Отчего так жалобно трепещет лампадка в нашей груди, как скоро она почует ледяное дуновение уничтожения? Как мы цепляемся за наши воспоминания и почему мы только и жаждем одного: жить в самих себе? Не помнить о себе, не задумывать вперед, ни о чем не мечтать! Эта мысль наводит ужас на бедную душу; она приводит нас в отчаяние, и тогда в бессонные ночи мы делаемся жертвой неизлечимого страха.

Неизлечимого? – Нет, этот страх излечим, если человек прибегнет к мышлению. Истекающий отсюда свет может поддержать его, свет этот холоден, но ясен; он один может осветить его безотрадные ночи и мало-помалу проникнет в его душу, рассеет страшные тени, наводящие на нее страх, и водворит в ней смирение, покорность и спокойствие.

Пока спокойный, мягкий блеск лунной ночи проникал в мою душу, в воображении моем, как большие белые облака, проносились идеалы прошедшего, словно изгнанные божества, теснились дорогие мне лица, существа, которых разлучили со мной ненависть, охлаждение, а иных давно прикрыла земля. Я вспомнил мечты отважной золотой молодости, того, кто на Синайской горе взывал к своему народу, посреди молнии и облаков, и того, кто превзошел его и в терновом венце нес крест человечества на своей окровавленной спине. Отделившиеся клочки тумана носились в лунном свете, подобно старым, давно изорванным знаменам, завядшим цветам и засохшим венкам. И вот глядит на меня своими чистосердечными, искренними глазами дорогая мне женщина с роскошными светлыми косами и милым девичьим лицом, а за ней другие сновидения и новые святые мысли воскресают в моей памяти. Лунный свет горит, как пламя жертвенной свечи; благоухание лунной ночи, как фимиам, возносится к небу, в лесном шуме слышатся глубокие, торжественные звуки органа…

Я отворачиваюсь от всех этих мерцающих сновидений и обманчивых идеалов бессмысленной, бешеной молодости.

Действительность сурова, но честна. Чистая ложь, что природа не хочет знать тебя. Посреди постоянных перемен она остается неизменной, и, как целые тысячелетия тому назад, так и ныне, ты видишь все то же холодное, мрачное, но материнское лицо ее. Но ты сам отступился от нее и стал равнодушно относиться к ней, ты сам начал презирать ее детей, твоих же меньших братьев, сам захотел возвыситься над нею и сам висишь теперь, как польский Фауст[3], между небом и землею. И все-таки она кормит своей грудью не любящего ее сына и всегда готова отверсть ему свои объятия. Строгие законы ее начертаны на медных скрижалях, и если он хочет поучиться у нее, то всегда и везде может прочесть их.

Снова стала доноситься до меня песня прилежных жнецов; трава заколыхалась, лес величественно зашумел; воздух стал свежее.

Я медленно разделся, осмотрел свое ружье, поставил его у изголовья и бросился на монастырское ложе, стоявшее у голой стены. Собака моя по-всегдашнему вытянулась возле моей кровати, еще раз взглянула на меня своими чистосердечными, разумными глазами и затем опустила голову на передние лапы. Все тише и тише становилось ее дыхание, потом послышались вздохи – видно, нерадостное снилось ей. Окно осталось открытым.

А мне все еще грезилось, сначала наяву, а вскоре и во сне. Я устал и впал в то благодетельное забытье, которое есть приветливое предвестие смерти.

Не знаю, долго ли я спал, но странный шорох разбудил меня; я открыл глаза и еще явственнее услыхал его. Собака зашевелилась, приподняла свою прекрасную голову, вдохнула в себя струю воздуха и отрывисто, охрипло залаяла, как будто на дичь. Я опомнился и машинально протянул руку к ружью.

Совершенное спокойствие господствовало в природе; едва слышалось ее печальное дыхание; но вот опять тот же странный, неприятный шорох, как бы шаги восставшего мертвеца или шум платья, которое тащится по земле.

И вдруг высокая белая фигура показалась в открытом окне; там стояла женщина с роскошными формами, едва прикрытыми легкой, волнующейся тканью; лицо ее смотрело в сад, но в холодном свете луны она вся казалась прозрачною. На протянутой руке виднелся красноватый оттенок.

Собака встрепенулась, она, видимо, испугалась, прижалась к кровати и завизжала. Я схватил ружье и хотел выстрелить. И теперь не понимаю, отчего мне мелькнула такая мысль, верно, инстинктивно. Неприятная дрожь пробежала по всему телу.

Курок щелкнул.

В эту минуту белое видение обратилось лицом ко мне, и я узнал хозяйку дома. Она была бледнее, чем вчера: распущенные черные волосы спадали на ее ночное одеяние; она светилась, как месячный круг, и только теперь увидел я, что глаза ее были плотно сомкнуты. Сильный ужас овладел мною. С сомкнутыми глазами осмотрела она комнату, взглянула на меня и как будто пришла в недоумение.

Я хотел встать, но она остановила меня знаком, приложила палец к губам, еще раз оглянулась в сад, потом спустилась в комнату и, не глядя на меня, неслышно, но твердым шагом прошлась по ней с печально поникшей головой. После того она опустилась на колени и, прислонив голову к твердому деревянному задку кровати, тихо заплакала у моих ног.

Женские слезы никогда особенно не трогали меня, но она как-то особенно горько плакала, как будто из груди, словно животное, лишенное способности высказаться, так что я был поражен ее слезами и с участием нагнулся к ней.

– Он умер, я это знаю, – тихо начала она голосом, который так и пронизывал душу, – они похоронили его за церковной оградой как самоубийцу, и мне так хотелось бы сходить к нему. – Она приподняла голову, опустила ее на свою руку и глубоко вздохнула. – Кладбище так далеко, далеко, – повторила она сухим, сдавленным тоном. – Я никогда не дойду туда. Но все равно, я сюда пришла к нему же.

При этих словах она встала и ощупью обошла возле пустых стен, как будто боясь, что ноги изменят ей. Вдруг она повернулась ко мне, долго и внимательно рассматривала меня и покачала головой.

– Его нет, – коротко и твердо проговорила она, – он умер.

Тут все тело ее задрожало и зубы застучали. Вдруг с глухим стоном бросилась она на пол, лицом к земле, и громко зарыдала, запустив руки в свои чудные волосы. Постепенно рыдания ее утихли, наконец она замолкла и перестала шевелиться.

Я уже решился приподнять ее, но в эту минуту она встала сама. Замечательная кротость выразилась на ее лице, и удивительная улыбка освещала его изнутри. Вставая, она как будто торжественно возносилась в воздух, и казалось, что ноги ее не касались пола. Неслышно поплыла она по комнате, потом остановилась, тихая, спокойная, лицом к луне, лучи которой обдавали ее светом, и неожиданно заговорила со мной.

– Что подумает Леопольд об Ольге? – с грустною кротостью сказала она.

Она говорила как о себе, так и обо мне в третьем лице и обоих называла по имени. Сердце мое замолкло, и я молча глядел на нее. Мне стало ясно, что я вижу перед собой женщину-лунатика, или, как выражаются наши крестьяне, больную луной. Машинально я все еще держал в руке свое ружье. Она подошла ко мне и протянула руку, чтоб взять его у меня. В испуге я отбросился назад. Почти шутливая улыбка скользнула по ее устам.

– Леопольд может быть спокоен, – сказала она, – он может отдать свое ружье Ольге, ведь она видит лучше его.

Но когда я не решился подать ей ружье, а отвел его к стене, она сдвинула брови и с сердцем вырвала его у меня, как человек, который сердится за недостаток доверия к нему и хочет доказать, что ошибаются на его счет. С эластичным движением отошла она от меня и взяла ружье так, как его держат охотники.

– Ну, в чем же тут опасность? – сказала она и, осторожно спустив курок, поставила ружье в угол.

Я свободно вздохнул.

– Леопольд не смеет подумать что-либо дурное об Ольге, я даже прошу его о том, – вскричала она, и слезы уже выступили под ее ресницами; она опустилась на колени и протянула ко мне свои руки. – Он никому не смеет пересказать то, что услышит, – тихо и таинственно продолжала она, – даже самой Ольге, иначе она лишит себя жизни от стыда.

– Никому не скажу, – ответил я. Голос мой дрожал.

– Никому, – торжественно повторила она.

Глубоко взволнованный, я нагнулся к ней и хотел приподнять ее. Она покачала своей прекрасной головой и медленно склонила ее на грудь.

– Теперь он должен все узнать, все, – тихо проговорила она.

– Нет, – вскричал я, – не рассказывай ничего, если это может огорчить тебя. Мне не надо твоей тайны.

– Он ошибся бы тогда в Ольге, он и теперь сомневается в ней, – печально возразила она. – Она непременно должна рассказать ему все. Ольга не легкомысленная женщина, нет, она только страшно несчастлива. Но он прежде поклянется ей, что будет молчать. Поклянется ли он? – Она спрашивала, не глядя на меня.

– Да, – отвечал я.

Вдруг моя собака подползла к ней, обнюхала ее, охрипло залаяла и оскалила зубы. Ольга нагнулась к ней, чтоб поласкать ее, но собака задрожала и боязливо спряталась под кровать.

– Я должна, должна все рассказать ему, – вздыхая, проговорила она, – иначе это не может кончиться хорошо. Я не хочу, чтоб Леопольд дурно думал об Ольге, ведь она такая жалкая.

Она доползла до меня на коленях, оперла голову на столбик кровати и с рабским смирением сложила руки на груди.

– Я знаю, что он поймет Ольгу, и оттого мне и хочется все рассказать ему.

Я чувствовал легкую дрожь.

– Он может быть спокоен, – доверчиво прошептала она, – не будет речи о преступлении. Ольга добровольно никому не нанесла вреда. История ее просто грустная, и более ничего. Леопольд не смеет плакать.

Я прислонился к стене и глядел на нее, глаза мои горели, в горле пересохло.

– Я охотно буду рассказывать ему. Он знает натуру женщин…

Я невольно кивнул ей.

– Ольга не знает за собой другого греха, кроме того, что она женщина и воспитана так, как воспитывают женщин, для наслаждения, а не для труда… Женщина совершенно особенное существо, – продолжала она, слова так и текли из ее уст, – она не оторвалась от природы и настолько лучше, насколько и хуже мужчины. Я говорю – лучше и хуже, как это понимают люди.

Она улыбнулась.

– По своей природе, каждый думает о себе одном, и таким образом, и женщина в любви прежде всего помышляет о своей пользе и о своем тщеславии. Надо же ей жить, а она может жить без труда, служа средством наслаждения для мужчины, и в этом заключается вся ее сила и все ее несчастье. Не правда ли? Любовь есть роскошь, которую женщина может доставить мужчине, для нее же это насущный хлеб. Но тот, кто вначале влачит жалкую жизнь, со временем требует от нее большего. В нем пробуждается желание как можно больше возвысить над другими это составное я, которым он так гордится. Как у мужчины, так и у женщины тщеславие одинаково, но женщине стоит только показаться, как уже рабы и поклонники у ног ее. Ей только нужно быть прекрасной, и тогда ей незачем учиться, незачем трудиться. И однако, настает пора, когда она ясно постигает, что такое мужчина и что значит любовь мужчины, и тогда, в свою очередь, ею овладевает необъяснимая жажда любить и быть любимой – тогда, когда это уже невозможно. Таким образом, судьба ее обрушивается над нею. Это несчастие без нужды, без возвышения, без спасения! Ольга была бы хорошей женой, у нее светлая голова и честное сердце, но… Надо воспитывать женщину так, как мужчину, тогда она будет подругой мужа. Леопольд сомневается?

– Нам нехорошо удаляться от природы, – ответил я, высказывая то, что у меня было на душе. – Женщина должна научиться быть хорошей матерью. Все остальное мечта, обман или…

– С течением времени мужчина изменился, – кротко заговорила она, – он далеко ушел от животного, и нынешний мужчина, который размышляет, обдумывает и изобретает, занимается искусствами и науками, требует другой жены, чем тот, который несколько тысячелетий тому назад собирал жатву, не сеявши, и душил зверей и птиц, как волк. Но я хочу рассказать ему свою историю. Я все расскажу ему, расскажу, как все это случилось. Я так ясно вижу перед собой прошедшее; все обстоятельства стали совершенно прозрачны, и я свободно читаю в сердце каждого человека; вижу и Ольгу, точно постороннюю, и не чувствую к ней ни любви, ни ненависти.

Она грустно улыбнулась.

– Я вижу ее ребенком. Она была красивая маленькая девочка с круглыми загоревшими ручками, темными кудрями и вопрошающими глазами. Старый дворник Иван, от которого всегда несло вином и у которого постоянно были красные глаза, как бы от слез, никогда не проходил мимо нее, не вязв ее на руки и не потрепав ласково ее щеки.

Однажды она стояла на балконе, а в гостиной возле матери сидел молодой сосед, которого дамы охотно принимали у себя. Окна были отворены, и она слышала, что он говорил: да, это поистине маленькая Венера, вы можете гордиться такой дочкой; какая женщина выйдет из нее!

Ольга поняла, что речь шла о ней, она вся вспыхнула и убежала в сад. Тут она спокойно гуляла между цветами, нарвала розанов, левкоев и гвоздик, прикрепила их к своим волосам и потом внимательно и гордо стала рассматривать себя в пруду. Рядом стояла богиня любви из белого камня; она посмотрела на нее и подумала про себя: «Когда я вырасту, то буду так же прекрасна, как и ты».

В зимние вечера, в сумерки, старая няня Каетановна садилась в большое зеленое кресло, в котором умер дедушка и которое с тех пор внушало детям уважение, смешанное со страхом, и рассказывала им сказки. Чем темнее становилось и чем более стушевывалось ласковое и цветущее лицо Каетановны, тем ближе теснились к ней дети, тем тише шептались они между собой. Обыкновенно Ольга клала свою голову на колени к няне, закрывала глаза – и ей представлялось, что все, что та рассказывает, происходит в действительности. Она всегда воображала себя прекрасной царевной, что плыла по черному морю или неслась к небу на крылатом коне, а раз, слушая похождения Иванушки-дурачка, который спас царскую дочь, она пришла в негодование и вскричала, быстро подняв свою головку: «Я не царская дочь, Каетановна».

Летом же, когда дети небогатых шляхтичей играли под тополями и Ольга прибегала к ним, то они начинали играть в свадьбу. Один из мальчиков представлял священника. Ольга надевала венок из дубовых листьев и исполняла роль невесты. Но она всегда говорила своему жениху: «Жених мой должен быть по крайней мере графом, я слишком красива для шляхтича».

Она выросла высокая и стройная; одно время немного кашляла, немного горбилась. Какая тяжкая забота для матери! «Ольга, – не раз говорила она, – ты будешь кривая, не найдешь себе мужа, и придется тебе жить работой, как горбатой Целестине».

Когда соседки приезжали в гости к матери и сидели за чайным столом, Ольга всем угождала и сама приносила закуску и сухари. Она еще ходила тогда в панталончиках, обшитых тонким кружевом, и толстые косы спускались по ее спине. Как скоро дамы заговаривали о своих дочерях и о других девицах, об их будущности, то только и было речи, что об их пристройстве, то есть замужестве, точь-в-точь как мужчины говорят об определении на службу.

Дочь местного священника воспитывалась в столице и готовилась в гувернантки. Это естественно, говорили дамы, бедная девушка так некрасива, у нее даже нет и передних зубов, ей ничего другого не остается.

Как-то летом она приехала погостить к своим родителям, и тогда все удивились ее познаниям в географии, истории, естественных науках и иностранных языках. Но Ольга училась только танцам, верховой езде, пению, игре на фортепиано, рисованию, вышиванию и французскому языку – всему, что может доставить удовольствие мужу, но никак не даст куска хлеба. К этому еще присоединялись добрые советы матери. «Не раскидывай глазами, – говорила она Ольге, – когда с тобой говорит мужчина; ответь ему вежливо и коротко и скорее оборви разговор. Чем больше ты будешь дорожить собою, тем выше станут ценить тебя».

Не так ли говорят о любом товаре? Постоянно ей твердили, что она самая красивая девушка во всем околотке, и, когда родители повезли ее на первый бал, все в один голос назвали ее красавицей. Всякий раз, как брали ее в гости или в воскресенье к обедне, ее наряжали как только могли, так же старательно, как переплетают ленточками гриву у лошадей, которых ведут на ярмарку. Никогда не считала мать денег, когда надо было нарядить свою прекрасную дочь.

Когда Ольга входила в общество, она замечала, как все шептались; она видела блестящие глаза молодых людей, слушала речи, переполненные любезностями, и мало-помалу твердая ледяная кора покрывала ее теплое молодое сердце.

Школьный учитель обучал Ольгу каллиграфии, арифметике, грамматике и заставлял ее читать вслух. Это сделали по необходимости, так как она еще не знала орфографии, когда получила первое любовное письмо, и никогда не научилась ей. За эти занятия ему отвели помещение в маленьком домике, который стоял в саду, и посылали кушанье со стола. Звали его Тубалом.

Я сейчас вижу его. Это был застенчивый молодой человек с большими круглыми и близорукими глазами и необыкновенно длинными руками, в широком красном жилете, который он купил у камердинера какого-то графа. Но под красным жилетом билось благородное человеческое сердце, исполненное любви и доброты. Во всякое время был он готов пожертвовать жизнью, хотя бы для того, чтоб вытащить из воды котенка.

Когда Ольга входила в его маленький домик, она часто заставала его за починкой старого белья или сапог, и в таких случаях он в смущении кидался искать чего-то в комнате и бросал те предметы в угол. Только тогда краска выступала на его лице; в другое же время он был очень бледен, даже зеленоват и весь в веснушках. Но как скоро Ольга садилась за его стол, он делался другим человеком, брал в руки большую линейку и держал ее так же важно, как кавалерист держит саблю, сидя на коне; голос его становился твердым, а в глазах горело серьезное и спокойное пламя, которое было по душе Ольге, – она сама не знала отчего. А когда она нагибалась над своей тетрадкой, то она чувствовала, что глаза его нежно покоятся на ней.

Иногда, в сумерки, он вытаскивал из-под подушки старую, засаленную тетрадь и читал Ольге стихи. Они со вкусом и знанием были выбраны им из лучших поэтов, и во время чтения какой-то луч одушевления и красоты оживлял его иссохшее лицо и голос его проникал в ее сердце.

В день рождения Ольги родители ее пригласили его к обеду. Вечером ожидали несколько соседних семейств и рассчитывали потанцевать. После полудня Ольга сошла в сад, чтоб нарвать цветов и украсить обеденный стол хорошим букетом.

Вдруг перед ней очутился Тубал в белых панталонах, белом жилете, белом галстуке и прозрачном черном фраке. Его жидкие темные волосы были гладко зачесаны, и так и несло от него мускусом; он пробормотал стихи и, дрожа всем телом, подал Ольге небольшой пакет, который он трусливо вынул с груди.

Ольга не решилась взглянуть на него, она смутилась, поблагодарила его и побежала домой, где бросилась на шею к матери и вскричала с улыбкой удовольствия: «Тубал поздравил меня и что-то подарил; бедный, добрый Тубал!» – «Что же такое?» – спросила мать и сдвинула брови. Ольга почти испугалась. «Я надеюсь – конфеты или что-нибудь в этом роде. Что же иначе?» – сказала Ольга и боязливо глядела на маленький пакет.

Мать взяла его из ее рук, развернула и увидела две пары перчаток. «Перчатки!» – вскричала она. «Действительно перчатки», – тихо повторила Ольга; кровь бросилась ей в лицо. «Отошли их ему назад, – приказала мать, – и напиши ему…» – «Написать ему?» – ответила Ольга и подняла свою гордую голову. «Ты права. Не пиши, но отошли ему сейчас его перчатки. Это просто невероятно. Какой осел! Что он воображает себе, не хочет ли он ухаживать за тобой, делать подарки и, наконец, объясниться. Он испортил мне весь день».

Ольга запечатала перчатки и отослала их Тубалу. Он не пришел к обеду, извинился нездоровьем, и действительно он был болен; уже несколько лет, как он страдал грудью.

В доме весело чокались бокалами, и Ольга, как вакханка, летала по залу, пока он лежал на своем соломенном мешке и задыхался от кашля. По временам, когда он погружался в глубокую думу и тихо плакал, отважная мышь подбегала к его кровати и он кормил ее крохами, валявшимися на его столе.

Прекрасная женщина, лежавшая передо мной на полу, зашевелилась, не пробуждаясь от сна; грудь ее заволновалась.

– Я не могу по порядку рассказать Леопольду все, что было, – продолжала она, – я вижу слишком много зараз, картины беспрестанно сменяются, они проносятся так же быстро перед моими глазами, как тучи во время бури. Я вижу все, как было, каждую тень, каждый свет и цвет, слышу каждый звук.

Странствующая труппа актеров, по дороге из Молдавии в Польшу, остановилась в Коломее, чтоб дать несколько представлений. Весть эта быстро разнеслась по всей окрестности, и в следующее воскресенье, на которое был назначен первый спектакль, почти все помещики приказали заложить своих малорослых лошадей в брички и повезли в театр своих жен и дочерей. Сцена была устроена в большой, но несколько низкой зале гостиницы, так что некоторые актеры задевали за облака своими высокими султанами. Но при всем том было очень весело. Давали трагедию «Варвара Радзивиллова». До начала представления молодые кавалеры стояли сбоку и окружали одного помещика средних лет, который несколько небрежно сидел на окне и болтал ногами. «Ну, где же ваша прославленная красавица?» – спросил он, крутя свои усы. Некоторые из его собеседников встали на цыпочки и стали глядеть на дверь. Наконец в зал вошла Ольга. «Вероятно, это она, – сказал помещик после нескольких минут, – иначе быть не может. Какое чудное создание!»

Затем он подошел к родителям Ольги и представился им. Имя его было известно во всем околотке, и потому его приняли отлично. Мать приветливо улыбалась, отвечая ему, и Ольга с вниманием слушала, что он говорит.

В первый момент его самоуверенность удивила ее, но ей никак не приходило в голову, чтоб она могла полюбить его и чтоб он мог сделаться ее мужем; и все-таки это случилось не далее как через пять недель. В сущности, он вовсе ей не нравился, но он внушал ей какое-то уважение, а это гораздо более в глазах женщины.

Мишель учился, много путешествовал и с каким-то юмором возвращался в свое имение и в деревенскую обстановку. Он бесцеремонно отзывался об актерах, о пьесе, о всем остальном; он был в состоянии улыбаться во время самых трогательных сцен, и, видя, что Ольга плачет, он только заметил: «Меня радует, что вы не нарумянены, посмотрите на кровавые слезы наших дам». (Действительно, посреди всеобщего умиления румяны дам стекали с лица; это было жалкое, смешное зрелище.)

Губки Ольги лукаво приподнялись над ее ослепительными зубами.

– После театра, – продолжала она, – он проводил дам до кареты и попросил позволения посетить их. Он вскоре приехал и потом все чаще и чаще стал ездить в дом. У матери всегда были наготове бесчисленные извинения: то приходилось ей взглянуть на спаржу, то убрать кладовую, так что Ольга постоянно оставалась с ним наедине.

Мишель говорил тогда о чужих краях, о Германии, Италии и Франции. Он бывал в Берлине, Венеции, Флоренции и Париже, восходил на Везувий и плавал по морю. Много рассказывал он об успехах других наций, не унижая способностей и стремлений своей собственной. Благотворная ясность и теплота замечались во всем, что он говорил. Предупредительность его не знала границ.

Другие женщины находили, что он невежлив, но если Ольга роняла свой клубок, то он как молния бросался поднимать его, а раз, когда он стал перед ней на колени и надел ей теплые сапожки, то от удовольствия кровь бросилась ей в лицо. Много толков ходило на его счет. Называли его жестоким, строгим и гордым человеком, но его острый ум, большая начитанность, многосторонние познания и хорошие средства приобрели ему необыкновенный почет во всем околотке.

Знали, что он ведет свое хозяйство по новой системе, что у него нет долгов, и считали его лучшей партией. Чем боязливее смотрели на него другие дамы, тем приятнее было Ольге видеть, как этот сильный и деятельный человек день и ночь был занят ею, как он страдал через нее. Она вполне удовлетворила все свое тщеславие и всю свою жестокость. Но только тогда, когда она увидела, что слезы выступили из его глаз, подала она ему руку и сказала: «Я позволяю вам поцеловать ее».

На дворе была злая собака, которая кусалась и всегда заигрывала с Ольгой, а потом приходила в ярость и рвала ее платье. Она отталкивала от себя эту собаку и всякий раз била ее, пока наконец сама не полюбила ее. Так было и с ее мужем. Она так долго мучила его, что наконец сама бросилась к нему на шею, и первый поцелуй любви задрожал на ее устах.

На следующий день Мишель подъехал к нашему дому на четверке лошадей и в черном фраке; он был бледен. Через несколько минут все было кончено, и Ольга стала его невестой. Она думала, что все сделалось, как и следовало; она блистательно пристраивалась, ей завидовали.

Однажды вечером она сидела с Мишелем у открытого окна и, слушая, как он рассуждал о будущности славянского племени, шила какой-то предмет для своего приданого. Вдруг перед ними очутился Тубал, бледный, как привидение; глаза его выступали из своих орбит, а кровь так и лилась из его горла. Он задыхался. «Соли! Соли!» – проговорил он наконец и более ничего сказать не мог.

Ольга проворно отперла аптечку и подала ему соли. Мишель выпрыгнул из окна на помощь учителю. Тубал с жадностью и трудом глотал соль. Мишель подтащил его к ближайшей скамейке; Ольга принесла воды; мало-помалу кровотечение прекратилось. Тубал лежал с закрытыми глазами, как покойник. «Прикажите уложить его в постель, – сказал Мишель, – тут нужен доктор».

Он сам вскочил на лошадь и поскакал в ближайший город. Ночью он вернулся с доктором. Тубала отнесли в его маленький домик в саду, и он вскоре умер. Перед смертью он пожелал видеть Ольгу. Он уже не мог говорить, когда Ольга пришла; одни губы его шевелились, и грудь изредка хрипела. Садовник, ходивший за ним во время болезни, сидел на крыльце и с некоторым удовлетворением рассматривал белые панталоны, обдумывая, придутся ли они на покойника.

Кроме Ольги, не было никого; она еще раз оглянулась вокруг, потом нагнулась к нему и поцеловала его в лоб, на котором уже выступил предсмертный холодный пот. Глаза его засветились, руки вытянулись, и блаженная улыбка показалась на его истощенном лице. Он умер с этой улыбкой.

Под подушкой его нашли желтую тетрадь со стихами и две пары дамских перчаток в изорванной бумаге. Ольга взяла к себе то и другое. Перчатки у нее целы; она надевала одну пару в день своей свадьбы. Тубала похоронили, пожалели и забыли. Земля не тяготила его.

Вскоре после того Ольга покинула родительский дом и стала женой Мишеля, который с гордостью привез ее сюда на четверке лошадей. Некоторое время Ольга была довольно счастлива. По крайней мере, все думали так, и она сама это думала. Как и все женщины, она воображала себе, что свет только и устроен для ее удовольствия; для нее и хороший стол, прекрасные платья, лошади и экипажи; она спокойно может лежать на оттоманке, курить и читать романы. «Мужья? Ведь они для того и тут, – думала она про себя, – чтобы заботиться о наших радостях, помогать нам приятно проводить время и вдобавок восхищаться нашей красотой и на коленях молиться на нас».

Так приблизительно день за днем текла ее жизнь; родились у нее и дети, которые много занимали ее, и в течение нескольких лет она считала себя счастливой. Она ведь не знала другого счастья; сердце ее было спокойно и мертво. Только иногда – но это редко случалось, – когда она предавалась поэзии, что-то шевелилось в ее душе, ее начинало мучить какое-то неясное желание, неопределенная жажда чего-то; непонятная ей тревога волновала ее кровь, и лихорадочный жар чувствовался даже в оконечностях ее пальцев. И все-таки все бы осталось по-прежнему, если б муж ее понял, что необходимо время от времени давать новую пищу ее тщеславию. Он этому не верил.

Она лукаво засмеялась и обратилась ко мне; веки ее задвигались, голос походил на голос доверчивого ребенка, и, несмотря на ее сомкнутые глаза, мне показалось, что она проницательно смотрит на меня, так что я невольно опустил глаза.

Ольга встала, медленно прошлась, как будто не касаясь пола, остановилась у открытого окна и обратилась лицом к луне. Тут она грациозно откинула голову, руки ее опустились; мягкий свет, благоухание, вся ночная гармония носились вокруг нее; легкий порыв ветра раздул ее волосы и остановился на белой легкой ткани, покрывавшей ее стан.

– Мне хотелось бы улететь, – сказала она после некоторого молчания таким тоном, как будто стыдилась своего страстного желания. – Улетал ли он?

– Я?

Она засмеялась, как дитя:

– Во сне, не иначе?

– Конечно, во сне.

– Итак, он испытал блаженное ощущение – летать в спокойном прозрачном воздухе; над нами несутся облака, внизу море и земля тонут в приятном сумраке. Мне хотелось бы улететь!

Она простерла свои руки, и широкие белые кружевные рукава ее заколыхались над ее плечами, как светлые крылья серафима.

В эту минуту самое невозможное показалось мне возможным. Я перестал размышлять.

– Отчего же ты не летишь? – спросил я ее.

– Я могла бы улететь, – с невыразимой тоской ответила она, – но Ольга не пускает меня.

Мне стало страшно.

– Вот по ту сторону леса, – вдруг живо вскричала Ольга, – пробирается по тропинке крестьянин и хочет расставить силки для черных дроздов, которых Ольга так любит. Он не слышит?

– Нет.

– Это слишком далеко, но это так.

– Будешь ли ты продолжать свой рассказ? – спросил я ее после некоторого молчания.

– Да. Мне приятно рассказывать ему. На душе становится легче. Я так хорошо читаю в его сердце, губы мои так и шевелятся и сами передают ему то, что видит душа.

– Как можешь ты, – спросил я, – рассказывать так связно и так обстоятельно и сообщать с таким вниманием мельчайшие подробности, каждое слово, каждый звук голоса, каждое движение и вместе с тем оставаться такой равнодушной, как будто и нет речи о тебе?

Ольга покачала головой. Улыбка пробежал по ее лицу.

– Ведь, в самом деле, тут не обо мне идет речь, – простодушно ответила она, – а об Ольге. Я вижу ее так же, как и других людей, и вижу все, о чем говорю, так, как будто оно происходит в эту минуту. Она не может понять меня. Пространство и время для меня не существуют; в моих глазах прошедшее и будущее то же, что и настоящее, и все разом представляется мне. Когда я смотрю на Ольгу, утопающую в подушках своей оттоманки с французским романом в руках, то я в то же время вижу, как кунья опушка ее кофточки приподнимается от ее дыхания, как золотисто-зеленая муха летает около ее головы, замечаю и паука, который с потолка подкарауливает муху.

Ольга прислонилась к простенку у окна и заложила руки за затылок.

– Рассказывать ли далее?

– Прошу тебя.

– То, что я вижу теперь, так грустно. Ольга перестала чувствовать себя счастливой. Муж любит ее и оберегает свое счастье с безграничным недоверием; он хочет, чтоб жена его всецело принадлежала ему, ему одному. Он удалил из дома всех своих прежних друзей и знакомых; он не терпит чужих юбок в своем доме – это его выражение, – он ненавидит многословные толки о людях и вещах, книгах и политике с теми, понятия которых не согласны с его образом мыслей. Он только и живет что для жены и детей; сам учит детей и играет с ними.

Но его молодой жене становится скучно в мрачном доме, окруженном темными тополями. Шип засел в ее гордом и тщеславном сердце, и она сама еще глубже вонзает его; ежедневно рана ее становится опаснее. Ее называли лучшей танцоркой, и это льстило ей, но теперь, когда ей напоминают об этом, ей становится грустно и больно. С кем ей танцевать? Иногда она возьмет на руки своего младшего ребенка, кружится с ним по комнате, поет – и вдруг слезы брызнут из ее глаз.

Она срисовывает с натуры, соображает и набрасывает сцены из книг, которые читала со своим мужем. Он внимательно рассматривает ее рисунки и потом только и скажет: «Это хорошо, я нарисовал бы не лучше тебя». И чем справедливее его замечания, тем обиднее они кажутся ей. Она сядет за фортепиано, играет Моцарта, Бетховена и Мендельсона – для кого? Она поет песни Шуберта, его прелестную серенаду, – кто восхищается ею? Разве иногда крестьянин остановится под ее окном, возвращаясь с жатвы, или муж сидит и курит на диване, придя с поля усталый.

Она прекрасна и замужем еще более похорошела. Лицо ее стало оживленнее, осмысленнее, характеристичнее и гармоничнее; формы ее поистине стали царские – для кого? Одно зеркало говорит ей это, более никто. Мужу это никогда и в голову не приходит. Разве ей не довольно его любви, преданности и почитания?

Она со вкусом одевается – для кого? Для крестьянки, которая приносит ей грибы, для егеря, который вслед за барином таскает застреленных уток, для кормилицы и няньки? Для своего мужа? – Он находит это совершенно естественным. Он ведь дал за нее высокую цену; не купит ли он ее ценою всего своего состояния и свободы?

Он хочет, чтоб жена его всегда была прекрасна, и он любит приятную обстановку во всем, что принадлежит ему. Она обязана быть прекрасной; какая тут заслуга, если она умеет возвысить свои прелести уменьем одеваться? Она благородно держится в седле, храбро перескакивает через рвы и заборы – кто удивляется ей? Наверно, не муж; он стал бы презирать ее, если бы она была труслива; напротив того, он напоминает ей о детях. Она испытывает то же, что актер, которому приходится играть в пустой зале, и наконец от ярости зубы ее стучат и слезы ее смачивают подушки в бессонные ночи.

Раз муж ее замечает, что она не в духе и что лоб ее никак не сглаживается.

– Ты что-то грустишь, – говорит он ей через несколько дней, – я придумал тебе новое развлечение, которое может доставить тебе удовольствие, – и, улыбаясь, подает ей красивое ружье, только что выписанное им из города. – Выучись стрелять и ходи со мной на охоту. Как нравится тебе эта мысль?

В эту минуту все было забыто. Ольга в восторге кинулась ему на шею и поцеловала его жесткие щеки.

– Я сейчас же хочу начать учиться, – вскричала она, – нынче же!

– Хоть нынче, если ты прикажешь.

Мишель был всегда очень любезен.

– Перед обедом, если можно, – просила Ольга.

– С удовольствием, только оденься.

– Нет, сейчас, сейчас, – боязливо сказала она, – но теперь тебе некогда.

– У меня всегда есть время для тебя, – ответил муж, целуя ее в лоб.

Ольга заколола булавкой белый пеньюар на своей волнующейся груди и сбежала с балкона, взяв его под руку. Было теплое июньское утро; сухой воздух был пропитан бальзамическим ароматом сена; земля плавала в теплом золотом солнечном свете, и только изредка пробегала по ней тень легких белых облаков. На дороге, которая проходила мимо дома, купалась в пыли целая стая веселых воробьев.

Мишель осмотрел маленькое ружье, зарядил его, прицелился и потом вложил его в руку Ольги, приложил к ее щеке и нежно прижал ее палец к курку. Ольга прицелилась в яблоко, выглядывавшее между густыми зелеными листьями, потом в ласточку, которая порхала по земле.

– Ты поняла, как надо прицеливаться, – сказал ее муж, – теперь научись заряжать ружье.

Ольга с вниманием следила за патроном и зарядом.

– Теперь насади капсюль. Осторожно! Подними курок… Хорошо. Прицелься в то яблоко.

Ольга приложила ружье к щеке.

– Выше.

Раздался выстрел. Листья полетели.

– Теперь сама заряди. В другой раз выстрелишь удачнее.

Ольга схватила маленький патрон, всыпала порох в ствол, крепко придавила пробку, мелкую дробь и капсюль.

– Видишь ли ты воробьев на дороге? – спросил Мишель, который в это время все высматривал кругом.

– Да.

– Ну, так попытай свое счастье.

Ольга не задумываясь прицелилась в воробьев. Маленькие крикуны, растопырив крылышки, беспечно плавали в мягком, белом и теплом песке, ныряли в него и с шумом опять приподнимали свои запыленные головки, порхали, ссорились, катались и шаловливо, без всякого порядка, трещали между собой. Ствол блеснул. Крик более двадцати маленьких гортаней огласил воздух, густая стая шумно поднялась с дороги, полетела к живой изгороди и тяжело опустилась на нее, так что ветви ее погнулись. Ольга заликовала и бросилась на дорогу. Пять маленьких подстреленных негодяев лежали на месте, кровь их смешивалась с пылью, один из них еще барахтался, кружился, как волчок, и потом издох возле своих товарищей. Ольга быстро схватила их в свой пеньюар и побежала назад.

– Я застрелила пять воробьев, пять! – с детской радостью вскричала она. – Вот они!

Она вспорхнула на балкон, положила их на перила, одного возле другого, так, как кладут на поле брани тела павших солдат перед тем, как их хоронят, и с истинным удовлетворением смотрела на них.

– Пять, одним выстрелом, – все еще повторяла она, – это был удачный выстрел.

Мишель снова стал заряжать ружье. В этот промежуток времени Ольга притихла. Оперев свою голову на руку, она пристально смотрела на убитых птичек, и вдруг большие светлые слезы покатились по ее щекам.

– Что с тобой, – спросил ее муж, – ты никак плачешь?

Ольга зарыдала.

– Бедные создания, – вздохнула она, – как печально они лежат здесь; перья их слепились от крови, глаза помутились, они еще не остыли; какой вред сделали они нам? Наверно, у них остались в гнезде птенцы, которые ждут их и теперь издохнут от голода, а я лишила их жизни, которой не могу возвратить им! И всему причиной наша проклятая жизнь, наше уединение! От скуки человек рад сделаться хищным зверем.

Муж ее засмеялся. В эту минуту смех его показался ей отвратительно-грубым.

– Ты не хочешь понять меня, – вскричала Ольга, – и мне приходится яснее объясниться с тобою. Все это давно накопилось на моей душе; это не может продолжаться долее, если ты не хочешь сделать меня своею жертвой. Ты всех прогнал из дома; ты запираешь меня; каждая крестьянка пользуется большей свободой. Я не в состоянии выносить такой жизни, я захвораю или сойду с ума.

Она судорожно зарыдала. Муж молчал; он выстрелил из ружья и потом спокойно взошел в комнату. Она последовала за ним и стала к окошку, скрестив руки на груди.

– Ты ни слова не отвечаешь, – сказала она после нескольких минут, – видно, я даже не стою и ответа.

– Я никогда не говорю, не взвесив своих слов, – возразил муж. – Обдумала ли ты сама то, что ты мне сказала?

– Ах! – вскричала Ольга. – Целые ночи плакала я напролет и молила Бога, чтоб он спас меня от греха.

– В таком случае надо помочь тебе, – сухо заметил ее муж.

– Так помоги мне!

– Ты не чувствуешь себя счастливой в своем доме, при нашем уединенном образе жизни?

– Нет.

– Ты не в состоянии переносить такую жизнь?

– Нет.

– Итак, ты будешь жить, как тебе нравится. Принимай гостей, приглашай к себе приятельниц, езди к соседям, танцуй, катайся верхом, отправляйся с другими на охоту. Я не запрещаю тебе этого.

– Благодарю тебя, – пристыженно сказала Ольга.

– Не благодари меня, – серьезно ответил муж.

– Ты сердишься, – озабоченно заметила она и отерла свои слезы.

– Нет, не сержусь, – возразил он и, взяв ее голову, поцеловал в лоб, потом сел на лошадь и уехал к дровосекам.

В короткое время Ольга перевернула весь дом. Вскоре весь Коломейский округ слился в одно общество, в один большой салон, где все неутомимо веселились, средоточием же его была молодая красавица, жадно упивавшаяся новою жизнью. Уединенная усадьба стала неузнаваема, она переполнена была жизнью и светом; казалось, что даже тополя теперь веселее качались. Луг так и мерцал светлыми женскими платьями; пестрые кольца и воланы летали по воздуху; шаловливый смех раздавался в саду. Медленно краснели листья на деревьях. Ветер с шумом проносился по жниве. Паутина, словно флаг, развевалась на обнаженных кустах; журавли улетели на юг.

По осиротевшему полю Ольга несется на своем украинском коне, белом, как молоко, в длинной амазонке, в кокетливой шапочке с развевающимся пером. За ней скачут молодые помещики и дамы в фантастических нарядах. Вот затрубили в рог; застигнутый в поле заяц навостряет свои длинные уши, удивленно оглядывается и кидается в лес. Лисица хрипло лает и кустами уходит в сторону. Затем небо становится серее, туманнее; грачи кружатся вокруг старых тополей; ночью за забором светятся волчьи глаза, точь-в-точь – зеленые огоньки.

В одно ясное солнечное утро белое пушистое одеяло покрыло собою обширную равнину; мелкие алмазы липнут к окнам, с деревьев и крыш капает тающий снег, воробьи чирикают у конюшни. Проходят еще две недели, и снег перестает таять; из сарая вытаскивают сани с запыленной лебяжьей головой и выколачивают медвежью полость. Огонь пылает в огромных каминах. Как птицы, налетают со всех сторон сани в гостеприимный дом; в равнине издали слышны их звонкие колокольчики; в передней в беспорядке навалены шубы; сбросив с себя теплый мех, дамы скользят в маленький салон и закручивают папироски, кавалеры с трудом натягивают лайковые перчатки на свои окостеневшие руки. Кто-то садится за фортепиано, играет два такта, и пары уже расстанавливаются.

Так проходит одна неделя за другой; летают из поместья в поместье. Не стоит и закрывать игорных столов; длинные чубуки дымятся; в кладовой пустые бутылки стоят большими каре, как старая гвардия при Ватерлоо. А когда Ольга на рассвете возвращается домой, закутанная в соболью шубу и покрытая пушистой медвежьей полостью, то перед ней скачут верховые с факелами, горячая смола капает с них и шипит на холодном снегу; и все гости провожают ее, точно царицу.

Ольга неограниченно царствует в этом веселом кружке; она блестит, одерживает победы – и счастлива. Уже называют по имени ее обожателей, говорят, что такой-то ловко и оригинально ухаживает за нею и за то пользуется привилегией надевать и снимать с нее теплые сапожки и держать ее стремя, – когда она ни словом, ни взглядом не изменила своему мужу. Напротив, никогда не была она с ним так ласкова, она старается вознаградить его бесчисленными нежностями; но общественная молва через соседей и прислугу доходит до его слуха.

Он доверял своей жене, но он дорожил своей честью, и каждая капля злословия, падавшая на Ольгу, как яд, всасывалась в его душу. Он становился все молчаливее и холодней. Как скоро приезжали гости, он потихоньку уходил из дома. Все реже и реже стал он провожать жену в ее выездах. Весной он основал экономический клуб, при содействии других русских землевладельцев, и предпринял разные улучшения в своем имении, стал выписывать несколько газет, накупил много книг, начал сближаться с крестьянами, посещал деревенские корчмы, так как имел в виду выступить кандидатом во время выборов.

По окончании жатвы он часто один со своей собакой ходил на охоту. Иногда он возвращался домой поздно ночью, Ольга была в постели, но не смыкала глаз и ждала его с волнующимся сердцем; но он думал, что она уже спит, и тихо шел к себе. Никогда не интересовал он ее так, как теперь… Все, что он ни делал, имело большое значение в ее глазах. Когда его не было дома, она пробегала газеты, которые он читал, перелистывала его книги. Только теперь стала она догадываться, что такое любовь, и она чувствовала, что она могла бы полюбить своего мужа. Она жаждала его любви тогда, когда, по-видимому, она утратила свое значение в его сердце. Она выходила из себя, видя, что он мог говорить по целым часам с посещавшими его крестьянами, которые распространяли в комнате страшный запах дегтя, а ей не находил сказать и слова.

Когда она просиживала длинные вечера возле него и он ни разу не отрывал глаз от своей книги, когда он мог уйти спать, не поцеловав ее, тогда она с какой-то вспыльчивостью стала требовать его любви. Она выдумывала очаровательные неглиже и кокетничала со своим мужем более, чем со своими сумасшедшими поклонниками. Он должен был любить ее, ей хотелось, чтоб он любил ее.

Все испытала она и решилась на отчаянное средство. Она задумала возбудить его ревность. Но где взять человека, который в состоянии был возбудить ревность в ее хладнокровном, умном и твердом муже? Напрасно искала Ольга, она никого не нашла достойным этой роли. Беспокойно блуждала она в обществе и дома.

Однажды вечером муж ее стоял у садовой решетки и грустно смотрел на солнце, садившееся за лес, на колосья, оставшиеся в поле, на траву и листья, подернутые как бы расплавленным красным металлом. Вдруг она обняла его и схватила его теплую руку, – рука эта сейчас же похолодела, как лед.

– Отчего ты не сидишь со мною, – заговорила она, вполне доверяясь ему, – ты постоянно избегаешь меня. Я перестала нравиться тебе. Какой бы желал ты видеть меня? Или ты более не любишь меня?

Мишель погладил ее щеку и снова стал смотреть на ландшафт. Ольга страстно обняла его и прижала свои губки к его устам. Муж тихо освободился из ее объятий.

– Завтра ты собираешься на псовую охоту в Цавале и желаешь, чтоб я проводил тебя, – спокойно заметил он.

Ольга испуганно взглянула на него.

– Ты не понял меня, – сказала она.

– Нет, понял, – ответил он, улыбаясь, – но становится свежо, взойдем в комнаты.

В комнате он привлек Ольгу к себе на колени и покрыл поцелуями ее голову, губы и грудь; сердце ее замолкло от восторга. Вдруг он сказал:

– Зажги лампу и принеси мне газету.

Жена его сжала руку в кулак и проплакала затем всю ночь. Слезы еще не высохли на ее глазах в то время, как он помогал ей сесть на седло; она почти не глядела на него, ударила свою лошадь и поскакала вперед. День стоял ясный и теплый. Весело раздавалась охота по жниве. Стрелки разместились в лесу.

Мужу ее пришлось стоять в лесной чаще. Прекрасная, победоносная женщина, с сердцем, которое обливалось кровью, и со слезами на глазах, руководила охотой. Прежде всех увидела она зайца, который искал спасения в поле, и указала на него своей маленькой, дрожащей ручкой; гончих сейчас спустили, и с дикими криками погнались охотники за несчастным животным.

С веселым презрением к жизни перескакивала Ольга через рвы, ручьи и заборы, каждый нерв ее дрожал от жестокого удовольствия; она смеялась, как ребенок, который смотрит на полет шара, пока наконец гончие не окружили бедного зайца, испускавшего жалобные стоны перед неминуемой ужасной смертью. Взоры всех выражали удивление к бешеной наезднице; тщеславие ее отпраздновало новую оргию, а между тем не более как жалкий заяц издыхал у ног ее. Кавалеры целовали ее влажные перчатки и в восторге кидали свои шапки кверху. С разгоревшимся лицом и блестящими глазами смотрела она на окружающих ее охотников.

Вдруг она увидела в стороне молодого человека, которого прежде не замечала. Он молча рассматривал ее с серьезным вниманием.

– Милостивый государь, – надменно закричала она ему, – как понравилась я вам?

– Мне вы вовсе не нравитесь, – сухо ответил он.

Ольга быстро повернула лошадь и подъехала к нему.

– Отчего? – спросила она скорее с любопытством, чем с гневом.

– Женщина, которая потешается предсмертным страхом животного, поступает или очень бессердечно, или необдуманно.

В эту минуту что-то похожее на ненависть охватило душу бедной тщеславной женщины, демоническое, ужасное, непреодолимое ощущение, но это была не ненависть. Она только молча поглядела на этого смелого молодого человека. Он был настолько значителен, что мог помучить ее мужа. Она сейчас поняла это, а более ей ничего не нужно было в эту минуту. Вдобавок он осмелился так равнодушно отнестись к ее красоте, ему следовало искупить этот грех; она не спрашивала ни о чем другом.

Это был первый мужчина, который заговорил с ней в этом тоне и сурово, почти враждебно обошелся с ней. А при всем том в глазах его светилась такая доброта. Жажда мести привела ее в лихорадочное состояние, тогда как он не обращал на нее никакого внимания ни за обедом, ни во время танцев; она не существовала для него; а между тем он вел оживленную беседу с другими и, по-видимому, играл роль в обществе.

Она узнала, что он тот самый Владимир Подолев, о котором в то время много толковали как о человеке, заслуживающем уважения.

– Владимир был невежлив с вами, – заметила ей хозяйка дома, умная и красивая женщина, бывшая прежде крестьянкой, – это его манера; вообще он несколько оригинален, зато он редкий человек, на все смотрит с другой точки зрения, глубже, проницательнее; ничего не ускользает от его наблюдательного ума. Со временем он выиграет в вашем мнении, попытайтесь побеседовать с ним.

И гордая женщина, которая так презрительно пожимала плечами и шевелила бровью, слушая признания своих поклонников, сама подошла к нему и заговорила с ним.

– Вы меня обидели, – начала она дрожащими бледными устами, ей пришлось остановиться и вздохнуть.

– Правда всегда неприятна, – возразил ей Владимир, – но она здорова и содержит в себе целебное средство для больной души.

При этих словах глаза его укололи ее прямо в сердце.

– Вы находите, что я поступала необдуманно, – подавленным голосом продолжала Ольга, – вот я и подумала о ваших словах, но не понимаю их.

– Как же мне объяснить их вам иначе? – равнодушно сказал Владимир.

– Вы находите, что человек не вправе убивать животных? – спросила Ольга, насмешливо смотря глазами.

Владимир улыбнулся.

– Вот какова женская логика, – отвечал он. – Я вовсе не говорил убивать, а травить и мучить. Вообще в этом мире вовсе не следовало бы говорить о праве, тут может быть речь об одной необходимости, которая властвует надо всеми. Человек необходимо должен убивать для того, чтоб жить. Он убивает и тогда, когда питается одними растениями, так как и последние одарены жизнью. Он принужден убивать зверей, но он не должен делать более того, что необходимо; он не имеет права терзать их, так как животные, как и люди, имеют волю, чувство и разум; они думают, как и мы, хотя способность мышления их менее развита. Поэтому забавляться зрелищем их мучений немногим лучше, чем смотреть на гладиаторские поединки или игры. Женщина, которая в состоянии затравить животное, в моих глазах то же, что и весталка, от руки которой зависела жизнь и смерть человека, смотря по тому, повертывала ли она палец или нет. Такая женщина со временем не задумается пожертвовать и человеком, так как и без того та степень рассудка, которая отличает нас от животного, не имеет большого значения в глазах женщины.

– Благодарю вас, – произнесла Ольга, пристально глядя вперед, – теперь поговорим о другом.

Она бесцеремонно взяла Владимира под руку и принудила его отвести ее в зал. Тут он поместился у двери, а она, в объятиях других, начала летать мимо него и при всяком круге бросала на него теплый луч из своих сладострастных темных глаз. Каждый раз, как ей приходилось выбирать кавалера, она подходила к нему и всячески старалась втянуть его в разговор, но он не выходил из своего обычного спокойствия и лаконизма.

При отъезде Ольга как-то не в духе закуталась в свою шубу и свернулась, как паук посреди разорванной паутины.

– Кто, собственно, этот молодой человек, этот Владимир Подолев? – с невыразимым презрением спросила она немного спустя своего мужа.

– Это человек в полном смысле слова, – возразил Мишель (а это немало, он неспособен был на зависть), – знаю, кроме того, что у него есть имение на границе соседнего округа и что он теперь взял в аренду другое большое поместье. Он не довольствуется тем, что имеет, но все стремится вперед, бывал за границей, много учился, не лентяй, не прожектер и прежде всего не фанфарон, не женский угодник, как большая часть наших молодых господ. – При этом он взглянул на Ольгу.

– Он не поляк?

– Как это пришло тебе в голову? Разве поляк учится чему дельному? Само собой разумеется, что он русский.

В эту же ночь бедная высокомерная женщина начала обдумывать, как бы поймать человека, выказавшего ей такое презрение. Утром Ольга решила, что она поохотится за ним. Она не спрашивала о последствиях, о том, что могла причинить ему страдания. Ее так потешала мысль расставить ему свои сети и затравить его, как зайца или лисицу.

– Но это было не так легко, – продолжала моя рассказчица.

Спустя несколько дней Владимир приехал к ее мужу. Ольга приняла его посещение на свой счет и встретила его с торжествующей улыбкой.

– Муж мой в деревне и поздно вернется домой, – сказала она ему и ожидала, что Владимир выразит ей свое удовольствие провести время с нею.

Но он сухо ответил:

– В таком случае я приеду завтра.

– Отчего не хотите вы остаться со мной? – удивленно спросила она.

– Я приехал с тем, чтобы взглянуть на ваше хозяйство, вы же не можете мне показать его.

– Так останьтесь для компании.

– На это я вовсе не способен. Вам не может быть весело со мною, а мне время слишком дорого для того, чтоб тратить его на пустые фразы. Жизнь так коротка, а между тем столько надо учиться и работать. Падаю к ногам вашим.

На следующий день он снова приехал. Ольга читала новый роман и не встала со своего покойного кресла, чтобы сказать ему приветствие. Он беседовал с ее мужем в соседней комнате; она не хотела подсушивать их разговора и пристально смотрела в книгу, но ни одно слово не ускользнуло от нее. С сердцем пришлось ей сознаться в душе, как умно и ясно говорил Владимир и как он всегда достигал цели разговора. Он говорил только о том, что твердо знал, и потому как люди, так и неодушевленные предметы, о которых он упоминал, совершенно рельефно обрисовывались перед его собеседником. Муж ее несколько раз сказал:

– У тебя есть чему поучиться, приятель!

А она знала, что значили эти слова в его устах.

Уже стемнело, когда Мишель позвал ее; она быстро встала и остановилась на пороге; отсюда только могла она разглядеть сигары обоих мужчин, светившиеся в темноте, как огненные шарики. Она заметила, что Владимир встал, увидя ее, так как его сигара быстро поднялась кверху, как какой-нибудь светящийся жук. Мишель спросил чаю. Когда казачок накрыл чайный стол, подал холодный ужин и кипящий самовар, Ольга взошла и легким наклонением головы ответила на вторичный поклон Владимира.

Разлив чай, она закурила над лампой папироску и прислонилась к спинке кресла. Мужчины бесцеремонно продолжали начатый разговор, а Ольга из-под длинных ресниц и сквозь медленно расходившиеся клубы дыма наблюдала за Владимиром. Он был более интересен, чем красив, но и недурен, молод, как будто моложе ее, среднего роста, худощавый, почти слабый, с тонкими руками и ногами, но в его осанке и движениях проглядывала большая энергия. На длинноватом лице его не было и следа румянца, но оно не было бледно, а скорее как-то желтовато и темно от загара. На невысоком лбу были какие-то особенные возвышения над глазами и над горбатым носом.

Ольга решила непременно заглянуть в френологию Галла для разъяснения этих возвышений. Полный, несколько приподнятый кверху рот был замечателен блестящими зубами, а на остром подбородке не было бороды; темные густые волосы были зачесаны гладко назад, как у немецких пасторов или учителей. Пока Ольга разглядывала его, она избегала смотреть ему в глаза, а именно глаза-то и имели такую притягательную силу, что так бы вечно и смотрел на их спокойный, магический взгляд. Это были большие, глубокие глаза, выражение которых беспрестанно менялось. То из полузакрытых век проглядывала едкая ирония, то они влажно блестели, плавая под длинными шелковыми ресницами, то пронизывали они душу своею холодной проницательностью, но во всякое время выказывалось в них то честное разумение и та сердечная правда, которые отстраняют всякое сомнение.

А между тем, несмотря на всю трезвость и рассудительность, запечатленные на всем его существе, от него веяло какой-то особенной поэзией. Таков был мужчина, который не обращал никакого внимания на молодую красавицу, как будто она не значила более любого стула ее гостиной. Он серьезно говорил с ее мужем об обработке полей, о коннозаводстве, о лесном хозяйстве и потом перешел к местным земским интересам. Ольга перестала курить и внимательно слушала.

– Вы скучаете, сударыня, – насмешливо сказал он, обращаясь к ней.

– Нет, – возразила Ольга, – ваш разговор доставляет мне больше удовольствия, чем тот, который я постоянно слышу в обществе. Так охотно забываешь, как хрупко наше бытие и какой тяжкий труд, какая печальная борьба предназначены нам в жизни. Ваш серьезный образ мыслей благотворно действует на меня. Я чувствую, – как бы мне выразиться, – как будто я вышла из своего душного будуара в сосновый лес и грудь расширяется в его свежем крепком аромате.

Тщеславная женщина сказала все это без гордости, просто, почти доверчиво. В первый раз посмотрел на нее Владимир долго и внимательно и на прощанье подал ей руку; но что это была за рука! – холодная и твердая, железная рука.

Ольга так плавно рассказывала; голос ее то возвышался, то понижался, точь-в-точь играющий орган, иногда мне казалось, что она с приятной интонацией читает прекрасную книгу или выучила свою историю наизусть и слово в слово повторяет ее передо мною. Было очевидно, что она снова переживала то, что рассказывала, и что малейшие подробности, всякий тон и цвет, каждое движение оживали в ее памяти и в ее сердце. Я закрыл глаза, старался неслышно дышать и весь обратился в слух.

– С этих пор Владимир чаще стал ездить к ним, – продолжала она. – Ольга совсем иначе обращалась с ним, чем с другими мужчинами. При нем она была скромна без претензий, слушала, когда он говорил, расспрашивала о том и о другом, сама говорила мало, но глаза ее не могли оторваться от его глаз. Туалет ее постоянно был изящно прост: она чаще всего носила темное шелковое платье, доверху застегнутое, и небольшой белый воротничок. Великолепные темные косы охватывали голову целым рядом толстых обручей. Тогда как другие напрасно пили из ее башмаков, – она сама выказывала бесконечное внимание к Владимиру и положительно ухаживала за ним. Каждое замечание его было для нее законом.

Однажды он что-то сказал против корсета. В следующий вечер она вышла к нему в широкой кацавейке из темного бархата с куньей опушкой.

– Как это хорошо, – сказал Владимир, в первый раз любуясь ею с некоторым удовольствием.

– Я более никогда не надену корсета, – быстро сказала Ольга.

– Отчего же так?

– Не вы ли вчера осудили корсет, а вы все знаете лучше других.

Немного спустя она случайно дотронулась меховой опушкой своего рукава до его руки и увидела, как это прикосновение электрически подействовало на него; грудь ее поднялась, и глаза засветились от внутреннего торжества. Но он сейчас же понял ее и стал еще осторожнее, по возможности избегал ее общества и еще ближе сошелся с ее мужем.

На следующий день разговор зашел об одной кокетливой женщине, из-за которой один молодой офицер пал на дуэли.

– Можно ли предполагать в женщине, которая не боится крови, чувство чести и привязанности к детям? – сказал Мишель.

– Ах! – честь подобных женщин равняется чести завоевателя, которая всегда ценится по успеху, – насмешливо возразил Владимир, – такая женщина из тщеславия жертвует счастием, уважением и всем на свете. Но никогда мужчина с характером и честью не увлечется ею, и потому добычей ее делаются одни фанфароны, глупцы и негодяи. Она действует, как кошка, которая, не имея возможности вести открытую и благородную войну, принимается ловить мух и мышей дома. Впрочем, такого рода особы теперь не редкость, так как наши образованные женщины проводят все свое время в праздности и только и знают, что читать романы и играть на фортепиано.

– Вы презираете искусства, – заметила Ольга.

– О нет, – живо ответил Владимир, – я только утверждаю, что без труда нет истинного удовольствия. Люди, создавшие бессмертные образцы искусства, немало трудились над ними и не раз обмакивали свою кисть или перо в кровь своего сердца. Только тот может оценить чужой труд и насладиться им, кто в состоянии сделать что-нибудь в свою очередь.

– Вы правы, – печально сказала Ольга, – как часто чувствую я в своей груди страшную пустоту и отвращение к жизни.

– Примитесь за труд, – строго заметил Владимир, – вы молоды и, быть может, еще спасете себя.

Ольга не решилась взглянуть на него.

Проходили недели. Господская усадьба тонет в сером тумане; снова глубокий снег покрывает обширную равнину, и пруд затянулся блестящим льдом, а в сарае сани стоят в пыли, и в блестящей медвежьей полости заводится моль. Ольга зарывается в мягкие подушки своей оттоманки и задумывается. Чем менее обращает внимания Владимир на ее пылающий взор, тем непреодолимее гордая душа ее жаждет его порабощения; она чувствует себя обиженной, раненой и униженной. Ей необходимо видеть его у своих ног и потом потоптать его с победоносной радостью. Ей вовсе не приходит в голову, что ей самой может предстоять опасность. Впервые видит она человека, которого стоит победить. Неужели в этот раз ее красота, очарованье и все женское искусство окажутся бессильными? – Нет, она должна овладеть им во что бы то ни стало. За это удовлетворение она не задумается заплатить самую высокую цену. Зная, насколько он уважает труд, она начинает трудиться.

– Ты имеешь отличное влияние на мою жену, – однажды вечером говорит ее муж Владимиру, видя, как прилежно она сидит за пяльцами, – с некоторого времени она постоянно занимается.

Владимир смотрит на нее.

– Разве я советовал вам портить свои глаза и давить себе грудь? – сухо замечает он, обращаясь к Ольге. – Сейчас же бросьте вашу работу.

Она слушается.

– Вам есть чем заняться, кроме пяльцев, – продолжает он, – как ни нравится мне ваше хозяйство, я не замечаю в вашем доме той блестящей чистоты, которой отличаются Голландия и некоторые места Германии. Вот вам задача, при которой вы сохраните здоровье и красоту.

В первый раз похвала сорвалась с уст железного человека. Ольга обернулась к нему, и пылающее лицо ее выражало замешательство, удивление и благодарность. Через несколько дней Владимир вошел в столовую в то время, как она сметала паутину с потолка. Он взял щетку из ее рук и поставил ее в угол.

– Это не ваше дело, – мягко сказал он, – я никак не желал, чтобы ваши нежные, богатые кровью легкие глотали столько пыли.

– Но как же быть, если мои слуги не голландцы?

– Вы сделаете их голландцами, – сказал он, – если вы будете с ними строги и справедливы, конечно, не раз, а сто раз, ежедневно, в течение целого года. Никогда не забывайте, что вы хозяйка и что, как скоро вы сами принимаетесь за работу своей ленивой прислуги, вы делаете то же, что Наполеон, когда он стал на часы вместо заснувшего гренадера. Ваше дело наблюдать за порядком и руководить прислугой.

С террасы он указал ей на сад.

– Когда настанет весна, то вы можете сажать, сеять цветы и овощи, рыться в земле, поливать и полоть гряды; все это будет вам здорово. Здесь вы можете быть и жестокой, так как всякая женщина время от времени испытывает эту потребность; ведите безжалостную войну с червями и другими насекомыми. Затем рекомендую вам улья с их прилежными обитательницами. А теперь, – заключил он после того, как обошел с нею весь дом, – сыграйте мне что-нибудь; вы играете с таким смыслом и чувством.

Ольга вся дрожала. Опустив глаза, она села за фортепиано, и пальцы ее стали скользить по клавишам.

– Смотря на ваши пальцы, я понимаю вашу игру; какие тонкие, прозрачные, как будто одушевленные пальцы.

Ольга побледнела; она на минуту приложила к сердцу свою руку и заиграла Лунную сонату Бетховена. При первых тихих звуках адажио Владимир заслонил рукой свои глаза. Все очарование лунной ночи и приятная тень ее охватили обоих, и души их витали в магическом, унылом свете и в замирающей, грустной мелодии. Когда последний звук замер в воздухе, она медленно опустила руки. Оба молчали.

– Отречение, покорность, – сказал он наконец, – вот что повествует нам чудная соната, то же, о чем говорят нам и природа, и весь окружающий нас мир. Прежде всего покорность сердца, самоотвержение. Будь это обманутая любовь, осудившая сама себя на вечное молчание, но все мы должны научиться отречению.

Он взглянул на Ольгу. Глаза его были влажны, и он стал так замечательно кроток.

С этих пор он реже стал ездить. Ольга поняла его. Но вот настал день, когда муж ее уехал в Коломею за покупками. Она осталась одна и знала, что он приедет. Ежеминутно сердце ее грозило замолкнуть; в сумерки она надела свою меховую кацавейку и села за фортепиано. Почти невольно заиграла она сонату, но вдруг окончила ее диссонансом. Ей стало невыносимо жарко в пушистом меху; она распахнула свою кацавейку и большими шагами стала ходить по комнате, скрестив руки на волнующейся груди. Тут она увидела его посреди комнаты. Кровь бросилась ей в лицо. Она быстро застегнула свою кацавейку и подала ему руку.

– Где Мишель? – спросил он.

– В Коломее.

– Так я…

– Неужели уедете?

Владимир был в недоумении.

– С утра я радовалась случаю поговорить с вами, поговорить наедине, – сказала Ольга сдавленными голосом, – останьтесь, прошу вас.

Владимир положил шапку на фортепиано и сел на одно из небольших коричневых кресел. Ольга прошлась раз-другой по комнате и остановилась перед ним.

– Любили ли вы когда-нибудь, Владимир? – отрывисто и резко спросила она. – О, наверно!

Губы ее презрительно передернулись.

– Нет, – возразил он с глубокою серьезностью.

Ольга молча поглядела на него.

– А в состоянии ли вы любить? – в недоумении спросила она опять. – Я думаю, что нет.

– Вы вторично ошибаетесь, – ответил Владимир, – натуры, как моя, не расточавшие свое сердце клочками, не склонные к сентиментальности и вполне созревшие, быть может, одни в состоянии истинно любить. Такая любовь непонятна юноше и несозревшей девушке; только вполне развитый мужчина способен на глубокое чувство и иногда женщина, но большая часть женщин в эту пору жизни уже успели расточить свое сердце.

– А какую женщину могли бы вы полюбить? – спрашивала Ольга.

Владимир молчал.

– Это до крайности интересует меня, – пробормотала она.

– И мне необходимо ответить вам?

– Пожалуйста.

– Итак, такую, которая во всем была бы вашей противоположностью, – сказал он сухим и подавленным голосом.

Ольга сперва побледнела как полотно, потом покраснела, и слезы заблистали на ее прекрасных глазах. Она молча опустила их.

– Ну, засмейтесь же, – сказал Владимир с холодным и вместе печальным юмором, – это должно казаться вам страшно смешно.

– Вы невежливы, – возразила Ольга голосом, прерывавшимся от слез.

– Но правдив, – прибавил он, не обращая внимания на ее волнение.

– Вы чувствуете какую-то антипатию ко мне, – твердо сказала Ольга, гордо подняв голову, – я давно это заметила.

Владимир отрывисто, охрипло, невыразимо грустно засмеялся.

– Ну, так я предпочитаю сказать вам всю правду, – с пылкой горечью воскликнул он, – я чувствую к вам более, чем к какой бы то ни было женщине на свете.

Ольга испуганно взглянула на него: сердце ее билось; кровь звенела в ушах.

– Я мог бы полюбить вас, – спокойно продолжал он, бросая на нее взгляд, исполненный мучительного самопожертвования.

– Так любите! – вскричала Ольга.

– Нет, – тихо сказал он, – для этого прежде всего необходимо уважение.

Она сделала движение.

– Прошу вас, не ошибитесь в смысле моих слов, – продолжал он, – я никак не желаю обидеть вас, а хочу только объясниться с вами. В сущности, одно природное побуждение соединяет между собою как животных, так и людей, но последние не поддаются ему без выбора. В этом случае дело идет не о нас и наших радостях, а о нашем роде и о насаждении новой жизни, так как сотворение мира безостановочно продолжается.

Инстинктивно мужчина и женщина ищут один в другом тех качеств, которых сами не имеют и которые они всего более ценят и уважают один в другом, а чем более окреп рассудок, тем он требовательнее и тем труднее становится этот выбор. Этим объясняется, почему истинная любовь, возникшая вследствие сильного естественного побуждения или магнетического инстинкта, не может быть продолжительна, если при этом нет взаимного уважения между любящими существами. Если я зашел слишком далеко, то осмейте меня.

– Я не осмеиваю вас, – мрачно ответила Ольга, – но я поняла, что вы не питаете ко мне того, что вы называете необходимым уважением.

– Да, я не имею к вам того полного уважения, которое желал бы иметь к женщине, если б я отдал ей всю свою жизнь и свою душу.

– Вы презираете меня! – с гневом воскликнула Ольга, и виски ее застучали.

– Нет, я жалею вас и принимаю в вас искреннее участие; много дал бы я для вашего спасения.

– Отчего вы презираете меня? – опять вскричала она с посиневшими и дрожащими губами. – Вы не имеете этого права, я не хочу, чтобы вы презирали меня.

– Что вам до меня, – сказал Владимир, – когда весь свет лежит у ваших ног?

– Отчего вы презираете меня? Скажите, я требую этого, – из глубины души спросила Ольга и с пылкою необузданностью поставила одну ногу на его стул; ненависть и кровожадность засверкали в ее глазах.

– Хорошо, но в таком случае выслушайте меня. Вы одарены редкой красотой, замечательным умом, мягким и нежным сердцем и способны поработить лучшего из мужчин, но довольствуетесь ли вы всеми этими преимуществами? Нет! Вы ежедневно хотите праздновать новую победу и всякую ночь отдыхать на свежих лаврах. Ваше тщеславие беспредельно, и оно, как коршун, гложет ваше сердце, но это бедное маленькое сердце не вырастает, как сердце известного титана, и потому вам предстоит один конец – отвращение от жизни, ненависть к людям и презрение к себе.

Ольга застонала, зубы ее застучали, и, запустив руки в свои волосы, она громко зарыдала. При этом кацавейка ее распахнулась, и она стояла перед Владимиром, точно Медея, с волнующейся грудью, блуждающими глазами и распущенными волосами. Владимир встал. Мучительный крик вырвался из ее груди, она подняла руки, судорожно сжимая их. Лоб его помрачился, и он пристально посмотрел на нее. Руки ее опустились, и голова поникла на грудь. В следующий момент он исчез, а она лежала на ковре и громко рыдала.

Проходят дни, недели, месяц. Владимир не показывается. Он удаляется и от ее мужа. Ольга страшно страдает. Теперь она знает, что он любит и вместе с тем презирает ее, и страсть ее разгорается от того и другого. Она пишет ему и потом уничтожает свои письма; велит оседлать себе лошадь и не едет к нему. Целые часы стоит она в кухне и смотрит в пылающий очаг. Совершенно новое, никогда не испытанное чувство овладело всем ее существом. Она постоянно думает о нем. Когда в сумерки она стоит у окна, то ежеминутно ей представляется, что она слышит топот его лошади, его шаги, его голос. Целые ночи ворочается она в своей постели и засыпает только на рассвете. Только теперь понимает она поэтов и музыку.

Стемнело. Она сидит у фортепиано и играет Лунную сонату, и вместе с ее грустными звуками медленно текут ее слезы. Муж ее тихо становится за ее стулом и привлекает ее к себе. Он ни о чем не спрашивает ее, и она молча прижимает свою голову к его груди и плачет.

Голос Ольги перешел в шепот. Она стыдливо отвернулась от меня; вся душа ее содрогалась от чистой, искренней любви.

– В рождественский вечер, – снова начала она, – Ольга возвращалась со своим мужем из Тулавы, где он отдал какие-то бумаги в доме священника, и им пришлось проезжать мимо усадьбы Владимира. Глубокий ужас овладел Ольгой, когда муж ее велел остановить лошадей у ворот.

– Войдем к нему и захватим его с собой, – сказал Мишель.

Ольга молчала.

– Ты не хочешь?

Она отрицательно помотала готовой. Муж ее вошел один и вскоре вернулся с Владимиром, который почтительно поклонился ей и потом сел к ним в сани. Все молчали дорогой. Ольга неподвижно сидела рядом с Владимиром и раз только вздрогнула, когда он нечаянно дотронулся до нее. Въезжая на двор, Владимир с странною улыбкой взглянул на знакомый ему дом. Мишель высадил Ольгу из саней, снял с нее тяжелую шубу и весело заговорил, войдя в комнаты:

– Вот будет славный рождественский вечер; пойду посмотрю, что поделывают дети.

Он вышел из залы и оставил Владимира наедине с Ольгой. Она небрежно бросилась в кресло, закурила папироску и вдруг звонко засмеялась.

– Ваша антипатия и презрение доходят до того, что вы не в состоянии бывать под одной крышей со мною, – сказала она, обращаясь к нему.

– Вы не хотите понять меня, – холодно ответил Владимир.

– Ах! – вскричала Ольга. – Вы неспособны испытывать глубокое чувство, иначе вы снисходительнее судили бы обо мне.

В этот раз он побледнел.

– Вы думаете? – заговорил он немного погодя. – Итак, выслушайте меня еще раз. Я люблю вас.

Ольга бросила свою папироску и охрипло захохотала.

– И вы первая женщина, внушившая мне любовь, – спокойно продолжал он, – я так сильно люблю вас, что страдаю от своей любви, и страдаю не от того, что вы не можете принадлежать мне, но потому, что я не смею любить вас. Сердце мое разрывается при мысли, что такая прекрасная натура соединена с таким скверным характером.

Страдание выразилось в невольном движении Ольги; она бросила ему боязливый и умоляющий взгляд.

– Не смотрите на меня так, – вскричал он, – я знаю, что причиняю вам боль, и не чувствую к вам никакого сострадания. Имели ли вы сами сострадание к молодому Богдану, которого владелец Цавале из-за вас застрелил в березовой роще у Тулавы? Пожалели ли вы Дмитрия Литвина, когда довели его до сумасшествия и самоубийства? Подумали ли вы о вашем муже и детях, ободряя обожание Завадского и графа…

– Когда же я сделала все это? – вскричала Ольга, от ужаса вспрыгнув со своего места. – Кто мог сказать вам подобные вещи?

– Весь свет это говорит, – иронически возразил Владимир.

– Итак, весь свет лжет и клевещет, – энергически сказала Ольга, с гордой самоуверенностью поднимая голову. Щеки и глаза ее горели. – Я говорю вам правду, Владимир. Я неповинна в этой крови, ни одна капля ее не попала на меня.

– Не трудитесь оправдываться, – ответил он, – я не верю вам.

Ольга бросила на него взгляд, исполненный скорби и нежности, она не заплакала, но медленно с поникшей головой пошла в свою комнату.

Владимир последовал за ней.

– Поверьте же этим письмам, – сказала она, вынимая пакет, перевязанный розовой ленточкой, из своего письменного стола.

– Ваш муж ежеминутно может вернуться, – сказал он.

– Пусть он придет, – отвечала Ольга с гордой невинностью, – я не могу отдать себя на поругание. Выслушайте мое оправдание и потом осуждайте меня. Вот письмо от Литвина, писанное за два дня до его смерти. Так ли пишет человек, который из любви лишает себя жизни?

Она презрительно бросила ему письмо. Владимир развернул его и пробежал в лихорадочном волнении.

– Вот письма Богдана, прочтите их. Похожи ли они на письма любовника, который из-за женщины дерется на дуэли? Литвин застрелился оттого, что долги его превышали стоимость его имения, а Богдан имел дуэль с владельцем Цавале из-за спора в картах. Вот письма Завадского, графа Мнишека и всех моих так называемых обожателей. Так ли пишут мужчины к женщине, подарившей им свою благосклонность? Я сознаюсь, что я кокетка, но я не дурная, не погибшая женщина. За то, что я нравлюсь мужчинам, женщины клевещут на меня и взваливают на мои плечи все, что им вздумается. Я грешна, но не так, как вы думаете. Я никогда не нарушала супружеской верности.

Она повернулась лицом к деревянному распятию, висевшему над ее кроватью, но остановилась.

– Нет, – вскричала она, – я лучше поклянусь своими детьми! Теперь вы все знаете, теперь ругайтесь надо мною.

Владимир все еще глядел на письма.

– Я несправедливо осудил вас, – сказал он дрожащим от волнения голосом, – простите меня, если можете.

Он зашел слишком далеко и теперь стоял перед нею потерянный и беззащитный.

– Не издевайтесь надо мною, – говорила Ольга с недоверчивой, грустной нежностью во взгляде, – я действительно виновна, так как я чувствую, что я погибаю. До сих пор я была не такая женщина, какой вы считали меня, но теперь я ежеминутно могу сделаться такой. Не имея никакой опоры, я необходимо должна погибнуть. Я не знала, что значит мужчина, чего стоит любовь его, и теперь чувствую, что в жизни женщины это – все. Мне остается или упасть, или умереть от отчаяния. Вы один можете спасти меня; теперь оттолкните меня от себя.

Владимир приложил одну руку к своему сердцу, другой провел по своему лбу. Она бросилась к нему на грудь и, рыдая, обвила рукой его шею со всей силой отчаяния. Железный человек заплакал, привлек бедную женщину к себе и, пересиленный ее страстью, замер. Все исчезло из глаз их, они только чувствовали, что сердца их бьются одно возле другого в мучительном блаженстве.

В соседней комнате послышались шаги; он выпустил ее и подошел к окну; Ольга, ни жива ни мертва, прислонилась к своему письменному столу. Вошел муж ее и бросил испытующий взгляд на обоих и потом объявил, что рождественский стол накрыт. Он не сделал никакого замечания, но весь вечер был молчалив и не в духе. Ольга, напротив того, глотала одну рюмку за другой и бешено прыгала с детьми; потом зажгла елку и позвала прислугу, вслед за которой вошли и два песенника. Один из них был почтенный старик с белой бородой, другой – парень с шаловливыми глазами. Они запели наши старые чудные рождественские песни, то исполненные грусти и самоотвержения, то добросердечно-замысловатые, то бешено-веселые, как и характер нашего народа. Все подпевали им. Когда они запели о том, кто родился в яслях, о набожно приветствовавших его пастухах, узревших в нем свет мира, спасение от смерти и греха, тогда голос Ольги оборвался от блаженных слез; она смиренно сложила свои руки и взглянула на того, кому она отдала свою душу.

На следующее утро Ольге показалось, что весь свет изменился в эту ночь. Она обрадовалась, как ребенок, солнечному лучу, игравшему на ковре ее спальни, снегу, что так ярко блестел в саду и на поле; даже вороны, весело перелетавшие по белым замерзшим глыбам, так блестели, как будто они вымылись для праздника, а ее собственное сердце испытывало какую-то приятную тревогу.

На второй день Рождества Мишель поехал к соседу, одному малороссийскому дворянину, у которого должны были съехаться многие лица из его партии. Владимир знал, что он не будет дома. Едва стало смеркаться, как колокольчик его послышался на дворе. Ольга выбежала к нему навстречу, но вдруг остановилась и, стыдливо опустив глаза, подала ему руку. Владимир сердечно пожал ее и отвел любимую им дрожащую женщину на маленькую софу, а она усадила его возле себя. Почти девическое целомудрие проглядывало во всем ее существе, в ее манере, когда она застенчиво и нежно положила свою голову на его плечо; в эту минуту она ни о чем не думала, ни о себе, ни о нем, она прижалась к его груди и была счастлива.

– Вы ожидали меня? – нерешительно начал Владимир.

Она кивнула ему в ответ, не меняя своего положения, потом взяла его руку и обвила ею вокруг себя.

– Вы, вероятно, понимаете, зачем я приехал? – снова сказал он.

– Что тут понимать? – наивно ответила она. – Я люблю вас, и более мне не о чем думать.

– А совесть не говорит вам, что мы не можем безотчетно увлекаться нашей любовью? – глухо спросил он.

– Вы знаете, что у меня нет совести, – возразила она, и прелестная шаловливая улыбка пробежала по всему ее лицу.

– Что касается до меня, то моя голова остыла, – продолжал Владимир, – и я честно взвесил наше положение. Все теперь зависит от вас. Я с тем и приехал, чтоб переговорить с вами; мы должны обсудить то, что ожидает нас в будущем.

– О чем вы толкуете? – возразила она. – Я люблю вас больше всего на свете и более ничего знать не хочу.

– Ольга! – испуганно вскричал он.

– Что такое? – она встала. – Не хотите ли вы сказать мне, что вы были увлечены одним мгновением, что оно обмануло вас и что вы не любите меня?

– Я так люблю вас… если б вы только знали, как люблю… нет, вы не можете понять этого, – сказал он с трогательною искренностью, – и вот отчего я думаю о вашем счастье: единственно из любви. Вы не можете быть счастливы, если обстоятельства ваши не изменятся. Неужели эта любовь, возвышающая нас над обыденными интересами, повергнет вас в ту грязь, в которой я не мог видеть вас без сердечного сокрушения? Если до сих пор вы не были счастливы, то вы не утратили чести, не изменили своему долгу. Неужели же мне суждено научить вас греху, лицемерию и лжи? И как сохраните вы душевное спокойствие, если вам постоянно придется играть две роли, показывать одно лицо мужу, другое любовнику и под конец не знать, какое из них лжет? Я не желаю этого. Я не хочу вашего падения; напротив, я надеюсь очистить ваше сердце, вылечить его от пустого тщеславия, спасти, а не испортить вас. Ольга, дорогая Ольга! и потом… поверь мне, я не в состоянии делать то, что не смущает других. О! Отчего я не могу сказать тебе: будь моей женой! Мы признаем таинство брака, и мне кажется такою подлостью украсть жену за спиною мужа, и вдобавок у твоего мужа. Я люблю и уважаю его, а делить тебя с ним – я не в состоянии. Я могу отречься от тебя, но я не в силах назвать тебя моей, зная, что у тебя есть муж, не в силах перенести мысль, что любимая мной женщина лежит в объятиях другого.

Ольга слушала его, широко раскрыв глаза.

– Чего же ты хочешь? Я не понимаю тебя; ведь он мне муж и имеет святое право на меня.

– Если право его свято, – строго возразил Владимир, – то мы не посягнем на него, по крайней мере я.

– Владимир! – Ольга с видимою болью произнесла его имя и повисла не его шее. – Как же мне быть? Говори, я сделаю все, что ты хочешь.

– Я хочу, чтоб мы оба остались честны и чтоб мы честно действовали, – ответил он, – более мне ничего не надо. Любишь ли ты меня?

Ольга страстно прижала свои пылающие уста к его устам и прошептала:

– Я только теперь узнала, что значит любовь; я не могу жить без тебя, без твоих глаз, без твоего голоса, поцелуй меня…

– Не так, – сказал он, кротко освобождаясь от нее, – прежде всего я требую от тебя правды.

Он встал и прошелся по комнате.

– Если твоя жизнь зависит от моей, если ты чувствуешь то же, что и я, то разведись со своим мужем открыто, честно, перед всем светом.

Ольга вздрогнула.

– Нет, не могу, – пробормотала она, – жаль бедных детей и Мишеля, ведь он любит меня, что подумали бы люди!.. Нет, честь не дозволяет…

Владимир подошел к ней и кротко обнял ее.

– Я не принуждаю тебя, – мягко сказал он, – я не требую, чтоб ты сделалась моей, – но тогда исполняй свой долг и победи свое чувство ко мне.

– Владимир! – вскрикнула Ольга, бледная и неподвижная от страха. – Ты хочешь бросить меня?!

Она упала перед ним на колени и, рыдая, прижала свою голову к его ногам.

– Не бросай меня, ради бога, не бросай! Я погибну без тебя!.. Я не пущу тебя…

Владимир попытался приподнять ее, но она еще крепче обвила руками его ноги и обливала их слезами.

– Я всегда буду любить тебя, тебя одну, – грустно сказал он, – ежедневно буду ездить сюда. Мы вместе изучим поэтов, историю первых времен, цветы, животных и звезды; я буду любить твоих детей и твоего мужа.

Он привлек ее к себе и поцеловал в голову.

– Если ты в состоянии предоставить меня ему, то ты не любишь меня, – проговорила Ольга.

– А разве я не предоставляю тебя ему, если ты станешь моей любовницей и останешься его женой? – горько спросил Владимир.

Ольга молчала.

– Нам необходимо отречься от себя, – снова начал он.

– Я не могу.

– Мы должны так поступить; я не допущу твоей погибели, – тихо сказал он, – ты теперь знаешь, от чего ты можешь отказаться, от чего нет.

– Я знаю только одно, что ты должен быть моим.

– Докажи силу воли и победи свою страсть, – строго сказал он, – я должен оставить тебя.

– Владимир!

– Я должен уехать. Я не тороплю тебя с ответом, испытай сама себя и, когда придешь к какому-нибудь решению, тогда напиши мне – так будет легче тебе. После того я по-прежнему буду ездить к вам, как спокойный, искренний друг, без ропота и без надежды.

Он подал ей руку.

– Ты оставляешь меня и даже не хочешь поцеловать? – вскричала Ольга; не дожидаясь его ответа, она бросилась к нему на шею, обвила его своими руками и так крепко впилась в его губы, что кровь выступила на них, когда она выпустила его. – Теперь иди, – отрывисто сказала она, поправляя свои косы, – иди, но теперь ты не в состоянии уйти, ты все-таки очень слаб!

– Действительно слаб, – проговорил Владимир; он крепко охватил ее руками, и слезы выступили из его глаз. – Тем необходимее мне скорее оставить тебя.

Он выпустил ее и поспешно вышел из комнаты. В санях он еще раз повернулся назад. Она стояла на крыльце и махала ему своим платком.

Напрасно ждала его Ольга в следующие дни. Наступил день Нового года, ему следовало приехать, но он не приехал, а прислал своего слугу с визитной карточкой. Ольга заперлась в своей комнате и погрузилась в глубокую думу, но она не пришла ни к какому решению.

Вся житейская ничтожность, все сомнения и страдания обрушились на ее бедное сердце. Она напрасно старается отдать себе отчет в своих собственных желаниях, она сама не понимает, чего ей хочется, и наконец перестает думать и отдается на произвол бушующих волн; все исчезает перед нею, и ей только мерещится какое-то неясное, беспредельное счастье.

На следующее утро она спешит надеть туфли и садится за письменный стол. Она не понимает того, что она пишет, ей только хочется, чтоб он приехал; тоска по нем снедает ее сердце. Она посылает к нему верхового, приказывает ему ехать скорее, но тот возвращается без ответа, и Владимир не приезжает. Он сидит в своем ветхом кресле у окна своего кабинета; перед ним расстилается печальный зимний ландшафт, и он читает «Фауста» Гёте, которого называет своею библией, так как нигде не находит он такой отрады и освежения, как в этой книге. В отечественной литературе нет сочинения, которое так было бы ему по душе.

Ты сознаешь в себе одно влеченье?

Не хлопочи же ты узнать другое;

В груди моей ведь две души…

В первый раз последний стих становится ему понятен. Смеркается; он углубляется в свое кресло, закрывает глаза, удивительный стих все звенит в его душе. Легкий шорох. Кто-то неслышно скользнул по комнате. Не кошка ли? Владимиру не хочется шевельнуться. Но вот раздается сдержанный, мелодический хохот. Он оглядывается и видит перед собой Ольгу; она быстро снимает свою шубу и бросает ее прямо на него. Он собирается встать, он она уже упала на колени, обвила его руками и начала осыпать его поцелуями.

– Боже мой! Что ты делаешь? Какой опасности ты подвергаешь себя! – в ужасе вскричал Владимир. – Встань и сейчас же уезжай, сейчас, умоляю тебя.

– Я не сойду с места, – ответила Ольга, – и ничего не боюсь, ведь я у тебя.

И она еще крепче прижалась к нему и с упорством положила свою голову на его колени.

– Ольга, милая Ольга! Я умираю от страха за тебя, умоляю тебя, оставь меня, – просил Владимир.

– Ты мог уехать от меня, я же не уеду отсюда и останусь, пока не смеркнется; скажу тебе более – я всякий день буду приезжать к тебе.

– Сохрани тебя Бог!

– Непременно буду приезжать, – решительно повторила Ольга.

Он долго смотрел на нее, как будто желая проникнуть в ее душу; он перестал понимать ее и не узнавал прежней застенчивой, стыдливой и бесхарактерной женщины. Голова его начала гореть.

– Если ты решила мою судьбу, – взволнованно начал он, – то говори.

Ольга не шевелилась.

– Говори, прошу тебя, говори!

Она чувствовала, как колени его дрожали.

– Я не в состоянии выбирать между тобой и моими детьми, – начала она, не решаясь взглянуть на него, – не терзай меня, я прошу у тебя только того, что сама даю тебе: любви – более ничего.

– Но, ради тебя же, я должен настоять на более определенном ответе. Ольга, дорогая Ольга, ответь же мне, – с сердечным сокрушением просил Владимир.

– Я не хочу отвечать тебе, – сказала она.

– Дело идет о тебе, о твоем счастье, совести и душевном спокойствии, – продолжал он.

– Дело идет о тебе, – вспыльчиво вскричала она, – о твоем эгоизме, надутой чести и дорогих правилах! Неужели я не стою жертвы, когда я всем жертвую для тебя?..

Владимир вспыхнул. Соболья шуба Ольги упала на пол. Она встала, прислонилась к спинке его кресла и глядела на дорогого ей человека, пока он ходил взад и вперед по комнате, страшно, невыразимо страдая.

– Мое посещение должно доказать тебе, что для тебя я не боюсь поставить на одну карту все, что называю своим: честь, мужа и детей.

– Я этого не хочу, – пробормотал Владимир.

– Чего же ты хочешь? – спросила Ольга, подходя к нему. – Я хочу быть твоей, твоей женой.

– Разве ты не жена другого? – холодно и резко сказал Владимир.

Нечеловеческая, демоническая насмешка, от которой Ольга всегда вздрагивала до глубины души, выразилась в его взоре. Но в этот раз она презрительно выдержала его взгляд с полузакрытыми глазами и равнодушно сказала:

– Подай мне мою шубу.

Владимир молча надел шубу на ее плечи. Она сделала несколько шагов и остановилась. В эту минуту в ней возгорается страшная, дьявольская ненависть к человеку, который так твердо и спокойно стоит перед нею. Нет, во что бы то ни стало она будет источником его мучений и блаженства; он должен изныть от тоски по ней, и, наконец, он задрожит перед нею. Ей невыносима мысль, что он отказывается обладать любящей и любимой им женщиной. Если его страсть не поглотит все его сомнения, все его нравственные убеждения, то он не любит ее или любит не так, как бы желало ее гордое сердце. Она чувствует, что должна пожертвовать собою для того, чтоб владеть им как своей собственностью, и тогда она никому не уступит его. Она топает ногой и отрывисто, резко говорит:

– Я не уйду отсюда.

Злая усмешка передергивает ее уста в ту минуту, как она садится в кресло и сбрасывает с себя свою шубу.

– Прости меня, – начинает Владимир, – я обидел тебя и жалею о том, искренно жалею. Слушаешь ли ты меня, Ольга, милая Ольга? Теперь мои убеждения тебе известны. Ты любишь меня и не можешь победить своего чувства; я сам сознаю, что это превышает твои силы. Прошу тебя, решись всецело принадлежать тому, кого ты любишь; покинуть свой дом, мир которого нарушен навсегда; будь моей женой; я буду носить тебя на руках, буду твоей защитой в здешней суровой жизни и стану жить единственно для тебя.

– Разве я не хочу быть твоей, вполне твоей? – вскричала она с фанатической преданностью, широко раскрыв глаза и спокойно обращая их на него.

Владимир покачал головой, сел на свой старый, изорванный диван и устремил свой взор к земле.

– Ты начинаешь сомневаться и сам видишь, что не в состоянии убедить меня, тогда как мне это возможно. – Нежная краска разлилась по ее лицу; она быстро встала, подошла к двери, заперла ее и бросилась перед ним на пол.

– Ольга, что ты задумала?..

– Приди ко мне, – сказала она, – но как ты дрожишь! Приди, не бойся меня…

Она нежно прижалась к нему.

– Я действительно начинаю бояться тебя, – возразил он ей в лихорадке, – сжалься надо мной и оставь меня…

– Я так жалею тебя, что не уйду, – ответила она ему смеясь, – да, ты пропал.

Зрачки ее расширились, ноздри задрожали, и когда она страстно охватила его и начала целовать, то обнажила зубы – точь-в-точь, как грациозное хищное животное во всей его необузданной жестокости.

– Ты задушишь меня своими поцелуями, – пробормотал Владимир, – в твоих руках душа тает, как воск.

Но прекрасный демон не довольствовался его душой.

– Я хочу, чтоб и рассудок твой также растаял, – шепнула она ему, – только тогда будем мы равные.

И она снова начала целовать его своими влажными, горячими устами и довела его до сумасшествия; он рванул ее к себе и бессознательно стал перебирать руками ее влажные волосы.

– Не смотри на меня, – чуть слышно проговорила она…

И наконец настала минута, когда все было забыто: сомнения, страдания и убеждения. Он принадлежал ей, и всякая капля крови его была переполнена ею… Когда, уничтоженный, лежал он на ее груди и потом на коленях молился на нее, тогда короткий, торжествующий смех сорвался с уст ее.

– Видишь, – сказала она, – ты презирал, отталкивал меня, а теперь лежишь у ног моих, и если б я хотела…

– Я обидел, оскорбил тебя, – тихо проговорил он, – теперь ты вправе топтать меня.

– Какое тщеславие! – шаловливо вскричала она. – Сам подумай, какая мне в этом радость!

– Если б я только мог думать в эту минуту, – возразил он, как бы в бреду, и тихая грусть разлилась по всему его существу. – Одно чудовищное ощущение поглотило все. Я пожертвовал тебе своими лучшими мыслями, чувствами и правилами всей жизни, а ты, играя, вздуваешь их на воздух, как мыльные пузыри. Теперь я не спрашиваю тебя, что нас ожидает впереди, – я знаю только одно, что хочу быть твоим, твоею собственностью, твоим рабом…

Она ничего не ответила. Все замолкло в душе ее: теперь она знала, что такое любовь и счастье.

У Ольги была кормилица, которую вскоре после замужества она наградила небольшой мызой; этот незначительный фольварк лежал в стороне от усадьбы и скрывался за мелким лесом. Преданная, услужливая старушка была посвящена в ее тайну, и любящие сердца встречались друг с другом в маленькой комнате, находившейся в задней части дома. Ольга обратила ее в уютный, приятный уголок. Теперь Владимир был безгранично предан ей. Оба блаженствовали. Чувство, свившее себе гнездо в сердце Ольги и оттуда проливавшее свет и блеск на все окружающее ее, поглотило всю ее прежнюю муку и всю испытанную ею досаду. Но неожиданно ею овладел безотчетный страх за свое беспредельное счастье, страх, который трогал до глубины души ее любовника. Она дрожала, как скоро он проводил рукою по ее одежде.

В это время другой голос впервые заговорил в Ольге. Необыкновенно сильные, привлекательные глаза Владимира пробудили в ней ее вторую душу. Это случилось в грозу. Свечи были погашены, и одна молния время от времени освещала комнату, где Ольга в забытьи покоилась на груди Владимира. Вдруг какие-то видения стали носиться перед нею, и она заговорила с ним. Сначала он не понял, в чем дело, взял ее в свои объятия и назвал по имени. Но она не проснулась. Какой-то необъяснимый ужас напал на него, и он стал внимать ее словам вместе со страхом и любопытством. Гроза прошла, и только вдали слышались глухие раскаты грома, но Ольга лежала в лунном свете, словно усопшая. Тогда Владимир призвал на помощь всю свою врожденную бодрость духа и стал задавать ей вопросы:

– Что там, за небом?

– Я ничего не знаю о том.

– А есть ли загробная жизнь?

– Нет, – возразила Ольга.

Кровь застыла в его жилах, и сердце замолкло. Ольга заметила его состояние и сказала, что ничего не видит из того, что лежит вне земной атмосферы; она не видит, что происходит с человеком после его смерти, но она страшно боится могилы, ей кажется так ужасно лежать в холодной земле, где черви будут точить ее тело; она охотнее легла бы под открытым небом, но тут вороны расклевали бы ее; Владимир должен дать ей слово, что, когда она умрет, он положит ее в склеп. Он обещал ей это.

Вскоре он привык к этой второй душе его Ольги и охотно прислушивался к ее голосу, и голос, в свою очередь, полюбил его. Ольга готова была отдать ему свою душу. Как блаженный сон, пролетали часы в обществе Владимира. Теперь Ольга возненавидела все выезды, но, для избежания толков, иногда показывалась в свете. Владимир часто бывал в ее доме и нередко оставался на ночь. Он спал тогда в этой комнате, на этой кровати, и Ольга…

Она замялась.

– Я все понял теперь.

– И Владимир был такой добрый, – снова продолжала Ольга, – всегда привозил книги с собой и читал их вслух Ольге или с ангельским терпением учил ее детей. Когда настала весна, они вместе работали в саду; вдвоем посадили они каждый цветок, вырастили все овощи, которые подавались на стол, а пчелы, точно ручные канарейки, садились на руку Ольги и ползали по ее волосам. Она знала, где какое гнездо в саду, любила малиновку в старом грушевом дереве, и маленького чижика, и соловья, которого ей показал Владимир, и она часто смотрела, как самки и самцы летали взад и вперед и кормили своих пушистых птенцов. Летом они гуляли по полям и сидели у опушки леса, а вечером на террасе; иногда небо было усеяно звездами, и Владимир говорил наизусть чудные стихи различных поэтов; они так и лились из его уст.

Ольга прилежно списывала ландшафты и сельские сцены с натуры. Когда ей удавалось удачно передать свою фантазию и Владимир смотрел на ее работу, то она читала в его блестящих глазах, насколько он доволен ею, – в эту минуту она не знала счастья, которое могла бы сравнить со своим. После жатвы они вместе путешествовали по Карпатским горам. Мишель ехал с проводником впереди, а Владимир вел под уздцы лошадь Ольги. Они всходили на Черную гору, видели на ее вершине глубокое, бездонное озеро и с высоких гор глядели на свою бесконечную родную равнину. А когда, зимой, они снова заперлись в своем маленьком теплом доме, тогда любовь украсила миртами и розами его простые стены, а музы наполняли светом и мелодией тихие сумерки. Муж ее сидел с детьми на диване, Владимир на маленьком коричневом кресле, а Ольга за фортепиано. Она играла отличные произведения великих немецких композиторов или пела с Владимиром грустные малороссийские песни. Часто он читал вслух или они вместе читали сцены из «Фауста», «Эгмонта», «Ромео и Джульетты», она читала роль Гретхен, Клерхен или Джульетты, и, как у последней, сердце ее было переполнено ее любовником.

И все-таки бывали и мрачные минуты. Иногда раскаяние овладевает ею, и она хочет во всем сознаться своему мужу и искупить грех, исполненный блаженства. В другой раз ей хочется убежать с Владимиром, но честь и дети удерживают ее от этого шага. Она колеблется, размышляет, терзается, но забывает все, как скоро лежит на его преданной груди; тогда исчезают все сомнения, заботы, все думы, и она вполне счастлива.

Нет, и тогда она счастлива не вполне. Владимир молчит, но она часто читает на его мрачном лбу мучительное порицание: я обманываю друга, который вполне доверяет мне; я вовлекаю в грех женщину, которую хотел поднять нравственно, покрываю ее позором. Она же испытывает совсем иное мучение. Замечают, что она недружно живет со своим мужем, и жалеют о ней, а она так безумно счастлива, так гордится своим счастьем, что готова бы провозгласить во всеуслышание: «Я любима тем, кому вы все удивляетесь, я первая поставила ногу на его гордую выю».

Она сама требовала от него тайны и сама же не может соблюсти ее; ей хотелось бы, чтобы все завидовали ей, а еще более тому, кого она возвела на степень божества своею благосклонностью. Таким образом, она сама предательски выдает свою любовь. Как скоро ей представляется случай отличить Владимира перед другими, она забывает всякую осторожность. Он один имеет право держать ее стремя, высаживать ее из саней, снимать ее шубу; она всегда выбирает его в танцах, он подает ей прохладительное питье, по ее приказанию наполняет ее стакан, разрезывает ей дичь. Она скушает кусочек, а другой подает ему на своей вилке или пьет из его стакана, а ему отдает свой собственный, а ножка ее покоится на его носке. Когда он в комнате, то она не сводит глаз с него, а если он еще не приехал, то она смотрит на дверь, пока он не взойдет, и тогда бледнеет и краснеет. Когда говорят о нем, она с жаром заступается за него и отзывается о его характере и уме с восторгом, который возбуждает подозрение самых добродушных и рассеянных людей.

Начинают ходить слухи, толки, сотканные из правды, лжи и подлости, и, наконец, никто уже не сомневается, что Владимир Подолев – счастливый любовник красивой женщины. Кое-что доходит до слуха ее мужа; он долго не допускает мысли о возможности измены, но, наконец, и его подозрение возбуждено, и он начинает наблюдать за своей женой.

Так проходит год. Первые белые цветы распустились в саду, душистый весенний воздух через открытую дверь прорывается в небольшой зал, где Ольга вместе с мужем и любовником сидит у чайного стола. Воздух так удивительно свеж и ароматен, вечернее небо блестит бесчисленными звездами, перепела перекликаются на зеленом поле; необъяснимый страх и тоска по чему-то, не то приятная грусть и тревожное счастье охватывают душу. Маленькие зеленые мухи и белые бабочки жужжат и кружатся около светлого колпака лампы. Владимир открыл Шекспира. Ольга смотрит в книгу через его плечо и читает:

Ромео. Со временем теперешние страдания будут служить нам предметом приятной беседы.

Джульетта. О боже! Сердце мое чует несчастье. Неужели глаза обманывают меня? Мне чудится, что я вижу тебя в глубокой могиле, бледного…

Невидимая стрела вонзилась в сердце Ольги. Она не может преодолеть непонятного ужаса и бросает испуганный взгляд на Владимира, который действительно очень бледен.

– Я не могу читать далее, сердце мое как будто разрывается…

– Это весенний воздух, – говорит ее муж, – запрем дверь на террасу.

Ольга на минуту выходит на террасу, потом возвращается и разливает чай. Она сидит напротив Владимира. Муж ее наблюдает за ней и замечает из-за своей газеты, как она обменивается со своим любовником взглядом, исполненным страсти. В то же время она дотрагивается ногой до его ноги.

– Это моя нога, – спокойно говорит ей Мишель.

Ольга вздрагивает и в волнении нагибается над столом. Она видит страшно изменившееся лицо своего мужа, когда он выходит из зала.

– Ты выдала нас, – тихо говорит ей Владимир.

– Боюсь, что так, – бормочет она. – Пусть же он все узнает, я решаюсь принадлежать тебе, тебе одному, я стану твоей женой, Владимир.

Он с благодарностью глядит на нее и целует ее руку.

– Как я люблю тебя – и с каждым часом все сильнее и сильнее!

– Ты должен остаться здесь на ночь: нам необходимо переговорить о многом.

– Только не нынче, – испуганно умоляет он ее, – у меня дурное предчувствие, ради бога, не нынче.

Мишель закашлял, прежде чем вернулся в зал; он взял свою чашку и пожаловался на головную боль; голос его звучал так глухо, когда он сказал, что пора идти на покой. Владимир пожал руку ему и Ольге и отправился в свою комнату, где, не раздеваясь, бросился на постель. После полуночи он услышал на террассе шорох женского платья. Он вскочил и подошел к окну. Все было тихо. Вдруг Ольга выпрыгнула из тени и обхватила его своими руками.

– Вот и твое дурное предчувствие, – засмеялась она.

Владимир не ответил, он помог ей спуститься в комнату, недоверчиво поглядел в сад и запер окно. Ольга между тем села.

– Итак, ты боишься меня? Ты вправе бояться, – продолжала она шутить и, обвив его шею своими белыми руками, привлекла его к себе… – Мне так жарко, – проговорила она спустя немного, – отвори окно.

Владимир отрицательно покачал головой.

– Что с тобой? – вскричала она с серебристым смехом. – Никак ты боишься моего мужа?

Она встала, открыла окно и опять прижалась к нему.

– Прошу тебя, уйди отсюда, – проговорил он дрожащим голосом.

Ольга не ответила ему и беспечно продолжала трепать его волосы. Вдруг он сделал сильное движение в направлении окна. Ольга в испуге быстро повернула голову. Но уже было поздно. Муж ее стоял перед ними. Молча, окоченев от ужаса, она отшатнулась назад, а Владимир бросился между нею и мужем.

– Не беспокойся защищать ее, – холодно сказал Мишель, – я не трону ее. Иди к себе, Ольга, нам необходимо сказать несколько слов друг другу.

Она медленно удалилась, бросив продолжительный взгляд, исполненный душевной муки, на Владимира, который смотрел на нее с неестественно сияющими глазами. Дойдя до своей комнаты, она заперлась на ключ и бросилась на постель с невыразимой, тупой болью в сердце.

Через некоторое время она услышала, что муж ее вернулся в свою комнату, потом кто-то уехал верхом со двора, и снова все замолкло. На рассвете послышались твердые шаги ее мужа, он шел по коридору. Прошло еще несколько мучительных минут, и она услышала знакомое ей ржание его жеребца и затем конский топот – муж ускакал. Серый свет печально врывался в комнаты. Ольга вышла из спальни.

– Кто тут? – закричала она.

Никто не отозвался на ее зов. Она вышла на террасу и увидела казачка, который, зевая и потирая сонные глаза, шел по двору.

– Где Владимир и барин? – спросила она его.

– Барин написал несколько писем, – равнодушно ответил он, раскусывая зубами соломинку, – и после того куда-то поехал верхом, а господин Подолев уехал гораздо раньше его.

Теперь она догадывается, что они отправились на дуэль, и, шатаясь, возвращается в свою комнату; на всяком шагу колени ее грозят надломиться; кровь стынет в жилах, а плакать она не может. Она бросается перед распятием, которое висит над ее кроватью, и ударяет себя кулаками в лоб; она надеется, что Владимир убьет ее мужа, отца ее детей, и молится на коленях… пока кто-то въезжает на двор и останавливается у крыльца. Шаги приближаются. Она боязливо прислушивается, наклоняет голову на сторону, пульс ее так и стучит, она боится пошевельнуться, она думает, что умирает… Входит муж.

– Он умер, – говорит он ей, голос его дрожит, – вот письмо к тебе, честь удовлетворена… Теперь ты вольна оставить дом, если желаешь…

Более она ничего не слышала; как будто вода хлынула в ее уши, и она упала на пол… Когда она пришла в себя, то первый взгляд ее упал на распятие. Она ничего не помнила из случившегося, только в голове все было смутно и пусто, а сердце болело от какой-то раны. Немного спустя ей бросилось в глаза письмо, и постепенно память ее прояснилась, но она не заплакала; она будто окаменела, почти равнодушно открыла письмо и прочла:

«Любезная жена!

Ты всем была для меня: жизнью, счастьем и честью. Для тебя я сделал ошибочный шаг, согрешил и отрекся от своих лучших убеждений. Такой образ действий требовал жертвы умилостивления. В то время, как ты будешь читать эти строки, судьба моя совершится. Не плачь обо мне. Ты так переполнила любовью и блаженством год моей жизни, что он дороже целого жалкого человеческого существования, и я могу только поблагодарить тебя за испытанное счастье. Будь счастлива, а если это невозможно, то будь честна и исполняй свой долг.

Позволь мне еще пожить в твоей памяти. Прощай навсегда.

Твой Владимир».

Молча сложила она письмо, встала, оделась и начала укладываться. Она сейчас же хотела бросить своего мужа. Но вдруг она услышала детские голоса в коридоре; она быстро отворила дверь, и, когда ликуюшие дети повисли на ее шее, тогда она зарыдала и упала перед ними на колени… Кофры остались пустые.

Владимира нашли в березовой роще у Тулавы. Это самое уединенное место на десять миль в окружности. Тулавский общественный сторож Балабан – Леопольд знает его – нашел его, когда обходил лес. Он лежал на спине и держал пистолет в руке. Пуля засела в его груди. При нем нашли письмо, какое пишет каждый, кто дерется на жизнь и на смерть. Таким образом, порешили, что он самоубийца, и похоронили его за кладбищенской оградой…

То, что следует теперь, есть обыденная, обыкновенная сторона жизни, но оно стоит в связи с предыдущими событиями. Ольга страшно возненавидела мужа, но не бросила его. Она едва не сошла с ума от горя; часто дьявольская мысль охватывала ее душу, и однажды она уже зарядила пистолет, чтоб застрелить его, и все-таки осталась с ним, так как она не может жить, если она нелюбима; ей отрадно знать, что он любит ее и страшно страдает от сознания, что, хотя она принадлежит ему, он не может назвать ее своею. Муж часто тяготит ее. С некоторого времени страшная бледность покрыла ее лицо; сердце ее нездорово, и в лунные ночи она принуждена блуждать и не знать покоя.

Она замолкла.

– Теперь Леопольд все знает, – сказала она со спокойной, трогательною преданностью, – теперь он поймет Ольгу и будет молчать.

Я поднял руку как бы для клятвы.

– Я знаю, что он не изменит ей, – сказала она, – доброй ночи! Петух уже пропел во второй раз, на востоке виднеется светлая полоса на небе. Мне надо уйти.

Она медленно пошла, вытягивая свои прекрасные члены, и провела рукой по волосам, из которых посыпались искры. В окне она еще раз повернулась ко мне и приложила палец к устам.

После того она исчезла.

Я долго прислушивался, встал и подошел к окну. Ничего не было видно в глубокой ночной тишине, кроме щедро разливавшегося серебристого света полной луны.

Поутру я сошел в небольшую столовую, где хозяин предложил мне разделить завтрак.

– А после того я сам выведу вас на дорогу, – приветливо добавил он.

– Где же ваша супруга? – спросил я.

– Она нездорова, – как-то беспечно ответил он, – она сильно страдает мигренями, в особенности в полнолуние. Не знаете ли вы хорошего средства от этой болезни? Одна пожилая дама советовала соленые огурцы, что вы на это скажете?

Мы простились с ним по ту сторону леса.

Несмотря на его любезное приглашение, я не воспользовался им, и всякий раз, когда ночью мне случается проезжать мимо уединенной усадьбы, окруженной темными тополями, тихая грусть находит на меня.

С тех пор я не видал Ольги, но во сне мне часто грезится ее восхитительный стан с благородной головой, ее прекрасное бледное лицо с замкнутыми глазами и рассыпающимися, сладострастно-волнующими волосами.

Любовь Платона

Всегда с особенным удовольствием посещаю я семейство Тарновских. Какое-то своеобразное добродушие поражает вас в их доме. Все малейшие предметы, сам воздух пропитаны этим добродушием, не говоря о каменных стенах, окружающих господскую усадьбу, о старой, полинялой мебели, о животных и людях, которые как-то особенно приветливо смотрят на вас. Приятное и мирное ощущение охватывает душу, как скоро вдыхаешь эту благодатную атмосферу. Всюду свет и теплота, и мне кажется, что то и другое исходит от самой пожилой графини Каролины Тарновской. Посреди высоких шкафов с праотцовской деревянной мозаикой и полуживых слуг не раз случалось мне излить свое горе, свои заботы и преодолеть терзавшие меня сомнения и скорби, глядя на теплые, кроткие глаза графини и лаская на своих коленях ее черную кошку.

И нынче я отдыхал душою в ее доме. Я долго был в отсутствии и по возвращении на родину прежде всего отправился к графине, – и вот теперь она сидит напротив меня, держит мои руки в своих и заглядывает в мою душу своими голубыми глазами, от которых не скроешь ничего.

На дворе морозно. Стоит ясный, но холодный вечер, даже очень холодный. Две звезды глядят в окно; огонь в камине трещит и по временам весело светит на ковер, и мы болтаем с графиней. Есть что рассказать после долгой разлуки, а она в состоянии разрешить не один вопрос.

Графиня – это единственная женщина, которая, за исключением матери, внушает мне особое уважение; но, несмотря на весь свой авторитет, она вовсе не имеет внушительной наружности; она даже не высокого роста; это маленькая женщина, весьма деликатная, с миниатюрным лицом, обрамленным седыми волосами, но которое и в старости носит на себе следы изящества и красоты, красоты не столько физической, сколько душевной. Духовного свойства и та сила, которая высказывается в ее больших голубых глазах, глядящих на вас словно из иного мира. Эту духовную силу она передала и своему сыну, графу Гендрику, и вот теперь, когда она глядит на меня, мне так и чудится, что и глаза моего друга покоятся на мне.

– Что поделывает наш Платон? – живо спросил я графиню. – Вот уже более года, как я не имею никаких известий о нем.

– Более года? – отвечала графиня. – А в этом году много воды утекло; он развелся со своей женой.

– Со своей женой?! – вскричал я и невольно привстал со своего места. – У Гендрика жена? У нашего Платона жена? Да это решительно невозможно!

– Так вы и не знаете, что он женился?

– Ничего не знаю, положительно ничего.

– Сядьте же, – продолжала графиня. – Год тому назад он женился, и вот уже несколько недель, как он развелся со своей женой.

Я сел.

– Платон женился, развелся, – заговорил я, – извините, но я не могу собрать своих мыслей. Этот враг женщин…

– Он никогда не был врагом женщин, – прервала меня графиня.

– Значит, не был и философом? Я не могу объяснить себе женитьбу идеалиста, не соглашавшегося вкусить земных благ и видевшего в самой умной и прелестной женщине подобие обезьяны; нет, это решительно невозможно. Я так живо вижу его перед собою, когда, три года тому назад, я пожал ему руку на прощанье. В то время он еще не знал женщин. Однажды я спросил его: «Неужели ты никого не любил?» – «Нет, любил, но эта женщина была мужчина».

Графиня засмеялась.

– Я еще помню, – продолжал я, – как улыбка пробежала по его лицу при этих словах, детски-хитрая улыбка. На меня он всегда производил впечатление переодетой девушки: так поражали меня его нежность и приятность; ходил он всегда на цыпочках, часто краснел, закрывал несколько глаза, когда говорил, а руки его делали какие-то плавные движения, как будто он плавал. Он, видимо, избегал женщин, а с мужчинами обходился так деликатно и любезно, как мы обходимся с женщинами. Приятель он был такой, какого не скоро найдешь, всегда был рад пожертвовать собой для тех, кого любил.

Графиня ничего не ответила; пока я говорил, черная кошка ее с достоинством вошла в комнату, неслышно пробираясь на своих бархатных лапках, и затем одним прыжком очутилась на коленях у хозяйки, где, закрыв глаза, стала мурлыкать и вертеть хвостом. Кошку звали Мими, и такой превосходной кошки мне нигде не случалось видеть в течение всей своей жизни; это была в полном смысле кошачья красавица, а в желтых глазах ее было столько души, конечно кошачьей души, и столько ума и доброты, что невольно чувствовалось, глядя на нее, что и она знала горе и страдание; и действительно, будучи кошкой, она имела несчастье влюбиться в человека. После приветствия графине она вспрыгнула ко мне, и я стал гладить ее, снова обращаясь к ее госпоже:

– Итак, его отвращение от женщин было не более как застенчивостью?

– Нет, у него есть свои принципы, – возразила графиня.

– Принципы?

– Да, вообще на свете идеальных натур и чистых сердец более, чем думают. Только есть люди, которые так совестятся своей доброты, что скрывают ее, как будто скрывают какой-нибудь неблаговидный поступок. Вот и вы – не разыгрывайте передо мною пессимиста и волокиту, – я хорошо знаю вас. Для того, чтоб вы поняли, как все это случилось, мне следовало бы начать с давнишней истории; но мне кажется, что, если б я даже рассказала вам все, что знаю сама, вы все-таки не поняли бы причины его брака. Право, не знаю, как мне удовлетворить ваше любопытство.

Действительно, едва ли когда-нибудь оно было возбуждено до такой степени.

– Вам необходимо узнать все, что он пережил до этого шага, – снова заговорила графиня, – только вы не осудите его. – Она встала, открыла один из больших шкафов, стоявших в комнате, и, вынув из него тетрадь, подала ее мне. – Прочтите эти письма, – продолжала она, – но не забудьте, что они написаны восемь лет назад, когда Гендрику было всего двадцать лет, и непременно прочтите их по порядку, так, как они в этой тетрадке. В последний раз, как Гендрик был здесь, он попросил у меня иголку и нитку голубого шелка, скрепил их вместе и поставил заглавие.

Было уже поздно, когда я вернулся домой, но тем не менее я сейчас же принялся за интересное чтение и только тогда положил тетрадь, когда прочел ее до конца.

Письма к моей матери

7 декабря

Дорогая мать!

Я благополучно доехал до места своего назначения и здоров, но одиночество наводит на меня грусть, даже какой-то страх, хотя и совестно сознаться в этом. Ты знаешь, что я облекся в мундир не для того, чтоб разыгрывать героя, а чтоб принести свою лепту на пользу государства, которого считаюсь гражданином. Я страдаю тоской по родине, в особенности же сильной тоской по тебе; тоскую по старой мебели, по каждому темному закоулку нашего дома, по кошке, даже по отцу, который всегда был строг со мною и всегда относился ко мне, как посторонний человек. В первый раз очутился я на чужой стороне. У меня веселая и удобная квартира. Я сделал визит полковому командиру, был и у товарищей; первый был очень сдержан, вторые обошлись со мною с обидной вежливостью. Они дают мне почувствовать, что я вступил в полк с золотой портупеей.

Вот и сижу я один у теплой печки в вечерние часы; малый мой кипятит воду для чая, а я мысленно переношусь к тебе. Мне только стоит закрыть глаза – и сейчас же все оживает в моей памяти. Часы пробили пять. В это время мы пили кофе в твоей комнате. Анна теперь накрывает большой круглый стол, а Мартын стучит чашками; я слышу твой кроткий голос, слышу также, как Альфред и Роман дразнят добрую Анну, – но в эту минуту я не в состоянии смеяться над ее бесчисленными образами, над ее миртовым венком и романической преданностью патеру Серафиму; не посмеялся бы даже над общиною девиц. Сам Мартын, с его комическим влечением к домоправительнице, является для меня какой-то естественной необходимостью; не будь его – остался бы пробел в старом доме. Что поделывает Адам, этот славный Адам, которого я так любил, когда еще был ребенком, что только к нему одному шел от кормилицы и которого называл красивым Адамом, несмотря на конюшенный запах, немытые руки и красное лицо его, всегда покрытое лоском? Но я несправедлив к нему: однажды он вымыл свои руки; это было в тот день, когда он вложил две красные гвоздики в свою петлицу и посватался за Розалию. Не знаю только, помылся ли он в день своей свадьбы. А как поживает Розалия? Добрая душа, не одну слезу запекла она в яблочный пирог, который испекла мне на прощанье. Но я говорю о прислуге и забываю братьев. Добрые, милые братья! Они знают, как я люблю их; это мои первые друзья. Продолжают ли они воевать после моего отъезда? Кто же командует армией в мое отсутствие? Вероятно, они будут искать своего Наполеона; недосчитаются они еще четырех гренадеров и нескольких уланов, – они рассердятся, пожалуй, но я не могу утаить своего проступка: скажи им, что мне жаль было расставаться со своими картонными солдатиками, почему я и захватил некоторых из них с собою, а здесь они стоят на моем столе между книгами и бюстами Лермонтова и Пушкина.

А после кофе я вижу тебя за рабочим столиком, на котором нарисован город и под ним подписано: «С.-Петербург», иначе, конечно, никто не знал бы, что это за город. На тебе надет белый чепчик, а Петербург завален бельем и чулками; напротив столика висит портрет покойной маленькой сестры, а над кроватью твоей распятие и образ Богоматери с младенцем. Но вот стемнело, и прислуга перебралась в просторную комнату без окон, в которой и днем царствуют постоянные сумерки. Анна в тридцатый раз читает вслух «Ринальдо Ринальдини» или историю Иоанна Грозного, а ты в это время всегда завешиваешь клетки твоих птиц, которые все умножаются, вопреки твоему намерению отдать излишних.

Вот и темный зал, в который отец ставил меня на часы и где внезапно оживавшие белые занавеси наводили на меня такой страх, что я опрометью бросался со своего места, – этот прекрасный зал с его голубой шелковой мебелью, красными кактусами и картинами, на которых мне так знакомы каждое дерево, каждый куст.

Отец сидит в своем кабинете, у мраморного стола, и читает; на столе стоят Вергилий, Гёте и Фридрих Великий. Как часто забавлялся я тут, вынимая из ножен коротенькую шпагу этого короля-воина и снова вкладывая ее в ножны. Есть тут и Наполеон, отдыхающий на кресле во время лейпцигского сражения, а рядом с ним небольшой фарфоровый музыкант, играющий на фортепиано. Между окнами стоит грозный рыцарь в тяжелой броне; на стене висят турецкое знамя и панцирь татарского хана, разбитого одним из наших предков во времена Собеского. Тут же висит и монгольская стрела, до которой я никогда не смел дотрагиваться.

Но я все говорю о вещах, которые так знакомы тебе; извини меня, если я только надоедаю тебе своим письмом, – все стало мне так дорого с тех пор, как я не живу в старом доме. Тебе хотелось бы лучше узнать что-нибудь обо мне, но сказать мне нечего; быть может, найду более интересный материал в следующий раз. Теперь, как и дома, я буду говорить тебе все, что бы ни случилось пережить; передам тебе все свои новые мысли, впечатления и действия, а ты по-прежнему продолжай высказывать мне свои мнения. Ведь ты всегда так верно руководила мною, а любящая, кроткая рука твоя не менее нужна мне и теперь. Всякий раз, как глаза твои ласково покоились на мне, я знал, что я вправе быть довольным собою. Будь здорова, дорогая мать, кланяйся всем от любящего тебя сына.

Твой Гендрик.

P. S. Хотел уже заклеить свое письмо, как вспомнил один удивительный случай, который надо рассказать тебе. Возвращаясь домой со службы, я встретил фантастические сани, в которых сидела молодая женщина в роскошном туалете. Я едва успел взглянуть на нее, но знаю, что у нее белокурые волосы, прекрасные глаза и княжеская осанка. Я невольно остановился и посмотрел ей вслед; если б не ее небольшие, крылатые, украинские лошади, то мне кажется, что я догнал бы ее. Я в состоянии посещать гулянья, театры, даже церкви только для того, чтоб снова увидеть ее, а если б мне удалось узнать, где она живет, то я проводил бы целые часы под ее окном, лишь бы видеть тень ее на оконных занавесах.

Растолкуй мне, что я за человек? Ничего до такой степени не восхищает меня, как вид прекрасной женщины. Я в состоянии думать о ней день и ночь; я рассказываю сам себе романы, в которых я разыгрываю роль героя, а она – героини; она волнует меня во сне, а между тем я никогда не желаю обладать ею; я убежден, что мне достаточно обменяться с нею десятью словами – и все кончено! Да, прелестная женщина в моих глазах то же, что образец искусства, то же, что и картина, до которой нельзя дотронуться, к которой даже не смеешь подойти поближе, если не хочешь, чтоб очарованье исчезло мигом.

Наверно, я увижу свою княгиню когда-нибудь, но я ни за что не заговорю с нею. Я обойдусь с этой красавицей так, как ты обходишься со своими розами: буду вдыхать ее аромат, любоваться ее станом, но не сорву с нее цветка. Смейся надо мною, смейся над застенчивым юношей, который отваживается подумать, что он мог бы сломать такой гордый цветок.

В этот раз письмо мое вышло очень длинное, зато в следующий будет весьма короткое. Будь снисходительна к твоему герою-ребенку, ведь писать к тебе есть мое единственное, величайшее удовольствие. Доброй ночи, моя дорогая.

11 декабря

Целую твои ручки за твое милое письмо. Как счастлив я, что все здоровы, даже все твои канарейки. Будь покойна, я постоянно хожу в теплых чулках, согласно твоему желанию, и, наверно, не простужусь. У баронессы я еще не был, но на днях побываю.

Ты советуешь мне наслаждаться жизнью, ты, которая вкусила одну горечь жизни; ты желаешь, чтоб я ухаживал за описанной тебе красавицей или за другой хорошенькой женщиной, тогда как сама нашла в любви одно разочарование, скорбь и оскорбление и еще в молодости отказалась от всех ее воображаемых радостей. И это потому, что я молодой человек? – Я вовсе не так молод; правда, что мне всего двадцать один год, но голова моя созрела, а сердце устарело; нет, не устарело, а умерло – это будет вернее. Я знаю, что ты не была счастлива с моим отцом, что ты жила для своих детей, тогда как он… а если ты не нашла счастья в любви и в жизни, то кому же быть счастливым? Кто осмелится после того заявить свои права на счастье? То, что я узнал из твоей жизни и на что насмотрелся в нашем доме большими, любопытными и недремлющими детскими глазами, глубоко засело в моей душе.

Я испытываю нечто вроде страха перед любовью. Не раз говорил я это тебе, а ты, мой ангел, чистейшая женщина, хочешь сделать из меня волокиту. Да, ты оттого так снисходительна к порывам молодости, ко всем людским погрешностям и страстям, что так строга сама к себе, так нравственна. Я наследовал кое-что от тебя; не то чтоб я считал себя выше других людей, но ощущения мои несколько нежнее, и ты сама привила во мне отвращение ко всему неблаговидному. Я несколько раз был в театре, и тут я видел, как люди, выставляющие напоказ свое образование, в сущности немногим лучше дикарей. Заметил я много изящных туалетов и мало интереса к таланту автора, к искусству актеров; дамы кокетничали в то время, как я совершенно увлекся тем, что происходило на сцене.

Зачем поэты, и самые лучшие поэты, постоянно выставляют нам события и людей минувших времен? Быть может, суждение мое покажется тебе слишком отважным, но, по-моему, это и есть причина, почему они не производят ничего целого, а только половину чего-то. Инстинктивно чувствую я, что Эгмонт, Мария Стюарт, Варвара Радзивилл и Иоанн Грозный, с его опричниками, не думали, не чувствовали, а еще менее выражались так, как говорят за них поэты. Мы не понимаем, как современные нам люди совершают деяния, возможные только в прошедшем, а между тем, если б поэт вывел на подмостки своих героев такими, какими они были в действительности, сохраняя весь отпечаток давно прошедшего времени, – что положительно никому не доступно, – тогда мы еще менее поняли бы их.

Впечатление целого выношу я только из пьес, где изображается настоящее; таковыми считаю я все хорошие французские комедии, Ревизора Гоголя, Горе от ума Грибоедова и некоторые другие. Я думаю, что только этим путем дойдем мы до прекрасных исторических произведений Так, Шекспир в Укрощении строптивой, Мольер в своем Скупом, в Тартюфе и Мизантропе, Морето в Донне Диане, Бомарше в Женитьбе Фигаро, Лессинг в Минне фон Барнгелъм, Шиллер в Разбойниках, в Коварстве и любви, Гёте в Клавиго и пр. – вывели на сцену своих современников, а мы глядим на их произведения, как на исторические картины, в которых, благодаря их неподражаемой верности, в наших глазах всецело оживает минувшая эпоха. Только такие произведения, как мне кажется, заслуживают названия классических. Как возмутительно глупо играть Разбойников в костюме времен Тридцатилетней войны, когда они должны служить нам мастерским олицетворением периода крайней нужды, душевных бурь и притеснений и ознакомить нас с его жалким исчадием. Не лучше ли было бы в таком случае надеть фрак на Карла Моора и шиньон на «строптивую»? Еще я должен заметить тебе, что немецкие актеры еще более усиливают неестественность многих трагедий, своеобразный пафос и расстановка, с которой они говорят, часто бывают очень комичны Как будто они нарочно изучают способ ходить и двигаться так, как не ходит ни один из людей, владеющих здоровыми членами!

Часы я купил за 80 флоринов, как ты назначила; помаду взял в 1^1/2 фл., мыло в 1 фл. Не дорого ли это? Могу взять в другой раз более дешевые сорта того и другого. Побрани меня, если ты найдешь, что я неблагоразумен.

Нынче я ел яблочный пирог, но наша Розалия делает его лучше. Целую вас всех.

Твой Гендрик.

14 декабря

Вчера я был у баронессы. Ты права, называя ее своей приятельницей, так как она не только любит тебя, но и понимает, а последнее несравненно важнее. Я глубоко уважаю эту женщину, зная, что она пользуется твоим доверием, а угодить тебе, приобрести твое уважение и сохранить его – вещь нелегкая. Она сейчас же пригласила меня на вечер, на формальный вечер, и таким образом я дебютировал в свете. Естественно, что я встретил тут много дам, очень хорошеньких и умных дам. Танцы не устроились. Кто постарше играл в вист, а молодежь болтала. Я познакомился кой с кем, между прочим с одной пожилой генеральшей, которая когда-то слыла львицею в столице; она и теперь еще носит локоны и сильно румянится, а лиф ее!.. Один из моих товарищей утверждает, что чем старше становятся дамы, тем более спускают они с плеч свои платья. Генеральша покровительствует теперь молодым воинам, и так как я не больше как поручик, то она обошлась со мною крайне милостиво, даже позволила мне надеть мантилью на ее плечи. И другая молодая дама приняла во мне большое участие; она в разводе с мужем, и недавно обожатель ее пал на дуэли, что подало повод к большому скандалу. Эта дама – светлая блондинка, очень бела и очень тяжела; последнее я заметил после того, как имел удовольствие подсадить ее в карету; словом, это одна из нимф в два центнера весом, которых так любил Рубенс.

Довольна ли ты мною?

Видел я там и очаровательную молодую девушку, графиню Аделаиду Потоцкую, и едва не влюбился в нее, глядя на ее прекрасное лицо, напоминающее прекрасных мадонн, на ее черные как смоль волосы, на ее глаза и зубы. Ах! Что это за зубы! Я в состоянии пожелать, чтоб она укусила меня! К сожалению, меня сейчас же представили ей, и разом очарование исчезло, хотя она разумно говорит, много читала и вообще – не картинка из модного магазина.

Сейчас иду на дежурство и потому кончаю свое письмо. Сердечно приветствую всех.

Искренне любящий тебя сын.

17 декабря

Ты спрашиваешь, отчего я страшусь любви? – Я страшусь любви потому, что страшусь женщины. Я смотрю на женщину как на что-то неприязненное. Существо ее, вполне чувственное, так же странно действует на меня, как и неодушевленная природа. Как та, так и другая – привлекательна и страшна.

Ты знаешь, как я люблю сидеть у опушки леса в теплый летний вечер; я вслушиваюсь в легкий шелест, который проносится над вершинами деревьев, в жужжание пчел и золотых мух в траве и вдыхаю в себя ароматный воздух. Однажды на сучьях передо мною сидел зяблик, а из леса вылетал свист черного дрозда; не знаю, почему мне в эту минуту так захотелось поговорить с лесом. Но я не получил ответа или получил его на непонятном для меня языке. Я увидел, как плющ, ласково и живописно вившийся около дуба, медленно вытягивал из него жизнь; года через два дуб одряхлеет, засохнет, и когда слабое дуновение, которое нынче вечером слегка колеблет деревья, обратится в бурю, то оно опрокинет его, если ранее этого молния не ударит в его гордую вершину. Я видел, как кружилась туча комаров в лучах вечернего солнца и как внезапно зяблик вспорхнул со своего сука и рассек эту тучу, а вокруг него кружился ворон, а еще выше парил орел, который не пощадит и ворона. Часто, проходя по полям, я радовался василькам, весело глядевшим между золотистыми колосьями, и крошечным муравьям, сооружавшим свою пирамиду, и темной куропатке, высиживавшей свои пестрые яички; но синие васильки посреди ржаного поля – сорная трава, высасывающая из него много жизни; на муравейнике я видел улитку, по которой муравьи ползали точно так же, как лилипуты по телу спящего Гулливера; она содрогалась под их жалом, но тщетно искала спасения; куропатку же, что сидит на яйцах, наверно задушит лисица.

И море, со своими спокойными, ровными волнами, желтыми розами, зелеными сетками морских трав и водяных лилий, как будто манит меня к себе, но, если б я прельстился его обманчивою приманкой, оно заключило бы меня в свои холодные и молчаливые объятия и потом с презрением выбросило бы на песок мой бездыханный труп; оно шумит так приветливо, так усыпительно, как будто напевает колыбельную песнь, но это лишь предсмертный стон природы, голос тления; волны его смывают землю и камни, пробивают скалу, на которой начерчен крест, и, как только плотина прорвется, они потопят землю, животных и людей.

А женщина – чего ищет она, привлекая меня к своей груди? Как и самой природе, ей нужна моя душа, моя жизнь для того, чтоб произвести новые существа и затем обречь меня на смерть. Уста ее то же, что и волны морские; они обольщают, лепечут, помрачают рассудок и в конце концов – уничтожают.

Смейся теперь над моим идеализмом, но это лучшее из всего, что мы имеем в этой жизни; никто не знает ее цели, никогда никто не откроет ее; она существует сама для себя, а любовь присоединена к ней единственно для непрерывного продолжения ее в новых существах, которые, как и мы, будут радоваться месяцу и звездам и, как и мы, станут добычею смерти.

Твой Гендрик.

21 декабря

Любезная мать!

Не знаю, с чего начать, чтоб сказать тебе все, что мне надо передать тебе. Лгать перед тобою я не в силах и потому скажу тебе всю истину. Я имел дуэль и ранил своего противника, но ранил неопасно, так что все окончилось благополучно. Я знаю, что ты поверишь мне, если я скажу тебе, что я дрался не из высокомерия и хвастовства, а потому, что иначе поступить не мог. Товарищи не могли мне простить, что я вступил в полк прямо офицером. Сперва они только сдержанно обращались со мною, потом стали избегать моего общества и, наконец, начали оскорблять, в особенности же один из них – граф Комарницкий. Я принужден был вызвать его на дуэль – таков обычай в полку.

«Как дрался я?» – спросишь ты. Те, которые присутствовали на дуэли, нашли, что хорошо, сам же, право, не знаю, как я ранил Комарницкого. Я не имею претензии слыть героем и потому признаюсь тебе, что я сильно был взволнован, но я подумал о тебе и из самолюбия сохранил спокойный, даже веселый вид. Старый Венглинский, долго служивший в кавалерии и опытный дуэлист, однажды, разговаривая с моим отцом, сказал: «В дуэли важнее всего не выжидать удара противника, но сразу броситься на него». Я был еще ребенком, когда слышал эти слова, и весьма кстати вспомнил их теперь; я так стремительно бросился на Комарницкого, что искры посыпались из глаз. Он очень силен, а я слаб и не обладаю особенно крепкими нервами, но прежде, чем я успел опомниться, закричали «стой», и я увидел, что кровь струится из его головы.

Мы подали руку друг другу, и теперь я стал добрым товарищем и принужден пить, играть с ними и слушать их грубые шутки. Офицерский быт уже опротивел мне. Только один из товарищей нравится мне; он немец, но не пугайся его фамилии – Шустер – очевидно, не аристократической. Сейчас ведут меня на попойку.

Твой Гендрик.

24 декабря

Добрая мать!

Скажу тебе новость и знаю, что ты будешь недовольна мною, зато я сам доволен собой. Дело идет о партии, которую вы придумали для меня. Вообрази себе мое удивление, когда я узнал из твоего письма, что граф Потоцкий писал моему отцу, в каком восторге от меня его семейство, и что мой отец, не спрашивая меня, отвечал, что и я в восторге от графини Адель; после этого было решено женить меня на ней.

Сперва я испугался, потом засмеялся, а затем, понимая, что и ты не менее отца желаешь этого союза, сильно желаешь его, я подумал и покорился.

Никогда не полюблю я женщины, но в конце концов это не мешает жениться и исполнить свой долг относительно вас и своей фамилии, но никогда сознательно не обману я женщины, которой предложу свою руку, и потому я решился откровенно объясниться с Адель.

Я встретил ее на следующем вечере у баронессы, которая, вероятно, много содействовала твоему расположению к молодой графине. Баронесса обошлась со мною совершенно бесцеремонно; она, не задумываясь, рассыпалась передо мною в самых благих пожеланиях, причем глаза ее так и сияли, – ведь женщины так блаженны, когда могут устроить партию; много говорила она о всевозможных достоинствах графини, упомянула вскользь что-то и о моих и под конец сама пришла в такое настроение, что принуждена была весьма эффектно поднести к глазам свой носовой платок – чудный платок с настоящим брюссельским кружевом. Потом она повела меня в небольшой кабинет, весь уставленный цветами, посреди которых я увидел Адель. Баронесса с торжествующим видом сделала мне знак рукой и оставила нас вдвоем.

Я подошел к графине, которая быстро обернулась и живо взглянула на меня своими черными глазами, продолжая играть пальцами одною из цветущих камелий.

«Нас хотят женить, – начала она, – но позвольте прежде заметить вам, что я вовсе не знаю вас, хотя все, что слышала о вас, внушает мне некоторое уважение и даже симпатию к вашей личности. Однако я не позволю выдать себя замуж». Последние слова она произнесла так решительно, если даже не резко, что мне захотелось броситься к ней на шею. «Не позволите?» – вскричал я. «Надеюсь, что вы не обиделись этим», – сказала она несколько мягче. «Напротив того, вы восхищаете меня, я сам не допущу женить себя, но вы чудная девушка, графиня Адель, девушка с характером, вы воодушевили меня!» – «Теперь только я полюбила вас! – вскричала она при этом. – И надеюсь, что мы будем добрыми друзьями». – «Да, милая и добрая Адель», – и мы стали прыгать и смеяться, как дети.

Теперь побрани меня как следует; о свадьбе нет более и речи. У графа Потоцкого лицо вытянулось в аршин, а у баронессы оно стало еще длиннее. Отец издержит лишний золотник табаку, когда узнает всю эту историю, а всему этому причиной маленькая Адель и твой негодный

Гендрик.

29 декабря

Любезная мать!

Как счастлив я тем, что все так благополучно у нас дома. Кашель Романа вряд ли значителен, а катар Мими чересчур смешная вещь.

Ты узнала, что я слыву здесь оригиналом, и я понимаю из твоих строк, что ты недовольна мною. Что, в сущности, значит быть оригиналом? – Не походить во всем на других людей. Действительно, я не совсем такой, как все, но во мне находят что-то баснословное. В чем же видят это? Я сознаюсь, что никогда первый не заговариваю с дамой, но я всегда отвечаю ей, как скоро она заговорит со мною сама. Говорят, что я боюсь женщин, и это чистая правда. Совершенно справедливо и то, что намедни я покраснел, когда генеральша ударила меня веером по щеке, но кто же не покраснеет, если вдруг неожиданно увидит перед собою в высшей степени обнаженный древний бюст? Не менее справедливо и то, что я не танцую и что, когда Рубенсова нимфа выбрала меня в котильоне и, приподняв руки кверху, молила меня сделать с ней тур, как будто дело шло о спасении ее жизни, я очень неохотно последовал за нею; сама подумай, милая мать, какой опасности я подвергался, только вспомни мои слабые руки и два центнера Рубенсовой женственности! Наконец, я сердечно обрадовался, когда одна славная девушка, которую я не люблю и которая не любит меня, отказала мне в своей руке. Что же я сделал дурного?

Кланяйся от меня отцу, братьям и всем домашним.

Твой странный сын Гендрик.

31 декабря

Любезная мать!

Вопрос, который ты ставишь мне, весьма трудный и серьезный; я долго обдумывал его и нынче постараюсь дать ожидаемый тобою ответ.

Что такое любовь? – Я только объясню тебе, как я понимаю это слово.

Нельзя назвать любовью то чувственное влечение, какое соединяет между собою самые резкие противоположности, то есть два существа, в одно время любящие и ненавидящие друг друга. Нет, любовь не есть нечто чувственное. Равно нельзя назвать любовью и ту склонность, что зарождается под крылышком случая, развивается привычкою и заключает в себе много довольства и веселости; то и другое возможно было бы с каждым добрым существом, а любовь не есть нечто случайное. Менее же всего можно назвать любовью ту страсть, которая почти неразлучна с трагическим элементом и которая играет пистолетом, кинжалом и ядом, как иной играет веером и лорнетом. Когда пламя ее погасает, то она переходит в смешную комедию. Нет, любовь не есть нечто преходящее. Она никогда не зарождается и никогда не угасает и только возможна между двумя твердыми существами, одинаково мыслящими, чувствующими и действующими, которые с первой минуты, как встретятся, уже знают, что они принадлежат друг другу. Никто не говорит им этого; они не руководствуются наукою, не пользуются чужим опытом и не поддаются случайному приятному впечатлению; нет, чувство их возникает внезапно и каждый час, день и год все более и более убеждает их в том, что они не ошиблись друг в друге. Такого рода любовь кончается лишь с самой жизнью и, быть может, даже продолжается и после нее. Если что-либо из нашего существа продолжает жить за гробом, то несомненно, что живет лучшая часть его, а в этом лучшем и гнездится любовь. Не знаю, понятно ли я высказал тебе то, что так ясно в моей душе.

Любовь прежде всего есть нечто духовное. Любовь есть духовная преданность другой личности. Отдаешь свою душу за другую душу. Каждый человек испытывает это прекрасное побуждение, но почти каждого оно приводит к противоположному ему полу, в котором он почти никогда не находит удовлетворения, так как тысяча чувственных условий сбивают его с настоящего пути. Видя себя обманутым, человек снова начинает искать, снова любить и опять разочаровывается; наконец, все кончается погонею за наслаждением и утомлением, отвращением от жизни, если не мрачной, эгоистичной замкнутостью.

Я страшусь любви оттого только, что боюсь потерять ее, и потому если я люблю женщину, то и не желаю обладать ею; так я никогда не потеряю ее. Но существует ли на свете женщина, которая была бы способна на одну духовную любовь? Как интересно было бы узнать это; во всяком случае, не я решусь на подобный опыт. Самое благородное и лучшее чувство, всего более доставляющее нам удовлетворение, есть дружба между двумя мужчинами, так как она одна зиждется на равенстве, она одна только вполне духовного свойства.

3 января

Я прочел Пир Платона и столько раз перечитывал его, что почти знаю его наизусть. Ни с чем не могу я сравнить удовольствия, испытываемого при первом знакомстве с великим произведением. Скажу тебе одно изречение, которое пришлось мне по душе: «Надо прийти к сознанию, что красота, нераздельная с душою, драгоценнее телесной красоты». То же самое Сократ прекрасно выразил, когда сравнил себя с фавном, в котором скрывается божественное изображение. Более же всего понравилась мне мысль, что вначале мужчина и женщина составляли одно существо; впоследствии их разделили, и теперь оба они ищут каждый свою половину.

И я такая же жалкая половина!..

5 января

Я сгораю от нетерпения передать тебе все, что я пережил в нынешнюю ночь. Чтобы ты все поняла, я должен рассказать тебе, как все случилось, шаг за шагом, одно после другого.

Итак, вчера вечером товарищи затащили меня в ресторан, где все много хохотали, играли и в особенности пили. Шустер, находившийся тут же, сидел в углу, читал газету и наблюдал за всем, что происходило, в особенности за мной. Пробило 12 часов! Банфи – это настоящий мадьяр, добросердечный, но грубый, как пастух, – встал, улыбнулся и что-то шепнул Комарницкому; тот взглянул на меня, улыбнулся и кивнул ему в ответ; все встали, надели сабли и вышли на улицу. Я был весел и предприимчив, так как выпил одну за другой две рюмки крепкого венгерского вина. Банфи и Комарницкий взяли меня под pyку, остальные шли сзади. Шутя, свистя и напевая, дошли мы до армянской улицы, где все было погружено в мрак и тишину; только из трех окошек одного нижнего этажа виднелся свет, и в одно из них Банфи бесцеремонно постучал своим хлыстом. «Что ты делаешь?» – удивленно спросил я его. «Здесь живут наши приятельницы; ведь я не ошибся, Комарницкий?» – «Да, приятельницы, – отвечал последний, – не бойся, мы нисколько не обеспокоим их, напротив того…»

И действительно, окошко отворилось и из него выглянула очаровательная кудрявая головка; вслед за тем нарядная дама, очень почтенной наружности, отворила наружную дверь. «Но, умоляю тебя, – шепнул я Банфи, – скажи мне, кто эти дамы, ведь я не представлен им?» – «Мы сейчас представим тебя, семейство очень достойное, но сперва взойди».

Мы вошли в прихожую и оттуда в большой салон, окна которого были завешаны красными гардинами. Кругом стояла мягкая бархатная мебель, рояль и стол с альбомами. Большая лампа проливала яркий свет на все пространство. Товарищи представили меня дамам; их было четыре: пожилая, отворившая нам дверь, и три молодые – Клеопатра, Антуанета и Миньона. Одна из них, именно египетская царица, произвела на меня впечатление особы, пресыщенной жизнью; вторая, у которой были прекрасные черные глаза и волосы, свежий цвет лица и роскошные формы, выказывала шаловливый и божественный темперамент, а, напротив того, маленькая Миньона, со своими белокурыми кудрями и нарисованными бровями, казалось, делала над собою большое усилие, чтоб удержать улыбку на своих устах; в душе своей она была недовольна, даже печальна, и глаза ее были такие сонные.

Я заметил, как Банфи отвел ее в сторону и что-то шепнул ей. Она расхохоталась, но смех ее звучал сухо и неприятно. «Необходимо достать шампанского!» – закричал Комарницкий, и сейчас же соотечественник его, Крулик, не стесняясь присутствием дам, надел шапку и уже готов был тотчас же отправиться за вином. «Оставайся, – сказал ему Шустер своим флегматическим голосом, – я схожу за тебя».

Я не знаю, что после того происходило в салоне, так как маленькая Миньона овладела мною, вопреки моему желанию, сняла с меня саблю и увлекла в смежную комнату. Белый занавес опустился за нами, и мы очутились в небольшом пространстве, обставленном цветами и пропитанном цветочным ароматом; с потолка падал матовый свет китайского фонаря; толстый ковер поглощал шум шагов; зеркало выглядывало из-под плюща; в небольшой беседке стояла кушетка; два голубя дремали в густой зелени.

«Ах! Какой очаровательный и поэтичный будуар, – заметил я, – настоящее обиталище феи, здесь нельзя не прийти в прекрасное настроение и не поддаться чистейшим ощущениям!» Малютка с улыбкой взглянула на меня. «Сядемте в беседку», – сказала она. «Если вы позволите», – ответил я. «О! Я все позволяю вам!» – вскричала она, и опять та же улыбка показалась на ее устах.

«Любите ли вы розаны?» – спросила она немного погодя. «Я брежу розами, – ответил я, – но еще более розовыми бутонами, которые так девственны и так нежны».

Она сорвала бутон и подала его мне; мы начали болтать; в соседней комнате кто-то сыграл несколько аккордов из Любовного напитка и слышались громкий говор и смех. «Отчего вы так холодны? – наконец спросила блондинка. – Или я не нравлюсь вам?» – «Нет, вы мне очень нравитесь», – пробормотал я в замешательстве. «Так что же… – Она обвила мою шею рукой, прислонила головку к моей груди и снизу стала смотреть на меня так, как еще не смотрела на меня ни одна женщина, так мило и ласково, что я испугался. – Что у вас тут?» – Она ударила ладонью по моей груди. «Это книга…» – «Какая книга? Не Дама ли с камелиями, или… покажите мне ее.» – Я подал ей книгу с какой-то боязнью. «Пир Платона, – прочла она, – это, наверно, очень весело, дайте мне ее – согласны?»

Она встала, положила книгу на цветочный горшок, потом вернулась и хотела… Я сильно был возбужден, а малютка с ее светлыми локонами была так очаровательна, но когда она захотела сесть ко мне на колени, то я вдруг увидел тебя, именно тебя, когда глаза твои спокойно заглядывают в мою душу; я покраснел и пробормотал: «Что вы делаете?» – «Поверьте, я чувствую большое расположение к вам», – сказала она. «Я сам расположен к вам, – вскричал я, схватив ее руки, – но разве нельзя иметь расположение без…» Вместо того чтоб кончить свою фразу, я поцеловал ее руку. Она посмотрела на меня с большим удивлением, но в этот раз не улыбнулась. «Мне очень жарко, – проговорила она через минуту, – пойдемте к другим», – и мы вышли из будуара в салон.

Тут сидели или, вернее сказать, полулежали офицеры и дамы вокруг стола, уставленного бутылками и бокалами. Банфи в расстегнутом мундире сидел возле Антуанеты, обвив рукою ее талию. Комарницкий уселся по-турецки на диване, и Клеопатра надела на него тюрбан из салфетки. Шустер подливал шампанское старушке, которая весело покачивала головой, протягивая свой бокал. Миньона в задумчивости присела к столу и начала читать Пир Платона, опершись рукою на стол. В этом положении, при ярком свете, падавшем на ее молодое чистое лицо, с опущенными ресницами, она походила на прекрасную, целомудренную мадонну.

«Что ты читаешь? – закричал ей Банфи и вырвал у нее книгу из рук. – Пир Платона, – пробормотал он. – Кто дал тебе эту бессмыслицу, не наш ли философ? – Она кивнула ему в ответ. – Ты просто сошел с ума, Тарновский, – вскричал он, – такую книгу дал… Миньоне! – И он бессмысленно захохотал. – Подойди сюда, красавица, и выпей по-гречески бокал шампанского, – закричал он, – вот и будет Платонов пир, а ты, – обратился он ко мне, – сам и есть Платон – новый Платон». – «Да, да, – вскричали все, – да здравствует новый Платон!» – и дикие, вакханальные голоса долго не умолкали.

Банфи вскочил со своего места и стал вертеться с Антуанетой. Крулик, взяв бокал, опустился на колени перед Миньоной, а Клеопатра погасила лампу. Салон едва виднелся при слабом свете фонаря в смежной комнате, и странно, именно теперь, когда стемнело, вдруг все стало мне так ясно, и я почувствовал окружающую меня тяжелую атмосферу, которая грозила поглотить и меня. К счастью, Миньона удалилась, но я не знаю, почему именно в эту минуту мне представилось, что сейчас взойдет моя княгиня в виде вакханки, с виноградным венком и чашею вина, и я закричу «эвоэ!». Я прижался к окну, сердце мое сильно билось.

«Не по тебе это общество, – тихо сказал Шустер, который неожиданно очутился около меня, – вот твоя сабля, уйдем отсюда».

Когда мы вышли на свежий воздух, я глубоко вдохнул его в себя; стояла чудная зимняя ночь; небо было усеяно звездами; снег хрустел под ногами. Шустер взял меня под руку, и я понял – хотя ни он, ни я не проронили ни слова, – что с этой минуты мы стали друзьями по гроб.

Прости меня, что я ввел тебя нынче в такое беспутное общество, и скажи всем нашим, что я люблю их всей душой и не дождусь времени, когда снова попаду домой. Целую твои ручки.

Твой Гендрик.

7 января

Нынче я посылаю тебе только несколько строк, из которых ты узнаешь, что я здоров и счастлив, бесконечно счастлив. В Шустере нашел я друга, подобного которому вряд ли найду когда-нибудь в жизни; мы вполне понимаем друг друга. Когда мы беседуем, то попеременно оканчиваем фразы, которые тот или другой не успел досказать. В отношении женщин он вполне разделяет мой взгляд. Теперь я понимаю значение настоящего товарищества, хотя Шустер служит в полку так же неохотно, как и я, и с презрением смотрит на войну. Наконец, я побывал и у старой доброй тетушки Тарновской. Кланяюсь всем.

Гендрик.

11 января

Ты не ответила на мое последнее письмо, но я снова пишу тебе, так как случилось нечто весьма интересное. Я увидел свою блондинку, свою красавицу, что видел в санях на улице, и в самом деле – она княгиня. Вчера был первый большой бал у баронессы; во всем поразила меня страшная роскошь; было избранное общество и много красивых женщин. По обыкновению, я стоял в углублении окна, вполовину заслоненный драпировкой, и изливал свою безвредную злость на окружавших меня людей; я не переставал острить, делал самые непозволительные замечания, но, конечно, все про себя. Я полагаю, что никто не провел вечера так приятно, как я.

Танцевали вторую кадриль, когда я заметил какое-то волнение посреди присутствующих, предвещавшее какое-то событие, и надо сказать, что дама, вошедшая под руку с генералом, действительно была замечательна. Я сейчас же узнал в ней свою незнакомку, столь живо врезавшуюся в мою память, и так как она остановилась в близком расстоянии от меня, чтоб выслушать изъявления восторга молодых кавалеров, статских и военных, то я спокойно мог разглядеть ее.

Каждый изгиб ее стана, каждая черта ее лица живо носятся передо мною, и мне все-таки трудно описать ее тебе, так как производимое ею впечатление чисто духовное. Настоящее свойство ее высказывается не столько в формах ее тела, сколько в ее осанке и движениях, не в самых чертах, а в их выражении, не в глазах, а в издаваемом ими свете, который то потухает, то снова загорается. Даже рост этой женщины какой-то духовный, – она невысока и неполна, а руки ее совершенно детские; у нее нет бюста, и при всем том она наводит на меня страх. Она молода, стройна, деликатна и скорее мала; в ее нежном и свежем лице, которое как-то мягко светится, только нижняя часть резко обозначена; нос скорее китайский, чем греческий, но словами не выразить привлекательности и прелести того, что окружает этот умный, горделивый монгольский нос. Светлые волосы ее великолепны, а большие, ясные, голубые глаза ее несколько напоминают проницательный орлиный взор.

Насколько очаровательна эта женщина, когда она возбуждена и говорит, настолько же она вяла, когда на лице ее мелькнет то утомление, которое теперь в такой моде. Вообще наружность ее беспрестанно меняется; самые противоречивые настроения непрерывно следуют одно за другим на ее лице и преображают его; то прельщаешься его детским, непорочным выражением, его цветущей красотой, то опять оно кажется гораздо старше. За исключением графини Адель, она одна не была нарумянена. Очевидно было, что ей говорили обо мне; она повернула голову, и глаза ее стали блистать по залу и поочередно останавливаться на различных группах; под конец она отыскала меня, тут она нагнулась к генеральше и сказала ей несколько слов, потом, не обращая внимания на близкое расстояние, взяла лорнет и начала рассматривать меня так бесцеремонно, что я пришел в замешательство и поспешил взять за руку Комарницкого, который в это время проходил мимо моего окна. Ничто другое не приходило мне на ум, и потому я заговорил о ней.

«Это москвитянка, – сказал он, – баснословное богатство, миллионы, бриллианты, рабы и прочее». – «Что с тобой? Ведь крепостное право давно уничтожено в России». – «Зато у нее есть синяя лисица». – «Мне нет дела до лисицы, говори о ней самой». – «Зовут ее княгиней Надеждой Барагревой, жила она всегда в большом свете в Лондоне, Париже, Петербурге, Вене, Риме и Флоренции, в разводе с мужем, говорят, что держала в своих сетях какого-то монарха и имела влияние на его правление; ей двадцать два года». – «Откуда почерпнул ты все эти сведения? Разве ты видел ее паспорт?» – «Узнал все случайно; впрочем, я встречал ее в Париже и Вене; ей двадцать два года, она вышла замуж шестнадцати лет, и вот уже пять лет и одиннадцать месяцев, как она живет в разводе с мужем». – «Ах! – невольно вскричал я. – Теперь я понимаю, отчего она так пресыщена жизнью».

Позднее я глядел на нее, когда она танцевала или, вернее, летала, как сильфида, подчас бесилась, как менада, закрыв глаза в объятиях своего кавалера, бледная как смерть, совершенная виллиса. Что-то разом и влекло и отталкивало от этой женщины. Она наводила страх на меня.

Бал был на исходе, и я опять стал у окна и не думал представиться ей, когда случай распорядился так, что в котильоне кавалер ее поставил ей стул прямо пред окном, где я стоял; я хотел оставить свое место, но меня уже окружили со всех сторон, и мне пришлось покориться своей участи. Мое движение не ускользнуло от княгини. «Ах! Вы наш пленник, – улыбаясь, сказала она мне. Я поклонился молча. – Вы не танцуете?» – спросила она, не глядя на меня, когда кавалер оставил ее для тура с другой дамой. «Вы говорите со мной, княгиня?» – «С кем же иначе?» – «Нет, я не танцую». – «Вы разыгрываете оригинала». – «Я не разыгрываю ни оригинала, ни вообще какой бы то ни было роли». – «Не разыгрываете и Платона?» – «Менее всего Платона».

Таков был наш первый разговор. Через несколько минут, когда она опять осталась одна, она повернулась и навела на меня свой лорнет, потом снова начала: «Мне сказали, однако…» – «Что я медведь, которого нельзя заставить плясать, сумасбродный Гамлет, не ищущий счастья у женщин, глупец, не желающий знать любви?» – «Да». – «И вы приказали показать себе нового Платона и глядите на меня так, как глядела Екатерина II на пленного Пугачева». – «В самом деле, вы замечательны. – Последовала пауза. – А если б я выбрала вас в следующей фигуре?» – «Я поблагодарил бы вас». – «Вы откажетесь танцевать со мною?» – «Откажусь». – «Ах! Как вы невежливы».

После этого, в продолжение всего котильона, она относилась ко мне с невыразимым презрением. Перед концом бала, когда комнаты уже порядочно опустели, она быстро прошла по всему залу и подошла ко мне. «Вы будете танцевать со мной?» – «Нет». – «Отчего?» – «Оттого, что все женщины внушают мне страх, а вы в особенности». – «Я? – она пожала плечами. – Ведь вы не знаете меня?» – «Знаю давно». – «Почему? – живо спросила она. – А знаете, что я хорошо помню, где я видела вас?» – «Вы ехали в санях…» – «Да, 7 декабря». – «Этого я не помню». – «А я помню, – прибавила она, – и вы говорите, что знаете меня; вы не знаете». – «Все-таки знаю, – отвечал я, – мы часто бывали вместе и вели продолжительные разговоры». – «Где? Ради всего на свете, скажите где?» – в волнении спросила она. «Во сне». – «Во сне? И я видела вас во сне». – «Каждую ночь?» – «Каждую ночь». Она схватила мои руки и посмотрела на меня; в это время я чувствовал, что души наши заглядывают одна в другую, и ее душа показалась мне такой ясной, прекрасной и блестящей, как и спокойная поверхность большого, бесконечно великого и неизмеримо глубокого океана.

«Я знаю, что вы чувствуете симпатию ко мне, – снова начала княгиня, – вы должны чувствовать ее». – «Я не отрицаю этого, в вашем существе есть что-то духовное, а это бесконечно привлекательно». – «Вот комплимент, который, по крайней мере, имеет достоинство новизны, – проговорила прекрасная москвитянка, – обыкновенно в нас обожают совершенно другое». – «Что касается меня, то я разделяю убеждение Платона: красота, нераздельная с душою, драгоценнее телесной». – «Но как хотите вы узреть эту красоту или понять ее, – вскричала княгиня, – вы только духовно можете воспринять ее, только в мыслях и в душевных ощущениях!» – «Нет, печать духовной красоты видна во всем; самая некрасивая наружность, освещенная ею, кажется прекрасной; самый грубый голос становится мелодичным, и даже ваш удивительный голос, ваше прекрасное лицо…» – «Однако, говорят, что вы не хотите любить». – «Я хочу любить и быть любимым духовно, не иначе». – «Но верите ли вы в духовную любовь?» – быстро спросила княгиня. «В мужчине, а не в женщине». – «Итак, любите меня духовно, – сказала она. Я думаю, что я мог бы любить вас, если б вы не были женщиной».

Княгиня улыбнулась и с минуту, казалось, о чем-то думала, потом сказала: «Этой беде еще можно помочь; в скором временя я ожидаю сюда моего брата, который, говорят, очень похож на меня; вы можете любить его платонически». – «Но полюбит ли он меня?» – «Я вполне уверена в этом». – «И он похож на вас?» – «Как две капли воды. Теперь желаю вам доброго утра и до свидания во сне». С этим она оставила меня.

Я не знаю, дорогая мать, составила ли ты себе верное понятие об этой необыкновенной женщине из моего описания, – она в высшей степени духовное существо; кажется, что каждый локон ее дышит. Я считаю себя способным любить ее духовно, но я не верю тому, что на свете есть женщина, которая довольствовалась бы быть любимою духовно, вот почему я никогда более не увижу ее иначе как во сне.

Твой Гендрик.

P. S. Не бойся, чтоб я влюбился в прекрасную москвитянку даже духовно, хотя она из рода Салтыковых и Дашковых.

27 января

Нынче утром я получил записку следующего содержания:

«Я люблю тебя той чистой и духовной любовью, которой ты так жаждешь и которая составляет твой высочайший идеал.

Если душа твоя тоскует по друге и товарище, способном разделить твои стремления, то приходи ко мне. Около полуночи карета будет ожидать тебя у городских ворот, по дороге в N. Пароль твой

Анатоль».

Почерк был мужской, но крупный, размашистые буквы имели то округление, какое мне так нравится; по-моему, оно показывает какую-то гармонию между различными человеческими способностями и качествами.

Кто этот Анатоль? Не брат ли княгини? Во всяком случае я воспользуюсь его приглашением.

Пред вечером.

Я нашел у одного европейского торгаша замечательную гравюру и купил ее. Сюжет ее – искушение св. Антония. Чудная мысль выражена в этой картине; тут не видишь бесчисленных чертей и невозможных животных, которые поселили во мне такое отвращение к этому сюжету. В этот раз сатана предпочитает ниспослать на землю женщину, которая опаснее целой бесовской армии, – белокурую женщину дьявольской красоты. Она едва не дотрагивается до книги угодника, погруженного в чтение при свете скудной лампы, и снизу улыбается ему так невинно, девственно и кокетливо, а свет так удачно падает на ее юную грудь, пока все остальное пространство остается в неясном полумраке; но св. Антоний продолжает читать.

Твой Гендрик.

28 января

Задолго до полуночи я был на назначенном месте, и карета уже ожидала меня. Старый слуга почтительно подошел ко мне. «Анатоль», – быстро произнес я. Он молча поклонился и подсадил меня в карету. Мы быстро покатились; дома мелькали в окна, но я не старался узнавать улиц и молча прижался в угол. Мне показалось, что мы проехали большое расстояние, быть может, вследствие моего возбужденного состояния и нетерпения. Наконец карета остановилась в воротах большого дома; старик отворил дверцу и повел меня по широкой лестнице, убранной коврами и цветами. Пройдя широкий коридор, в нишах которого стояли гипсовые снимки с греческих и итальянских образцов искусства, взошли мы в небольшой полуосвещенный салон, а из него попали в совершенно темное пространство. Тут старый слуга взял меня за руку, довел до дивана и попросил присесть. Не знаю, долго ли я пробыл в этом положении; думаю, что не очень долго, но каждая минута казалась мне вечностью. Я полагал, что нахожусь в пустой комнате, но, к моему неописанному удивлению, едва раздался последний удар полуночного часа, как рядом со мною заговорил чудный голос: «Приветствую тебя, Платон». – «Ты здесь?» – вскричал я, как бы испуганно. «Кого ты ищешь?» – спросил голос. «Анатоля». – «Я Анатоль».

Я сделал движение, но голос сказал: «Оставайся на своем месте, не приближайся ко мне; я хочу только поговорить с тобой и послушать тебя; ничто телесное и плотское не должно быть помехою при обращении наших душ».

Голос был мне знаком, не знаю, когда и где я слышал его. Я остался на месте и стал припоминать прошедшее. «Что с тобой? Отчего ты не говоришь?» – спросил голос, и в этот раз мне почудилось, что звук его носился в воздухе, как будто он сам по себе имел душу, что он подшучивал надо мною и кружился около меня, как бабочка. «Не находишь ли ты, что и голос орудие чувства?» – спросил я. «К сожалению, нам еще не удалось отбросить от себя все чувственное и телесное, – ответил мой собеседник, – и потому мы принуждены смотреть на голос, как на самый духовный способ сообщения двух существ. В сущности, он не дотрагивается до нас; один звук его потрясает воздух, но и этого потрясения достаточно, чтоб возбудить в душе стремление слиться с воздухом». – «Да, душа сливается с воздухом, – сказал я, – голос твой напоминает мне звучный колокол или пение птиц в летний вечер посреди леса, когда молча подсматриваешь за природой. Я мог бы полюбить один твой чистый, звонкий голос». Я не получил ответа.

«Увижу ли я тебя? – снова заговорил я. «Нет». – «Никогда?» Голос молчал. «Я сделал замечательное открытие», – сказал я спустя несколько минут. «Какое?» – послышалось вдали, так далеко, что я испугался. «Где ты?» – спросил я, дрожа всем телом. «Возле тебя», – отвечал голос у самого уха и так тихо, так удивительно спокойно. Прекрасное привидение начало волновать меня и опутывать невидимою сетью. «Какое ты сделал открытие?» – спросило оно. «Очень странное. Телесное часто портит наше чистейшее настроение, возвышеннейшие ощущения и благороднейшие действия, и я часто проклинал его власть, а теперь, когда оно отброшено, я ищу его, так как я жажду видеть тебя. Разве это не странно? – Голос молчал. – Ведь и душа одарена зрением; я вижу тебя глазами души». – «Каким же видишь ты меня? – Твой стан нежен и строен, голова благородна, хотя склад ее и не вполне правильный; у тебя густые белокурые волосы, а лучи твоих больших голубых глаз проникают в самое сердце, невзирая на окружающий нас мрак».

Не получая ответа, я спросил: «Таков ли ты, каким я вижу тебя?» – «Не знаю, – как будто насмешливо ответил голос; мне даже послышался отрывистый, серебристый детский смех. – Уходи теперь», – сказал он мне. «Когда я снова могу поговорить с тобой?» – «Не знаю». – «Скажи, умоляю тебя…» – «Прощай!» – послышалось в отдалении, и приведение исчезло. Кто-то взял меня за руку. То был старый слуга, который опять довел меня до кареты; в этот раз она остановилась у моей квартиры.

Вот я и лежу у себя и живу мечтою; голос не дает мне покоя, он раздается в ушах моих, словно звук отдаленного колокола, и преследует меня, как картина, которую подчас забыть невозможно. Услышу ли я его когда-нибудь? Я мог бы умереть с тоски по этому голосу.

10 февраля

Дорогая мать!

Давно не получала ты писем от меня, но не сердись, я не могу писать; как будто кто-то похитил душу мою, и я живу одной мечтой; тело мое еще бродит, но глаза не видят, уши не слышат или слышат все один и тот же голос. Прежде он только ночью преследовал меня, а теперь и днем. Я не в состоянии писать далее, я нездоров.

11 февраля

Днем – я мертвый, только с полуночи начинаю жить, нет, ранее, как только заслышу стук кареты Анатоля. Я бываю у него каждую ночь.

12 февраля

Нынче голос спросил меня: «Что с тобой? Не болен ли ты?» – «Болен, – отвечал я, – болен от тоски по тебе, мне так хочется видеть тебя». Я не получил ответа, но мягкий синеватый луч света упал сверху и постепенно разлил по всему пространству приятный, волшебный полусвет. Я увидел себя посреди большого зала, а в десяти шагах от меня лежала темная фигура на диване, и свет прямо падал на обворожительные черты Анатоля. «Анатоль!» – вскрикнул я. «Оставайся на своем месте», – спокойно сказал голос. Я стал рассматривать своего нового друга с глубоким удивлением, так чудесно было его сложение, так духовно-привлекательно его лицо, и вдобавок черты его были знакомы мне. Вдруг я вспомнил княгиню. Да, это ее черты и все-таки не совсем она… Неужели это в самом деле ее брат? Иначе кто же? Анатоль носит высокие сапоги и просторную одежду русского покроя, волосы у него светлые, он прекрасен, но душа еще прекраснее.

13 февраля

Нынче, когда я пришел, зала была уже погружена в тот сказочный полумрак, который вчера подействовал на мою душу так, как действует на нее лунная ночь. Анатоль вошел в комнату уже после меня. Он невысокого роста, но стан его напоминает стан юного бога, и я невольно вспомнил Аполлона. В первый раз ощутил я его присутствие; он подошел ко мне, протянул мне руки и опустился на диван возле меня. Рука его очень мала и горяча, как огонь.

18 февраля

Извини меня, дорогая мать, но я не могу писать тебе, я только и думаю что об Анатоле: сердце мое переполнено им. Наши свидания в обширном зале с великолепными картинами и статуями, с таинственным освещением не походят ни на что земное. Пушистый ковер поглощает шум шагов, темная бархатная мебель, большой мраморный камин с маленькими бронзовыми фигурами и все остальное так гармонирует с моим настроением. Ровно в двенадцать часов является Анатоль, словно дух какой; мы говорим, держа за руку один другого, и какое-то кружение уносит нас в неведомый мир до первых лучей света.

Милый дух! В тебе нашел я все: мой возвышенный идеал принял образ живого существа. Я не ошибся, существует же духовная любовь, в которой две души, погружаясь одна в другую, сливаются в одну душу.

21 февраля

Я потрясен до глубины души, но какое счастье может сравниться с моим?

Нескромный луч света изобличил мне тайну, завесу с которой не решаюсь снять даже перед самим собою. Мы сидели у камина, как вдруг яркое пламя осветило лицо Анатоля; это продолжалось не более мгновения. Сперва я испугался, но Анатоль взглянул на меня своими большими светлыми глазами, и я успокоился. Я схватил его руку и прижал ее к своим устам и снова ужаснулся, но в этот раз меня испугала мысль разрушить свое счастье, и потому я быстро выпустил руку, которую так охотно осыпал бы поцелуями.

Я совсем преобразился; к чему это приведет меня? Неужели я начал с того, что привязался к мужчине, и кончу тем, что полюблю женщину?

26 февраля

Любезная мать!

Я не в силах описать тебе всю искренность наших обоюдных отношений и всю поэзию наших свиданий, которым полуночный час придает что-то сверхъестественное. Я сам иногда думаю, что я обратился в привидение.

А Анатоль? Часто приходит мне в голову, что сатана, смущавший св. Антония и других праведников в образе женщины, искушает меня в образе мужчины или что какая-нибудь отошедшая от мира женская душа из сострадания задумала навещать меня в полночь; так замечательно соединены в Анатоле все достоинства мужчины и все прелести женщины. Он не мужчина и не женщина, или и то и другое. Я боюсь, что такое великое счастье не будет продолжительно, но прожить и малое время в подобном блаженстве стоит целой жизни других людей.

Твой Платон.

P. S. Ты говоришь, что женщина не может любить иначе, как женщина, что каждая из них желает победы и что я доставил бы тебе величайшую радость, если б дозволил молодой и умной женщине сковать себя вместе и духовно и чувственно. Добрая мать! Если б я встретил женщину, которая полюбила бы меня такою духовною и блаженною любовью, какой я люблю Анатоля, то я никогда не захотел бы обладать ею.

Я никогда не хочу обладать ею уже потому, что не хочу потерять ее, а в натуре всех чувственных ощущений лежит условие изменяемости; они исчезают так же быстро, как и возникают. Я же надеюсь на бесконечную любовь.

28 февраля

Нынче в первый раз я услышал смех Анатоля. Ах! Как очаровательно он смеется, точь-в-точь китайский колокольчик. Я рассказывал ему о своей первой любви. «Правда ли, что ты никогда не любил?» – спросил он меня. «Никогда». – «И никогда не был любим?» – «Нет, я был любим». – «Существом женского пола?» – «Да». – «И эта женщина блондинка или брюнетка?» – «Сильная брюнетка, такая что трудно найти темнее ее, так как эта особа – черная кошка». Анатоль засмеялся. «И она влюблена в тебя?» – «Серьезно влюблена, только послушай». – «Итак, расскажи мне о своей первой любви, – вскричал Анатоль, – надеюсь, что твоя брюнетка в самом деле красавица».

«О! Она очень красива, – отвечал я, – и вдобавок замечательно умна и горда, чисто мавританская королева, когда она медленно, неслышно пробирается по комнате; при этом она всегда опустит глаза, а хвост ее тащится за нею, словно шлейф; и как нежно подчас она обнимает мою шею своими бархатными лапками, начинает мурлыкать и прижиматься к моему подбородку! Замечательно, как она постепенно удалялась от всех кошек и постепенно все более и более привязывалась ко мне. Очевидно было, что общество развитого существа нравилось ей более, чем ее собственное. Я думаю, что союз, в котором женщина смотрела бы с таким слепым удивлением на своего мужа, был бы бесконечен. У Мими положительно духовная натура, да, она всегда казалась мне образцом женщины. Хотя весна и полнолуние вызывают в ней мистические побуждения и она на время становится колдуньей, карабкается на крыши и затягивает страшные кантаты, но после того она как будто стыдится сама себя, и страсть ее ко мне еще более усиливается. Я желал бы, чтоб ты видел ее, когда она сидит против меня в зимние вечера; глаза ее выражают такое обожание; она всячески старается, чтоб я понял ее, ловит каждый звук моего голоса, каждое движение, каждое выражение моего лица. Часто ведем мы с нею продолжительные бессловесные разговоры, а иногда, единственно ради моего удовольствия, она начинает выделывать самые разнообразные штуки. Принуждение ей невыносимо, и год от году духовная жизнь ее усиливается и ум развивается. Мими как будто перестала быть животным, она столько позаимствовала от людей, что их общество только и нравится ей. Дружба моя с Мими есть лучшее доказательство существования духовной любви, так как тут не может быть речи о чувственности». – «Но об инстинкте и эгоизме!» – вскричал Анатоль. «Я ожидал твоего возражения, – отвечал я, – но то-то и замечательно, что я никогда не кормлю ее, – этим занимается моя мать, и к тому же у нас четыре кошки. Отчего же именно Мими, и одна она, избрала меня своим другом? А если такая чисто духовная любовь существует между человеком и животным, отчего бы не возникнуть ей между мужчиной и женщиной?» – «О, наверно, это возможно», – сказал Анатоль. «Значит, ты разделяешь мое мнение». – «Да, разделяю, – продолжал он, – но мужчине следовало бы быть потерпеливее в отношении тщеславной женщины, с которой до сих пор обращались как с несовершеннолетнею; она привыкла к этому, привыкла и к обожанию других, а теперь, когда ее возвели на степень равенства, ей приходится вдруг отказаться от всех сладких конфет». – «Если женщина тщеславна, то она неспособна на духовную любовь, – сказал я, – так как она не перенесет мысли не пленять своими прелестями».

Анатоль молчал в течение нескольких минут, потом тихо заметил: «Женщина более всего желает осчастливить того, кого любит, она хочет быть всем для любимого ею мужчины». – «Да, она хочет, чтоб мужчина, как нищий, лежал у ног ее, – вскричал я, – она прежде хочет стать королевой, а потом осыпать его своими дарами!»

4 марта

Добрая мать!

Не беспокойся обо мне, я здоров, хотя и ничего не пишу о своем здоровье; вообще теперь я мало думаю о себе; святая любовь, свившая себе гнездо в моем сердце, поглотила все другие ощущения.

Во вторник на Масленице был блестящий костюмированный бал у баронессы. Сначала я рассчитывал остаться дома, но утром я получил следующую записку:

«Я жду тебя нынче в полночь у баронессы.

Твоя черная кошка».

Я решился отправиться на бал. Охотно описал бы я тебе баснословный мир этого праздника, великолепное убранство зал, красивых дам и блестящие туалеты, но на это не хватает у меня веселого юмора и беспристрастия. Сначала все были в масках, и ты можешь представить себе, что твоего Платона немало мучили и интриговали даже с некоторою злостью. Я надеялся и вместе с тем страшился встретиться с княгиней, но это было напрасно. Ровно в полночь в зал вошли две маски, которые возбудили всеобщее любопытство; около них теснились, смеялись, но когда их дразнили, то они храбро защищались своими когтями, так как они разыгрывали роль двух кошек, белой и черной. Черная маска вся была закутана в черный атлас, доходивший до кошачьей головы ее, а вместо рук у нее были приделаны меховые лапки с большими черными когтями. Другая имела такой же, только белый костюм. Жаль, что этим совершенным кошкам изменяли глаза – у одной голубые, у другой черные. Белая кошка была графиня Адель, черная – Анатоль.

В первый момент мне как-то неприятно было видеть на нем женскую одежду, но вскоре восхищение, вызванное удачным исполнением его роли, пересилило всякое другое ощущение; поистине я переживал что-то сказочное. Черная кошка взяла меня под руку и на все вопросы мои отвечала мяуканием, которое попеременно выражало одобрение или порицание, не то удовольствие, смотря по тому, насколько шутки мои были удачны и насколько они трогали ее кошачье сердце. Когда мы уселись наконец в беседке, где я когда-то объяснился с Адель, черная кошка моя медленно стала мурлыкать и тереть голову о мою грудь – настоящая кошка! Я почесал за ее маленькими ушками, но тут что-то странное произошло в душе моей; я подумал: не влюбился ли я в кошку за то, что не хотел влюбиться в женщину?

18 марта

Нынче я встретил княгиню на улице в первый раз со дня первого бала у баронессы. Как описать тебе вынесенное мною впечатление? Она также вышла из своего обычного спокойствия, сначала побледнела как полотно, потом кровь бросилась ей в лицо; а как она была прекрасна, невыразимо прекрасна, несмотря на свой шлейф! У меня подкосились ноги, я остановился и молча поклонился; она ответила мне подозрительным, сухим поклоном, что было ей так к лицу, и я – к чему мне лгать? – я долго глядел ей вслед, пока ее васильковое платье не исчезло из виду.

25 марта

Бесспорно, человек – самое смешное и жалкое из животных. Мне кажется, что все его несчастье заключается в том, что он ходит на двух ногах. Все другие создания двигаются в испарениях земли, и жизнь их течет спокойно, согласно с непреложными законами природы; он один принужден смотреть на небо, на котором видит солнце, луну и звезды, и вот фантазия его разыгрывается, ему приходят в голову различные мысли, а эти продукты его ума сокращают и портят его жизнь.

Необходимо всегда и везде готовиться на разочарования, сильные, мучительные разочарования. Как часто я говорил себе то, что высказываю теперь, проводя блаженные часы с Анатолем, и все-таки, когда настала минута первого разочарования, сердце мое обливается слезами и мне хочется свалить эту вину на кого бы то ни было, а между тем виноват я один благодаря своей плодовитой фантазии.

В этом году весна ранняя, даже ночи теплые, а так как теперь полнолуние, то мы и придумали с Анатолем проехаться за город. Доехав до большого пруда, мы вышли из кареты и пошли пешком. В лунном свете все казалось прекрасным в этой незавидной местности; мы восхищались и кучами сора, и репейником, который приняли за розу. Вдруг страшный крик нарушил господствующую тишину и наше беззаботное, мирное настроение. «Это крик погибающего», – сказал я, ускоряя свои шаги; и в самом деле, дойдя до пруда, я увидел человека, боровшегося с водою. Анатоль равнодушно отвернулся. Перед его глазами человек погибал, а он был в состоянии шутить. Не думая долго, я сбросил с себя мундир и саблю и бросился в пруд. Когда я вытащил бедняка из воды, то я увидел, что он потерял всякое сознание; это был юноша лет пятнадцати, из рабочего сословия. Мне удалось привести его в чувство. Анатоль подбежал ко мне и заключил меня в свои объятия, дрожа всем телом. Мы сейчас же сели в карету. Я промок, как наша собака, когда я и отец купали ее в реке. На возвратном пути Анатоль стал еще упрекать меня тем, что я рисковал своей жизнью. «Жив ли такой человек или нет – решительно все равно. Кто будет спрашивать, сколько лишних лет ему теперь придется есть и пить? Такие животные существа миллионами зарождаются в одну секунду и поглощаются другою. Природа знает, зачем она пожирает своих собственных детей». – «О таких вещах нельзя философствовать, – возразил я, – это дело чувства». – «Конечно, тут философствовать напрасно. Я живо помню, какое сострадание внушало тебе каждое беспомощное больное животное, каждый воробей, вылетевший из гнезда, всякая заблудшая кошка; а летом, когда балкон в салоне был отворен и яркий свет лампы привлекал в комнату больших ночных бабочек, то мы ловили их и снова пускали в сад, чтобы спасти их крылья. Тут же дело шло о человеке, боровшемся со смертью. Что мне за радость, если я скажу себе: быть может, Анатоль глубже и сильнее любит того, к кому привяжется, если он не расточает своего чувства по клочкам. Напрасно было бы философствовать в таком случае».

18 апреля

Давно не писал я тебе, дорогая мать. Прости великодушно; но я не могу преодолеть себя, и мое недовольство придает всему какой-то серый туманный колорит. Счастлив, вполне счастлив я только посреди природы. Нынче ночью мы отправились верхом в Н. Обширное и безмятежное поле под небесным сводом, усеянным звездами, кажущуюся неподвижность и при этом таинственную деятельность всего окружающего можно чувствовать, но не описать. Мы ехали возле реки. На противоположном берегу стояла мельница, из которой луч света падал на воду, и при перекате волн он дрожал, словно золотая змея. Мельница однообразно шумела; лес стоял перед нами что черная стена. Мы вышли из кареты у опушки его. Полупьяный крестьянин, которого мы поймали близ корчмы, показал нам дорогу к Чертову Камню, замечательной скале, на которой когда-то стояла статуя Весты. Ясные звезды освещали большие белые камни, а туман двигался между низкими черными елями. Мы сели на круглый обломок, а крестьянин растянулся на сырых иглах, всюду покрывавших почву в лесу, и во сне что-то напевал носом. Мы стали наблюдать за волнистым туманом, который постоянно создавал новые контуры, и старались найти смысл в его неясных очертаниях.

«Видишь ли ты там змею?» – «Где?» – «Большую серую змею, что свертывается на мхе?» – вскрикнул я. Крестьянин встрепенулся и опять затянул свою песню. «А вот здесь целое стадо волков, – заметил Анатоль, указывая на кустарник сбоку. – А на что похожа эта ель?» – «На высокую фигуру в священном облачении». – «Старец – не правда ли? – благословляющий старец». – «Вот через лес пробирается многочисленная армия, – заговорил я, указывая на черные стволы деревьев, между которыми медленно пробирался туман, – это Вар со своими легионами». – «Или Наполеон со старой гвардией, – вскричал Анатоль, – я вижу его серый мундир и длинные шинели его гренадеров!»

Много, много делали мы разных открытий; то смеялись, то прижимались друг к другу, смотря по тому, казалось ли новое явление смешным или страшным. «Взгляни направо, там на камне сидит сгорбленная старуха, – сказал я после некоторой паузы, – она как будто молится». – «Нет, она стряпает, – возразил Анатоль. – А тут вокруг скалы, – продолжал он шепотом, – какое одушевление; посмотри только на этих меленьких людей с длинными бородками, как они оживленно толкуют о чем-то и все что-то таскают, они положительно строят…» – «Да, они строят замок для…» – «Не для нас ли?» – Анатоль нежно и приятно обвил меня рукою. Я молчал, не знаю, почему я не нашел ответа.

29 апреля

Дорогая мать!

Ты желала бы, чтоб я набросал тебе картину наших духовных отношений, но я боюсь исказить истину в порыве фантазии. Всего вернее будет, если я стану ежедневно записывать то, что у меня останется в памяти по возвращении от Анатоля. Память моя, как и у всех восточных славян, блестящая; но я буду писать только то, что всего характеристичнее. Завтра начну свой дневник.

30 апреля

Между мною и Анатолем произошла первая ссора из-за серьезного предмета. Ты знаешь, как велика и искренна моя привязанность к родине, к своей нации и всему родному. Я читал прекрасные стихи, в которых так хорошо выражены все эти чувства, когда Анатоль вдруг неожиданно засмеялся. «Я не понимаю тебя, – сказал он, видя мое удивление, – у меня нет отечества, я всегда более жил за границей и часто переезжал с одного места на другое; не могу не сознаться, что Париж, Флоренция и Венеция со своими бульварами, каналами и дворцами несравненно более нравятся мне, чем наши города с их деревянными постройками, деревни с вечным запахом полыни и тимьяна и однообразные леса и степи».

Не могу выразить тебе, что я почувствовал в эту минуту: как будто Анатоль схватил своей маленькой ручкой мое сердце и остановил его биение. Потом он говорил так хорошо о космополитизме и, наконец, стал защищать монархический принцип! «Я согласен, – сказал я, – что монархия есть идеал государственного устройства, но он неисполним. Я подразумеваю монархию даже при власти первого из мужчин». – «Или первой из женщин! – вскричал Анатоль. – Я охотно занял бы место Екатерины Второй – о ней можно сказать, что она жила. Для нее пустынные степи превращались в плодоносные поля, как в сказке, вырастали в безлюдной стране целые города, дворцы и населенные деревни».

Я взглянул на Анатоля; он дошел до той точки, когда я перестаю понимать его.

2 мая

Нынче я принес Анатолю небольшую алебастровую статуэтку Аполлона Бельведерского. Он живо поблагодарил меня, а между тем я понял, что я не доставил ему истинного удовольствия. Как непонятен мне его взгляд на скульптуру и живопись! Я даже не решаюсь повторить всего, что слышал от него. Например, он сказал мне, между прочим: «Знаешь ли, что этот маленький Аполлон нравится мне более римского? Статуи, о которых так кричат, показались мне просто противны и все без исключения обманули мои ожидания». Сперва я захохотал, потом меня рассердил легкомысленный тон, с которым Анатоль говорил о столь великих произведениях искусства. «То же самое случилось и со знаменитыми картинами, – продолжал он, – языческих красавиц теперь не часто встретишь, мадонны скоро надоедают, а ландшафты – я всегда не мог их терпеть». – «Разве ты не любишь природы?» – перебил я его. «Природу еще пожалуй, – возразил Анатоль, – вернее же, что не люблю, но во всяком случае настоящий лес приятнее нарисованного, хотя бы ради его благовония. Лес и благовоние!» – «Но в настоящем лесу, – сказал я, – нет той поэзии, того понимания красоты природы, что в картине; не каждый сам найдет их, тогда как какой-нибудь Сальватор Роза или Рюисдаль впишет поэзию в свой лес». – «Кто не находит поэзии в настоящем лесу, – насмешливо вскрикнул Анатоль, – тот еще менее отыщет ее в картине». – «Ты прав», – спокойно сказал я.

5 мая

Мне кажется, что Анатоль утомился нашими отношениями, вернее, их поэтическим и духовным характером. Что иначе могли бы значить нетерпение, раздражительность и злость, которые я замечаю в нем с некоторого времени? Или он не считает злым, если ради своей забавы он разрушает все мои идеалы?

Нынче мы заговорили о путешествиях, и я сказал: «Все известные образцы искусства, которые я так ценю, знакомы мне только по снимкам, гравюрам и описаниям, и я завидую тебе, как и всем, кто видел их в оригинале». – «По правде сказать, – улыбаясь, возразил Анатоль, – в этом есть много напускного; собственно говоря, мы более путешествуем ради разнообразных впечатлений, для рассеяния и возбуждения нервов. Мы осматриваем соборы, баптистерии, ложи и галереи для того, чтоб сказать, что мы видели их. Я настолько честен, что откровенно признаюсь тебе, что при виде всех известных картин и статуй, как и во всех прославленных произведениях поэзии, я испытывал только одно разочарование. Обо всем этом слишком много было говорено. Кроме того, это наслаждение еще более отравляется скучающими англичанами, пресыщенными женщинами, проводниками, громко и машинально повторяющими заученный урок, путеводителями Бедекера, по большей части в красном переплете, и биноклями. В каждом городе меня более интересовали туалеты, чем Рафаэль и Канова».

11 мая

Или Анатоль обманул меня, или я сам себя обманул; постепенно ли это вышло наружу, или я прежде только не замечал этого, право не знаю. Как в любимой книге, например в «Вертере», я постоянно открываю новые прелести, так в моем бедном друге я ежедневно замечаю новые безобразия, а между тем у него все те же чудные голубые глаза, переполненные душою.

Теперь мы иногда играем с ним в четыре руки на фортепиано. Техника у Анатоля блестящая, и он правильно разбирает, с удивительною уверенностью. Я часто ошибаюсь, и он подсмеивается надо мною, но зато я всегда попадаю на смысл композиции, тогда как Анатоль играет Бетховена совершенно так, как и Оффенбаха. «Моцарт, – почти испуганно сказал он, когда нынче я предложил ему „Марту”, – нет, пусть он остается для церкви, лучше сыграем „Травиату”». Я встал и закрыл фортепиано. Анатоль казался с минуту обиженным, но вслед за тем заговорил о здешнем обществе, весьма остро и умно выставлял всех со смешной стороны, и замечания его были и смешны, и злы. «Как же можешь ты вращаться посреди этих людей и искренно улыбаться им?» – обиженно спросил я. «Боже мой! Я думаю, что иначе и быть не может, ведь это-то и называется светским навыком». – «Я называю это бесхарактерностью». – «Как мог ты произнести такое злое слово», – сказал Анатоль не вспыльчиво, но нежно и тихо, и глаза его наполнились слезами. Мне стало жаль его, и я попросил у него извинения; он сейчас же забыл это, и через несколько минут снова послышался его серебристый смех. А между тем у наших ног разверзлась пропасть, которая ежедневно становится глубже.

12 мая

Голос Анатоля восхитителен, трели его, что у соловья; нынче он и спел мне Соловья Алябьева; этим романсом он более примирил меня с собою, чем всеми ласковыми речами.

14 мая

Не знаю, почему нынче мы разговорились о театре? Анатоль видел всех знаменитых актрис в их лучших ролях; он рассказывал мне о Ристори и при каждой замечательной сцене вскакивал с места и представлял мне ее в действии. Так, сыграл он мне ссору королев из Марии Стюарт, знаменитую сцену «Vederemo» в Медее, воспроизвел правильное и сдержанное дыхание Ристори в монологе блуждающей Леди Макбет, и так верно, что я пришел в восторг. Но этот восторг не был продолжителен.

«В сущности, меня забавляет один балет, – сказал Анатоль, – балет с его волшебными декорациями и костюмами в Париже или в Италии. Фантазия моя ленива, и если не возбудить ее блестящей обстановкой, то у нее не будет никакой иллюзии. Не могу я забыть одной Люции Гран, которая танцевала с умом, душою и с поэзией, тогда как ноги ее оставались на втором плане. В балете Виллиса, где, с наступлением утра, она медленно спускается в свою могилу, а любовник ее тщетно старается удержать ее на земле, Люция Гран была так обворожительна, что лучше ее я ничего не видел в драматическом искусстве».

Анатоль уже лежал на ковре и так удачно воспроизвел описанную сцену без декораций и костюма, что я был потрясен до глубины души. Какими прекрасными дарованиями наградила его природа, не для него самого, а для других; в других он пробуждает поэзию, совершенно недоведомую его собственной душе. Я понимаю теперь знатного турка, который, отдыхая на своем ложе, заставляет петь и плясать своих одалисок.

На Западе женщину отодвинули от ее настоящего назначения быть рабынею, развлечением мужчины, так как мужчина один есть венец создания, он один – человек.

15 мая

Вот сцена между мною и Анатолем, переданная слово в слово.

АНАТОЛЬ. Каждый из нас имеет свою любимую книгу; назови мне свою.

Я. Вертер.

А. Но ведь этот сентиментальный сироп просто глупая дребедень; я еще помню, как в детстве я видел пародию на него, в которой маленький Вертер тащил свой фрак в виде шлейфа.

Я. Но эта книга так проста, так проникнута истинным чувством, так много говорит сердцу, так естественна и простодушна, – и все это соединено с полным пониманием природы! В Германии не найдешь другой такой книги; много у нас говору, много мыслей, но мало поэзии. Шиллер исказил немецкую литературу.

А. Я не понимаю тебя; по-моему, у Гёте праотцовский слог.

Я. Согласен, но только с первого взгляда, так как в его рококо и заключается отчасти его привлекательность, подобно тому как иногда молодое, свежее и красивое лицо девушки выигрывает в пудре.

А. (трясет головой). Это твой взгляд, но никак не мой. Я нахожу, что Фауст, которого все еще так превозносят, давно отжил; для меня, по крайней мере, он слишком готичен, от него так и веет варварством. Всего лучше то, что он доказывает, как человек, постоянно живущий духом, под конец бросается в совершенно противоположное направление. Что касается до удовольствия, то я нашел только одну забавную картину в Гёте, именно картину беспутного образа жизни комедиантов в Вильгельме Мейстере.

После того я заговариваю о поэзии и стараюсь доказать справедливость моего воззрения и моих ощущений. Анатоль сперва слушает, потом начинает зевать, прислоняется к спинке дивана, закрывает глаза и наконец засыпает. Я беру шляпу и ухожу; Анатоль просыпается и зовет меня.

– Читай Вертера, если снова хочешь заснуть, – с раздражением отвечаю я, уходя домой. На дороге я чувствую страшную пустоту в своем сердце.

17 мая

Вчера я не пошел к нему; нынче он прислал мне письмо в семь страниц; оно переполнено любви и отчаяния; я должен пойти к нему.

18 мая

Когда я вошел к Анатолю в прошедшую ночь, то он вполовину трусливо, вполовину пристыженно подал мне руку, но немного погодя перешел в другую крайность и стал чересчур весел. Он вспрыгнул в искусственную беседку, распространявшую аромат в салоне, сорвал ветку плюща и несколько роз и сплел себе венок. Я весело приветствовал этого юного Бахуса.

Но вскоре я притих. «Что с тобой?» – спросил Анатоль, кладя свою руку на мое плечо и ударяя меня по щеке веткой плюща. «Ничего, ровно ничего». – «Однако…» – «Ты осмеешь меня: мне жаль цветов». – «Безжизненных растений?» – «Они не только не безжизненны, но даже одушевлены, – сказал я, – хотя и не в той степени, как животные и люди». – «Я не понимаю тебя». – Я думаю, – продолжал я, – что существуют два элемента, которые с первых дней творения непосредственно стоят один возле другого: духовный и чувственный. Там, где они вступают в союз, зарождается то, что мы называем жизнью, и, чем искреннее союз этих двух разнородных элементов, тем возвышеннее жизнь, тем развитее и воспрянувшие из них существа. И в самых существах эти два элемента начинают враждовать и разъединяться, но один из них всегда одерживает перевес над другим, и это будет продолжаться до тех пор, пока духовный элемент не победит чувственный и пока природа окончательно не проникнется духом, – тогда не будет и смерти». – «Это я еще менее понимаю», – сказал Анатоль.

Но ты знаешь меня, дорогая мать! Когда я увлекаюсь какой-нибудь мыслью, то в разговоре я ничего не вижу и не слышу, а еще менее замечаю, интересуют ли мои рассуждения моего слушателя.

«Поэтому наша задача, – продолжал я, – укреплять и развивать в себе духовный элемент». – «А знаешь ли ты, что твоя новая помада причиняет мне головную боль?» – прервал меня Анатоль; оказалось, что он давно не слушал меня.

Прости меня, но у меня пропала охота передавать разговоры, которые беспрестанно кончаются диссонансом. Посылаю тебе то, что написано ранее, и от всего сердца приветствую тебя.

Искренно любящий тебя сын.

21 мая

С тех пор как я стал удаляться от Анатоля, я ближе сошелся с добрым, честным Шустером. «Ты любишь и несчастлив в любви своей, – неожиданно сказал он мне вчера. Я так был удивлен, что в первую минуту не нашелся что сказать. – Мужу лучше без жены, говорит сам апостол Павел, – продолжал Шустер, – ты страдаешь только, пока обладаешь ею, но, как скоро потеряешь ее, ты сейчас же почувствуешь облегчение. Что касается меня, то я предпочитаю добровольное иночество браку и даже вашим связям с разведенными и неразведенными женщинами. Не говоря уже о тех страданиях, которым подвергаешься, имея жену, я считаю бессовестным оставлять после себя детей, которые будут страдать не менее меня и, как и я, сделаются добычею смерти».

Шустер – отличный человек. Тебе надо узнать его, а ему тебя, так как ты не женщина: у тебя дух, сердце и характер, как у мужчины. В твоем последнем письме ты спрашиваешь, к чему приведет меня мой союз с Анатолем? Я и сам не знаю, что думать. Разочарован я вполне, то есть в духовном отношении, но я вижу, что он любит меня, и я жалею его. Нет, тут не одна жалость: его личность, его атмосфера стали для меня необходимостью… К чему это поведет? Я ценю себя слишком высоко для того, чтоб пожертвовать собою ради его временного развлечения, а для продолжительной дружбы он слишком плох для меня. Нет, плох – не настоящее слово, оно недостаточно определенно и пошло; скорее скажу, что он слишком чувствен, да, слишком чувствен и поверхностен.

24 мая

Какой же человек этот бессмертный Гамлет! Как прекрасно философствовал я в своем последнем письме и как жалок оказался я в действиях! Я боюсь, что попал в другие магические сети теперь, когда духовная жизнь наша порвана. Нынче ночью… – право, мне стыдно сознаться тебе, но с тех пор как моя духовная любовь к Анатолю начала остывать, я ежедневно стал находить его красивее и… соблазнительнее.

Телесная красота, конечно, имеет значение, если она в соединении с красотою душевной. Но в настоящем случае не более ли виновато воспитание, данное существу, столь щедро одаренному природою? Неужели нельзя было углубить его? Но я опять философствую. Итак, нынче ночью… – Я совсем не свой, будь снисходительна ко мне. – До сих пор я постоянно видел Анатоля в его черном русском костюме, широкие складки которого лишь давали мне возможность отгадывать стройность его стана. Нынче ночью он в первый раз вышел ко мне в платье нынешнего узкого покроя, сделанном из синего бархата, – это мой любимый цвет. В этом виде он живо напоминал шаловливого пажа времен Людовика XIV; когда он подошел ко мне и бархат, прижимавшийся к его талии, приятно зашелестел, – тогда я в первый раз со всей силой почувствовал таинственное действие чувственной красоты. Чтоб скрыть свое волнение, я схватил книгу, лежавшую между подушками дивана. Анатоль заметил это, бросился в мои объятия и старался вырвать у меня книгу. Мы боролись с минуту, однако я почувствовал, как нежная, почти девственная грудь прижалась к моей, кровь бросилась мне в голову, но книга осталась в моих руках; чтоб спастись, я стал перелистывать ее. Анатоль откинулся на диване и, пристыженный, закрыл лицо свое руками, но немного погодя, видя, что я читаю, он стал плутовски поглядывать на меня промеж пальцев. А я – я пал к его ногам и осыпал поцелуями его руки; я пылал, дрожал, – но вдруг луч торжества блеснул в его гордых голубых глазах; это привело меня в себя; я встал и подошел к фортепиано.

25 мая

Дорогая мать.

Не знаю, с чего мне начать, чтоб рассказать тебе все случившееся. Быть может, в твоих глазах это покажется незначительным, а между тем оно так важно для моего счастья, даже для всей остальной моей жизни! Прошу тебя об одном: не осуждай меня прежде, чем выслушаешь до конца. Целая пропасть, ничем не пополнимая, лежит между вчерашним и сегодняшним днями.

Когда я нынче ночью всходил по лестнице и проходил коридор, отделявший меня от Анатоля, сердце мое сильно билось, и я опять почувствовал, ках сильно люблю его, как все неестественное, поэтическое и чистое в нашем союзе, как вся эта атмосфера цветочного аромата и лунного света стали необходимы мне. «У Анатоля есть свое темное пятно, но ведь и ты сам не без пятна, оттого-то вы никогда и не расстанетесь», – подумал я про себя.

Я так мягко был настроен, так примирительно; в этот момент я готов был простить Творцу созданный им мир, Клопштоку – Мессию, Вагнеру – теорию новой оперы. Так вошел я в зал, совершенно темный, нет, не вполне темный. Между портьерами, закрывавшими соседнюю комнату, пробивался луч света, а самые портьеры как бы пылали с другой стороны.

«Анатоль! – закричал я. Никто не отвечал. – Анатоль!» Какой-то ужас внезапно охватил мою душу; то было предчувствие, что я более не увижу его. Но тут я услышал знакомый серебристый смех за занавесом. Я быстро приблизился к двери – и что же?.. Две женские руки обвили мою шею и нежные уста запылали на моих!.. Княгиня Надежда висела на мне в целом облаке кружев, с распущенными великолепными волосами. Я задрожал от восторга и ярости; теперь, когда соблазнительная женщина лежала на груди моей, когда я чувствовал, что люблю ее, что она волнует все мои чувства, я увидел, что она только вела со мною легкомысленную игру, – и я поспешно освободился из ее объятий.

«Итак, это ловушка! – воскликнул я. – Маскарадная шутка, и вы думали, что настала минута захлопнуть эту ловушку, но вы ошиблись, княгиня, я не способен быть рабом женщины». – «Гендрик! В своем ли ты уме, – вскричала княгиня, – я люблю тебя, я хочу быть твоей, только твоей!» – «О! Я верю вам; сумасбродный Платон любит разнообразие, – отчего же и нет? Но прежде вам следовало бы уничтожить все мои святые мысли и лучшие чувства и уже тогда сделать из меня своего любовника. Боже мой! Я молод, я влюблен в вас, по уши влюблен, если вам приятно это знать, я ухаживал бы за вами, если б вы кокетничали со мной, но я никогда не прощу вам вашей комедии, и она-то и будет причиною нашей разлуки…» – «Гендрик! Ради бога!..» – вскричала она. – «Прощайте».

Я подошел уже к двери, но она решительно прицепилась ко мне; я оттолкнул ее, но она упала поперек двери. «Теперь перешагни через меня, наступи на меня, если желаешь». – «Кому подражаете вы в этой сцене, Ристори или Люции Гран?» – холодно спросил я. «Гендрик, ты имеешь дух говорить это мне… О! Как ты неблагодарен, – простонала княгиня. – Но скажи мне, – продолжала она, – что, в сущности, произошло между нами? Ничего, ровно ничего… Как неблагоразумен ты, Платон, – и, все еще не вставая с пола, она разразилась громким смехом. – Смейся же и ты». – «Не случилось ничего, а изменилось все, Надежда, – печально ответил я, – теперь я вижу, что ты всегда была женщина, пресыщенная женщина, которая думала только об одном: как удовлетворить свою фантазию и достигнуть своей цели, женщина, которая, как паук, свернулась в своих сетях и только несколько поторопилась выйти наружу. В этой ошибке и заключается как ваше, так и мое несчастье, княгиня. Теперь в глазах моих вы – обыкновенная женщина, а любить обыкновенную женщину я не могу».

«Скажи мне, однако, что вышло из того, что я раз, всего один раз надела женское платье, – снова вскричала Надежда, – ведь я сейчас же могу снять его, сейчас, если ты хочешь. Хочешь? Я опять хочу быть твоим Анатолем и навсегда останусь Анатолем, которого ты любишь и который обожает тебя». – «Нет, – возразил я с глубокою грустью, – Анатоль был олицетворением лунной, душистой ночи, которая испугалась дневного света и навсегда улетела; нет, ты не воскресишь Анатоля!» – «Гендрик, – вставая, сказала Надежда, – разве ты не можешь любить женщину?» – «Нет». – «Разве я некрасива?» – «О, ты красива, – сказал я, с мучительным восхищением глядя на нее, – и еще как красива, но у тебя нет красоты душевной, которая для меня несравненно выше телесной, предназначенной на съедение червям; у тебя нет духа, сродного моему, нет сердца, способного разделять все мои ощущения, и нет ничего серьезного; ты так пуста…»

Она пришла в замешательство; лицо ее пылало; она пожала плечами и сострадательно улыбнулась. «И ты не честна», – прибавил я. «Оскорбляй, обижай меня, – отвечала она мне гордо и спокойно, – ведь я не более как женщина». – «Извините…» Я поклонился и направился к двери. «Останься, – сказала она твердо, почти повелительно, – мы еще не кончили». – «Однако…» – «Я непременно хочу знать, что я сделала дурного?» – сказала она, нахмурив брови; она казалась спокойною, но ноздри ее раздувались. «Так поймите же, что вы похитили у меня мои идеалы. Вы в состоянии засмеяться и сказать: «Идеалы? – у меня давно их нет, не знаю даже, были ли они когда-нибудь, а я все-таки счастлива», но я был счастлив со своими и верил, что женщина может осуществить их, женщина, которая сама духовно полюбит меня и потому не потребует другой любви и от меня. Вы не могли удовольствоваться моими чистыми, святыми чувствами; ваше женское тщеславие возмущалось тем, что вы не возбуждаете страсти, не побеждаете, не лишаете рассудка и не соблазняете…» – «Ты жесток, Гендрик, – прервала меня Надежда, отворачиваясь от меня, – жесток, несмотря на весь твой идеализм. Разве ты не сознаешь, нет, не хочешь сознать, как горячо я люблю тебя?» Она зарыдала и бросилась на подушки дивана.

Силы мои приходили к концу, настал момент, когда что-то демоническое толкнуло меня к ней; я уже готов был упасть к ногам ее, но еще раз преодолел себя и быстро вышел из комнаты.

На улице я почувствовал боль, такую страшную боль, что я едва не вернулся. Послышался крик: она звала меня по имени, – потом все затихло.

2 июня

Любезная мать!

Ты тревожишься о моих страданиях, и вдобавок о напрасных страданиях. Но будь покойна: я думаю о тебе, и всякая боль затихает в моем сердце. Теперь весьма кстати, что я закоренелый идеалист, – это много поддерживает спокойствие моего духа. Что нет идеалов, я знаю теперь не хуже других, но есть люди, которые носят их в самих себе и которые счастливы своим святым богатством. Да, я спокоен, любезная мать, даже доволен. И я пришел к убеждению, что весь идеализм, вся поэзия заключается в самом мужчине, а не в женщине; женщина же – воплощенная проза; интерес к наукам, к искусствам, выказываемый ею в обществе, – одна игра и тщеславие. По природе преимущественно чувственная, она прежде всего требует чувственной любви от мужа. Она сознает превосходство его разума, его души и характера и понимает, что для того, чтоб быть ему равной, она должна подчинить его себе чувственно; он унижает, оскорбляет ее, если относится к ней холодно, разумно и если он не жаждет обладать ею; она только тогда счастлива, когда она похитит у него то, чем он выше ее, – именно рассудок. Вот чем объясняются внезапная, почти элементарная притягательная сила между двумя полами и едва ли не столь же быстрое охлаждение.

Между тем я никогда не был в иллюзии насчет этой любви, но я нуждался в доказательстве; мне хотелось убедиться, действительно ли женщина столь же не способна на духовную любовь, насколько в чувственной она не способна на верность? Что же остается нам, как не дружба, настоящая мужская дружба? Так понимаю я Пир Платона. Конечно, мне остается еще и другое: я имею тебя, отца и братьев, моего друга Шустера и мою черную приятельницу. Я получил отпуск и через несколько дней буду дома; кланяйся от меня всем, всякому гнезду под нашей кровлей, всякой забытой паутине в углу.

Твой преданный сын Гендрик.

Когда я возвратил письма графине Тарновской, она не замедлила спросить меня, к какому убеждению я пришел.

– Я нахожу, что Гендрик слишком вдался в крайность, – сказал я, – жаль, что он бросил существо, так сильно им любимое, из-за женской юбки. Нет, я не считал его таким Платоном.

– И все-таки он был прав, – возразила графиня.

– Как?

– Он встретил княгиню пять лет спустя в Баден-Бадене, она была вдовою, а он в отставке. На променаде она бросилась к нему на шею, и через час он лежал у ног ее в ее будуаре. Она стала его женой, и – вот видите – не прошло и года, как они расстались.

– Это действительно странно.

– Я нахожу это весьма обыкновенным, – сказала графиня, – у нее был любовник.

– А он?

– Он живет теперь у своего друга Шустера, который купил себе имение в Венгрии. Тут они построили рядом два небольших домика, в которых живут в обществе природы и науки. Два Диогена, каждый в своей бочке, только бочки их устроены с некоторым комфортом.

Примечания

1

Так называет женщин Артур Шопенгауэр.

2

Диоген бросил ощипанного петуха в школу Платона и воскликнул: «Вот вам человек Платона!»

3

Твардовский. Похищенный сатаною, он плавал с ним в воздушном пространстве, но, услышав, что над Краковом звонят к Ave Maria, запел молитву к Богородице, которой когда-то научила его мать. Сатана сейчас же выпустил его из своих рук, и он повис между небом и землею, в каковом положении находится и до сих пор. Время от времени до него доползает паук и приносит ему пищу с земли. – Примеч. пер.

Content

Леопольд фон Захер-Мазох
Венера в мехах (сборник)

О странностях любви

Венера в мехах

Демонические женщины

Теодора (Из румынской жизни)

Рыжие волосы

Женщина-сирена

Асма

Вторая молодость

Подруги

Живая скамья

Власта

Лунная ночь

Любовь Платона

Письма к моей матери

Примечания