Виктория Хислоп

Восход

Посвящается Эмилии

λαµπερή όσο κι έvα διαµάντι[1]

Victoria Hislop

THE SUNRISE

Copyright © 2014 Victoria Hislop

All rights reserved

Перевод с английского Ирины Нелюбовой

Серийное оформление и оформление обложки Ильи Кучмы

Карта выполнена Юлией Каташинской

Выражаю глубокую благодарность следующим людям за помощь в проникновении в суть вещей, вдохновение, любовь, дружбу и гостеприимство:

Эвтимии Альфас

Антонису Антониу

Микаэлу Колокассидесу

Теодоросу Франгосу

Алексису Галаносу

Марии Хадживасили

Мэри Хэмсон

Иану Хислопу

Уильяму Хислопу

Костасу Клеантусу

Янгосу Клеопасу

Ставросу Ламбракису

Дэвиду Миллеру

Кристе Нциани

Костасу Пападопулосу

Николасу Папагеоргиу

Александросу Папаламбосу

Флоре Рис

Хусейину Силману

Вассо Сотириу

Томасу Воджацису

Сидждем Вортингтон

До того, как началась эта история…

1878 Британское правительство заключает союз с Турцией, и Кипр переходит под протекторат Великобритании, хотя остров остается частью Оттоманской империи.

1914 Великобритания аннексирует Кипр, когда Оттоманская империя становится на сторону Германии в Первой мировой войне.

1925 Кипр становится британской колонией.

1955 ЭОКА (Национальная организация освобождения Кипра) под руководством Георгиоса Гриваса начинает борьбу против англичан. Ее цель – энозис (объединение с Грецией).

1959 Великобритания, Греция, Турция, а также общины греков-киприотов и турок-киприотов пришли к согласию по урегулированию конфликта на Кипре: подписаны Цюрихско-Лондонские соглашения. Архиепископ Макариос избирается президентом Кипра.

1960 Кипр становится независимой республикой, но Договор о гарантиях дает право Великобритании, Греции и Турции вмешиваться в дела острова. Великобритания сохраняет две военные базы.

1963 Президент Макариос вносит тринадцать поправок к Конституции Кипра, и между общинами греков и турок вспыхивает конфликт. Никосия разделена, граница патрулируется британскими войсками. Турки-киприоты отказываются занимать государственные должности и участвовать в политической и административной жизни острова.

1964 Новые инциденты жестоких столкновений между двумя этническими общинами. ООН посылает миротворческие силы. Турки-киприоты переселяются в анклавы.

1967 Снова столкновения между общинами. В Афинах происходит военный переворот, и конфликт между президентом Макариосом и греческим режимом усиливается.

1971 Георгиос Гривас тайно возвращается из Греции на Кипр и организует ЭОКА-Б, цель которой по-прежнему энозис.

Когда-то Фамагуста была процветающим городом с населением в сорок тысяч человек. В 1974 году, когда Турция вторглась на Кипр, все жители спешно покинули город. Вот уже сорок лет Вароша – так город называется сегодня – остается безлюдной, заброшенной территорией, которую турецкие солдаты обнесли колючей проволокой. Это город-призрак.

Глава 1

Фамагуста, 15 августа 1972 года

Фамагуста отливала золотом. Белоснежные пляжи, ласковое море, беззаботные туристы, довольные жизнью обитатели города – на всем, казалось, лежал драгоценный налет удачи и благополучия.

Мелкий светлый песок и бирюзовая вода создали идеальную бухту в Средиземном море. Сюда устремлялись искатели удовольствий со всего мира, чтобы насладиться теплом и спокойной гладью моря, нежно плескавшегося вокруг. Это было подобием рая.

Старый город-крепость с мощными стенами раскинулся к северу от курорта. Туристы ездили туда на экскурсии, знакомились с его историей, любовались сводчатыми потолками, тонкой резьбой по камню и контрфорсами бывшего собора Святого Николая, превращенного теперь в мечеть. Они разглядывали то, что осталось от города XIV века, и, стоя под палящим полуденным солнцем, слушали повествование гида о Крестовых походах, сокровищах королей династии Лузиньянов и приходе турок-оттоманов. А вернувшись в свои отели, ныряли в бассейн, и прохладная вода уносила прочь воспоминания об этих рассказах вместе с путом и пылью истории.

По-настоящему туристов манил построенный в XX веке курорт, и после краткого экскурса в историю отдыхающие с радостью возвращались в современные комфортабельные отели, где из огромных панорамных окон открывались великолепные виды.

Через узкие щели бойниц в стенах Старого города хорошо было наблюдать за врагом, но они почти не пропускали света. Задачей средневековой крепости было не дать проникнуть внутрь захватчику, новый же город строился так, чтобы привлекать туристов. Он разрастался вширь и ввысь, словно сливаясь с синевой моря и неба. Фамагуста 1970-х была светлой, радушной и созданной для того, чтобы принимать гостей. Противостояние врагам осталось далеко в прошлом.

Это был один из самых шикарных курортов мира, специально созданный, чтобы дарить удовольствие. Здесь все было устроено для максимального комфорта отдыхающих. В высотных зданиях вдоль побережья располагались отели с изысканными кафе и дорогими магазинами на первых этажах. Они могли удовлетворить запросы самой взыскательной публики и ни в чем не уступали отелям Монако и Канн. Здесь все было создано для отдыха и удовольствия, и новая международная элита легко подпала под очарование острова. Днем туристы наслаждались солнцем и морем. А после заката сотни заведений, где можно было поесть, выпить и развлечься, распахивали перед отдыхающими свои двери.

Фамагуста была не только туристическим раем, но и самым глубоководным и важным портом Кипра. В каждом уголке мира можно было отведать выращенных на острове цитрусовых, которые ежегодно отправляли отсюда на судах.

Большинство дней с мая по сентябрь были похожи друг на друга, хотя иногда температура резко повышалась, и тогда солнце палило безжалостно. Небо было всегда безоблачное, дни длинные, воздух сухой, а море прохладное, но ласковое. Бескрайние пляжи с мелким песком были уставлены разноцветными зонтиками, под которыми на лежаках загорелые отдыхающие потягивали прохладительные напитки. Самые активные резвились на мелководье или эффектно рассекали морскую гладь на водных лыжах, закладывая смелые виражи.

Фамагуста процветала. Местные жители, приезжий персонал, туристы – все были довольны жизнью.

Ультрасовременные отели, в основном двенадцатиэтажные и выше, вытянулись вдоль побережья. На южном конце пляжа совсем недавно вырос еще один – пятнадцатиэтажный, вдвое шире остальных, еще даже без вывески.

Его обращенный к пляжу фасад был таким же простым, как и у соседних отелей, охватывающих бухту, словно ожерелье. Однако со стороны дороги здание имело величественный вид благодаря внушительным воротам и высокой ограде.

В тот жаркий летний день отель был полон людей. О том, что это не отдыхающие, свидетельствовали их комбинезоны и спецовки. Рабочие, техники и дизайнеры наносили последние штрихи для завершения тщательно продуманного плана оформления. Несмотря на то что снаружи отель выглядел вполне заурядным, его интерьеры выгодно отличались от убранства конкурентов.

Владельцы стремились поразить роскошью и считали холл одним из самых важных помещений. Гости должны были влюбляться в отель с первого взгляда. Если он не произведет впечатления сразу, игра будет проиграна. Второго шанса не будет.

Прежде всего впечатлять должен был размер. Мужчина, скорее всего, почувствовал бы себя как на футбольном поле. Женщине пришло бы на ум сравнение с красивым озером. И обоих, несомненно, восхитил бы сияющий мраморный пол, создающий впечатление, будто гости скользят по водной глади.

Именно такие чувства испытывал Саввас Папакоста. Ему было тридцать три, хотя выглядел он старше из-за мелькающих в темных волнистых волосах седых прядей. Коренастый, гладко выбритый, сегодня, как обычно, он был в сером костюме (суперсовременная система кондиционирования отеля обеспечивала прохладу) и светлой рубашке.

В холле работали только мужчины. Единственным исключением была жена Папакосты – темноволосая женщина в безукоризненном платье-рубашке кремового цвета. Она следила за тем, как вешают портьеры в холле и бальном зале, но в течение предыдущих нескольких месяцев руководила выбором тканей и мягкой мебели для всех пятисот номеров. Афродити обожала это занятие, и у нее был к тому недюжинный талант. Создание индивидуальной атмосферы каждой комнаты, собственного неповторимого стиля для каждого этажа было для нее сродни выбору одежды и подходящих аксессуаров.

Прекрасный вкус Афродити был гарантией того, что по завершении работ интерьер будет совершенным, однако без нее отель вообще не был бы построен. Деньги на строительство дал ее отец. Трифонас Маркидес был владельцем нескольких многоквартирных домов в Фамагусте, а также крупной судоходной компании, которая занималась экспортом фруктов и прочих товаров.

Он познакомился с Саввасом Папакостой на собрании в местной торгово-промышленной палате. Маркидес угадал в молодом предпринимателе кипучую жажду деятельности. Трифонас и сам был таким на заре своей карьеры. Ему не сразу удалось убедить жену, что владельца небольшого отеля в далеко не самом фешенебельном конце пляжа ждет блестящее будущее.

– Афродити уже двадцать один, – напомнил Маркидес супруге. – Пора подумать о ее замужестве.

Артемис считала, что неотесанный Саввас не пара их красивой и образованной дочери. И дело было даже не в том, что его родители работали на земле, а в том, что этой земли у них было мало. Трифонас же, напротив, смотрел на потенциального зятя как на удачное финансовое вложение. Они много раз обсуждали планы Папакосты построить второй отель.

– Агапи му[2], у Савваса грандиозные планы, – уверял Трифонас жену. – Это самое главное. Поверь мне, он далеко пойдет. У парня огонь в глазах. Я могу говорить с ним о бизнесе как мужчина с мужчиной.

Когда Трифонас Маркидес в первый раз пригласил Савваса Папакосту к ним на обед в Никосию, Афродити знала, на что втайне надеялся ее отец. Coup de foudre[3] не случилась.

У нее не было опыта общения с молодыми людьми, так откуда ей было знать, что именно она должна испытывать? Никто не сказал этого вслух, но если бы Папакоста внимательно посмотрел на фотографию, висевшую на почетном месте на стене, он бы заметил, что похож на сына четы Маркидес, единственного брата Афродити. Саввас был таким же мускулистым, как Димитрис, с волнистыми волосами и большим ртом. Даже возраст был таким же.

Двадцатипятилетний Димитрис Маркидес был убит во время стычки между греками и турками-киприотами в Никосии в начале 1964 года. Это произошло всего в миле от дома, и Артемис верила, что сын просто случайно попал под перекрестный огонь.

«Невиновность» Димитриса делала его смерть еще более трагичной для матери, но отец с дочерью знали, что дело было не в роковом совпадении. Брат с сестрой делились друг с другом всем. Афродити покрывала Димитриса, когда тот тайком уходил из дому, сочиняла разные истории, чтобы выгородить его, а однажды даже спрятала оружие у себя в комнате, зная, что там его не станут искать.

Брат и сестра Маркидес получили элитарное образование в Никосии и проводили идиллические летние каникулы в Фамагусте. У их отца было необыкновенное чутье на инвестиции, и он уже вложил немалые деньги во время бума недвижимости, который разразился на морском курорте.

После смерти Димитриса все переменилось. Жизнь семьи погрузилась во мрак, и, казалось, краскам не суждено вернуться. Артемис не могла и не хотела забыть свое горе. Трифонас ушел с головой в работу. Афродити неделями сидела взаперти в полной тишине в доме, где иногда весь день даже не открывали ставни. Ей хотелось вырваться на свободу, но достичь этого можно было, только выйдя замуж. Познакомившись с Саввасом, девушка поняла: это ее шанс.

И хотя между ними не пробежала искра, Афродити понимала, что жить будет легче, если она выйдет за человека, который нравится отцу. Ее также воодушевила мысль, что для нее найдется место в его планах насчет отеля.

Через восемнадцать месяцев после знакомства Афродити с Саввасом чета Маркидес устроила грандиозную свадьбу, какой не видели на Кипре последние десять лет. Венчал молодых президент страны, его блаженство архиепископ Макариос. На празднестве присутствовало более тысячи гостей, выпивших столько же бутылок французского шампанского. Приданое невесты только в драгоценностях оценивалось в сумму свыше пятнадцати тысяч фунтов. А в день бракосочетания отец подарил Афродити ожерелье из редких голубых бриллиантов.

Через несколько недель Артемис начала поговаривать, что хотела бы переехать в Англию. Бизнес Маркидеса благодаря бурному росту Фамагусты по-прежнему процветал, но жить на Кипре было выше ее сил. После смерти Димитриса прошло пять лет, но воспоминания о том ужасном дне не покидали безутешную мать.

– Давай начнем все заново где-нибудь в другом месте, – не унималась она. – Что бы мы здесь ни делали, где бы ни жили, наша жизнь уже никогда не будет прежней.

Скрепя сердце Трифонас Маркидес сдался. Теперь, когда дочь была выдана замуж, он был спокоен за будущее, зная, что часть его останется на родной земле.

Саввас оправдал ожидания, доказав тестю, что способен превратить голую землю в источник дохода. Он с детства видел, как родители трудятся на земле, едва сводя концы с концами. В четырнадцать Саввас помог отцу сделать пристройку к дому. Ему понравилось само занятие, но, что гораздо важнее, он понял: в землю можно не только сеять семена, а потом снимать урожай. Этот бесконечный цикл он презирал и считал совершенно бессмысленным.

Увидев, как возводится первое высотное здание в Фамагусте, молодой Папакоста моментально прикинул в уме, какую прибыль можно получить с акра земли, если строить ввысь, а не копать вглубь, чтобы посадить семена или деревья, которые требовали неустанной заботы. Воплотить план в жизнь мешало единственное препятствие – отсутствие денег. Саввас трудился на нескольких работах по двадцать четыре часа в сутки, нашел банк, который дал ему ссуду (управляющий проникся верой в его не основанные ни на чем амбиции), и в конце концов наскреб достаточную сумму, чтобы приобрести небольшой незастроенный участок земли и возвести на нем свой первый отель «Парадиз-бич». Но Фамагуста разрасталась, и амбиции молодого Папакосты росли вместе с ней.

Главным инвестором нового отеля Савваса стал Трифонас Маркидес. Они вместе составили бизнес-план. Папакоста намеревался в будущем построить сеть отелей, которая станет международной и столь же известной, как «Хилтон».

И вот первая стадия этого проекта близилась к завершению. Строительство самого большого и роскошного отеля в Фамагусте было завершено. «Восход» готовился распахнуть двери перед гостями.

К Саввасу Папакосте устремился нескончаемый поток рабочих, которые хотели, чтобы он принял у них работу. Он понимал, что окончательная картина складывается из тысячи деталей, и ему была интересна каждая из них.

Люстры заняли свои места, и преломленные в хрустальных подвесках лучи света образовали на потолке причудливые многоцветные узоры, которые отражались на полу. Не вполне удовлетворенный результатом, Саввас опустил цепь на два звена. Радиус узоров удвоился.

В центре огромного холла размещался фонтан с тремя позолоченными дельфинами в натуральную величину. Они будто выныривали из воды, и их блестящие глаза смотрели прямо на зрителей. Двое мужчин регулировали поток воды, льющийся из их ртов.

– Мне кажется, надо немного увеличить давление, – посоветовал Саввас.

Полдюжины художников тщательно покрывали сусальным золотом выполненную в неоклассическом стиле лепнину на потолке. Работали они так, словно впереди у них была вечность. О том, что это далеко не так, намекали пять циферблатов часов, которые висели над стойкой администратора. Изготовленная из красного дерева, она была не менее тридцати ярдов в длину. Не позже чем через час под циферблатами появятся таблички с названиями главных финансовых центров мира, а время будет выверено до секунды.

Декоративные колонны, напоминающие об агоре в близлежащем Саламисе, были вручную расписаны под мрамор. На строительных лесах трое художников работали над фреской trompe l’oeil[4], изображавшей античные сцены. Центральной фигурой была выходящая из моря Афродита, покровительница острова.

Выше на этажах, как пчелы в улье, трудились парами горничные. Они стелили новые прохладные простыни на кровати королевского размера и натягивали наволочки на пышные пуховые подушки.

– В этой комнате уместится вся моя семья, – заметила одна.

– Да здесь одна ванная больше, чем весь мой дом, – отозвалась ее товарка с ноткой неодобрения.

Женщины засмеялись, скорее от смущения, чем от зависти. В подобных отелях, должно быть, живут инопланетяне. С точки зрения горничных, люди, которым нужна мраморная ванна и кровать, на которой можно спать впятером, явно не от мира сего. Даже в голову не придет таким завидовать.

Водопроводчики, проводившие окончательную проверку ванных комнат, и электрики, вкручивавшие лампочки, были того же мнения. Многие из них ютились в домах, где жили несколько поколений. Они слышали дыхание друг друга, когда спали, безропотно ждали свою очередь в туалет на улице, а с наступлением вечера, когда маломощные лампочки начинали мигать, ложились спать. Что-то в душй подсказывало им, что экстравагантность не равняется счастью.

Этажом ниже, неподалеку от крытого бассейна, который рабочие аккуратно выкладывали кафельной плиткой (им не будут пользоваться до ноября), в ярко освещенной комнате с зеркалами хлопотали две женщины в белых нейлоновых халатах. Одна напевала себе под нос.

Их задачей было подготовить к торжественному открытию салон красоты. Сегодня прибыла последняя часть оборудования, которое доставляли в течение нескольких дней. Фены для сушки волос с колпаками самых последних моделей, бигуди всех мыслимых размеров, краски для волос и химические составы для перманентной завивки – все расставлено по своим местам. Шпильки, заколки, ножницы и машинки для стрижки волос, щетки и гребни убраны в ящики или выложены на тележках. Парикмахерское оборудование довольно незамысловато, все зависит от мастерства стилиста. Эмин Ёзкан и Савине Скурос это было отлично известно.

Убедившись, что все разложено по местам и сверкает безупречной чистотой, они в последний раз навели блеск на стойке, пробежались тряпкой вокруг каждой из шести раковин и протерли зеркала и краны в пятый раз за день. Одна из женщин повернула флаконы с шампунями и банки с лаками так, чтобы было видно имя производителя, которым они гордились, и те образовали строгую непрерывную линию: WellaWellaWellaWella Wella.

В скором времени ожидался большой приток клиенток, которые захотят привести волосы в порядок после проведенного под палящим солнцем дня. Обе женщины были уверены: через несколько месяцев в салоне не будет ни одного свободного места.

– Поверить не могу…

– И я тоже.

– Ну и повезло же нам!

Эмин Ёзкан стригла Афродити Папакосту чуть не с детских лет. До недавнего времени она и Савина работали в маленькой парикмахерской в деловой части Фамагусты. Эмин каждый день приезжала на автобусе из Мараты – деревни, расположенной в десяти милях от города. Когда современный курорт начал расти и процветать, ее муж тоже нашел там работу. Они снялись с места и поселились на окраине нового города, предпочтя его старому средневековому, где в основном жили турки-киприоты.

За последнее время семья Эмин переезжала уже в третий раз. Около десяти лет назад они бежали из своей деревни, когда на нее напали греки-киприоты и их дом сожгли. Какое-то время до переезда в Марату Ёзканы жили в анклаве под защитой войск ООН.

Савина тоже не была уроженкой Фамагусты. Она выросла в Никосии, но конфликт, разразившийся между двумя общинами девять лет назад, оставил в ее душе неизгладимые шрамы. Взаимное недоверие и вражда между греками и турками достигли таких размеров, что для сохранения мира пришлось вводить войска ООН. Город был разделен на две части границей, известной как Зеленая линия. Это коснулось и семьи Савины.

– Мы были против того, чтобы нас вот так разделили, – объясняла она Эмин, когда они делились воспоминаниями. – По ту сторону границы остались наши друзья, с которыми мы не могли больше видеться. Ты представить себе не можешь этот ужас! Но греки и турки убивали друг друга, и, насколько я понимаю, они вынуждены были так поступать.

– В Марате было все по-другому. Мы и греки ладили друг с другом, – говорила Эмин. – Но все равно здесь мы чувствуем себя намного лучше. Больше никуда переезжать не собираюсь!

– Нам тоже здесь лучше, – согласилась Савина, – но я очень скучаю по семье…

Сейчас большинство греков и турок жили мирно. Они больше не беспокоились по поводу парламентских групп. Как ни странно, но теперь соперничество и конфликты начались среди самих греков-киприотов. Меньшая их часть ратовала за энозис – присоединение Кипра к Греции – и намеревалась достичь этой цели путем насилия и запугивания. Это скрывалось от туристов, и даже большинство местных жителей Фамагусты пытались делать вид, что никакой угрозы нет.

Женщины стояли перед зеркалом. Они были одного роста, обе коренастые, с одинаковыми модными короткими стрижками, в фирменных халатах. Эмин была на десять лет старше Савины, но сходство бросалось в глаза. Встретившись взглядами, они улыбнулись друг другу.

Накануне открытия отеля их разговор тек как обычно, словно река во время весеннего половодья. И хотя женщины проводили вместе шесть дней в неделю, темы, казалось, не иссякали.

– Старшенькая моей младшей сестры приезжает в гости на несколько дней, – сообщила Эмин. – Она всегда только и делает, что ходит по улицам и глазеет на витрины. Я сама видела. Стоит и смотрит, и смотрит… – И Эмин изобразила, как ее племянница (одна из пятнадцати детей ее четырех сестер) замирает в восторге перед витриной.

– Это та, что выходит замуж?

– Да, Муалла. И на этот раз ей придется что-нибудь купить.

– Уж тут есть на что посмотреть!

В витринах многочисленных свадебных салонов Фамагусты были выставлены воздушные платья из атласа и кружев. Племяннице Эмин понадобится несколько дней, чтобы посетить их все.

– Она хочет все купить здесь. Туфли, платье, чулки.

– Могу дать адрес салона, где я купила свое платье! – воскликнула Савина.

Женщины продолжали наводить блеск, не прерывая разговора. Обе ни минуты не могли сидеть без дела.

– И еще она хочет купить вещи для дома. У молодых аппетит больше, чем был у нас. – Казалось, Эмин Ёзкан не одобряет амбиций племянницы.

– Кружевные скатерти, вышитые наволочки… Молодежи этого недостаточно, Эмин. Современные удобства – вот что им теперь подавай.

Живя в быстро развивающемся городе, где легкая промышленность процветала благодаря туризму, Савина сама пристрастилась к вещичкам из пластмассы, которые соседствовали с традиционной утварью у нее на кухне.

– Какую прическу выбрала миссис Папакоста для завтрашней церемонии открытия? Подобную той, что была у нее на свадьбе?

Афродити должна была стать первой посетительницей салона.

– Когда она придет?

– Сказала, что в четыре.

Женщины помолчали.

– Она была так добра к нам, да?

– Да, дала нам такой шанс, – согласилась Савина.

– Но здесь все будет по-другому… – заметила Эмин.

Обе знали, что будут скучать по улице Еврипида. Их старая парикмахерская была и клубом, и раем для женщин, где можно было поделиться секретами. Дамский эквивалент кафениона. Женщины в бигуди сидели там часами, зная, что их тайны не покинут стен салона. Для многих это был единственный «выход в свет» за всю неделю.

– Конечно, старые клиентки сюда не придут. Но я всегда мечтала о собственном бизнесе.

– А новые будут другими. Больше похожими…

– …на этих? – Эмин кивнула на черно-белые фотографии в рамках, которые повесили накануне. На них были изображены модели с прическами невест.

– Думаю, делать прически для невест нам придется не раз.

Все, что можно было сделать, было сделано. На следующий день начнется запись. Савина сжала руку подруги и улыбнулась.

– Пойдем, – предложила она. – Завтра у нас у всех знаменательный день.

Они повесили свои фирменные халаты и вышли через заднюю дверь.

Туризм кормил тысячи людей, работающих в ресторанах, магазинах и отелях. Но многих город привлекал не только возможностью заработать, но и безмятежной красотой, которую они ценили не меньше иностранцев.

Местные жители, в особенности молодые парни, как и гости отелей, наслаждались морем и пляжем. Зачастую общение заканчивалось клятвами в вечной любви и слезами в аэропорту.

Был обычный солнечный летний день. Малыш лет трех в одиночестве играл на пляже неподалеку от отеля «Восход». Забыв обо всем, он пересыпал песок с ладошки на ладошку. Потом стал копать ямку, все глубже и глубже, пока не нащупал место, где песок был прохладным.

Снова и снова малыш пропускал песок сквозь маленькие пальчики, пока на ладошке не оставались только самые мелкие песчинки, которые, словно ручейки, стекали на землю, когда он поднимал руки вверх. Мехмет мог играть так вечно.

Вот уже час, как он наблюдал за длинноногими мальчуганами постарше, играющими в воде в поло, и мечтал о том дне, когда вырастет и сможет присоединиться к ним. Пока же приходилось сидеть и ждать брата, который был одним из игроков.

Каждое лето Хусейн подрабатывал на пляже, расставляя и собирая лежаки. Закончив работу, он обычно бросался в воду и присоединялся к игрокам. С тех пор как тренер сказал, что из него может получиться отличный спортсмен, парнишка не знал, что выбрать: стать профессиональным волейболистом или игроком в водное поло? Хусейн надеялся, что можно будет совместить и то и другое.

– Мы должны вернуть тебя на землю! – шутливо пеняла ему мать.

– Зачем? – возмущался отец. – Погляди на парня! С такими крепкими ногами у него не меньше шансов, чем у любого другого.

Увидев идущего по пляжу Хусейна, Мехмет вскочил и помахал рукой. Погруженный в свои мечты, тот пару раз забывал про младшего брата и уходил домой один. Ничего страшного в этом не было, но в три года Мехмет еще плохо ориентировался и мог заблудиться. В деревне, где когда-то родились его родители, ребенок не потерялся бы, но в Фамагусте было иначе.

Мама часто говорила Мехмету, что он маленькое чудо. Хусейн же называл братишку маленькой занозой, что было больше похоже на правду. Именно так он себя чувствовал с двумя старшими братьями.

– Пошли, Мехмет, пора домой, – позвал старший брат, потрепав его за ухо.

Зажав мяч под мышкой и взяв малыша за руку, Хусейн направился к дороге. Оказавшись на шоссе, он принялся стучать мячом об асфальт. Ритмичные повторяющиеся движения завораживали. Иногда Хусейну удавалось пройти весь путь до дома – пятнадцать минут, – не теряя мяча.

Они были так увлечены, что не слышали, как их окликнули.

– Хусейн! Мехмет! – Их мать вышла из служебного входа отеля «Восход» в ста ярдах от них и теперь пыталась догнать сыновей. – Привет, мальчики!

Эмин Ёзкан подхватила Мехмета и сжала в объятиях.

Тот терпеть не мог, когда его брали на руки на улице, и отчаянно вырывался. Ведь он был уже большим!

Эмин чмокнула сынишку в щеку и опустила на землю.

– Мам?..

На расстоянии нескольких ярдов стоял рекламный щит: радостно улыбающийся мальчик с полным стаканом шипучего лимонада. Мехмет смотрел на мальчика каждый день и не терял надежды.

Эмин знала, о чем он попросит.

– Зачем пить напиток из бутылки, если есть свежий? Не вижу смысла.

Как только они придут домой, Мехмету дадут стакан белесой жидкости без пузырьков, сдобренной большим количеством сахара, но тем не менее такой кислой, что у него сведет скулы. Когда-нибудь, после игры в поло, где он будет звездой, он подойдет к киоску и купит себе бутылку. Откроет ее, раздастся громкое шипение, и, пузырясь, пойдет пена.

«Когда-нибудь, – думал Мехмет. – Я сделаю это когда-нибудь».

Каждый из братьев лелеял свою мечту.

Глава 2

Ровно в 18:15, не обращая внимания на то, что творится вокруг, Саввас Папакоста автоматически взглянул на часы.

Пора было отправляться в другой его отель. Они с женой устраивали вечеринку с коктейлями и легкими закусками в «Парадиз-бич».

Перед выходом Афродити привела себя в порядок в дамской комнате почти готового к открытию отеля. Оглядев мраморные стены и мыльницы из резного камня, она с гордостью отметила, что полотенца с монограммой уже развешаны. Афродити тронула губы помадой кораллового цвета, гармонирующей с выбранными для сегодняшнего выхода украшениями, и расчесала длинные густые волосы. Она знала, что Саввас ждет ее в машине у входа.

Когда она шла по фойе, некоторые работники поднимали голову и приветственно кивали ей. Афродити улыбалась в ответ. Больше сотни человек будут трудиться до полуночи, чтобы успеть закончить все вовремя.

Отели были расположены у самого пляжа, чтобы гости могли выйти прямо к кромке прибоя. Когда Саввас с Афродити ехали по проспекту Кеннеди, в просвете между зданиями виднелось море.

– Чудесный вечер, – сказала Афродити.

– Просто великолепный, – кивнул Саввас. – А завтрашний будет еще лучше.

– Думаешь, все будет закончено вовремя?

– Не сомневаюсь. Все знают, что необходимо сделать.

– Цветы доставят в восемь.

– Дорогая, ты слишком много работала.

– Немного устала, – призналась Афродити.

– А выглядишь прекрасно. – Он погладил ее по колену, прежде чем переключить скорость. – Это главное.

Они остановились у «Парадиз-бич».

Пятиэтажный отель выглядел скромно по сравнению с их новым заведением и, пожалуй, тоже немного устало. Гости входили в «Парадиз-бич» через парковку по короткой, вымощенной булыжником дорожке. По обе стороны от главного входа стояли пальмы. Внутри тоже были пальмы, но искусственные. Пять лет назад, когда их поставили, это было ново и необычно, но с тех пор мода изменилась.

– Калиспера[5], Джанни, – приветствовал Саввас мужчину за стойкой администратора. – Все идет хорошо?

– Много работы, кириос[6] Папакоста, очень много работы.

Такой ответ пришелся Саввасу по душе. Несмотря на то что Папакоста был поглощен «Восходом», ему хотелось, чтобы «Парадиз-бич» был полон довольных постояльцев. Он давно пришел к заключению, что регулярные вечеринки для гостей отеля способствуют сохранению их верности, но сегодняшнее мероприятие было особенным.

Утром под дверь каждого номера просунули приглашение на тисненой бумаге.

Г-н и г-жа Папакоста

имеют честь пригласить Вас на коктейли

в патио «Парадиза»

в 18:30

Когда Саввас с Афродити вошли в патио, чтобы поприветствовать гостей, там уже собралось несколько десятков человек. Все смотрели на море. Не поддаться очарованию этого вида было невозможно. В нежном свете раннего вечера небо окрасилось розовым. Солнце еще пригревало, и гибкие тела мальчиков, игравших в волейбол на пляже, приобрели четкие очертания. Не было ничего удивительного, что Афродита, богиня любви, могла родиться именно на этом острове. Здесь влюблялись в саму жизнь.

Будто танцуя, супружеская чета Папакоста перемещалась по патио, интересуясь у гостей, как те провели день. Им рассказывали о замечательном купании, восхитительно прозрачной воде или увлекательной экскурсии в средневековый город. Это все супругам Папакоста говорили уже много раз, но они вежливо ахали в ответ, словно слышали впервые.

В углу зала молодой пианист-француз легко пробегал бледными пальцами по клавишам, плавно переходя от одной популярной джазовой мелодии к другой. Как и в других заведениях, звуки музыки терялись в гуле разговоров и позвякивании льда. Каждый вечер пианист перемещался из одного отеля в другой, задерживаясь в каждом на час. В пять утра он закрывал крышку «Стейнвея» в «Савойе», последнем из баров, где он выступал. Потом отсыпался весь день и в 18:15 вновь появлялся в «Парадиз-бич».

Саввас был ниже ростом и коренастее, чем большинство гостей из Северной Европы, но его костюм был скроен лучше, чем у кого-либо в зале. Наряды его жены тоже всегда были более модными и элегантными, чем у отдыхающих в отеле женщин. Как бы хорошо дамы из Лондона, Парижа или даже США ни были одеты, у них не было ее шика. Хотя Афродити и была на десять лет моложе Джекки О, она была приверженкой ее стиля. Афродити всегда нравилось, как одевалась знаменитая американка, в особенности после того, как та вышла замуж за Аристотеля Онассиса. Журналы пестрели фотографиями Жаклин. В течение нескольких лет Афродити внимательно следила за всем, что касалось ее кумира: с тех дней, как та обновила Белый дом и угощала высокопоставленных иностранцев коктейлями, и до недавнего времени, когда она переехала на острова совсем неподалеку от Кипра. Более всего в стиле Джекки ей импонировал безупречный крой и женственность.

Облик Афродити был безукоризнен, но неотразимой ее делали украшения. Большинство женщин покупали колье или браслет под платье, Афродити же заказывала наряды под украшения. Обычно драгоценности были в традиционном для Кипра стиле, но иногда и более современными. Когда люди встречали Афродити, им сразу приходило на ум сходство с Джеки Онассис, и иногда они задавались вопросом, чьи подарки были лучше: те, что дарил Аристотель своей жене, или те, что Саввас дарил своей.

Несколько официантов обносили гостей коктейлями. За барной стойкой стоял молодой человек в темном костюме – он отвечал за вечер. Маркос Георгиу начинал мойщиком посуды, но вскоре уже обслуживал гостей за столиками, а потом стал смешивать коктейли. Он был обворожителен с клиентами, честолюбив и вовремя угадал, что Саввас ищет человека на роль своей «правой руки». Не прошло и нескольких лет, как Георгиу стал незаменимым, верным помощником хозяина отеля.

Маркос был человеком, с которым одинокие мужчины пили виски по ночам: он запоминал их любимые марки и наливал, не спрашивая. Что еще важнее, он никогда не забывал имен клиенток и какие напитки те предпочитают. Подавая джин с тоником, он в качестве комплимента выжимал сок лимона, вместо того чтобы класть в бокал ломтик.

Белоснежная улыбка Маркоса одинаково покоряла и мужчин, и женщин, а перед обаянием искрящихся зеленых глаз не мог устоять никто.

Маркос всегда внимательно следил за выражением лица босса, и сейчас ему хватило незаметного кивка. Георгиу вышел из-за стойки, пробрался между гостями и шепнул что-то на ухо пианисту.

Молодой музыкант плавно закончил мелодию, палочка для перемешивания коктейлей громко звякнула о стекло, и гул голосов стих.

– Дамы и господа, – начал Саввас, встав на невысокий табурет, чтобы его было видно, – я рад сообщить, что завтра вечером состоится торжественное открытие нашего нового отеля «Восход». Для нас это начало новой эры и воплощение давней мечты – открыть отель в Фамагусте, который будет соперничать с лучшими подобными заведениями в мире.

Маркос вернулся за барную стойку. Он внимательно слушал босса, но не сводил глаз с Афродити, которая восхищенно смотрела на мужа и в нужный момент взяла его за руку. Раздались бурные аплодисменты, потом снова наступила тишина, и Саввас продолжил:

– Месторасположение нашего нового отеля не может сравниться ни с одним другим на этом курорте. Здание обращено строго на восток, и с первыми лучами восходящего солнца гости будут наслаждаться удобствами и развлечениями, не доступными нигде на острове. Немалую роль в новом отеле будет играть наш ночной клуб «Клер де Лун». Мы будем рады видеть вас в это же время завтра в «Восходе». Вы сможете отведать коктейли и осмотреть новый отель. Автобус отбывает отсюда в восемнадцать двадцать и доставит вас обратно в двадцать тридцать, если только вы не захотите совершить десятиминутную прогулку по пляжу. Желаем вам приятного вечера и с нетерпением ждем встречи с вами завтра.

Савваса и Афродити окружили гости, выказывая интерес к новости. Элегантные хозяева, улыбаясь, отвечали на вопросы. Конечно, они рассчитывали, что некоторые из их постоянных гостей переберутся в новый отель. Единственное, о чем они умолчали, – это то, что не все из них смогут себе позволить подобное. Номер в «Восходе» в пик сезона будет доступен только для очень богатых.

Минут через десять Афродити знаком подозвала Маркоса. Жест был повелительный и лишенный женственности, но обижаться не приходилось: она была женой босса.

Георгиу поспешил к хозяйке, и Афродити покинула круг гостей. Они посмотрели друг другу прямо в глаза. Чтобы ее было лучше слышно, Афродити чуть наклонилась к нему. Он почувствовал аромат ее духов, смешанный со сладковатым запахом вермута в ее дыхании. Несмотря на бросающуюся в глаза дороговизну ее наряда, он счел это сочетание чрезмерным.

– Маркос, завтра люди захотят посмотреть ночной клуб, – сказала она. – Проверьте, чтобы все было готово к восемнадцати тридцати.

– Разумеется, кирия Папакоста, но, как вы знаете, клуб начнет работу только через день. – Он постарался, чтобы ответ прозвучал столь же безупречно вежливо.

– Мне это прекрасно известно, Маркос. Но мы должны начать его рекламировать и знакомить с ним людей. Даже если гости останутся в этом отеле, мы надеемся, что они будут приходить в «Восход», чтобы посетить клуб.

Афродити Папакоста повернулась к нему спиной и пошла прочь.

Они всегда держались друг с другом подчеркнуто вежливо и официально, что скрывало глубоко затаенное недоверие. Афродити ощущала угрозу, исходящую от этого человека, который, казалось, был повсюду, но постоянно держался в тени. Она со злорадством отметила мелкие прыщики у него на щеке, портящие его во всем остальном безупречное лицо.

Несмотря на то что Маркос Георгиу строго соблюдал субординацию, Афродити чувствовала, что он оттесняет ее. Они держались друг с другом настороженно, и Афродити постоянно ждала какого-нибудь проявления неуважения, на которое можно было бы пожаловаться Саввасу. У нее не было доказательств, что Маркос подрывает ее авторитет, но она постоянно их искала.

Афродити пришла в ярость, когда Маркос получил карт-бланш на оформление ночного клуба в «Восходе». Даже придумать название! Это была единственная область, где Афродити не имела права голоса, и это терзало ее. Она не понимала, почему муж дал этому человеку такую свободу, хотя лично контролировал в своем бизнесе любую мелочь. В особенности ей не нравилось название «Клер де Лун».

– Какая нелепость! – возмущалась она. – Это единственное место в отеле, откуда вообще не видно лунного света!

– Клуб начинает работать с восходом луны, агапи му. В этом дело.

Аргумент не убедил Афродити, и она решительно искала другой повод для критики.

– Большинство даже не поймут, что означает название. Оно французское. – (Разговор происходил вечером, когда они сидели в таверне на берегу моря.) – Почему не «Панселинос»? – спросила Афродити, подняв глаза к небу.

– Афродити, это значит «полная луна», что вовсе не одно и то же. – Саввас старался сохранять самообладание. – Маркос выбрал «Клер де Лун».

– Ах этот Маркос! – Она не скрывала своего раздражения, когда муж ставил Маркоса выше ее.

Савваса ничуть не волновало название клуба, но постоянная критика Маркоса Георгиу со стороны жены была утомительной. Ему хотелось угодить Афродити, но в то же время не обидеть того, от кого зависела бульшая часть планируемой прибыли отеля.

Помимо названия, супруге решительно не нравился интерьер.

– Он совершенно выбивается из общего стиля, – жаловалась она Саввасу. – Почему ты позволил ему это? Меня тошнит от этого темно-багрового цвета…

– Так было задумано, Афродити. Клуб должен иметь свою атмосферу.

Афродити не хотела мириться с тем, что этот небольшой уголок отеля не похож на наполненный светом и воздухом первый этаж. «Клер де Лун» предназначался для тех, кто предпочитал ночь дню, а виски воде. Это было царство ночных разговоров в сигарном дыму.

Афродити видела ночной клуб только днем. Интерьер и вправду выглядел мрачновато в свете ламп дневного света, но при приглушенном освещении помещение смотрелось намного привлекательнее. Абажуры с золотой бахромой, розовато-лиловый ворсистый ковер, низкие столики из оникса вокруг небольшой сцены. У стены – бар с впечатляющей коллекцией шотландского и ирландского виски. И хотя зал был рассчитан на сто пятьдесят человек, он выглядел уютным.

Афродити, определявшей эстетику всего отеля, не позволили повлиять даже на мельчайшую деталь интерьера ночного клуба. Саввас предоставил Маркосу карт-бланш и запретил жене во что-либо вмешиваться.

Во время суеты перед открытием отеля над входом повесили вывеску. Название появилось даже на стене бара в виде перламутровой инкрустации. Афродити проиграла сражение. Она знала, что бесполезно пытаться изменить то, что было уже fait accompli[7], но тем не менее отнеслась к победе Маркоса с горечью и негодованием.

Маркос ликовал, что босс сдержал слово. Афродити могла думать что угодно, но он знал, что был не просто мажордомом Савваса. С каждым днем он все больше превращался в правую руку Савваса Папакосты.

Георгиу надеялся, что, когда «Восход» откроется, жена босса не будет все время путаться под ногами. Он заметил, как по-хозяйски она вела себя с Саввасом. Впрочем, женщины часто ведут себя так, словно мужья – их собственность.

Маркос не раз удивлялся в душй, зачем жена босса вообще работает в отеле. Когда его матери было столько лет, сколько Афродити, у нее уже было трое детей и она выходила за калитку только тогда, когда отправлялась на деревенский рынок. Да и теперь она покидала свой дом в Фамагусте лишь раз в год, чтобы съездить в Никосию. Остальное время занималась домом или садом, варила шушуко (сладости из винограда и миндаля), делала сыр халлуми или вязала кружева. Маркос признавал, что времена изменились и что девушки, даже его сестра, теперь одевались, думали и даже разговаривали иначе. Несмотря на это, само присутствие Афродити на его рабочем месте беспокоило Георгиу, и он относился к ней с настороженностью и преувеличенной вежливостью.

Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что она не будет вмешиваться в работу ночного клуба. Это была его личная территория. Саввас Папакоста намеревался привлечь супербогатую публику, которая будет судить о клубе по своему опыту в Монако, Париже и даже в Лас-Вегасе. Он говорил Маркосу, что, если правильно подобрать номера и музыку, можно получить бульшую прибыль, чем от размещения и питания гостей, вместе взятых. С заведением не сможет сравниться по размаху ни одно подобное ему на Кипре. Оно будет работать шесть дней в неделю с одиннадцати вечера до четырех утра.

Маркос видел, как ровно в восемь вечера Саввас и Афродити Папакоста попрощались с гостями и удалились. Сам он уйдет не раньше чем через семь-восемь часов. Пианист будет продолжать играть, и Георгиу знал, что некоторые клиенты останутся наслаждаться атмосферой и разойдутся только далеко за полночь. Одни вернутся после ужина и будут сидеть в патио, отдавшись во власть нежного тепла ночи. Другие, по большей части мужчины, хотя попадались и одинокие женщины, усядутся на высоком табурете за барной стойкой и будут делиться с ним взглядами на бизнес, политику или чем-нибудь более личным. А ему предстоит мастерски поддерживать беседу и подлаживаться под настроение, которое будет меняться по мере убывания виски в бутылке.

Маркос всегда с готовностью принимал предложения выпить с ним «двойное без льда», чокался с улыбкой, поддерживал любой тост гостя и украдкой прятал напитки за барной стойкой. Довольные клиенты после попойки отправлялись в постель, а Георгиу переливал алкоголь назад в бутылку и подсчитывал выручку.

Возвращаясь домой, Маркос проехал мимо нового отеля. Было полтретьего ночи, но в холле «Восхода» все еще горел свет. Перед входом были припаркованы фургоны поставщиков, и люди продолжали работу.

Слева от главного входа уже повесили, но еще не зажгли огромную неоновую вывеску – «Клер де Лун». Маркос знал, что внутри все было готово – он уже проверял утром. Что бы там ни воображала Афродити Папакоста, изъянов она не найдет, а для группы гостей, которые удостоятся завтра экскурсии, он был уверен, ночной клуб станет главной достопримечательностью отеля.

Саввас Папакоста давал ему исключительный шанс. Похоже, мечты Маркоса сбывались.

Глава 3

Через десять минут Георгиу остановился у своего дома на улице Эльпиды. Как и большинство зданий в жилом микрорайоне современной Фамагусты, оно было в несколько этажей с балконами. На каждом этаже жило свое поколение.

Первый этаж занимали родители Маркоса, Василис и Ирини. В пустующую квартиру на втором вскоре собирался въехать младший брат Маркоса, Христос. На третьем этаже жила их сестра Мария с мужем Паникосом. Квартира Маркоса располагалась на последнем этаже. Если свеситься с балкона и посмотреть вправо, можно увидеть полоску моря и иногда почувствовать ветер. Крышей пользовались все. Здесь постоянно сушилось белье. Через час ряды рубашек, простыней и полотенец становились сухими, как бумага. Словно молодые побеги торчали из кровли поржавевшие металлические прутья – на случай, если потребуется пристроить еще один этаж для детей.

В такой час Маркос к родителям не заходил, но по утрам он любил посидеть в их маленьком садике минут десять, прежде чем снова отправиться на работу. К десяти отец обычно уже уезжал на свой небольшой земельный участок. Мать варила сыну сладкий кофе по-гречески, который он так любил, и, сделав передышку в трудах, присаживалась с ним поболтать.

Когда Василис и Ирини Георгиу построили дом в городе, то воспроизвели в нем в миниатюре все, что было им дорого в их сельском быте. Виноград, обвивавший шпалеры, и дававший тень, пять тесно посаженных апельсиновых деревьев и с дюжину садовых горшков, в которых мать выращивала столько помидоров, что им было не съесть. Даже герань выросла из черенков, привезенных из деревни. В кипосе[8] был огороженный сеткой уголок, где ковырялись в земле две курицы.

Но самым главным для Ирини Георгиу в ее саду была клетка, висевшая слева от входа. В ней жила канарейка Мимикос. Ее пение приносило Ирини радость.

В три часа ночи все стихло. Слышны были только цикады.

Маркос нашел ключ, открыл дверь и вошел в холл. Поднявшись на второй этаж, он прислушался: в пустовавшей квартире раздавались голоса. Там была сделана только черновая отделка, и звуки отражались от бетонных стен и пола.

Маркос различил голос Христоса и, приложив ухо к двери, стал слушать. Брат разговаривал на повышенных тонах, что было для него нехарактерно, но голоса других мужчин звучали еще сердитее. Он узнал голос механика из гаража, где работал Христос. Хараламбос Ламбракис оказывал на брата огромное влияние.

Христос и Маркос всегда были близки и любили друг друга. Между ними было десять лет разницы, и они играли вместе с самого рождения Христоса. Едва тот научился ходить, как стал всюду следовать за старшим братом, подражая ему во всем. Маркос был для него кумиром.

К восемнадцати годам взгляды Христоса стали куда более радикальными, чем у Маркоса в его возрасте. Только накануне они жарко спорили по поводу энозиса Кипра и Греции. Юношей Маркос свято верил, что объединение должно состояться. Он был членом ЭОКА и поддерживал ее во время борьбы за освобождение острова от правления Великобритании. Но поскольку с момента обретения независимости уже прошло десять лет, старший из братьев Георгиу давно отказался от радикальных идей.

После военного переворота в Афинах пять лет назад большинство греков-киприотов ценили свою независимость от материковой Греции больше, чем когда-либо, и больше не хотели объединения. Теперь конфликт назревал между такими греками-киприотами, как Христос, которые по-прежнему призывали к энозису, и теми, кто этого не хотел. Противостояние все больше обострялось.

– Отчего ты стал таким трусом? – возмущался Христос.

– Дело не в трусости, – отвечал Маркос, не отрываясь от дела.

Было около десяти утра, и он брился, методично снимая станком густую белую пену со щек и наблюдая, как постепенно появляется его лицо. Полностью сосредоточившись на этом занятии, Маркос смотрел на свое отражение в зеркале, не обращая внимания на стоящего на пороге ванной брата.

Христос пришел, чтобы переубедить его. Он не терял надежды.

– Раньше у тебя были убеждения! Была вера! Что с тобой случилось?

– Да ничего со мной не случилось. – Маркос улыбнулся брату. – Возможно, я просто теперь больше знаю.

– И что это значит? Что ты знаешь? – Спокойствие Маркоса выводило Христоса из себя. – Этот остров греческий, он был таким и будет. Он должен быть частью родины! Ради всего святого, Маркос, ты ведь когда-то верил, что надо бороться за энозис!

– Как наш дядя, – спокойно заметил Маркос. – И наш отец.

– Значит, мы сдались? Потому что умерли такие люди, как дядюшка Кириакос?

Брат их матери был казнен британскими властями во время самой кровавой битвы за независимость. Его имя редко упоминалось в семье, но черно-белая фотография на столике в гостиной их родителей служила каждодневным напоминанием.

В наступившей напряженной тишине Маркос продолжал бриться. Что еще он мог сказать о трагической судьбе их дяди, помимо того, что уже было сказано? Горе, которое обрушилось на их дом, не забудется никогда. Оно оставило рубцы на сердце. Христосу тогда было семь, и он был свидетелем стенаний и нескрываемых страданий их тети и матери.

Маркос ненавидел дядю, и глупо было делать вид, что это не так. Когда он был маленьким и мешкал, волоча тяжелую корзину с собранными фруктами, Кириакос награждал его подзатыльником. А если ловил племянника на том, что тот ел апельсин во время сбора урожая, то заставлял съесть еще четыре, один за другим, прямо с кожурой, чтобы показать, что жадность наказуема. Он был жесток, и не только по отношению к племяннику. Маркос всегда был наблюдательным и подозревал, что дядя бил и свою жену тоже. Когда он впервые случайно увидел, как мама прикладывает холодный компресс к щеке тети Мирто, ему ничего не объяснили. Тогда Маркос спросил, в чем дело, но ему сказали, что он еще маленький, чтобы понять. Но подобные вещи случались так часто, что он увидел в этом закономерность. Маркос задавался вопросом: уж не наказал ли Господь Кириакоса, не дав ему детей? Если это так, то Господь наказал и Мирто тоже.

Видя, как овдовевшая тетушка горюет, причитает и плачет по несколько часов кряду, как ее жалеют и утешают все члены семьи, Маркос гадал, так ли уж она искренна. Как она могла оплакивать мужа, который так с ней обращался! Он смотрел, как мать успокаивала тетю, и вспоминал, сколько раз видел, как ее рука обнимала те же плечи после побоев.

В тот же год, уже после смерти дяди Кириакоса, их отец был тяжело ранен и находился на грани смерти. Даже сейчас Маркос отчетливо помнит заполонивший весь дом запах грязи и крови, когда отца принесли. Василис Георгиу поправился, но грудь и спина были покалечены, а верхнюю часть туловища покрывали шрамы. Больше всего пострадала левая нога, она почти не сгибалась. Даже с тростью он ходил, переваливаясь с боку на бок. С тех пор Василиса постоянно мучили боли, от которых не помогало ни одно лекарство. Только зивания[9] немного притупляла страдание.

– Посмотри на отца, Христос! Он стал инвалидом. Кто от этого выиграл?

Ни один из них понятия не имел, чем именно занимался их отец в пятидесятых годах. Знали лишь, что он был активным членом ЭОКА. Василис Георгиу был награжден генералом Гривасом, лидером восстания против британского господства, до того как тот был отправлен в ссылку. Маркос знал, что год назад Гривас тайно вернулся и из подполья руководил новой кампанией за энозис. Он собрал бойцов нового поколения, таких как Христос, которые с готовностью вступили в его новую организацию ЭOKA-Б.

– Единственное, чего я не понимаю, так это почему ты остановился! Это же миссия, бог мой! Ее не бросают просто так. Ей верны, пока не достигнута победа!

Христос обожал риторику энозиса. Ему нравилось произносить речи, даже если их слушал только его брат.

Маркос вздохнул. В юности он тоже играл в борца за энозис и даже давал клятву: «Я не брошу борьбу, пока наша цель не будет достигнута». Но теперь цели движения не совпадали с его собственными.

– Скажем так, Христос, у меня изменились интересы. И Кипр изменился. Он стал островом возможностей. Что мы выгадаем, если станем частью Греции?

– О чем ты говоришь?! Какой еще остров возможностей?

– Ты не заметил?

– Не заметил чего?

– Как растет этот город?

Христоса раздражал добродушный тон брата.

– Это все из-за денег, что завелись у тебя в кармане? Так, что ли?

– Не только, Христос. Задай себе вопрос: ты хочешь, чтобы твоим драгоценным островом управляла диктатура? Из Афин?

Брат молчал.

– Гамото![10] Черт! – Маркос порезался, из ранки засочилась кровь. – Христос, дай мне носовой платок.

Он прижимал платок к порезу, пока кровотечение не остановилось. Ему было неприятно, что на щеке может остаться след от пореза.

– Посмотри на себя, хнычешь, как ребенок, – насмешливо бросил Христос.

Он не оставлял попыток склонить Маркоса на свою сторону, но чем напористее и патетичнее становился Христос, тем спокойнее был Маркос. Он по-прежнему добродушно посмотрел на младшего брата и лишь покачал головой.

Христос сжимал и разжимал кулаки. Он готов был расплакаться.

– Как получилось, что ты так изменился? – спросил он умоляющим голосом. – Я ничего не понимаю…

Маркосу не казалось, что он изменился. По крайней мере, внутренне. Это мир вокруг изменился. Появившиеся новые возможности требовали, чтобы ими воспользовались.

– Христос… – начал было он, но брат его перебил:

– Ты стал как наши родители…

Маркос был не в силах остановить его тираду.

– …довольствуешься спокойной жизнью!

– Разве это плохо в их возрасте? – попытался он защитить родителей.

– Отец был когда-то борцом!

– Когда-то, Христос. Эти времена прошли. Если собираешься участвовать в борьбе, держи все в тайне. Чтобы никто не знал.

Маркос думал лишь о родителях, которых он хотел оградить от волнений. Полиция постоянно выискивала тех, кого подозревала в членстве в ЭОКА-Б.

Он продолжил подъем по бетонным ступеням, и голоса стихли. Несмотря на открытые окна, политические споры и цикады не помешают Маркосу заснуть. После долгого дня и ночной смены он будет спать крепко, но недолго.

Наутро он проснулся, как обычно, в девять. Приняв душ и побрившись (на этот раз он был осторожнее), Маркос спустился вниз, чтобы провести полчаса с матерью перед тем, как отправиться на работу.

Когда он вышел в сад, Ирини Георгиу стояла у клетки с канарейкой и разговаривала со своей любимицей. На голове матери коричневый шифоновый платок, отделанный кружевом, в котором она будет ходить весь день. Под фартуком с набивкой из роз блузка в цветочек – совершенно несочетающиеся между собой вещи. Все в жизни Ирини было насыщено: от распорядка дня, наполненного нескончаемыми мелкими делами с утра до позднего вечера, до убранства жилища, в котором они обитали. Их дом в деревне был больше, чем квартира, но они перевезли в нее всю мебель и все до одной безделушки. Это делало их квартиру похожей на музей мелочей. Каждая тарелочка, вазочка с искусственными цветами, кружевная салфеточка, открытка, присланная другом, эстамп в рамочке нашли свое место. На самом почетном красовалась икона святого Неофитоса. В окружении памятных вещей Ирини чувствовала себя в безопасности, словно в коконе.

Среди выставленных в квартире фотографий был портрет генерала Гриваса, соседствующий с изображением президента Макариоса, свадебная фотография четы Георгиу и фотографии Маркоса, Марии и Христоса в младенческом возрасте. Обожание Макариоса у Ирини только возросло, когда тот перестал поддерживать идею энозиса. Иногда фотография Гриваса оказывалась повернутой к стене. Ирини объясняла, что это было простительной ошибкой, которую она допустила, вытирая пыль. Она надеялась, что муж не участвовал в покушениях, которые тогда совершались, но так и не набралась смелости спросить.

Ей было прекрасно известно, что генерал Гривас вернулся из ссылки. Однако ни она, ни муж не знали, что Христос вступил в ряды ЭOKA-Б.

– Пришел выпить свой кофе? – улыбнулась она Маркосу.

Ирини Георгиу обожала своего первенца, а он, в свою очередь, был всегда внимательным и любящим сыном.

– Мама, у тебя сегодня усталый вид…

Это была правда: под глазами у нее залегли темно-лиловые тени. Ирини Георгиу плохо спала ночью. Уже несколько дней по утрам она чувствовала себя еще более усталой, чем вечером перед сном. Ее мучили кошмары. Несмотря на то что они были нелогичны, а зачастую и вовсе ужасны, Ирини полагала, что сны вещие. Что бы ни утверждали люди, какие бы слова ни говорили, она верила, что о положении дел на острове говорит общая атмосфера. Это скорее нечто, что витает в воздухе, чем реальная политическая ситуация. И сейчас сны говорили ей, что мир находится под угрозой.

Когда борьба против англичан закончилась и была создана Республика Кипр, для семьи Георгиу наступил долгожданный мир и покой. Это было идиллическое время, когда они работали на земле, наслаждались размеренной деревенской жизнью, где тишину нарушало лишь пение птиц. Времена года сменяли друг друга, за жарой следовала прохлада, люди возделывали землю и ждали дождя. Места хватало всем, а между ними и их соседями турками-киприотами установились теплые отношения. Единственная трудность, с которой им приходилось справляться, – это боли Василиса Георгиу и тот факт, что он мог работать всего несколько часов в день.

Мир оказался недолгим, а покой был уничтожен, так же как и их соседи-турки. Нападение совершили греки-киприоты, невзирая на то что говорил, делал и согласовывал с другими политиками их руководитель Макариос. Убиты были их ближайшие соседи, и это нарушило душевный покой Ирини. Если раньше ее сон был наполнен сновидениями, теперь ее стали мучить кошмары. Они переехали из деревни в город. Василис каждый день ездил в деревню на маленьком пикапе, чтобы работать в саду, Ирини не покидала Фамагусту.

Маркос проследовал за матерью в забитый мебелью дом. От расставленных на тканых цветастых половиках разноцветных кресел у него зарябило в глазах. Маркос понимал, почему отец проводит столько времени вне дома. Они сохранили за собой небольшой участок земли, и его нужно было обрабатывать, но отец также засиживался в кафенионе, где встречался с друзьями и играл в тавли[11]. Там не было такой пестроты и захламленности.

Квартира Маркоса не была загромождена. У него было мало вещей, все самое необходимое. Безделушки, которые давали его матери чувство защищенности, приводили Маркоса в ужас. Он не согласился даже на скатерть в цветочек, которую она хотела постелить на стол, чтобы немного украсить комнату.

– Такая выдалась беспокойная ночь, левенти му[12], – пожаловалась Ирини, ставя на стол маленькие чашечки.

Мать часто рассказывала Маркосу свои сны. Василис, который спал как убитый, подобными вещами не интересовался. Он уехал в деревню час назад.

– И еще вчера ночью вроде кто-то громко спорил, – прибавила она. – Не знаю, левенти му, что там происходило, но ничего хорошего, это точно.

Маркос не хотел говорить, что ей не показалось и что она слышала перепалку Христоса с друзьями. Он не хотел расстраивать мать. Если разговор заходил об энозисе, Ирини сразу меняла тему. Она не желала, чтобы сыновья имели дело с политикой или террористическими актами. Эта борьба чуть не разорвала остров на части в те жуткие времена, и, как ей казалось, такой раскол еще может случиться. Проблемы остались нерешенными.

Маркос погладил мать по руке, лежащей на столе. Кожа была тонкая как бумага, на костяшках пальцев царапина.

– Мама, ты поранила руку?

– Оцарапала, когда подрезала виноград, – ответила она. – Ничего серьезного. В моем возрасте раны заживают медленно.

Он посмотрел на свои гладкие руки. У отца руки тоже были загрубевшими, шершавыми. Маркосу не хотелось бы иметь такие.

Когда он в последний раз стригся у парикмахера (хотя этим летом решил отпустить свои шелковистые волосы чуть длиннее, чем обычно), то сделал еще и маникюр. Ему привели в порядок кутикулу и отполировали ногти. Под ногтями была идеальная чистота. Каждый день он втирал в ногти оливковое масло, и они были гладкими, как у ребенка. Для Маркоса ухоженные руки свидетельствовали о его успехе. Они показывали, что он не держал в руках ничего тяжелее авторучки.

– Це! Це! Це!

Мать кормила Мимикос.

– Це! Це! Це! Как поживают цветы, что я тебе дала? – спросила она, разговаривая одновременно с канарейкой и с сыном. – Не забываешь поливать?

Он улыбнулся:

– Мама, да ты сама знаешь, что забываю. Прости. Был занят…

– Ты так много работаешь, левенти му, так много работаешь… Нет времени даже на девушек?

– Ох, мама…

Это была их постоянная шутка. Ирини не теряла надежды. Все матери любят своих сыновей, но красавца Маркоса просто нельзя было не обожать. Она погладила его по щеке, как делала еще с тех пор, когда он был младенцем, потом позволила взять свою руку и поцеловать.

– Жду, пока не встретится такая же красавица, как ты, – пошутил он.

– Хорошо, дорогой, но не затягивай слишком долго.

Как всякой матери, ей не терпелось увидеть его семейным человеком. Дочь уже два года как замужем, и Ирини была бы счастлива, если бы старший сын нашел жену. Все должно идти естественным порядком, ведь ему уже исполнилось двадцать восемь.

Она гордилась тем, что сын работает в самом шикарном отеле в городе. Это служило Ирини утешением при переезде из деревни в Фамагусту. Она всегда знала, что Маркос не станет довольствоваться неспешной, однообразной жизнью, на которую обрекает человека выращивание апельсинов. Пусть он не получал отличных отметок в школе, но был сообразительным, и она не сомневалась, что сына ждет блестящее будущее.

Маркос встал, собираясь уходить.

– Какой ты красавец! – Ирини с восхищением погладила лацканы его пиджака. – И как тебе идет этот костюм! Ты похож на настоящего бизнесмена.

– Сегодня торжественное открытие. – Он взял ее руку в свои. – Папакосты устраивают прием, ожидается нашествие важных персон.

– Надо же! – Мать сияла от гордости, что сын будет присутствовать на таком приеме. – Кто там будет? Расскажи.

Ирини жила карьерой сына. Она ни разу не была в «Парадиз-бич» и тем более вряд ли побывает в «Восходе», но всегда хотела знать, что происходит в этих больших отелях. Ирини Георгиу непременно купит свежий номер местной газеты и вырежет фотографии с приема, которые наверняка поместят на первой странице.

– Мэр с женой, – начал невозмутимо перечислять Маркос. – Куча политиков из Никосии, бизнесмены, друзья отца миссис Папакосты, даже зарубежные гости…

– И ночной клуб откроют? – спросила она.

– Не сегодня, – ответил Маркос. – Завтра.

Он посмотрел на часы.

– Я полью твои цветы, – сказала Ирини. – И рубашки твои накрахмалю. Они будут в твоем шкафу.

Она уже принялась за домашние дела: собирала чашки, вытирала стол, обрывала отцветшие цветки герани, заглядывала в клетку к канарейке, проверяя, достаточно ли у нее корма. А вскоре примется готовить обед. Все члены семьи обожали ее стряпню, в особенности Паникос, который заметно прибавил в весе после свадьбы. Мария будет ей помогать, а зять приедет домой на обед из своего магазина электротоваров в двенадцать.

– Мне пора. – Маркос поцеловал мать в макушку. – Обещаю все тебе рассказать, когда вернусь.

Теперь до заката солнца нельзя терять ни минуты. Когда наступят сумерки, самое крупное общественное событие года на острове будет в самом разгаре.

Глава 4

Отель «Восход» наполнился ароматом сотен лилий и духов шикарных женщин. Платья были всех оттенков драгоценных камней, а украшения переливались цветами радуги.

Гостей встречали у входа и направляли по малиновому ковру к фонтану с резвящимися дельфинами. Здесь им подавали ледяное шампанское и предлагали полюбоваться фресками.

Колонны из гипса были увиты цветами. С наступлением темноты их эффектно подсветят.

Дюжина официантов в белых пиджаках разносила закуски. Шеф-повар и двадцать пять поваров и их помощников трудились на кухне с рассвета. Результатом их трудов стала батарея красочных канапе, на которую не пожалели желатина, декоративной отделки и слоеного теста. Кухонные кудесники работали как роботы, механически отрезая и украшая, чтобы каждый кусочек выглядел аппетитно и аккуратно и не напоминал ничего из традиционной кипрской кухни. Там были волованы, маленькие кусочки фуа-гра и креветок, которые следовало брать, накалывая на коктейльную палочку. Шеф-повар был французом и вдохновлялся идеями Эскофье[13]. Он велел, чтобы все закуски были декорированы как десерт. Если нельзя было положить сверху вишенку, в качестве завершающего штриха использовали икринки или крошечные кусочки помидора.

Несколько сотен гостей говорили одновременно, и шум голосов заглушал звуки оркестра. И все же двенадцать музыкантов продолжали играть: они знали, что позже, когда публика начнет расходиться, оставшиеся по достоинству оценят их тщательно подготовленный репертуар. Оркестр прилетел накануне из Парижа – для этого знаменательного события многое было заказано издалека. Саввас Папакоста хотел всячески подчеркнуть международный уровень отеля, и звуки бузуки испортили бы все дело одной нотой. Это был поистине изысканный прием.

Все гости естественным образом оказывались на открытой террасе, в центре которой была подвешена конструкция из белых цветов, представлявшая собой название отеля. Перед ней ждали хозяева, чтобы приветствовать гостей.

Афродити, в длинном платье цвета слоновой кости, вся сверкала. Ее руки обвивали браслеты из белого золота в виде змей. У одной из них глаза были из рубинов, у другой – из сапфиров. Некоторые гости считали, что она похожа на русалку, другие находили сходство с Клеопатрой. Все женщины с завистью рассматривали Афродити, стараясь не упустить ни одной детали: бриллианты в ушах, изысканное струящееся платье, которое переливалось при каждом движении, золотые сандалии, эффектная высокая прическа. Эмин постаралась и уложила волосы идеально. Дамы гадали, сколько шпилек и заколок ушло на этот парикмахерский шедевр. Несмотря на тайное восхищение, они делились с мужьями короткими язвительными замечаниями.

– И что она о себе возомнила? Все слишком утрированно!

Мужчины не вдавались в детали и оценивали общий облик. Они видели безупречную красавицу, но предпочитали не спорить с женами.

Рядом с Афродити стоял Саввас, выжидая удобного момента для речей. Он изучал гостей, пытаясь угадать их реакцию. Больше всего Папакоста хотел, чтобы их впечатлило качество увиденного. Он трудился не покладая рук несколько лет, чтобы создать то, что они могут осмотреть всего за час, и теперь видел, что они поражены. Наконец он немного расслабился.

Когда речи закончились – после Савваса выступили мэр и член парламента, – рекой полились поздравления и шампанское. Когда Папакоста почувствовал, что все насладились общим впечатлением, политиков, местных воротил и потенциальных постояльцев повели на экскурсию. Им показали бальный зал, столовые и, подняв в лифте с зеркалами, пентхаус. Поясняли каждую мелочь: откуда мраморные плитки, даже плотность ткани постельного белья.

Костас Франгос, управляющий отелем, и два его заместителя убедили гостей, что уровень качества всего в «Восходе» относится к совершенно новой для острова категории. Оспаривать это было невозможно. Переполненные фактами и цифрами, гости поспешили обратно, чтобы вновь наполнить бокалы. У них сложилось впечатление, будто Фамагуста стала богаче прямо у них на глазах, и каждый из них видел в этом свою личную выгоду.

Жены владельцев соседних отелей выискивали недостатки. Сперва они критиковали еду:

– Есть очень неудобно! Все такое вычурное! Такое замороченное…

Потом переключились на декор.

– Эти полы! А дельфины… – прошептала одна.

– Думаешь, гостям в самом деле понравится вся эта окантовка… и эти шторы? А зачем они покрыли бассейн такой плиткой? – вполголоса отозвалась другая, но супруги Папакоста все равно услышали.

Мужья были неестественно молчаливы, понимая, что теперь им придется обновлять свои отели. Если по поводу стиля, в котором был оформлен «Восход», еще могли возникать вопросы, то факт, что новый отель превосходил все остальные, был неопровержим. Дело было не в стиле. «Восход» был больше и шикарнее, и, судя по одним только канапе, даже кухня заставит другие отели выглядеть на его фоне жалкими.

Министр тем временем не скупился на похвалу:

– Кириос Папакоста, позвольте поздравить вас с достижением! – Он говорил так, словно выражал не только свое мнение, но и мнение других. – Я полагаю, «Восход» поднимет статус всего острова.

Он пожал Саввасу руку, и вокруг замелькали вспышки фотоаппаратов. Афродити Папакоста, стоящей рядом с мужем, стало жарко от вспышек, и на мгновение яркий свет ее ослепил. Фотографы уже знали, что на первой полосе завтрашней газеты будет ее портрет. Редактор с радостью переместит фотографию тучного политика на вторую или на третью. Заголовок на первой полосе будет гласить: «Солнце восходит над Фамагустой».

Как и остальные в комнате, Маркос тоже смотрел на Афродити. Его раздражало, что она была в центре внимания, хотя хозяином, человеком, который построил этот отель, был Саввас Папакоста. Георгиу видел, что его босс терялся рядом с женой.

Во время приема Маркос постоянно двигался, стараясь держаться подальше от четы Папакоста. Единственное задание, которое он получил от Савваса на этот вечер, было рекламировать ночной клуб.

Годы, проведенные за стойкой бара, позволяли ему определить будущих клиентов его заведения. Это были те, кто не уходил раньше всех, много курил, отставлял бокал с шампанским и просил чего-нибудь покрепче, с трудом поддерживал разговор и осматривался вокруг, скучая или выражая беспокойство. Это не был безошибочный тест, но с этого можно было начать. Маркос подходил к таким людям, представлялся и по их реакции моментально определял, ошибся он или нет. Некоторые сразу возвращались к жизни, их лица оживлялись. Более того, они охотно принимали приглашение осмотреть клуб.

Он уводил потенциальных клиентов из зала, они спускались по внутренней лестнице и оказывались у неприметной запертой двери. Маркос с победным видом открывал дверь, и они попадали в его царство.

Совершая путешествие в подземный ночной мир, люди чувствовали себя избранными, попавшими в недоступное другим место. Если бы он повел их через главный вход, такого ощущения не возникло бы. Маркос делал все, чтобы у каждого из этих людей осталось впечатление, будто он был единственным, удостоившимся подобной экскурсии.

Через несколько минут после его рассказа об артистах кабаре, с которыми подписан контракт, и упоминания некоторых винтажных марок виски гости принимали предложение о бесплатном членстве в клубе. Маркос был не вполне уверен, что они придут на открытие.

Он приводил гостей назад, где прием был в разгаре. Иногда мужчины возвращались к своим женам, и те были рады, что мужья выглядели довольными. Маркосу казалось, что женщинам легко угодить.

Вернувшись с очередной экскурсии, Маркос взглянул на террасу. Уже стемнело, и небо было усыпано звездами, которые казались еще ярче, поскольку луна не светила. Он вышел на террасу и осмотрелся. Гости начали расходиться.

Маркос заметил, что Афродити покинула свой пост под вывеской из цветов и теперь сидела за столиком с пожилой парой. Обернувшись, она взглянула на него, потом вернулась к разговору с седовласой женщиной. Маркос удалился в помещение, где работал кондиционер. Ему отчего-то стало обидно, что он не удостоился ни улыбки, ни приветственного взмаха руки. Несмотря на вечернюю прохладу, его бросило в жар.

Афродити беседовала с родителями. Мать была в черном. После того как убили ее единственного сына, Артемис не носила одежду другого цвета. В этот торжественный летний вечер ее траурный наряд выглядел особенно тяжелым и мрачным, отчего она казалась старше своих лет. Отец Афродити был в темно-сером костюме и голубой рубашке. Трифонас был красивым мужчиной, тоже седым, как и жена, но полным сил. Он радовался возвращению на родину и тому, что грандиозный проект наконец воплотился в жизнь. «Восход» был первой инвестицией «Маркидес холдинг» в отельный бизнес, и Трифонас уже понимал, что это было самым разумным из всех его решений.

Маркидес управлял строительным бизнесом дистанционно. У него была компания в Никосии, которая занималась повседневными делами, связанными с каждой из инвестиций. Каждый день он проводил по полчаса на телефоне, сидя в своем кабинете в доме в Саутгейте. Деньги позволили Маркидесам устроиться более чем комфортно. Живя на холодном юге Англии, они почти круглый год включали центральное отопление, создавая внутри дома кипрский климат. У них был «ягуар», ворсистые ковры и, как Артемис ее называла, помощница по дому. Трифонас играл в гольф почти каждый день, а по воскресеньям они ездили в греческую православную церковь. Супруги делали взносы в фонд поддержки греков-киприотов, которые перебрались в Англию и нуждались в материальной помощи. Время от времени Маркидесы посещали один из больших киприотских ресторанов в округе, чтобы отметить свадьбу детей кого-нибудь из друзей по церкви. У Трифонаса были приятели в гольф-клубе, но Артемис по большей части держалась особняком. Жизнь для нее остановилась в 1964 году, и состояние душевного паралича стало для нее нормой. Никакие деньги ни на Кипре, ни в Англии не могли вернуть Димитриса Маркидеса.

Афродити знала, что отец ею доволен, но ей было нужно и одобрение матери.

– Что ты об этом думаешь? – спросила она.

– Очень красиво, милая. Превосходная работа. – Артемис выдавила улыбку.

– Вы должны пожить здесь! – предложила Афродити.

У родителей была собственная квартира в доме, который Афродити и Саввас получили в качестве свадебного подарка. Они останавливались в ней во время редких визитов на Кипр. Никосийской квартирой родители практически не пользовались.

– Мы не можем, дорогая.

Афродити знала наперед, что мать откажется. Отель был для нее чересчур публичным местом.

К ним подошел официант с напитками.

– Здравствуй, Хасан.

– Добрый вечер, мадам.

– Все прошло хорошо, как думаешь?

– Гости остались под большим впечатлением, – улыбнулся официант.

Взяв с подноса три бокала с шампанским, Афродити подала один матери.

– Спасибо, милая. Я бы выпила что-нибудь безалкогольное, если не возражаешь.

– Даже сегодня, мама? В такой день?

Хотя в последнее время они виделись редко, но мать по-прежнему раздражала ее. Почему она хоть раз не могла изменить своим правилам ради дочери в такой важный для той день?

Даже на свадьбе дочери Артемис Маркидес сидела в стороне. Смерть Димитриса была трагедией для них всех, но Афродити страстно желала, чтобы она не омрачала и сегодняшнее событие тоже.

Афродити заметила, как мать избегает смотреть на официанта. Предубеждение Артемис относительно турок-киприотов расстраивало дочь, но она предпочитала не затрагивать эту тему. Афродити разделяла точку зрения мужа: отель должен нанимать людей, которые лучше других выполняют свою работу, вне зависимости от их национальности.

– Это тоже отличает «Восход» от других заведений, – объяснял Саввас теще, когда та задала вопрос на эту тему днем. – Чтобы сделать отель по-настоящему интернациональным, у нас должны работать люди разных национальностей. Шеф-повар – француз, два администратора – из Англии, менеджер по банкетам – из Швейцарии. В салоне красоты работает турчанка… И среди работников кухни, конечно, тоже много турок.

– Но официанты?! – прервала его Артемис. – Это же лицо заведения!

– Мне не хотелось бы спорить с вами, но нам нужны лучшие из лучших, – отвечал Саввас. – И естественно, люди, которые будут работать за те деньги, которые мы можем предложить. Это ведь бизнес.

Папакоста смотрел на мир сквозь призму прибылей и убытков.

Афродити поднялась из-за стола:

– Мне надо посмотреть, вдруг я нужна Саввасу.

Извинившись, она ушла.

Ее взаимоотношениям с родителями мешало то, что от матери скрывали правду. Артемис Маркидес оберегали от нелицеприятных неопровержимых фактов, и в такие минуты, как эта, Афродити хотелось бросить ей в лицо: «Мама, он убил человека. Твой драгоценный сынок убил турка-киприота!»

Все десять лет эти слова были готовы сорваться с ее губ, но Афродити сдерживалась.

Для человека с деньгами и положением Трифонаса Маркидеса создать дымовую завесу было нетрудно. Заплатить кому-то, чтобы подменить факты, было бы слишком примитивно. Маркидес не мог допустить и намека на то, что его сын был убит в отместку за убийство другого человека. Это оставило бы несмываемое пятно на репутации семьи.

Афродити знала, что ее брат не был невинным. Димитрис принимал активнейшее участие в бессмысленном противостоянии греков и турок, переросшем во взаимную ненависть после ухода англичан. Обе стороны не были удовлетворены Конституцией республики, принятой в 1960 году, но, когда Макариос предложил принять поправки, началось кровопролитие. Если проливалась кровь турка, это означало, что должна была пролиться кровь грека, и этому не было конца. Вражда поселилась глубоко в сердцах некоторых и грозила разрушить все. Она лишила Афродити единственного брата, опустошила душу матери, разорвала на части жизнь ее отца, и если события будут развиваться так, как в предыдущее десятилетие, судьбы всех жителей острова будут сломаны, не важно, греки они или турки. Конфликт, в котором ни одна сторона победить не может, казался ей бессмысленным.

Афродити постояла с минуту, глядя на море. Это она предложила, чтобы отель спроектировали так, чтобы терраса выходила прямо на пляж. Так гости могут слышать шелест волн и гулять босиком по песку. В такую ночь, когда морская гладь не шелохнется и в чистом небе ярко сияют звезды, они смогут наблюдать самую загадочную картину – звездопад.

Через пять минут, пока Афродити стояла под звездным куполом, весь ее гнев улетучился. После мучительного общения с матерью она зачастую чувствовала прилив сил. Артемис Маркидес была как пустая ракушка, полностью лишенная каких-либо эмоций. Из-за этого Афродити еще больше ценила любовь отца, которая осталась неизменной. С тех пор как родители переехали в Англию, ей очень не хватало его.

Когда Афродити обернулась, ее родителей уже не было. Даже их бокалы унесли. Она знала, что отец повез жену в их квартиру. Та терпеть не могла засиживаться допоздна. На следующее утро они улетали обратно в Лондон.

Маркос стоял в тени. Несмотря на внешнее спокойствие, в этот тихий вечер под звездным небом он испытывал тревогу. Он знал, что Христос уехал в Никосию на встречу со своими друзьями-революционерами.

Вдруг что-то привлекло его внимание. На фоне иссиня-черного неба выделялся светлый полупрозрачный женский силуэт. Это была Афродити, неподвижная и одинокая. В душе Маркоса боролись два чувства: беспокойство за Христоса и восхищение Афродити, похожей на выросшую из песка чудесную мраморную статую. И то и другое рождало в его душе необъяснимое предчувствие беды.

Глава 5

Последние гости разошлись в полночь. До прибытия первых постояльцев с чемоданами оставалось менее двенадцати часов.

Когда Саввас приехал в «Восход» на следующее утро, десятки людей уже убирали мусор, подметали полы, вытирали пыль, чтобы все выглядело так же безупречно, как раньше. Мебель нужно было расставить по местам, с мраморного пола удалить следы от пролитого вина. По количеству мусора можно было судить об успехе приема.

– Доброе утро, кириос Папакоста.

– Доброе утро, кириос Папакоста…

Пока Саввас шел от парковки до стойки администратора, он слышал эти слова не меньше десяти раз.

Работники отлично понимали, какого уровня исполнения обязанностей от них ожидали в новом отеле. Если поверхность была блестящей, она должна быть отполирована так, чтобы в нее можно было смотреться как в зеркало. Салфетки должны быть белоснежными, а окна такими чистыми, чтобы не было видно стекол. Начальник хозяйственной службы был беспощаден: горничным сообщили, что, если постели не будут заправлены как следует, их уволят.

– Кто наши первые гости, Костас? – спросил Саввас управляющего отелем.

– Две пары из Женевы, кириос Папакоста. Они приезжают вместе. Двадцать шесть американцев. Группа из Германии. Тридцать человек из Швеции. Шесть пар из Англии. Несколько французов и итальянцев, остальные, насколько знаю, из Афин.

– Хорошее начало. И по количеству как раз то, что надо в данный момент.

– Да, и фрау Брухмайер, конечно, – добавил Костас Франгос. – Мы пошлем за ней машину в «Парадиз-бич» чуть позже.

Фрау Брухмайер приехала на Кипр на каникулы в прошлом году и уже больше не уезжала. В ноябре ее навестила племянница из Берлина, которая привезла теплые вещи (пару кашемировых кардиганов, брюки и шерстяной жакет), драгоценности (кое-что было на ней прошлым вечером) и книги. Остальное – мебель, семейные портреты, меха – осталось в Берлине.

– Мне они не нужны, – сообщила ей тетка. – Здесь мне нужно всего ничего – немного карманных денег и только.

На повседневные расходы ей почти не требовались наличные деньги – разве что на чаевые, которыми она постоянно и щедро одаривала прислугу. Ежемесячные расходы оплачивались через банк.

Каждое утро фрау Брухмайер отправлялась к морю по золотому песку под окнами своего номера. Ранние пташки, в основном работники других отелей, видели, как она делала зарядку и совершенствовала свое и без того гибкое тело. Затем она делала сорокапятиминутный заплыв. Ее белая резиновая шапочка несколько раз двигалась в сторону горизонта и обратно к берегу. Накупавшись, фрау Брухмайер сидела на песке и смотрела на море.

– Я плавала во всех морях на земле, но красивее этого не видела, – говорила она. – Где еще мне хотелось бы провести остаток дней?

Ее жизнь здесь по сравнению с Германией была идеальной. Не надо было стирать белье, комнату содержали в идеальной чистоте. Не надо было ходить в магазин и готовить – в отеле кормили по-королевски. В собеседниках не было недостатка, и они постоянно менялись, поэтому не надоедали, и она оставалась одна, только если сама этого хотела.

С балкона своего номера фрау Брухмайер наблюдала за строительством «Восхода» по другую сторону бухты и решила поселиться в пентхаусе. До сих пор «Парадиз-бич» ее полностью устраивал – она занимала там лучший номер, – но фрау Брухмайер понимала, что новый отель относился к совсем другой категории. Она прикинула, что, если продать пару колец с бриллиантами, денег в банке хватит еще на пятнадцать лет безоблачной жизни. И решила, что этого более чем достаточно, хотя ее силам и энергии мог бы позавидовать человек вдвое моложе.

Через несколько часов фрау Брухмайер прибыла в свой новый дом. Работникам «Парадиз-бич» было жаль с ней расставаться – она была их счастливым талисманом. Несколько служащих перенесли ее багаж в ожидающее такси. В машину погрузили четыре дорогих чемодана – два в багажник, два на переднее сиденье. Такой же по цвету и фактуре несессер она несла сама. Пообещав, что непременно заглянет их всех навестить, фрау Брухмайер незаметно сунула в руку каждому, кто вышел ее проводить, «маленький сувенир на память».

К обеду она устроилась в новом роскошном гнездышке, состоящем из гостиной, спальни и смежной с ней ванной. В ее глазах это был шикарный дворец с огромными зеркалами на стенах, большим французским пейзажем, написанным маслом, и двумя хрустальными люстрами. Мягкая мебель украшена кантом и бахромой, комод с зеркалом и широченная кровать. Все вещи прекрасно разместились в просторном двустворчатом платяном шкафу.

Распаковав вещи, фрау Брухмайер заказала легкий обед в номер и пару часов отдыхала в шезлонге, потом приняла душ и начала не спеша готовиться к вечеру. Сегодня в первый раз откроет двери ночной клуб, но до этого ее пригласили на ужин с хозяевами отеля.

Она застегнула браслет с брелоками – последний подарок мужа – и спустилась на лифте в холл.

Примерно в то же время Афродити тщательно выбирала драгоценности для сегодняшнего вечера. Она открыла ключом верхний левый ящичек туалетного столика. Почти не глядя, взяла пару серег и вдела в уши. Серьги были круглые, как пуговицы, с огромными аквамаринами в центре. Потом надела широкий золотой браслет (великоватый для ее тонкого запястья, но она не успела отдать его в переделку) с восемью такими же аквамаринами и повесила на шею толстую цепь с кулоном. Камень в нем размером затмевал все остальные. И наконец кольцо. Весь гарнитур отличался простотой, все дело было в огранке камней. Они были прекрасны сами по себе, поэтому не было нужды их украшать. Прозрачный голубой и светло-желтый были красками острова, вероятно, поэтому ювелир назвал свою коллекцию «Хромата тис Кипру» – «Цвета Кипра». Это были цвета, в которых каждый островитянин купался каждый день, но только Афродити была их обладательницей в таком виде.

Утром она проводила родителей в аэропорт, а потом ничего не делала. Прощание было накаленным от сдерживаемых эмоций и полного отсутствия проявления чувств. Глядя на них, посторонние могли бы заключить, что шестидесятилетние супруги приезжали на родину на похороны члена семьи. По какой еще причине женщина оделась бы в черное в такой солнечный день?

В это время года аэропорт Никосии кипел жизнью. Самолеты приземлялись и вылетали каждый час. Зал прилета был заполнен толпой предвкушающих волшебный отдых туристов. В зале вылета ожидали своих рейсов загорелые курортники, сожалеющие, что их пребывание в раю подошло к концу.

– Я так рада, что вы пришли вчера, – обратилась Афродити к обоим родителям. – Для меня это много значит.

– Отель великолепен, кардия му[14], – отозвался отец. – Уверен, вас ждет успех.

– Папа, без твоей помощи ничего бы не получилось.

– Деньги – всего лишь деньги, – улыбнулся он. – Твой муж приложил столько усилий… И ты, конечно, тоже.

– Надеюсь, вы снова выберетесь в скором времени, и на подольше… – Афродити сказала это автоматически и без всякой надежды, зная, как и они, что это вряд ли случится.

Она стиснула руку матери, и Артемис опустила голову, уклоняясь от поцелуя дочери.

У Афродити пересохло в горле.

Через мгновение она оказалась в объятиях отца.

– До свидания, дорогая. Рад был тебя видеть, – сказал он. – Береги себя.

– И вы себя тоже, – твердо ответила она.

Афродити смотрела, как родители проходили паспортный контроль и потом скрылись из виду. Только отец обернулся и помахал ей рукой.

После того как вечер состоялся и отель был открыт официально, дел у Афродити убавилось. Возвращаясь из аэропорта, женщина чувствовала себя усталой и опустошенной. Она не знала, чем будет заполнять время. Несколько месяцев Афродити готовилась к торжественному открытию, придумывала цветочные композиции, пробовала канапе, составляла списки гостей. Ее работа по меблировке тоже была завершена.

Как ей поддерживать свой статус, если вся ее роль сводится к подготовке редких мероприятий и появлению на коктейлях и ужине?

Однако это тоже требовало тщательной подготовки, включая ежедневное посещение парикмахера.

– Кирия Папакоста, представляю, какой вчера был прекрасный вечер! – воскликнула Эмин, когда Афродити появилась на пороге салона красоты. Парикмахерши уже прочитали отчет в газете. – Все, кто что-то собой представляет, были там! Самые важные лица, я хотела сказать!

Эмин и Афродити вели себя непринужденно, как люди, которые знакомы много лет. Для турчанки-киприотки Афродити была и дочерью, и клиентом, а теперь еще и работодателем. Возможно, последнее предполагало более официальный стиль общения, но по молчаливому согласию обе не придавали этому значения.

– И вы так прекрасно выглядели!

– Спасибо, Эмин, – ответила Афродити. – Я получила много комплиментов по поводу прически!

– У нас сегодня не было отбоя от посетителей, – сообщила парикмахерша. – По-моему, приходят даже посторонние, чтобы воспользоваться случаем и осмотреть все.

– Но и гости отеля тоже? – поинтересовалась Афродити.

– Полно! – ответила Савина.

Сегодня Афродити выбрала ярко-зеленое платье – оно эффектно оттеняло прозрачные аквамарины – с рукавами до локтей, чтобы был виден браслет. Юбка пышная, в сборку, подчеркивала тонкую талию.

– Эти цвета вам очень к лицу, – тихо заметила Эмин, расчесывая волосы Афродити, доходившие той до талии. – Вы такая красивая!

– Ты такая милая! Я сегодня чувствую себя немного усталой. Вечер затянулся.

– Ваши родители побудут немного? – Савина протирала зеркало рядом.

– Нет, к сожалению, – ответила Афродити, и они встретились взглядом в зеркале. – Они уже улетели. Ты же знаешь мою мать.

Обе женщины прекрасно ее понимали.

Эмин помнила, как в первый раз встретилась с Артемис Маркидес после смерти ее сына. Та словно вдвое уменьшилась в размерах, а волосы, как потом рассказывала Эмин, из каштановых сделались седыми за одну ночь.

– Я много раз слышала, что так бывает, но не верила, – говорила парикмахерша друзьям. – А тут увидела сама, собственными глазами!

– Жалко, что они так быстро уехали, – вздохнула Савина. – Говорят, в Англии такая плохая погода… А ваша мать любила посидеть на солнышке.

– Мне кажется, она теперь ничего не любит… – пробормотала Афродити. Повисла пауза. – Можешь сделать строгую прическу? Подними опять волосы наверх, но только без локонов, – попросила она.

Эмин еще раз провела расческой по длинным густым волосам Афродити и разделила их на две части. Обе парикмахерши принялись заплетать их в косы и скручивать в пучок наверху, выше, чем было вчера вечером. Чтобы закрепить тяжелые блестящие косы, потребовалось несколько десятков шпилек.

Убранные наверх волосы подчеркивали длинную изящную шею Афродити и делали более заметными серьги в ушах.

Савина поднесла зеркало, чтобы клиентка могла рассмотреть прическу сзади.

– Катапликтика! – ахнула та. – Фантастично!

– Даже лучше, чем вчера, – заметила Эмин.

– Сегодня еще более важный день, – сказала весело Афродити.

Настроение у нее улучшилось: с Эмин и Савиной она могла расслабиться и не изображать жену босса.

– Первый настоящий вечер. Настоящее начало!

– Да вы волнуетесь!

– Это правда. И Саввас тоже.

– Как именины в детстве. Мечтаешь, мечтаешь о них, не веря, что этот день в самом деле настанет.

– Как долго мы этого ждали! И вот свершилось.

– Кто сегодня будет?

– Все, кто живет в отеле. У нас что-то вроде банкета.

Несмотря на утонченную внешность, Афродити вела себя как ребенок. Она спрыгнула с кресла и закружилась, словно игрушечная балерина на музыкальной шкатулке.

Улыбаясь, женщины любовались ею. Все трое отражались в зеркале, Афродити встала между ними, и на мгновение они взялись за руки.

Потом Афродити отпустила их руки.

– Мне пора, – сказала она. – Увидимся завтра. Спасибо за все.

Когда она появилась в холле, Саввас уже встречал первых гостей и направлял их в сторону террасы.

Маркос был на месте и отдавал распоряжения своим сотрудникам обносить гостей напитками. Фрау Брухмайер стояла рядом с ним, держа в руке бокал и беседуя с гостями из Германии. Она оживленно жестикулировала, и кольца на ее тонких пальцах стукались друг о друга, а брелоки на браслете позвякивали. Новый дом привел ее в восторг, а другие гости с интересом и восхищением слушали ее рассказ о том, как уроженка Берлина стала жить под голубыми небесами Кипра.

Маркосу нравилось общество фрау Брухмайер. Его восхищала жажда жизни этой элегантной семидесятилетней дамы. Частенько она последней покидала бар. Иногда в конце вечера Маркос целовал ее в обе щеки.

На террасе появился Саввас. Маркос заметил Афродити, которая шла следом за мужем.

«Crиme de menthe[15], – подумал он, глядя на стройную фигуру в зеленом. – Вот на что она похожа».

Отвратительный напиток, который он редко предлагал посетителям. Несмотря на то что ликер пользовался популярностью у части гостей, Маркосу было неловко подавать нечто, что на вкус, как он считал, мало отличается от жидкости для полоскания рта.

Георгиу смотрел, как один из официантов понес поднос с напитками. Ему показалось, что Афродити взяла бокал не глядя. По крайней мере, Саввас вежливо кивнул, прежде чем продолжить разговор. Если бы у жены босса тоже были такие приятные манеры! Но она была холодной, как мята, и острой, как колотый лед.

В восемь вечера всех пригласили пройти в зал для частных банкетов. Сегодня был шведский стол, поскольку таким образом можно было лучше всего показать гостям, на что способен шеф-повар и его команда.

Шеф-повар прошел обучение в Париже. Он не готовил блюда – он создавал банкеты. И главными для него были цвет и форма. Сегодня он превзошел себя: невозможно было догадаться, из чего сделано то или иное блюдо. Рыба, к примеру, была в виде лебедя или, скажем, в виде цветка с множеством лепестков. Десерты были выполнены с особой фантазией и представляли собой средневековые замки или античные триремы.

Саввас вел себя как капитан судна – он был одинаково вежлив и профессионален с пассажирами и командой. По его мнению, отель мало чем отличался от круизного лайнера. И тот и другой представляли собой замкнутое пространство, где идеальный порядок и режим решали все.

Афродити развлекала дам, а Саввас обсуждал политику и финансы с банкирами, бизнесменами и богатыми пенсионерами, которые были их первыми постояльцами. Это была практически частная вечеринка.

Когда были предложены десерты, у гостей закончились слова восхищения.

Фрау Брухмайер, сидевшая как почетный гость во главе стола рядом с Саввасом, в восторге захлопала в ладоши. Несмотря на стройную фигуру, она была сладкоежкой и попробовала чуть ли не с десяток тортов, печенья, муссов и шарлоток. Даже после этого ее ярко-розовая помада лежала на губах безупречно.

Она с нетерпением ждала главного события вечера – открытия ночного клуба. В конце ужина некоторые из гостей перебрались на террасу, чтобы выкурить сигару и выпить бренди. Гостьи удалились в дамскую комнату попудрить носики. До открытия ночного клуба оставались считаные минуты.

Первые посетители прибыли ровно в одиннадцать. Им предложили выпить за счет заведения, и, принимая во внимание, что большинство виски стоило не меньше фунта за порцию, почти никто не отказался.

Маркос переходил от одного столика к другому, здороваясь с каждым гостем за руку, чтобы каждый чувствовал себя особенным. Все были очарованы. Никто не спешил покидать приятную атмосферу или прощаться с хозяином.

Маркос усадил фрау Брухмайер за столик у сцены. Она была глуховата на одно ухо, и ему хотелось, чтобы она получила удовольствие от зрелища. Супружеская пара из Афин, с которой она познакомилась во время ужина, составила ей компанию в этот вечер. Через несколько часов они были похожи на добрых старых друзей. Фрау Брухмайер заказала бутылку шампанского для них троих.

– Гулять так гулять! – произнесла она в качестве тоста.

– За жизнь! – поддержал ее супруг дамы, очарованный этой неожиданно искрометной компаньонкой.

Примерно в час ночи фоновая музыка стихла и пурпурный занавес раздвинулся. На сцене появилась женщина. По залу пробежал удивленный шепот: она была вылитой Мэрилин Монро.

Женщина запела на безупречном английском нежным, чуть с хрипотцой, голосом, и температура в зале заметно поднялась. Когда же между песнями певица заговорила со зрителями, они услышали сильный греческий акцент и оценили перевоплощение еще больше.

Саввас стоял в холле с Афродити.

– Дорогая, может, зайдем выпить чего-нибудь перед уходом? Маркос говорил, сегодня выступает замечательная певица.

Афродити содрогнулась при одном упоминании этого имени.

– Саввас, я так устала после вчерашнего вечера… – умоляюще произнесла она.

– Но, дорогая, ведь сегодня открытие «Клер де…» Ночного клуба!

– Знаю, но я хочу домой.

– Пожалуйста, Афродити. Зайдем на десять минут.

Это была не просьба, а приказ. Саввас говорил необычно строгим голосом. Она неохотно последовала за мужем к двери без таблички, ведущей из холла вниз по лестнице в ночной клуб.

Слышны были приглушенные аплодисменты. Супруги Папакоста вошли через дверь напротив сцены, и Афродити невольно ахнула. Платиновые волосы двойника Мэрилин Монро и ее персиковая кожа словно светились на фоне пурпурного бархата. Певица низко кланялась, показывая ложбинку между пышных грудей, а мужчина в черном галстуке продолжал играть на синтезаторе фирмы «Муг» мелодию следующей песни. Сцена была устлана гвоздиками, которые бросали благодарные слушатели.

Она пела уже сорок минут, и атмосфера зала была пропитана вожделением и густым сигарным дымом. Маркос заметил, что один из американцев отмечает день рождения, и попросил певицу спеть ему поздравление, как президенту Кеннеди.

Во время исполнения следующей песни все свое внимание она сосредоточила на фрау Брухмайер: примостилась на низком стеганом табурете рядом, подняла тонкую руку – на пальцах сияли кольца с бриллиантами – и томно, как на возлюбленную, смотрела на пожилую даму.

– «Diamonds are a girl’s best friend», – пела она.

Зрители восторженно зааплодировали, даже не дождавшись окончания песни. Певица оказалась еще и хорошей актрисой. Теперь объектом ее внимания стал Маркос, стоявший перед барной стойкой.

Он встретился с ней взглядом и улыбнулся. Его улыбка становилась все шире, когда она начала петь следующую песню: «I wanna be loved by you, just you…»

«Мэрилин» спустилась со сцены, подошла к Маркосу и повела его за собой, продолжая петь. На фоне темного занавеса ее бледная кожа и белокурые волосы казались еще светлее. Ее груди были похожи на белые атласные подушечки, голос был нежным и сексуальным и в то же время детским.

К Саввасу бросился официант, чтобы принять заказ. Супруги Папакоста стояли у бара, потягивая из бокалов. Афродити отказалась садиться. Она не намеревалась задерживаться долго.

Саввас отметил, как мужчины смотрят на «Мэрилин», а женщины на Маркоса. Было похоже на то, что его менеджер отрепетировал свою роль – настолько своевременно тот реагировал на слова песни.

Но что было важнее, Папакоста заметил, как слаженно работают три официанта, постоянно освежая бокалы, открывая бутылки, измельчая лед и смешивая коктейли. Благодаря кондиционеру в зале было около двадцати пяти градусов – оптимальная температура, чтобы гости испытывали жажду, но не чувствовали дискомфорта.

«Молодец», – похвалил про себя Саввас управляющего.

Последние слова исполнительница мурлыкала Маркосу на ухо. «Бу-бу-би-ду!» – соблазнительно прошептала она. Музыка стихла, и на мгновение наступила тишина, которую нарушал лишь звон льдинок в чьем-то бокале.

«Мэрилин» взяла Маркоса за руку, и они поклонились вместе, как два актера. Зрители, вскочив с мест, аплодировали и восторженно кричали.

Маркос заметил жену босса. Она стояла спиной к бару, лицо кислое, как лимоны в вазе у нее за спиной.

Афродити тронула мужа за рукав.

– Пойдем, – сказала она, перекрикивая шум.

Ее голос звучал непреклонно, как недавно голос ее мужа.

Саввас посмотрел на жену. Афродити была единственной в зале, кому не понравилось блестящее выступление. Он знал, что у жены вызывает негодование все, связанное с «Клер де Лун».

– Хорошо, агапи му, – терпеливо сказал он. – Мне нужно кое-что сказать Маркосу, и потом пойдем.

– Я подожду в холле.

Не дожидаясь окончания оваций, Афродити двинулась к выходу.

Со сцены Маркос видел, как мелькнуло зеленое платье, когда она выходила через заднюю дверь. Вечер превзошел даже его собственные ожидания.

Глава 6

Хусейн Ёзкан начинал работу в шесть утра, когда солнце стояло еще низко, но уже пригревало. Чтобы расставлять и складывать лежаки, много ума не требовалось, но парень был рад, что зарабатывает сам, а иногда ему доставались даже чересчур щедрые чаевые. Похоже, многие туристы плохо представляли, сколько стоит кипрский фунт, и Хусейн не собирался их просвещать.

В середине дня был перерыв, и Ёзкан мог с час поиграть в водное поло, а вечером в волейбол. Закончив работу, этот восемнадцатилетний спортсмен, набирающий все лучшую и лучшую форму, покупал себе охлажденного пива «Кео». На закате он сидел на пляже с приятелями и потягивал пиво. Лучшей жизни Хусейн Ёзкан не представлял.

Команды в основном состояли из греков-киприотов, но самыми сильными игроками были турки-киприоты. Он не раз уговаривал младшего брата прийти на пляж и сыграть, но тот не решался. Пятнадцатилетний Али превосходил Хусейна ростом, но был щуплый. Однако настоящая причина заключалась в том, что парень просто не хотел играть в смешанной команде.

– Я им не доверяю, – говорил он. – Они нарушают правила.

Младший брат проводил дома больше времени, чем Хусейн, и в большей степени зависел от мнения отца. Али знал, что Халит Ёзкан не раз жалел, что они переехали в район, где кругом жили греки-киприоты. Ему было бы комфортнее жить в Старом городе, где они не составляли бы меньшинство. Али также знал, что отец боялся. Когда они прочитали в «Халкин сеси» о том, что ЭOKA-Б возобновила свою деятельность, Халит перестал сомневаться в том, что кровопролитие коснется и их.

Хусейн заметил, что чем бы ни занимались отдыхающие – грелись на солнышке, потягивая коктейли, плавали или были поглощены модным триллером, – они всегда поворачивались лицом к солнцу. Лежаки должны располагаться рядами и быть повернуты на восток. Эти иностранцы не желали смотреть в другую сторону. Даже фрау Брухмайер, которая теперь жила на острове, считала, что его красота и очарование – в сочетании синего неба и синего моря.

Им случалось обмениваться несколькими фразами, и пожилая немка всегда справлялась о матери Хусейна. Но и она понятия не имела, что киприоты ходят по лезвию ножа.

Маркоса все больше беспокоила связь Христоса с новым движением за энозис. Ему казалось абсурдным, что кто-то хочет разрушить этот туристский рай. По тому, как расслабленно девушки прогуливались по пляжу в бикини, как мужчины не моргнув глазом оплачивали сумасшедшие счета в баре, он понимал, что туристы, будь то из Греции или из других стран, были совершенно беззаботны. Несмотря на постоянную критику со стороны Христоса, Маркос не менял свою позицию: зачем делать то, что расстроит их мать? Но самое главное: зачем разрушать эту пляжную аркадию?

Каждый вечер клуб «Клер де Лун» был полон. «Мэрилин» пела три дня в неделю, в остальные дни выступали другие артисты кабаре, которых Маркос отобрал лично. Особой популярностью пользовалась исполнительница танца живота из Турции и три танцовщицы из «Ла каз о фол» в Париже, которые умудрялись исполнять канкан на крошечной сцене.

Отпускной сезон продолжался, и репутация «Восхода» и ночного клуба росла. Маркос стал приглашать не только известных в Афинах и Салониках греческих певцов, но и других артистов, в основном из Парижа и Лондона. Саввас тщательно изучал счета, но даже с учетом авиаперелетов эта идея приносила хорошую прибыль. От желающих стать членами клуба не было отбоя, и через несколько месяцев членский взнос существенно увеличился. Цены на алкоголь были астрономическими, но никто не придавал этому значения, поскольку подавалось винтажное виски.

Впервые на Кипре высокие цены сами по себе стали чем-то привлекательным, и все стремились в «Клер де Лун». Люди стояли в очереди, чтобы попасть в клуб, где цены соответствовали статусу и где вечер, проведенный на пурпурном диване, давал им возможность почувствовать себя принадлежащими к сливкам общества. Те, кто мог позволить себе роскошь, считали неуместным соседство скромных одноэтажных домиков, где семьи сеяли пшеницу, выращивали овощи и доили коз. У обитателей этих параллельных миров были собственные причины чувствовать себя довольными жизнью.

– Это то, что нужно толстосумам, – объяснил Маркос, когда даже Саввас ужаснулся, увидев новый прайс-лист, предложенный управляющим клубом. – Они не хотят ничего дешевого.

– Но в баре в городе алкогольные напитки стоят по два шиллинга, – урезонивал его Саввас.

– Доверьтесь мне, – настаивал Маркос.

Когда в клуб стали захаживать кинозвезды и голливудская супружеская пара провела там два вечера подряд, Георгиу доказал, что с лихвой оправдал ожидания. Теперь в глазах босса его управляющий был прав, что бы он ни сделал.

Отель тоже процветал. В конце сентября, когда впервые все пятьсот номеров были забронированы и заняты, Саввас Папакоста объявил, что ужин теперь будет подаваться в бальном зале.

Бальный зал, как и холл, был оформлен в духе недавних археологических находок в Саламисе: мозаичные полы и изящные колонны при входе. Во время раскопок были обнаружены захоронения, полные сокровищ, которым было несколько тысяч лет. Архитектурные и декоративные мотивы некогда цветущего города Констанции, как Саламис называли во времена римлян, вдохновили Афродити, и она использовала многие детали в оформлении самых больших помещений отеля.

Бальный зал был круглый, напоминающий по форме античный амфитеатр. По периметру располагалось двенадцать женских скульптур. Оригиналы из известняка не превышали тридцати сантиметров в высоту, но Афродити заказала статуи выше человеческого роста, и они как бы поддерживали потолок, подобно кариатидам в Эрехтейоне в Афинах. У каждой в правой руке был цветок. Афродити поборола соблазн расцветить скульптуры яркими красками, как, вероятно, были раскрашены оригиналы. Она хотела создать впечатление, что цвет перетекает из стен, которые украшали женские маски, чередующиеся с гирляндами из листьев в золотых и зеленых тонах. Маски точно копировали оригинал из гимназиума в Саламисе, но странным образом были похожи на лицо самой Афродити. Отовсюду в зале на посетителей смотрели ее огромные глаза.

Она даже заказала копии стула, который был обнаружен в одной из гробниц в античном городе. Найденные фрагменты были из слоновой кости, и прохладная гладкая текстура оригинала была воссоздана в дереве. Придавая значение каждой мелочи, мастер трудился над парой стульев два года и с дотошностью повторил резные пластины, некогда их украшавшие. Все восхищенно ахали, рассматривая сфинксов и цветки лотоса тонкой ручной работы. Обивщику предоставили свободу в оформлении сидений, и он выбрал золотой шелк, который гармонировал с позолотой корон сфинксов. На стульях во главе стола восседали Афродити и Саввас. Они выглядели как королевская чета на тронах. Афродити использовала элементы, которые восхитили археологов в Саламисе, и собрала их вместе в одном зале.

Стулья были не единственными предметами, над которыми трудились лучшие мастера Никосии. Тончайшие газовые занавеси, свисающие с высокого потолка, были вышиты золотой нитью и смотрелись единым ансамблем с позолоченными листьями, украшающими стены.

Это был храм, посвященный роскоши бытия, в котором отдавалась дань некоторым, если не всем, античным традициям. Пожалуй, материалы этой дорогостоящей стилизации были даже богаче, чем те, из которых были изготовлены оригиналы.

– Агапи му, тебе нравится?

– Мне кажется, наши гости должны это оценить, – тактично ответил Саввас, увидев в первый раз законченную работу, когда были повешены занавеси и расставлены в форме веера столы.

– Разве это не шикарно?

– Да, дорогая, это правильное слово.

Хрустальные бокалы, белые фарфоровые тарелки и начищенные до зеркального блеска приборы – все сверкало и переливалось в свете люстр.

В центре круга на полу красовалась увеличенная, но точная копия знаменитой мозаики из Саламиса, изображающая Зевса в виде лебедя. Это задумывалось как танцевальная площадка, например для первого танца жениха и невесты или для театральных и музыкальных представлений. В этом плане амбиции Афродити не имели пределов. Фамагуста была известна своими театральными и художественными традициями, и молодая владелица отеля хотела, чтобы ее заведение прославилось непревзойденным уровнем исполнительского искусства.

Желая достойно отметить завершение летнего сезона и начало их первой осени, Афродити воплотила свою мечту в жизнь. Она пригласила танцовщиков из Лондона исполнить «Лебединое озеро». На мозаичном полу в подобном интерьере это станет уникальным событием.

Саввас нервничал:

– Милая, это очень дорого…

– Саввас, нам необходимы такие мероприятия. Мы самый большой отель, но должны стать самым лучшим.

Танцевать на мозаичном полу было тяжело, но Афродити не сомневалась, что найдет выход. Было решено представить только самые знаменитые фрагменты балета.

В приглашении лаконично значилось «Лебеди». VIP-гости, прибывшие со всех уголков Кипра в этот самый шикарный отель острова, потеряли дар речи от того, чего удалось достичь супружеской чете.

Лишь немногие видели исполнение классического балета на круглой сцене, и когда прима-балерина закончила свой грациозный и полный драматизма танец, они не могли отвести глаз от этой волшебницы с лебедиными крыльями. Балерина и мозаика слились воедино. Зрители вскочили на ноги и устроили овацию, требуя исполнения на бис. Даже мужчины тайком утирали слезы.

– Великолепно! – признал Саввас. – Всем понравилось, но меня терзают сомнения относительно расходов…

– Дело не в деньгах, – отрезала Афродити.

– К сожалению, именно в них, дорогая. Так или иначе, все сводится к деньгам.

В течение многих лет то же самое Афродити слышала от отца и надеялась, что оба ошибаются. Иначе ее труды были напрасны. Как можно измерить впечатление от росписи из золотых и зеленых листьев и незабываемый танец умирающего лебедя? В этом вопросе супруги все больше расходились во мнении.

Для Савваса любые расходы, будь то плитка для отделки ванных комнат или ювелирные украшения жены, должны были иметь определенную цель и быть оправданны. Папакоста делил выручку на количество гостей и число занятых номеров и потом подсчитывал прибыль. Для него это была математика, лишенная эмоций.

Он применял тот же принцип в отношении сотрудников. Его критерии отбора были такими же простыми: для работы в отеле нужны самые лучшие, и Саввасу было все равно, кто они такие. Главное, чтобы не опаздывали, выполняли работу безукоризненно, не воровали и не просили повышения заработной платы.

Благодаря такой его прагматичности в «Восходе» работали и греки, и турки, причем их пропорция отражала соотношение этих общин на острове. На каждого турка-киприота приходилось четыре грека-киприота, и все они говорили по-гречески (даже если родным языком был турецкий) и по-английски. Среди сотрудников было также несколько американцев и маронитов[16]. Иностранные гости вряд ли отличали одних от других. Чтобы угодить боссу, все сотрудники должны были работать не покладая рук, невзирая на свое этническое происхождение и вероисповедание. А чем они занимались и куда ходили в нерабочее время, было их личным делом. К концу года в отеле работала тысяча служащих.

Хотя сам Саввас Папакоста не особо интересовался культурным богатством Кипра, на работе отеля это не отражалось. Он согласился раз в неделю устраивать «Вечера Кипра», когда будут подаваться блюда местной кухни и исполняться традиционные танцы.

Предполагалось, что на этих вечерах служащие отеля, греки и турки, будут танцевать в специально сшитых национальных костюмах. Мужчины выглядели сногсшибательно в красных жилетах, с широкими перевязями, в просторных бриджах и высоких кожаных сапогах. Женщины были очаровательными в длинных сборчатых юбках малинового цвета и белых блузках. Участие было делом добровольным, но тех, кто уклонялся, брали на заметку. Время от времени Эмин уговаривала Хусейна поучаствовать. Так он мог бы заработать немного дополнительно, а танцевал парень отлично.

Национальные танцы давались гостям, в особенности американцам, с трудом, зато они наслаждались едой, впервые получая представление о «настоящем» Кипре. Обученный во Франции виртуозный шеф-повар отдыхал, а его место занимали двое коллег из лучших таверн Никосии. Они привозили подносы с готовыми блюдами и весь день готовили новые. Гости с жадностью наполняли тарелки фрикадельками, сыром халлуми, голубцами в виноградных листьях и клефтико[17] и приходили в восторг от разнообразия десертов: катаифи[18], пахлава и всевозможные турецкие леденцы. Многие впервые пробовали зиванию, которой угощали щедро. Даже специально заказали побольше дешевых тарелок, чтобы гости могли их беспрепятственно колотить и писбть потом на отправляемых домой открытках: «Сногсшибательно проводим время!»

Разогретые алкоголем и сладостями, гости отплясывали до полуночи, а потом перебирались в «Клер де Лун», чтобы продолжить вечер. Покинув полумрак пурпурного подземелья, они пересекали холл и оказывались на террасе, где смотрели, как встает солнце. Как Саввас и предполагал, «Восход» был лучшим местом, чтобы встречать рассвет. От этого зрелища и вправду всякий раз захватывало дух.

Глава 7

В октябре народу на пляже поубавилось, но Хусейн продолжал работать. Его попросили починить сломанные лежаки и зонтики, а потом он помогал ремонтировать лодку отеля. За этим последовали еще кое-какие работы на пляже. Посетителей в салоне тоже стало меньше, и Эмин иногда отпрашивалась, чтобы обслужить пожилых клиенток, которые предпочитали делать стрижку и завивку на дому.

Одной из них была жившая на той же улице Ирини Георгиу. Эмин не видела ее несколько месяцев и, направляясь к ней, захватила шампунь и бигуди. Пока накрученные волосы Ирини сохли, у женщин было время посплетничать и обменяться новостями.

– У Маркоса дела обстоят отлично, – похвасталась Ирини.

– Да, ночной клуб пользуется большим успехом, – подтвердила Эмин. – Все только о нем и говорят! Наша постоянная клиентка, семидесятилетняя немка, проводит там все вечера!

– Маркос рассказывал о ней, – кивнула Ирини. – А как твой Хусейн?

– Подзаработал немного. Не знаю, как долго он захочет работать на пляже, но, по крайней мере, так у него есть время для спорта…

Политику женщины не затрагивали. Ситуация в стране все лето была нестабильной, и обе знали об этом. В начале года возникла опасность военного переворота, целью которого было свержение Макариоса, и Турция привела войска в боевую готовность. Туркам-киприотам даже посоветовали запастись продуктами, и Эмин забила до отказа кладовую. Переворот предотвратили, но Макариос по-прежнему сталкивался с противостоянием оппозиции в лице своих епископов и греческой хунты. Страх из-за постоянной угрозы кровопролития лишал женщин сна и покоя. Однако, как ни странно, туризм это мало затрагивало.

Саввас прогнозировал резкое снижение заполняемости отеля с наступлением осени. Несмотря на это, Папакоста собирался получить солидную прибыль. Однако он никак не ожидал, что люди, посетившие отель в июле, захотят в него вернуться в ноябре. Это означало, что «Восход» был по-прежнему наполовину заполнен. Погода была приятная, солнышко теплое и ласковое, море еще не остыло. Шикарные магазины и кафе в городе продолжали работать, а в «Клер де Лун» каждый вечер не было свободных мест.

Раз в неделю Афродити звонила родителям. Трифонас живо интересовался всем происходящим в отеле, и почти все время разговора уходило на то, чтобы ответить на его нескончаемые вопросы. Афродити очень удивилась, когда однажды в ноябре вместо отца к телефону подошла мать. Дочь услышала, как Трифонас Маркидес кашляет, и поняла, что отцу нездоровится до такой степени, что он не поехал играть в гольф.

Афродити подумывала, не навестить ли родителей.

– Я бы хотел, чтобы ты повременила, – сказал ей Саввас. – Гостям приятно нас видеть. По крайней мере, тебя точно…

Это был не просто комплимент. Присутствие Афродити вызывало у дам такое же возбуждение, как у их мужей выступление артистки в ночном клубе. Что жена владельца отеля наденет сегодня? Какие драгоценности на ней будут? Такие вопросы не давали им покоя.

– Я беспокоюсь за…

– Останься до января. После Рождества будет спад, тогда и съездишь.

Она не сразу ответила.

– Но…

– Сейчас ты не поедешь.

– Послушай, Саввас! Мне кажется, отец…

– Я все сказал! – Он стукнул кулаком по столу. – Афродити, мы должны думать только о деле.

Впервые она поняла, что работа для Савваса важнее всего остального. И впервые муж повысил на нее голос.

Афродити ушла потрясенная, дрожа от гнева. Несколько дней появлялась в отеле, чтобы исполнять обязанности жены босса, но с мужем не разговаривала.

Популярность ночного клуба не падала. Она не зависела от сезона; кроме того, на Кипре не было недостатка в богачах, которым требовались выпивка и развлечения. Маркос постоянно находил новых исполнителей и закупал элитное виски.

Богатые бизнесмены приходили на неделе, политики – по выходным. Все засиживались до зари. Хозяин не только знал всех по именам, но и понимал, кого куда лучше посадить. Каждый день он прочитывал по нескольку газет и был хорошо осведомлен о том, кто кому завидует или кто с кем находится в конфликте. Если бы не его потрясающий такт, многие уже давно бы перебрались в другое заведение. «Клер де Лун» был местом, куда стремились все.

Уверенность Маркоса росла по мере того, как ночной клуб становился гордостью его босса. Георгиу купался в комплиментах клиентов, коллег и даже конкурентов. Фактически все, кроме Афродити Папакосты, признавали его талант. Чтобы отметить окончание первого квартала после открытия, Маркос заказал у портного три костюма с более широкими лацканами, чем были сейчас в моде, и со слегка расклешенными брюками, скрывавшими ботинки на высоком каблуке. Покрой костюмов подчеркивал его стройность и слегка добавлял роста.

Когда Георгиу приходил во второй половине дня на работу, чтобы проверить, что в ночном клубе все в порядке, он часто встречал Афродити Папакосту, которая тоже приезжала в «Восход» в это время. Однажды в декабре они столкнулись на входе лицом к лицу. Швейцар распахнул двери, и Маркос машинально отступил в сторону, давая Афродити пройти. Он заметил, как она улыбнулась управляющему отелем – улыбались и рот, и глаза.

Ее лицо изменилось, когда она посмотрела на Маркоса. Губы растянулись, но лучики в уголках глаз исчезли. Взгляд стал пустым.

– Добрый вечер, – вежливо сказала она.

– Добрый вечер, кирия Папакоста, – ответил он. – Как поживаете?

Маркос понимал, как нелепо выглядит такое церемонное общение, но Афродити за все время так и не предложила обращаться к ней по имени. Более того, и сейчас, как много раз до этого, она не удосужилась ответить на вопрос.

Саввас спешил навстречу жене. Она немного опоздала, так случалось, когда он не заезжал за ней домой. Несколько гостей уже собрались в баре, Афродити не успела их поприветствовать.

– Все хорошо, Маркос? – поинтересовался Саввас на ходу.

Не дожидаясь ответа, он схватил Афродити за руку и потащил к бару на террасе. Маркос увидел, как та высвободилась, но на руке, словно браслет, остался след.

Георгиу спустился в «Клер де Лун» и убедился, что бокалы сверкают, бутылки выстроены в нужном порядке, а барные табуреты расположены друг от друга на одинаковом расстоянии. Этот подземный мир в пурпурном цвете принадлежал ему. Он провел рукой по подлокотнику бархатного кресла, чтобы расправить ворс, и подвинул стопку подставок для коктейлей, чтобы она располагалась точно в центре барной стойки. На подставках значилось «Клер де Лун».

Убедившись, что все в порядке, Маркос поднялся в главный бар на случай, если потребуется его помощь. Он знал: Саввасу нравилось, когда его управляющий так делал.

Этим вечером народу собралось много. В отеле устраивали ужин в честь праздника Агиоса Николаоса – святого Николая. Маркос пробирался сквозь толпу к бару, когда его путь, как шлагбаум, преградила рука. Он узнал резной браслет в античном стиле и кольцо с сапфиром. Это Афродити желала, чтобы он забрал у нее пустой бокал.

Жест, полный высокомерия. Ему ничего не оставалось, как взять у нее бокал и продолжить путь. Молчаливый обмен презрением и унизительным раболепием.

Поздоровавшись с официантами и барменами, Маркос подошел к новым посетителям на другом конце террасы. На открытом воздухе было сравнительно тепло. Сначала он скажет что-нибудь смешное, и они рассмеются. Потом поразит их воображение описанием сегодняшней программы кабаре. Затем переместится к другой группе и повторит все сначала. К тому моменту, когда был подан ужин, он уже знал, что все столики в «Клер де Лун» будут заняты.

Афродити всегда знала, где находится Маркос Георгиу. Если где-то смеялись, он был там, в самом центре.

В конце года Саввас сообщил, что прибыль отеля в два раза превысила ожидаемую. Главным ее источником был ночной клуб.

– Из всех работников этот человек – наш главный актив, – признался он жене.

Афродити промолчала и лишь натянуто улыбнулась.

К январю отель опустел, но ресторан и бар по-прежнему пользовались популярностью, а «Клер де Лун» закрывался не раньше четырех утра. Несмотря на необходимость заказать кое-что из мягкой мебели, Афродити чувствовала себя не у дел. Ее миссия была полностью выполнена.

Когда однажды она позвонила в выходной день родителям, никто не снял трубку. Афродити сразу поняла: что-то случилось. Маркидесы никуда не выходили вечером по воскресеньям. Через несколько часов в ее квартире раздался телефонный звонок. Звонила мать.

– Твой отец в больнице, – сообщила она. – Можешь приехать?

Афродити с трудом понимала, что говорит мать. Артемис плакала, и дочь только разобрала слова «анализы» и «очень исхудал».

Она заказала билет на ближайший рейс в Лондон, но раньше вторника вылететь не удалось.

Анализы, о которых говорила Артемис, подтвердили, что у Трифонаса Маркидеса рак легких – он выкуривал по три пачки сигарет в день – и что операция ни к чему не приведет. Состояние отца резко ухудшалось.

Когда Афродити приехала из аэропорта Хитроу в больницу, ее мать сжимала холодные руки мужа. Он умер час назад.

Потрясение полностью лишило сил мать и дочь, но вскоре на них обрушилась еще одна забота: нужно было оформлять необходимые документы. Обе знали, что делать в подобном случае на Кипре, но здесь были брошены на произвол судьбы. На них свалилось множество дел, необходимо было соблюсти столько формальностей! Организовать похороны в Англии оказалось делом хлопотным. У Трифонаса Маркидеса было много друзей в греческой общине по соседству, и все они помогали, чем могли, – женщины хлопотали и готовили еду, их мужья давали дельные практические советы.

Саввас прилетел через тридцать шесть часов.

– Дорогая, мне очень жаль. – Его слова показались Афродити совершенно пустыми.

«О чем он сожалеет? – думала она. – О том, что не дал мне свидеться с отцом, пока не стало уже поздно?» Этого она никогда не простит мужу.

Мать и дочь продолжали оплакивать усопшего. В их переживаниях было неподдельное горе. Саввас был исключен из круга скорбящих.

В течение нескольких недель после смерти и похорон тестя Папакоста приезжал и уезжал несколько раз. Афродити с матерью оставались одни. Каждый раз, уезжая с Кипра, он был уверен, что оставляет «Восход» в надежных руках. Маркос Георгиу точно знал, как следует вести дела, даже лучше Костаса Франгоса.

После службы на сороковой день настало время прочитать завещание. Трифонас Маркидес оставил жене достаточно средств, чтобы жить комфортно. Полагались скромные выплаты каждой из трех его сестер, живших на Кипре, а его доля в «Восходе» досталась дочери. Никакие другие суммы в завещании не упоминались.

– А как же его прочие капиталы? – недоумевал Саввас.

– Не расстраивайся, – увещевала мужа Афродити. – Он так много вложил в наш бизнес. Может, у него больше ничего не осталось.

Она глубоко переживала потерю отца и не слишком задумывалась о деньгах.

– Но у него был экспортный бизнес, я это точно знаю! В доках полно контейнеров с именем Маркидес! – Возмущенный Саввас отказывался верить жене и не скрывал разочарования.

Когда все номера в «Восходе» были забронированы на следующее лето, он начал вести с тестем долгие телефонные разговоры о капитальной перестройке «Парадиз-бич». Трифонас Маркидес обещал поддержать его финансово. Конкуренты уже возводили отель, который мог стать соперником «Восхода», и у Савваса было дурное предчувствие, что его обгонят. Он не представлял, что произошло с наследством, и ходил мрачнее тучи. Афродити понимала, что творится в душе мужа.

Она тревожилась за мать и, естественно, предложила ей вернуться с ними на Кипр. По правде говоря, ни Афродити, ни Саввас особо не уговаривали Артемис, зная, что она не оставит решения горевать до конца своих дней. Но, как оказалось, о переезде не могло быть и речи, принимая во внимание то, что Трифонас Маркидес покоился на кладбище в Саутгейте. Его жена останется рядом, чтобы соблюдать все обряды поминовения. В любом случае ее отношение к Кипру не изменилось.

Когда Афродити наконец вернулась на Кипр вскоре после поминок на сороковой день, она увидела, что Костас Франгос отлично справился с повседневным управлением отелем. Тем не менее было очевидно, что все слаженно функционировало именно благодаря Маркосу Георгиу, на что ей с удовлетворением указал Саввас.

– Нам повезло, что у нас есть такой человек, – сказал он. – Уникальный работник, с финансовой хваткой! Персонал его любит, клиенты обожают…

– А фрау Брухмайер его просто боготворит, – перебила мужа Афродити. – Иногда мне кажется, он ее соблазняет…

– Афродити, что ты говоришь! Конечно же, это не так.

Афродити все больше раздражало, что муж не дает ей и слова сказать в адрес человека, который взял на себя роль заместителя босса.

За ее горем таилась обида на Савваса за то, что он не отпустил ее к умирающему отцу. Ее охватил такой сильный гнев, что она вышла не прощаясь.

Глава 8

После смерти тестя Саввас решил, что если уж они не могут построить новый отель, то должны обновить старый. Папакоста встретился со своим архитектором, чтобы выяснить, можно ли поменять внешний вид «Парадиз-бич», придав ему более современный вид. Особых иллюзий Саввас не питал, но затеянное, помимо всего прочего, могло бы отвлечь его скорбящую жену.

Афродити окунулась в работу над интерьерами и была рада, что ей есть чем себя занять.

Однажды в пятницу в конце марта она поехала на встречу с оптовым продавцом тканей, чей офис находился в центре Фамагусты.

Было прекрасное безоблачное утро, и в кафе на главной площади люди пили кофе и грелись на солнышке. Апельсиновые деревья на соседних улицах были усеяны пышным белым цветом, и воздух наполнился сладким ароматом. Вскоре в Фамагусте пройдет главное культурное событие – апельсиновый фестиваль, и горожане уже готовились к нему. Группа энтузиастов сооружала огромный корабль из апельсинов, который пронесут по улицам в знак уважения к фрукту, подарившему городу процветание и хорошее здоровье.

По дороге Афродити заглядывалась на витрины магазинов. У нее были свои любимые, но постоянно открывались новые, и она не отказывала себе в удовольствии заглянуть в них. Мода, казалось, менялась каждый день. Пожалуй, следующей зимой она начнет носить расклешенные брюки, возможно, даже комбинезоны, в которые были наряжены многие манекены, но пока останется верна платьям. Их было множество – разных по фасону и расцветке. Похоже, в моду входили цветочные мотивы.

Выходя из магазина, Афродити заметила знакомое лицо. Маркос Георгиу сидел за столиком кафе с молодой женщиной. Они оживленно о чем-то разговаривали. Афродити ни разу не встречалась с управляющим мужа вне отеля, и ей в голову не приходило, что у него есть личная жизнь. Прежде всего она обратила внимание, что на Маркосе нет пиджака. Афродити не видела его в рубашке, поскольку для персонала отеля существовали строгие правила относительно внешнего вида. Маркос слегка откинулся на спинку стула, и вид у него был непринужденный. Его собеседница светилась счастьем. Ее длинные темные волосы струились по плечам. Она широко улыбалась, показывая идеально белые, как и у Маркоса, зубы. Афродити подумала о муже, чьи зубы слегка портили желтые пятна от табака.

Маркос со спутницей заметно отличались от других пар за соседними столиками, которые вели себя не столь раскрепощенно и задушевно. Они подходили друг другу, и это бросалось в глаза. Афродити овладело острое чувство зависти при виде такого взаимопонимания.

Увидев жену босса, Маркос встал. Он тоже осознал, что они никогда не встречались вне стен отеля. Странно, после стольких лет… Он был, как всегда, безукоризненно вежлив и обратился к ней, как обычно, официально.

– Доброе утро, кирия Папакоста, – сказал он. – Позвольте вам представить…

Афродити протянула руку и тут только заметила, что женщина с трудом пытается приподняться из-за стола.

– О, прошу вас, не вставайте. Я не заметила!

Молодая женщина была беременна, и большой живот мешал ей встать. Она снова села.

– Сколько уже?..

– Почти восемь, – ответила женщина, расцветая прямо на глазах.

– Как волнительно! – сказала Афродити. – Всего месяц остался! Что ж, удачи вам. Маркос будет держать нас в курсе. Правда, Маркос?

Она повернулась к помощнику мужа, и тот кивнул. Как странно! Возможно, из-за того, что он флиртовал с представительницами слабого пола в отеле, она считала, что он холост.

Афродити пошла дальше. Ей совсем не хотелось продолжать разговор с Маркосом. Они и раньше мало общались, и теперь ей было трудно изображать радость, которой она не испытывала.

Через несколько минут после ее ухода к паре присоединился еще один мужчина.

Афродити размышляла о случайной встрече всю дорогу и добрую часть дня. Ее сбило с толку то, что Маркос был женат и, более того, скоро станет отцом. Отчего это ее взволновало, она объяснить себе не могла. В последний год Афродити мечтала о ребенке, но месяц проходил за месяцем, принося разочарование. Возможно, это как-то могло объяснить ее реакцию.

На следующее утро в их квартире раздался телефонный звонок. Саввас ушел рано на совещание в «Восходе». Она сняла трубку. Мужской голос, английский акцент. Афродити охватила дрожь. Неужели что-то с матерью?

– Миссис Папакоста?

– Да… – Почувствовав слабость в ногах, она опустилась на ближайший стул. – Слушаю…

– Это Джордж Мэтьюс. Из «Мэтьюс энд Тенби солиситорс».

В трубке замолчали. Ни она, ни звонивший не знали, прервалась ли связь, как это часто случалось, или нет.

– Мы встречались несколько месяцев назад, когда оглашалось завещание вашего отца.

Афродити не нужно было напоминание.

– У нас на руках оказались кое-какие бумаги… Миссис Папакоста, вы меня слышите?

– Да, – облегченно выдохнула она, начиная понимать, что звонок не касается здоровья ее матери.

– Выяснилось, кому ваш отец перед смертью передал собственность его компаний. Он перевел все на ваше имя.

– Но в завещании…

– Это вне рамок завещания.

Афродити потребовалось время, чтобы осознать сказанное. Ее отец был ловким финансистом и знал, как приумножить ее наследство.

– Ваша мать, вероятно, об этом знала и не возражала, – продолжал юрист.

Афродити долго не отвечала. Она догадалась, что отец, скорее всего, знал, что умирает, когда они виделись в последний раз.

– Миссис Папакоста…

– Я вас слушаю… Благодарю, что сообщили мне.

– Вам нужна дополнительная информация?

– Не сейчас, благодарю вас. Не в данный момент.

Афродити хотела поговорить с Саввасом. Это было то, на что так надеялся ее муж.

Известие может изменить их будущее! Когда Джордж Мэтьюс понял, что на этот раз связь действительно прервалась, Афродити уже спускалась вниз на лифте.

Она мчалась в сторону отеля по прямой дороге на полной скорости, въехала через чугунные ворота и припарковалась рядом с машиной мужа. С колотящимся сердцем Афродити бросилась к входной двери.

Солнце отражалось под таким углом на отполированном стекле, что она видела свое отражение, но внутри было темно. Афродити ворвалась в холл и столкнулась с Маркосом, который спешил к выходу. Она выронила сумочку, и все содержимое разлетелось по сторонам.

Маркос никогда не видел, чтобы жена босса спешила. Она всегда двигалась с достоинством. И он всегда видел ее только тщательно причесанной и безукоризненно одетой.

Несколько сотрудников уже ползали на четвереньках, выуживая ее вещи из-под мебели и из цветочных горшков.

С трудом удержавшись на ногах, Афродити не скрывала раздражения.

– Какого черта вы не смотрите, куда идете?! – выхватив ключи от своей машины у Маркоса из рук, выпалила она.

Он молча стоял, отступив в сторону. Жена босса была несправедлива, но что он мог сказать? Маркос прекрасно помнил, сколько раз она ставила его на место подобным образом, и приписал эту обиду к общему счету.

Афродити направилась к двери с табличкой «Только для персонала» в дальнем конце холла и вошла без стука:

– Саввас, мне надо с тобой поговорить.

Папакоста удивленно смотрел на жену – раскрасневшаяся, небрежно одетая и растрепанная, тем не менее она счастливо улыбалась. Встав из-за стола, он попросил Костаса Франгоса прийти через час.

Не дожидаясь, пока тот покинет кабинет, Афродити начала рассказывать о том, что произошло.

– Нам больше не понадобится эта ткань! – объявила она торжествующе, вытаскивая образец из сумки. – Ремонт не нужен, будем все перестраивать!

– Что это значит?

Афродити рассказала все по порядку.

– Наша мечта сбудется! – в завершение воскликнула она.

Саввас хранил чертежи своего следующего проекта в нижнем ящике письменного стола, под замком. Он достал их, разложил на столе и впервые за долгое время улыбнулся жене.

– Теперь нас ничто не останавливает! – ликовала Афродити.

– Позвоним юристу. Нам нужно получить эти деньги как можно скорее. А пока возьму кредит.

– Думаю, отец бы обрадовался, – отозвалась Афродити.

Впервые после смерти Трифонаса Маркидеса между супругами Папакоста растаял лед.

Через три месяца Афродити продала бизнес отца, и у них оказалось достаточно средств, чтобы снести «Парадиз-бич» и начать строительство.

В новом отеле будет двадцать пять этажей и шестьсот номеров, но он будет ниже по стандарту по сравнению с «Восходом» и предназначен для людей с более скромными доходами. Размер заведения гарантировал получение быстрой прибыли. Если они вложат в проект все до цента и будут работать ускоренными темпами, оплачивая сверхурочные, отель можно будет открыть через полтора года. Супруги Папакоста приняли решение вместе: чем больше они вложат, тем быстрее проект окупится.

– Возможно, какое-то время придется воздержаться от покупки новых украшений… – пробормотал Саввас извиняющимся тоном.

– У меня их и так больше, чем нужно, – успокоила мужа Афродити. – Если надевать каждый день новые, месяца не хватит.

В ее словах была правда. Когда в первый год работы «Восхода» прибыли потекли быстрее, чем их можно было сосчитать, Саввас стал регулярно заказывать новые украшения для жены. Он закупал драгоценные камни и золото на вес у разных поставщиков. Так он мог точно знать сумму изначальных инвестиций. Затем ювелиру – как правило, это был Дионис Пападопулос, лучший в городе мастер, – оплачивали дизайн и работу, и в этом процессе Афродити принимала деятельное участие. Ей нравились очень простые и современные вещи, но с деталями, повторяющими украшения, найденные в захоронениях в Саламисе. Это увеличивало стоимость, но Савваса интересовала лишь цена исходных материалов.

Теперь у Папакосты хватало времени только для поставщиков бетона и стекла, и он подсчитывал прибыль тем же методом, как и стоимость драгоценностей жены.

Ирини Георгиу почти не видела старшего сына. Маркос пропадал в «Восходе» с девяти утра до четырех утра следующего дня. Его обаяние было незаменимо, когда возникали какие-то недоразумения с клиентами, будь то сантехника или неумышленная ошибка в счете. Все без исключения гости покидали отель с чувством полного удовлетворения, и многие даже принимали Георгиу за владельца.

Христоса мать тоже видела редко. Общения с ним не получалось: сын либо отмалчивался, либо пропадал где-то, и она старалась не думать, где именно. К счастью, Ирини была занята: Мария произвела на свет ее первого внука, и большую часть времени новоиспеченная бабушка проводила в ее квартире, напевая колыбельные маленькому Василакису. Это дарило Ирини чувство покоя, в то время как кровавое будущее подбиралось все ближе и ближе. Каждый раз, когда муж возвращался из кафениона и рассказывал об очередном нападении ЭОКА-Б на полицейский участок или на политика, она лишь крепче прижимала ребенка к груди.

Глава 9

Наступил разгар сезона, и в «Восходе» не было отбоя от постояльцев. За отелем быстро закрепилась репутация лучшего на Кипре, и руководству приходилось отказывать потенциальным клиентам – попросту не хватало номеров.

Глядя на прибывающих туристов, Хусейн удивлялся: неужели им невдомек, что на острове назревает конфликт? В отпуске надо отдыхать и расслабляться. Бизнесмены стремились побыть с женами и детьми в месте, где их не потревожат из офиса. Некоторые читали заголовки иностранных газет, выставленных в витрине книжного магазина отеля, но мало кто их покупал. Кипрские газеты в отеле не продавались. По соседству с модными журналами и книжками в мягких переплетах стояли только «Интернэшнл геральд трибьюн», «Таймс», «Фигаро» и «Цайт».

Хусейн понимал: передовицы местных газет обеспокоили бы отдыхающих. За красивыми картинками фешенебельных морских курортов назревала гражданская война, но туристы об этом даже не догадывались. Атмосфера неопределенности тревожила каждого киприота, независимо от того, грозила ему опасность или нет.

В доме Ёзканов всегда были газеты. Обычно свежую прессу покупал отец или Али, и обсуждения и споры были неизбежны. За последние несколько месяцев произошло несколько десятков взрывов и нападений, в основном на полицейские участки, с захватом значительного количества оружия и боеприпасов. В апреле только за один день в Пафосе, Лимасоле и Ларнаке случилось более тридцати взрывов.

– Не стоит так волноваться. – Эмин постаралась успокоить сына, видя, как Хусейн хмурится, читая заголовки. – В этот раз мы вне опасности.

– Мать права, – подтвердил отец. – Они не нас пытаются терроризировать. К тому же, похоже, Макариос поступает верно.

Для борьбы с ЭОКА-Б президент создал новое дополнительное подразделение – Тактический полицейский резерв. Оно должно было производить обыски, и только за месяц сорок последователей Гриваса были арестованы.

– В шестидесятые было куда страшнее, – успокаивал детей Халит Ёзкан. – Мы тогда на улицу нос боялись высунуть.

Хусейну не надо было напоминать. Он был тогда мальчишкой, но помнил то время хорошо, в особенности лето шестьдесят четвертого, когда остров стоял на пороге войны. Греки напали на турецкую деревню Коккина на севере, думая, что там приземлятся войска из Турции. Турки ответили напалмом и ракетами. Войны удалось избежать, но район был окружен экономической блокадой, а все жители, включая его семью, терпели тяжелейшие лишения.

Именно тогда Халит Ёзкан перевез семью в анклав. Вскоре к ним присоединилась его вдовствующая сестра с сыном Мехметом. Там было безопаснее, но у всех было ощущение, будто они живут в заточении. Лучше всего Хусейн запомнил постоянное чувство голода. Они делили поровну все, что у них было, но продуктов не хватало. Продовольствие в деревню не поступало, и они питались тем, что отцу и двоюродному брату удавалось достать, когда они с риском для жизни выбирались из деревни.

Хусейн помнил, как мать сходила с ума, если они не возвращались засветло. Эмин часами, так ему казалось, стояла на пороге и смотрела на улицу, а когда мужчины наконец приходили, она бросалась на шею отцу, будто он пропадал несколько недель.

Однажды отец вернулся один. Соседи выбежали на улицу и окружили его. Звучали возбужденные голоса, все говорили одновременно. Хусейна оставили одного. Он растерянно озирался в толпе, вставая на цыпочки и выглядывая родителей.

Хусейн был слишком мал, чтобы ему объяснили, что происходит, но он услышал, как заплакали женщины, а мужчины замолчали. И он с ужасом ждал: что-то плохое непременно должно случиться.

Вскоре после этого его отца увезли. Дело было в июле, и автомобиль скрылся из глаз в клубах пыли.

Никто не велел Хусейну ложиться спать в тот вечер, и впервые ему разрешили поиграть в мяч на улице с большими мальчиками, предупредив, чтобы он не подходил близко к колючей проволоке, отгораживавшей улицу от остального мира.

Еще до рассвета грузовичок вернулся. В нем было тело его двоюродного брата. Хусейн впервые видел покойника. Только что Мехмет играл с Хусейном во дворе, улыбался, щекотал и кружил его, изображал вратаря, когда младший братишка пытался забить гол. И вот он неподвижен и бледен. Когда люди окружили покойника, Хусейн забрался на стул, чтобы лучше видеть. Ему было страшно, но он не отводил взгляда.

Двоюродный брат был на пятнадцать лет старше Хусейна. Он учился на юриста, и мальчик его боготворил.

Мехмет гордился своей опрятностью. «Запомни, мужчина всегда должен ходить на работу в чистой рубашке», – говорил он Хусейну. Мальчик заметил, что в тот день он был одет иначе. На нем была грязная рубашка, алая, как турецкий флаг.

Взрослые, как могли, старались оградить детей, но правду было не скрыть. Кто-то забил его двоюродного брата до смерти. Об этом не говорили, но память о Мехмете была жива, и когда через несколько лет у Ёзканов неожиданно родился мальчик, ему дали это имя.

– Его будто послали заменить двоюродного брата, – сказала Эмин.

Матери исполнился сорок один год, и она думала, что больше детей у нее не будет.

Хусейн помнил, что после убийства Мехмета с едой стало еще хуже. Никто из членов семьи не решался рисковать и покидать деревню, чтобы купить продукты. Много месяцев они жили на одних бобах. Хусейн тогда сильно исхудал. С тех пор он так и остался худощавым, хотя нарастил мышцы.

Жизнь улучшилась, когда семья переехала в город. Они почувствовали себя в большей безопасности, и родители снова начали улыбаться. Похоже, каждая семья пережила трагедию – и греческая, и турецкая.

– Это то, что нас всех объединяет, – призналась мать. – Когда умирает тот, кого мы любим, не важно, кто мы. Мы чувствуем одинаковую страшную боль.

Хусейн заметил, что отец молчит, когда мать высказывает подобные взгляды. Он не возражал в открытую, но, как правило, находил себе какое-нибудь дело, например брался что-то чинить, утыкался в газету со вчерашними новостями или выходил покурить. Так он молчаливо выражал протест.

Али тоже был несогласен с матерью, и их споры иногда становились жаркими.

В салоне Эмин часами беседовала с Савиной. Она полюбила молодую женщину, как сестру. Они обсуждали все: прошлое, клиентов, завивки. В результате у нее сложилось убеждение, что все акты насилия совершенно бесплодны. Они поведали друг другу печальные истории своих семей и страданий, поэтому Эмин не выносила, когда сын заводил речь о борьбе.

Супруги Ёзкан знали: из двух старших сыновей Али больше интересовался политикой. Но о том, что он вступил в ряды Турецкой организации сопротивления – ТМТ, – они не догадывались. ТМТ была создана в конце пятидесятых годов в противовес ЭOKA и в ответ на угрозу их общине. Ее члены выступали за таксим – отделение острова. Али был уверен, что отец гордился бы им, узнай он, что сын стал членом организации, но не мог сказать ему, чтобы об этом не узнала мать.

Старший из сыновей семьи Ёзкан не верил, что турки-киприоты находятся в безопасности. Турецкое правительство было готово вмешаться, когда в прошлом общине грозила опасность, но где гарантии того, что оно снова пойдет на это в случае необходимости? Али был готов сражаться под символом ТМТ – серым волком.

– Мы должны себя защитить, – внушал он брату, пытаясь убедить его вступить в организацию. – Родители обманывают себя, думая, что они в безопасности. Нет оснований верить, что события шестидесятых не повторятся.

Хусейн сражаться не хотел – это было не в его характере. Когда в семье начинались споры, он выходил из дома и снова шел на берег моря, хоть и провел там весь день.

Окунался, чтобы остудиться, а потом присоединялся к любой команде, где не хватало игрока. Много раз он играл в одной команде с Христосом Георгиу, а иногда они даже вместе возвращались домой.

Лето подходило к концу, и Хусейн обратил внимание, что Христоса почти не видно.

Пока молодой Ёзкан складывал шезлонги и мечтал о спортивных победах, тот нашел новое занятие, сильно отличающееся от увлечений его партнера по команде. Христос учился изготавливать бомбы в домашних условиях и постигал стратегию внезапного нападения.

Заговоры врагов Макариоса продолжались. Полицейский участок в Лимасоле был взорван, похитили министра юстиции. Гривас и его ЭОКА-Б набирали силу. Усилиями Христоса и его соратников взрывы все чаще сотрясали остров, но жизнь на курорте текла своим чередом.

Афродити посещала «Восход» несколько раз в неделю, чтобы уложить волосы. И каждый вечер она была в отеле во время коктейлей. Она видела Маркоса много раз, но избегала разговоров с ним. Саввас почти все время проводил на строительной площадке «Парадиз-бич» и появлялся только на коктейлях. На жизни главного отеля его отсутствие почти не сказывалось, но Афродити раздражало, что Маркос Георгиу воспринимался как человек, который решал все, хотя официальной должности у него не было. Формально все оставалось, как раньше.

В начале августа, когда температура зашкаливала за сорок градусов, был заложен камень в фундамент «Нового Парадиз-бич». Чтобы отметить это событие, был дан ужин. С тех пор Саввас пропадал на стройплощадке с рассвета до заката. Он приезжал в «Восход», чтобы выпить с гостями, едва успев стряхнуть строительную пыль и обсохнуть после душа.

Однажды после гала-ужина они с Афродити ехали домой. В салоне автомобиля царило непривычное молчание. Саввас, вопреки обыкновению, не отпускал замечаний насчет гостей и не жаловался, что нужно что-то починить или перекрасить. Войдя в квартиру, он сразу прошел в спальню и лег.

– Саввас, что-то случилось? – заволновалась Афродити. – Ты не собираешься раздеваться? Даже туфли не снимешь?

– Какой смысл? – пробормотал он. – Все равно вставать до рассвета.

Афродити не успела снять ожерелье и убрать его в ящик, как муж погасил свет на прикроватной тумбочке.

– Тебе что, и правда необходимо бывать на стройплощадке каждый день?

Он включил свет и сел:

– Естественно! Как можно задавать такой вопрос? – От усталости и выпитого бренди Папакоста был раздражен. – Я должен там быть, а вот встречаться со всеми этими людьми в «Восходе» каждый вечер… В этом вовсе нет необходимости.

– Что ты говоришь?! Это важно, Саввас. Намного важнее, чем что-либо другое!

– Для меня – нет, Афродити.

Саввасу процесс строительства был интереснее, чем конечный результат. Ему нравилось смотреть на цифры, показывающие, сколько денег заработано, чтобы оплатить каждую железную балку и оконное стекло, но будни отеля и встречи с постояльцами потеряли для него привлекательность.

– Так мне что, одной туда ходить?!

– Поговорим об этом завтра, Афродити. Я слишком устал, чтобы это обсуждать.

– Ну уж нет! – воскликнула она. – Поговорим сейчас. Всем нравится приходить на террасу на коктейли. А на всякой вечеринке должны быть хозяин и хозяйка. Так что ты предлагаешь?

– Маркос может меня заменить.

– Что?! Я не ослышалась? Маркос Георгиу?! – Афродити не скрывала своего ужаса. – Как он может тебя заменить?! Он простой бармен! Менеджер ночного клуба!

– Он не простой бармен, Афродити, и ты сама это отлично знаешь. Послушай, все это может подождать до утра. Я очень хочу спать.

Афродити обидело то, что муж игнорирует ее мнение. Ей, как и ему, был прекрасно известен источник финансирования. Поначалу она чувствовала себя равным партнером по бизнесу, но, как только Саввас начал перестраивать «Парадиз-бич», положение дел изменилось. Муж стал разговаривать с ней, как с ребенком.

Слова вырвались сами собой.

– Не забывай, откуда деньги взялись!

Повисла пауза. Афродити рада была бы вернуть сказанное, но слова вырвались, как птицы из клетки.

Саввас молча поднялся с кровати и вышел. Афродити слышала, как хлопнула дверь гостевой спальни.

Она долго лежала без сна, сердясь на себя за то, что потеряла контроль. Но еще больше ее злила выходка мужа. А настоящее бешенство в ней вызвало его предложение. Исполнять роль хозяйки рядом с Маркосом Георгиу? Никогда, ни за что на свете! Совершенно нелепая идея! Что бы ни утверждал муж, Маркос – просто служащий, который отвечает за запасы алкоголя, вытирает бокалы и нанимает убогих певичек.

Утром Саввас ушел, не разбудив жену. Когда она проснулась и вышла на кухню, нашла на столе записку.

Я не шутил вчера. Освобожусь поздно, поэтому хочу, чтобы Маркос был хозяином вечера сегодня. В шесть тридцать вечера он встретит тебя в «Восходе». Надеюсь, за ночь ты успокоилась.

«Нет, не успокоилась», – сказала она про себя.

Это был самый жаркий день за все лето, но кипела она от ярости.

Глава 10

Афродити приехала в парикмахерский салон «Восхода» раньше обычного. С головы клиентки только что сняли бигуди, и Савина колдовала над ее волосами, собираясь делать модный начес.

– Кирия Папакоста, как вы сегодня? – спросила она, не отрываясь от работы.

– Откровенно говоря, устала немного, Савина. Плохо спала.

– Жарко было очень, да?

– Я тоже глаз не сомкнула. А сегодня будет еще жарче, – подхватила Эмин.

Афродити через силу улыбнулась. Откуда им знать, что у нее дома постоянно включен кондиционер? Вовсе не знойная погода лишила ее сна.

– Как вы хотите уложить волосы? – поинтересовалась Эмин.

Афродити тряхнула головой, густые пряди рассыпались по плечам и хлынули ниже талии, словно волна горячего шоколада. Она встретилась с Эмин взглядом в зеркале.

– Я хочу подстричься.

– Как обычно?

Много лет каждые шесть недель Эмин подстригала волосы Афродити на полдюйма.

– Нет. Я хочу остричь волосы.

Парикмахерша отпрянула. Афродити увидела в зеркале ее изумленное лицо. Все эти годы она сохраняла одну и ту же длину волос, позволяющую делать из них узел, заплетать в косы или укладывать в другую традиционную прическу, которую носили все девушки на Кипре.

– Остричь?!

Когда посетительница расплатилась и ушла, подошла Савина и встала позади.

– Зачем? Почему? – Она тоже была поражена.

Афродити достала из сумочки-клатча вырезку из журнала и протянула им. Это была фотография американской актрисы. Ее волосы доходили ей до плеч.

Обе парикмахерши стали изучать картинку. Эмин взяла длинную прядь волос Афродити и выпустила ее.

– Подстричь-то можно… – протянула она. – Но вы и правда этого хотите?

– Вы будете выглядеть иначе!

– Что скажет Саввас?

Они всегда задавали такие вопросы всем женщинам, которые желали кардинально изменить свою внешность. Парикмахерши по опыту знали, что мужья редко оставались довольны.

– Я так хочу. – Афродити пропустила вопросы мимо ушей. – К тому же волосы растут.

Потрясенные парикмахерши молча переглянулись. Они не могли поверить, что после стольких лет Афродити решится на такую кардинальную перемену, ни с кем не посоветовавшись. Но было видно, что она настроена решительно.

Эмин накинула поверх белого платья Афродити темный пеньюар и в последний раз вымыла длинные темные волосы. Потом с большой неохотой взяла в руки ножницы. На пол упали густые мокрые пряди восемнадцати дюймов длиной. Эмин подстригала волосы с профессиональной точностью, сверяясь с фотографией, которая лежала у Афродити на коленях. Когда все было закончено, она накрутила волосы на бигуди и усадила клиентку под сушильный колпак.

Афродити смотрела, как Савина сметает ее темные волосы в кучу. Будто последнее свидетельство ее детства уходило в небытие.

Через сорок пять минут просигналил таймер. Эмин ловко расправила локоны, и волосы приняли форму, о которой просила Афродити, зачесала волосы назад на макушке, сбрызнула лаком, и прическа приняла вид точно такой, как на картинке.

Афродити улыбнулась, глядя на свое отражение в зеркале.

– Позвольте, я покажу вам, что получилось сзади.

Савина встала позади нее с маленьким зеркалом. Волосы касались мочек ушей и чуть загибались вверх на концах. Когда Афродити сняла пеньюар, новая прическа предстала во всей красе. Глаза казались еще больше, а шея длиннее. Украшения на шее и в ушах станут еще заметнее. Она достала из сумочки короткое золотое ожерелье с сапфиром. В сочетании с глубоким овальным вырезом белого платья оно смотрелось потрясающе.

Парикмахерши отошли назад и смотрели на нее с нескрываемым восхищением.

– Бог мой, какая вы красавица! – В словах Эмин звучал неподдельный восторг.

– Именно то, что я хотела. – Афродити улыбнулась в первый раз с того момента, как пришла в салон. – Спасибо вам большое.

Она покружилась перед ними, подкрасила губы, обняла обеих и ушла. Давно они не видели ее такой счастливой.

На новую прическу ушло времени больше обычного, и, когда Афродити появилась в холле, несколько человек уже собрались на террасе у бара. Она прибавила шагу.

Маркос ждал у входа, откуда были видны часы за стойкой администратора. Его не удивляло, что жена босса опаздывает. Он почти не сомневался, что Афродити покажет характер. Когда позвонил Саввас и попросил, точнее, приказал заменить его во время коктейлей, Маркос ответил, что сделает это с удовольствием. На самом деле босс впервые просил управляющего баром сделать то, что Георгиу было ненавистно. Однако выбора у него не было.

Маркос пришел пораньше. На нем был новый костюм и до блеска начищенные туфли. Взглянув на свое отражение в зеркале на стене, он отметил, что давно надо было посетить парикмахера, и отбросил назад падающие на лицо пряди.

Мимо проходили две гостьи. «Шведки», – заключил он по их бронзовому загару и желтым волосам. Женщины окинули Маркоса взглядом и, судя по всему, остались довольны увиденным. Одна из них оглянулась, но в это время его внимание привлекла еще более красивая женщина в белом платье, которая пересекала холл быстрым шагом.

Если бы не ожерелье с сапфиром, Маркос не узнал бы Афродити. Когда до него дошло, что это жена босса, его глаза вспыхнули, он широко улыбнулся и шагнул вперед, чтобы поздороваться с ней. У Афродити была новая прическа, но что-то еще изменилось в ней.

– Кирия Папакоста… – (Афродити остановилась.) – Ваш муж попросил меня сопровождать вас сегодня…

– Знаю, – ответила Афродити.

Маркос удержался от комплимента, подозревая, как она может его воспринять. Жена босса будет держаться на еще большем, чем обычно, расстоянии. Это уж точно!

Они направились к бару, держась друг от друга на расстоянии не менее метра. Вместе присоединились к одной группе, а потом разделились и переходили от одной группы к другой поодиночке в течение часа. Маркос приближался к Афродити, только когда она подзывала его взглядом. У некоторых гостей заканчивались темы для беседы, другие были настолько невоспитанные, что давали понять, что предпочитали бы беседовать с мужчиной.

Помимо воли, Афродити не могла не оценить его присутствия.

Когда пришло время ужина, пара села во главе стола. Ощущая неловкость, они не смотрели друг на друга и беседовали только со своими соседями.

В голове у Афродити крутился один вопрос, который ей хотелось задать Маркосу. Она не могла от него отделаться.

– Ваш ребенок уже родился? – в конце концов не выдержала она.

– Мой ребенок? – В голосе Георгиу звучало явное недоумение.

Повисла неловкая пауза. Неужели она задала неуместный вопрос?

– А-а, вы имеете в виду Марию! Мою сестру!

– Так это ваша сестра… А я подумала… – Афродити сделала большие глаза. Она чувствовала себя глупо из-за своей ошибки.

– Сестра родила две недели назад. Мальчика назвали Василисом, в честь его дедушки. Все прошло хорошо.

Снова повисла неловкая пауза.

– Так вы думали, это мой ребенок! – Он широко улыбнулся, потом рассмеялся и сделал жест, словно хотел коснуться ее обнаженной руки. – Мне кажется, я еще не готов стать отцом.

Афродити улыбнулась в ответ. Все-таки она оказалась права: он еще не был готов остепениться.

Маркос был достаточно умен, чтобы не расспрашивать, почему она интересуется этим, и тему можно было закрыть. Но на какой-то миг, когда он был близок к тому, чтобы дотронуться до ее руки, Афродити почувствовала, что лед между ними слегка растаял.

За все время знакомства это был самый длинный их разговор. Ее муж уделял Маркосу не меньше внимания, чем ей. В тот вечер, к своему удивлению, она нашла манеры управляющего баром безукоризненными. Он держался очень скромно, показывая, что он просто служащий, и даже не сказал ни слова об изменившейся внешности Афродити. Хотя и жаль, что он этого не сделал…

Ужин закончился, и Афродити поехала домой, а Маркос отправился в «Клер де Лун».

Когда она приехала домой, Саввас уже спал. На следующее утро он проснулся первым.

– Что ты с собой сделала, черт побери?!

Афродити вздрогнула и села, проснувшись от злого вопля мужа.

– Я проснулся, а рядом незнакомка! – кричал он. Он застегивал рубашку, не прерывая громогласных упреков. – Что тебе в голову взбрело?! Остричь такие красивые волосы! Ты же ничего не меняла со времени нашего знакомства!

– С детства, если уж на то пошло.

– Надеюсь, ты их снова отрастишь.

– Посмотрим, – сонно пробормотала она, снова укладываясь.

Саввас закончил одеваться молча. Она слышала, как он завязывает шнурки, и даже с закрытыми глазами чувствовала, что муж здорово не в духе.

– Сегодня вечером Маркос снова меня заменит, – бросил Саввас, поднимаясь с кровати.

Афродити промолчала. Пусть муж считает, что это ее раздражает.

За целый месяц, пока работы по реконструкции старого отеля продолжались даже по выходным, Саввас не появился во время коктейлей ни разу. Невзирая на изнуряющий шум, жару и пыль, он постоянно находился на строительной площадке, поскольку только так можно было гарантировать бесперебойную работу.

Афродити видела мужа по несколько минут в день. Он был на грани нервного истощения.

– Почему ты не возьмешь выходной? – не выдержала она однажды утром.

– Сама прекрасно знаешь почему! – огрызнулся он. – У нас строгий график. Если не успеем открыть отель в следующем году, потеряем весь сезон. Так зачем все время ныть про выходные?

Маркос, наоборот, выглядел беззаботным. Его лицо озарялось улыбкой, когда он с кем-то знакомился, заговаривал или принимал заказ. Прошел август, наступил сентябрь, и Афродити привыкла видеть его рядом с собой каждый вечер.

Она с удивлением обнаружила, что ждет наступления вечера с бульшим нетерпением, чем раньше, и, приходя в пять в салон, делала все, чтобы вечером выглядеть сногсшибательно.

– Она вся светится, да? – заметила Савина однажды, когда они закрывали салон.

– Все дело в новой прическе, – согласилась Эмин. – Она преобразилась. Ей нужна была встряска после смерти отца…

– Нет, я имею в виду другое. Вдруг она… Ну, ты знаешь, что я имею в виду…

– Беременна?

– Ну да. Вот было бы здорово!

– Конечно… Но посмотри на ее осиную талию. Вряд ли.

– Некоторые женщины долго не полнеют.

– По-моему, ты опережаешь события. Она бы нам сказала.

Савина не догадывалась о причине преображения Афродити.

Отношения между женой босса и управляющим баром оставались официальными. Маркос по-прежнему обращался к ней «госпожа Папакоста», но Афродити вдруг осознала, что он стал раздражать ее чуть меньше.

Однажды вечером за ужином он решился затронуть тему, которая его давно волновала:

– «Клер де Лун»…

– Хорошее название, – перебила она его.

Афродити улыбнулась, но Маркос не поручился бы, что улыбка была искренней.

Глава 11

Вдыхая строительную пыль по четырнадцать часов в сутки и просиживая за бумагами еще несколько, Саввас Папакоста считал, что трудится больше всех на Кипре.

Человек, который был его правой рукой, работал почти столько же. В последние месяцы, учитывая управление «Клер де Лун» и все другие обязанности в отеле, Маркос проводил в «Восходе» не меньше шестнадцати часов. К счастью, ему требовалось всего несколько часов на сон, и он не жаловался.

Когда Маркос возвращался домой рано утром, его брат тоже не спал. Христос въехал в свою квартиру и редко бывал один. Он встречался там с товарищами, и их ячейка проявляла все бульшую активность. В ноябре события в Афинах, в пятистах милях от них, подстегнули их.

После переворота 1967 года шесть лет Грецией управлял военный диктатор Георгиос Пападопулос. Теперь Димитриос Иоаннидис, печально прославившийся пытками политических диссидентов, сместил Пападопулоса, занял место лидера и еще крепче стал закручивать гайки.

Присоединение Кипра к Греции всегда было целью «черных полковников», но теперь новый диктатор открыто призвал к этому. Иоаннидис постепенно заменил умеренных греческих офицеров Национальной гвардии Кипра радикальным, выступающим против Макариоса контингентом и стал использовать их в качестве инструмента достижения своих целей. Члены ЭОКА-Б знали, что грядут большие перемены. Организация, созданная когда-то Макариосом, теперь ополчилась против него.

На повседневную жизнь простых граждан Кипра подковерная возня политиков и военных оказывала мало влияния. Люди продолжали жить как раньше: они чувствовали подводные течения, но занимались семейными делами. Ирини Георгиу нянчила первого внука, ухаживала за растениями в маленьком кипосе, готовила больше, чем могла съесть ее семья, и болтала с канарейкой. Василис каждый день проверял, как спеют его апельсины, собирал оливки и сажал очередную порцию картофеля в темную плодородную землю. У него едва хватало сил на эту тяжелую работу, но когда он держал на ладони спелый апельсин с шершавой кожицей, поднимал груженную оливками сетку или видел, как из земли пробиваются ростки, то забывал об усталости. Такие радости превозмогали все остальное и успокаивали боль.

Для Христоса события в далеких Афинах означали, что ЭОКА-Б пришла пора действовать. Новое руководство занимало в отношении Макариоса нетерпимую и непримиримую позицию. В прошлом году отряд Христоса принимал участие в нападениях на полицейские участки и захватил оружие и боеприпасы, необходимые для их движения.

Маркос не сомневался в причастности брата к борьбе, но участвовать в движении с самого начала наотрез отказался. Он считал Христоса идеалистом, наивным ребенком, который пытался достичь недостижимой цели.

– Христос, сколько раз тебе напоминать, через что прошли люди в пятидесятые?

Когда Маркос был подростком, он вступил было в ЭOKA. Первым заданием его было нарисовать граффити. В те времена, чтобы написать «Лучше час свободы, чем сорок лет рабства и тюрьмы» на стене полицейского участка, требовалось мужество, но на этом юный Георгиу и остановился.

И хоть многие его друзья пошли гораздо дальше, сам Маркос всегда находился под подозрением, и однажды в семнадцать лет во время обыска почувствовал, как ему в затылок уткнулся ствол английского пистолета. Это было самое страшное, что ему довелось испытать.

Многие его одноклассники верили, что объединение Кипра с Грецией было Божественным промыслом, и по одной этой причине Господь будет хранить каждого, кто сражается за правое дело. Так они понимали учение президента Макариоса.

Еще задолго до того, как один из его школьных товарищей погиб от английской пули, а другой был повешен в 1959 году, Маркос понял, что в жертвенности нет ничего хорошего. Стоило увидеть смерть в упор, как становилось понятно, как она уродлива и какой едкий, кислый запах у крови. Это зловоние не имело ничего общего со сладостным ароматом невинности, присущим их религии, пусть даже архиепископ Макариос и попустительствовал насилию.

К тому времени, когда была провозглашена Республика Кипр, остатки его веры в учение Церкви улетучились, что Маркос утаивал от матери. Его вера в то, что энозис был святым делом, испарилась.

– Дело в том, Маркос, что вы все смирились. Бросили дело на полпути, – упрекал его брат.

– Без нас, Христос, Кипр был бы под британским владычеством, – ответил он тихо. Маркос отдавал себе отчет, что мама в квартире внизу и что ее расстраивает, когда люди говорят на повышенных тонах. – Без нас не было бы независимости!

– Я не это имел в виду! И тебе это прекрасно известно!

Христос был слишком молод, чтобы знать, как все изменилось с тех пор, и упрямо отказывался понимать, почему Маркос хотел использовать новые возможности, которые перед ним открывались. Рост туризма и развитие торговли в Фамагусте были частью большого экономического чуда. Старший брат хорошо помнил голодные годы, и ему была по душе теперешняя жизнь.

Он видел, что Христос захвачен идеей объединения. Лично для него энозис потерял смысл, но по мере того, как росли беспорядки в стране, он понимал, какой опасности подвергается брат.

Маркосу нравилось препираться с Христосом, частенько он сам провоцировал такие споры, но он не мог не сочувствовать ему хотя бы только потому, что был его братом. О его участии в движении не могло быть и речи, но Маркос считал, что сможет уберечь брата от опасности и отвести беду от дома и семьи. О том, чтобы изготавливать бомбы и мины-ловушки или тайно встречаться по ночам, чтобы планировать саботаж, не может быть и речи, но должен же быть другой способ помочь Христосу, не подвергая себя опасности!

– Сражаться за Гриваса я не собираюсь, – заявил он Христосу. – Но подумаю, что еще можно сделать.

Его план был связан с давно зревшей у него идеей.

Много лет Маркос делал все, чтобы стать незаменимым для Савваса Папакосты, и теперь настало время пожинать плоды статуса его правой руки. Но, представляя еженедельные отчеты, где все подсчеты были сделаны со скрупулезной точностью, он редко слышал слова благодарности от шефа. Успех «Клер де Лун» воспринимался как само собой разумеющееся, так же как огромная выручка, которую приносил клуб и которая тотчас направлялась на новое строительство.

О выплате премии или даже повышении заработной платы за все сверхурочные и старания, которые приложил Георгиу, речь не заходила, и в нем поселилась обида. У Маркоса было чувство, что ему должны. Что ж, если Саввас не собирается оценить его усилия по достоинству, он сделает это сам.

У Маркоса созрел план. С началом строительства интерес Савваса к «Восходу» совершенно пропал. Он забросил все, что когда-то было для него важно, и больше не вникал в детали ведения бизнеса. Это развязывало Маркосу руки.

Большинство клиентов «Восхода» расплачивались наличными – долларами, фунтами или немецкими марками, – и прежде чем деньги отправляли в банк, мог пройти день, а то и два. Для этой цели в отеле были предусмотрены несколько сейфов в хранилище по соседству с ночным клубом. В них держали не только дневную выручку отеля, но и важные документы и контракты.

Хранилище было оборудовано двумя стальными дверями с тройными замками. Помимо ночного клуба, в цокольном этаже было много других помещений. Это была невидимая часть отеля, где пряталось все, что не радовало глаз, включая прачечные и бойлерные.

Выручка «Клер де Лун» составляла бульшую часть общих поступлений. Маркос, естественно, стал хранителем ключей, и в его повседневные обязанности входило проверять, чтобы наличность отвозилась в банк или в офис Савваса в отеле в день выдачи зарплаты. Имея полный контроль над хранилищем, Георгиу наслаждался властью.

– Если хочешь сохранить что-то в безопасности, только скажи, – предложил он Христосу. – У меня есть укромное место.

– Спасибо, Маркос, мне это пригодится, – поблагодарил тот.

Вскоре после этого разговора Христос воспользовался предложением.

Маркос пил утренний кофе в саду у матери. Несмотря на позднюю осень, солнце достаточно пригревало, чтобы сидеть на улице. Был ясный теплый день, и Василис Георгиу отправился в своем грузовичке на поле сажать морковь.

Маркос любовался геранями, которые мать попросила его переставить на солнышко.

– Левенти му, им там гораздо лучше. Спасибо!

Ирини, в шали и шерстяной юбке, присела отдохнуть. В воротах показался младший сын.

– Христос, какой сюрприз! Забыла уже, когда мы виделись в последний раз!

Маркос глянул на брата, гадая, как тот выкрутится.

– Прости, мама. Было много работы в гараже… Сделаешь мне кофе?

– Конечно, йиоки му[19].

Она радостно захлопотала.

– Маркос, нужна твоя помощь… – начал Христос, как только мать скрылась в доме.

Через пару минут вернулась Ирини с тарелкой курабиедес[20]. Печенье было прямо из печки, щедро посыпанное сахарной пудрой.

Разговор прервался, но братья успели обменяться нужной информацией.

– А почему ты не на работе? – поинтересовалась Ирини.

– Взял отгул, – быстро ответил Христос. Он надкусил печенье и собрался уходить.

– А как же кофе?

– Прости, мама, я спешу. Надо кое-что сделать.

– Ох… – Она была явно разочарована. – Ну что ж…

Ирини прошла на кухню, чтобы выключить плиту. Кофе как раз закипал.

Вернувшись, она застала за столом одного Маркоса.

– Быстро он ушел, – заметила мать. – У Христоса все в порядке? Что-то слишком шумно в последнее время у него по ночам.

Маркос промолчал. Последние несколько недель он возвращался домой в четыре или пять утра. К этому времени товарищи Христоса уже расходились.

– Он что… участвует?

– О чем ты, мама?

– Ты знаешь, о чем я, Маркос! Может, твой отец и глухой, а я нет. Я не слышу, о чем они там говорят, но уж точно не в карты играют!

Маркос затянулся сигаретой. Он пытался выиграть время, чтобы придумать ответ.

– Сам знаешь, я почти не выхожу из дому, но слухи до меня доходят, – не унималась мать. Она смахнула крошки от печенья в ладонь и рассеянно высыпала их в карман фартука. – Знаю, за всем стоит Гривас, и я не хочу, чтобы вы оба имели с ним дело. Маркос, это ужасный человек!

– Мама!

– Я не шучу, милый. Он убивает и греков, и турок! Для него нет ничего святого.

В глазах Ирини стояли слезы. Еще недавно спокойная, она чуть не ломала руки в отчаянии. Она не прочла ни одной книги, но с легкостью читала помыслы своих сыновей и чувствовала, что скрытность и нелюдимость Христоса были неслучайными. Несмотря на секретность, все знали об ЭОКА-Б, и ее деятельность касалась всех, не важно, были люди специально выбраны в качестве мишеней или их просто запугивали, вымогая помощь. Чтобы противостоять давлению организации, требовалось мужество.

Внутренний голос говорил Ирини, что сына втянули. Как Христос ни скрытничал, она знала, что он часто не выходит на работу и пропадает невесть где. Сын работал механиком в гараже в конце улицы, на которой они жили, и Ирини часто проходила мимо, делая вид, что идет в магазин. Если не было видно его темной макушки, это значило, его нет на работе.

Христоса выдавало и то, что он возвращался в неурочное время. Раньше он всегда заглядывал к ней, когда возвращался из гаража, и у него были грязные руки. Теперь он делал это редко, приходил гораздо позже, и руки у него были чистые.

– Мама, прекрати переживать. Христос уже большой мальчик.

– Я не только за него беспокоюсь, Маркос, я о нас всех думаю. Не хочу снова пережить те ужасные дни, когда мы все жили в страхе. Тогда, если ты не поддерживал Гриваса и его людей, с тобой могло случиться все, что угодно.

– Мам, да не волнуйся ты так…

– Неужели ты забыл?! Он даже казнил ту женщину из нашей деревни! И отец чуть не погиб! Мне до сих пор снятся кошмары о тех днях.

– Сейчас не то время.

– Не вижу разницы! Тот же человек, те же идеи! Гривас ничуть не изменился.

– У него уже нет былой поддержки.

– Знаю, президент его не поддерживает. Так что ему тоже лучше поостеречься.

– Мама, мне кажется, он не понимает опасности, – сказал Маркос.

Какое-то время мать и сын молчали. Ирини убирала со стола, подметала и поливала цветы. Маркос медленно пил кофе.

– Поговори с Христосом, пожалуйста, – попросила она. – Во второй раз Господь нашу семью не убережет.

Она осенила себя крестом и подняла на сына полные слез глаза.

Поднявшись, Маркос обнял мать.

– Хорошо, – сказал он тихо, вдыхая знакомый сладковатый запах ее кожи. – Постарайся успокоиться, мама, не изводи себя тревогами.

В теплых объятиях красавца-сына все страхи улетучились. Маркос умел утешать. Ирини любила сына больше всего на свете.

В тот день Маркос ехал на работу, зная, что не был до конца откровенен с матерью. Он понимал силу своего влияния на нее. Всю жизнь он испытывал свое обаяние на Ирини Георгиу, а когда вырос, понял, что оно действует и на других женщин. Это было сродни магии.

Он рано понял, что улыбка действует сильнее умных слов. Еще ребенком он знал: стоит ему улыбнуться – он тут же получит желаемое. Это была особая сила.

Маркос и Афродити Папакосту недолюбливал за то, что не смог очаровать ее, когда они впервые встретились. Коктейль из обид и соперничества замешался именно тогда и становился все крепче по мере того, как они боролись за внимание и одобрение Савваса. Со времени открытия «Восхода» полтора года назад он был вынужден встречаться с женой босса каждый день. Маркос по достоинству оценил ее безупречную внешность. Идеальные формы и пропорции делали красоту Афродити бесспорным фактом, а не вопросом вкуса.

Теперь, когда жена босса появлялась каждый вечер во время коктейлей, в дорогих платьях, увешанная драгоценностями, он продолжал расточать улыбки, зная, что они бессильны. Афродити не относилась к типу женщин, которые ему нравились. На его взгляд, она была слишком избалована сначала отцом, а потом мужем.

Вынужденный заменять Савваса в роли хозяина в «Восходе», Маркос продолжал относиться к жене босса с почти раболепным почтением, а Афродити, в свою очередь, вела себя по-прежнему с холодной официальностью. Он стал подозревать, что в ней кипит такой же гнев по отношению к мужу, как и в нем, и начал подумывать, нельзя ли ее использовать в своих целях.

Тихая ярость по отношению к Саввасу копилась в душе Афродити несколько месяцев. Пока он однажды не сообщил, что намерен проводить на строительной площадке все время, когда не спит, она ощущала себя равной в бизнесе, имеющей такое же право на принятие решений и на прибыль. На бумаге супруги Папакоста владели совместной собственностью, но Саввас стал себя вести как единоличный хозяин. Он был слишком поглощен работой, чтобы заметить злость и разочарование жены. В отличие от мужа Маркос каждый вечер был рядом, неизменно обаятельный и предупредительный, и это приносило утешение.

Однажды вечером Афродити призналась себе, что Маркос Георгиу раздражает ее не так сильно, как прежде. Это случилось сразу после Нового года, на кипрском вечере. Гости стояли кругом и смотрели на традиционные кипрские танцы.

– А вы умеете так танцевать? – спросил Маркос за десертом.

Афродити встретилась с ним взглядом во второй раз за все время. Она впервые заметила, что глаза у него темно-зеленые. «Как изумруды», – мелькнула у нее мысль.

– Конечно! – возмутилась она. – Само собой разумеется.

– Я просто…

Маркос прикусил губу. Афродити знала: он хотел сказать, что танцевать народные танцы ниже ее достоинства.

Чтобы доказать, что он ошибается, она встала из-за стола и присоединилась к танцующим. Взяв за руки пару гостей, стоящую с краю, Афродити стала терпеливо показывать им движения.

Маркос смотрел на нее как зачарованный. Он не сводил с нее глаз, когда она вместе с другими танцующими пошла кругом. «Да у нее отлично получается!» – подумал он, а когда темп ускорился, понял, что танцует она превосходно.

Фрау Брухмайер была в центре веселья. Она вполне овладела искусством танца и даже помогала другим гостям.

В конце вечера, когда темп танца достиг апогея и новичкам оставалось только стоять и смотреть, Маркос присоединился к другим мужчинам, исполнявшим зейбекико. Теперь Афродити была зрителем. Менеджер ночного клуба приковал к себе всеобщее внимание. Его гибкое стройное тело было словно создано для этого темпераментного мужского танца. Все хлопали в такт музыке, а он кружился, раскинув руки, и прыгал, как акробат.

Когда танец закончился, раздался шквал аплодисментов – свой восторг выражали и гости, и персонал. Музыка и приподнятое настроение захватили почти двести человек. В этом было что-то чуть ли не сверхъестественное. Такое не организуешь специально.

Во время танца Афродити впервые увидела в Маркосе не только незаменимого помощника мужа. Когда он вернулся с танцплощадки с прядями мокрых темных волос, прилипших ко лбу, с блестящими каплями пота на висках и сияющими глазами, воодушевленный темпераментным зейбекико, она не могла отвести от него глаз. Афродити шагнула ему навстречу.

– Держитесь подальше! – засмеялся он. – От меня пышет жаром, как от ягненка на вертеле!

Маркос снял пиджак. Рубашка его была мокрой от пота.

Впервые ей захотелось к нему прикоснуться, а он попросил не подходить близко!

Они стояли достаточно близко, чтобы чувствовать тепло тел друг друга.

Гости подходили к Афродити, чтобы поблагодарить за прекрасный вечер. Одни собирались отдохнуть, другие предпочитали провести остаток ночи в ночном клубе. Наступила полночь.

Афродити и Маркос остались одни, не считая официанта, собиравшего посуду со столов.

– Вам пора идти, – сказала Афродити.

Повинуясь порыву, она тронула его за локоть. И тотчас отдернула руку.

– Старший бармен сказал, что сегодня откроет клуб вместо меня, – улыбнулся Маркос. – Но мне все равно вскоре придется туда пойти. У нас сегодня отличные номера.

– Мне тоже пора, – сказала она быстро. – Спасибо, что помогли с танцами.

Чувствуя непонятное волнение, Афродити поспешила прочь. Она прошла через холл и вышла на улицу. В бальном зале было очень жарко, и ее лицо блестело от пота. Стоя на ступенях, она вдыхала свежий воздух полной грудью.

Маркос наблюдал за Афродити через стеклянную дверь. Она стояла с ключами от машины в руке. Георгиу знал, что она притронется к нему, и, когда она это сделала, у него созрел план.

Глава 12

Всю зиму Маркос выполнял обещание, данное Христосу. Раз или два в неделю младший брат передавал ему небольшой, аккуратно перевязанный бечевкой пакет в коричневой бумаге с адресом одного из многочисленных двоюродных братьев, перебравшихся в Лондон. Все уехавшие киприоты тосковали по родине, и друзья и родственники регулярно посылали им гостинцы. Находясь за две тысячи миль от дома, приятно было ощутить аромат родной земли, получив немного пряных трав, выращенных на бабушкином огороде, горного меда или оливкового масла из олив в семейной роще. Трудно было свыкнуться с тем, что в Англии оливковое масло считалось медикаментом и продавалось в маленьких пузырьках в аптеках.

Маркос складывал пакеты в портфель или совал под мышку и относил их в «Восход». Если на пороге дома он встречался с матерью, она не задавала вопросов. Ирини Георгиу знала: с десяток родственников ждут не дождутся этих посылок, да и сама частенько отправляла такие пакеты с почты.

Вероятность того, что Маркоса обыщет полиция, была минимальной, а свертки не вызывали подозрений. Придя в «Клер де Лун», он направлялся в хранилище и доставал выручку предыдущего дня. Свертки он клал в сейф, а деньги относил в банк.

Когда Христосу требовались пакеты – иногда три или четыре, – Маркос доставал их из сейфа и отвозил брату в гараж. О содержании пакетов он не спрашивал. Так его совесть и руки оставались чистыми.

Оба брата знали, что террористическая деятельность требует строгой секретности. Когда Ирини задавала вопросы, а время от времени она это делала, Маркос смотрел матери в глаза и заверял, что им ничего не угрожает и что в этот раз он ни во что вмешиваться не будет.

– Я уже не в том возрасте, чтобы носиться по улицам с оружием в руках, – говорил он ей, попивая кофе, в котором было ровно столько сахара, как он любил.

– Но тебе только…

– Уже двадцать девять! Я понемногу старею, мама!

Ирини Георгиу смеялась.

Конечно, Маркос не был старым, чего нельзя было сказать о человеке, который стоял за энозис. В конце января генерал Гривас неожиданно скончался. Ему было семьдесят четыре года.

Смерть Гриваса не означала конца террористического движения. Наоборот, с этого момента греческая военная хунта в Афинах развила бурную деятельность, посылая все больше своих офицеров на Кипр. Для «черных полковников» это было долгожданным удобным поводом и подходящим моментом усилить свое вмешательство в дела киприотов. Если они собираются избавиться от Макариоса и посадить своих людей, достичь энозиса можно будет довольно быстро, если только в дело не вмешаются турки. Так они думали.

Число военных на Кипре росло, как и этажи нового отеля Папакосты. «Новый Парадиз-бич» был большой бетонной коробкой, тень от которой огромным темным пятном падала на море. Владельцы других отелей поражались уродству этого гиганта, сам же Папакоста был в восторге от своего детища. Здание росло на глазах, поскольку Саввас заставлял всех работать сверхурочно. Чем больше выручки давал «Восход» и в особенности «Клер де Лун», тем быстрее рос новый отель. А чем выше становился «Новый Парадиз-бич», тем больше рабочих бросал Папакоста на его строительство.

Саввас редко показывался в «Восходе», но Афродити больше не роптала. Вечерний прием перестал быть для нее обузой, и она с радостью его предвкушала. А от того, как Маркос приветствовал ее каждый вечер, это чувство усиливалось. Ее вежливость теперь была искренней, и когда он отодвигал для нее стул, она каждый раз его благодарила.

Когда горы покрылись ковром из цветов, а на полях появились зеленые сочные ростки, шеф-повар решил отметить приход весны. В середине апреля был дан гала-ужин «Прощай, зима!». Праздник был отмечен с вдохновением. Бальный зал в изобилии украшали орхидеи, маки и гиацинты. Саввас не нашел времени посетить ужин.

Зима выдалась мягкой. Снег только слегка припорошил горы Троодос. Фрау Брухмайер продолжала каждое утро переплывать бухту туда и обратно, тренируя гибкое, не знающее возраста тело. Вечером она восседала во главе стола слева от Маркоса. Мускулистые руки хранили следы прошлогоднего загара.

На ужин подавали fruits de mer[21] – скульптурные композиции из омара, лангуста, гребешков и креветок. Устрицы прибыли морем из Франции. Была даже икра и копченый лосось. Все выглядело красочно, празднично, шикарно и обильно. Официанты успешно убеждали клиентов запивать еду шампанским.

Маркос уделял фрау Брухмайер все свое внимание. В течение получаса Афродити созерцала только его затылок и была вынуждена вести беседу с соседом, пожилым киприотом, бывшим политиком и старым другом ее отца.

– Мне его не хватает, – говорил он. – Такое потрясение…

– Да, мама до сих пор еще не оправилась, – отозвалась Афродити, надеясь, что беседа не затянется надолго.

– Она так и живет одна? – Жена бывшего политика сверлила Афродити неодобрительным взглядом.

– Мама не захотела возвращаться на Кипр, – ответила та, защищаясь. – Как я ее ни уговаривала.

– Это понятно. После того, что случилось… – перебил ее друг отца, неловко намекая на смерть брата Афродити.

На какое-то время все трое занялись едой и замолчали.

– Возможно, она передумает, когда появится маленький Папакоста, – радостно объявила дама, продолжая разговор. – Я без своих очаровательных внуков просто жить не могу!

Афродити знала, что ее матери эта женщина никогда не нравилась, и теперь поняла почему.

– Лично я считаю, Артемис приняла правильное решение. Не думаю, что она о нем пожалеет, – возразил ее муж. – Здесь небезопасно. Кто знает, чего ждать? Все эти слухи…

– Слухи? – насторожилась Афродити.

– Не тревожь госпожу Папакосту своими страхами, – перебила его жена. – Уверена, она в курсе того, что происходит.

Снова повисла пауза.

В этот миг Афродити почувствовала легкое прикосновение к плечу: Маркос пытался привлечь ее внимание.

– Кирия Папакоста, взгляните! – У него на ладони лежала маленькая жемчужина размером с дробленую горошину. – Я чуть зуб не сломал. – Маркос рассмеялся. – Она была в устрице!

Он бросил жемчужину в свой бокал с шампанским, чтобы вымыть ее, выловил вилкой, обтер салфеткой и протянул Афродити:

– Полюбуйтесь: чудо, явившееся со дна морского. Как сама Афродита.

Афродити покраснела. За эти годы Саввас дарил ей драгоценности десятки раз, но никогда не говорил подобных слов. Она рассматривала крохотную жемчужину – гладкая на ощупь, но неровная и холодная от шампанского.

– Спасибо, – искренне сказала она. – Я буду ее беречь.

Афродити спрятала жемчужину в сумочку, не жалея о сказанном. У нее колотилось сердце.

Гости осоловели от обилия морепродуктов, но их ждало еще одно блюдо. Бывший политик с женой удалились, не дожидаясь десерта. Им надо было возвращаться в Никосию. Это был долгий путь, особенно ночью, а муж явно нервничал весь вечер.

– На дорогах теперь опасно, – сказал он Афродити, прощаясь.

Афродити редко покидала цветущую Фамагусту. Когда ездила в магазины и в «Восход», в машине она обычно слушала музыку, а не новости. Она жила почти в такой же изоляции, как и туристы, чьи дни проходили в беззаботном неведении.

Как только пара удалилась, Афродити набросилась на Маркоса с вопросами:

– Что имел в виду господин Спиру?

– Когда?

– Он сказал, что здесь небезопасно.

– Некоторым нравится пугать людей, – невозмутимо заметил Маркос. – Вам не о чем беспокоиться.

Официанты внесли силлабаб[22], и разговор прервался. Маркос отлично знал, что имел в виду старый политик. Из материковой Греции прибывали все новые кадровые офицеры, а члены ЭОКА-Б становились активнее и все чаще нападали на тех, кто поддерживал правительство.

Кипр был словно виноградный лист – зеленый и гладкий в руке, но, если посмотреть на свет, весь в прожилках. Солнечный, чувственный образ острова продолжал манить отдыхающих, в то время как за этим красивым фасадом вынашивались тайные заговоры, а люди тревожно перешептывались за закрытыми дверями. Угроза кровопролития нависла над Кипром.

Маркос перемещался между живущими параллельно мирами. Радостный туристический калейдоскоп из синего неба, теплого моря, бикини и коктейлей был вполне реальный, но существовали и потайные места, куда не проникало солнце, где вершились совсем другие дела. Хоть Маркос никогда не открывал свертки, которые переправлял теперь почти ежедневно, он догадывался, что они должны содержать все, что необходимо для терактов: отобранное у полиции оружие, боеприпасы, детонаторы и другие компоненты для изготовления бомб. Беззаботные отдыхающие не имели представления о том, что творилось вокруг. А в случае «Восхода» – прямо под их номерами. Хранилище теперь стало арсеналом.

Общаясь с обоими мирами и делая вид, что его совершенно не интересует происходящее, Маркос намеревался в любом случае оказаться на стороне победителя. Поэтому он не хотел вступать ни в какие политические дискуссии с Афродити.

Во время смены приборов Маркос, воспользовавшись паузой, перевел разговор в безопасное русло:

– Кирия Папакоста, что у вас за духи?

Афродити покраснела. Нельзя сказать, что вопрос был интимным. Это было все равно что спросить, кто дизайнер ее украшений, но тот факт, что она задела другие его органы чувств, помимо глаз, предполагал нечто большее.

– Это «Шанель». «Шанель номер пять».

– Столько шика! – Маркос был сама галантность.

Афродити засмеялась, радуясь комплименту. Уже много месяцев Саввас не сопровождал ее во время выходов в свет и, естественно, понятия не имел, какими духами она пользуется. Муж не видел, как она одевается к ужину, и, когда она возвращалась, обычно уже спал, чтобы подняться в пять утра.

Они вышли из банкетного зала и стояли в фойе.

– Спокойной ночи, кирия Папакоста, – сказал Маркос. – Мне пора вниз.

– Маркос… – начала Афродити. – Могу я вас попросить кое о чем?

Он ждал, гадая, в чем будет заключаться просьба.

– Зовите меня Афродити. Конечно, не в присутствии персонала.

– С радостью, – кивнул Маркос.

– Знаю, это всего лишь имя, но…

– Можно я тоже спрошу вас кое о чем? Это касается имени. – (Афродити вопросительно глянула на него.) – Вы меня простили?

– За что? – удивилась она.

– За название ночного клуба!

– Конечно, Маркос! – Афродити улыбнулась. – Да вы сами это знаете.

Он провел рукой по волосам, пропуская пряди через пальцы. Маркос часто так делал, машинально. На этот раз у нее екнуло сердце.

– Придете как-нибудь посмотреть выступление? – Он смотрел на нее неуверенно, словно растерявшийся ребенок. – Тогда я буду знать, что прощен.

– Конечно, – кивнула она. – Завтра и приду.

Афродити собралась уходить. Почти все гости уже разошлись.

– Да, кстати, – она постаралась сохранять спокойствие, – спасибо за жемчужину.

Афродити быстро добралась до дома. Сняла украшения, стянула платье и скользнула под простыню. Три часа она слушала ровное дыхание спящего мужа и уснула, только когда он встал, оделся и ушел.

Когда проснулась, в голове крутились обрывки воспоминаний и снов. Через неплотно закрытые ставни проникали солнечные лучи. Был полдень.

Полусонная, она выпрыгнула из постели и споткнулась о сумочку, которую оставила на полу. И вспомнила, что внутри. Афродити открыла сумочку, достала кошелек и стала искать жемчужину. Та была на месте, завернутая в обрывок салфетки, – бугристая, неправильной формы, маленькая, меньше любого из ее бриллиантов или других драгоценных камней. Ее очарование заключалось в ее неправильности. Так дворняжку любят за ее нескладность.

Афродити нашла для нее бархатный мешочек и убрала в ящик с другими ценностями, с улыбкой вспоминая, как ей преподнесли подарок. И Афродити стало тепло на душе оттого, что она у нее есть.

Она обнаружила, что постоянно думает о Маркосе. Поход по магазинам и мелкие повседневные занятия не помогли. Она вспомнила, как увидела его с сестрой, и поняла, что ревновала. Представила танцующим зейбекико и заново ощутила, каким зажигательным был его танец. Маркос являлся в ее воображении в разных образах и всякий раз улыбался. На мгновение Афродити задумалась: вдруг его маленький подарок, спрятанный в ящике, обладает магической силой?

Она промаялась до того времени, когда пора было собираться в отель. Примерила одно платье, потом другое, третье, так и не решив, на чем остановиться. Ярко-коралловое? Синее электрик? Золотисто-желтое? На полу раскинулась радуга из отвергнутых нарядов. В конце концов она выбрала сиреневое. Оно будет сочетаться с декором «Клер де Лун». А еще к нему отлично подойдут аметисты и бриллианты.

У Маркоса выдался удачный день. Он отвез на стройплощадку несколько сотен фунтов, чтобы Саввас мог наличными рассчитаться с долгами. Передал брату несколько свертков и заказал импортеру двести пятьдесят ящиков отборного виски. Учитывая наценку бара, он выручит несколько тысяч фунтов, перепродавая его. Это был хороший день, но Маркос знал, что лучшее ждет впереди.

Афродити приехала чуть раньше обычного. Она уже была в баре на террасе, когда Маркос приступил к своим обязанностям. До ужина они общались с гостями поодиночке. Афродити старательно развлекала гостей беседой. Маркос чувствовал, что ей с трудом удается стоять к нему спиной. Ее интерес к гостям был явно деланым.

Афродити подгоняла время. Наконец наступило одиннадцать.

– Так вы придете в «Клер де Лун»? – спросил ее Маркос. – Не передумали?

– Нет, не передумала, – заверила его Афродити.

Около часа она просидела с фрау Брухмайер и несколькими американками, слушая французского исполнителя, чей голос был сексуальнее, чем у Саша Дистеля. Афродити тянула джин с тоником как можно дольше, а когда коктейль закончился, поняла, что пора уходить. Персонал отеля может посчитать странным, если она задержится дольше.

Словно угадав ее мысли, Маркос тотчас оказался у банкетки, на которой она сидела.

– Дамы, еще по коктейлю? – спросил он.

– С удовольствием, – откликнулась фрау Брухмайер.

– Думаю, мне пора, – сказала Афродити.

– Разрешите, я вас провожу, – тотчас предложил он.

Пожелав фрау Брухмайер и ее компаньонкам доброй ночи, Афродити последовала за ним к двери, которая вела на лестницу и в холл. Едва дверь за ними закрылась, она почувствовала, как Маркос взял ее в темноте за руку. Поддавшись порыву, она сплела свои пальцы с его.

Вместо того чтобы подняться по лестнице, Маркос провел ее через другую дверь, скрытую за занавесом. Узкий коридор вел в хранилище. Здесь в небольшом, тускло освещенном помещении он повернулся к Афродити и поцеловал ее. Как он и ожидал, она с готовностью ответила на поцелуй.

Оба они желали этого, но по разным причинам.

Через пятнадцать минут они были уже в холле. Маркос предупредительно открыл для Афродити входную дверь. В этот раз он не обратился к жене босса ни по фамилии, ни по имени. И не пожелал спокойной ночи.

Афродити села в машину, дрожа всем телом. Ключи звякали у нее в руке. Она опустила окно и сидела несколько минут, пытаясь успокоиться. Чтобы вставить ключ в замок зажигания, ей, словно пьяному водителю, потребовалось несколько попыток. Афродити неловко выехала с парковки и двинулась домой очень медленно.

Маркос тем временем вернулся в «Клер де Лун», где вечер был в полном разгаре. От певца все были в восторге. Выручка обещала быть огромной. Он представил, как довольный Саввас пробегает глазами столбцы балансового отчета. Однако сегодня Маркос получил свою долю. И чувствовал себя по-настоящему удовлетворенным.

Глава 13

На следующее утро Маркос приехал в отель, как обычно, рано. У стойки администратора с маленьким чемоданом у ног стояла фрау Брухмайер.

– Нет, вы не можете меня бросить! – Он кинулся ей навстречу. – Куда вы?

– В Германию, всего на неделю, – улыбнулась она. – На свадьбу.

– Я буду по вас скучать! – воскликнул Маркос. Фрау Брухмайер залилась краской. – Позвольте я вам помогу.

Маркос подхватил чемоданчик и провел ее к выходу. Щелкнул пальцами, и подъехало такси.

Он махал ей рукой, пока машина не скрылась из виду, а потом вернулся в отель.

Позже в тот же день он встретился с Афродити в апартаментах фрау Брухмайер. Они знали, что горничные их не побеспокоят всю неделю, пока та будет в Берлине.

Сначала Афродити не подумала, что кто-то сочтет странным, что она стала проводить больше времени в «Восходе». Она забыла о риске и целиком отдалась страсти к Маркосу. Что-то зажглось у нее внутри, и она вела себя безрассудно, чего никогда до этого не делала.

Но с приближением возвращения фрау Брухмайер Афродити овладело беспокойство. Ей нужно было придумать повод, позволяющий приезжать в «Восход» днем.

Идея пришла в голову Маркосу. Она займется описью картин и других предметов искусства в номерах, потом закупит дорогие репродукции objets d’art[23] для более роскошных апартаментов. Это особенно понравится американцам, а номера можно будет продавать дороже, если рекламировать их как художественные люксы.

– Гениально, агапи му, – похвалила она его, когда они лежали в постели фрау Брухмайер за день до ее возвращения.

Между отъездом одного гостя и приездом другого часто случался день или два, когда номер оставался незанятым. Каждый день Афродити брала ключи от таких номеров.

Маркос теперь эффективно исполнял роль финансового директора, и было вполне объяснимо, что он сопровождал госпожу Папакосту, когда она готовила предложения о покупке и выставке новых экспонатов. Все должно было пройти оценку: шкафы, осветительные приборы и сами предметы искусства, – и Маркос составлял контракт и бюджет на каждый предмет. Расчет новых, повышенных тарифов на номера с тем, чтобы их преобразование окупилось как можно быстрее, тоже входил в его обязанности.

Пока Саввас пропадал на работе, его жена полностью отдалась своему чувству к Маркосу. Афродити больше не тревожило, что муж ее не замечает. Теперь это превратилось в преимущество. Она поняла, что и раньше была неравнодушна к Маркосу, теперь же он занимал ее мысли постоянно.

Каждый раз, ожидая его в предназначенном для свидания номере, она боялась, что стук ее сердца слышен всем вокруг. А когда дверь открывалась, ее колени подгибались и Афродити с трудом могла устоять на ногах.

Они выходили из номера по отдельности. Маркос всегда пользовался лифтом, Афродити – лестницей. Ее все больше одолевал страх, что кто-нибудь заметит, но тревога позволяла сохранять спокойствие, когда они появлялись на публике вместе. Персонал «Восхода» давно привык, что госпожа Папакоста и Маркос Георгиу относятся друг к другу с неприязнью, и их холодная вежливость была идеальной маскировкой для романа. Ни постоянно находившийся в отеле Костас Франгос, ни старший официант, ни персонал бара не заметили перемен в их поведении. Внешне казалось, что их неприязнь усилилась. Официанты заметили, что во время приема они не общались, а когда за ужином восседали на саламисских тронах, фактически отворачивались друг от друга.

Эмин и Савина не узнали бы Афродити в холодной красавице, которая ужинала в бальном зале каждый вечер. Когда она приходила делать прическу, то вся сияла и весело смеялась.

Саввас все больше и больше полагался на своего помощника. Он часто звонил Маркосу в течение дня.

– Сможешь приехать через пять минут? – Это был скорее приказ, чем просьба.

Внутри офиса в бытовке на краю строительной площадки воздух был густым от пыли и сигаретного дыма, и Саввасу приходилось перекрикивать шум стройки. От этого его тон мог показаться грубым.

– На этой неделе нужно увеличить маржу в баре на террасе, и я хочу, чтобы ты выжал чуть больше из «Клер де Лун» до конца месяца.

Саввас никогда не ждал ответа. Он считал само собой разумеющимся, что, вернувшись в «Восход», Маркос бросится исполнять его распоряжения.

Георгиу с легкостью скрывал свое раздражение, но всякий раз, занимаясь любовью с женой босса, думал об этом. По мере того как росли запросы Савваса к Маркосу, росли и запросы Маркоса к Афродити.

Потерявшись в лабиринте новой страсти, Афродити совсем перестала интересоваться тем, что творится за пределами «Восхода». У нее не находилось времени послушать новости или прочитать газету. Она ничего не знала о событиях, которые происходили каждый день в течение июня. Между тем газеты сообщали, что полиция находит похищенное оружие и арестовывает членов ЭОКА-Б.

Маркос читал эти заметки затаив дыхание, в страхе обнаружить имя брата. Он также знал, что, несмотря на идущие переговоры, между греческой и турецкой общинами произошли кровавые стычки и у обеих сторон были раненые.

– Видел газеты, левенти му? – спросила мать. – Беспорядки в Агиа-Ирини. Много пострадавших.

– Ты не должна волноваться, мама. Политики ведут переговоры. – Маркос старался ее приободрить.

– Но почему они ничего не делают, чтобы это остановить? – не унималась она.

– Мальчишки написали что-то на стене. Обычная шалость!

Ирини постоянно слушала радио, настроившись на «Сай-би-си». В данный момент Макариос убеждал турок-киприотов, что на острове более чем достаточно места, чтобы жить всем вместе в мире, и публично обвинял ЭОКА-Б и силы за пределами Кипра в обострении ситуации и покушении на независимость острова.

– Президент Макариос такой мудрый человек, – сказала Ирини. – Надеюсь, к его словам в конце концов прислушаются.

– Учитывая, что ты включила звук на максимум, – заметил Маркос, глядя с нежностью на мать, – у них просто нет выбора.

– Все эти люди строят против него заговоры, – продолжала она, осенив себя крестом, – но Господь его защитит, я знаю.

Маркос убавил немного звук и, чмокнув мать в щеку, ушел.

Вера Ирини Георгиу в Маркоса, Бога и Церковь была непоколебима.

Даже Афродити одним знойным июньским утром ощутила поселившуюся в Фамагусте опасность. Они с Маркосом лежали обнаженные в номере на четвертом этаже. Стояла жара, окно было распахнуто. Раздался взрыв. Это была одна из десяти бомб, которые взорвали члены ЭОКА-Б в городе в этот день. Целью их были государственные учреждения и дома сторонников Макариоса. Среди подозреваемых были даже представители Национальной гвардии. Их быстро вычислили и арестовали. Были арестованы и те, кто их укрывал.

Весь месяц полиция охотилась на всех, кто имел отношение к ЭОКА-Б. Были обнаружены тайники с оружием, последовали новые аресты не только подозреваемых во взрывах, но и тех, кто похитил значительное количество оружия в призывном пункте Национальной гвардии.

Маркос продолжал тревожиться за брата, но еще больше он беспокоился о себе. Если бы Христоса арестовали, полицейские могли бы пожелать допросить и его. А они успешно добивались признаний и покаяний.

Каждый вечер Маркос с дрожью в душе стучался к брату. Христос открывал дверь, улыбаясь. Полиция пыталась накрыть их сеть, но он был слишком хитер для них.

Однажды, спустя неделю после взрывов, выходя в отеле из лифта, Маркос увидел спешащего ему навстречу Костаса Франгоса.

– Я вас ищу повсюду! – воскликнул управляющий отелем. – Кириос Папакоста хочет вас видеть. Звонил уже трижды. Можете приехать к нему на стройплощадку? Он сказал, это очень срочно.

Маркос кивнул и тотчас вышел из здания. Было одиннадцать утра. Сев в машину, он глянул на свое отражение в зеркале заднего вида. На воротнике виднелся слабый след от розовой помады. Саввас не станет рассматривать своего финансового директора и ничего не заметит, но сам Маркос будет знать, что оно там, как и едва ощутимый аромат духов Афродити, который он все еще чувствовал на своей коже.

Он ехал медленно.

– Простите, что заставил вас ждать, – сказал он Саввасу с убедительной искренностью. – Сумасшедшее выдалось утро.

– Итак, что у нас на сегодня, – деловито начал Папакоста. Сигарета, которую он держал, была выкурена почти до фильтра. – Что скажете о выручке ночного клуба? Хотелось бы услышать, что она растет. Чтобы выплатить зарплату в этом месяце, нужно еще восемь сотен, и мы непременно должны найти эти деньги. Иначе нас ждут неприятности.

Эти слова не на шутку разозлили Маркоса. Зачем люди говорят «мы», когда имеют в виду «ты»?

Как всегда, молчание было его лучшим оружием.

– И кстати, что-нибудь знаете об этих слухах?

Саввас отхлебнул воды, и в разговоре возникла минутная пауза.

– Каких слухах?

– О греческих офицерах в Национальной гвардии.

– Только то, что прочитал в газете, – ответил Маркос. – Уверен, все, как обычно, преувеличено.

Казалось, Саввас удовлетворился его уклончивым ответом. На самом деле Маркос был уверен, что хунта в Афинах планирует переворот на Кипре, чтобы сместить Макариоса.

– Ну ладно. Будем надеяться, на бизнесе это не скажется, – подытожил Папакоста. – Туристов легко напугать, особенно американцев. Знаю, сейчас их немного, но вы сами знаете, какие они…

Он снова закурил сигарету и повернулся в кожаном кресле к окну, чтобы видеть огромную строительную площадку. На лесах, на разных этажах, было человек сорок-пятьдесят в касках. Устанавливали окна, которые поднимал кран.

– Дело идет, – удовлетворенно заметил Саввас. – Но нужен приток наличности. Я уже взял ссуду, но этого недостаточно.

Маркос встал. Он понял: разговор окончен. Шеф сказал все, что ему требовалось знать.

– Придете через пару дней, – бросил Папакоста через плечо. – И в следующий раз принесете наличные.

Маркос был уже у двери. Он спешил, и на то были причины. В гараже его ждал Христос. Утром Маркос нашел записку от брата, в которой тот просил «отнести на почту несколько посылок».

Христос нуждался в помощи брата как никогда. Одного из его товарищей арестовали после того, как нашли у него дома украденное оружие. Христос даже не знал, куда того увезли. Говорили, что арестованных борцов из ЭОКА-Б пытали, и Христос до ужаса боялся, что его выдадут. Было важно как никогда, чтобы в доме все было чисто.

Когда Маркос остановился у гаража, брат сделал знак, чтобы он въехал внутрь. Христос выглядел изнуренным, но глаза возбужденно блестели.

– Похоже, что-то назревает, – сказал он. – Мы должны быть еще осторожнее, чем раньше.

– Ты это не в первый раз говоришь, – язвительно бросил Маркос.

После покушений на Макариоса, предпринятых в последние месяцы, многое уже произошло. С того времени как ЭОКА-Б возглавил Иоаннидис, бескомпромиссный борец за присоединение Кипра к Греции, жизнь президента находилась в еще большей опасности.

Маркос виртуозно въехал внутрь полутемного гаража, но выходить из машины не стал. Христос открыл багажник и осторожно погрузил несколько пакетов. Хараламбос, до этого менявший шины на пикапе, стоял на страже снаружи, следя, не подъедет ли очередной клиент. Все, кто работал в гараже, поддерживали ЭОКА-Б, но среди постоянных клиентов были люди разных убеждений, даже несколько турок-киприотов.

Закончив, Христос захлопнул крышку багажника и подошел к двери водителя. Он нагнулся, чтобы поговорить с братом.

– Спасибо, Маркос. Они мне скоро понадобятся, так что долго хранить не придется.

– Ты бы поостерегся, – посоветовал Маркос. – Они подбираются все ближе.

– Знаю-знаю, – раздраженно отмахнулся брат. – Это дело рук информаторов, не иначе.

– Ты ведь знаешь, что говорит Макариос?

– Что? – Христос вытирал грязные руки замызганным полотенцем.

– Что ЭОКА-Б в ответе за то, что подвергает опасности независимость Кипра.

– Это Макариос – самая большая опасность для острова, – отпарировал Христос. – А не мы.

Маркос поднял стекло, включил радио и уехал.

«Our love is like a ship on the ocean…»[24]

Передавали самые популярные хиты лета. Он знал слова наизусть и подпевал во весь голос. Мать всегда говорила, что он хорошо поет, и была права.

Погода стояла идиллическая, ярко-синее море сверкало. В порт заходил круизный лайнер.

«… Rock the boat, don’t rock the boat, baby»[25].

Маркос надеялся, что его лодку ничто не раскачает. Ему казалось, что все под контролем, а любовь и привязанность Афродити были самым лучшим в его жизни.

Сразу после песни начался выпуск новостей. Речь шла об открытом письме Макариоса Федону Гизикису, которого Иоаннидис назначил на пост президента Греции. Макариос обвинял правительство Греции в заговоре против себя и в намерении уничтожить Кипр как государство.

Диктор зачитал часть письма: «Я не раз подозревал, а однажды почувствовал, как невидимая рука протянулась из Афин, чтобы покончить с моей земной жизнью».

Макариос требовал, чтобы Афины отозвали шестьсот греческих офицеров, которые были теперь в рядах кипрской Национальной гвардии, поставляя человеческие и материальные ресурсы ЭОКА-Б.

В этот ясный солнечный день Маркос, как и все другие, слушающие радио, задал себе вопрос: «К чему приведет такое резкое заявление?» Очень скоро они получат ответ.

Глава 14

Через две недели, ранним утром 15 июля, начался штурм президентского дворца в Никосии. Бронированная техника и танки прорвались через ворота и обстреляли здание. Нападающие ворвались внутрь в поисках Макариоса. Вскоре дворец уже пылал.

Слух о перевороте мгновенно облетел маленький остров. Жители Кипра прильнули к радиоприемникам. В доме Ёзканов, в квартире Георгиу, в офисах «Восхода» люди не могли прийти в себя от потрясения. По радио звучала военная музыка. Затем последовало объявление: «Макариос мертв».

После этого – мрачное предупреждение: «Ситуация находится под контролем Национальной гвардии. Всем, кто вмешается, грозит казнь».

Разошелся слух, что назначен новый президент – Никос Сампсон, бывший борец ЭOKA.

Безутешная Ирини Георгиу рыдала. Она относилась к Макариосу с большой симпатией. Изменение его позиции в отношении энозиса смутило ее, но вне зависимости от политических целей президента она верила, что человек духовного сана должен быть по определению хорошим.

– Вот еще одна утрата, – пожаловалась она дочери. – Ужасная смерть! Бедный, бедный… Когда же это все закончится?

Они с Марией, которая была снова беременна, слушали новости весь день. Малыш Василакис без устали играл деревянными кубиками, погрузившись в собственный мир. Макариоса обвиняли в том, что он привел страну к такой ситуации. Диктор сообщил, что Национальная гвардия захватила власть, чтобы не допустить гражданской войны.

Когда Паникос вернулся домой из своего магазина электротоваров пораньше, чтобы побыть с женой и сыном, Ирини Георгиу осталась одна. Никого из ее мужчин не было дома. Муж и оба сына еще не вернулись.

– Где же они, как вы думаете? – Она в отчаянии заламывала руки. – Когда же они вернутся? Думаете, с ними все в порядке?

Никто не мог ответить на ее вопросы. Мария и Паникос бормотали лишь бесполезные слова утешения.

Ирини металась по комнате взад-вперед, выходила из дому, шагала по улице, словно надеясь их там встретить, возвращалась в дом, присаживалась на минутку и повторяла все сначала.

– Что нам делать? – непрестанно повторяла она.

Ирини была на грани истерики и постоянно крестилась.

– Уверен, они скоро придут. – Паникос успокаивающе гладил тещу по руке.

Время тянулось невыносимо медленно. Первым вернулся Василис.

– Агапи му, прости. На дороге всюду блокпосты, проехать невозможно. Ты, наверное, волновалась?

Они обнялись, и Ирини расплакалась.

– И почему мы не установили телефон? – сокрушался Василис. – Я бы мог тебе позвонить.

Вскоре явился Маркос. Ему и в голову не пришло, что мать будет так тревожиться.

– Я был вынужден задержаться в отеле, – объяснил он. – Нужно было успокоить гостей. Объяснить, что все в порядке.

Теперь ждали только Христоса.

– Мама, он скоро явится, – успокаивал ее Маркос, хотя сам слабо в это верил.

Ирини начала готовить. Она не знала другого способа отвлечься и перестать думать о сыне. Накрыла на стол, положив приборы и для Христоса, и все сели есть. Входную дверь оставили открытой, чтобы увидеть его сразу, как только он появится на пороге.

Ирини с Марией убирали со стола, когда в дверях показалась мужская фигура. Ирини уронила нож, спеша навстречу сыну. Христос стиснул мать в объятиях. Он был широкоплечим и на фут выше ее ростом.

Ирини вдохнула запах пота и машинного масла, которым пропах ее младший сын, и прижалась к нему еще крепче. Наконец он ее отпустил.

– Ты наверняка голоден, – сказала она.

– Еще как! Как волк, – ответил он.

– Ты в курсе, что творится? – Василис не знал, слышал сын о перевороте или нет.

– Разумеется, в курсе, – подтвердил Христос, стараясь не показывать свою радость, которая росла в нем с каждым днем.

Ирини Георгиу поняла, что младший сын не разделяет ее печали по поводу смерти Макариоса. Все его поведение в тот вечер подтверждало то, о чем она и так давно догадывалась.

Паникос возился с радио, пытаясь уменьшить помехи, и настроился на другой канал.

Вдруг они услышали голос, который тотчас узнали. Это был голос Макариоса. Судя по всему, похоронили его преждевременно. Президент рассказывал репортеру, как ему удалось выбраться из дворца во время штурма. Он остановил проезжающую машину, и та увезла его в горы Троодос. Оттуда он перебрался в монастырь, а потом в Пафос, откуда сейчас ведет вещание нелегальная радиостанция.

«Вместе мы выполним священную миссию сопротивления и завоюем свободу, – закончил выступление президент. – Да здравствует свобода! Да здравствует Кипр!»

Воскресение Макариоса поразило Ирини даже больше, чем известие о его смерти. Она была уверена, что все они свидетели чуда, и вечером плакала даже больше, чем утром. Все ее любимые мужчины вернулись.

– Господь на стороне Макариоса! – ликовала она.

Василис взглянул на жену. Когда Ирини Георгиу говорила о Макариосе, она рисовала в своем воображении благодушного бородатого священника. Его богобоязненная жена благоговела перед кем угодно в церковном облачении. Василис же видел политика с хитрыми глазами и был убежден, что у этого человека есть два абсолютно разных лица.

В «Восходе» в тот день было спокойно. Персоналу было велено сообщать гостям, что перемены в руководстве страны на их отдыхе не скажутся. Порты и аэропорты временно закрыты, но вскоре все вернется к обычной жизни. Никосия находится на расстоянии более тридцати миль, и беспорядки тут им не грозят.

В день, когда свершился переворот, все отдыхающие, как прежде, загорали на пляже. Туристы слышали, что назначен новый президент, но эта новость их не потрясла. Американцев и европейцев больше занимал скандал, разразившийся в Вашингтоне. Решалась судьба очередного президента, Ричарда Никсона, и это могло в большей степени повлиять на их судьбы.

На следующий день впервые за многие месяцы в «Восходе» появился Саввас. Многие его рабочие не вышли на работу, и стройка застопорилась. Он был крайне обеспокоен.

– Где Маркос? – строго спросил он Костаса Франгоса.

– Наверное, где-то поблизости, – ответил тот. – Я видел его часов в десять.

Как обычно, Маркос и Афродити должны были встретиться утром, но он задерживался. В таких случаях она всегда нервничала – страсть делала ее нетерпеливой. Сегодня у Афродити был дополнительный повод для волнения. Она понимала, что последние политические события на острове грозили разрушить ее повседневную жизнь, и безумно этого боялась. Никогда еще Афродити не была так счастлива, не чувствовала себя столь полной жизни, не испытывала большего удовольствия. Она ничего не хотела менять. В объятиях Маркоса она забывала обо всем: о нарядах, туфлях, иногда даже об украшениях. Все это становилось не важным. Они никогда не зашторивали окна, когда занимались любовью, на каком бы этаже ни были – на девятом, одиннадцатом или четырнадцатом. По утрам солнце стояло высоко, и его лучи, отражаясь от морской глади, освещали каждый квадратный дюйм ее кожи. С мужем они всегда задергивали шторы и приглушали свет.

В то время как его жена и первый помощник спешно натягивали одежду, Саввас созвал персонал на собрание в бальном зале. Он хотел еще раз напомнить о том, чтобы все продолжали работать как обычно. Еще важнее было сделать все возможное, чтобы гости не уезжали. Папакоста убедился, что все работает в обычном режиме, и попросил, чтобы так продолжалось и впредь.

– Вы все знаете, что мы перестраиваем «Новый Парадиз-бич», – сказал он. – Успешная работа «Восхода» и завершение строительства нового отеля целиком в ваших руках.

Маркос стоял в задних рядах и слушал. В голосе Савваса Папакосты явно слышалась борьба жадности с паникой.

«Босс, как всегда, краток», – подумал Маркос. Он подозревал, что продолжать работать как обычно будет не так-то легко. Утром он заезжал в гараж, чтобы отвезти несколько посылок. Брата на месте не было, его напарник работал один.

– Его отряду приказали отбыть в Никосию, – сообщил тот. – Христос уехал.

– Разве все уже не закончилось? – удивился Маркос.

– Оппозиция еще сопротивляется, – пояснил механик. – Горстка левых не хочет подчиниться новому президенту.

Было ли это так, или ситуация была гораздо серьезнее, не имело значения. Через несколько часов Фамагусту захлестнули слухи о происходящем в столице, которая находилась совсем рядом, но всегда казалась другим миром.

С Никосом Сампсоном Маркос встречался лишь однажды – еще когда был активным сторонником первой ЭОКА. Тот был родом из Фамагусты и в свое время произвел большое впечатление на подростка. Сампсон был мужественным, красивым и харизматичным. Его обожали и боялись как мужчины, так и женщины. Ходили слухи, что он лично убивал своих противников, и беспощадность была его отличительной чертой, которой он гордился. Она была неотъемлемой частью его натуры, как и суровый взгляд.

Маркос знал, что Сампсон не пощадит тех, кто оказал сопротивление путчу.

Вскоре просочились слухи, что больницы в Никосии переполнены ранеными. Шли уличные бои, доносились пулеметные очереди и выстрелы из танковых пушек. В коридорах стонали умирающие, и врачи боролись за их жизнь, не разбирая, сторонники они Макариоса, члены ЭОКА-Б или зачинщики вчерашнего военного переворота. Раны оставались ранами, и не имело значения, кому принадлежала разорванная пулями или шрапнелью плоть. У медиков не было времени записывать фамилии или вглядываться в лица. Они чистили и обрабатывали раны, накладывали жгуты. У каждого врача и медсестры, грека или турка-киприота, было свое мнение по поводу происходящего на улицах, но они выполняли свой долг, не делая ни для кого различия.

Едва лишь обрывки новостей проникли в салон, Эмин забеспокоилась. Утром она заметила, что Али не ночевал дома, и ее подозрения, что он участвует в ТМТ, окрепли. Чем больше поступало сообщений о стрельбе и раненых, тем сильнее у нее тряслись руки. Наконец Эмин отложила ножницы.

– Разыщи Хусейна, – посоветовала подруге Савина. – Может, он что-то знает.

Эмин нашла сына на пляже. Он чистил граблями песок перед террасой.

– Где был Али сегодня ночью? – спросила она.

Хусейн продолжал работу, не поднимая головы. Если бы мать заглянула ему в глаза, она бы поняла, что он знает.

Он пожал плечами.

– Хусейн! Посмотри на меня.

Она повысила голос, и некоторые из загорающих на шезлонгах отдыхающих повернули головы в их сторону.

– Мам! – шикнул Хусейн, смутившись.

– Я должна знать!

На террасу вышел Костас Франгос и подозвал его.

– Мне надо идти, – сказал Хусейн.

Он ушел, а мать осталась стоять на песке одна.

Савине хватило одного взгляда на вернувшуюся в салон подругу, чтобы понять: работать Эмин сегодня не может. Она настояла, чтобы подруга шла домой.

Эмин не успела еще открыть дверь, как у нее екнуло сердце. Она услышала голос Али. Сын вернулся.

– Али! Где ты был?! Почему не ночевал дома? Мы так волновались!

Ей хотелось и отвесить ему оплеуху, и стиснуть в объятиях. Выбрала второе, обливаясь слезами.

Халит забился в угол. Пытаясь успокоиться, он молча перебирал четки теспих.

– Почему ты ушел?

– Так было надо, – сказал Али надтреснутым голосом. – Они могли убить наших людей.

– Ты же еще ребенок, ты слишком мал для этого! – Эмин была вне себя от тревоги. – Обещай, что никогда больше этого не сделаешь… – умоляла она.

– Я не могу этого обещать, – ответил сын.

Когда Маркос вернулся домой поздно ночью, Ирини и Василис еще не спали. Ему пришлось закрыть ночной клуб раньше обычного, поскольку пришло лишь несколько гостей. Они много пили, чтобы успокоиться, но рано разошлись. К концу представления обычно вся сцена бывала усыпана цветами, но сегодня продали всего одну корзину гвоздик.

Сначала Маркос не заметил родителей – они сидели молча в темном кипосе, – потом увидел огонек отцовской сигареты.

– Папа, что случилось?

– Левенти му! – Увидев сына, Ирини поднялась ему навстречу с распростертыми объятиями.

– Ирини, он всего-навсего вернулся с работы, – одернул ее муж.

Он был прав, но ее тревога копилась весь день. У них не было ни телефона, ни телевизора, а радио не говорило ей того, что она хотела знать.

Маркос сел с ними и налил себе зевании из полупустого графина, стоящего в центре стола. Ирини уговорила Василиса не ездить на ферму сегодня.

– Я думала, это небезопасно, – объяснила она Маркосу. – Но надеялась, что к вечеру все уляжется.

– С чего ты это взяла? – перебил ее муж.

Василис Георгиу побывал в кафенионе, и теперь у него заплетался язык. Целый день он слушал правительственные сообщения, новости и слухи и, вернувшись, вселил в жену новые страхи.

– Гражданской войны не миновать! – Он грохнул кулаком по столу. – Сторонники Макариоса окружены. Твоя мать этому не рада.

Как и многие, Василис Георгиу отвернулся от Макариоса, когда тот перестал считать энозис главным пунктом своей программы, но говорил на эту тему, только когда выпивал лишнего. Василис подсмеивался над симпатией, которую питала жена к Макариосу. Он знал, что Христос, как и он сам, был за энозис, а вот насчет старшего сына не был уверен.

– Не преувеличивай! – возразил Маркос. – Ты только маму расстраиваешь.

– А что тогда, по-твоему, происходит? Да ты день-деньской сидишь со своими иностранцами! Откуда тебе знать, что происходит… – Василис продолжал бормотать что-то нечленораздельное. Маркос обнял мать.

– Это все из-за Христоса… – сказала она тихо, обращаясь к старшему сыну.

– Он еще не вернулся? – (Ирини покачала головой.) – Он вернется, мама, не переживай, все будет хорошо. Вчера ведь он пришел.

– У меня ужасное предчувствие, – сказала она. – Мне сон вчера приснился. Жуткий сон… – Ирини отвернулась. По ее лицу катились слезы. – Я знаю, где он, – наконец вымолвила она. – Он сражается… с этими людьми.

Повисло тягостное молчание. Маркос не знал, что сказать. Василис закурил еще одну сигарету.

Ирини пошла в дом. Она будет лежать в постели до самого утра, уставившись в потолок и прислушиваясь к каждому шороху, ожидая возвращения сына.

Перед самым рассветом стихли цикады. До того как залают собаки и закукарекают петухи, в мире воцарится полная тишина. Как может начаться гражданская война, когда все объято покоем? Ирини уговаривала себя, что этого не случится. Христос может вернуться в любой миг.

Утром напряженность усилилась. Каждый час появлялись новые слухи – частью правдивые, частью сфабрикованные. Иногда они преувеличивали серьезность происходящего, иногда преуменьшали ее. Христос не вернулся, и, когда Василис пошел справиться о сыне в гараже, ему сказали, что тот уже два дня не выходил на работу.

Как велел Саввас Папакоста, в «Восходе» все вышли на работу, но атмосфера была гнетущая. Гости осаждали стойку администратора с вопросами.

– Как все это отразится на нас?

– Наш обратный рейс не задержат?

– Если мы уедем на день-два раньше, нам выплатят возмещение?

– Можно остаться в том же номере, если наш рейс отменят?

Все были обеспокоены своей судьбой, вдруг ощутив себя вдалеке от дома.

Эмин и Савина были в салоне одни. Фрау Брухмайер, как всегда пунктуальная, появилась в двенадцать. Раз в месяц она делала стрижку. Седину она не закрашивала и любила короткие мальчишеские стрижки, которые шли только женщинам с такими же явно выраженными, как у нее, скулами.

– Доброе утро! – радостно поздоровалась она.

– Доброе утро, фрау Брухмайер. – Эмин помогла ей надеть пеньюар. – Как вы себя сегодня чувствуете?

Вопрос был задан машинально. Мысли Эмин были далеки.

– Отлично, спасибо, – последовал ответ. – Но кажется, я одна так себя чувствую.

– Возможно, – сказала Савина. – Большинство клиентов не пришли, вот мы и гадаем…

Фрау Брухмайер наклонила голову над раковиной, чтобы Эмин могла вымыть волосы, но продолжала говорить.

– Мне совсем не нравится то, что, говорят, происходит, – сказала она. – Но думаю, нам всем надо продолжать жить как прежде.

Эмин не решилась возразить.

Когда волосы были подстрижены и высушены, фрау Брухмайер дала каждой по шиллингу и ушла. Близилось время обеда, и она, как обычно, займет свой столик у бассейна, невзирая на события, которые развернулись этим утром.

Не дождавшись звонка от Маркоса, Афродити списала это на возникшие в тот день проблемы со связью. Утром у нее состоялся короткий разговор с Саввасом. Муж сказал, что они должны продолжать заниматься обычными делами как ни в чем не бывало. Поэтому Афродити, как обычно, тщательно оделась – в платье нежно-желтого шелка, дополнив его украшениями из топазов, – и поехала в отель.

Маркоса не было видно, и она спустилась в салон повидаться с Эмин и Савиной. Возможно, он появится чуть позже. Для Афродити каждая минута, проведенная врозь, значила больше, чем все происходящее в мире, и она надеялась, что он чувствует то же самое.

Эмин и Савина увидели совсем не ту Афродити, которую привыкли встречать в последние месяцы. Жена босса была напряжена и необычно молчалива.

– Наверное, жалеет, что сейчас не с матерью в Лондоне.

– По-моему, она осунулась…

– Ох, Эмин! Как бы она ни выглядела, тебе постоянно кажется, что она беременна! Просто волнуется, как все мы!

Закончив с прической, Афродити поднялась в холл. Маркос по-прежнему не появлялся. Чтобы убить время, она поболтала с персоналом и несколькими гостями, которые пришли в надежде узнать новости. Журчал фонтан, казалось, ничего не изменилось. Наконец, не выдержав, она подошла к Костасу Франгосу:

– Вы видели сегодня господина Георгиу? Муж ждет его на стройплощадке.

– Нет, кирия Папакоста, – ответил тот. – Насколько мне известно, он не появлялся после того, как закрыл ночной клуб. Это было около часа ночи.

– Благодарю вас. – Афродити поспешно отвернулась.

Она боялась, что управляющий заметит ее взволнованный вид.

Афродити отправилась домой. Выехав на проспект Кеннеди, главную улицу, идущую за отелями, она увидела группу военных из Национальной гвардии. Фамагуста теперь находилась под их контролем. Сопротивления, как в Никосии, они не встретили.

Войдя в квартиру, она включила радио. Диктор сообщил, что порядок на острове восстановлен. Афродити выключила радио, поставила пластинку на проигрыватель и налила себе сладкого вермута. Не открывая ставен, она вытянулась на диване, отхлебывая вино и не сводя глаз с телефона, мысленно заставляя его зазвонить.

Пела Карли Саймон. Вскоре вино сделало свое дело, и Афродити закрыла глаза.

Когда она их открыла, в комнате было темно. Свет не проникал сквозь ставни – наступил вечер. Пластинку заело.

«You’re so vain… vain… vain…»[26]

Эти слова, должно быть, повторялись сотню раз, но она не слышала.

Ее смог разбудить только телефонный звонок.

Афродити вскочила и с колотящимся сердцем схватила трубку. Имя Маркос готово было сорваться у нее с языка, когда она услышала собственное имя.

– Афродити! – Это был голос мужа.

– Саввас, ты? – Она перевела дух. – Как прошел день?

– Хуже некуда. Половина рабочих не вышла, материалы не доставили… Маркос Георгиу не привез деньги, которые я просил…

Ни слова о перевороте, будто это событие Савваса не касалось.

Афродити взглянула на настенные часы. «Девять», – поразилась она. Она пропустила время коктейлей. Вдруг Маркос ее ждет?

– Приведу в порядок кое-какие бумаги и по дороге домой заеду в «Восход». Я не позволю… – брюзжал Саввас.

Слушая жалобы мужа, Афродити краем глаза смотрела на экран телевизора. Показывали старый фильм с Мелиной Меркури.

– Саввас, ты какие-нибудь новости слышал? – поинтересовалась она.

– Нет! – отрезал муж. – Что толку слушать? В любом случае правду не скажут.

– Я просто…

Саввас уловил тревогу в ее голосе.

– Послушай, я вернусь около двенадцати, – сказал он строго. – Хватит паниковать! Насколько мне известно, все утихло. Если сумеем продержаться, все будет хорошо.

Казалось, Савваса Папакосту не волновало ничего за пределами его огороженной колючей проволокой стройплощадки. Кроме золота и драгоценных камней, все их имущество было продано и вложено в проект. Даже доходов от «Восхода» и крупной ссуды, которую он взял, не хватало, чтобы финансировать текущую фазу строительства. Единственным желанием Савваса было приблизить день открытия. Только после этого огромные инвестиции начнут окупаться.

– Увидимся, – сказала Афродити и услышала, как муж повесил трубку.

Ее била дрожь. Кондиционер слишком остудил воздух в квартире. Она открыла ставни и вышла на балкон, чтобы согреться.

«Почему Маркос не приехал на стройплощадку? – недоумевала Афродити. – И почему не позвонил?» Она терялась в догадках.

Если бы Афродити снова включила радио, то узнала бы, что турецкое правительство обратилось к Великобритании с просьбой вмешаться. Для турок инспирированный Грецией переворот в Никосии был последним шагом к энозису, чего они допустить не могли. Но, как и ее муж, Афродити была слишком поглощена личными переживаниями, чтобы осознавать опасность, нависшую над жителями острова.

Было безветренно. Другие люди, которым тоже не спалось, вышли на балконы. Они всматривались в темноту и звезды на небе. Температура в тот день не опускалась ниже сорока градусов.

Маркос сидел рядом с матерью. Он держал ее за руку, пытаясь успокоить.

Ёзканы тоже не спали, гадая, что принесет новый день.

Неподалеку, на другом берегу черного, как ночь, моря, турецкие военно-морские части ждали команды.

Глава 15

Проснувшись на следующее утро, Афродити увидела лишь вмятину на соседней подушке. Саввас уже ушел.

Тишина в квартире действовала угнетающе. Надо встать и разыскать Маркоса. Быстро накинув вчерашний наряд и оставив украшения на тумбочке, она поспешила в отель.

В холле «Восхода» ровными рядами выстроились чемоданы. Среди самих гостей такого порядка не наблюдалось. Несколько сотен человек столпилось вокруг стойки администратора, пытаясь поскорей оплатить счета. Все правила хорошего тона, характерные для представителей Северной Европы, были позабыты. Администраторы с трудом сохраняли спокойствие перед натиском постояльцев, многие из которых настаивали на возмещении, оспаривали счета и требовали объяснений, в то время как на них напирали стоящие сзади. Нужно было отсчитать сдачу, пересчитать ставку обменного курса и выдать квитанции.

Вокруг фонтана носились дети. Они визжали и смеялись, не замечая беспокойства родителей. Костас Франгос пытался навести подобие порядка. Он тщетно уговаривал людей встать в очередь, отвечал на вопросы, вызывал такси.

Афродити оглянулась по сторонам, высматривая лишь одно лицо среди этих практически незнакомых людей. Ее окружили, забросали вопросами, просили ускорить оформление и требовали организовать транспорт.

– Господин Франгос этим займется. – Афродити решительно отправляла постояльцев к управляющему отелем.

Тот сохранял безукоризненную вежливость, несмотря на вопиющую грубость окружающих.

Она прошла к бару на террасе рядом с бассейном и выглянула на пляж. Несколько самых стойких гостей продолжали отдыхать как ни в чем не бывало: мазались лосьоном от загара, окунались в море и жарились на солнце. Это были их драгоценные деньки, наполненные наслаждением и солнечным светом, и они не собирались от них отказываться. Когда толпа у стойки администратора рассеется, они справятся, как обстоят дела, пока же поддаваться панике они не собирались.

Среди них была и фрау Брухмайер, которая не собиралась никуда уезжать. Здесь был ее дом. Она читала книгу, лежа в шезлонге, и, заметив Афродити, помахала ей рукой.

Афродити не хотела ни с кем вступать в беседу. Она вернулась в холл и вышла наружу. Здесь царил хаос: водители такси орали друг на друга, их припаркованные машины загораживали друг другу дорогу.

У входа в «Клер де Лун» она увидела того, кого искала. Афродити быстро направилась в его сторону, удерживая себя от того, чтобы не бежать.

– Маркос! – окликнула она его, задыхаясь.

Георгиу обернулся. Он держал огромную связку ключей.

Вокруг было так шумно, что можно было разговаривать, не боясь, что их услышат.

– Где ты пропадал?

Маркос замешкался с ответом.

– Послушай, давай войдем в клуб, там и поговорим.

Закрыв дверь за ними, он повернул замок на два оборота. Они спустились вниз и, отодвинув бархатные занавеси, прошли в ночной клуб.

– Я о тебе беспокоилась!

– Ты не должна обо мне беспокоиться, Афродити. – Маркос обнял ее и погладил по голове.

– Два дня прошло!

– За это время многое случилось. – Его голос звучал буднично.

– Я скучала по тебе. – Это все, что она могла сказать.

– Я был с родителями, – пояснил Маркос. – Они очень встревожены.

Он прикоснулся губами к ее лбу. Странно, но ей показалось, что он хочет, чтобы она ушла.

– Мне нужно кое-что закончить до ухода, – объяснил Маркос. – Но мы скоро увидимся. Уверен, все быстро придет в норму.

– Можно я побуду немного с тобой?

– Агапи му, нехорошо, если заметят, что ты здесь.

– Думаю, сегодня никто ничего не заметит, – настаивала она.

– И все равно лучше не рисковать. – Маркос погладил ее руку так, что она перестала сомневаться, что любима.

Он проводил ее до дверей и выпустил наружу. Афродити было больно оттого, что ее обнимают и в то же время отталкивают.

Ключ повернулся в замке, и, казалось, все в мире перестало ее волновать. Афродити ехала домой словно во сне, даже не заметив, что на перекрестке чуть не врезалась в другую машину.

Так она добралась до дома и поднялась в квартиру. Не зная, чем себя занять, позвонила матери.

– Афродити, я не могу до тебя дозвониться! Что там у вас творится?

– Все в порядке, мама, – попыталась успокоить ее Афродити. – Небольшая паника. В выпусках новостей наверняка все выглядит гораздо серьезнее.

– Какой ужас! Бедный архиепископ Макариос!

Артемис Маркидес по-прежнему считала Макариоса своим духовным пастырем, и ее больше всего беспокоило то, что его сместили с должности.

– Если все пойдет еще хуже, приезжай в Англию, – сказала она. – Места хватит всем, ты же знаешь.

– До этого не дойдет, – заверила ее Афродити. Уехать с Кипра и жить с матерью – это последнее, что она сделала бы. – Строительство нашего нового отеля завершается, – добавила она, – и Саввас не собирается останавливаться!

– Не пропадай, милая. Мне важно знать, что ты в безопасности.

– Конечно, мама, – пообещала Афродити.

На следующее утро предрассветную тишину над Кипром прорезал рев моторов турецких самолетов.

Маркос, Мария, Паникос и родители столпились вокруг радиоприемника в квартире на первом этаже. Они слушали новости, передаваемые «Сай-би-си».

Турки требовали восстановления конституционного порядка. Они беспокоились за безопасность турок-киприотов и боялись неминуемого объявления энозиса участниками переворота. Их ультиматум остался без ответа, поэтому тысячи турецких десантников приземлились на севере острова. Кирения, находящаяся всего в сорока милях от Фамагусты, подверглась бомбардировке. Худшие опасения семьи сбылись.

– Панагия му[27], – шептала Ирини, склонив голову, как во время молитвы.

Мария, сидевшая рядом, взяла ее за руку.

– Не волнуйся, мама, – сказала она ласково. – Придут греки и спасут нас.

– Ты так думаешь? – спросила Ирини, сразу повеселев.

– Конечно!

Ее маленький сын топал вокруг стола, не обращая ни на кого внимания.

Ирини Георгиу взглянула на Маркоса. Он знал, что она думает о Христосе.

– Уверен, он скоро будет с нами, – сказал он.

– Не могу этого слышать! – не выдержал Василис Георгиу и ринулся к двери. – Почему Макариос не договорился с турками?! Разве они не хотят того же? Они могли бы скинуть этого Сампсона вместе! А теперь видите, что происходит!

Он разговаривал сам с собой. Все были с ним согласны, но что они могли сделать? Даже Маркос понимал, что слова бесполезны. Голос диктора в воцарившейся тишине звучал громче. Всех годных к военной службе мужчин призывали встать на защиту Кипра.

Маркос и Паникос переглянулись.

– Придется идти, – сказал Маркос. – Я поведу машину.

– Панагия му! – Ирини в ужасе перекрестилась. – Только не вы! Пожалуйста, только не вы!

Голос по радио повторил инструкции. Медлить было нельзя.

Паникос обнял Марию, которая с трудом сдерживала слезы. Он погладил ее округлившийся живот.

– Не волнуйся, мама, – сказал Маркос. – Они увидят, что из нас никудышные бойцы.

Он был уверен: Саввас Папакоста найдет способ освободить от воинской повинности себя и своего первого помощника. Что касается Паникоса, он был не в той физической форме, чтобы защищать страну.

После их ухода Василис, зная, что не годен к военной службе, отправился в кафенион, где около часа спорил с друзьями. А вернувшись, забылся сном, что помогло ему избавиться от гнева и излишков зивании.

В доме Ёзканов было меньше возмущения, но столько же страха. Турки-киприоты знали, что последние события делают их уязвимыми. Они боялись возмездия и знали, что станут его жертвами.

Многие молодые люди вступали в ряды ТМТ, чтобы защитить свои общины, и Эмин Ёзкан умоляла сына остаться дома.

– Какой в этом толк? – повторяла она. – Ты не знаешь, как оружие в руках держать!

Али не отвечал. Мать ничего не знала: он мог разобрать и собрать полуавтоматический пистолет за три минуты. Столько деревень нуждалось в вооруженной защите! Он не мог сидеть сложа руки и слушать новости по радио, ему не терпелось пустить в ход оружие.

Ночью, когда все пытались уснуть, он шепотом сообщил Хусейну, с которым жил в одной комнате, что уходит.

– Не вздумай меня останавливать, – предупредил он, и старший брат понял, что бессилен что-либо сделать. Мехмет крепко спал в своей кроватке, когда Али неслышно выскользнул из комнаты и вышел из дому.

Уже стало известно, что Национальная гвардия атаковала турецкие деревни и кварталы по всему острову. Турецкие силы уступали в численности, и такие юноши, как Али, могли сыграть важную роль.

В тот день улицы Фамагусты опустели – все сидели по домам, не отрываясь от радиоприемников. Каждый час приносил известия о новых событиях.

Ирини и Мария со страхом слушали репортажи о военных столкновениях, молясь за Маркоса и Паникоса. Кипрские корабли, посланные из Кирении навстречу турецкой флотилии, были потоплены массированной атакой турецких войск с воздуха и с моря. Силы греков-киприотов не смогли остановить турецкий десант, и кипрские танки и бронетранспортеры были уничтожены. Бои разгорелись в горах за городом.

Около полудня Ирини и Мария услышали, как хлопнула дверь автомобиля. Вошел Маркос, за ним Паникос. Женщины бросились их обнимать.

– Сущий хаос, – сообщил Паникос. – Ни оружия, ни плана. Полная неразбериха. Сказали, что мы можем идти по домам.

– Так кто же нас защищает? – мрачно поинтересовался Василис. – Если турки замкнут кольцо между побережьем и Никосией, все будет кончено.

– Не сомневаюсь, вмешается ООН, – заверил его Маркос. – Самое главное, чтобы ООН не встала ни на одну сторону…

– Тогда получится, что ООН осуждает действия обеих сторон. – Паникос сжал жену в объятиях с таким видом, словно собирался ее никогда не отпускать.

Мария не скрывала радости, что муж и брат вернулись.

Совет безопасности ООН потребовал немедленного отвода всех иностранных войск, за исключением тех, которые находились на Кипре в соответствии с международными договорами, и однозначно осудил греческий переворот, который усугубил кризис, а также Турцию за использование военной силы.

– Пусть говорят, по крайней мере, хуже от этого не станет, – высказал надежду Паникос.

Существовала большая опасность, что ситуация перерастет в масштабную войну, которая выйдет за пределы Кипра. Греция объявила мобилизацию, и войска двигались в сторону турецкой границы.

Тем временем турки продолжали заявлять, что они вторглись исключительно для защиты турецкого населения и ратуют за возобновление переговоров между двумя общинами.

На той же улице в доме Ёзканов тоже с тревогой обсуждали происходящее.

– Возможно, это правда, – сказал Хусейн. – Может быть, они просто хотят нас защитить.

Тысячи турок-киприотов были вынуждены покинуть свои дома, а многие стали заложниками в деревнях, окруженных Национальной гвардией. Сотни других были согнаны на футбольные стадионы.

– Если бы турки не вторглись, ничего этого не случилось бы! – с досадой воскликнула Эмин.

– Ты не можешь этого знать, – возразил Халит. – Мы могли бы оказаться в том же положении, как и в шестидесятые. Эти греки из Афин… Они не хотят, чтобы мы здесь жили! Ничего не изменилось.

– Вот поэтому, может быть, они все-таки пришли, чтобы защитить нас… – повторил Хусейн.

– Но пока единственное, чего они добились, так это навлекли на нас беду, – возразила его мать.

Все замолчали, а потом Эмин вновь взорвалась. На этот раз была ясна истинная причина ее тревоги.

– А твой брат! – Она разрыдалась. – Али! Где он?! Куда ушел?!

Эмин знала, что вопросы бесполезны. Она вышла из комнаты, и отец с сыном слышали ее всхлипывания в соседней комнате.

На следующий день Паникос отправился, как обычно, на работу, но покупателей в магазине электротоваров не было. Никто даже за лампочкой не пришел.

Ирини наводила порядок, вытирала пыль, готовила и снова наводила порядок. У всех нервы были на пределе.

Василис принес из кафениона кучу слухов. Кое-что было правдой, но трудно было понять, где кончалась она и начинались домыслы.

– Они применяют напалм! – кричал он. – Так они весь остров сожгут!

Ирини пыталась его урезонить:

– Может быть, это все неправда. Лучше так не говорить.

Отсутствие Христоса омрачало их жизнь. Ужас, который навис над судьбой Кипра, проник в их дом и души.

Турецкие войска тем временем неуклонно продвигались вперед. Киприоты – и греки, и турки – с ужасом наблюдали, как хорошо обученные солдаты двигаются маршем на юг.

После вторжения начался хаос. Охваченные страхом, люди покидали дома, прихватив с собой только самое необходимое. Многие закапывали деньги и ценности в огородах. Тысячи искали убежища на военных базах, которые после обретения островом независимости по-прежнему принадлежали Великобритании.

Туристам теперь тоже было о чем беспокоиться. Главный аэропорт острова бомбили. Оставшиеся в Фамагусте слышали, что сотни людей застряли в отеле «Ледра-палас» в Никосии. Тысячи отдыхающих уже покинули остров после военного переворота, но после турецкого вторжения оставшихся охватила паника.

Глава 16

Когда на следующий день рано утром Хусейн плелся на работу, он знал, что раскладывать лежаки нет смысла. Несмотря на известие о том, что турки согласились прекратить огонь, пляж у «Восхода» был пуст. Или почти пуст.

Один человек на пляже все же был. Фрау Брухмайер плавала как ни в чем не бывало. В тот день море было необыкновенно спокойным, и он видел, как она легко рассекает зеркальную гладь.

Потом она вышла из воды и направилась к тому месту, где лежало ее полотенце. Все было как обычно.

– Гюнайдим, – поздоровалась фрау Брухмайер. – Доброе утро.

Каждый раз, когда она приветствовала его, Хусейна трогало то, что она выучила несколько слов на его родном языке.

– Гюнайдим, – ответил он.

Хусейн сел на песок и уставился на море. Совсем рядом, внутри окруженного стенами города, тысячи турок-киприотов оказались в ловушке. Он гадал, там Али или отправился куда-то дальше. Все вокруг выглядело таким мирным, наверное даже более спокойным, чем всегда, без машин и людей. Хусейн лег на спину, чтобы смотреть на небо, и закрыл глаза. Тихий шум прибоя убаюкивал, и он задремал.

Его короткий сон прервал нарастающий рокот. Хусейн открыл глаза и увидел над головой громадную тень. Самолет летел так низко, что можно было рассмотреть пилота. Опознавательные знаки говорили, что это турецкий истребитель. Хусейн вскочил. Через мгновение послышался треск и грохот. Не веря своим глазам, он увидел, как у соседнего отеля рухнула стена. Замок из песка и тот не рассыпался бы так быстро.

Соглашение о прекращении огня было нарушено всего несколько часов спустя после его подписания. Турки возобновили авианалеты. Теперь их целью стала Фамагуста.

Саввас сидел в офисе на стройплощадке, подсчитывая убытки: когда бомба снесла десятиэтажный отель по соседству, строительные работы пришлось остановить. Здание стояло ближе к «Новому Парадиз-бич», чем к «Восходу», и, когда рухнуло, грохот был в тысячу раз страшнее, чем самый мощный гром, который Саввасу доводилось слышать. Выскочив из бытовки, он увидел, что здание объято огнем с первого этажа до крыши. Почти все стекла выбило взрывом.

Люди выбежали из домов, кафе и магазинов. Как и Саввас, они не верили своим глазам. Этого просто не могло быть.

Турецкий самолет скрылся из виду, но опасность не миновала. Через несколько минут люди стали приходить в себя. Вскоре, возможно, самолеты вернутся. Прямое попадание могло их воодушевить.

Саввасу нужно было попасть в «Восход». Он закрыл офис и пошел пешком по пляжу. Турки вряд ли станут бомбить море, поэтому этот маршрут был самым безопасным.

Обычно в это время в холле было много народа. За стойкой стояли четыре сотрудника, носильщики в униформе ждали наготове, чтобы подхватить багаж, а у дверей караулил швейцар. Несколько горничных вытирали пыль с гигантских растений в кадках. Бурлил постоянный поток входящих и выходящих людей. Бар на террасе справа от главного входа был набит до отказа. Элегантные полосатые тенты защищали клиентов от солнца.

Сегодня в огромном холле был всего один человек. Костас Франгос стоял за стойкой и листал толстую книгу, в которую записывали имена постояльцев. Он поднял глаза на Савваса.

– Думаю, отель пуст, – сказал он. – Насколько мне известно, уехали все.

– Все счета оплачены?

– Не все.

– Как это?!

– Люди думали только о том, как поскорее выбраться отсюда.

– Вы что, не выдали им счета?

– Кириос Папакоста, здесь царил хаос! Я подготовил все счета, но гости стремились уехать как можно скорее.

– Но они ведь выписались, так?

Ожидая ответа, Саввас скрестил руки на груди, всем видом выражая недовольство.

– Некоторые просто побросали ключи на стойку и уехали. Одна горничная сказала мне, что почти во всех номерах оставлены вещи. Уверен, люди вернутся за ними и заплатят то, что задолжали.

Франгос захлопнул книгу, повесил ключи от двух номеров на крючки позади себя, поднял откидную крышку и вышел в холл.

Появился Маркос. Он выглядел спокойным. В течение нескольких часов он помогал организовать отъезд гостей.

– Все уехали… – Саввас был растерян.

– Не совсем, – возразил Маркос. – Фрау Брухмайер все еще здесь. Я устроил ее в ночном клубе. Это цокольный этаж, и там она будет в безопасности.

– Она не собирается уезжать?

– Нет, не собирается.

– Это здание строилось на века, – гордо заявил Саввас. – Турецкой бомбой его не разрушить.

– Надеюсь, вы правы…

– А где моя жена? – спохватился Папакоста. – Вы ее не видели?

– Нет, сегодня не видел, – ответил Маркос.

Это была правда.

Папакоста собрался уходить.

– Сможете сохранить основных служащих? – обратился он к управляющему отелем. – Думаю, можно предположить, все это продлится недолго, и я не хочу оказаться без персонала, когда придет время снова открываться.

– Да, но многие ушли сражаться…

Прежде чем Франгос закончил фразу, Саввас развернулся и вышел из отеля.

В свой офис на стройплощадке он вернулся так же по пляжу. Телефоны опять не работали, поэтому он поехал домой, чтобы сообщить жене, что происходит.

Афродити слушала радио. Передавали известие о прекращении огня. Из-за гудевшего в квартире кондиционера она ничего не знала о последних событиях.

В руке она держала жемчужину. Она гладила ее и катала на ладони, любуясь ее неброской красотой. Время от времени Афродити выглядывала в окно, и ей казалось, что здания на улице дрожат в раскаленном воздухе. Полуденный зной плавил асфальт и вывески магазинов, и большинство людей скрывались от него в домах.

Проходя мимо зеркала, она взглянула на свое отражение. Все утро она ленилась, и прическа выглядела не совсем опрятно, но глаза были подведены.

Афродити полностью погрузилась в свои мысли и не слышала рева низко пролетающих над зданием самолетов. Не услышала она и как открылась и хлопнула входная дверь, и даже как ее громко позвал мужской голос.

Только заметив в зеркале туалетного столика какое-то движение, она обернулась. Сжала в ладони жемчужину.

– Афродити!

– Что случилось, Саввас?

– Ты что, оглохла? – В голосе мужа слышалось раздражение. – Ничего не знаешь о взрыве?

– Нет! Где?! Что случилось?!

– Турецкие самолеты бомбят Фамагусту! – (Афродити ошеломленно смотрела на мужа.) – Нужно ехать в «Восход». Даже если бомба попадет в цель, в подвале мы будем в безопасности.

Афродити украдкой спрятала жемчужину в ящик туалетного столика, потом схватила сумочку и поспешила за мужем.

Улицы были пустынны, и они добрались до отеля за несколько минут. Выйдя из машины, они услышали несколько оглушительных взрывов. На этот раз бомбили отель, который Национальная гвардия использовала как плацдарм для нападения на Старый город, по-прежнему удерживаемый турками-киприотами.

– Спускайся вниз! – скомандовал Саввас.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как Афродити была в «Клер де Лун» в последний раз. Для нее имело значение только одно: там ли Маркос? Она спустилась по полутемной лестнице и открыла дверь. При ярком свете обстановка выглядела кричащей, а пурпурный бархат – скорее неряшливым, чем гламурным.

На банкетке у сцены в одиночестве сидела фрау Брухмайер. Она подняла голову и улыбнулась.

– Фрау Брухмайер! Какой приятный сюрприз! – воскликнула Афродити.

В этот миг из другой двери вышел Маркос.

– Дамы! – галантно воскликнул он. – Мои любимые дамы! И достались мне одному!

Афродити села. Сердце учащенно билось. Ей было и больно и приятно.

– Маркос… – От одного его имени у нее пробежала дрожь по позвоночнику.

– Итак, что вы желаете выпить? Напитки за счет заведения.

Учитывая то, что творилось снаружи, его легкомысленный тон был неуместен, но обе женщины были ему несказанно рады. Что они могли сделать? Повлиять на происходящее они никак не могли.

Чокнувшись, все трое выпили виски.

– Стин ийя су![28] – произнес Маркос, глядя Афродити в глаза. Потом повернулся к фрау Брухмайер и повторил: – Стин ийя су!

– У меня в сумке кое-что есть, – ответила та. – Если придется сидеть здесь долго, это нам пригодится.

Она достала колоду карт, и, когда Маркос ушел, женщины начали играть. В комнате без окон было трудно сказать, сколько времени прошло. Может, солнце село и снова взошло?

Приходил Маркос и приносил тарелки с едой из кухни. Один шеф-повар остался на дежурстве. Таковы были условия контракта, который не предусматривал атаки с воздуха. Холодильники все еще были забиты свежими продуктами, которыми можно было бы накормить тысячу людей.

В ночном клубе был музыкальный центр, и Маркос ставил им пластинки. Несколько последующих дней они часами слушали джаз и блюзы в исполнении Эллы Фицджеральд, Билли Холлидея и Рея Чарльза, которых чтили в «Клер де Лун». Для фрау Брухмайер Маркос поставил всего Фрэнка Синатру.

– Если бы и вышла за кого замуж… – сказала она с горящими глазами, – то только за этого глупоглазого.

Афродити рассмеялась.

– Голубоглазого, – поправила она.

Она говорила по-английски безупречно. Виски помогало им оставаться в хорошем настроении. Шли часы, дни сменяли друг друга, и женщины чувствовали, как теряют связь с внешним миром. Они могли в любую минуту покинуть свою бархатную темницу, но не было места безопаснее, чем это, да им и не хотелось никуда уходить.

Маркос приходил и уходил, обычно захватывая сверток из сейфа. Он заглядывал между дежурствами домой и проводил несколько часов с родителями. Пригороды оставались относительно безопасными.

Женщины расспрашивали его о том, что происходит снаружи, и его ответы неизменно были оптимистичны.

– Сейчас все тихо, но пока здесь безопаснее.

Когда приходил Маркос, все остальное для Афродити переставало существовать. Он заигрывал с фрау Брухмайер, и у той глаза сверкали ярче, чем ее бриллианты, но Афродити не сомневалась, что ей он улыбался иначе. Всякий раз, когда это было можно сделать незаметно, он как бы случайно легко касался ее руки, но она знала, что он делал это намеренно.

Когда он был рядом, в этом месте, предназначенном для ночных развлечений, она испытывала удовольствие оттого, что изолирована от мира. Афродити никак не могла повлиять на действия солдат или политиков, и ей казалось, что эти прикосновения Маркоса связывали ее с ним крепче, чем все, что было между ними раньше.

Маркос всегда покидал «Клер де Лун» до того, как туда приходил ночевать Саввас.

Папакоста сразу вытягивался на кушетке, и музыку следовало выключить. Несколько часов женщины проводили в тишине. Нервы Савваса были на пределе, он пребывал в мрачном настроении. За последние дни турки разбомбили еще несколько отелей.

Несмотря ни на что, Саввасу хотелось верить, что все скоро кончится и бизнес будет процветать как прежде. Тем временем он злился и сетовал, что время идет, а решение не найдено. Политики обязаны разрешить кризис! Слишком много поставлено на карту! Был июль – пик сезона, и с точки зрения бизнеса было катастрофой, что «Восход» стоит пустой, а сроки окончания строительства «Нового Парадиз-бич» откладываются.

Внешние работы были практически завершены. Окна вставлены. В них, как в зеркале, отражалось небо, а когда солнце садилось, казалось, что здание объято огнем. Футуристическая архитектурная задумка была близка к воплощению, и Саввас не сомневался, что его проект откроет новую эру Фамагусты.

Огромная сверкающая башня была отличной целью для турецких самолетов. Как-то утром они аккуратно сбросили на ее крышу несколько бомб. Через несколько секунд они взорвались. Здание раскололось надвое, оконные стекла разнесло вдребезги. Руины охватил огонь. Когда Папакоста прибыл на стройплощадку, отель выглядел как диковинный зверь, с которого содрали кожу и мышцы, оставив один скелет, искривленный и обугленный.

Ближе к вечеру Саввас появился в «Клер де Лун». Он выглядел как призрак, лицо и волосы были белесыми от пыли.

– Это катастрофа… – прошептал он жене. – Все, все, для чего я работал…

Афродити ни разу не видела, как плачут мужчины. Даже когда убили ее брата, отец не плакал на людях.

Это было другое горе. Его подогревал гнев.

Она пыталась утешить мужа, но слова были бесполезны.

– Саввас, мы его построим заново…

– Ты бы так не говорила, если бы видела, что там творится! – кричал он. – С нами покончено. Мы разорены!

Глава 17

Если Савваса интересовала исключительно одна часть города, Маркос приносил известия о том, что творилось и за пределами Фамагусты. В Афинах кризис, вызванный военным переворотом на Кипре, который поддерживала Греция, привел к краху самой хунты. После семи лет военной диктатуры была восстановлена демократия. Это означало, что в Грецию вернулся из изгнания бывший премьер-министр Константин Караманлис. На Кипре, когда вторглась турецкая армия, ушел в отставку Сампсон, и присягу принял Глафкос Клиридис.

Для нового правительства в Афинах Кипр оставался главным пунктом повестки дня.

– Поэтому страны, отвечающие за защиту нашей республики, – Великобритания, Турция и Греция, – собираются сесть за стол переговоров, – объяснял Маркос фрау Брухмайер.

– В дела независимой республики вмешиваются все эти посторонние силы?! – воскликнула немка. – Это нелепо!

– Какое это имеет значение, если поможет избавиться от турок и принесет мир, – пожала плечами Афродити.

– И возможно, настоящую независимость, – добавила фрау Брухмайер. – Вы ведь не хотите, чтобы все эти иностранцы постоянно вмешивались в ваши дела?

Пересидев под землей несколько дней бомбардировок, они смогли наконец выйти наружу. Женщины поднялись по лестнице и вышли на яркий солнечный свет, чувствуя себя помятыми и грязными.

Все выглядело как прежде. «Восход» не пострадал. Пальмы стояли у входа как часовые.

Женщины прошли в холл. Саввас распорядился, чтобы фонтан с дельфинами не отключали, и тишину нарушало привычное журчание воды.

Фрау Брухмайер направилась к лифту.

– Приму душ, – сказала она. – Надеюсь, увидимся позже.

Афродити вышла на террасу и, сняв туфли, побрела на пляж, откуда был виден ряд отелей к северу и югу от «Восхода». Многие из них пострадали. Боковой фасад одного был разрушен, у другого грозили обвалиться балконы. Некоторые накренились под опасным углом. Было странно видеть опустевшие пляж и море. Казалось, наступил конец света.

Она повернулась спиной к морю и посмотрела на «Восход». Отель выглядел таким же, как в день, когда его строительство завершилось.

Примерно в то же время Маркос выезжал со стоянки на своей «кортине». Багажник был забит свертками. Христос домой по-прежнему не возвращался, но несколько дней назад позвонил Хараламбос и попросил привезти «посылки» в гараж. Теперь хранить их было не так опасно, поскольку ЭОКА-Б и Национальная гвардия выиграли в результате переворота, а сторонники Макариоса проиграли. Учитывая присутствие турецкой армии, Хараламбос хотел, чтобы его отряд был вооружен.

Разгрузив свертки, Маркос вернулся домой. Мать сидела за столом в саду, как и утром, когда он уходил. За это время она успела сходить в церковь – поставить свечи и помолиться святой Ирине, чтобы та ниспослала им мир, обещанный самим ее именем[29].

Однако больше всего она молилась о возвращении младшего сына.

На столе стоял свежеиспеченный торт.

Чтобы чем-то занять руки, Ирини вязала кружево. Всю жизнь Маркос видел, как мать вяжет. Она подняла голову. Ей не надо было задавать вопросов.

– В гараже новостей нет. И Хараламбоса тоже нет.

– Они пропали без вести?

– Мама… – Маркос погладил ее руку. – Их просто там нет. Они не пропали без вести. Наверное, они на задании.

Но мать почувствовала его беспокойство.

– Левенти му, что нам делать?

– Мы ничего не можем сделать. Придется просто набраться терпения и ждать, – сказал он матери, скорее как отец, а не как сын.

Ирини Георгиу несколько раз перекрестилась.

– Да у тебя же сегодня именины! – Маркос заметил торт. – Хронья пола![30] – Он обнял мать. – Прости, я забыл!

– Ничего, левенти му. У нас и без того забот полно…

Они помолчали.

– Это Эмин принесла.

Появилась Мария с маленьким Василакисом. Малышу было чуть больше года. Вчетвером они ели торт большими кусками, липкий сладкий сироп стекал по подбородкам и блестел на солнце. Василакис смеялся и облизывал пальцы.

– Эна, тио, триа, тессера, – считала его мать. – Один, два, три, четыре.

Ребенок пытался повторить за ней слова, морща лобик от старания.

Все смотрели на него и улыбались. Но тревога ни на мгновение не покидала их сердца.

В тот день и на следующий в Фамагусте царила тишина. Но окрестные деревни были захвачены турецкой армией, и войска двигались вглубь острова. Национальная гвардия, несмотря на отчаянное сопротивление, была разгромлена.

– Их уже пятьдесят тысяч, а новые силы все прибывают, – сказал Василис Маркосу.

– Это преувеличение! – воскликнул Маркос. – Когда ты так говоришь, ты только усугубляешь положение!

Если верить радио, цифра была вдвое меньше. Однако пока политики и дипломаты продолжали переговоры, она увеличивалась. Встреча министров иностранных дел Турции, Греции и Великобритании проходила в Женеве.

– Как можно о чем-то договориться, если на острове находятся турецкие войска? – сказал Василис. – Так ничего не выйдет.

Паникос продолжал каждый день прилежно ходить на работу в магазин электротоваров. Мария проводила много времени внизу, с родителями. Она тяжело переносила беременность в такую жару, и ей нужна была помощь с Василакисом.

– Мама, нужно собрать одежду для беженцев, – сказала она. – Я слышала объявление.

Тысячи людей уже покинули свои дома в Кирении, спасаясь от турецкой армии. У них ничего не было.

На следующий день за ужином они слушали выпуск последних известий.

– Заключен мирный договор, – сообщил диктор.

– Вот видите! – воскликнула Мария. – Все будет хорошо.

– Ш-ш-ш, Мария! – сказал Василис. – Дай послушать.

Услышанное вселило в них надежду. Договор подписали все министры иностранных дел – Греции, Турции и Великобритании. Турецкие военные силы останутся, но их число будет сокращено. Обе стороны обещали не нарушать мирного соглашения.

Они молча слушали известие о том, что турецкий командующий отказался от требования, чтобы силы ООН покинули районы, контролируемые турками. Состоялись встречи с новым президентом Клиридисом, а также с лидером турок-киприотов Рауфом Денкташом.

– Значит, все вернется в нормальное состояние? – хмыкнул Василис. – Верится с трудом.

– Но похоже, огонь уже прекратился, – заметил Паникос.

– Дай-то Бог, – прошептала Мария.

Но для Ирини все это не имело значения. Она не могла радоваться миру, пока Христос не вернется. Не притронувшись к еде, она молча собрала тарелки. Как обычно, мать поставила приборы и для младшего сына.

Неподалеку семья Ёзкан тоже ужинала. Они вздохнули с облегчением, услышав известие о прекращении огня.

– Может, Али теперь вернется, – с надеждой в голосе сказал Хусейн матери.

– Надеюсь, – отозвалась она едва слышно.

– А о Христосе есть какие-нибудь новости? – спросил сын.

– Насколько знаю, никаких, – ответила она. – Они тоже с ума сходят от беспокойства.

– Может, теперь, когда договор подписан, он вернется, – предположил Халит.

Эмин регулярно заходила к Ирини, а в последнее время делала это даже чаще обычного. Женщины могли поделиться друг с другом своей тревогой за сыновей.

– Зачем так часто ходить? – бурчал Халит, считавший, что они должны держаться подальше друг от друга.

– Затем, что Ирини – моя подруга! – сердито отвечала Эмин.

Время, проведенное в ночном клубе во время бомбежек, сблизило Афродити и фрау Брухмайер. Несмотря на то что обычная жизнь в Фамагусте еще не восстановилась, кафе работали, и женщины часто ходили туда вместе, чтобы скоротать время.

– Думаю съездить в Германию на несколько недель, – сказала фрау Брухмайер. – Пока все не успокоится.

Афродити не смогла скрыть разочарования. Когда они проводили время вместе, ей не так сильно хотелось видеть Маркоса.

– Не беспокойтесь, милая, – сказала пожилая немка. – Долго я там не пробуду. Такой жизни, как здесь, я нигде не найду…

Дамы допили кофе и разошлись.

На следующее утро Афродити приехала в отель рано, чтобы проводить подругу. Маркос был уже на месте: он хотел убедиться, что транспорт организован. Втроем они стояли перед отелем.

– Милые мои, я буду считать дни до возвращения, – сказала фрау Брухмайер.

Они помахали ей на прощание.

– Маркос, я так по тебе соскучилась, – прошептала Афродити, продолжая улыбаться и махать рукой.

Свободных номеров в отеле было в избытке, но они поодиночке тайком поднялись в пентхаус и занимались любовью как в первый раз.

Через несколько дней Эмин снова зашла к Георгиу. Оптимизм, вселившийся в них после объявления о соглашении, почти сразу же улетучился. Конфликт был далек от разрешения, и планировался второй раунд переговоров в Женеве.

– Ирини, дорогая, – сказала Эмин со слезами в голосе. – Я чувствую, что должна просить у тебя прощения.

– Ты? За что?

– За то, что происходит, – ответила Эмин. – Как турецкие солдаты могут так себя вести?! Они убивают женщин и детей. Мужчин согнали в лагеря.

– Прекращение огня ничего не дало, да?

Женщины обнялись. Часто им не хватало слов, но их объединяла общая тревога, и это придавало им сил. Они винили во всем происходящем своих соотечественников и никогда друг друга.

Вместо сокращения турецкие войска наращивали живую силу и вооружение.

Деревни греков-киприотов в горах вблизи Кирении подверглись нападению и были захвачены. Тысячи других бомбили и обстреливали из минометов. Ларнака на южном берегу тоже стала мишенью. Несмотря на соглашение о прекращении огня, турецкие войска медленно, но неуклонно продвигались на юг.

Женщины разговаривали, а вдали слышалась приглушенная канонада минометов. Бои продолжались на окраине Фамагусты, где тысячи турок-киприотов все еще выдерживали осаду, отрезанные от остального мира стенами средневекового города. Порт был по-прежнему закрыт.

Ирини продолжала надеяться, что Макариос вернется и спасет их. До них доходили слухи, что их опальный президент находится в Британии.

– Он говорит, что хочет, чтобы греки и турки-киприоты жили в мире, – сказала она.

– Но сначала нам нужно избавиться от всех этих захватчиков, – ответила ей Эмин. – Пока они будут продолжать убивать людей, никакого мира не будет.

Множились слухи об изнасилованиях и массовых убийствах греков-киприотов на территориях, захваченных турками. А в то же время турки-киприоты обвиняли греков-киприотов в убийствах и мародерстве. Взаимные обвинения в нарушении прав человека и актах насилия росли. И та и другая сторона удерживали заложников. Толпы мужчин, женщин и детей из обеих общин стали беженцами. Несмотря на соглашение, мира на острове не было.

Пожилые люди из обеих общин начали поговаривать о том, что подобный насильственный обмен населением уже случался раньше. В 1923 году греки и турки в Малой Азии были вынуждены собрать пожитки и покинуть свои дома. Они встречались на середине пути – одни, направляясь с востока на запад, другие – с запада на восток. На этот раз спасались бегством и греки-киприоты, и турки-киприоты. Так же как и тогда, общины, которые жили в мире, были разделены, а взаимное доверие, на котором зиждилась их жизнь, подорвано.

Греков-киприотов, которых захватили турецкие военные, увезли в Адану, в Турцию. Многие были убиты. Семьи ничего не знали о судьбе своих родных. Имена увезенных в Адану должны были опубликовать с обещанием скорого освобождения. Ирини внушала себе, что найдет имя Христоса в списке.

– По крайней мере, я буду знать, где он, – говорила она. – Потом мы его вызволим.

Захваченных было около четырехсот человек. Когда Христоса в списках не оказалось, Ирини заплакала – ее надежды рухнули. Другие члены семьи переживали не меньше.

Тем временем в Женеве продолжались переговоры. Турция теперь требовала отдельных кантонов на острове для турок-киприотов. Были согласованы новые демаркационные линии в Никосии. Обеим сторонам велели прекратить огонь.

– Неужели они думают, что так можно разрешить конфликт? – недоумевал Василис. – И решить, как нам жить? Они же находятся за тысячи миль отсюда. – Он был пьян и настроен воинственно.

– Но они пытаются, – возразила Мария. – По-твоему, лучше, чтобы переговоры прекратились?

– Если они и договорятся о чем-то, кто будет воплощать это в жизнь? – не унимался Василис, обращаясь к сыну. По мнению Василиса, это был мужской разговор.

– Маркос, что будет, как ты считаешь? – спросила Ирини, заламывая руки. – И когда вернется наш Христос?

Она надеялась, старший сын знает больше. Маркос был связан с внешним миром. Несмотря на то что отель и ночной клуб не работали, он все время где-то пропадал.

– Я не знаю, мама. Правда, не знаю. Но верю, что большие страны найдут для нас решение.

Маркос берег мать и ничего не сказал об опасности, которая нависла над всеми ними. Поскольку в Греции была объявлена всеобщая мобилизация и крупные силы двигались к границе с Турцией, надеяться на разрешение конфликта между странами не приходилось.

– Только, пожалуйста, не беспокойся, – успокаивал он Ирини. – Уверен, все будет хорошо.

Он чмокнул мать в щеку и ушел.

Привычный ритуал немного успокоил Ирини. Ей отчаянно хотелось верить сыну.

Глава 18

Пессимистические прогнозы Василиса сбылись. Турция настаивала на требовании организовать отдельные кантоны для турок-киприотов и выдвинула ультиматум: Греции было дано двадцать четыре часа, чтобы принять предложение. Больше ждать турки не собирались. Мирные переговоры были сорваны.

Турецкие войска на Кипре пребывали в состоянии боевой готовности и в ночь на 14 августа получили приказ к наступлению. В сторону Фамагусты двинулись танки. Шли они медленно, но непреклонно. Последние надежды на мирную жизнь рухнули.

Василис и Ирини слушали выпуск последних известий, когда в комнату вошла дочь.

– Но ведь нас защитит Национальная гвардия? – Мария, бледная и испуганная, не теряла надежды.

– Я не уверен, что она выстоит против танков, – покачал головой отец.

– Танков?.. – переспросила Мария едва слышно, крепко прижав к себе маленького сына.

Вдруг вдалеке раздался артиллерийский залп, и ребенок у нее в животе беспокойно заворочался. До родов было еще два месяца, но Мария ощутила странную тяжесть. В прошлый раз было по-другому. Ребенок не просто толкался – это было что-то другое.

Ирини заметила, что дочь сморщилась от боли.

– Присядь, кори му[31], – сказала мать.

На миг страх парализовал жителей Фамагусты. Будто все одновременно затаили дыхание от потрясения, не веря, что это происходит с ними и с их городом.

Еще месяц назад это был стильный богатый курорт, где люди ездили в шикарных спортивных автомобилях, щеголяли в модной одежде, ставили нашумевшие пьесы, слушали концерты лучших в мире музыкальных групп, наслаждались блюдами континентальной кухни. Они ездили в Саламис по воскресеньям, участвовали в пышных шествиях и парадах, крестили детей, ходили на свадьбы, флиртовали и занимались любовью до рассвета.

Казалось, это было сто лет назад.

Они прожили несколько недель, понимая, что вторжение возможно, но сейчас не могли поверить, что оно произошло. Теперь нужно было принять новую реальность. Все, чем они жили раньше и принимали как должное, оказалось под угрозой.

Среди немногих, кто отказывался признавать этот факт, был Саввас Папакоста. Он упрямо не хотел понять, что им грозит опасность. Под палящими лучами солнца «Восход» стоял целый и невредимый. Он был построен на века – из качественных материалов, без экономии и ухищрений. Саввас верил, что его детище простоит тысячи лет и, когда другие давно рухнут, будет встречать рассвет подобно храму Аполлона.

Поскольку строительная площадка лежала в руинах, он каждый день ходил в свой офис в «Восходе».

– Переговоры возобновятся, – сказал он Маркосу в то утро. – Они просто пытаются добиться организации кантонов. Это всего лишь политический блеф.

– Хотелось бы, чтобы вы оказались правы, – ответил Георгиу. – Но боюсь, они не собираются останавливаться. Вы слышали о линии?

– Какой линии?

– Они проводят разделительную линию через весь Кипр. У нее даже название есть – линия Аттила.

Саввас отказывался верить.

– Они не сделают этого! Американцы и англичане не позволят!

Маркос не хотел спорить с боссом – это было бессмысленно. Саввас не всегда был прав, но всегда был уверен в этом.

– Люди могут верить, во что хотят. Поживем – увидим.

Турки продвигались медленно, но неумолимо, и их намерения не оставляли сомнений. Маркос говорил правду. Они собирались замкнуть линию, пересекающую остров с востока на запад. На западе они устремились к Морфу, на востоке целью стала Фамагуста. Приказы ООН остановить продвижение войск турки проигнорировали. Никосия была отрезана.

Часть жителей Фамагусты захотели дать отпор, но было слишком поздно. Пригороды захватили быстро. Бои шли вокруг порта, который обстреливался с турецких военных кораблей. Выбраться из города можно было только по воздуху. Защитники Фамагусты были в меньшинстве, плохо вооружены и неопытны. Никто не пришел им на помощь. Даже Греция.

Когда люди осознали происходящее, их охватили ужас и паника. Куда бежать? Что брать с собой?

В тот вечер Национальная гвардия поняла: спасти город не удастся. Даже расположенные неподалеку войска ООН ничего не могли сделать. Повсюду слышались крики: «Турки идут! Турки идут!»

Страшная правда распространялась от дома к дому, и люди, оглядев свои жилища, сразу осознали, что для них самое ценное. Одни хватали иконы, другие – кастрюли, некоторые паковали одеяла, кто-то – старинные часы. Были и те, кто вообще ничего не брал. Некоторые просто хватали то, что восполнить было невозможно, – своих детей. Времени на раздумья не было. Промедлив, можно было потерять все.

Клубы черного дыма поднимались над набережной и портом – атаки с воздуха продолжались.

Саввас был в «Восходе», когда на улице раздался мощный взрыв. Люстра в холле задрожала, и хрустальные подвески еще долго продолжали нестройно позвякивать.

– Кириос Папакоста, я ухожу. – Голос Костаса Франгоса дрогнул. – В отеле не осталось ни одного постояльца. И сотрудника тоже. – Он захлопнул книгу записей, поднял откидную доску и вышел из-за стойки в холл. – Меня ждет семья. Надо вывезти их отсюда.

Франгос всегда служил примером послушания, но сейчас был полон решимости настоять на своем. Единственное, о чем он мог думать, – это как увезти жену и детей в безопасное место. Слухи о том, что город взят, распространялись со скоростью пожара, и если босс ведет себя так, словно у него вечность впереди, Франгосу было на это наплевать.

Еще один самолет пролетел у них над головами. Хотя двери были закрыты, рев мотора отчетливо слышался. Они не знали, турецкий это самолет или греческий, но на их лицах отразилась тревога.

– Вам тоже надо уходить, кириос Папакоста. Люди считают, это ненадолго.

– Да, вы правы. Все ждут вмешательства международного сообщества. Через несколько дней, я уверен, мы вернемся к обычной жизни.

Франгос повернулся спиной к Саввасу и вышел. Он не знал, сохранит ли работу, но в данный момент он все больше понимал, что его жизнь и жизни его жены и детей в опасности. Его преданность Саввасу Папакосте достигла своего предела.

Хлопнула стеклянная дверь.

Саввас остался один. У него не было страха за свою жизнь – он испытывал страдание оттого, что отель пуст. В груди, там, где должно быть сердце, образовалась пустота.

Афродити стояла на балконе, когда подъехала машина Савваса и он бросился в дом.

Они жили на тихой улице, и в это время обычно большинство соседей спали, но сейчас тротуар был заполнен народом. Афродити нагнулась и слева увидела море. Солнце слепило, но она увидела непрерывный поток машин на эспланаде. Транспорт двигался в одну сторону – из города.

На пятом этаже, где иногда чувствовался легкий ветерок с моря, было душно. Аромат увивавшего стену жасмина, который садовник тщательно стриг и поливал три раза в неделю, чувствовался еще сильнее. Она зарылась лицом в пену из белых соцветий и машинально оторвала веточку.

Афродити смотрела, как люди выбегают из соседних домов, слышала канонаду, и ее охватил страх. Телефоны не работали.

Она побежала открывать дверь Саввасу.

– Нужно уезжать, – сказал он.

У Афродити пересохло во рту.

– Я соберу кое-что из вещей, – тихо отозвалась она, теребя кулон.

– Времени нет. Главное – украшения. Оставлять их здесь нельзя. И брать их с собой мы тоже не можем.

– Так что же делать?

– Оставим их в сейфе. Маркос нас ждет там. – Саввас порылся у себя в столе и взял какие-то бумаги. Потом направился к двери. – Жду тебя внизу, – бросил он на ходу.

Афродити стала собирать драгоценности.

Туалетный столик был сделан на заказ и представлял собой огромную шкатулку для драгоценностей. Каждый ящик, а их было пять с каждой стороны, имел свой ключ. Однако настоящего вора это вряд ли остановило бы.

Афродити достала десять ключей из книги, в которой были специально вырезаны страницы для хранения ключей, и открыла все ящики. Драгоценности лежали в мешочках или коробочках. Трясущимися руками, как могла быстро, она освобождала ящики, начиная с нижних и поднимаясь вверх. В каждом из них было с десяток коробочек или мешочков. Она обеими руками, захватывая по две коробочки зараз, ссыпала их в пляжную сумку. Если украшения и были связаны с какими-то воспоминаниями, об этом она сейчас не думала. Через три минуты туалетный столик опустел, за исключением верхнего левого ящика. Там что-то осталось.

Она пошарила в ящике и достала из дальнего угла зеленый бархатный мешочек с маленькой жемчужиной. Для Афродити она была дороже, чем все драгоценности в битком набитой холщовой сумке, которая лежала у ее ног. Афродити достала вышитый кошелек из сумочки, лежащей на туалетном столике, положила в него мешочек и защелкнула сумочку.

Внизу раздался истошный гудок клаксона. Саввас!

Торопясь к выходу, она заглянула в ванную, схватила полотенце и накрыла им драгоценности.

В лифте Афродити посмотрела на свое отражение в тусклом зеркале. На ней было новое платье и босоножки на высоком каблуке. Ощущение приближающейся опасности было сильным, но она тем не менее успела, спускаясь, подкрасить губы.

Толкнув дверь, она снова оказалась в пекле. Высунувшись из окна автомобиля, Саввас колотил кулаком по рулю и кричал:

– Афродити, скорей! Скорей же! Скорей!

Молча она забралась в машину, с трудом втащив тяжелую сумку. Опустила ее на колени и всю дорогу придерживала руками, чтобы та не свалилась. На полу под ногами сумка не умещалась.

Саввас не глушил мотор и, стоило Афродити захлопнуть дверцу, рванул с места.

– Черт, почему ты так долго возилась?!

Афродити проигнорировала вопрос мужа.

– Черт побери, я пять минут тебя ждал!

Он продолжал ворчать и ругаться, пока они выезжали на дорогу, ведущую к морю.

– Черт! Транспорт уже еле тащится. Если бы ты не возилась так долго… Хорошо еще, что Маркос ждет.

На подъезде к отелю у съезда на главную дорогу образовался затор. Саввас заметил его издалека, но все равно резко нажал на тормоз, будто это оказалось для него полной неожиданностью.

– Ты, конечно, не могла поторопиться, – бросил он с нескрываемым сарказмом. – Даже сегодня.

Афродити привыкла к тому, что всегда виновата, и научилась не реагировать. В противном случае это приводило к ссорам.

Они ждали, чтобы повернуть налево. Никто не желал уступить дорогу, но через несколько минут Саввас втиснулся в поток машин.

Они медленно тащились по шоссе. Каждый раз, когда приходилось тормозить, Саввас бил кулаком по рулю и ругался себе под нос. Афродити обливалась поґтом. Тревога, стресс, жара – всего этого было достаточно, чтобы вспотеть, но настоящей причиной было душевное волнение. Скоро она увидит Маркоса! Казалось, прошла целая вечность. Она думала о нем тысячу раз в день.

Через десять минут – пешком было бы быстрее – они добрались до «Восхода».

В дверях обычно стояли два швейцара в униформе. На этот раз их встречал один человек – в обычных брюках и белой рубашке.

– Кириос Папакоста, я освободил для вас место.

– Спасибо, Маркос. Афродити, быстрее, если можешь. Я проверю отель напоследок. – И словно она не поняла его, не удержался от еще одного комментария: – Слушай, да сними ты эти туфли! – Он указал на ее ноги.

Маркос поспешил открыть дверь автомобиля:

– Калиспера, кирия Папакоста. Позвольте, я вам помогу.

Афродити, не глядя, протянула ему сумку, вышла из машины и степенно прошла следом за ним через входную дверь в ночной клуб. Высокие каблуки и вправду не позволяли ей двигаться быстро.

Дверь за ними закрылась.

Как только они оказались в прохладном полумраке холла ночного клуба, все формальности были отброшены.

– Маркос!..

Она спустилась, следуя за ним, по лестнице и прошла по коридору к металлической двери, ведущей в хранилище. Маркос достал из кармана ключ и вставил в замок.

Афродити дрожала. Внутри было холоднее, чем в холодильнике, и свет был приглушенный.

Маркос повернулся, закрыл за ними дверь и взял ее за подбородок.

– Ты очень красивая, – сказал он.

Она инстинктивно вскинула голову и посмотрела на него, ожидая поцелуя, но поняла, что ошибается.

Маркос взял ее за руку. Другой рукой набрал код на сейфе. Комбинация была сложная, но наконец дверца распахнулась. Внутри было пусто. Афродити шагнула вперед и начала выгружать лежащую на полу сумку. Она беспорядочно выкладывала коробочки и мешочки, торопясь закончить быстрее.

– Так ничего не получится, агапи му, – сказал Маркос. – Они так не поместятся.

Афродити отступила, и он сложил коробочки и мешочки аккуратными стопками, захватывая по четыре-пять штук одновременно. Георгиу делал это с сознанием дела.

– У нас так мало времени… – сказала она.

– Тогда подавай мне по две коробочки.

Афродити, как послушная служанка, выполняла инструкции Маркоса, и через несколько минут работа была закончена. Он отступил назад и полюбовался результатом.

– Видишь? Теперь все поместилось. – Он захлопнул дверцу, набрал код и дважды повернул ключ в замке. Потом повернулся к ней. – А это? – Маркос приподнял кулон и тронул ее уши. – И это? – Он взял ее за руку, на которой были кольцо и браслет, и поднес к губам, глядя в ее полные любви глаза.

– Маркос…

– Что? – отозвался он и на этот раз обнял.

Афродити уже не помнила, что хотела сказать. Она забыла обо всем, были только его губы и пальцы, нежно сжимающие ее шею.

А Саввас, не заглушая мотора, вошел в отель. Он был один в этом пантеоне отдыха, который построил практически своими руками. Окинул взглядом ряды пронумерованных крючков для ключей за стойкой администратора. Все пятьсот ключей висели на своих местах.

За все время работы отеля после открытия запирать двери не было необходимости. Теперь же Саввас с огромной связкой ключей метался от одной задней или боковой двери к другой, потом бросился на кухню. Его шаги отзывались гулким эхом в пустых коридорах. Дважды он останавливался и звал. Саввасу казалось, что, кроме него, в отеле кто-то еще есть. Но он был один.

Персонал, пусть даже и сбежал раньше, чем ему хотелось бы, выполнил свои обязанности до конца. Большая часть дверей уже была заперта. Вернувшись в холл, Папакоста перегнулся через стойку администратора и выключил систему, обеспечивающую работу фонтана. За два года журчание воды стихло впервые.

Потом он оглядел величественный холл, чтобы убедиться, что все на своем месте. Изо рта одного из позолоченных дельфинов капала вода. Это был единственный звук, нарушавший мертвую тишину. Стрелки больших электронных часов над стойкой администратора продолжали движение: Афины, Лондон, Нью-Йорк, Гонконг, Токио. Если верить газетам, люди в этих далеких городах с напряжением следили за событиями, разворачивавшимися на его острове, но сейчас эти города казались как никогда далекими.

На связке были ключи от входных дверей отеля и от металлической защитной решетки. Ими еще ни разу не пользовались. В заведении, которое никогда не прекращало работу, в них не было нужды. Проверив все, Саввас вышел на послеполуденную жару и запер за собой дверь на два оборота.

Мотор автомобиля по-прежнему работал, но Афродити поблизости не было.

Пока он был в отеле, транспорта еще прибавилось, тротуары были забиты людьми – все тащили узлы или чемоданы. Некоторые пешеходы просили автомобилистов подвезти их. Людей начала охватывать паника.

Саввас пошел в сторону ночного клуба, но увидел жену через стеклянную дверь. Маркос стоял позади.

– Афродити, садись, пожалуйста, в машину! – велел он. – Маркос, можно вас на два слова? Мы перебираемся в квартиру в Никосии, – сказал он менеджеру ночного клуба. – Все под замком?

– Драгоценности госпожи Папакосты в безопасности, – ответил Маркос.

– Тогда уезжайте быстрее. Но сперва проверьте, заперты ли все двери. И заприте главные ворота, пожалуйста, и проверьте пожарные выходы, – продолжал он распоряжаться. – Да, и пригоните машину Афродити. Лучше, чтобы она была там, а не здесь.

– Хорошо, – ответил Маркос. – У меня бак пустой, могу приехать на ее машине.

– Вы знаете мой телефон в Никосии, позвоните, когда приедете. – Саввас коснулся его руки. – И не задерживайтесь здесь слишком долго.

Афродити села в машину и повернула к себе зеркало заднего вида. Она видела, как мужчины разговаривают. Саввас нервно курил. Маркос выглядел спокойным. Она смотрела, как он знакомым жестом пропустил пальцы сквозь волосы, и сердце ее переполнилось любовью и отчаянием. Даже во время всеобщего хаоса он сохранял спокойствие. Афродити обратила внимание на то, как близко друг к другу стояли мужчины. Саввас протянул Маркосу связку ключей. Он доверял Маркосу как брату.

Она видела, как муж повернулся и направился к машине. Через мгновение он уже сидел рядом. Он выехал через ворота, и Афродити оглянулась в последний раз. Маркос уже ушел.

– Я велел ему встречать нас с ключами и чтобы он поторопился, – сказал Саввас.

Его жена выглянула в окно, чтобы он не заметил, какой радостью озарилось ее лицо оттого, что она скоро снова увидит Маркоса.

Потом Саввас долго молчал. Его мысли витали где-то далеко.

– Молю Бога, чтобы пробка рассосалась, когда мы выедем из города, – сказал он спустя какое-то время.

Он раздраженно замахал паре, которая стояла посреди дороги, пытаясь поймать машину. Между ними стоял небольшой чемодан.

– Мы могли бы посадить их на заднее сиденье.

– Нам нужно поскорее добраться до Никосии, – отрезал Саввас.

Афродити замолчала. Какой смысл пускаться в споры?

Над самой головой пролетел еще один самолет. Он двигался над дорогой, ведущей из Фамагусты. В этом чувствовалась угроза – будто самолет следил за ними. Афродити обуял страх.

Десять минут они ехали молча, пытаясь справиться с тревогой. Афродити заговорила первая.

– Когда мы туда доберемся? – робко поинтересовалась она.

– Что за идиотский вопрос, Афродити! Откуда мне или тебе знать?

Больше она не заговаривала. Она тревожилась за себя, но и за Маркоса тоже. Гадала, как скоро снова его увидит.

В салоне становилось жарко, хотя кондиционер и вентилятор работали на полную мощность, а все окна были плотно закрыты, чтобы не впускать внутрь воздух, который к вечеру становился еще горячее.

На несколько минут они застряли у самого большого ювелирного магазина в городе. Они хорошо знали владельца, поскольку были его постоянными клиентами и покупали у него аквамарины и другие драгоценные камни.

Сейчас Гианнис Пападопулос осторожно вынимал из витрины лотки с драгоценностями. Его жена педантично их складывала, ставя один на другой, но в витрине оставалось еще несколько десятков.

– Они с ума сошли! – воскликнула Афродити. – Надо опускать жалюзи и бежать.

– В магазине все, чем они владеют! – возмутился Саввас. – Они же могут все потерять! Думаешь, они пойдут на такой риск?

– Но они рискуют своей жизнью. Разве нет?

Над их головами пролетел еще один самолет.

Саввас попытался настроить радио, но слышны были только помехи. Из-за шипения и потрескивания было невозможно расслышать слова диктора.

– Черт! Я хочу знать, что происходит! – сердито буркнул Саввас, стукнув кулаком по радио.

Шум тотчас прекратился, но гнев Савваса от этого только усилился. Он вздохнул и выругался себе под нос. Афродити заметила, что у мужа вспотели ладони.

То, что они видели из окна автомобиля, казалось нереальным. Они словно смотрели кино. Более получаса их машина двигалась медленнее, чем пешеходы. Люди с багажом, с детьми, некоторые даже с птицами в клетках, мерно продвигались вперед. Непрекращающийся человеческий поток был похож на течение широкой реки. И на фоне непрерывного движения в глаза бросалась неподвижная фигура. У края тротуара стоял мальчик. Как загипнотизированный, он смотрел на автомобили.

– Саввас, посмотри! Посмотри на этого ребенка!

– Вокруг полно детей, – буркнул муж.

– Похоже, он потерялся!

Саввас не отрывал глаз от ехавшего впереди грузовика. Он держался за ним почти впритык, едва не касаясь его бампером, несмотря на клубы дыма, которые изрыгал грузовик. Казалось, Папакоста был одержим одной целью – двигаться вперед, дюйм за дюймом, и следить, чтобы никто с боковой дороги не посмел втиснуться перед ним.

Когда они поравнялись с мальчиком, Афродити выглянула из окна и встретилась с ним взглядом. Это был совсем малыш, и их глаза оказались на одном уровне. Внезапно она вдруг осознала, какой ее видят люди, случайно заглянувшие в машину. Шикарная, с безупречным макияжем, увешанная тяжелыми драгоценностями. Но все были поглощены единственным желанием – выбраться из города. Наверное, все, кроме этого мальчика, который смотрел ей прямо в глаза.

В Афродити проснулся материнский инстинкт, который не позволял ей оставить без внимания явно потерявшегося ребенка.

– Мы можем остановиться? Спросим: может быть, ему нужна помощь, – сказала она умоляющим тоном.

– Не будь посмешищем! Вокруг полно людей.

– Но никто не обращает на него внимания!

Их машина продвинулась, и Афродити, выгнув шею, через заднее окно смотрела на мальчика, пока тот не исчез из виду.

Глава 19

Прошло несколько минут, а Мехмет все стоял на том же месте с широко распахнутыми глазами. Он уже успел забыть даму с голубыми камнями.

Пока все были заняты своими делами, он улизнул из дому, чтобы посмотреть, что происходит, и его загипнотизировал нескончаемый поток людей и машин.

На поиски Мехмета послали Хусейна, и тот увидел маленького брата, когда свернул на главную дорогу. Когда он побежал за ним, раздался взрыв.

– Мехмет! – заорал он. – Ко мне!

Он подхватил малыша и бегом бросился домой.

Там Мехмет получил от отца такую затрещину, что искры из глаз посыпались.

– Не смей уходить из дому! – сердился Халит.

Они с Эмин чуть не обезумели от тревоги.

Эмин обняла сына, и, когда утирала ему слезы фартуком, у нее самой были глаза на мокром месте. Мехмету ударил в нос аромат специй. Вокруг творилось что-то странное, но, по крайней мере, этот запах был знакомым.

– Все убегают! – выкрикнул он. – Все! Нам тоже надо бежать.

– Нет! Мы не можем без Али! – закричала Эмин. – Он не будет знать, где нас искать.

– Зачем нам бежать от своих! – урезонил их Халит.

– Это не наши, папа! Это турки!

– Но они пришли нас защитить. Разве нет? – сказал Халит сердито.

– Они ведь нас не убьют, правда, Хусейн? – заволновалась Эмин.

– Почему ты так думаешь, мама? – спросил сын срывающимся от страха и гнева голосом. – Творится полная неразбериха. Как они узнают, кто есть кто? Ты встречалась когда-нибудь с турецкими солдатами?

– Хусейн! – одернул его Халит.

– Ты их не знаешь, отец. Не знаешь, какие они! Ты не знаешь, что они станут делать, когда войдут в город!

До этих пор многие одобряли действия Турции. Они верили, что у Турции было право попытаться обеспечить независимость Кипра. Но сейчас, похоже, они перешли границы. Если Эмин ничего не знала о репутации турецких солдат, то только потому, что не хотела слышать. Повсюду ходили слухи об их жестокости. Все только и говорили об изнасилованиях.

– Я больше беспокоюсь за женщин, чем за мужчин, – сказал Хусейн.

– Хусейн! Не говори так при матери!

– Я пытаюсь спасти нас! Нужно уходить отсюда.

– Может, он и прав, – засомневался Халит. – Может, не стоит рисковать.

– Но, Халит, – умоляла Эмин, – Али совсем еще ребенок! Когда он вернется, то пойдет домой. Как мы можем его бросить!

Муж попытался ее переубедить, но она и слышать ничего не хотела. Эмин была на грани истерики.

– Я никуда не пойду! Никуда!

Она поспешно вышла из комнаты.

– Подождем немного, – сказал Халит сыну. – Мать вернется.

Время шло, стемнело, напряжение усилилось.

Хусейн помешивал кофе в маленькой джезве. Когда образовалась пенка, он погасил огонь и разлил темную жидкость в две крохотные чашечки.

Сидя за столиком, Халит курил одну сигарету «Данхилл» за другой.

Тишину нарушало только гудение холодильника. Назар, амулет от сглаза, казалось, наблюдал за ними со стены. Мехмет незаметно примостился на полу.

Вернулась заплаканная Эмин.

– Если бы мы только смогли его удержать, – сказала она сквозь слезы, садясь за столик. – Тогда бы мы были все вместе и смогли бежать.

– Еще не поздно, – с надеждой сказал Хусейн. – Пойдемте сейчас.

Они продолжали спорить, хотя старались не повышать голоса на случай, если солдаты уже были поблизости. Мехмет забрался к матери на колени и заткнул уши. За всю свою короткую жизнь он ни разу не слышал, как его родные ссорятся.

– Гавволе! Черт побери!

Халит грохнул кулаком по столу. Одна из чашечек подпрыгнула и, упав на каменный пол, разбилась вдребезги. Все застыли.

Эмин снова заплакала, закрывая лицо фартуком, чтобы заглушить рыдания.

– Не могу поверить, что это происходит снова, – простонала она. – Я просто не могу поверить…

Потом она молча собрала осколки разбившейся чашки.

– Если мы будем продолжать так себя вести, – печально заметил Хусейн, – то совсем падем духом.

На той же улице большая часть членов семьи Георгиу собралась в квартире Ирини и Василиса. Перед иконой святого Неофитоса горела лампада, отбрасывая причудливые тени на потолке. Из-за плотно закрытых окон и ставень в комнате было душно. Было два часа ночи.

На столе стояли пустые чашки и стаканчик с зиванией.

Паникос мерил шагами комнату. Василис, сидя в кресле, нервно перебирал четки, но их пощелкивания не было слышно из-за тяжелого дыхания дочери.

Мария положила руки на стол. Ирини массировала ей спину и при этом тихонько приговаривала: «Сейчас пройдет, сейчас пройдет». Руки у нее были липкие и мокрые от пота, который, стекая с шеи дочери, просочился через ее платье.

Время от времени Мария стонала и хваталась за край стола. У нее побелели костяшки пальцев, а выступившие от боли слезы капали на кружевную скатерть.

На полу, забившись в угол, сидел Василакис. Он охватил руками голову и заткнул уши. Малыш вжался подбородком в колени и зажмурился, надеясь, что так его не будет видно.

На секунду отворилась дверь, лунный свет упал на стену, осветив стеклянный мати, амулет от сглаза, который там висел. В комнату проскользнул Маркос.

Ирини подняла голову, сразу позабыв о дочери:

– Левенти му! Ты не уехал?!

– Нет, мама. Как я могу вас бросить?

– Но ты мог бы уехать, – сказал Василис. – Сбежать, как все остальные…

– Мог бы, – ответил Маркос. – Но не уехал.

Он подошел к матери и поцеловал ее в затылок с таким невозмутимым видом, будто просто зашел в гости в обычный день.

В отличие от остальных собравшихся в комнате Маркос находился в приподнятом настроении. В отсутствие Савваса он успешно реализовывал то, что волею случая очутилось в его руках. Этим утром он продал пистолет из сейфа. Было много желающих, готовых заплатить любые деньги за оружие, чтобы защитить себя. А теперь сейф был заполнен кое-чем еще более ценным.

Раздался голос Паникоса, которого было не видно в темноте.

– Что там происходит?

– Пока все тихо. Большинство жителей уехали.

Мария, не обращающая внимания ни на что, кроме терзающих ее схваток, громко застонала. Ирини тотчас заткнула дочери рот ладонью:

– Ш-ш-ш, милая, ш-ш-ш.

– Надо сделать так, чтобы она не кричала, – прошептал Маркос. – Иначе нам всем грозит беда.

– Она вот-вот родит, – простонала Ирини. – Панагия му! Ну почему именно сейчас?!

Через несколько секунд снаружи послышался грохот тяжелых сапог.

Глава 20

15 августа было особой датой в календаре. День Успения Богородицы считался одним из самых важных праздников для Церкви и тысяч женщин, носивших имя Мария. Обычно Мария его отмечала.

В этом году все было по-другому. Когда последние мучительные схватки терзали ее хрупкое тело, турки окончательно прорвали оборону Фамагусты. Остатки кипрской Национальной гвардии бежали. Соединившись с турецкими боевиками из Старого города, солдаты беспрепятственно вошли в пустой город.

В спальне родителей Мария держала на руках новорожденную дочку. Родившаяся на два месяца раньше срока крошка сосала слабо. Вошел Паникос и погладил жену по голове.

Последние несколько часов Мария ни о чем не могла думать, кроме как о непереносимых приступах боли, сотрясающих ее тело. Все окна и ставни были плотно закрыты, чтобы не были слышны ее крики, и в комнате было жарко.

Мария совершенно обессилела. Закрыла глаза. Мир снаружи перестал для нее существовать.

Если соблюдать тишину, у них останутся шансы какое-то время избегать опасности. Теперь, когда ребенок родился, они обсуждали вполголоса, что делать дальше. Когда можно будет уехать? Или уже слишком поздно?

Маркос снова куда-то ушел.

Когда он вернулся через несколько часов, Василис набросился на него с расспросами о том, что происходит в городе.

– Мародерствуют. – Маркос был немногословен. – Шарят по магазинам, грабят…

– Панагия му…

Ирини в изнеможении опустилась на стул и принялась легонько раскачиваться, причитая вполголоса.

– Маркос, надо выбираться отсюда, – сказал Василис.

– Послушай, и речи быть не может, чтобы выйти на улицу! Надо выждать, сидеть тихо и смотреть, что будет происходить.

– А что мы будем есть? – робко поинтересовалась мать.

– Когда кончатся продукты, я что-нибудь раздобуду, – ответил он. – Все уехали, кругом одни солдаты.

– Турецкие? – шепотом спросила Ирини.

– Да, мама, турецкие солдаты. Пока они опустошают магазины, но рано или поздно начнут грабить дома.

– Забаррикадируем двери мебелью, – решительно сказал Василис. – Помоги мне.

Впервые Ирини подумала, что, возможно, Христос, где бы он ни был, находится сейчас в меньшей опасности, чем они здесь.

Саввас и Афродити не достигли цели своего путешествия. Пока они ехали, поняли, что, вероятно, придется менять планы. Они тащились по запруженной машинами дороге из Фамагусты, а навстречу им двигался грузовой транспорт.

Такой же массовый исход наблюдался и в Никосии – люди бежали из города. Жителям столицы как никому другому было знакомо чувство противоборства и страха, поскольку они десяток лет прожили в городе, разделенном линией, но на этот раз многие спешили покинуть его. Ракеты попали в «Хилтон», где размещался госпиталь Красного Креста. Даже психиатрическая больница подверглась атаке.

Солдаты на обочине предупредили их, что в Никосии так же опасно, как и в Фамагусте, и Саввасу пришлось смириться с тем, что о поездке в столицу не могло быть и речи.

Вместе с тысячами других их направили на британскую базу в Декелию в пятнадцати милях к юго-западу от Фамагусты, где было относительно безопасно. Теперь транспорт окончательно встал. Семьи шли пешком, пробираясь между машинами. Некоторые вели велосипеды, нагруженные скарбом. Вся эта многотысячная масса двигалась в одном направлении.

Автомобили, автобусы, тракторы, пикапы и телеги, запряженные мулами, въезжали на базу через контрольный пост. Старые и молодые, богатые и бедные – все искали одного и того же. Убежища! На всех лицах было одно и то же выражение – смесь недоумения и страха. Десятки тысяч людей бросили все, что составляло их жизнь, а впереди их ждала неизвестность. Они оставили город на разграбление. Поскольку Национальная гвардия разбежалась, воспрепятствовать этому было некому.

Афродити внезапно стало холодно. Ее зазнобило, несмотря на жару. Она дрожала, руки стали ледяными. Если они не едут в Никосию, как Маркос ее найдет в этом хаосе?

Всего за два дня сорок процентов территории острова было занято турками. Линия Аттила перерезала весь остров с севера на юг.

На базе в Декелии обстановка была унылой. У всех – мужчин и женщин, верующих и агностиков – была одна доля. Между теми, кем они были всего несколько дней назад, и теми, кем они стали теперь, пролегла пропасть. Все они стали нищими.

Турецкие солдаты посеяли ужас в их душах. Пережитое потрясение проявлялось по-разному. Некоторые прекратили разговаривать, другие, не скрываясь, рыдали. В первый день после прибытия на базу многие пребывали в оцепенении. Потом пришлось как-то налаживать быт: искать, где ночевать, чем утолить голод, как лечить больных. Нужно было рыть уборные, организовывать кухни и сооружать кров.

Многие обратились за спасением к религии.

– Теперь только Господь, Дева Мария и святые могут нам помочь, – повторяла пожилая женщина снова и снова, пока они стояли в очереди за едой.

– А не Америка? – громко съязвил Саввас. – Не Англия?

– Саввас! – одернула мужа Афродити, но женщина ни на что не обращала внимания.

– Слепая вера никому никогда еще не помогла, – сердито отрезал он, – а вот американцы могли бы.

– Почему не греки? – спросил кто-то.

Люди в очереди стояли, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не потерять свое место.

– Да потому что у них нет шансов победить, вот почему!

– Это Греция втянула нас в этот ужас, – раздраженно сказала женщина, стоявшая рядом с Саввасом, – пусть теперь и разбираются.

Такая точка зрения была распространенной, но в глубине души все знали, что Греция уже давно бы пришла им на помощь, если бы собиралась это делать. Премьер-министр недавно восстановленной демократии унаследовал кучу проблем от диктатуры и не мог себе позволить втягивать страну в полномасштабную войну с Турцией из-за Кипра.

Люди молились в импровизированных церквях. Многих, кто был разлучен с родными, охватило отчаяние, и они надеялись только на Бога, который услышит их молитвы и воссоединит семьи. Они потеряли кров, но это было ничто в сравнении с разлукой с сыном, братом или мужем. Число пропавших без вести росло с каждым днем.

«Теэ му! – взывали они в отчаянии. – Боже мой!»

Священники ходили среди людей, успокаивали, молились, выслушивали.

Мужчины по большей части молчали, кляня себя за то, что не остались, чтобы дать отпор захватчику, и зная, что сожалеть поздно.

– Ты вынужден был бежать! – успокаивали их жены. – Другого выбора не было! У тебя даже оружия не было! Чем сражаться-то?

– В любом случае это продлится не вечно, – говорили другие. – Мы вернемся.

Всего несколько дней назад у Савваса и Афродити были горничные и официанты, которые выполняли все их прихоти. Теперь у них не было ни крова, ни еды. Они были вынуждены, как все, стоять в очереди за хлебом и спать на голой земле.

Поскольку большинство беженцев в лагере были из Фамагусты, вскоре супруги увидели знакомые лица. Их служащие, рабочие со стройки «Нового Парадиз-бич», юристы и бухгалтеры – все были здесь. Однако узнать их было трудно – отчаяние сделало их другими.

Костас Франгос с женой и детьми оказались чуть ли не их соседями. Для Савваса это означало, что есть с кем обменяться мыслями и поговорить об отеле.

– По крайней мере, ключи в надежных руках, – поделился он с управляющим. – Уверен, мы встретимся с Маркосом в Никосии.

Саввас отказывался оставлять надежды на свои проекты в Фамагусте, несмотря на то что жена к ним совершенно охладела.

Анна Франгос нянчилась с младшим ребенком, подхватившим дизентерию. По мере того как шло время, болезнь косила все больше людей. Афродити занималась ее старшими детьми – это отвлекало.

Семья Ёзкан провела первые сорок восемь часов в опустевшем городе. Они сидели в своем доме, в темноте, за плотно закрытыми ставнями, не теряя надежды, что Али вернется.

В основном они разговаривали. Больше делать было нечего.

– Если бы они не пытались сделать нас гражданами второго сорта, всего этого не случилось бы! – возмущался Халит.

– Но нельзя винить в этом всех греков-киприотов! – возражал Хусейн.

– С Афродити я этого никогда не чувствовала, – поддерживала сына Эмин.

– Но многие пытались. Иначе мы бы здесь не сидели.

– Халит, только некоторые нас преследовали, – говорила жена. – Но так часто бывает.

– Выходит, все расплачиваются за поступки немногих?

– Ну да. И греки, и турки-киприоты – мы все пострадали.

– Вечно ты все… – Халит Ёзкан повысил голос.

Ему было трудно принять взвешенные взгляды Эмин.

– Папа! Ш-ш-ш! – умолял его Хусейн.

Снова и снова они возвращались к вопросу, который вызывал ссору. Нужно ли было оставаться? Эмин не сдавала позиций.

– Можете уходить. Но только без меня, – повторяла она.

А в миле от них Маркос крался по опустевшему городу. Он вслушивался в малейший шорох, стремясь избежать столкновения с турецкими солдатами. Ступал бесшумно и прятался в дверных проемах, едва заслышав голоса.

Он двигался зигзагами: сначала по улице Еврипида, потом по улицам, названным в честь Софокла и Эсхила и напоминающим о былом порядке классического прошлого. Вообще, Фамагуста была дерзкой и самоуверенной, на улицах с именами античных философов и поэтов царил современный коммерческий дух. «Как это теперь нелепо смотрится», – думал Маркос, свернув за угол и оказавшись на улице Элевтерии – улице Свободы.

Широкие пустые улицы с шикарными универмагами и роскошными кафе выглядели призрачно. И хотя прошло совсем немного времени, с трудом верилось, что когда-то они были полны людей.

Повсюду видны следы мародерства. Разбитые витрины, из которых похитили драгоценности, голые манекены, с которых в спешке сорвали одежду. Это выглядело скорее как отдельные случаи грабежа, чем как организованный вывоз захваченной добычи.

Маркоса раздражало, что он вынужден красться по улицам, которые считал своими. Было впечатление, что город сдали практически без сопротивления.

Сегодня перед ним стояла задача раздобыть продукты. Их собственные припасы еще не закончились, но он хотел быть уверенным, что еды хватит на несколько дней. Когда он забрался в продуктовый магазин, под ногами захрустело битое стекло. Полки были заполнены, пустовали только те, где стояли пиво и спиртные напитки. Маркоса больше всего интересовало сгущенное молоко.

На подушке на сиденье у кассы осталась вмятина от внушительных ягодиц хозяйки магазина. Он вспомнил эту женщину – красивое лицо, пышные блестящие волосы, роскошная фигура. И хотя Маркос не был любителем такого типа женщин, заходя в магазин, он всегда задерживался на несколько минут, чтобы полюбезничать с хозяйкой. Ему нравились ее широкая улыбка и блеск золотого крестика в ложбинке между грудей.

Маркос взял пакеты, которые для удобства покупателей были сложены у кассы, и наполнил их десятками банок. Кому-кому, а Марии они точно пригодятся.

За пределами покинутого города число беженцев на дорогах продолжало расти. Говорили, что свыше двухсот тысяч греков-киприотов бросили свои дома. Тысячи турок-киприотов тоже покидали жилища, понимая, что их жизни грозит опасность, поскольку Национальная гвардия предпринимала акты возмездия за турецкое вторжение. Многие искали укрытия на британской базе в Эпископи на юге острова.

На базе в Декелии, где нашли пристанище Саввас и Афродити, условия становились хуже с каждым днем: беженцы все прибывали и прибывали, счет шел уже на тысячи. Но лагерь все еще оставался относительно безопасным местом. Когда до супругов Папагоста дошло известие, что в Никосии продолжаются кровопролитные бои, они поняли, что не скоро смогут вернуться туда.

Новые беженцы рассказали о событиях последних дней, имевших место в столице. Подозревая, что вторжение явилось результатом заговора США и Турции, огромная толпа пошла маршем протеста к американскому посольству и напала на посла. Многие киприоты впали в отчаяние.

– Когда уже прекратится эта внутренняя борьба! – негодовал Саввас. – Может, теперь ЭОКА-Б и сторонники Макариоса поймут, что у них общий враг.

– К чему лишние неприятности, когда остров расколот на две части? – поддакнул Франгос.

– А если они не могут друг с другом договориться, – продолжил Саввас, – как они собираются победить организованную армию?

– Бог его знает… – вздохнул Франгос. – Уверен, рано или поздно англичане пришлют помощь. Они побоятся потерять свои солидные инвестиции и не смогут закрывать глаза на то, что происходит. Кроме всего прочего, разве они не обязаны защищать нашу Конституцию?

Ходили слухи, что для противостояния турецкому вторжению сформирована партизанская армия. Некоторые мужчины в лагере загорелись идеей пойти на войну, и те, кто был из Фамагусты, уже рисовали в воображении, как идут победным маршем и освобождают родной город. Среди беженцев проводили агитационную работу члены ЭОКА-Б, коммунисты и сторонники Макариоса.

– У всех у них есть план действий, а в результате ни черта! – возмущался Саввас. – Типота![32] Мы просто торчим здесь и ждем. Чего, спрашивается?!

Для такого человека, как Саввас, вынужденное бездействие в лагере было невыносимо. Он принимал участие в установке палаток и строительстве уборных, но, когда с этим было покончено, не знал, чем еще себя занять.

Афродити не составляло труда отмалчиваться, когда муж высказывал свою точку зрения. Все вокруг только этим и занимались. Что должно произойти? Что должно было произойти? Что нужно делать? Никто не знал ответов ни на один из этих вопросов, но все бесконечно их обсуждали. Беженцы были не способны управлять ни своей жизнью, ни тем более тем, что происходило за пределами лагеря. Все, что они могли, – это либо стоять в очереди за пайками, либо толпиться вокруг радиоприемника в надежде услышать что-нибудь о родных, с которыми были разлучены.

Что же до Афродити, то даже теперь ее занимала одна-единственная мысль. Она не ломала голову над вопросом: прибудут ли греческие, американские или английские солдаты им на помощь, и если прибудут, то когда? Ее волновало лишь, суждено ли ей снова увидеть любимого человека. И если суждено, то когда? Остальное потеряло для нее значение.

В то время как лагерь полнился слухами, на улицах Фамагусты стояла тишина, и ни Георгиу, ни Ёзканы не знали, что происходит.

Через несколько дней отключили электричество, поэтому радио они слушать не могли. Внимание всего мира было приковано к их городу, но обе семьи об этом не ведали.

Их дома были на расстоянии не более пятидесяти ярдов, но семьи даже не подозревали о присутствии друг друга.

После оккупации города Ёзканы ни разу не отважились выйти из дому. Жизнь в блокаде в деревне-анклаве десять лет назад кое-чему научила Эмин: ее кладовки постоянно должны быть забиты до отказа. Чечевица, фасоль, рис и сухари всегда имелись в запасе.

– Всегда надо держать запас продуктов, просто на всякий случай, – говорила она.

– На случай чего? – подтрунивал над ней муж.

Теперь было не до шуток. Халит радовался тому, что у жены сохранились блокадные привычки.

Когда несколько дней назад они услышали топот на улице, то послали на крышу их двухэтажного дома Хусейна, чтобы тот узнал, где солдаты.

Сын опрометью спустился вниз – он все делал быстро.

– Они в конце улицы! – Хусейн едва переводил дух. – Человек шесть. И дым кругом!

Вскоре все звуки стихли, слышны были только цикады.

Хусейн снова бросился на крышу.

– Дым не рассеялся? – спросил отец, когда он вернулся.

– Не-а, насколько можно видеть.

– Что-то слышно?

– Ничего.

Артиллерийская канонада стихла, пушки больше не стреляли.

В доме Георгиу Мария, Паникос и их двое маленьких детей теперь расположились на первом этаже в квартире Ирини и Василиса. Вместе они чувствовали себя в большей безопасности. Маркос продолжал ночевать у себя наверху. Обычно он выходил из дому по вечерам и возвращался уже в темноте. Иногда пропадал до утра.

– Почему он уходит так надолго? – волновалась Ирини.

– Он ищет для нас еду! – пытался успокоить жену Василис.

Это была правда. Маркос всегда возвращался с кучей продуктов. Он теперь знал, в каких магазинах еще остались продукты: турецкие солдаты в основном грабили торговые заведения на центральных улицах.

Мария не сетовала на то, что сидит целыми днями дома с новорожденной. Малышку назвали в честь бабушки. Роженица и при обычных обстоятельствах сидела бы дома сорок дней – такова была традиция.

Ирини занесла канарейку в дом и выпускала ее полетать по затемненной комнате.

– Посмотрите, как ей это нравится! – радовалась она.

Но птица постоянно устремлялась к щелям между ставнями, откуда пробивался свет, и ее приходилось сажать обратно в клетку.

– Це! Це! Мне так хочется, чтобы Мимикос снова увидела солнечный свет. – Ирини решила доставить радость канарейке. – Мимикос! Це! Це! Отодвинь-ка, пожалуйста, этот стол.

– Но… – возмутился Василис.

– Я просто ненадолго повешу клетку снаружи, – настаивала она. – Никуда я не денусь.

– Это опасно!

– Там никого нет, Василис, – успокаивала мужа Ирини. – Если услышу что-нибудь подозрительное, сразу вернусь в дом.

Василис сдвинул мебель и приоткрыл дверь, чтобы жена могла пройти с клеткой в руках. В комнату хлынули солнечные лучи. С непривычки Ирини ослепил яркий свет. Она вышла из дому и повесила клетку на крюк. Уже семь дней она не выходила в свой кипос. Некоторые герани завяли, но зато созрело много помидоров.

– Ой, Василис! – Она радостно позвала мужа. – Иди-ка, взгляни!

Вместе они собрали урожай и аккуратно сложили помидоры в миску. Потом Ирини сорвала немного базилика. Она улыбалась – мысли ее были далеко отсюда.

– Интересно, как там апельсины… – сказала Ирини задумчиво.

Василис промолчал. Каждый день он думал о драгоценных деревьях и знал, что им плохо без него. Ирини приснился сон, что все плоды были сорваны и втоптаны в землю.

Вернувшись, она нарезала помидоры тонкими ломтиками и щедро сдобрила их оливковым маслом. А Василис приоткрыл ставню на дюйм, чтобы рассеять гнетущую темноту.

Впятером они сели за стол есть. Впервые за несколько дней они ели свежие овощи, и всем показалось, что это был самый вкусный салат в их жизни. Ирини также потушила последнюю из своих куриц. В уголке спала новорожденная.

Они ели молча. Это вошло у них в привычку.

В доме Ёзканов Эмин, Халит, Хусейн и Мехмет тоже сидели за обеденным столом. Они ели похлебку из сушеной фасоли. Овощи у них закончились.

– Как долго нам еще сидеть взаперти? – спросил Мехмет.

Его родители переглянулись. Глаза Эмин опухли от слез. Она положила фотографию Али, которую весь день держала в руках, и усадила Мехмета себе на колени.

Хусейн по нескольку часов в день проводил на крыше. Он сообщал, что видел патруль, значит солдаты были по-прежнему здесь.

– Мы не знаем, – ответил сыну Халит. – Выйдем только тогда, когда будет безопасно.

С улицы внезапно донесся шум.

Подъехал джип. Затем послышались громкие голоса: говорили на турецком, но говор был не местный.

Грохот тяжелых сапог приблизился, потом стих.

Все в комнате замерли.

Дверная ручка дернулась – кто-то повернул ее снаружи. Многие жители бежали из города, не заперев дверей, и солдаты привыкли к тому, что могли вламываться в дома беспрепятственно. Спустя мгновение кто-то пнул сапогом в дверь – один раз, потом другой, сильнее.

Эмин обхватила голову руками и начала раскачиваться.

– Бисмиллах иррах маниррхим, – повторяла она шепотом. – Помоги нам, Аллах.

Дверная ручка снова загремела. Послышалось неразборчивое бормотание, а потом какое-то царапанье. И все стихло.

Время от времени Ёзканы слышали, как солдаты ходят на улице. Те обходили дома один за другим, проверяя, не заперты ли двери. Когда им удавалось открыть дверь, звуки менялись. Солдаты врывались в дом и выносили все, что можно было вынести. Ёзканы слышали, как они небрежно бросали награбленное на заднее сиденье джипа, смеясь и перебрасываясь шутками.

Маркос возвращался домой с продуктами. Он свернул на свою улицу и увидел загруженный доверху джип рядом с домом Георгиу. Солдаты выходили из соседнего дома, шатаясь под тяжестью ноши: один тащил небольшой холодильник, другой – телевизор. На некоторых дверях он видел заметку мелом. Наблюдая за происходящим, Маркос отметил, что, если двери не открывались, солдаты переходили к следующему дому. Зачем возиться, если вокруг полно незапертых дверей? Отметки означали, что дверь заперта и дом нетронут. Туда они вернутся позже.

Маркос видел, что дверь родительской квартиры заперта. Возможно, они станут следующей жертвой. Ему оставалось лишь ждать и прятаться. Он нащупал пистолет в кармане. Не хотелось бы пускать в ход оружие без крайней нужды…

Внутри семья Георгиу ждала, затаив дыхание и обмирая от ужаса. Василис отправил женщин и детей в заднюю спальню. Если маленькая Ирини заплачет, их ждет беда.

Достав из кухонного ящика два больших ножа, он протянул один Паникосу и жестом показал, чтобы тот встал у входной двери. Зять послушался, и теперь они оба стояли и дрожали, прислушиваясь к звукам всего в нескольких дюймах от них.

Василис достаточно знал турецкий, чтобы понять, что автомобиль, на котором приехали солдаты, был практически заполнен.

– Ладно, пошли, – сказал один солдат другому, когда они возились с дверью. – На сегодня хватит.

Они были по-прежнему в кипосе.

Василис услышал скрип, потом смех, а потом взволнованный вскрик птицы. Солдаты сняли клетку с крюка.

Когда шум мотора стих вдали, мужчины опустили ножи. Василис открыл дверь в спальню и обнаружил жену, Марию с ребенком и Василакиса на полу за кроватью.

– Они ушли. – Голос его дрожал.

Василис ничего не сказал Ирини о ее любимой птичке.

Тут в дверь постучали.

– Панагия му! – едва слышно выдохнула Ирини, зажимая рот рукой. – Панагия му!

– Мама, это я, Маркос.

Василис и Паникос отодвинули мебель, чтобы открыть дверь.

– Они были здесь! – Слезы мешали Ирини говорить. – Мы думали, они ворвутся.

Ее трясло от страха. Остальные сохраняли выдержку, но Ирини не могла успокоиться, представляя, что могло бы случиться.

Маркос попытался ее успокоить:

– Но они ведь не ворвались. Ты в безопасности, мама. Мы все в безопасности. Они уехали. Посмотри сама.

Ирини вышла в сад. Она сразу заметила, что клетка исчезла.

– Мимикос! Мимикос! – выкрикивала она. – Маркос! Они украли мою птичку!

Она разрыдалась. Канарейка, ее неизменная подружка, которая скрашивала ей одиночество, ее гордость и радость! Ее пение было бесценно.

– Не надо было мне выносить клетку, – причитала Ирини сквозь слезы.

Пропажа канарейки напомнила о еще большей потере. Христоса по-прежнему не было. В течение нескольких часов она была неутешна.

Радио у них не было, но редкий грохот канонады вдали свидетельствовал о том, что война на Кипре продолжалась. Час назад она подступила к их порогу.

Ночью Ирини приснился сон: турецкие солдаты заняли весь остров – от Кирении на севере до Лимасола на юге. Всех киприотов убили, в живых остались лишь обитатели ее дома.

Шло время, и запасы у Ёзканов подходили к концу. Все постоянно были голодными, в особенности Хусейн, но Эмин по-прежнему настаивала, что никуда не поедет.

– Я выйду, – сказал Хусейн.

– Куда это ты собрался? – заволновалась мать.

– Послушай, нам нужна еда. Уверен, в магазинах остались продукты.

– Пусть идет, Эмин, – сказал Халит. – Парень быстро бегает. Он наша надежда.

– Хотя бы подожди, когда стемнеет, – попросила мать.

В тот вечер Хусейн захватил свернутый старый мешок из-под муки и тихонько вышел из дому. Он пробирался по лабиринту закоулков, часто останавливаясь и прячась в дверных проемах, – на случай, если неожиданно появятся солдаты.

Выбравшись на свободу, он не спешил возвращаться. После всех этих дней жизни впроголодь Хусейн был худой как тростинка и знал, что спрятаться будет нетрудно. Он собирался осмотреть город. Хотел увидеть, что происходит за стенами тюрьмы, которой стал родной дом.

Повсюду ли солдаты? Была ли их семья единственной, оставшейся в городе? Хусейн сворачивал с одной боковой улочки на другую, изредка поглядывая на главную улицу. Его изумлению не было предела.

Город, как и его собственная улица, казался вымершим. Было жарко и безветренно, царила полная тишина.

Пару раз, заметив движение впереди, Хусейн прятался, и солдаты проходили мимо. Он слышал их смех, видел огоньки сигарет в темноте. Они вели себя непринужденно, будто не были в карауле. Ясно, что солдаты считали свою работу выполненной и ни за кем не охотились.

Хусейн осторожно пересекал город, двигаясь в сторону центра. Он заглядывал в окна – в некоторых домах столы были накрыты к обеду. В одном доме на скатерти даже стояли приготовленные блюда. Кроме солдат, Хусейн не увидел ни одной живой души, даже бродячей собаки.

Многие витрины выглядели как обычно. Выставленные в одной манекены в белых подвенечных платьях, похожие на привидения, смотрели на мир невидящими глазами. Напротив, в витрине одного из лучших портных мужской одежды, манекены в строгих черных костюмах смотрели на невест. Эти магазины не тронули.

На других улицах все было иначе. Хусейн подошел к улице, где вереницей располагались магазины электротоваров. Мимо одного он проходил каждый день по дороге на пляж, заглядываясь на высококачественную технику. Любой мальчишка в его возрасте мечтал о коллекции пластинок и возможности слушать музыку, когда захочет. Однажды он набрался храбрости и вошел внутрь. Молодой продавец показал ему стереосистему «Сони». Это было подобно чуду: звук шел из двух колонок. Хусейн знал, что мать тоже ходит по этой улице. Однажды она заикнулась, что неплохо было бы купить телевизор. Отец, естественно, категорически отверг эту идею.

Цена и того и другого была заоблачной. Теперь же исчезла всякая возможность их приобрести. Все до одного радиоприемники, телевизоры и проигрыватели были разграблены. Вынесли даже кассу. Двери и окна разбиты, и в лунном свете на тротуаре, словно ковер из бриллиантов, сверкали осколки стекла.

Чем ближе к морю и отелям, тем дороже становились магазины. Хусейн знал, что одна из приятельниц матери работала в магазине «Современная мода». Они проходили мимо него, когда иногда возвращались домой вместе, и приятельница Эмин выходила на улицу, чтобы поболтать. Мать всегда комментировала цены.

– Сотри один нолик, и я куплю это платье, – шутила она.

Теперь манекены стояли голые.

На улице Зенона, неподалеку от «Восхода» и других отелей, располагались дорогие ювелирные магазины. Все они были опустошены. Даже выставочные витрины выломали из стен. В одной валялись пластмассовые часы – стрелки остановились на двенадцати.

Хусейн дошел до пляжа и увидел, что лежаки аккуратно сложены, как он их и оставил. Позади возвышался «Восход». Его темные окна лишили Хусейна присутствия духа. Он вспомнил день, когда увидел тело двоюродного брата: сердце перестало биться, кровь не бежала по венам, жизнь ушла из него. Отель был похож на труп.

Хусейн подошел к воротам и заглянул внутрь через решетку – погасшая неоновая вывеска и тяжелая чугунная решетка на входной двери. Ему почудилось какое-то движение внутри, но он знал, что ошибается. Вход в ночной клуб тоже был надежно заперт.

Он видел, как пострадал соседний отель. В боковой стене зияла огромная дыра, балконы накренились. Хусейн был потрясен: если бы во время взрыва внутри находились люди, шансов выжить у них не было бы.

В какой-то момент он почувствовал, что насмотрелся достаточно. Ему стало грустно от увиденного. Хусейн любил свой город. Если он и мечтал играть за национальную сборную, то в Фамагусту он бы всегда возвращался. А теперь его город уже никогда не будет прежним…

Пора было заняться поиском провизии. Он уже прошел мимо нескольких продуктовых магазинов, поэтому решил двинуться обратно. В первом же из них дверь легко открылась, стоило лишь толкнуть. Ужасающая вонь ударила в нос. Электричество было отключено уже давно, холодильники не работали, и сыр заплесневел, молоко скисло, овощи сгнили. Трудно было даже догадаться, что это было – какая-то почерневшая бесформенная масса в коробках – то ли картофель, то ли помидоры, судя по запаху, некоторые были бананами. Тучи мух жужжали вокруг.

В темноте было плохо видно, и Хусейн ощупью двинулся по проходу. Он наполнял мешок пачками печенья, банками каких-то консервов – этикетки было не прочесть в темноте – и пакетами риса. Похоже, до него здесь никто не побывал, так как полки были заполнены.

Вскоре он наткнулся на какие-то бутылки и услышал, как несколько упало и покатилось по полу. Хусейн поймал парочку, надеясь, что в них газированные напитки, о которых грезил его младший братишка.

На выходе из магазина он набрал растаявших плиток шоколада и по дороге домой съел несколько. От сладкого Хусейн почувствовал прилив сил.

Рядом с бакалейным магазином располагался мясной. Даже сквозь закрытые двери пробивался чудовищный запах. Хусейн обогнул здание, но через окно увидел висящую на крюке тушу, облепленную полчищем шевелящихся червей.

Перекинув мешок через плечо, он направился к дому другой, более короткой дорогой, по-прежнему напряженно прислушиваясь, не нарушат ли тишину голоса солдат. Вскоре он снова оказался в жилой части города. Хусейн обратил внимание на чемоданы, брошенные посреди улицы, свидетельствовавшие о панике, в которой люди покидали город. Видимо, и без багажа в такую жару бежать было трудно.

Стояла тишина, но в конце улицы, недалеко от своего дома, он увидел нечто, поразившее его до глубины души.

Хусейн перекинул мешок через забор и подошел поближе. Перед ним была колючая проволока. Здесь заканчивался новый район города. Хусейн огляделся и увидел в лунном свете, что ограждение простирается в обоих направлениях, насколько видит глаз. Фамагуста была окружена колючей проволокой. Они теперь жили в гигантской клетке.

Глава 21

Эмин была вне себя от радости, когда Хусейн вернулся, но виду не подала.

– Где тебя носило? – сердито набросилась она на сына. – Почему так долго? Что ты делал?

Хусейн опустил мешок и стал доставать продукты, выкладывая их на стол ровными рядами, будто играл в магазин. Эмин поднесла свечу поближе.

– Вот что я делал, – гордо ответил он.

– Канум оджлум, – сказала она. – Мой драгоценный мальчик! Спасибо!

– Можно мне? – Мехмет показал пальцем на лимонад.

В то же самое время Маркос нес провизию в дом Георгиу. Как и Хусейн, он обнаружил, что свежих продуктов нет, но сорвал несколько апельсинов в чужом саду, да и у Ирини на грядке созрели новые помидоры.

– Ты не дашь нам умереть с голоду, да, левенти му? – Она обняла вернувшегося сына.

Василис постоянно прислушивался, боясь, что солдаты снова придут, но дни шли, а они так и не возвращались.

Ирини вязала кружево. Муж разрешил ей открывать днем ставни, и света было достаточно. Однажды он даже разрешил ей посидеть в любимом кипосе.

Она скучала по своей канарейке. Отсутствие певчей любимицы заставляло Ирини еще больше жалеть о жизни, которую они потеряли.

– Можешь сидеть в саду, сколько хочешь, – говорил Маркос. – Только будь начеку.

Без работы на участке и без кафениона Василис не находил себе места, и с ним было не сладить. К тому же его запасы зивании подходили к концу, и от этого он еще больше нервничал.

Однажды ранним вечером, когда они сидели в кипосе, укрывшись за геранями, которые Ирини каким-то чудом сумела оживить, Василис заметил какое-то движение.

– Ирини, посмотри!

По улице шел человек. Он торопился и оглядывался.

– Это не турецкий солдат, – заметил Василис.

– Думаешь, боец Национальной гвардии?

– Нет. Он вообще не похож на военного…

Заинтригованные, они вернулись в дом, заперли дверь и сдвинули мебель.

На следующий день примерно в то же время они снова увидели человека на улице. На этот раз Маркос был дома.

– Посмотри! – прошептала Ирини сыну. – Кажется, мы здесь не одни!

Прежде чем мать успела его остановить, Маркос вышел за ворота и поспешил за незнакомцем, все время оглядываясь по сторонам.

Маркос наведался в обувной магазин и нашел ботинки на резиновой подошве, чтобы его не было слышно, когда он совершал вылазки на безлюдные улицы Фамагусты. Поэтому Хусейн не догадывался, что за ним кто-то идет. Подойдя к своему дому, он автоматически обернулся, как делал всегда, чтобы убедиться, что за ним никто не следит.

Маркос предугадал это и своевременно укрылся за воротами соседнего дома. Он уже понял, куда направлялся Хусейн. Георгиу знал всех сотрудников «Восхода» в лицо, даже если никогда с ними не разговаривал, и ему было известно, что Хусейн – сын Эмин, подруги его матери. К тому же он вспомнил, что они живут на одной улице.

Через пару минут Маркос был уже дома.

– Похоже, Ёзканы тоже остались, – сообщил он матери.

– Эмин? – изумленно воскликнула она.

– Ну, ее я не видел, – признался Маркос. – Но ее сына видел точно.

– Что будем делать? – спросила Ирини, взволнованная тем, что подруга была рядом.

– Ничего, – отозвался Василис. – Сейчас никому нельзя доверять. А уж им-то в первую очередь.

До оккупации Василис привык, что Эмин к ним заходила, но встречаться с ее мужем у него не было никакого желания. Более того, он считал, что присутствие еще одной семьи рядом может их выдать.

– Но, Василис, мы могли бы помочь друг другу, – возразила Ирини.

– Чтобы турки помогли нам?!

– Отец, не надо кричать! Пожалуйста!

Только Маркос знал, какая тишина царила в городе. Громкий голос мог быть слышен даже на соседней улице.

– Они киприоты, папа, – вмешалась Мария, – а не турки.

Ирини принялась хлопотать на кухне: пора было менять тему.

– Хотите, я попытаюсь раздобыть новый баллон? – спросил Маркос.

Он догадался, что у них газ на исходе.

На протяжении многих лет доставлять газ было обязанностью его или Христоса. Из-за старой раны Василису было все тяжелее ходить. Этот бытовой вопрос тотчас отвлек родителей от спора.

– Конечно, левенти му, – сказала Ирини.

Маркос обнял мать. В его теплых объятиях она почувствовала что-то еще помимо любви. Она знала, что сын поможет ей повидаться с Эмин.

У Маркоса была на то своя причина. Он считал, что будет безопаснее, если турки-киприоты будут знать о том, что его семья здесь. В случае если их обнаружат турки, это поможет добиться более снисходительного к себе отношения. По меньшей мере это был страховой полис.

Очень скоро Маркос раскусил тактику молодого соседа.

Теперь мародерство в городе приобрело систематический характер, что тоже не укрылось от внимания Хусейна. Он становился почти таким же хитрым, как Маркос.

В определенный час на улицы, где располагалось большинство магазинов, прибывали грузовики, которые заполняли всем, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Товары увозили в порт и складировали. Было ясно, что все это отправят в Турцию.

Масштаб грабежа был ошеломляющий, но продуктовые магазины оставались по большей части нетронутыми. Ни Ёзканы, ни Георгиу не мечтали о холодильнике или дорогой мебели. Им просто нужны были продукты, чтобы выжить. Семьи не знали, как долго все это будет продолжаться, но, судя по снам Ирини, речь скорее шла о неделях, чем о днях.

Два дня подряд Маркос следовал за Хусейном по пятам, когда тот совершал вылазки в магазин. На третий день молодого Ёзкана ждала там записка.

Когда Хусейн переступил порог магазина, его сердце уже учащенно билось. Хоть он бывал там, как и в других магазинах, десятки раз, но всякий раз боялся, что его застукают. Родители всегда говорили, что, хотя Хусейн бегает со скоростью леопарда, смелостью льва обладает Али. Когда Хусейн увидел письмо, прикрепленное к полке у двери, сердце чуть не выпрыгнуло из его груди. Дрожащими руками Хусейн с трудом развернул листок.

Прочитав письмо, он сложил в мешок несколько пачек риса и сушеного гороха и пустился в обратный путь другой, не такой, как обычно, дорогой. Хусейн не хотел, чтобы его увидели Георгиу.

– Мама, посмотри! – закричал он, едва переступив порог дома. – Георгиу, твоя подруга Ирини… – Он размахивал листком, не успев толком отдышаться.

– Что такое? О чем ты?!

– Дай-ка мне взглянуть! – Халит выхватил записку из рук жены.

– Мы здесь не одни! – объявил Хусейн.

– Не одни?

Эмин и Халит не сразу осознали известие.

– Я хочу ее повидать! – сообщила Эмин. – Сейчас пойду!

Она направилась к выходу.

– Хусейн, иди с матерью.

Эмин и Хусейн бесшумно выскользнули из дома.

Когда в дверь нерешительно постучали, Ирини была к этому готова.

Мать с сыном, стоявшие на пороге, услышали какие-то звуки, потом дверь приоткрылась.

– Ирини! Это я!

Дверь открылась шире, и они смогли войти. Женщины бросились друг другу в объятия, посмотрели друг на друга и обнялись снова.

– Поверить не могу! – восклицала Ирини.

– И я тоже! – подхватила Эмин. – Когда Хусейн принес эту записку, я чуть в обморок не упала.

– Это чудо какое-то, – радовалась Ирини.

Женщины плакали и обнимались, потом Ирини предложила Эмин выпить кофе, и, усевшись за стол, они стали рассказывать, почему не уехали. Хусейн остался в саду и следил за дорогой.

– Как дела у Марии?

– Родила раньше срока… В день, когда вошли турки.

Эмин закрыла рот руками.

– Видимо, из-за стресса. А Христос так и не вернулся, – продолжала Ирини.

– По-прежнему числится…

– Да, – кивнула Ирини. – По-прежнему числится пропавшим без вести. А что с Али?

– Никаких известий. – Эмин с трудом сдержала слезы. – Поэтому-то мы и остались. Не могу уйти из дому, пока он не вернется.

Появился Паникос. Бульшую часть времени он ухаживал за Марией и играл с маленьким Василисом в задней комнате. Они выходили, только чтобы поесть. Так было больше шансов, что плач новорожденной и крики сына не будут слышны с улицы.

Ирини тотчас увидела, что он бледен как полотно. Похоже, он даже не заметил, что у них гостья.

– Что случилось, Паникос?

– Малышка…

– Что с ней?

Не дожидаясь ответа, Ирини бросилась в спальню.

Даже в полуосвещенной комнате она увидела тревогу на лице дочери. Та качала ребенка, который был подозрительно тих.

– Кори му, что стряслось?

Мария подняла голову – в глазах стояли слезы.

Ирини положила руку на лобик младенца:

– Панагия му! Она вся горит.

– И не ест ничего весь день. Мама, мне страшно…

Ирини быстро вышла из комнаты и через несколько минут вернулась с миской холодной воды. Она стала обтирать губкой головку малышки.

– Надо сбить температуру, – сказала она. – Иначе могут начаться судороги.

– Она уже…

– Нам нужен пенициллин, – прервал жену Паникос.

– И где же, по-твоему, мы его возьмем?

– Надо искать. В больнице должен быть.

Ребенок был неподвижен и бледен. Даже маленький Василакис притих, чувствуя тревогу родителей.

– Мне нужно найти лекарство. – Паникос вышел из спальни.

Ирини погладила дочку по голове и последовала за ним. На лице зятя застыло отчаяние.

Эмин и Хусейн стояли в саду, собираясь уходить. Ирини объяснила, что случилось.

– Я пойду с вами, – сказал Хусейн Паникосу. – Так будет безопаснее.

Тот долго не раздумывал. Хотя они раньше не встречались, он с благодарностью принял предложение. Паникос был грузный, неповоротливый, избалованный сначала матерью, а потом еще больше тещей. С Хусейном он чувствовал себя увереннее.

Начинало смеркаться, когда они отправились в путь. Больница находилась в противоположном конце города, и нужно было соблюдать осторожность. Столкнуться с солдатами можно было в любую минуту.

Они двигались бесшумно. Хусейн, как разведчик, шел впереди и, если путь был свободен, подавал знак Паникосу. Подойдя к больнице, они столкнулись с первым серьезным препятствием. Сквозь чугунную решетку они увидели, что двери приоткрыты, но на самих воротах висят замки.

– Подождите! – сказал Хусейн. – Я обойду здание вокруг. Наверняка есть другой вход.

Через пять минут он вернулся:

– Сюда!

Он подвел Паникоса к месту в заборе, где прутья были раздвинуты, но не учел габариты соседа. Щель была слишком узкой для того, и не стоило даже пытаться пролезть. Перелезать через ограду было и того хуже.

– Я могу пойти один, – сказал Хусейн. – Но не знаю, что искать.

Время шло.

Паникос порылся в кармане и достал клочок бумаги и тупой карандаш. Он запомнил название препарата, который врач выписал однажды заболевшему маленькому Василакису. Написал название и протянул записку Хусейну.

– Прочитать сможешь? – спросил Паникос.

Он имел в виду не разборчивость почерка. Хусейн молча взял бумагу и пробежал глазами.

Паникос сразу понял, что Хусейн отлично читает по-гречески, и ему стало неловко.

Через мгновение Хусейн был по другую сторону забора. Паникос смотрел, как он пробежал по покрытой гравием дорожке и исчез за углом.

Широкие коридоры и палаты были такими же безлюдными, как и остальной город. Вокруг царил беспорядок, но трудно было сказать, вызван он вторжением или паникой, в которой люди покидали госпиталь. Тележки перевернуты, содержимое шкафчиков высыпалось. На полу валялись медицинские карты.

Хусейн не знал, куда идти. За всю жизнь ему ни разу не потребовался врач, поэтому он даже не узнал резкий запах антисептика. Он бежал по коридору, пока не наткнулся на кабинеты с вывесками. «Аптека» – было написано на одной из них. Надо посмотреть здесь! Если тут нет, нужно искать педиатрическое отделение. Возможно, лекарства для детей хранятся там.

Аптеку уже разграбили. Повсюду валялись пустые пузырьки, выпотрошенные упаковки от таблеток, шприцы. В помещении было холодно. Хотя в городе электричество было отключено, видимо, в больнице работал генератор.

Хусейн достал бумажку и стал сравнивать написанное с названиями на этикетках оставшихся нетронутыми упаковок в шкафах. Нужного лекарства не было.

Он бегом вернулся в коридор и, ориентируясь по указателям, направился в детское отделение.

Здесь царил относительный порядок. Рядами стояли аккуратно заправленные кроватки, в углу Хусейн заметил коробку с игрушками. Кто-то собрал их перед уходом. На крючках висели медицинские халаты, на столе змеей свернулся стетоскоп.

Хусейн открыл ближайший шкафчик. Бинты. Аппараты для измерения давления. Еще стетоскопы. Он догадался, что здесь лекарств нет.

Вспомнив, что в аптеке медикаменты хранились в холодной комнате, он стал искать холодильник. И обнаружил его в небольшом заднем помещении. Внутри – ряды пузырьков, и на каждом – название, которое записал Паникос. Хусейн положил четыре пузырька в карман. Возможно, в доме Георгиу нет холодного места, чтобы хранить лекарство, поэтому он оставил остальные пузырьки на месте. Всегда можно вернуться, если потребуется еще.

Через несколько минут Хусейн был уже у ворот, где его ждал Паникос.

Домой они возвращались со всей скоростью, на какую был способен тучный Паникос. Он знал, что, когда речь идет о младенцах, дорога каждая минута. Если у его малышки снова начнутся судороги, она может умереть. Он задыхался, пытаясь угнаться за Хусейном, и, когда они добрались до дома, держался за живот, сгибаясь вдвое.

Хусейн тихонько постучал в дверь и вошел первым. Протянул Ирини пузырьки.

Мария напоила малышку лекарством из чайной ложечки – несколько малюсеньких капель. Крошка дышала часто и неглубоко. Бабушка обтирала ее тельце мокрой тряпочкой.

– Надо сбить жар, – настаивала она.

В ту ночь положение не изменилось.

Мария молча сидела рядом с дочкой. Девочка не издавала ни звука. Паникос мерил шагами комнату. Ирини, постоянно молясь, снова и снова обтирала влажной тряпочкой горячее тело внучки. Руки у нее были заняты, поэтому она не крестилась, а только время от времени поглядывала на икону. По крайней мере, пока девочка была теплой, они знали, что она жива.

Василис, как всегда, утешался зиванией.

Поздно ночью вернулся Маркос с продуктами.

– Что стряслось? – Он сразу увидел, что мать на грани безумия.

– Малышка… Ей так плохо. Боюсь, мы ее потеряем…

Маркос сел рядом с отцом и выпил.

Поскольку все были вне себя от тревоги, он решил повременить с известием до утра. То, что он узнал в тот день, могло серьезнейшим образом повлиять на их судьбу.

К утру жар начал спадать. Ребенок возвращался к жизни. Мария плакала – на этот раз от радости.

Ирини взяла свою маленькую тезку из рук матери и стала носить по комнате. Та мирно посапывала. По сравнению с предыдущим днем это было настоящее чудо.

Они продолжали давать крошке капли из пузырьков. Может, это было и ненаучно, но они знали, что лекарство ей помогает.

Обессиленная Мария прилегла подремать. Первое, что она увидела, проснувшись через час, была улыбка матери.

– Наша малышка поправится, – сказала Ирини. – По-моему, она не прочь подкрепиться.

Крошка припала к материнской груди и стала сосать. Впервые за тридцать шесть часов. Опасность явно миновала.

К вечеру все пришло в норму, и Мария даже смогла поесть. Маркос решил, что пора сообщить новости. Он использовал информацию как лекарство: соответствующее количество в нужный момент, чтобы получить требуемый результат.

– Помощи придется ждать еще какое-то время, – сообщил он. – Во всяком случае, она придет не скоро.

Мать испуганно взглянула на него:

– Но…

– С чего ты взял? – резко спросил Василис.

Вынужденное круглосуточное пребывание с женой и невозможность отлучиться в кафенион или в свой апельсиновый сад сделали его еще более раздражительным, чем всегда. Маркос пополнил отцовский запас зивании, да и табака было более чем достаточно, но Ирини попросила спрятать его четки комболои. Слишком громко они стучали.

– Я кое-что слышал…

– От кого?

– От турецких солдат… Я был в магазине, а они болтали снаружи. Из того, что услышал, можно заключить, что нам придется здесь пробыть дольше, чем мы думали.

– Но почему? Что все это значит?

Маркос начертил карту Кипра на листке бумаги и нарисовал линию посередине.

– Насколько я понимаю, вот что они сделали, – объяснил он.

Впервые до всех дошло, что они находились внутри огромной зоны, оккупированной турками.

– Из их разговора я понял, что у них превосходящие силы.

– Но бои еще идут? – спросил Паникос.

– Похоже на то, – ответил Маркос.

– Ах эти пустотурджи! – Это было самое крепкое слово, какое Василис смог подобрать по отношению к туркам. – А теперь некоторые еще и живут через дорогу! – И он сплюнул.

Неприязнь Василиса к туркам-киприотам только усилилась.

– Если бы не Хусейн, – заметил Паникос, – мы бы потеряли нашу девочку.

Василис положил вилку:

– Что ты имеешь в виду?

– То, что она умерла бы, – отрезал зять. – Он нашел лекарство! Да без него я бы, скорее всего, даже до больницы не добрался.

Василис продолжил есть молча.

Ирини улыбалась – сын Эмин спас ее маленькую внучку.

Среди прочей провизии Маркос в тот день принес манной крупы, поэтому она сделала сиропиасто, сладкий пудинг, и послала Маркоса пригласить в гости семью Ёзкан.

Халит идти отказался. Эмин с Ирини смирились с тем, что, наверное, их мужьям не суждено сидеть за одним столом. Мужчины воспринимали конфликт слишком лично и обвиняли в происшедшем друг друга. Женщины же, напротив, винили самих себя.

– Мы все в какой-то степени виноваты, – вздохнула Эмин. – Разве не так?

– Когда конфликт продолжается так долго, трудно сказать, кто его начал, – поддержала подругу Ирини.

Теперь, когда они сидели за столом вместе, Маркос спросил Хусейна, пополняет ли тот запасы продовольствия в других местах, помимо магазина, где он оставил записку. Молодой сосед осторожничал. Он не хотел раскрывать подробности и ответил уклончиво, сказав только, что промышляет на северо-западе города, не называя улиц.

Ирини раздавала тарелки с пудингом.

– Похоже, мне надо похудеть немного. – Паникос погладил внушительный живот, взглянул на Хусейна, и они оба улыбнулись.

– Можно мне? – подбежал к столу Мехмет.

До этого он играл с Василакисом на полу, и ему это очень понравилось. Для Мехмета было в новинку устанавливать правила и быть предметом восхищения мальчика младше его. Последние несколько недель тянулись для него очень медленно.

– На здоровье. – Паникос протянул мальчику кусок пудинга.

Глава 22

В лагере беженцев в Декелии рассчитывать на пудинг не приходилось. Подчас там даже хлеба не хватало для всех, и условия ухудшались с каждым днем.

Сотни беженцев страдали от дизентерии. Болезнь косила людей, не жалея ни стариков, ни новорожденных. По периметру лагеря появились свежие могилы.

Как и многие другие, Афродити слегла с дизентерией. Она и раньше была очень стройной, а после десяти дней болезни грязное платье на ней болталось мешком. Несколько дней Афродити провела в душной медицинской палатке, корчась на низкой армейской кровати от приступов боли и рвоты. Она постоянно думала о Маркосе. Пыталась представить его лицо. Когда это давалось с трудом, ей казалось, что его уже нет в живых.

Афродити не снимала драгоценности с тех пор, как прибыла в лагерь. Что толку, тем более что хранить их было негде? Она постоянно теребила кулон. Он был теплым на ощупь, и она вспоминала человека, который так же касался его. Ей казалось, что где-то под ее собственными отпечатками остались отпечатки пальцев Маркоса.

Последний раз Афродити смотрелась в зеркало перед выходом из квартиры две недели назад. Ей было все равно, как она выглядит. Это было непривычным для нее, как и та неожиданная любовь, которую она обрушила на детей Франгоса.

Когда ей стало лучше, Афродити вернулась в перенаселенную палатку, где, кроме них с Саввасом, жил Костас Франгос с семьей.

Они думали, что пробудут в лагере несколько дней, но прошло уже пять недель. Саввас узнал, что некоторые люди стали возвращаться в свои дома в Никосии. О возвращении в Фамагусту не могло быть и речи, поэтому многие уезжали к родственникам и друзьям, которые были согласны их приютить.

– Надо ехать, – сказал Саввас. – Чем быстрее мы отсюда выберемся, тем лучше.

– Разве мы не можем взять Франгосов?

– Для всех места в машине не хватит.

– Но мы могли бы взять детей.

Анна Франгос слышала разговор.

– Не беспокойтесь, – сказала она. – Мы не хотим разлучаться.

Афродити посмотрела на нее. Женщина прижимала к себе четверых ребятишек, по двое с каждой стороны. Они были похожи на цыплят под крыльями у наседки.

– Это естественно, я понимаю, – сказала Афродити.

Мать с детьми представляла собой прекрасную и печальную картину. Афродити с радостью поменялась бы местами с кирией Франгос, которая, лишившись дома и имущества, все-таки была самой богатой женщиной в мире. Семья Франгос жила в маленькой квартирке на окраине Фамагусты и, покидая родные стены, не взяла ничего, кроме детей. Ни фото, ни книга, ничто другое не напоминало им о прежней жизни. Каждый день они выстаивали очереди за пайком или парой детских носков. Большего не предлагалось. Зачастую, если требовалось постирать платье или брюки, детям приходилось сидеть закутанными в одеяло, пока сушилась одежда.

У них не было родственников на юге острова, которые могли бы их приютить, но говорили, будто правительство собирается построить лагеря для беженцев с лучшими условиями.

– Если вам удастся добраться до Никосии, можете остановиться у нас, – сказала Афродити.

Она нагнулась, чтобы обнять трех маленьких девочек и их брата. Впервые Афродити провела столько времени с детьми, и это принесло свои плоды. Двое детишек практически научились читать. Она много дней разучивала с ними буквы и рассказывала им сказки. Расставаться с детьми было грустно.

– Мы постараемся вам сообщить, где обоснуемся, – пообещал Костас, когда они прощались.

Повесив сумочку на плечо, Афродити пошла прочь. Муж ждал ее, как обычно изнемогая от нетерпения.

В молчании они выехали из лагеря и направились в сторону Никосии. У Афродити возобновились приступы тошноты, мучившие ее последние несколько недель, и дважды им пришлось останавливаться на обочине – ее рвало.

Дорогу преграждали разбитые и брошенные машины. Иногда их автомобиль натыкался на воронки, и приходилось их объезжать по полю. Встречались разбомбленные здания. Саввас и Афродити не узнавали окружающий мир. Они молчали. Говорить было нечего. Их прекрасный остров был разорен.

Наконец показались пригороды Никосии. Везде виднелись следы жестоких боев. Они проехали мимо серьезно пострадавшего отеля «Хилтон» и нескольких полностью разрушенных многоквартирных домов.

Квартира родителей Афродити располагалась недалеко от центра Старого города. Старые здания больше всего пострадали от бомбардировок. Похоже, во всей Никосии не уцелело ни одного окна.

Машина продвигалась с трудом. Дело было не только в неровной дороге и препятствиях в виде булыжников и мешков с песком. Саввас остановился на обочине и вышел.

– Черт побери! Придется идти пешком, – разозлился он.

Два колеса спустили – ехать дальше было невозможно.

От того места, где они остановились, до квартиры было рукой подать. По крайней мере, вещей у них не было. У Савваса – портфель с бумагами, которые он успел забрать из кабинета до того, как они уехали. У Афродити – только сумочка с ключами от дома, который, казалось, теперь находился на другом конце света, сережками и жемчужиной.

Благодаря какому-то чуду их многоквартирный дом уцелел. Окна на первом этаже были заколочены – владельцы еще не вернулись. Саввас и Афродити посмотрели вверх. Их квартира на третьем этаже выглядела непострадавшей.

Пожилая женщина развешивала белье на балконе этажом выше. Ее муж поливал цветы. Весело щебетала птичка в клетке. Было воскресное утро.

Супруги оторвались от своих дел.

– Доброе утро, кириос и кирия Папакоста, – приветствовал их мужчина. – Ти канете? Как дела?

Его слова звучали так обыденно. Стандартный вопрос повседневной жизни, на который невозможно дать ответ. Вокруг них был опустевший город, люди горевали о потерянных родных и домах, но тем не менее цветы надо было поливать, а птиц кормить.

– Жаль кириоса Маркидеса, – выразила соболезнование его жена.

У Афродити пересохло во рту. Они не останавливались в Никосии больше двух лет. После открытия «Восхода» они были постоянно заняты.

Госпожа Лоизу поняла, что означает вежливая улыбка Афродити, и вопросов не задавала.

– Меня никто не спрашивал? – поинтересовался Саввас.

Афродити, затаив дыхание, ждала ответа.

– Вроде нет, – крикнул сосед сверху.

Маркос не объявлялся. Афродити открыла входную дверь и включила свет в вестибюле. По крайней мере, в доме было электричество. Они поднялись на третий этаж, и Саввас открыл дверь ключом. Все было так, как оставили ее родители, когда приезжали сюда в последний раз.

Афродити чуть не задохнулась: в квартире сильно пахло плесенью. Она бросилась открывать окна и ставни – хотелось поскорее впустить свет и воздух.

Саввас почти сразу же направился к выходу.

– Хочу узнать, что происходит, – сказал он. – И посмотрю, может, какие-нибудь магазины работают. Похоже, в некоторых районах уже налаживается жизнь.

Афродити была рада остаться одна.

Несмотря на неприятный запах, в квартире было чисто. Она казалась раем по сравнению с хаосом, в котором они жили последние недели. Все выглядело таким прочным и основательным, совершенно непохожим на их собственную квартиру в Фамагусте, оформленную в минималистском стиле семидесятых. Родителям нравилась тяжелая мебель, изготовленная по образцам старинной. Ее обивка в красно-коричневых тонах и цвета бургундского вина делала интерьер мрачноватым.

Квартира навеяла Афродити воспоминания. Здесь протекали ее детские годы, когда все, включая время, казалось огромным и бесконечным. Визиты бабушек и дедушек, дни рождения и именины, игры с братом – все всплыло в памяти. Она могла поклясться, что в угловом буфете еще хранятся деревянные игрушки.

Вещи родителей были покрыты пылью, но не повреждены. Главным предметом в комнате был стол из темного дерева, покрытый белой кружевной скатертью, в центре стояли фотографии в рамках. Свадебные снимки (черно-белый – Артемис и Трифонас Маркидес, цветной – Афродити и Саввас), карточки двоих крестников и несколько фото Афродити, когда она была маленькой девочкой с косичками до талии. На одной фотографии, сделанной пять лет назад, Трифонасу Маркидесу вручают награду. Он держит металлическую пластину, на которой выгравирован корабль. Сама пластина висит теперь на стене: «Вручается Кипрской торговой палатой Трифонасу Маркидесу за заслуги в развитии экспорта». На фотографии политик пожимает ему руку.

На самой большой фотографии, установленной в самом видном месте, – ее брат Димитрис на церемонии вручения дипломов в Лондоне. Он преисполнен гордости, и ему очень идет квадратная шапочка магистра и отороченная горностаем мантия. Фотография вставлена в серебряную, богато украшенную рамку. Справа – его имя и даты жизни.

Такую же фотографию можно увидеть на огромном могильном камне неподалеку. И с теми же словами: «Всегда будем помнить. Никогда не забудем».

За последние несколько месяцев трагическая история, когда жизнь насильственно прерывается на пике юности, повторилась тысячи раз. Что бы там ни говорили, а конфликт возник не сейчас. Многие годы он губил жизни и разбивал вдребезги надежды.

Далеко в Англии Артемис Маркидес смотрела на ту же самую раздирающую душу фотокарточку каждый день.

Афродити почувствовала, будто чья-то невидимая рука мучительно сдавила ее сердце. Она опустилась на краешек дивана. Боль, накопившаяся за последние недели, месяцы и годы, взяла над ней верх. Все исчезло – брат, отец, мужчина, которого она любила. Ничего не осталось из того, что было ей дорого.

Она надеялась снова встретиться с Маркосом в Никосии, но катастрофа, обрушившаяся на остров, оказалась еще более чудовищной, чем им представлялось. И все-таки рано или поздно он должен будет привезти ключи от «Восхода». Она цеплялась за эту призрачную надежду.

Тошнота снова подступила к горлу, и Афродити бросилась в ванную. Там ее вырвало. Выпрямившись, она бросила взгляд в маленькое зеркало на дверце шкафчика. И остолбенела от потрясения. Впервые за несколько недель Афродити видела свое отражение: исхудавшее, костлявое лицо, белое, словно рубашка, которую повесила на просушку соседка. Волосы спутались и поредели, глаза ввалились, кожа на шее стала дряблой. Удивительно, что госпожа Лоизу вообще ее узнала. Афродити умылась и вытерлась полотенцем, которое затвердело от времени.

Впервые она осознала, насколько грязным было ее платье. Она сняла его и отправила в корзину. Приняв холодный душ, Афродити открыла гардероб и нашла свежую одежду. Родители оставили много вещей в шкафах и ящиках, зная, что в Англии они не пригодятся. Они планировали приезжать в Никосию регулярно.

Афродити выбрала блузку и юбку. В материнской одежде она утонула, поэтому юбку пришлось подвязать ремешком. Но хотя мать и была полнее ее, размер обуви у них был практически одинаковый. В углу гардероба Афродити нашла пару сандалий на плоской подошве и надела их.

Собрав мокрые волосы в конский хвост, она почувствовала себя немного лучше. Ее модная стрижка в стиле «боб» давно отросла. Перед тем, как принять душ, она положила свои броские серьги и кулон на туалетный столик матери. Там она их и оставила – носить такие украшения сейчас неуместно. Афродити открыла ящик, чтобы убрать их. Там лежал конверт, на котором было имя ее брата. Сейчас не время причинять себе боль, и она оставила письмо на месте. В любом случае она уважала личную жизнь матери и не хотела в нее вторгаться.

Освежившись, Афродити решила пройтись. Как и Саввасу, ей не терпелось посмотреть, что происходит в Никосии. Она захлопнула дверь, положила ключ под коврик, зная, что муж будет искать его там, и тихонько вышла на улицу. Пройдет время, и она найдет в себе силы поддержать разговор с милыми соседями. Но не сегодня. Пока это выше ее сил.

Афродити шла по улицам, чувствуя себя словно в карнавальном костюме. Ловя свое отражение в редких витринах, которые не были разбиты или заколочены, она не узнавала себя.

Бродя извилистыми улочками Старого города, она время от времени натыкалась на границу, разделявшую Никосию на две части: импровизированная ограда из старых металлических болванок и колючей проволоки. Все давным-давно привыкли к этому, но в некоторых местах ограждение усилили. Были видны последствия недавних боев на баррикадах. На зданиях – следы от пуль, внутри – обугленные руины там, где образовалась пробоина от артиллерийского снаряда.

Кое-где работали небольшие магазинчики – в основном бакалейные и универсамы. Афродити не захватила с собой денег, поэтому купить ничего не могла и надеялась, что Саввас принесет что-нибудь поесть. Она уже проголодалась.

Когда Афродити вернулась, Саввас был уже дома.

На столе лежал пакет, и муж был в новом костюме.

Даже если бы Саввас был таким же высоким и стройным, как его покойный тесть, он не воспользовался бы его пиджаком или брюками, которыми был битком набит гардероб. Папакоста никогда бы не надел вещи с чужого плеча. К счастью, портной неподалеку от Зеленой линии недавно снова открыл свое ателье.

– Он будто сидел и ждал меня. – Впервые за последние несколько недель на лице Савваса появилась улыбка. – У него было три костюма, заказанных кем-то, и все моего размера!

– Это один из трех?

Саввас кивнул. Афродити заметила, что он также подстригся и побрился.

Она заглянула в пакет на столе – хлеб и молоко.

– Выбор невелик, – заметил муж угрюмо. – Но хозяева магазинов ждут поступлений со дня на день.

Афродити отрезала два куска хлеба и с жадностью стала есть.

– Город ужасно выглядит, да? – спросила она с набитым ртом.

– Да, полный хаос. Я слышал, многие уехали недавно – боятся, что снова начнутся бои. Но на первый взгляд, похоже, все закончилось.

– Что значит «все закончилось»?

– То и значит. Линия проведена, и сделать мы ничего не можем.

– А Фамагуста?

– Ой, об этом не волнуйся! – отмахнулся Саввас. – Мы вернем Фамагусту. А вот Кирению нет. Не думаю, что сможем туда попасть в ближайшее время.

– Мы можем вернуться домой? – с надеждой спросила Афродити.

– Пока нет, – ответил Саввас. – Но будем надеяться, скоро сможем.

Афродити решила сварить кофе.

– Я недоволен тем, что Маркос Георгиу не привез ключи, – сказал Саввас. – Полагаю, он рано или поздно объявится. Ведь там остались все драгоценности…

Афродити нашла в шкафчике кофе. Обычно она пила кофе скето, без сахара, но сейчас ей необходимо было подкрепить силы.

– Возможно, мы сможем начать строительство «Нового Парадиз-бич» сначала. Я проверил страховки. Можно получить компенсацию.

– А «Восход»? Думаешь, он пострадал?

– Будем надеяться, нет, – вздохнул Саввас. – Узнаем, как только сможем вернуться.

Впервые за долгое время Афродити представила, что прежняя жизнь возвращается. Неужели мечты о том, что она лежит в объятиях Маркоса и его губы касаются ее губ, снова станут реальностью?

И Афродити, и Саввас улыбались – у каждого из них были на то свои причины.

В последующие недели в город стало поступать больше продовольствия, и оно было более разнообразным. Люди постепенно возвращались в Никосию в надежде начать все заново.

Налаживалась новая жизнь. Одна за другой открывались кофейни. В день, когда в витрине кондитерской, куда мать водила ее после школы, выставили пирожные, Афродити почувствовала прилив оптимизма. Назавтра она заняла столик и отвела душу. Ей нужно было набрать вес, и она надеялась, что десерты и пирожные ей в этом помогут.

Обнадеживающих вестей из Фамагусты не было. Переговоры шли медленно. Из газет люди узнавали, что прежде, чем они смогут вернуться, сторонам о многом предстоит договориться.

– Афродити, нужно набраться терпения, – говорил жене Саввас.

Эти слова в устах самого нетерпеливого человека из всех, кого она знала, изумляли Афродити, но когда она однажды пришла домой и увидела мужа восседавшим за большим отцовским столом, то поняла, что заставило его так говорить.

Саввас умел извлекать выгоду из всего – даже из сложившегося положения. И сейчас перед ним лежали поэтажные планы какого-то здания.

– «Новый Парадиз-бич»? – Афродити с трудом верила глазам.

– Нет, это другой отель. – У Савваса был умиротворенный и довольный вид. – Не хотел тебе говорить раньше времени, но я не мог упустить такую возможность.

– Какую возможность?

– Никос Сотириу решил продать свой отель. Он еще до кризиса хотел удалиться от дел. А теперь предложил мне купить его за треть стоимости.

Отель, который приобрел Саввас, был вторым по роскоши после «Восхода».

– Даже по скромным меркам это выгодная сделка. Могли объявиться конкуренты. Так что как только вернемся, сделаем ремонт и откроемся. Если удастся приобрести еще один отель, я стану самым крупным отельером в Фамагусте.

Афродити оцепенела от изумления:

– Но…

– Я взял ссуду. Немаленькую, прямо скажем, но обещаю, все окупится. Я совершенно в этом уверен.

Афродити была близка к обмороку. Она представить не могла, что Саввас мог так опрометчиво поступить в эти смутные времена.

– Но нам нечего продать, чтобы выплатить кредит…

– Продавать ничего не придется, – резко возразил он.

В напряженной тишине Афродити только молча уставилась на мужа. Он первый прервал молчание:

– Всегда можно продать эту квартиру… У твоей матери дом в Англии. Еще есть драгоценности, которые хранятся в сейфе. В общем, наберется солидная сумма. Хорошее обеспечение.

Афродити возмутил авантюризм Савваса и то, что он с ней не посоветовался.

– Похоже, мне нужно глотнуть воздуха. – Ей хотелось побыть одной, а на улице как раз веял легкий осенний ветерок.

Стоило Афродити выйти из дому, как ноги сами понесли ее в сторону кондитерской. Так у нее была хоть какая-то цель, к тому же ей нужно было успокоиться. Выбор там был невелик, но кусочек пахлавы и чашечка кофе хоть немного взбодрят ее. Ей все еще не верилось, что Саввас пошел на такой риск.

Ожидая заказ, Афродити разглядывала других посетителей. В основном это были женщины ее возраста или чуть старше, возможно менее soignйe[33], чем они выглядели бы еще год назад, но все нарядно одетые. Как мужчины посещали кафенионы, так женщины в Никосии традиционно встречались с подругами в кондитерских. Внимание Афродити в особенности привлек один столик.

Женщина лет шестидесяти с копной зачесанных назад черных волос оживленно беседовала с подругами – тремя ее ровесницами с одинаковыми тщательно уложенными локонами. Афродити узнала ее: эта дама и ее муж-политик часто посещали ночной клуб в «Восходе». Была она и на церемонии открытия отеля, но Афродити понимала, что, вероятно, та ее не запомнила.

В пыльном городе, где царила разруха, казалось чудом видеть, как беззаботно щебетали эти женщины. От столика волнами исходил запах тяжелых духов. Когда-то и Афродити любила такие, но сейчас их пьянящий аромат вызывал у нее тошноту.

Женщины разговаривали громко, привлекая всеобщее внимание, а их кричащие платья и яркая помада казались неуместными на фоне полуразрушенных зданий. Было видно, что все когда-то были красавицами и не собирались сдаваться. Афродити, без косметики и в материнской одежде, чувствовала, что больше не принадлежит к их миру.

Вдруг что-то привлекло ее внимание. У самой молодой из женщин на пальце сверкало кольцо. Именно блеск бриллианта и заметила Афродити. Когда женщина перестала жестикулировать, а она явно хотела, чтобы окружающие оценили ее кольцо, Афродити смогла лучше рассмотреть украшение.

Кровь застучала у нее в висках.

Она увидела идеально круглый желтый бриллиант размером с небольшую монету, окруженный более мелкими бриллиантами, тоже желтыми, в оправе из платины. На острове не могло быть двух одинаковых колец. Его нельзя было спутать ни с каким другим. Это было ее кольцо.

Афродити оцепенела. Не могла же она подойти к женщине и обвинить ее в воровстве! Тем более в этой ветхой, старомодной материнской одежде…

Дрожа как лист, Афродити расплатилась и вышла. Как ее кольцо оказалось на пальце этой женщины? Она не просто почувствовала себя обворованной – ее тревожило другое.

Что случилось с Маркосом? Как кто-то смог заполучить кольцо без его ведома? Она непременно должна это выяснить!

Афродити поспешила домой кратчайшим путем. У нее так дрожали ноги, что она едва могла двигаться.

Глава 23

В Фамагусте у Эмин вошло в привычку навещать Ирини каждый день. Она брала с собой Мехмета, а Хусейн неизменно их сопровождал. Маленький Василакис не меньше Мехмета радовался новому приятелю, даже когда они играли в войну – игру, которую он не совсем понимал.

Все привыкли разговаривать приглушенными голосами. Самолеты больше не летали над головой, но потеря бдительности грозила гибелью. Они знали, что происходит за пределами города.

– Нам действительно надо здесь оставаться? – спрашивала Ирини у Маркоса.

– Если солдаты не знают о нас, то здесь лучше, чем где-то в другом месте, – отвечал он. – Продукты у нас есть, и мы в безопасности.

– Откуда нам знать, что там творится? – подхватывала Эмин. – Если Маркос прав насчет разделительной линии, там повсюду царит хаос.

– Если эта линия предназначена отделить греков от турок, думаю, многие оказались не на той стороне, – замечала Ирини.

– Можно пойти на север от линии, – предлагал Хусейн. – У нас остались родственники и друзья в Марате.

– Появившись там, вы навлечете беду на нашу голову, – вмешивался Василис. – Они станут искать других.

– В любом случае я не передумала, – стояла на своем Эмин. – Пока Али не вернется, я никуда не пойду.

Как только в разговор вступал Василис, обстановка накалялась. Мария подхватывала Василакиса и удалялась в спальню, где спала малышка. Оставшийся без приятеля Мехмет снова был вынужден слушать, как спорят взрослые.

– Хусейн, сходил бы ты за отцом, – предложил Маркос. – Интересно, что он думает?

Халит сидел на крыльце и курил. Вид у него был невозмутимый, словно в его жизни ничего не переменилось. Завидев Хусейна, он напустился на сына:

– Почему ты оставил их там одних?

Он постоянно тревожился за жену и детей, когда те оставались в доме, полном греков-киприотов.

– Пап, они тебя зовут.

– Что? Идти в дом греков?!

– Мы решаем, уходить или нет. Это касается нас всех, – сказал Хусейн решительно.

– Нас? Кого это нас?

– Пошли, прошу тебя. Это важно. Всего на несколько минут.

– Ладно, приду, но садиться не буду.

Халит огляделся. Затушил сигарету и вместе с сыном перешел на другую сторону улицы.

Все, кроме Василиса, встали, когда он вошел.

– Добро пожаловать в наш дом, – тепло встретила его Ирини. – Позвольте, я сварю вам кофе.

Как и обещал, Халит садиться не стал. Все продолжали рассуждать, стоит уезжать Ёзканам или нет. Им не хватало информации, чтобы принять решение.

Халит собирался сказать, что он на этот счет думает, когда раздался какой-то громкий звук. Стукнула дверь автомобиля. Близко, но не напротив дома. Потом послышались голоса.

Все замерли. Турецкие солдаты не патрулировали их улицу уже несколько дней, и они начали чувствовать себя в безопасности. Послышались крики, потом удары, дверь пнули ногой, заскрежетали петли… Снова крики. Минут через двадцать все стихло. Казалось, прошла вечность.

Ирини, Василис, Паникос, Эмин, Халит и Хусейн – все с облегчением выдохнули. Мария с детьми была в спальне и ничего не слышала.

– Кажется, ушли, – прошептал наконец Хусейн. – Пойду взгляну.

Он отодвинул засов, выскользнул на улицу и спустя пару минут уже стоял перед своим домом. Входной двери не было – вокруг валялись ее обломки.

Халит переступил порог и тотчас заметил, что некоторых вещей не хватает. Столы и стулья были опрокинуты, содержимое ящиков и полок разбросано и рассыпано. Из-за этого беспорядка дом казался еще более тесным.

Исчезла доска для игры в нарды, которой отец очень дорожил, стены без фотографий и картин в рамах казались голыми, холодильник пропал. Дверцы шкафов в кладовой распахнуты. Комод, в котором мать хранила шелковые скатерти, раскрыт и пуст. Маленький бюст Ататюрка валялся на полу, но бесценный назар остался на месте. Халит схватил его и бросился к дому Георгиу, чтобы сообщить печальную весть.

– Понимаете, что это значит?! – воскликнула Эмин.

Все молчали. Догадаться, что она имеет в виду, было нетрудно.

– Они знают, что там кто-то живет.

Хусейн с отцом вернулись в дом и потрогали не остывшую еще кастрюлю с пловом, который мать приготовила на ужин. Эмин была права. Даже аромат корицы, все еще стоявший в воздухе, свидетельствовал о том, что дом обитаем.

Они вернулись к Георгиу, где Ирини пыталась успокоить подругу, и все стали обсуждать, что делать дальше.

– Солдаты вернутся, – напрямик заявил Василис. – Раз они знают, что в доме живут люди, значит придут за ними.

– Может, теперь они начнут охотиться и за другими, – предположил Халит.

– Выходит, нам всем нужно отсюда убираться? – спросила Ирини.

Они молча уставились друг на друга со страхом и недоумением. Слышался только плач младенца. Малышка окончательно выздоровела и становилась все более требовательной.

Прошло несколько минут, и первым заговорил Маркос:

– Думаю, здесь оставаться опасно, но…

– Но – что? – перебила его мать.

Она уже сняла со стены икону и спрятала ее в карман фартука. Чувство тревоги в комнате нарастало.

– Мне кажется, нам не следует покидать Фамагусту.

– Что?! – Халит Ёзкан пришел в ярость оттого, что грек-киприот указывает ему, как поступать. – Между нами большая разница! Нам-то зачем бежать?

– Халит, прошу… – взмолилась Эмин.

– Боюсь, у нас нет выбора. – Он обращался только к жене.

Маркос занервничал. Он-то уж точно не хотел, чтобы Ёзканы уехали: рядом с ними его семья была в большей безопасности. Кроме того, ему нужно было выиграть время. Маркос не извлек еще всю выгоду из того, что остался единоличным хозяином «Восхода» и несметных богатств, хранившихся в сейфах.

– Подождите минутку, – попросил он, собираясь с мыслями. – Я вам кое-что покажу.

Маркос помчался к себе в квартиру, перепрыгивая через две ступеньки. И минуты не прошло, как он вернулся со старой газетой в руке. Она была на турецком.

– Вот что я нашел. – Он протянул газету Халиту. – Похоже, солдаты обронили, а я подобрал.

Тот пробежал глазами несколько строчек и, несмотря на свое решение не садиться в доме Георгиу, рухнул на ближайший стул.

– Дорогой, что стряслось?! – ахнула Эмин.

По лицу мужа она поняла: случилось что-то ужасное.

Он только взглянул на нее, не в силах вымолвить ни слова.

Хусейн подошел к отцу, взял у него газету и уставился на первую страницу.

– Аман Аллахим![34] – потрясенно прошептал он. – Бог мой, наша деревня…

Он взглянул на мать, потом снова на газету. На ней было фото людей, которые рыли землю. Члены Красного Креста и солдаты в форме ООН стояли рядом и смотрели на них.

Суровый заголовок гласил: «МАССОВЫЕ УБИЙСТВА В МАРАТЕ».

Под фотографией подробно излагалось случившееся. Резня произошла несколько недель назад, 14 августа, но масштаб бедствия стал известен намного позднее, когда были эксгумированы тела.

В яме обнаружили восемьдесят восемь изуродованных и полуразложившихся тел. Матери прижимали к груди младенцев, самому маленькому было около месяца. Перед убийством женщин изнасиловали. Тела обезглавили, у некоторых не было одного уха или обоих.

Было установлено, что тела бульдозером сгребли в яму, где их и обнаружили.

Эмин обогнула стол и выхватила газету у сына. Она читала, и по ее лицу текли слезы.

Свидетель, грек-киприот, сообщил, что всех мужчин старше пятнадцати лет увели из деревни. Остаться разрешили только старикам. Согласно показаниям свидетеля, преступление совершили греки и греки-киприоты. По его словам, они могли быть членами ЭОКА-Б.

В статье утверждалось, что греки намеревались уничтожить всех турок-киприотов на острове, и турецкая армия двинулась на юг, чтобы их спасти. Массовые убийства в Марате и в другой деревне, Санталарис, доказывали, что турки поступили верно.

Марата была родной деревней Эмин. Семья Ёзкан жила там до переезда в Фамагусту. Все перечисленные в заметке имена были ей знакомы, а четверо были ее кровными родственниками:

Гюльден Мустафа, 39 лет

Муалла Мустафа, 19 лет

Сабри Мустафа, 15 лет

Аише Мустафа, 5 лет

Сестра и три племянницы… Эмин разразилась слезами. Ее рыдания заглушили все другие звуки – плач младенца и грохот, который поднял Василис, собирая пожитки.

В некоторых семьях в деревне было по шестеро детей, и все были изрублены на куски, часто на глазах у бабушек и дедушек. Имена мужчин и старших мальчиков не приводились. Они были взяты в плен.

Ирини отвела Маркоса в сторону.

– Как давно у тебя эта газета? – потребовала она ответа.

– Не очень давно, мама, – тихо ответил он. – Я понятия не имел, что Ёзканы оттуда. Думал, лучше не говорить им, что там сделали с турками-киприотами. Берег их.

Маркос знал, что были эксгумированы и другие тела: не только турок-киприотов, но и греков-киприотов тоже. Обе стороны были повинны в зверствах. Под кроватью у него лежала другая газета, в которой рассказывалось о массовом убийстве греков-киприотов в Китрии. Он ее приберег до поры до времени.

– Но куда же нам идти?! – Ирини в отчаянии обернулась к мужу.

Василис продолжал лихорадочно собирать пожитки.

– Какая разница! – отмахнулся он. – Но если не поторопимся, солдаты вернутся и застанут нас здесь.

Василис в первую очередь тревожился за семью, но до него уже дошло, что не только греки-киприоты были жертвами конфликта. До сих пор он отказывался в это верить.

Ёзкан пытался успокоить жену. Хусейн думал о том, что его двоюродная сестра была обручена. Теперь все мечты рухнули… Мехмет стоял рядом с братом, силясь понять происходящее.

Халит понимал, что горе Эмин безутешно, но уговаривал ее подняться. Хусейн никогда не видел, чтобы отец проявлял такую нежность к матери.

– Нужно идти, татлим, радость моя, – тихо говорил он, обнимая жену. – Мы должны позаботиться о себе.

– У меня есть предложение, – вполголоса обратился к отцу Маркос. – Мы все можем пожить в «Восходе».

– В «Восходе»?!

Предложение пожить в отеле, где в обычных обстоятельствах одна ночь стоила больше, чем обе семьи могли заработать за месяц, казалось абсурдным.

– У меня есть полный комплект ключей, – пояснил Маркос. – Ворота и ограда такие высокие, что турки не рискнули туда сунуться.

– Может, это не такая уж и бредовая идея, – сказал Паникос.

Они еще немного поспорили, но время шло, и никто не знал, сколько у них его в запасе. Было ясно, что лучшего варианта нет. У них не было шанса покинуть город незаметно. А если их схватят, кто знает, чем это может закончиться.

– Нас так много, – вздохнула Мария. – Да еще и малютка…

– К счастью, уже темнеет, – заметил Хусейн. – Но все равно нужно быть осторожными.

Только у них с Маркосом была сноровка передвигаться по городу незаметно.

– Пора уходить. Надо найти место, где можно укрыться. Когда совсем стемнеет, мы с Хусейном отведем вас в отель.

– Не думаю, что стоит возвращаться домой за какими-то вещами, – шепнул Хусейн отцу.

Он знал: единственное, что мать захотела бы взять, были фотографии убитых членов семьи, но Хусейн видел, что их украли из-за рамок.

Мария молча собрала кое-что из вещей, нужных для малышки, – пузырек с пенициллином на всякий случай и пеленки. Василакис держал в руках деревянные гвоздики для одежды. Это были его солдатики.

Все вместе они вышли из дома Георгиу и на некоторое время задержались в кипосе. Василис запер дверь и подхватил сумку со сменой одежды и личными принадлежностями. Он едва мог ее поднять.

– Зачем тебе все это? – удивилась Мария. – Мы ведь ненадолго.

Она прижимала к груди малышку, Паникос нес Василакиса. Ирини помогала мужу нести сумку. Семьи разделились, каждая пошла своей дорогой.

Хусейн повел семью более длинным путем, который не вел мимо родного дома. Он не хотел, чтобы мать видела выбитую дверь и разбросанные на тротуаре вещи. За последний час Эмин достаточно настрадалась.

Георгиу ждали их в разграбленном магазине. Все сидели молча, не шевелясь, пока полностью не стемнело.

– Думаю, теперь можно идти, – сказал Маркос, выглянув на улицу.

Все встали. Пора было перебираться в их новый дом.

Глава 24

Маркос и Хусейн выбирали самые безопасные пути.

Их родные, долгое время не выходившие из дому, были потрясены увиденным: безлюдные улицы, разграбленные магазины, разбомбленные здания, заросшие сады. Больно было видеть их прекрасную Фамагусту в таком плачевном состоянии.

Хусейн взглянул на отца – тот был объят страхом и гневом. Маркос увидел то же самое на лице Василиса Георгиу. Оба они сильно сдали и словно стали меньше ростом за последние недели.

Эмин беззвучно плакала, не обращая внимания ни на что вокруг.

Маркос попросил всех подождать у входа в самый лучший в городе универмаг, который располагался напротив отеля. Ему нужно было отпереть ворота и решетку, закрывающую главный вход, чтобы все могли быстро войти внутрь. Дело было непростое. Саввас Папакоста знал толк в охране своего владения. Он ценил свой роскошный отель и хотел, чтобы он был в безопасности, как бриллиант в сейфе.

Через несколько минут замки были открыты, и обе семьи очутились внутри. Маркос запер за ними двери и решетку.

В холле они стушевались. После своего уютного дома Ирини и Василис чувствовали себя потерянными. Несмотря на роскошь, о которой знали по рассказам Маркоса, семейство Георгиу сразу испытало тоску по дому.

Холл освещался лунным светом. Семьи увидели блеск дельфинов и причудливые силуэты люстр. Пол из белого мрамора, казалось, уплывал из-под ног, хотя и был твердый на ощупь. Им открылся новый мир, масштаб которого ошеломлял и угнетал.

– Так вот, значит, как живут иностранцы, – заметил Василис.

Его шепот отдался эхом.

– Я всем отведу спальни, а завтра проведу экскурсию, – объявил Маркос. – Это легче сделать при дневном свете.

Он снял пять ключей с доски за стойкой администратора и повел всех по главной лестнице на второй этаж.

В полумраке Ирини ухватилась за прохладные мраморные перила. Ее потряс широченный ворсистый ковер. Она всегда представляла «Восход» дворцом, но увиденное превзошло ее фантазии.

Маркос открывал двери одну за другой, и прибывшие гости входили в свои комнаты. Все расположились в одном конце коридора, занимая номера от 105-го до 113-го.

Прежде чем они закрыли двери, Маркос распорядился:

– Не трогайте шторы – могут заметить с улицы. Лучше всего вообще не подходить к окнам. Мы не хотим, чтобы нас заметили снаружи.

Хусейна обидело, что приказы его семье отдает Маркос Георгиу. В последние недели все слушались его, и вдруг всё в одночасье переменилось, и все подчиняются распоряжениям этого молодого грека. Но сейчас лишь одно имело значение: они были в безопасности.

Все направились к своим кроватям, натыкаясь в темноте на мебель. Прикосновение атласных покрывал и гладких хлопковых простыней было непривычным, но приятным после изнуряющего дня. Они улеглись на просторные кровати полностью одетыми и почти сразу уснули. Простыни на некоторых постелях были смяты, поскольку туристы покидали отель в спешке.

Номер 105 достался Эмин и Халиту. Соседний заняли Хусейн с Мехметом. В следующем поселились Ирини и Василис, а в номере за ними разместились Мария и Паникос с двумя детьми.

Только Маркос был один. Он вспомнил, что номер 113 был последним местом их встречи с Афродити, но аромат ее духов давно улетучился. Лежа в кровати, он с удовольствием вспоминал ее ласки.

Когда он ее соблазнил, она была неопытна как дитя, но со временем стала одной из самых страстных женщин, с которыми он спал. Интересно, что с ней случилось? Это белое безупречное тело… И на нем ничего, кроме длинной цепочки, свисавшей в ложбинке между грудей до самого живота. Ему нравилось, когда на ней не было ничего, кроме золота.

Взглянув на стрелки часов, светящихся в темноте, Маркос встал. Надо было проверить, все ли двери заперты, включая и ту, что вела в ночной клуб. Он был уверен, что все спят, но, проходя по коридору, услышал приглушенные рыдания.

Все, кроме Эмин, мгновенно погрузились в сон: никогда раньше им не доводилось спать на таких мягких подушках и таких упругих матрасах. И проснулись почти одновременно в шесть тридцать от слепящего света.

Медленно, очень медленно зарождалось утро. Огромный огненный шар, плавно поднимающийся над горизонтом, на фоне безоблачного неба казался еще величественней. Через высокие, от пола до потолка, окна им было отлично видно, как солнечные лучи озаряли морскую гладь.

Никто из них прежде не видел такого великолепного восхода.

Они открыли и протерли глаза. Вид был грандиозный. Каждое утро они встречали новый день, но лишь иногда у них возникало чувство, что солнце встает именно для них.

Спустя полчаса, когда окончательно рассвело и красно-золотые отблески побледнели, Ирини и Василис отважились пройти в ванную и принялись изучать затейливые золотые краны. К счастью, обнаружилось, что вода есть. В то же самое время Халит исследовал, как работает душ, и с подозрением нюхал мыло. Хусейн взял толстое пушистое полотенце. Каждый день он раздавал такие гостям, но и не помышлял сам ими воспользоваться. Мехмет нацепил банный халат и носился по комнате, путаясь в длинных полах и хохоча.

Эмин была впечатлена меньше остальных, поскольку давно привыкла к роскоши в «Восходе». В любом случае ее занимали совсем другие мысли. Халит не смог заставить жену расстаться с газетой. Она даже положила ее под подушку, когда легла спать. Выходить из номера Эмин отказалась.

– Она будет оплакивать родных сегодня, завтра и, может быть, еще несколько дней, – объяснил Халит Ирини, которая справилась о самочувствии подруги.

– Конечно, мы понимаем, – ответила та. – Но надо отнести ей поесть.

Ирини верила, что еда поможет подруге приободриться.

Спустя час после рассвета остальные спустились в холл. Все смотрели на окружающее круглыми от удивления глазами. Мехмет с Василакисом с визгом бегали друг за другом вокруг фонтана. Они вели себя так, словно их выпустили из клетки, и совершенно потеряли голову от простора.

– Разрешите показать вам отель, – предложил Маркос таким голосом, будто обращался к гостю, который собирается остановиться в отеле на две недели отпуска. – Самое главное – это кухня. Вот с нее и начнем.

Они оторопели от одного размера помещения. С потолка свисали серебряные сковороды и кастрюли. Множество топориков и ножей для разделки мяса. Венчики, похожие на цветы из серебра. Башни из белоснежных тарелок. Громадные медные чайники и нескончаемые ряды газовых конфорок. Все покрыто пылью, но безупречно чистое: деспотичный шеф-повар настоял, чтобы перед уходом был наведен порядок.

– А еда-то здесь есть какая-нибудь? – простодушно поинтересовался Мехмет.

Маркос улыбнулся.

– Продукты хранятся в другом помещении, – пояснил он. – Хочешь посмотреть?

Мехмет не отходил от Маркоса все остальное время экскурсии. Они вошли в холодную кладовую.

– Что это за серебряные шкафы? – спросил мальчик.

– Это холодильники, – объяснил Маркос. – Боюсь, еды мы там не найдем.

– Можно посмотреть? – Мехмет ничему не верил на слово.

Не зная, что внутри, Маркос открыл дверцу мясного холодильника. Воздух тотчас наполнился отвратительной вонью: в нос ударил едкий сладкий запах, проник в горло, и желудок отреагировал мгновенно.

Хусейн успел отвернуться, и его вырвало. Мехмет опрометью бросился вон, за ним последовали все остальные.

Только Маркос рассмотрел содержимое холодильника: сине-зеленые протухшие туши, в которых кишели черви.

Он побежал назад в кухню.

– Простите, – удрученно сказал он, закрывая дверь в холодную кладовую. – Я и понятия не имел…

В душе Маркос радовался, что не открыл холодильник, в котором хранилась рыба.

– Здесь не все так плохо, – обнадежил он, видя, что они приуныли. – Тут полно сухих продуктов, которыми мы можем воспользоваться.

К счастью, он оказался прав. Рядом с кухней обнаружилась еще одна кладовая, похожая на небольшой склад, где хранились мука, сахар, бобовые и рис. Было видно, что туда повадились мыши, но множество продуктов остались нетронутыми. В изобилии были и всевозможные специи и добавки, необходимые шеф-повару, чтобы приготовить блюда для сотен гостей.

Шеф-повар был приверженцем утонченной интернациональной кухни, но у него хранился солидный запас сухих конских бобов, нута, чечевицы и белой фасоли. В большом количестве также имелись банки с томатной пастой и овощами – на случай, если закончатся запасы свежих, и галлоны сгущенного молока с сахаром и без сахара.

У Ирини глаза на лоб полезли. Она не могла представить такое количество продуктов и после жизни впроголодь в течение нескольких недель вздохнула с облегчением.

– Мария, только взгляни, сколько здесь сыра халлуми! – воскликнула Ирини.

Пусть у них не будет мяса, но голодными она своих близких не оставит!

Готовить приходилось для огромного числа гостей, и помощники шеф-повара постарались облегчить себе жизнь: имелись промышленные запасы бульонных кубиков и кунжутной пасты. На соседней полке стояли громадные банки с маринованными грибами и каперсами. Хватало и прочих базовых ингредиентов: оливкового масла, соли, перца, сушеных трав и множества специй. Все блюда будут обильно сдобрены.

Ирини взглянула на верхние полки и поняла, что проблем с приготовлением десертов у нее тоже не будет. Там стояли двадцатифунтовые коробки с цельными орехами и пакеты с колотыми, а также с сухофруктами – кишмишем, изюмом, финиками и инжиром. В большущих стеклянных банках хранились запасы фруктов в сиропе: черешня, инжир, айва, тыква, грецкие орехи. А такого количества меда она в жизни не видела!

К восторгу Мехмета, нашлись и плитки шоколада. Он никогда таких не видел! Похоже, они предназначались какому-то гиганту с громадными ручищами. Ему дали всего один мягкий квадратик, и он с трудом смог его доесть.

Ирини сияла от радости. Она сама чувствовала себя как ребенок, попавший в кондитерский магазин, и ей не терпелось приняться за стряпню.

– Маркос, да мы можем здесь жить до скончания века, – улыбнулась она сыну. – Давай попробуем включить духовой шкаф?

Ирини перебирала в уме рецепты, которые знала с детства, и те, которыми пользовалась в первые годы замужества, когда мясо было непозволительной роскошью, а рыба появлялась на столе только изредка. Она знала тысячу способов, как приготовить вкусные блюда из бобов, риса и специй, а количество сластей, которые она могла создать из муки, сахара, орехов и масла, было практически безгранично.

Маркос заметил, как оживилась мать.

– Хорошо, мама, сделаем это, как только закончим нашу экскурсию, – предложил он. – Кстати, отец попросил показать, где хранятся бутылки.

Ирини бросила на сына неодобрительный взгляд.

– Мы не знаем, как долго здесь пробудем, – пожал он плечами. – Он без этого не может.

– Да знаю я, – буркнула мать. – Но…

– Похоже, это облегчает ему жизнь, – заметил Маркос.

Из кухни он повел их в бальный зал, и мать с сестрой чуть не потеряли дар речи.

– Ох… Ах… Бог мой… Только взгляните… В жизни такого не видела!

Мозаика, мебель, гардины, фрески и тысячи других мелочей в убранстве отеля – все поражало их и приводило в восторг.

Несколько часов спустя семьи собрались за столом. Ирини предложила накрыть стол на кухне, за которым обычно ел персонал, но Маркос настоял, чтобы, по крайней мере, в первый раз они ели в бальном зале.

Без всякой помощи Ирини приготовила три вкуснейших блюда, да еще испекла целый противень теплой пахлавы. Маркос спустился в винный погреб и выбрал вино, достойное кулинарных шедевров матери.

Он сервировал стол, за которым обычно восседали хозяева и почетные гости, серебряными приборами и хрустальными бокалами, разложил накрахмаленные салфетки, зажег свечи в канделябрах на стенах. Усадил мать на саламисский трон, на котором обычно сидела Афродити, а отца рядом с ней. Сам сел по другую руку от матери. Марии с Паникосом отвел места справа от себя, а мужчин семьи Ёзкан посадил напротив.

Когда все расселись, Маркос произнес тост.

– Стин ийя мас, – сказал он. – За ваше здоровье.

Все подняли бокалы, кроме Халита. Он недоверчиво попробовал приготовленную Ирини еду. К его изумлению, она оказалась превосходной и знакомой на вкус. Хусейн и Мехмет уплетали все за обе щеки.

– Даже лучше, чем мама готовит, – громко объявил малыш.

Отец бросил на него сердитый взгляд, на мгновение обрадовавшись, что жена осталась в номере.

Ирини Георгиу распирало от гордости: еще бы, все едят с аппетитом и просят добавки!

Наверху Эмин смотрела в окно. Ее преследовали видения. Перед глазами проплывали лица родных, жестоко убитых. Она представляла свою любимую сестру. Убили ли ее первой или ей пришлось смотреть, как терзают ее дочерей? Были ли они изнасилованы? Неужели их закопали живьем? Как сильно они страдали? Наверное, она никогда не узнает ответов на эти вопросы, но никогда не успокоится. Эмин мучила неизвестность.

Временами она чуть не теряла разум от горя. Удалось ли выжить мужу ее сестры и их двоим сыновьям? Может, лучше, если не удалось… А что стало с остальными ее тремя сестрами и их детьми?

Она постоянно думала об Али. Если растерзали невинных женщин, то что могли сделать с солдатами?!

Ей в номер отнесли еды – всего понемногу, но она ни к чему не притронулась.

– Ей просто нужно дать время, – повторяла Ирини Халиту. – Ей просто нужно дать время.

Дни шли. У Ирини дел было невпроворот. Пока Эмин не оправится, ей придется готовить на всех одной. Дочь помогала, когда могла, но бульшую часть времени была вынуждена по-прежнему проводить с малышкой.

Муки было в избытке, и Ирини даже начала печь хлеб. Каждое утро, когда все спускались вниз, их встречал аромат свежеиспеченного хлеба. Три буханки лежали на подносе в кухне – золотистые, блестящие, аппетитные.

Как только они съедали ломти еще теплого хлеба, обильно смазав их медом или джемом, Ирини варила кофе. Завтракали они всегда на кухне за столом для персонала.

Поначалу у мужчин тоже было много работы. В смежном с кухней помещении была кладовая, где хранились свежие овощи и фрукты. Новую партию доставили всего за несколько часов до эвакуации, и салат, всевозможные овощи и фрукты лежали ровными рядами в контейнерах. Все это, естественно, испортилось за несколько недель. Кладовая была полна мух, и, судя по раздававшемуся шороху, крысы тоже нашли эти залежи.

Оттуда шел неприятный запах, но не такой невыносимый, как из холодильника с мясом, поэтому все мужчины занялись уборкой склада.

– Если мы не наведем там порядок, крысы проберутся на кухню, – сказал Маркос. – Да и вонь будет докучать все больше и больше.

К концу дня склад был убран, испорченные овощи и фрукты сложены в мешки, и ночью Маркос с Хусейном вынесли их через задний вход и свалили за продуктовым магазином. Паникос не смог им помочь из-за своей тучности.

Ирини настаивала на том, чтобы в их рационе были свежие продукты, и Хусейн каждый день отправлялся на соседские огороды за фруктами и овощами. Удивительное дело – его по-прежнему мучило чувство вины, когда он срывал апельсин с дерева или последний спелый помидор с грядки в чужом саду.

Как правило, Хусейн приносил столько, сколько им требовалось на первую половину дня. После этого он не знал, чем заняться. Других продуктов им не было нужно, а Маркос запретил ему выходить в город после заката.

– Разве ночью не безопаснее? – робко возразил Хусейн.

– Нет, риск слишком велик, – строго сказал Маркос. – В темноте нельзя предугадать, куда пойдут солдаты.

Хусейну стало неприятно. Он, конечно, сделает, как велят, но ему совсем не нравилось, что им командует этот человек.

Паникос был свидетелем этого разговора и понял, что Хусейн обрадовался бы какому-нибудь поручению.

– У нас почти все здесь есть, – сказал он парню, – но радиоприемники в номерах стационарные. Если я скажу тебе адрес, сходишь в мой магазин? Там есть транзисторы и батарейки тоже.

Хусейн с радостью откликнулся на просьбу. В разграбленном магазине нашелся только один транзистор и всего несколько батареек, но это значило, что, по крайней мере, они смогут узнавать новости. В тот вечер они по очереди слушали «Сай-би-си» и «Радио Байрак». Ни с одной ни с другой стороны хороших новостей не было. Повсюду на Кипре по-прежнему царили хаос и страх.

Вскоре Паникос обратился к Хусейну еще с одной просьбой:

– Когда пойдешь в город, посмотри, не попадется ли тебе на глаза велосипед?

Хусейн его не разочаровал. Через несколько дней он нашел велосипед и, когда вкатывал его во двор, увидел, как Паникос расплылся в улыбке.

В тот же день Паникос принялся мастерить генератор.

Неделю спустя Эмин наконец вышла из номера. Увидев подругу, Ирини обрадовалась. Она каждый день готовила для нее еду, а потому, когда Эмин начала есть, знала, что скоро ее увидит. Теперь они готовили вместе, но Мария просила, чтобы ей тоже дали задание.

За последние месяцы Василакис подрос, и Мария подумала, не оставил ли кто из гостей детских вещей. Люди, жившие в 111-м номере, собирались в такой панике, что оставили целый шкаф одежды. Многочисленные сарафаны и широкие гавайские рубашки им были ни к чему, но Мария знала: где-нибудь обязательно найдется что-нибудь впору ее сыну и даже малышке. В отеле отдыхало много семей с маленькими детьми.

– Мехмет тоже вырос из своих штанишек, – заметила Эмин. – Давай начнем поиски с верхнего этажа и будем спускаться вниз.

Гардероб фрау Брухмайер в пентхаусе был наверняка забит красивыми и элегантными вещами, но они не стали входить в ее номер.

– Если кто-нибудь и вернется, – сказала Эмин, – то это дама, которая здесь жила. Поэтому там ничего трогать нельзя. Да и в любом случае ее одежда не налезет ни на кого из нас…

Маркос выдал им универсальный ключ, открывающий все номера на пятнадцатом этаже. Крошка гулила, лежа на кровати, пока женщины обследовали шкафы. Многие постояльцы навели порядок в своих номерах перед уходом: поправили постели, сложили полотенца и аккуратно повесили их на держатели. Другие убежали, схватив только паспорта и бросив даже чемоданы.

В тот день три женщины развлекались несколько часов, пересматривая оставленную одежду.

Многое хотелось примерить. Большей частью постояльцы были зажиточные, многие одевались элегантно и даже шикарно. Ирини и Эмин считали, что новые наряды сильно отличались от традиционной одежды, которую обе носили, но были рады переодеться в чистое и свежее. Подобрали они и брюки мужчинам. К этому времени Паникос уже нашел целый склад накрахмаленных и безукоризненно отутюженных сорочек, которые остались невостребованными в прачечной отеля.

В соседних номерах женщины нашли все, что требовалось для их ребятишек.

– Вы только взгляните на эти наряды для крохи!

Там были платьица и чепчики, крошечные брючки, отделанные кружевами безрукавочки и кофточки. Мария рассматривала бирки – вся одежда была сделана во Франции. Маленькую Ирини тотчас облачили в обновки, и Мария любовалась дочкой, высоко подняв ее. Малышка дрыгала ножками, словно в знак одобрения.

На верхнем этаже отеля женщины почувствовали себя свободными. Было маловероятно, что их голоса мог кто-нибудь услышать. Даже если бы турецкие солдаты стояли внизу на пляже, они бы и вообразить не могли, что высоко над ними находились три женщины, которые смеялись так, будто у них не было никаких забот, и которые почти забыли, где находятся.

Мария крутилась перед зеркалом в блузке в цветочек с длинным рукавом и юбке.

– Как тебе идет! – воскликнула Эмин, словно они находились в одном из шикарных универмагов Фамагусты.

– Спасибо! – ответила Мария.

– Только посмотри на эти сережки! – Ирини держала в руках изящную бижутерию. – На-ка примерь!

Серьги были сделаны из пластика и идеально сочетались по цвету с блузкой.

– Мы ведь просто одалживаем все это на время, правда? – неуверенно спросила Мария.

Она заметила флакон духов, оставленный на туалетном столике.

– По крайней мере, мы в этом никуда не собираемся выходить, – рассмеялась Эмин. – Я знаю, что сделает тебя еще красивее…

– Что?

– Надо волосы привести в порядок…

С целым ворохом одежды в руках они начали спускаться вниз, а ведь обследовали всего один этаж.

Перед ужином Эмин вымыла и подровняла Марии волосы, потом накрутила их на бигуди. Мария уселась в кухне возле духовок, чтобы локоны быстрее высохли, и болтала с Ирини и Эмин, пока те готовили еду.

В тот вечер на всех трех женщинах были новые наряды, а на мужчинах свежие сорочки. Даже Василакиса и Мехмета переодели, хотя, похоже, одежда их волновала меньше всего.

Они ужинали в бальном зале при свечах. Блики пламени играли на маленьких золотых квадратиках мозаики на полу и отражались в хрустальных бокалах, создавая причудливые разноцветные узоры на потолке.

Ирини приготовила особое блюдо из анчоусов и риса. Для проведения вечеров традиционной кипрской кухни в отеле хранилась солонина из козлятины, которая не испортилась за несколько месяцев в холодильнике на задней полке. Мясо подали на огромном серебряном блюде. Женщины умудрились даже приготовить нечто вроде пастицио[35] с уцелевшими колбасками, или фирин макарнаси, как называла блюдо Ирини.

Эмин с Ирини заметили, что Халит и Василис впервые разговаривают друг с другом. Женщины удовлетворенно переглянулись: они давно мечтали об этом. Время шло, и мужчины стали забывать свои разногласия.

После ужина Маркос предложил назначить часового – эта мысль давно вертелась у него в голове. Тот факт, что здание защищено прочными чугунными воротами и решеткой, не означал, что солдаты сюда не сунутся, в особенности если узнают, что «Восход» был самым шикарным отелем на Кипре. Конечно, другие отели были более легкой добычей, но и они должны находиться в состоянии готовности.

Следя за солдатами, Маркос выявил определенную закономерность в их передвижениях. По вечерам они патрулировали проспект Кеннеди.

– Думаю, мы должны нести вахту по очереди, – предложил он. – С крыши хорошо просматриваются все дороги. А со стороны пляжа они вряд ли появятся.

Халит вызвался нести первую вахту.

– Я тоже могу, – заявил Василис.

– Но… – начал было Маркос.

– Для этого я не слишком стар, – с вызовом сказал Василис.

Проблема заключалась в том, как с его больной ногой подняться на пятнадцатый этаж, но Василис не сдавался.

– Мы можем нести дежурство вместе, – предложил Халит.

Услышав предложение, Ирини не сдержала улыбки. Она и представить не могла, что такое возможно.

Договорились, что каждый день после ужина мужчины будут отправляться на крышу. Маркос взял с них обещание, что если они будут курить, то незаметно. В темноте горящая сигарета может привлечь внимание солдат.

Теперь Хусейн каждый день сменял мужчин на крыше. Так у него появилась хоть какая-то цель. Ему хотелось сбежать из отеля – не столько для того, чтобы сражаться, сколько для того, чтобы найти какое-то занятие. Хотелось что-нибудь делать, а не сидеть сложа руки в ожидании, тем более что никто не знал, чего именно ждать. Бездействие его угнетало. Недавно Хусейну приснился сон, что он стоит перед отборочной комиссией в национальную сборную по волейболу. Его не взяли – слишком жирный, чтобы прыгать. Его тревожило, что когда-нибудь он станет таким же толстым, как Паникос.

Однажды Хусейн проснулся посреди ночи. Тихонько раздвинул дверь на балкон и выглянул. Стоял ноябрь, воздух был прохладным и свежим. Он посмотрел вниз, на освещенный лунным светом пляж. Все следы на песке были разглажены постоянно дующим бризом. Лежаки по-прежнему лежали стопками там, где он их оставил.

Хусейну почудились голоса друзей. Он гадал, что случилось с товарищами, с которыми он когда-то играл в волейбол и водное поло. Его лучшие годы прошли на этом пляже с приятелями вроде Христоса. Кирия Георгиу давно не упоминала его имя. Будто он стал призраком…

Хусейн знал, что Али тоже где-то сражается. Возможно, они даже встретились. Иногда Хусейну было стыдно, что он не пошел вместе с братом, но он не мог представить, за что бы сражался. Убивать греков-киприотов? Мстить за погибших родственников? Ни в том ни в другом он не видел смысла.

Каждый день по вечерам они сидели при свечах, и Паникос включал радио. В новостях передавали, что предпринимаются попытки найти решение для их несчастного острова и разрешить ситуацию с лишившимися крова беженцами. Они слышали фамилии людей, которые искали пропавших родственников, но те, которые они надеялись услышать, не звучали. Батарейки садились, а надежда снова увидеть Али или Христоса угасала.

Глава 25

В Никосии Саввас и Афродити пытались выжить. Хотя их рацион был не столь разнообразен, как у Георгиу и Ёзканов, Афродити чувствовала себя значительно лучше. Все симптомы дизентерии прошли, и через несколько недель она обнаружила, что впервые со времени отрочества немного прибавила в весе.

Даже если бы она привезла свои вещи из Фамагусты, теперь они бы на нее не налезли. Хорошо еще, что юбки матери были на широкой резинке.

Как Ирини в Фамагусте, владелец ее любимой кондитерской создавал множество аппетитных, хотя и не способствующих стройности фигуры шедевров – из муки, меда, масла, орехов и специй. Афродити понимала, что должна прекратить туда наведываться, но ее привлекали не только вкусные сласти.

День за днем она сидела за столиком у окна, высматривая владелицу своего кольца. В одни дни ожидание было напрасным, а в другие та приходила всегда вместе со своими подругами.

«Какие они разряженные и самодовольные, как нелепо выглядят на фоне полуразрушенного города», – думала Афродити. Видимо, их мало волновало случившееся. Афродити даже испытывала зависть к этой дружной компании, которая не замечала того, что происходит за пределами кондитерской. Похоже, они и ее не замечали, настолько были поглощены веселым разговором и едкими шутками. Если бы женщина зашла в кафе одна, Афродити смогла бы спросить, откуда у нее это кольцо. Но подруги всегда держались вместе, словно нить жемчуга без застежки.

Она старалась не смотреть на них. Не хотела, чтобы ее заметили. Знала, что, несмотря на кулон с аквамарином, выглядит безвкусно и бедно одетой.

Однажды женщина с кольцом пришла одна и села за столик. Это была идеальная возможность поговорить с ней. Афродити уже собиралась задать вопрос, когда кое-что заметила: на женщине, помимо кольца, были еще и серьги! Афродити побледнела. Если бы она заказала пирожное, кусок не полез бы в горло.

Пока Афродити старалась взять себя в руки, звякнул дверной колокольчик. Дверь открылась, и в кафе танцующей походкой впорхнули подруги женщины. Сегодня они были разодеты еще больше, чем обычно.

– Хронья Пола, Катерина! – прощебетали они хором. – Поздравляем именинницу! Долгих лет!

Едва они уселись, как им сразу же принесли кофе, огромный торт и семь тарелок.

– Панагия му! – взвизгнула одна из женщин. – Твой супруг не поскупился! Вы только взгляните на эти серьги!

Все по очереди стали рассматривать подарок. Серьги и в самом деле были восхитительны.

– Георгос говорит, сейчас выгодно делать вложения только в бриллианты. Я не собираюсь с ним спорить, – ответила владелица украшения с напускной скромностью.

– Мой муж говорит то же самое, – сообщила женщина с пышной прической, – но дело ограничивается только разговорами… Я не такая счастливица, как ты!

– Возможно, тебе стоит…

Афродити не слышала продолжения фразы, поскольку женщина прикрыла рот рукой. Подруги хором прыснули от смеха и принялись за торт.

Афродити выскользнула из кондитерской. Ее так затошнило, будто она съела двадцать кусков торта Катерины. В ушах все еще звенел их смех, хотя кафе давно осталось позади.

Теперь ей были известны имена человека, который купил ее украшения, и его жены. Узнать, кто они, будет нетрудно. Никосия – город маленький, и людей с такими деньгами осталось немного. Их связь с политиком, жену которого она узнала, может вывести ее на них.

Но дело было не только в этом. Она увидела драгоценности, которые, как она знала, хранились в сейфе, и это только усилило ее беспокойство за Маркоса.

С ним наверняка что-то стряслось! Если бы он был в Никосии, он бы ее нашел, ведь ему известен их адрес. Но он не объявился. Маркос единственный, у кого были ключи от сейфов и кто знал коды. Вдруг его заставили их открыть? Что, если он сейчас в плену в Фамагусте? Ей стало дурно от одной этой мысли.

Она должна туда вернуться – только так можно все выяснить.

Афродити понимала, что попасть в Фамагусту практически невозможно. Но должен же быть какой-то выход! Она не знала, как попросить помощи у Савваса, не раскрывая правды. Да и в любом случае они почти не разговаривали. Придется продать единственную драгоценность, которая у нее осталась. Судя по женщинам в кафе, в городе должен быть рынок.

Ломбарды уж точно работали. Многие были готовы заложить и продать все, что угодно, чтобы купить еду. У людей остались кое-какие ценности, и они были рады выручить за них хоть какие-то деньги.

Через несколько дней Саввас сообщил Афродити, что уезжает на неделю. Он был убежден, что в самом скором времени отели в Фамагусте снова распахнут двери перед гостями, но хотел изучить и другие возможности для бизнеса на южном побережье. Многие отельеры и строители были напуганы и собирались покинуть остров, поэтому ожидался обвал цен на недвижимость.

Он оставил Афродити немного денег на еду и взял машину. Ей было безразлично, вернется он живым и невредимым или нет.

На следующий день Афродити стояла обнаженная перед зеркалом. Она с ненавистью рассматривала свою округлившуюся талию. Похоже, она сейчас полнее, чем до всех этих ужасных событий! Была злая ирония в том, что она растолстела, когда есть было почти нечего. Вероятно, все дело в хлебе.

Она обратила внимание на свои груди: они набухли, соски увеличились. Повернулась боком и ахнула, пораженная.

– Бог мой! – В ее голосе слышались смятение и радость.

Афродити осмотрела себя со всех сторон. Давно она не разглядывала себя так придирчиво. Ее фигура полностью изменилась.

Она нашла листок бумаги, села на кровать и с трясущимися руками погрузилась в подсчеты. Должно быть, она забеременела в начале августа. А ведь отсутствие менструаций она списывала на болезнь и стресс! Сейчас начало декабря. Кто был отцом, не оставляло сомнений.

Несмотря на обстоятельства, Афродити несказанно обрадовалась новости. Теперь ей просто необходимо найти Маркоса!

Наутро она выкроила время выпить кофе с четой Лоизу, жившей этажом ниже. Афродити провела с ними около часа. Они поделились друг с другом своим опытом войны. Все это время Лоизу оставались в Никосии – ехать им было некуда. Их дети давно перебрались в Англию, но старики не хотели покидать свой красивый остров.

– Артиллерия стреляла каждый день, – рассказывал кириос Лоизу. – Все пылало.

– Но нам повезло, правда? Ведь наш дом уцелел, – подхватывала кирия Лоизу. – На севере у нас остался сад. Уверена, когда-нибудь мы сможем снова туда поехать.

– Нам пришлось заложить несколько вещей, – признался муж.

– Да, цены так подскочили! – поддержала его жена. – Особенно на хлеб!

Афродити насторожилась. Задумалась.

– Какой ужас, – сочувственно проговорила она. – А что вы заложили?

– Серебряные рамки, – ответила кирия Лоизу.

Афродити заметила стопку фотографий на столике.

– Еще икону, – добавил пожилой мужчина. – За нее получили хорошую цену…

– Но сын обещал прислать нам денег, – весело сообщила кирия Лоизу, – как только получим их, выкупим все.

Через несколько минут Афродити вышла из их квартиры с адресом ломбарда.

Она быстро шла по улицам. В душе шевелился страх. Ломбард находился в бедной части города, которая выглядела еще более мрачно из-за разрушенных артиллерией зданий. Афродити проскользнула в помещение ломбарда. Заметив ряд икон в серебряных рамах, она подумала, что одна из них принадлежит Лоизу.

Ростовщик в белом халате был похож на фармацевта. С важным видом он изучил через лупу ее кулон, кольцо и браслет, проверяя подлинность камней. Потом поднял голову. Заметил ее серьги. Афродити не была похожа на женщину, которой принадлежат подобные вещи, но они его явно впечатлили. Ростовщик не мог этого скрыть.

– Очень хороши, – признался он. – Редкого качества.

– Я знаю, – сказала Афродити, – но приходится продавать.

– Могу дать сотню за гарнитур. – Он выложил украшение на прилавок. – Камни безупречны, но больше вы нигде не получите.

Афродити собралась с духом.

– Мне нужны деньги для определенной цели, – сказала она, – но не знаю, сколько это будет стоить. Если бы знала, мне легче было бы принять решение.

Ростовщик снял очки:

– Если вы скажете, что вам нужно, я, возможно, помогу вам принять решение.

Было рано, и других посетителей в лавке не было.

– Можно мне сесть? – спросила Афродити.

На нее внезапно навалилась страшная усталость. Ростовщик подвинул ей стул.

– Слушаю вас, – сказал он.

Возможно, впервые в жизни Афродити почувствовала, что ей нечего терять.

– Мне нужно попасть в Фамагусту…

Мужчина изумленно вскинул на нее глаза. Должно быть, женщина лишилась разума! Мало того что готова продать за сотню фунтов гарнитур стоимостью в полторы тысячи, так еще и собралась в самое опасное место на Кипре! Известно ли ей, что Фамагуста огорожена колючей проволокой и ее патрулируют турецкие солдаты?

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь доставил меня туда, – добавила она.

Значит, она собирается отправиться одна. Должно быть, ее заставляет пойти на это крайняя нужда.

– Что ж… – Ростовщик специально выдержал паузу. – В этом я, пожалуй, смогу вам помочь.

У него уже созрел план. Похоже, эта женщина в состоянии заплатить любую цену, а он так или иначе получит свой куш. Он зарабатывал на отчаянии, а еще на информации, извлекая выгоду из того и другого.

У ростовщика были знакомые, которые за взятку могли без особого риска доставить человека в северную часть острова. Многие греки-киприоты, спасаясь от вторжения, спрятали или даже зарыли в саду ценности в надежде на скорое возвращение. Однако шли недели и месяцы, продолжались переговоры, и люди отчаялись попасть домой в ближайшее время. Все, что им было нужно, – это пересечь линию Аттила, забрать свои ценности и вернуться. Так появилась целая сеть посредников, которые помогали осуществить желаемое. За деньги можно было сделать все, что угодно.

Поездка в покинутый город Фамагусту была совсем другим делом. Турецкие солдаты только и ждали взяток, но проникновение через колючую проволоку представляло собой нечто иное.

– Послушайте, приходите завтра, – сказал ростовщик. – Это обойдется недешево, но выход можно найти. Завтра поговорим.

Афродити собрала свои украшения и вышла.

В ту ночь она лежала без сна, размышляя.

Беременность и радовала ее, и пугала. Афродити положила руки на живот. Как странно, что она не догадалась раньше!

Ей необходимо было выяснить, находится ли Маркос в Фамагусте. От мысли, что она его снова увидит, у нее замирало сердце, и казалось, что ребенок шевелится.

В конце концов Афродити уснула. Ей снилось, что Маркос ждал ее на пляже у «Восхода» и, встретившись, они долго шли босиком вдоль берега по кромке прибоя, взявшись за руки.

Когда она проснулась, подушка была мокрой от слез. Неужели такая радость недоступна? Позже она вернется в ломбард. Это был ее единственный путь к счастью.

Афродити шла по улицам Никосии. Лил дождь, и пыль под ногами превращалась в вязкую грязь. Было холодно и сыро. Молодые кашляли, у старых ломило кости.

В шкафу у матери она отыскала старый непромокаемый плащ карамельного цвета, а в кармане оказался шелковый платок. Афродити надела его на голову, завязав под подбородком, как делала мать. Глянув в зеркало, она едва узнала себя. Живот был спрятан под материнскими юбками в сборку и бесформенными платьями, но она знала, что раздавшаяся фигура и старомодная одежда делали из нее старуху. Отражение в разбитых витринах подтверждало это.

Ростовщик обрадовался, увидев ее.

– Я нашел нужного человека, – сказал он. – Он отвезет вас в понедельник.

Саввас возвращался во вторник, поэтому ей хотелось бы поехать раньше.

– А раньше не получится?

– Нет, – отрезал ростовщик, рассердившись на ее неблагодарность. – Мало, знаете ли, охотников туда ездить.

Раньше, в ее прошлой жизни, никто не осмелился бы разговаривать с Афродити Папакоста подобным тоном. Тогда у нее были положение и красота. А теперь необходимость выживать меняла поведение людей, и никто не следил за манерами.

– В котором часу мне прийти? – спросила она.

– Приходите вечером, – ответил он. – Такие дела лучше делать, когда стемнеет. Вы ведь хотите вернуться в тот же день?

Афродити об этом даже не думала.

– Да, да… Пожалуй.

– Тогда рассчитаемся, – сказал он, не глядя на нее, а уставившись на кольцо с аквамарином на ее пальце.

Афродити стянула его не без труда – в последнее время у нее отекали пальцы. Без кольца левая рука выглядела голой.

Потом сняла серьги и положила их на прилавок. За ними последовал браслет.

Ростовщик не проронил ни слова. Он ждал остаток платежа. Афродити расстегнула плащ и сняла кулон через голову.

Он нагнулся и выхватил его у нее из рук. Это был настоящий подарок.

– Не могли бы вы… – неуверенно начала Афродити.

– Выписать квитанцию?

Она кивнула. Верить этому человеку у нее не было оснований. Только отчаяние привело ее сюда.

Ростовщик достал блокнотик, нацарапал что-то на первом листке, оторвал его и протянул ей.

На нем было написано: «В обмен на безопасную доставку».

А чего еще она ожидала? Свернув листок, Афродити спрятала его в карман и едва слышно поблагодарила.

Звякнул колокольчик: в лавку вошла пожилая пара. Афродити знала их в лицо, но они ее не узнали, поглощенные собственными бедами. Она молча вышла на улицу.

Следующие три дня тянулись бесконечно. Афродити не знала, чем себя занять. Она поздно просыпалась и потом ходила как во сне по улицам, иногда натыкаясь на баррикады из мешков с песком. Повсюду пахло плесенью и запустением. Она бродила без цели. Всегда можно было набрести на магазин, где продавали фрукты или молоко в банках. На этот случай у нее была с собой хозяйственная сумка. Теперь она могла есть только немногие продукты. Полностью пропал интерес к сладкому. И она не заходила в кондитерскую со дня именин Катерины, когда увидела на чужой женщине свои серьги с бриллиантами.

Афродити возвращалась домой вечером. Закрыв ставни, она падала, обессиленная, в любимое кресло отца. В полутьме краем уха слушала новости по радио: о положении в лагерях беженцев и безрезультатных переговорах между лидерами турок и греков-киприотов. Политика ее мало интересовала.

Однажды вечером позвонила матери, которая, как обычно, уговаривала ее приехать в Англию.

– Почему ты не приезжаешь? – спрашивала та. – Я просто не понимаю! Что тебя там держит?

– Саввас все еще надеется…

– Ты можешь вернуться позже… Когда все успокоится.

– Все так непросто, мама.

– Милая, по-моему, это ты все усложняешь.

«Если бы ты знала… – думала Афродити. – Если бы ты имела хоть малейшее представление…»

– Ну, если ты так считаешь… – сдавалась Артемис. – Но помни, для тебя всегда найдется здесь место.

– Я позвоню тебе на следующей неделе, – обещала Афродити. – Пока, мама.

Их разговоры всегда заканчивались одинаково. Как только они вешали трубку, обе, и мать и дочь, испытывали разочарование.

Наконец настал назначенный для поездки в Фамагусту день.

Афродити так волновалась, что потеряла всякий аппетит. Она понимала: вероятность того, что «Восход» разрушен, а сейфы вскрыты, велика. И что с Маркосом случилось что-то ужасное.

Чтобы скоротать время, она навела порядок в квартире, вспомнив, что Саввас возвращается на следующий день. Потом стала искать в гардеробе матери что-нибудь, в чем бы она выглядела не такой старомодной. Ни цветочные, ни геометрические рисунки теперь ее не красили, а пастельные тона подчеркивали бледность. В конце концов она выбрала зеленое платье-рубашку. Этот цвет когда-то ей шел, но сейчас ничто не могло улучшить ее внешность. Бесформенное, на пуговицах платье скрывало беременность.

Стоя перед зеркалом, Афродити поняла, как похожа на мать. У нее были отцовские глаза, но ростом и фигурой она была в Артемис. По крайней мере, волосы еще оставались каштановыми. За последние месяцы они отросли на несколько дюймов, и теперь Афродити скалывала их сзади заколкой. Она не была еще готова к короткой универсальной стрижке, популярной среди пожилых киприоток.

Афродити взглянула на часы. Кроме обручального кольца, это была единственная оставшаяся у нее ценная вещь.

Время пришло. Она зашнуровала зимние ботинки на низком каблуке, надела плащ и повесила на плечо сумку на длинном ремне. Внутри лежали ключ, кошелек и квитанция из ломбарда. Афродити вышла из квартиры.

На лестничной площадке она внезапно остановилась. Жемчужина! Бархатный мешочек с ней остался лежать в ящике прикроватной тумбочки. Афродити не могла уйти без своей жемчужины. Пусть она станет ее талисманом! Она лелеяла мечту больше сюда не возвращаться.

Она вошла в квартиру, взяла мешочек и снова вышла.

Афродити понимала, как рискует, отправляясь в оккупированную часть острова, и на мгновение заколебалась. Справедливо ли это по отношению к ее еще не родившемуся ребенку? Только убедив себя, что едет на поиски отца малыша, она окончательно решила не возвращаться.

Глава 26

Было пять вечера. Афродити должна была встретиться со своим проводником до наступления сумерек. Времени было предостаточно, но она все равно боялась опоздать. Что-то ей подсказывало, что ростовщик вряд ли проявит сочувствие.

В душе смешались страх и возбуждение.

Улицы не освещались, и она шла осторожно, чтобы не споткнуться о вывалившиеся из разбитой мостовой булыжники или куски каменной кладки. Ботинки были жесткие и неудобные, и ей казалось, что на ногах у нее деревянные колодки.

Людей на улицах почти не было. Афродити миновала группу греческих солдат, стоявших на углу, но они, похоже, не обратили на нее внимания. Они курили и смеялись над анекдотом, который рассказывал товарищ. Афродити увидела женщину с двумя маленькими детьми. Они выглядели очень бедными, но в руках у девочки была буханка хлеба. Афродити почувствовала его аромат, когда они проходили мимо.

Ей вдруг страшно захотелось есть. Любимая кондитерская находилась неподалеку, но она не могла пойти туда сейчас – времени уже не оставалось.

Наконец Афродити добралась до назначенного места встречи. Свет в лавочке не горел, на окне висела табличка: «Клейсто» – «Закрыто». Она едва не расплакалась.

Афродити уставилась на темную витрину, делая вид, что рассматривает выставленные в ней товары. Там было множество настенных и наручных часов, серебряных рам, икон и других ценных вещей. Когда-то они были дороги их хозяевам – теперь же выглядели просто хламом.

Афродити была на улице одна.

Она представила, что ее аквамарины лежат в укромном месте где-то внутри лавочки. Возможно, их уже продали. Было не время для переживаний, но Афродити вдруг заволновалась. Неужели ее обманули? У нее был всего лишь клочок бумаги без какой-либо подписи.

Спустя мгновение рядом с ней притормозил джип. Стекло опустилось, и мужской голос резко спросил:

– Папакоста? – (Афродити кивнула.) – Садитесь.

Прошло время, когда ей открыли бы дверь. Она еще к этому не привыкла.

Водитель не заглушил мотора и, едва она села на пассажирское место, рванул с места.

– Значит, так. Я довезу вас до перекрестка в десяти милях от Никосии. Там будет ждать человек. Оставшиеся двадцать миль повезет он. Потом пойдете пешком. – Он был краток и говорил с греческим акцентом.

– Пешком? – воскликнула Афродити. – Но…

– Там недалеко. Вы будете не одна, – раздраженно перебил ее водитель. – Потом, если повезет, вас встретят у колючей проволоки.

Если повезет… Он произнес это так буднично. Что она могла возразить? Какой у нее был выбор?

Афродити прижала к груди сумочку. Джип уже выехал на окраину города, дорога была вся в рытвинах и усыпана гравием. Раньше она не была такой разбитой. Афродити пыталась определить, насколько изменилось все вокруг, но в темноте ничего не было видно. Они тряслись по ухабам, иногда резко сворачивая, чтобы объехать выбоину.

Водитель дал понять, что поддерживать разговор не намерен. По большей части он смотрел в боковое окно, а не через лобовое стекло, что приводило Афродити в ужас. К счастью, других машин на дороге не было. Вскоре они остановились. Водитель закурил сигарету. Афродити повернулась к нему, ожидая объяснений, и впервые заметила, что на вид ему было лет восемнадцать. Парень молча мотнул головой в сторону, указывая, где ждет ее на дороге второй проводник.

Она открыла дверь и спрыгнула на землю. Ожидавшая ее машина стояла с погашенными фарами и выключенным двигателем. Казалось, она была пустой.

Нервничая, Афродити двинулась к машине. Сердце выпрыгивало из груди. Джип уже уехал. Подойдя ближе, она увидела, что кто-то сидит на водительском месте. Человек спал. Она постучала по стеклу, мужчина вздрогнул и проснулся. Даже не глянув на Афродити, он отчитал ее за опоздание. Спорить было бесполезно – она полностью в руках этих людей.

Новый водитель был еще хуже предыдущего. Говорил мало, но постоянно бормотал ругательства. По выговору Афродити поняла, что он грек-киприот.

– Вы уже возили людей в Фамагусту? – спросила она, нервничая.

– Нет, – отрезал он. – Никто не хочет туда возвращаться. Слишком опасно.

Эта часть поездки тянулась бесконечно. От сигаретного дыма ее подташнивало, но вскоре, к ее несказанному облегчению, машина стала сбавлять скорость.

– Выходите, – бросил водитель, рванув ручной тормоз.

– Но здесь никого нет, – возразила она.

Афродити гадала, сколько людей получили свою долю из уплаченных ею денег. За обходительность им точно не заплатили.

– Не могу же я просто стоять здесь, невесть где. – Она пыталась скрыть тревогу.

– Я ждать не собираюсь, – буркнул он. – Мне за это не заплатили.

– Но разве нас не должны были встретить?

– Понятия не имею, – грубо отрезал водитель. – Мне велели доставить вас сюда, я и доставил.

Мысль о том, что она останется одна в незнакомом месте, вселяла ужас. Афродити уже была готова бросить свою затею и попросить отвезти ее обратно.

– Вон Фамагуста, – ткнул пальцем водитель. – Можете пешком дойти.

Выглянув в окно, Афродити увидела мрачные очертания зданий. Город, который она любила, стоял во тьме. Да он же совсем рядом, как это она раньше не поняла! Все-таки она добралась до своего дома.

Кто-то шел им навстречу. Мужчина. Стройный, среднего роста. Казалось, он взялся ниоткуда. На мгновение Афродити почудилось, что это Маркос. Маркос пришел ее встретить! Ей хотелось выскочить из машины и броситься ему навстречу.

– Вот и ваш проводник, – сказал водитель.

Она вышла из машины и, не сказав ни слова, захлопнула дверь.

Теперь, когда мужчина подошел ближе, Афродити удивилась, как она могла принять его за Маркоса. Он был примерно одного с ним возраста, но более плотный, и она заметила, что у него не хватает нескольких зубов. На лице застыла улыбка. Темные провалы вместо зубов придавали ему зловещий вид.

Выяснилось, что он не говорит по-гречески. И английского тоже не понимает.

– Фамагуста? – Из-за отсутствия передних зубов он шепелявил.

«Будто здесь есть еще какой-то город», – подумала Афродити и кивнула.

Они шли рядом. Афродити натерла ноги, но упорно двигалась вперед. Город приближался, и она стала различать отдельные здания – невысокие многоквартирные и частные дома.

Вокруг расстилались поля. Они миновали несколько разрушенных домов и пустых темных ферм. Время близилось к полуночи, похолодало. Афродити пожалела, что не надела чего-нибудь потеплее. И хотя они шли быстро, она дрожала. Ее охватил страх.

Колючую проволоку она заметила, лишь оказавшись в ста ярдах от нее. Афродити повернулась к спутнику, чтобы увидеть его реакцию, но тот молча достал из кармана кусачки.

Тишина угнетала. Она вспомнила последние минуты в городе, когда все бежали: шум автомобильных двигателей, гудки клаксонов, крики, гул самолетов над головой. Теперь стояла полная тишина. Она слышала лишь, как колотится ее сердце.

Быстро и ловко проводник перекусил проволоку и пропустил ее. Заделывать проем не стал. Вероятно, они вернутся назад тем же путем.

Послышались голоса. Говорили на турецком.

Проводник схватил ее за запястье. Афродити инстинктивно отпрянула, растерявшись и испугавшись. До сих пор он казался не таким грубым, как первые двое мужчин, и она не сразу поняла, что он не собирается срывать с нее часы. Он тыкал в них, пытаясь что-то объяснить. Что-то шептал, стучал по циферблату и показывал два пальца. Афродити догадалась: она должна вернуться через два часа. Голоса приближались, и она сообразила, что щербатый турок-киприот передает ее кому-то другому.

Появились два турецких солдата. Афродити оглянулась и увидела, что ее проводник уже исчез. Она едва стояла – от страха у нее дрожали и подкашивались ноги.

Солдат, сложив руки на груди, молча с презрением оглядел ее с ног до головы. Он был плотного телосложения, с усами. Второй солдат, выше ростом и с более светлой кожей, закурил сигарету, затянулся и спросил:

– Что вам здесь нужно?

Он обратился к ней на греческом, и Афродити подумала, что это хороший знак. Вопрос казался вполне логичным, но она его не ждала. Правду она сказать не могла, надо было что-то придумать.

– Я хочу увидеть наш отель, – сказала она.

– Наш отель… – насмешливо повторил он.

Первый солдат засмеялся. Афродити поняла, что он тоже понимает греческий. Обоих развеселило слово «наш», в особенности учитывая обстоятельства.

– Тогда пойдемте в «наш» отель.

Их высокомерный сарказм уже достаточно напугал ее, но, когда один солдат взял ее под руку и потянул за собой, Афродити похолодела от страха.

– Нам ведь в сторону моря? Так?

Афродити кивнула. Изо всех сил она сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Что бы ни случилось, нельзя показывать им своего страха.

Второй солдат тоже подхватил ее под руку, и они двинулись вперед, как закадычные друзья. Оба были выше ее ростом, шли размашистым шагом, и ей было тяжело поспевать за ними. Афродити старалась как могла, ноги ее были стерты в кровь, а она не могла даже опустить голову, чтобы взглянуть на них.

– Паракало… Пожалуйста, – прошептала она. – Чуть помедленнее, мне за вами не угнаться.

Солдаты сказали что-то друг другу по-турецки, но не сбавили шаг. Притворились, что не расслышали, хотя изображали дружелюбие.

Зажатая между солдатами, Афродити смотрела на заброшенные улицы. Она не верила своим глазам. Между булыжниками выросла трава, магазины разграблены. Это был чужой город. Она не узнавала его. Фамагуста лишилась души.

Несколько раз они встречали другие группы солдат и останавливались переброситься парой слов. Афродити не понимала, о чем они говорили, и от этого ей становилось еще страшнее. Если бы не ленилась и учила язык лучше, ей бы это сейчас пригодилось.

В Никосии она стеснялась своей внешности, но сейчас была рада, что выглядит как простая женщина средних лет. Солдаты, которые им встречались, оглядывали с любопытством плохо одетую гречанку-киприотку в поношенном макинтоше и платке на голове, но быстро теряли интерес.

Казалось, они никуда не спешили – болтали, угощали друг друга сигаретами, передавали по кругу бутылку виски. Никто не ждал нападения. Было очевидно, что патрулирование пустынных улиц, единственными обитателями которых были крысы и мыши, – это чистая формальность. То, что солдаты были пьяны, никак не мешало им исполнять их бессмысленные обязанности.

Больше всего Афродити беспокоило то, что у нее было всего два часа. Время шло, но она понимала, что указывать на это не имело смысла.

Когда перед глазами появился первый отель, высокий солдат поинтересовался:

– Так, где же «наш» отель?

Его приземистый товарищ вел себя более агрессивно.

– Пу? – повторял он. – Где?

В голове мелькнуло: может, лучше не приводить их в «Восход», чтобы у них не сложилось мнение, что она богата? Но Афродити отбросила эту мысль. Раз уж она проделала весь этот путь, то должна добраться до цели. Она все еще лелеяла надежду увидеть Маркоса или, по крайней мере, узнать, что с ним стряслось. Это придавало ей мужества. Иначе она бы на коленях умоляла солдат отвести ее назад к колючей проволоке.

– Отель называется «Восход», – сказала Афродити. – Находится в дальней части пляжа.

Солдаты снова стали обсуждать что-то на турецком. Она почувствовала, что их настроение переменилось. Что было тому причиной, она не имела понятия, но ей стало еще страшнее.

Афродити знала: даже если продолжать идти так же быстро, до отеля еще минут десять хода. Только надежда помогала ей переставлять ноги, но и та стала покидать ее, когда Афродити увидела, в каком состоянии находится город. Вряд ли здесь кто-то живет… Они шли по проспекту Демократиас, потом по улице Эрму, где располагались ее любимые магазины. Теперь их витрины были разбиты. Все вокруг было разрушено.

Наконец показались отели. Стекла в некоторых были выбиты. Случилось ли это в результате бомбежек или разграбления – кто знает…

Впереди Афродити увидела «Восход». Отель стоял невредимый, но погруженный в полную темноту. До него оставалось не более ста ярдов. Удивительно, как надежда и волнение прибавляют сил!

Солдаты остановились у небольшого гостевого дома напротив отелей.

– Подождем здесь, – сказал высокий. – Наши друзья доставят вас туда, куда вам надо…

В четвертый раз Афродити передавали с рук на руки, но отчаянное выражение ее лица их не тронуло. Перед ней возникли два других солдата. Они были старше, чем первая пара, – их вьющиеся волосы тронула седина. На одном поверх формы была шинель.

Афродити почувствовала, что от них разит спиртным. Один схватил ее за подбородок, оцарапав кожу. Сказал что-то по-турецки, и все засмеялись.

Вероятно, первые два солдата объяснили им, куда она хочет попасть, и новые сопровождающие направились к «Восходу». Она безропотно поплелась за ними, догадавшись, что эти не говорят на греческом.

Василис и Халит дежурили на крыше отеля. Несколько дней назад они заметили, что солдат определили на постой в гостевом доме неподалеку. Маркос велел усилить бдительность.

Они хорошо поужинали, а Василис вдобавок отведал вина из винного погреба отеля. Чтобы не уснуть, они беседовали. За последнее время мужчины рассказали друг другу о своей жизни почти все. Но бдительности они не теряли и относились к своему заданию чрезвычайно серьезно. Соседний отель загораживал обзор, но они пристально следили за передвижением солдат.

– Слушай, а как часто ты подрезаешь деревья? – Халит перебирал свой теспих.

– Зависит от погоды, были ли дожди… – начал Василис.

Он поливал помидоры, которые они выращивали на крыше.

Апельсиновый сад Василиса был их излюбленной темой. Хотя Халит вынужден был бросить свой участок, когда перевез семью из Мараты в Фамагусту, он мечтал снова когда-нибудь ухаживать за деревьями.

Беседуя, мужчины не спускали глаз с улицы. Время от времени в их сторону направлялись автомобили, но всякий раз сворачивали напротив отеля на боковую улицу, которая вела из города. Иногда мимо проходили солдаты.

– Василис, смотри! – громким шепотом перебил напарника Халит. – Там, внизу!

К отелю подошли три человека и остановились у ограды.

– Все закрыто, Халит. Никто не войдет.

– Знаю, наш отель как крепость, но все же…

– Не беспокойся, дружище, Папакоста все предусмотрел.

Прошло несколько секунд.

– Дай-ка мне бинокль, – попросил Халит. – Странно как-то. – В его голосе слышалась тревога.

Когда несколько недель назад они решили дежурить на крыше, Хусейн принес военный бинокль, который подобрал на улице. У него была мощная оптика, так что они могли рассмотреть униформу и даже лица солдат в слабом свете.

– Двое солдат, – сообщил Халит, – и с ними женщина.

– Женщина?! Ты уверен?

– Сам взгляни! – Халит передал приятелю бинокль.

Взглянув в него, Василис убедился, что за солдатами шла женщина. Мужчины двигались не спеша, пошатываясь, не обращая на нее внимания.

Василис спрятался за парапет в страхе, что его заметят. Халит не отрываясь следил за тем, как они подходили все ближе.

Они почти пришли. «Восход», окруженный решеткой, казался чужим и негостеприимным. Афродити впервые видела, чтобы ворота их отеля были заперты. И ограда, и ворота были не менее восьми футов в высоту и казались неприступными. Заглянув внутрь, она увидела на дверях чугунную решетку. Она тоже не была вскрыта.

Солдаты стояли по обеим сторонам от нее, пока она вглядывалась в темные окна. Они переговаривались. Если бы она понимала хоть слово…

Халит, притаившись в темноте, пытался рассмотреть их лица. Мешали прутья ограды.

Афродити подумала, что, если обойти отель и подойти к нему со стороны моря, можно попробовать проникнуть внутрь. Она могла разговаривать с солдатами только жестами. Если она не попадет внутрь отеля, ее затея закончится ничем.

Один солдат нагнулся и что-то ей сказал. Ее обдало смесью перегара и едкого пота, и она инстинктивно отпрянула. Это привело солдата в бешенство.

Схватив Афродити за руку, он потащил ее прочь от чугунной ограды. В одно мгновение скука и равнодушие сменились яростью. Его товарищ тоже стал кричать на нее. Он сплюнул на землю у ее ног.

Солдат волок ее к боковому проходу. Ей как раз это и было нужно, но не таким образом.

Халит на крыше видел, как они скрылись из виду. До него доносились крики солдат внизу.

– Понятия не имею, кто эта женщина, – сказал он, – но хотелось бы ей помочь.

– Нельзя, – покачал головой Василис. – Это навлечет беду на всех нас.

– Но надо сообщить Маркосу и Хусейну! Они должны знать, что солдаты от нас в двух шагах.

– Ты иди, а я останусь. Дай-ка мне бинокль.

Ни о чем не догадывавшийся Маркос отправился в город. Когда он шел на юг по главной дороге перед отелями, солдаты уже свернули за угол. До него доносились их крики, и он понял, что путь домой перекрыт. Более того, он оставил пожарный выход закрытым на щеколду.

Маркос свернул в переулок напротив «Восхода» и нырнул в дверной проем. Из укрытия хорошо был виден проход между зданиями. Он понял, что там были двое солдат и с ними кто-то еще.

Этот третий был намного ниже их ростом. Не ребенок, возможно, женщина. Она была зажата с двух сторон так, что о том, чтобы вырваться, не могло быть и речи. Ее ноги едва касались земли. Солдаты ее куда-то волокли.

Потом раздались пронзительные крики.

Василис на крыше тоже их услышал. Афродити звала на помощь изо всех сил – на греческом, на английском – в надежде, что кто-нибудь ее услышит.

Халит тихо постучал в номера Маркоса и Хусейна. Он не хотел будить женщин. Сын отворил сразу же, но достучаться до Маркоса они не могли.

Обогнав отца, Хусейн помчался на крышу.

– Их отсюда не видно, – прошептал Василис. – Они почти прямо под нами.

Но они слышали крики женщины, а после громкие красноречивые рыдания.

Ее голос! Маркос похолодел. Он узнал голос, он слышал его раньше. Не может быть! Он вспомнил, как занимался любовью с Афродити в последний раз, как она стонала и всхлипывала. В тот раз это было от наслаждения. Маркос узнал ее голос, но фигура, мелькнувшая на мгновение перед ним до того, как ее загородили солдаты, была совсем не такая, как у женщины, которую он знал.

Солдаты не увели Афродити далеко. Прижав к бетонной стене «Восхода», они изнасиловали ее. Несколько жестоких ударов лишили ее способности сопротивляться. В конце концов у нее не осталось сил даже кричать.

Хусейн взял бинокль у Василиса. Он не видел, что происходит в проходе между зданиями, но что-то привлекло его внимание. Какое-то движение напротив отеля. Мелькнула белая рубашка. Он настроил фокус.

Там был мужчина! Он наблюдал за происходящим. Это был Маркос.

Хусейном овладело какое-то странное чувство. Он потерял способность мыслить логически. Вернул бинокль Василису, развернулся и бросился к двери, ведущей на лестницу. Задыхающийся Халит выбрался на крышу как раз в тот момент, когда сын ринулся вниз. Хусейн не стал ничего объяснять.

Афродити сползла по стене «Восхода» и скорчилась на земле. Солдаты переговаривались, не зная, что делать. Оставить женщину здесь они не могли. Ее необходимо было доставить назад. Если бы не это, они, скорее всего, прикончили бы ее прямо на месте. Спрятать тело не составляло труда. Но если они ее убьют, возникнет слишком много вопросов. И обещанных денег тогда им не видать.

Не понимая ни слова, Афродити знала, что они спорят о ее судьбе.

Солдаты рывком подняли ее. Удивительно, но ее плащ был по-прежнему застегнут на все пуговицы и даже пояс не развязался.

Выскочив через пожарный выход в переулок, Хусейн увидел, как солдаты волокут к главной улице нечто похожее на тряпичную куклу. И понял, что опоздал с помощью…

К Хусейну вернулась способность соображать: если его увидят, он подвергнет опасности две семьи. И без всякой пользы!

У него отчаянно колотилось сердце. В душе боролись совесть и чувство долга. Хусейн вжался в стену: на нем была ночная рубашка, а в ней трудно остаться незамеченным.

Рано или поздно Маркос должен будет пройти по переулку и войти в отель через пожарную дверь. Что он делал ночью в городе? Хусейн содрогнулся от мысли, что могло случиться, если бы солдаты увидели, что дверь приоткрыта.

Меньше всего ему хотелось встречаться с Маркосом, поэтому он развернулся и проскользнул внутрь.

Маркос старался оставаться незамеченным, но мысль о том, что женщина могла и в самом деле быть Афродити, заставила его выйти из укрытия.

Солдаты волокли женщину, крепко ухватив ее с двух сторон под руки. Ее голова безвольно свешивалась на грудь, ноги подгибались. Солдаты шли в ногу в направлении гостевого дома и не заметили мужчину, который за ними наблюдал.

Афродити была в полуобморочном состоянии, но заставила себя разлепить распухшие от побоев глаза. Неужели Бог наконец сжалился над ней и отправил ее в рай, воспетый художниками и поэтами? Ее муки прекратились… Светит луна… Пришел Маркос. Вот он проводит рукой по волосам, знакомым жестом пропуская шелковистые пряди между пальцами… Да, это точно Маркос. Она хотела позвать его, но разбитые губы не повиновались.

Любопытство Маркоса было удовлетворено, и он снова спрятался.

Хусейн так торопился, что зацепился за что-то и чуть не упал. Нагнувшись, чтобы высвободить ногу, обнаружил, что та запуталась в ремешке от сумки. Он захватил находку с собой и быстро поднялся на крышу, чтобы поговорить с отцом и Василисом Георгиу.

– Они ушли, – сообщил он.

– Интересно, кто она… Ты ее видел? – спросил Василис.

– Видел, но мельком, – ответил Хусейн. – Даже не знаю, жива ли она.

– Бедняжка, – пробормотал Халит. – Подонки… Беззащитную женщину…

– Только не говори ничего матери, Марии и Ирини! – с жаром воскликнул Василис. – Ни в коем случае!

– Разумеется, кириос Георгиу.

– А то они умрут от страха, – прибавил Халит.

– Что это у тебя в руках? – поинтересовался Василис.

– Подобрал в переулке. Думаю, это сумочка той женщины.

– Есть что-нибудь внутри? – спросил Халит. – Что могло бы помочь установить ее личность?

Хусейн расстегнул молнию и высыпал содержимое. Кошелек, ключ и бархатный мешочек. В кошельке несколько банкнот и полдюжины монет. Он тряхнул мешочек, и что-то высыпалось ему на ладонь. Все трое склонились, чтобы рассмотреть, что это.

– Когда-нибудь видели такую крошечную жемчужину? – удивился Халит.

Хусейн бережно положил жемчужину назад. Содержимое сумочки ничего не сказало им о ее хозяйке.

– Я пойду спать, – сказал он.

Он отвернулся, чтобы отец и Василис не заметили навернувшихся на его глаза слез.

«Кто бы ни была эта несчастная, я не смог ей помочь», – подумал он.

Хусейн сердился на себя, но еще больше он был зол на Маркоса Георгиу.

– Аллах белам версин, – прошептал он. – Покарай тебя Господь, Маркос Георгиу! Ты ведь все видел.

Хусейн забылся сном, наполненным кошмарами и криками. Сумочка Афродити лежала у него на тумбочке.

Наутро он сразу отправился на кухню, откуда, как обычно, доносился аромат свежего хлеба. Мехмет, Василакис и Маркос сражались на мечах, в качестве которых выступали деревянные ложки с длинными ручками.

Хусейн сел напротив Маркоса и уставился на него. Хлеб с джемом не лез ему в горло, а крепкий темный кофе упал камнем в желудок.

Когда бы и где бы ни появлялся Маркос, он становился душой компании и центром всеобщего притяжения. Не только потому, что он неизменно пребывал в хорошем настроении, но и потому, что находил для каждого приятное слово. «Он надевает маску обаятельности, как другие мужчины – брюки и рубашку», – с горечью подумал Хусейн. Он понял, что Маркос Георгиу – превосходный актер и всегда тщательно планирует свои действия.

Сегодня в качестве объектов своего внимания он выбрал детей. Даже играя с Мехметом, он добивался расположения Эмин, и, возможно, Халита тоже. И получал свое. Хусейн видел, как они на него смотрят.

И это был человек, который прошлой ночью наблюдал, как насилуют женщину, и ничего не сделал, чтобы ее спасти.

Глава 27

Солдаты отволокли Афродити к гостевому дому и забросили в джип. Те двое, что были помоложе, снова появились и отвезли ее к ограде из колючей проволоки. Боль волной накатила на нее, и только благодаря ей она поняла, что жива. Спасительные видения исчезли. Джип трясло на разбитой дороге, и каждый ухаб или камень, попавший под колеса, отзывался в ее теле жгучими муками.

На обратном пути Афродити овладела полная апатия. Она не испытывала ни страха, ни тревоги, ни волнения. Ей было безразлично, откуда она едет и куда, жива она или мертва. Она даже была не способна впасть в отчаяние. Возможно, теперь это был единственный способ остаться в живых. Ничего не чувствовать. Совершенно ничего.

До этого Афродити часто думала о ребенке, но теперь не могла думать даже о нем. Возможно, так выглядит медленное умирание.

На обратном пути Афродити сопровождали те же люди, что и раньше. Грубоватый грек непрерывно курил, но все же заметил ее ужасное состояние. Он сунул молчаливой пассажирке свою бутылку с водой. Для Афродити это было проявлением неземной доброты. Она сделала несколько глотков.

– Нашли, что искали? – поинтересовался он.

Афродити не ответила – ее охватил стыд. Она чувствовала, что глаза и губы распухли, а плащ весь в грязи, но, возможно, он не заметил этого в темноте. Внезапно она поняла, что потеряла туфли и сумку.

Добраться домой от лавки ростовщика босиком было немыслимо, и она попросила водителя подвезти ее поближе к дому. Тот не возражал – ему было по пути.

Он высадил ее на улице, где была квартира ее родителей. Афродити выбралась из машины и поплелась, хромая, к дому. У нее не было ни сумки, ни ключа, ни жемчужины.

Наверху на балконе заливалась канарейка, старательно выводя мелодию. Было шесть утра, и птица радостно встречала рассвет. Кирия Лоизу как раз кормила свою любимицу. Увидев Афродити, застывшую на месте, старушка поспешила вниз.

– Я потеряла ключ. – У Афродити едва хватило сил пробормотать эти слова.

– Не беспокойтесь, милая! – Кирия Лоизу постаралась не показать, как потрясена видом молодой соседки. – Ваши родители всегда оставляли запасной ключ у меня. У них тоже хранится мой ключ. Сейчас найду.

Подхватив Афродити под руку, она провела ее в вестибюль. Ключ она извлекла из старой жестяной коробки. Обняв Афродити за плечи, старушка открыла дверь, и они вошли в квартиру.

– Думаю, нужно снять грязную одежду и умыться, – сказала кирия Лоизу.

Афродити села. Она не могла даже расстегнуть плащ: несколько пальцев были сломаны, и она была беспомощна, как ребенок. Кирия Лоизу осторожно помогла Афродити раздеться.

Добрая соседка увидела, что под грязным плащом платье было порвано и запачкано кровью.

– Несчастное дитя, – причитала она. – Бедная моя маленькая овечка…

Ей удалось раздеть Афродити до нижнего белья, и только тогда стало видно, как сильно та избита. Синяки на плечах и спине из красных превратились в лиловые, глаза так распухли, что почти не открывались. Афродити била дрожь. Кирия Лоизу подняла ее, чтобы отвести в душ. На кровати в том месте, где сидела Афродити, постель пропиталась кровью.

– Бедняжка моя! – ахнула старушка. – Кажется, придется посылать за доктором.

Афродити покачала головой.

– Не надо, – пробормотала она едва слышно.

Она чувствовала, как по ногам струится теплая кровь, но не хотела ненужных вопросов. Ей хотелось лишь согреться и уснуть. И хорошо бы никогда не просыпаться. Так было бы лучше всего.

– Тогда давайте-ка отправимся в ванную, – сказала кирия Лоизу.

Она нашла свежие полотенца и повела Афродити за руку. Состояние молодой женщины привело старушку в ужас. Что с ней стряслось? Может, попала в автомобильную аварию? Или на нее напали грабители? Кирия Лоизу старалась не думать о том, что случилось. Она знала одно: Афродити нужен горячий душ. Прежде чем задавать какие-то вопросы, необходимо помочь бедняжке привести себя в порядок.

Осторожно, с помощью губки и мыла, она помогла Афродити помыться.

Больше всего пожилую соседку беспокоило то, что та молчала. Словно не чувствовала ничего. Афродити терпела, не издав ни звука, пока кирия Лоизу обрабатывала раны антисептиком и бинтовала сломанные пальцы. У нее был отрешенный вид, словно душа ее где-то далеко. Словно комната, в которой выключили свет…

Вытерев Афродити насухо, кирия Лоизу помогла ей надеть ночную сорочку и уложила в постель. Потом включила отопление и нашла пледы в ящиках.

Села рядом и посмотрела на Афродити. Молодая женщина явно пережила потрясение и была не в себе.

– Вы уверены, что не нужен доктор?

Афродити кивнула, не отрывая головы от подушки. Ребенка теперь ничто не спасет.

Кирия Лоизу приготовила отвар из трав, которые нашла в буфете, и добавила в него меда. Афродити даже не притронулась к питью.

– Когда возвращается кириос Папакоста? – спросила соседка.

– Сегодня, – прошептала Афродити и закрыла глаза.

Когда она уснула, кирия Лоизу вернулась в свою квартиру, чтобы приготовить еду.

Афродити разбудил аромат супа и голоса. Один из них принадлежал Саввасу. Не желая отвечать на вопросы мужа, она снова закрыла глаза.

Афродити слышала, как кирия Лоизу объясняла Саввасу, что его жена, вероятно, попала в аварию, но обязательно скоро поправится.

Она слышала, как Саввас подошел к кровати. Потом шаги удалились, хлопнула входная дверь.

Вскоре после этого в комнату неслышно вошла соседка.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она шепотом.

Кирия Лоизу подняла одеяла и увидела, что простыни снова нужно менять.

– Чистые простыни в шкафу в ванной, – сказала Афродити тихим голосом.

Соседка быстро и умело поменяла белье, не тревожа Афродити.

– Я когда-то была медсестрой, – объяснила она.

Аккуратно заправила уголки и протянула Афродити градусник.

– Нужно померить температуру. Если у вас жар, придется вызывать врача. Если нет…

– Спасибо вам. Вы так добры.

– Ерунда. Милая, если вы хотите что-то сказать, не стесняйтесь. Если не хотите, я пойму. Что случилось, то случилось. Его не вернешь.

Пожилая женщина свернула простыни, пропитавшиеся кровью.

– Отнесу вниз, постираю, – сказала она. Потом посмотрела на градусник. – Нормальная, – сообщила она и укрыла Афродити одеялом.

Какое-то время соседка хлопотала в комнате.

– У меня однажды был выкидыш, – сказала она буднично. – Поэтому знаю, что необходимо есть. Я вам сейчас что-нибудь принесу.

Когда кирия Лоизу подтыкала простыни на постели, где лежала Афродити, Эмин меняла белье на кроватях в «Восходе». Она делала это раз в неделю. Эмин подсчитала, что если на каждую из пятисот кроватей приходилось семь смен белья, им его хватит на пятнадцать лет. Ей это казалось немыслимым сроком.

Прибираясь в комнате Хусейна и Мехмета, она увидела сумку на стуле. Сначала подумала, что ее забыла постоялица, но потом сообразила, что раньше ее не видела. Сумка казалась знакомой. Она была похожа на ту, с которой Афродити Папакоста часто приходила в салон.

Эмин расстегнула молнию. Внутри был кошелек с вышитыми птицами. Сотни раз Афродити доставала из такого же деньги, чтобы оставить чаевые. У Эмин даже затряслись руки, когда она увидела эту вещь не в руках ее хозяйки.

Она положила сумку на место, но позже спросила Хусейна, где он ее нашел.

– На улице, – ответил тот, не покривив душой.

– Где на улице?

Хусейн покраснел. Вопросы матери были ему неприятны, будто он украл эту сумку.

– Неподалеку от отеля, – буркнул он.

– А когда именно? Когда?

– Разве это важно?

– Еще как важно!

– Слушай, мама, я не хотел тебе говорить…

– Что, милый? Чего ты не хотел мне говорить?

– Это сумка одной женщины… – Хусейн подыскивал слова. – На нее напали в переулке рядом с отелем.

– Когда? Откуда ты знаешь?!

– Это случилось вчера ночью… Я побежал вниз, чтобы остановить их, но не успел. Они уволокли ее.

– Бог мой! – Эмин пришла в ужас. – Бог мой…

– Я был готов их убить. Но спускаться с крыши так долго…

– Не кори себя, Хусейн. Ты бы выдал нас всех.

Увидев, что мать плачет, Хусейн обнял ее за плечи.

– Бедная Афродити, – повторяла она, всхлипывая. – Бедняжка, бедняжка…

– Ты знаешь, кто эта женщина? – спросил Хусейн.

– Афродити Папакоста… Один Бог знает, зачем она вернулась. Может, искала что-то? – пробормотала Эмин. – Только бы она выбралась из города невредимой!

Хусейн был потрясен. Мало того, что Маркос наблюдал, как на женщину напали, и не вмешался, так она еще была женой его босса!

– Сохранишь ее? – спросил Хусейн.

Эмин осторожно взяла сумочку из рук сына, будто она была сделана из драгоценного фарфора.

Узнав, кто стал жертвой солдат, Хусейн решил во что бы то ни стало выяснить, что делал Маркос в городе в столь ранний час. Поведение Георгиу настораживало его все больше, и он намеревался особенно пристально наблюдать за молодым греком в ближайшие дни.

Хусейн не сомневался, что вскоре представится возможность все выяснить. Однажды он готовился ложиться спать, как вдруг ему показалось, что на пляже кто-то есть. Или это лунный свет отражался в волнах?

Нарушая приказ Маркоса, Хусейн выскользнул на балкон, осторожно закрыв за собой дверь. Он не хотел разбудить Мехмета.

Внизу был мужчина. Луна светила ярко, и он узнал его – по белоснежной рубашке.

Разве они не должны находиться в отеле после наступления темноты? Маркос сам так распорядился. Любопытство Хусейна возросло, когда он увидел, что тот пошел вдоль пляжа и вскоре исчез из виду. Дежурные на крыше наблюдали только за улицей, и Маркос остался незамеченным.

Возможно, он просто дышал воздухом. Хусейн решил ничего не спрашивать, но на следующий вечер снова вышел на балкон.

Через несколько часов он сдался. Никого. А на третью ночь Маркос появился снова.

Хусейн знал, что ему надо действовать быстро и очень тихо. Он заскочил в спальню, убедился, что Мехмет спит, и выскользнул в коридор. В его душе гнев боролся с любопытством. Он бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Нужно было добраться до пляжа, пока Маркос не скрылся из виду.

Хусейн был в хорошей форме и добежал до пожарного выхода в считаные секунды. Вышел на пляж.

На песке остались отпечатки обуви Маркоса. Он бросился вдогонку, стараясь ступать точно в них.

Цепочка следов вывела его с пляжа в проулок между двумя отелями. Свернув за угол, Хусейн заметил Маркоса в конце проулка. Теперь нужно было соблюдать особую осторожность. Шорох мелких камушков на мостовой мог его выдать.

Безмолвной тенью он следовал за Маркосом по улицам Фамагусты. Тот двигался кружным путем к какой-то определенной цели, время от времени останавливаясь на перекрестках, чтобы проверить, нет ли турецких солдат на следующей улице.

В конце концов они добрались до границы города. Хусейн не был здесь с того дня, когда впервые обнаружил колючую проволоку. Он притаился в саду, наблюдая за Маркосом, который подошел к самой ограде.

Маркос рисковал. Он стоял на открытом пятачке, и если покажутся солдаты, они непременно увидят его. Хусейн наблюдал за происходящим с трепетом, не веря своим глазам.

Маркос огляделся и подошел к ограждению. Отодвинул секцию колючей проволоки и вышел на другую сторону, слово через ворота. Аккуратно поставил секцию на место. Хусейн смотрел ему вслед, но вскоре тот прибавил шаг и исчез из виду.

Идти за ним Хусейн не собирался. По крайней мере, не этой ночью.

Следуя за Маркосом странным и лишенным логики маршрутом до прохода в ограждении, Хусейн оказался в части города, в которой не бывал уже долгое время. Охотясь за фруктами и овощами в брошенных садах, он посещал по большей части жилые районы, но сегодня ночью оказался в центре города, куда ходили за покупками туристы и богатые киприоты. Улицы Леонтиоса, Вольты и Зефира были когда-то шикарными. Сейчас они лежали в руинах.

Возвращаясь в «Восход», Хусейн соблюдал осторожность, но не мог не смотреть по сторонам.

Магазины на центральных улицах были разграблены. Голые манекены, похожие на мертвые тела, валялись в витринах. В других магазинах даже манекенов не осталось. Все выглядело даже более опустошенным, чем раньше. Поднялся ветер и зашелестел опавшими листьями в канаве. Хусейн смотрел на пустынный город, и его до костей пробирал ночной зимний холод.

Под ногами прошмыгнуло что-то черное с длинным хвостом. Хусейн содрогнулся. Он всегда терпеть не мог крыс. Теперь в городе их было куда больше, чем людей.

Хусейн поспешил назад в «Восход». Пожарную дверь оставил чуть приоткрытой, как было раньше, и бегом поднялся наверх.

Лег в постель, но долго не мог уснуть.

Что делал Маркос? Тот факт, что он покидал город, не ставя их в известность, поразил и заинтриговал Хусейна.

Он дежурил и в следующие ночи. Когда видел, что Маркос уходит, сбегал вниз и шел за ним следом к краю города. Георгиу проходил за колючую проволоку и растворялся в темноте.

Хусейн заметил, что днем Маркос иногда спускался в ночной клуб. Порой возвращался с бутылкой виски для Василиса Георгиу или сигарой для отца. Но Хусейн терялся в догадках, что еще Маркос делал внизу. Двери всегда были заперты на ключ.

Временами Маркос на законных основаниях отправлялся в город на поиски таких вещей, как подгузники для ребенка. Паникос был в этом деле по-прежнему бесполезен. У него начиналась одышка, стоило ему подняться даже на второй этаж.

Однажды Маркос нашел на улице еще одну брошенную газету, на этот раз «Филелефтерос». Там была статья о зверствах в отношении греков-киприотов. В последнее время семьи все чаще обсуждали возможность выбраться из города, но новые опасности, подстерегающие их за пределами роскошного жилища, тотчас охладили их пыл. Всех вновь охватила тревога.

Ни Георгиу, ни Ёзканы особо не следили за датами, но радио иногда напоминало им о них. Они отмечали религиозные праздники, просто чтобы нарушить монотонность жизни. В начале декабря был Курбан-байрам. Обычно Ёзканы готовили барашка.

– А еще мы покупали обновки для детей, – делилась Эмин с Ирини. – Ну, по крайней мере, одежды здесь хватает!

– Да, барашек… – мечтательно говорил Хусейн.

Он соскучился по сочному мясу, которого давно не ел.

Вскоре после этого настала очередь Ирини печь традиционное рождественское печенье с медом, финиками и орехами.

– Как вкусно! – Эмин потянулась за третьим печеньем. – Мне нравится ваше Рождество.

Чтобы поддержать праздничную атмосферу, Маркос принес из ночного клуба проигрыватель и поставил его в комнате, смежной с бальным залом. Паникос каким-то образом подсоединил его к своему генератору.

Маркос нашел пластинки с традиционной кипрской музыкой, как греческой, так и турецкой. Когда он поставил пластинку, Василис и Халит пустились в пляс. Даже Мехмет и Василакис не остались в стороне.

Мария предпочитала современные хиты, и Маркос принес альбомы группы «АББА», братьев Айзли и Стиви Уандера. Уговорили танцевать Ирини. Вскоре к ней присоединилась Эмин. Халит не препятствовал, хотя и бросал на жену неодобрительные взгляды.

– Левенти му, потанцуй с нами! – позвала Ирини сына.

– Сейчас! – ответил Маркос.

Он подошел к проигрывателю и сменил пластинку, поставив любимую песню матери.

Хусейн смотрел, как они танцуют.

– Heaven, I’m in heaven…[36] – Низкий глубокий голос Фрэнка Синатры наполнил комнату.

Ирини положила голову Маркосу на плечо. Он еще крепче прижал ее к себе и покачивал в такт веселому аккомпанементу труб и барабанов. Ирини закрыла глаза и улыбалась. В объятиях одного сына она на миг забыла о другом.

Хусейн видел, как его мать наблюдает за танцующими. Георгиу тоже это заметил и пригласил ее на следующий танец. Музыка действовала на женщин волшебным образом. Так же, как и Маркос.

Они почти забыли, где находятся и какие трагические обстоятельства привели их сюда. Все чувствовали себя как на настоящей вечеринке, где центром всего был Маркос Георгиу. Он улыбался, менял пластинки, подносил напитки и танцевал. Выглядел, как всегда, элегантно. Туфли начищены до блеска, костюм от Пьера Кардена (позаимствованный из брошенного гардероба богатого постояльца) сидел на нем безукоризненно, а блестящие волосы были аккуратно подстрижены Эмин.

Хусейн теперь постоянно следил за Маркосом. Он слышал, что Фрэнк Синатра был гангстером, но не по этой причине ему не хотелось танцевать.

Глава 28

Когда всех одолела приятная усталость, двое старших мужчин отправились дежурить на крышу, а остальные пошли спать.

Хусейн вышел на свой балкон и стал ждать. Обнаружив, что Маркос свободно выходит и приходит, он еще сильнее почувствовал себя словно запертым в клетке. И хотя у них выработался определенный ритм подобия жизни, на самом деле они были будто на карантине, отрезанные от остального мира и его событий. Чем бы ни занимался Маркос, он это делал для себя. Хусейн в этом не сомневался.

Несколько дней спустя он пошел за Георгиу следом и увидел, что того кто-то поджидал по ту сторону ограждения. Маркос передал этому человеку какие-то свертки. Тот взял их и развернул. В лунном свете блеснул металл.

В обмен человек протянул Маркосу конверт. С видимым удовольствием тот опустил его в карман пиджака и повернул обратно.

Хусейн понял, что Маркос не собирается выходить за ограждение, и, если он хочет вернуться в отель первым, необходимо спешить. Он развернулся и побежал, постоянно оглядываясь назад. Пожарную дверь он оставил на щеколде, потом ринулся в холл.

Он остановился, чтобы отдышаться, и понял, что успел вовремя. Через несколько секунд Хусейн услышал, как скрипнула дверь, закрытая изнутри. Вероятно, Георгиу тоже бежал. Хусейн не успел подняться по лестнице, когда появился Маркос. Пришлось спрятаться за одной из огромных колонн, которые якобы поддерживали потолок.

Хусейн видел, как Маркос через холл прошел к двери, ведущей в ночной клуб, быстро открыл ее и спустился вниз.

В дневное время Георгиу строго следил за тем, чтобы дверь была всегда заперта, но на этот раз даже оставил ключ в замке, так как был уверен, что его никто не видит.

Сердце Хусейна учащенно билось после бега, а теперь застучало еще сильнее. Он выскользнул из-за колонны и отворил дверь. Потом быстро спустился по застланным ковром ступеням в подземный мир Маркоса.

Слева была дверь, ведущая в сам ночной клуб. Хусейн приоткрыл ее, увидел, что за ней темно, и снова закрыл. Внезапно справа по коридору мелькнул свет фонаря. Соблазн был велик, но и риск тоже. Он снял ботинки и бесшумно двинулся на дрожащий отблеск. И внешняя, и внутренняя дверь хранилища были приоткрыты, и в щель Хусейн заметил Маркоса.

Кое-что из увиденного его не удивило. Зато другое просто ошеломило.

На столе перед Маркосом лежала куча оружия. Это и ожидал увидеть Хусейн: он уже догадался, что молодой Георгиу торгует именно им. Сейчас и греки, и турки-киприоты были готовы отдать все, чтобы получить то, чем они смогут защитить семью. Каким бы образом оружие ни попало в руки Маркоса, теперь оно ценилось на вес золота. Георгиу взял один револьвер и бережно провел пальцами по барабану. Потом завернул каждый ствол в тряпку и убрал в сейф. Хусейн успел рассмотреть пачки коричневых конвертов, которые, видимо, содержали плату за предыдущие сделки.

Маркос вернулся к своему занятию. Хусейну было хорошо видно его лицо, освещенное снизу дрожащим светом небольшой керосиновой лампы: оно было преисполнено дьявольской жадности. Ошибиться было невозможно – в приглушенном свете Хусейн это видел как нельзя лучше.

Всю поверхность стола занимали аккуратные стопки маленьких коробочек и гора бархатных мешочков. Маркос доставал драгоценности и выкладывал их на стол. Сосредоточенно что-то подсчитывал и делал пометки в блокноте.

Хусейн видел горы блестящего золота и сверкающих драгоценных камней. Немыслимые сокровища.

Маркос взял три или четыре украшения и небрежно сунул их в карман. Остальное аккуратно упаковал и убрал обратно в сейф.

Хусейн попятился и вскарабкался по лестнице. Он понял, зачем Маркос регулярно покидал город. Деньги, оружие и золото. Теперь все стало ясно.

Запирая сейфы, Георгиу настороженно поднял голову – ему послышался какой-то шум. Нет, никого. Он собрал свои бумаги и с удовлетворением взглянул на столбцы цифр.

В июле Маркос понял: то, что он хранил в сейфе для брата, стало предметом вожделения многих. После вторжения не только оружие, но и золото выросло в цене. Кроме драгоценностей Афродити, стоимостью не менее нескольких сотен тысяч фунтов, он хранил ожерелья, браслеты и кольца хозяев нескольких ювелирных магазинов. Маркос заверил их, что бронированные двери и коды сейфов хранилища в «Восходе» делали его самым безопасным местом на всем Кипре. Люди с готовностью доверили ему свои ценности. Некоторые вручили Маркосу на хранение свои самые лучшие изделия еще 20 июля, когда первый турецкий десант высадился на севере.

С тех пор недвижимость, земля и акции – все резко обесценилось, и Маркос стал одним из немногих на острове людей, обладавших реальным богатством. Была лишь одна загвоздка: ему катастрофически не хватало места для хранения такого огромного количества наличных денег и драгоценностей, оказавшихся у него в руках.

На протяжении следующих нескольких недель Хусейн следил за Маркосом всякий раз, когда появлялась возможность. Он выяснил, что тот почти с математической точностью рассчитал, где расположены войска и в какое время происходит смена караула. Судя по извилистому маршруту, каким Маркос добирался до колючей проволоки, и по тому, каким спокойным казался по временам, он знал, где расквартированы солдаты, откуда они вели наблюдение и в какое время лучше всего покидать «Восход». Маркос даже учитывал фазы луны: до и после полнолуния он был предельно осторожен.

С поистине кошачьей ловкостью Георгиу избегал столкновения с турецкими солдатами. И тем не менее Хусейн понимал: Маркос подвергает риску всех обитателей «Восхода».

Он не знал, как в руки Георгиу попало оружие, но его мутило от мысли, что тот торговал драгоценностями, которые ему явно не принадлежали.

Однажды ночью, когда Маркос отправился на другую сторону ограждения, Хусейн решился следовать за ним. Вокруг было достаточно зданий и деревьев, за которыми мог укрыться худощавый человек. Хусейн ничем не рисковал, если Маркос не станет оборачиваться.

Он следовал за Георгиу три или четыре мили до перекрестка дорог, где стояли брошенные автомобили. Хусейн догадался, что они остались здесь со времени массового исхода из города. Потом раздался сухой, скрипучий шум старого двигателя, и одна из машин тронулась с места. Маркос смог отыскать автомобиль в рабочем состоянии на этом кладбище заржавевших развалюх.

Он скрылся из виду, а Хусейн стал гадать, как будет выкручиваться этот человек-змея, если наткнется на турецкий патруль. Что-то подсказывало ему, что Маркос выкрутится, ведь он свободно говорил по-турецки и всегда охотно демонстрировал это Ёзканам, а потому языковых затруднений у него не возникнет. Кроме того, у него полно денег и золота, чтобы откупиться.

Со всей осторожностью Хусейн отправился к ограждению. Его любопытство было удовлетворено. Он стал вспоминать события последних месяцев и догадался, что Маркос использовал Ёзканов в качестве прикрытия, чтобы защитить собственную семью. Хусейн не мог и шага ступить без его ведома. Как же ловко он всех их использовал!

Однако Хусейн отлично понимал, что нельзя никому ничего рассказывать. Даже если Маркос использовал их всех для собственной выгоды, доказать это будет непросто.

На следующий день с моря пришел густой туман. Погода испортилась, а вместе с ней и настроение обитателей «Восхода».

Когда наутро Хусейн увидел Маркоса, улыбающегося и обаятельного как всегда, он не мог не улыбнуться ему в ответ, несмотря на мрачный вид всех остальных.

Прошло семь месяцев с того времени, как Георгиу и Ёзканы остались в городе одни, и полгода после переселения в «Восход». Они по-прежнему наслаждались блюдами, приготовленными из нескончаемых запасов в кладовой, роскошными спальнями с тонким постельным бельем и современным оборудованием ванных комнат.

Постепенно старшие мужчины сдружились. Они вместе курили, иногда выпивали и даже обсуждали политику, перебирая свои четки почти в унисон.

Паникос занимался бытовыми вопросами, Мария помогала с готовкой, но бульшую часть времени проводила с малышкой, которая росла не по дням, а по часам.

Мальчики стали неразлучными друзьями – целыми днями носились по лестницам, играли в мяч в коридорах и строили шалаши из подушек и стульев. Они знали, что нужно вести себя тихо, громко не кричать и не визжать, но успели к этому привыкнуть. В «Восходе» у Мехмета и Василакиса было больше свободы, чем за его стенами.

Пришла весна. Зарядили дожди. Недоступный в любом случае пляж выглядел малопривлекательно.

Глава 29

Афродити не вставала с постели несколько недель. Кирия Лоизу исполняла роль медсестры, и Саввас был ей очень благодарен. Он был рад, что соседка навещает его жену. Сам он перебрался в отдельную комнату.

Кирия Лоизу буквально не отходила от постели Афродити – перевязывала раны, меняла простыни и держала ее за руку. Было ясно, что та не хочет говорить о происшедшем, и пожилая женщина догадалась, что Афродити еще и скрывает что-то от мужа.

Саввас поверил в то, что жена поскользнулась и упала с лестницы. Это объясняло сломанные пальцы и синяки на лице. Он задавал вопросы, но не настаивал на ответах. По мере того как жизнь налаживалась, его природный оптимизм набирал силу, и сейчас Савваса больше интересовали коммерческие возможности, которые появлялись на новом Кипре.

В результате поездки в Лимасол Папакоста завел кое-какие деловые связи и уже вел переговоры о покупке нового отеля.

– Понимаю, должно пройти время, – разглагольствовал он, – но мы должны думать о будущем. Возможно, нам не удастся вернуть «Восход» так скоро, как хотелось бы. – Он сидел на стуле в изножье кровати и трещал без умолку, не обращая внимания на молчание Афродити. – Ума не приложу, что стряслось с Маркосом Георгиу? – делился Саввас своим недовольством с женой. – Он так и не привез ключи.

Афродити отвернулась, чтобы муж не видел ее лица.

– Синяки проходят, – весело заметил он. – Думаю, надо обновить покрытие на лестнице. Положим что-нибудь, что не скользит. Сейчас полно новых материалов, во всех отелях их используют. Поинтересуюсь ценами.

В тот день кирия Лоизу впервые застала Афродити в слезах. Имя Маркоса Георгиу вызвало в ее памяти тот смутный образ, что привиделся ей в ту страшную ночь в Фамагусте. Внезапно Афродити с ужасом поняла: то была не галлюцинация!

Пожилая женщина взяла ее за руку. Заглянув Афродити в глаза, она увидела в них такое же отчаяние и горе, как в то утро, когда та, избитая, появилась на пороге дома.

До сих пор Афродити молчала, хоть кирия Лоизу о многом догадывалась сама. Но сейчас она была готова поделиться.

– Вам приходилось совершать страшные ошибки… Непоправимые? – прошептала она сквозь слезы.

Кирия Лоизу сжала ее руку.

– Все время от времени совершают ошибки, – мягко сказала она.

– Но не такие, – ответила Афродити. В голосе ее звучала горечь, слезы лились из глаз. Казалось, она разговаривает сама с собой. – Он был там. Все видел. Он все видел!

– Что бы с вами ни приключилось, – успокаивала ее пожилая женщина, – вы в этом не виноваты.

Она не отходила от Афродити в течение нескольких часов. Та все плакала. Подушка промокла. Кирия Лоизу видела: что бы ни совершила эта молодая женщина, она заплатила за это сполна.

Казалось, с того дня раны Афродити стали заживать быстрее. Через несколько недель она уже могла покинуть комнату и спуститься вниз, крепко держась за перила. А с помощью кирии Лоизу даже сумела выйти на залитую солнцем улицу.

Но стоило Афродити вдохнуть полной грудью городской воздух, как она поняла: надо уезжать. Отныне этот запах будет всегда ассоциироваться у нее с Кипром – запах пыли, крысиного помета, запустения, крови и горечи. Повсюду он будет преследовать ее.

– Это вам чудится! – успокаивала ее кирия Лоизу. – Все пройдет, вот увидите! Я, например, никакого зловония не чувствую.

– А я чувствую. И очень сильно, – сказала Афродити, и на ее глаза навернулись слезы. – Я не смогу с этим жить!

В тот же вечер она сообщила Саввасу, что хочет уехать к матери.

Афродити позвонила ей и услышала то, что и ожидала.

– Я знала, ты опомнишься, – удовлетворенно заявила Артемис. – Пошлю кого-нибудь встретить тебя в Хитроу.

Сборы предстояли недолгие, брать ей было нечего.

Услышав известие, ее добрая соседка настояла на походе по магазинам, чтобы купить новую одежду, даже если она и не очень подойдет для английского климата.

– Вы же не можете приехать в мамином платье, – сказала кирия Лоизу. – Ну а там придется купить что-нибудь потеплее.

Через несколько дней Афродити сидела в самолете в аэропорту Ларнаки.

Небо было безоблачным. Когда самолет набрал высоту, она увидела внизу свой остров. Бескрайние зеленые просторы, тихие пляжи, куда выходят черепахи, чтобы отложить яйца… Не верилось, что остров разделен на части и объят кровопролитной войной. Она увидела несколько разрушенных зданий, но апельсиновые рощи, горы и деревни казались не тронутыми войной. Маршрут самолета пролегал в стороне от Фамагусты, и ей не пришлось представлять пустые гулкие улицы и безжизненные дома.

Афродити опустила шторку иллюминатора. Она не хотела видеть, как исчезает из виду земля под ней. Апатия, которая овладела ею после последнего посещения «Восхода», покинула ее.

Способность чувствовать вернулась, а с ней вернулась и боль.

Глава 30

Особенно поражало Хусейна то, как непринужденно Маркос перемещался по городу. Он вел себя так, словно поймать его было невозможно. Казалось, Георгиу уверен: у каждого есть своя цена, за которую его можно купить.

Хусейн следил за Маркосом уже несколько недель. Это стало для него наваждением, но вступить в противоборство ему не хватало смелости.

Однажды ночью он шел за Маркосом по боковой улице, ведущей на основную дорогу. Минут через пятнадцать после того, как тот вышел из отеля, между ним и Маркосом появился одинокий турецкий солдат. Он был на расстоянии тридцати ярдов от Георгиу, и сердце у Хусейна тревожно забилось.

Солдат явно не видел Хусейна, хотя их разделяло примерно такое же расстояние. Похоже, турок давно выследил Маркоса и уже знал о «Восходе».

Несколько минут они шли друг за другом. Внезапно Маркос остановился и нагнулся. По всей видимости, у него развязался шнурок. Хусейн увидел, как солдат вскинул винтовку. Если турок трезв, Маркос станет легкой добычей.

С изумлением Хусейн почувствовал: ему было бы приятно, если бы Георгиу поразила турецкая пуля. А что, если того не убьют, возьмут в плен? Не разболтает ли Маркос тогда о «Восходе»? Этот человек способен на предательство.

Пока подобные мысли проносились у него в голове, Хусейн осматривался в поисках какого-нибудь оружия – металлических прутьев, осколков стекла, обломков разрушенных зданий. Кусок бетона! Он подхватил его на ходу и метнул в солдата. Если он и не попадет в цель, турок отвлечется, а его жертва насторожится.

Хусейн давно не играл в волейбол, но не потерял ни сноровки, ни силы. Точности ему было не занимать. Кусок бетона настиг цель.

Солдат ни о чем не подозревал. Удар пришелся в голову, и он рухнул как подкошенный.

Маркос услышал звук удара, обернулся и увидел солдата, неподвижно распростершегося на земле. Хусейн был на расстоянии нескольких ярдов от него.

Они переглянулись и бросились к безжизненному телу.

– Надо его спрятать, – распорядился Маркос.

Времени на вопросы или объяснения не было. Хусейн даже не успел осознать, что убил человека.

– Быстрее! Если найдут труп, станут искать убийцу, – торопил Маркос.

– Оттащим его подальше от «Восхода», – предложил Хусейн. – На соседней улице есть большой продуктовый магазин. Там в дальнем углу валяется куча пустых мешков и коробок.

Хусейн совершал регулярные набеги на этот магазин, когда они еще не перебрались в отель.

Маркос с Хусейном молча поволокли тело по улице. Оно было очень тяжелым, и они выбивались из сил.

«Вдруг это один из тех, кто напал на Афродити?» – гадал Хусейн. Маркос ни о чем подобном не думал.

Дверь магазина была открыта, и они затащили труп в темный дальний угол и набросали поверх пустые мешки. Обнаружить его смогут только по запаху, но к тому времени от него останутся одни кости.

Маркос взглянул на часы. Он опаздывал и знал, что человек, с которым назначена встреча, начнет проявлять нетерпение. Хусейн ему мешал.

– Зачем ты следил за мной? – спросил он беззаботно, когда они заканчивали свою работу.

Пока они тащили тело, Маркос обдумывал, как завоевать расположение Хусейна. Вполне вероятно, что он следил за ним впервые.

– Хотел посмотреть, зачем ты уходишь из отеля, запретив делать это всем другим, – смело ответил Хусейн.

Они тяжело дышали. Тело было спрятано, но они оставались в мрачной темноте магазина.

– Хотел продать кое-что, – доверительно сказал Маркос. Он наклонился и положил руку на плечо Хусейна, делая вид, что делится секретом и даже признает свою вину. – Знаю, что рискую.

Если бы Хусейн не видел выражения лица Маркоса Георгиу той ночью в хранилище, когда тот любовно гладил оружие и драгоценные камни, он мог бы ему поверить. Однако за последние недели он увидел другого Маркоса и знал, что между тем, кем тот был и кем казался, лежала пропасть.

Хусейн понимал: он единственный, кто знает это. Но он был молод и неопытен и осознавал, какую реакцию это может вызвать у Маркоса. Для него была важна правда.

– Я видел тебя раньше, – признался он. – Не только сегодня.

Маркос растерялся. Откровенность Хусейна обескуражила его. Принимая во внимание, как тщательно он скрывал каждый шаг и как осторожно действовал, Маркос был ошеломлен, что его раскрыли. Такое с ним случилось впервые, и он чувствовал, будто на него направили тысячи прожекторов.

Маркоса бросило в жар от негодования. Как кто-то посмел следить за ним? И что еще важнее, как этот парень, турок-киприот, мог его судить? Маркос редко испытывал гнев, но сейчас в темноте огромного магазина в заброшенной части города его рука непроизвольно скользнула в карман.

В темноте Хусейн не видел лица Маркоса, но хорошо помнил его дьявольское выражение в хранилище. Из кармана показалась рукоятка пистолета. Хусейн и не сомневался, что Маркос вооружен. Еще когда они прятали тело, молодой турок заметил рядом на прилавке нож, которым вскрывали мешки, и сейчас его реакция была молниеносной. Хусейн схватил ржавый нож. Второй раз за этот день ему пришлось сначала действовать, а потом думать. Что ж, иногда приходится убивать, чтобы не быть убитым!

Маркос не ожидал такой прыти от Хусейна: он еще не успел выхватить пистолет, как нож вонзился ему в грудь.

Хусейн однажды помог отцу зарезать козу. Такое же обезоруживающее безмолвие, когда сталь проникает в плоть. Гораздо больше его потряс звук, с которым он вынул нож из тела, и кровь, хлынувшая на землю.

До этой ночи Хусейн не понимал, как легко лишить человека жизни. Он отвернулся, полный раскаяния и ненависти к себе. Прислонился к стене, чтобы не упасть. Руки тряслись так, что нож выпал. Хусейну показалось, что звон металла на каменном полу был слышен за много миль.

Нож вонзился Маркосу в сердце. Он лежал на земле, истекая кровью. Перед глазами Хусейна мелькнула запачканная кровью рубашка его двоюродного брата Мехмета.

Не веря в содеянное, Хусейн оттащил тело к пустым мешкам. Остался кровавый след, который нужно будет зачистить. Маркос оказался намного легче турецкого солдата. Хусейн спрятал тело рядом с первым трупом и забрал пистолет.

На другом конце города у человека, который дожидался Маркоса, в конце концов лопнуло терпение. Он понял, что поставки сегодня не будет, и страшно разозлился. Этот грек-киприот его подвел, несмотря на то что ему, как обычно, было уплачено наперед! Он никогда не задавал вопросов, понимая, что получает превосходного качества драгоценности за полцены. Сегодня он должен был получить самое ценное и дорогое изделие из тех, что ему доводилось покупать. Теперь он чувствовал себя обманутым. Он будет приходить сюда каждую ночь, пока не объявится Маркос. С управляющим «Клер де Лун» он был знаком давно и не собирался прощать ему подобное поведение.

Хусейн возвращался в «Восход». У него подгибались ноги, и он шел спотыкаясь. Солнце только всходило, и Хусейн надеялся добраться до своей комнаты, пока все не проснулись.

Неожиданно дверь номера 105 открылась. Эмин увидела сына – бледного, дрожащего, в окровавленной одежде.

– Хусейн! Аман Аллах! – вскрикнула она. – Бог мой! Что стряслось?

Эмин бросилась в комнату, растолкала мужа и заставила его проверить, спит ли Мехмет.

– Захвати чистую рубашку Хусейна, когда будешь возвращаться, и брюки тоже.

В столь ранний час даже Халит был не в силах спорить. Сонный, он машинально выполнил все, о чем просила жена, и, когда вернулся, застал сына в их ванной.

Только увидев испуганное лицо матери, Хусейн понял, что с ног до головы забрызган кровью Маркоса. Стерев кровь с рук, он перестал дрожать. Его одежда кучей валялась в углу.

– Теперь рассказывай, что случилось, – велела мать, когда он переоделся.

Хусейн рассказал родителям все: как следил за Маркосом, как тот уходил из города, как передавал оружие и драгоценности, хранившиеся в сейфах. Они слушали, не перебивая.

Сначала Эмин не поверила – слишком сильно на нее действовало обаяние Маркоса. Он очаровывал всех – от детей до стариков.

– Думаешь, он продавал драгоценности кирии Папакоста? – спросил Халит.

– Похоже на то, – неуверенно подтвердила Эмин.

Хусейн рассказал и о том, что случилось в эту ночь, и как он убил солдата, который выследил Маркоса.

– Я не Маркоса спасал, – признался он. – А семью Георгиу… И вас.

Слезы хлынули у него из глаз. Хусейн сидел на родительской постели, словно перепуганный малыш, который прибежал, разбуженный страшным сном. Эмин обняла сына. Она не торопила его.

Первое убийство Хусейн не ощутил. Между ним и солдатом не было физического контакта. Наверное, так чувствуют себя те, кто стреляет в человека. С Маркосом все было иначе. Хусейн физически ощущал, как лишил человека жизни. И хотя он защищал свою жизнь, ужас от осознания того, что он убил Маркоса, был огромен.

– Каним бемни, ты вынужден был это сделать, – утешала сына Эмин. – Дорогой мой, у тебя не было выбора.

– Давно надо было это сделать! – Халит в ярости метался по комнате. – Он это заслужил! Пезевенк! Сукин сын!

– Халит! Ш-ш-ш! Ты всех разбудишь, – урезонила мужа Эмин.

Какое-то время они сидели молча. Хусейн понемногу успокаивался. Он выглядел совсем мальчишкой.

– Мама, знаешь, что самое ужасное он сделал?

– Он много чего сделал плохого, – буркнул Халит.

– Чуть тебя не убил? – предположила Эмин.

– Нет! – отмахнулся Хусейн. – Хуже всего, что он не помог кирии Папакосте!

– О чем это ты? – удивилась Эмин.

– Той ночью… Он был там. Мне кажется, он все видел…

Хусейн рассказал обо всем, что видел той ужасной ночью. Родители потеряли дар речи. Но долго Халит сдерживаться не мог.

– Какой мужчина способен на такое? – взревел он.

– Халит! Прошу тебя, тише… Ты всех перебудишь.

– Как сообщить Георгиу? Ума не приложу, – сокрушался Халит. – Они вправе знать, что Маркос мертв.

Эмин заплакала.

– Бедная Ирини… – шептала она сквозь слезы. – Она любит его больше всего на свете.

– Георгиу должны знать, чем занимался их сын, – настаивал Халит.

– Это убьет ее, – сказала Эмин. – Думаю, она все равно не поверит. Так какой в этом смысл?

Они выработали совместный план действий. Главным для Халита было защитить своего сына. Для Эмин это тоже было главным, но она также хотела защитить семью Георгиу и собиралась обращаться с ними как можно мягче.

К концу дня Георгиу начали беспокоиться. Особенно волновалась Ирини – для нее Маркос был центром вселенной. Когда сына не было рядом, ей казалось, что солнце спряталось за тучи или птицы перестали петь весенним утром.

Хусейн не выходил из своего номера. Эмин объяснила, что сыну нездоровится.

Ему и впрямь было нехорошо. В глазах Аллаха он совершил страшное преступление.

Вечером, как он договорился с родителями, Хусейн спустился на кухню. Там ему сообщили, что Маркос пропал. Ирини была вся в слезах. Василис сидел молчком. Хусейн знал, что никогда не забудет это потерянное и тревожное выражение на милом, покрытом мелкими морщинками лице Ирини Георгиу. В ее глазах вспыхнула благодарность, когда Хусейн вызвался пойти на поиски.

Ранним утром он шел по улицам не прячась, будто хотел, чтобы его поймали. Хусейн вернулся в магазин. Увидел, что наваленные на трупы мешки не тронуты. В Маркосе было что-то дьявольское, и Хусейн не сильно бы удивился, если бы тело того исчезло. Когда он тащил труп к выходу, из кармана пиджака убитого выпала связка ключей.

Хусейн передохнул, а потом, презирая себя, решил обыскать Маркоса. Остальные карманы пиджака были пусты. В кармане же брюк он обнаружил бархатный мешочек, похожий на тот, что он нашел в сумочке кирии Папакосты, с фамилией ювелира из Фамагусты. Хусейн положил его в левый карман, в правом уже лежали ключи. Вдруг ему показалось, что Маркос уставился на него остекленевшими глазами. Хусейн взглянул на убитого: красивое лицо того совсем не изменилось. Он в последний раз бросил взгляд на Маркоса, прежде чем накрыть куском мешковины. Прилив адреналина придал ему сил, и он оттащил тело в другой пустой магазин, ближе к «Восходу».

«Найдя» Маркоса, Хусейн вернулся в отель. Там его поджидали родители.

– Я его нашел, – тихо сказал он. – Могу отвести туда Паникоса.

Эмин сказала, что они с Халитом сообщат Георгиу.

Те сидели за большим столом на кухне, держась за руки. Слова Эмин не понадобились – Ирини сразу все поняла по ее лицу. Она повалилась на стол и зарыдала. Василис обнял жену за плечи.

Хусейн отлично помнил, что творилось в доме после смерти его двоюродного брата и совсем недавно после гибели тети и двоюродных сестер в Марате. Их жизнь оборвалась неожиданно, преждевременно и жестоко. Подобные убийства вызывают особо глубокое горе. Хусейн спрятался в своей комнате и съежился под одеялом – он был не в силах слышать скорбные крики Ирини.

Несколько часов спустя было решено, что Паникос с Хусейном принесут тело. Они пустились в путь, как только стемнело. В магазине стало понятно, что от толстяка пользы мало, и Хусейну пришлось бульшую часть веса Маркоса принять на себя. Те пятнадцать минут, пока он рывками волок тело до отеля, показались ему самыми длинными в его жизни. Паникос помог протащить его по проулку и внести через пожарную дверь.

Они положили Маркоса на диван в холле, а Эмин помогла Марии переодеть его в чистую одежду – темный костюм и свежую белую сорочку. Теперь Маркос Георгиу был одет точно так, как обычно одевался, когда был управляющим ночным клубом. Когда все было закончено, он выглядел таким же безупречным, спокойным и красивым, как в жизни. Мария зачесала темные шелковистые волосы брата так, как он любил.

Увидев тело Маркоса, Ирини дала волю слезам. Ее горю не было предела. И даже если бы она знала правду о сыне, ее страдания были бы столь же велики.

– Любовь слепа, – шепнула Эмин Хусейну.

Хусейн по своей матери знал, насколько горячей и слепой может быть материнская любовь, но Ирини просто боготворила сына.

Мария накрыла белыми простынями длинный стол в бальном зале и украсила его искусственными цветами, которые нашла в расставленных в темных коридорах вазах. Рядом на столике стояли иконы, которые мать и дочь взяли с собой, когда покидали дом. Горела лампада.

На столе лежал Маркос Георгиу. Его родные молились и не сводили с него глаз. И пусть священника не было, но они следовали обряду как могли.

Тишина прерывалась только причитаниями Ирини и Марии. Опустив голову, Василис сидел рядом с Паникосом. Эмин и Халит держались на почтительном расстоянии. Так они провели всю ночь.

Что-то нужно было решать с похоронами. На территории отеля было не так много мест, где можно было бы вырыть могилу.

– Может, в розарии? – предложила Эмин.

Розы росли у террасы за баром. После первых весенних дождей земля была довольно мягкой.

Ранним утром на следующий день Маркоса похоронили.

Паникос нашел лопату и с большим трудом вырыл могилу. В пять утра все вышли из отеля. Разбудили даже Мехмета и Василакиса, и они, сонные и ничего не понимающие, спустились вниз.

Маркоса завернули в простыню, и отец с зятем опустили его в землю. Все, кроме Хусейна, который держался позади, бросили по розе, прежде чем могилу зарыли землей.

– Кириэ элейсон, Кириэ элейсон, – произносили нараспев его родные. – Господи помилуй, Господи помилуй.

Они знали слова заупокойной службы наизусть.

Хусейн стоял опустив голову. Он смотрел, как на его ботинки капают слезы. Что бы Маркос ни собирался с ним сделать, сейчас тот был мертв. Хусейн не испытывал ни радости, ни чувства возмездия. Он смотрел на искаженное от горя лицо Ирини Георгиу, и ему было отчаянно ее жаль.

Обведя взглядом лица людей, стоящих вокруг могилы, Хусейн понял, что каждый из них хоронит своего Маркоса Георгиу.

После они ели коливу – кушанье, которое традиционно подают на поминках. Его приготовила Мария, заменив пшеницу рисом. Большинство других ингредиентов имелось в изобилии в кладовой: кунжут, миндаль, корица, сахар и изюм.

Для Ирини это был самый черный день. Она даже плакать не могла. Вместе с Василисом она молча лежала на кровати в затемненной комнате.

После похорон Ёзканы помылись и переоделись: так принято у турок-киприотов.

– Иначе будет беда, – сказала Эмин.

– Беда уже пришла, – возразил Халит.

Стоя под душем и ощущая, как вода стекает по плечам, Хусейн знал, что никогда не смоет кровь со своих рук и не избавится от чувства вины. Всякий раз, когда он смотрел на родителей Маркоса Георгиу, это чувство только усиливалось.

Через несколько дней Ирини спросила Паникоса, нет ли поблизости церкви, куда она могла бы пойти.

– Есть, но я не знаю, в каком она состоянии, – ответил тот.

– Ирини, тебе нельзя выходить из отеля, – сказал Василис тихо, но твердо. – Вокруг турецкие солдаты. Турецкие солдаты, которые убили твоего сына.

– Но…

Все эти месяцы, что они провели в «Восходе», Ирини почти не думала о Боге. Икона святого Неофитоса стояла у них в спальне, но, казалось, святой на них не смотрит. С каждым прошедшим днем, когда от Христоса по-прежнему не было вестей, а ее молитвы оставались без ответа, вера Ирини таяла. А после смерти Маркоса ее совсем не осталось. Женщина, которая когда-то осеняла себя крестным знамением по несколько раз за час, практически отринула Бога.

По радио они слышали, что Макариос прилагает колоссальные усилия, чтобы восстановить мир на острове, но Ирини разочаровалась и в своем духовном пастыре.

Она надеялась, что в церкви вновь обретет Бога и Он услышит ее молитвы. Без Бога ее жизнь стала пустой, и она жаждала уверовать вновь.

Хусейн знал, что случилось с большей частью церквей, но боялся сказать кирии Георгиу. Иконы и церковную утварь давно разворовали, а сами храмы подверглись жестокому вандализму. Когда они тащили тело Маркоса в отель, то обратили внимание, что в некоторых были взломаны двери.

– Насколько я знаю, церкви сейчас уже не те, что прежде, – мягко заметил Паникос. – В любом случае ходить туда опасно.

Хусейн случайно услышал разговор матери и кирии Георгиу.

– Могу не ходить в церковь, если нельзя, но моя одежда… Она такая неуместная, – жаловалась Ирини.

Постояльцы оставили кучу вещей, но ничего подходящего для траура не было. Ирини не могла носить свои обычные юбки в цветочек или платья-халаты, Эмин тоже нечего было ей предложить.

– Я знаю, где можно найти что-нибудь подходящее, – вмешался Хусейн. – Прямо сейчас и схожу.

За последние месяцы Хусейну пришлось изучить каждую улицу и каждый переулок города. Он знал, какие магазины разграблены, а какие остались нетронуты. Были небольшие лавочки, специализировавшиеся на местной женской одежде, к которой турецкие солдаты не проявили интереса. Такое даже женам в Турцию не пошлешь! В этих лавках продавались блузки, юбки и платья для пожилых женщин.

И вот в дальнем углу такой лавки Хусейн и заприметил одежду, необходимую каждой женщине, когда ей приходится жить как тень. Там было несколько кронштейнов с черными платьями. Он принес Ирини столько траурной одежды, сколько ей не сносить до конца жизни.

Семья Георгиу отслужила панихиду на могиле Маркоса на третий и на девятый день после похорон. Ирини больше не заикалась о том, чтобы пойти в церковь.

Она знала, что не одинока в своем горе – у Эмин тоже было кого оплакивать. Их жизнь – часть общей беды и общего страдания. День за днем женщины мыли, чистили, прибирали и готовили еду, и у них, к счастью, не оставалось времени на раздумья. Иногда, когда все дела были переделаны, они садились рядышком и оплакивали свои потери и пропавших сыновей, которые никогда не покидали их мысли. Временами женщины подбадривали друг друга, гадая на кофейной гуще. Теперь, когда вера покинула Ирини, это было единственное, что поддерживало ее в эти черные дни.

После смерти Маркоса все изменилось. Даже мальчики не шалили первое время. Им не хватало фокусов, которые им показывал дядя Маркос, его шуток и смеха. Никто больше не веселился за столом и не слушал музыку. Проигрыватель пылился в углу бального зала.

Ирини продолжала готовить. Даже на следующий день после похорон сына она занялась приготовлением сладких лукумадес и дактилы[37]. Когда ее пальцы месили тесто или вырезали печенье, это отвлекало ее от мыслей о смерти Маркоса.

Василис переживал горе молча. Он проводил бульшую часть времени на крыше – ухаживал за травами и помидорами в цветочных горшках и дежурил. Часами он смотрел на море и курил одну сигарету за другой, не забывая, впрочем, об осторожности. Халит составлял ему компанию. Выпивка на крыше тоже имелась.

Хусейн сторонился людей и потерял аппетит. Часто мать приносила ему поесть в комнату.

– Кирия Георгиу беспокоится о тебе, – заметила она однажды, погладив сына по щеке.

Хусейн лежал на кровати, и по его лицу катились слезы.

– Бедный мой мальчик, – вздохнула Эмин. – Ты сделал то, что вынужден был сделать.

Лишь время смягчит его чувство вины за горе, которое он причинил доброй женщине, даже в тот день приготовившей его любимое блюдо, чтобы он хоть немного поел…

Вскоре Хусейн понял: обе семьи ждут от него помощи и поддержки, в том числе и моральной. Теперь, когда старшие сыновья покинули их, он должен проявить силу духа и стать всем опорой.

В тот день, притащив тело Маркоса в отель, Хусейн спрятал все найденное у того в карманах в своей комнате. С тех пор связка ключей и бархатный мешочек так и лежали в ящике. Как-то вечером, когда в фойе никого не было, Хусейн решил испробовать ключи. Один из них подошел к двери, ведущей вниз, в ночной клуб, из холла.

Хусейн бесшумно спустился по лестнице и направился к хранилищу. Открыл внешнюю дверь, потом внутреннюю. Другие ключи подошли к сейфам. Поворачивая ключи, он слышал, как щелкают замки. Однако двери не открывались.

Хусейн догадался, что необходимо знать комбинацию кода. Этот секрет Маркос унес с собой в могилу.

Вернувшись в свою комнату, Хусейн положил ключи назад в ящик. Зеленый бархатный мешочек валялся в углу. Он достал его и заглянул – внутри что-то блеснуло. Хусейн перевернул мешочек, и оттуда на ладонь высыпалась нить блестящих голубых камней. Они были прозрачные, лазурного цвета, как море за окном, и сверкали даже в полутьме. Все камни были одного размера, кроме застежки – там камень был больше остальных, – и оправлены в золото.

Хусейн убрал ожерелье в ящик, но ему было совестно, что такая вещь оказалась у него в руках. Она не принадлежала ему так же, как не принадлежала Маркосу.

Отдать ее Георгиу? Или настоящему владельцу? Пусть пока лежит вместе с ключами. Ключи без кода бесполезны, но драгоценные камни должны стоить немало.

Глава 31

Наступил июль. Дни стали жаркими, а ночи короткими.

С наблюдательного пункта на крыше Василис и Халит заметили, что патрулирование улиц усилилось. Хусейн тоже это отметил и решил, что это связано с пропавшим солдатом.

Всем было тяжело оставаться в отеле в такую жару. Даже Паникос, который стеснялся купаться из-за своего большого живота, мечтал поплескаться вместе с детьми в волнах. Хусейна звук прибоя манил, словно песни сирен. Как-то ночью он выскользнул через пожарную дверь и осторожно ступил на песок. Зная, что нельзя шуметь, беззвучно нырнул в воду. Хусейн впервые плавал в море один – и вся бескрайняя морская гладь принадлежала всем и никому. Вода вокруг была черной, только изредка в ней что-то светилось. Он держался под водой, только руки и ноги скользили по поверхности.

Хусейн заплыл далеко, лег на спину и стал смотреть на звезды. Ощущение свободы опьяняло.

Халит и Василис наблюдали только за улицей, но даже если бы смотрели в противоположную сторону, то не заметили бы человека в море.

Он поплыл обратно к берегу. Перед ним выстроился ряд бетонных зданий. На краю пляжа огромные краны охраняли строительную площадку Савваса Папакосты. Хусейн вспомнил о могиле, и вода вдруг показалась холодной. Он задрожал.

Перевел взгляд на «Восход» и его темные окна. Отель выглядел таким же мрачным и необитаемым, как и его соседи. Никто бы не догадался, что там живут десять человек. Вдруг Хусейн увидел фары джипа. Автомобиль двигался на север по улице Гиппократа. Почти одновременно ему навстречу выехал другой джип. Хусейн потерял их из виду, из чего заключил, что они остановились перед отелем.

Интересно, видят ли их отец с Василисом с крыши? Хусейн быстро доплыл до берега, выбрался на пляж и побежал к отелю. С него еще капала вода, когда он проскользнул через пожарную дверь. Наспех вытерся полотенцем, которое припрятал за стойкой администратора, стремглав преодолел пятнадцать пролетов и выскочил на крышу.

Затаив дыхание, мужчины наблюдали за происходящим на дороге за парковкой. Хусейн шепотом поздоровался, но они не обернулись, поглощенные тем, что разворачивалось у них перед глазами. Чугунная решетка на воротах была надежной, но до них доносились крики солдат – от них никакая ограда защитить не могла.

– Слышишь, что они говорят? – спросил Василис.

– Нет, слишком далеко, – ответил Халит. – Раньше-то они не проявляли такого интереса к отелю.

– Мне страшно, – признался Василис.

– Я тоже боюсь, – кивнул Халит. – Не нравится мне все это.

– Можно бинокль? – попросил Хусейн.

Настроив бинокль, он направил его на мужчин у ворот. Один был в штатском. Низенький, намного ниже турецких солдат, лысый и с аккуратной бородкой. Хусейн вспомнил, где видел его раньше: это с ним встречался Маркос у прохода в проволочном ограждении.

После ночи, когда Маркос не явился в назначенное время, турок-киприот, который переправлял оружие и драгоценности, приходил на место встречи каждый день.

Он злился на себя за то, что дал себя облапошить, но еще больше злился на Маркоса. Как можно было доверять этому греку-киприоту! Через несколько недель стало понятно, что Георгиу не придет. Люди в Никосии требовали либо вернуть деньги, либо доставить обещанные голубые бриллианты. Ничего другого не оставалось, как отправиться в город.

Турок-киприот знал, что Маркос Георгиу работал в «Восходе», поскольку имел с ним дело еще до войны, поэтому решил начать поиски оттуда. Он проделал проход в ограждении, снова заделал его и пустился в путь.

В Фамагусте он бывал редко и знал город плохо, поэтому потратил час, пока нашел главную улицу. Оттуда он направился в сторону моря.

Под ногами шмыгали заполонившие улицы крысы. Три крупные твари, длиной не менее ярда от носа до хвоста, бежали куда-то друг за другом, не обращая на него никакого внимания.

Мужчина старался держаться поближе к зданиям. Идя по улице, на которой было полно магазинов, он чуть не наступил на змею и вскрикнул от страха. Та уползла, оставив след в пыли, и мужчина перевел дух. Он с детства боялся змей после того, как однажды гадюка заползла к нему в постель.

Решив, что держаться ближе к зданиям все же небезопасно, он пошел по кромке тротуара. Но так его было видно. Когда джип выехал из боковой улицы, двое солдат, сидящих в нем, сразу его заметили. Ослепленный фарами, мужчина замер на месте, даже не пытаясь сбежать. Автомобиль рванул в его сторону и остановился. Выпрыгнули солдаты с оружием в руках, стали кричать на него и ругаться. Похоже, они были способны на все, ошалев от длившегося месяцами безделья, когда им приходилось охранять пустой город, в котором, кроме змей и насекомых, никто не жил. Тут наконец-то что-то произошло, и они были полны решимости.

Турок-киприот медленно поднял руки. Солдат, который сидел за рулем, ткнул его в грудь прикладом винтовки:

– Эй, ты! Что ты здесь делаешь?

– Что ты здесь делаешь? – повторил другой тоном повыше.

Оба решили, что он имеет отношение к исчезновению их сослуживца.

– А ну, отвечай! – рыкнул первый, и слюна брызнула у него изо рта. – Кому сказано!

– Да он грек! – засмеялся другой. – Он не понимает!

Пританцовывая от нетерпения, он, казалось, был готов использовать молчание как предлог перейти к действию.

– Я понимаю, – сказал мужчина на турецком.

У него ужасно дрожал голос, и он боялся, что его не поймут.

Водитель джипа подошел к нему ближе. Даже если человек говорит по-турецки, это еще не значит, что он друг.

– Ну-ка, скрути его! – рявкнул он второму солдату.

Турок-киприот не сопротивлялся. В этом не было смысла, учитывая габариты и силу солдат, и через несколько минут они получили от него полное признание. Мужчина ничего не терял, но мог все получить. Они даже могут помочь ему отыскать Маркоса Георгиу, если он пообещает им долю. Скорее всего, бриллианты все еще находятся в «Восходе», а если повезет, то и другие драгоценности тоже. Никто не устоит перед такой перспективой.

Увидев солдат с пленником, Хусейн сразу догадался, в чем дело. Несмотря на то что «Восход» выглядел необитаемым, посредник Маркоса явно знал, откуда поставлялись ценности.

Над всеми ними нависла опасность! Придется покинуть отель.

Только прочная чугунная ограда отделяла две семьи от турецких солдат. Те были преисполнены решимости: пусть в городе и было много куда более доступных мест, но теперь они знали, что усилия того стоят.

Трое мужчин на крыше наблюдали, как солдаты, прихватив пленника, наконец уехали. Когда шум мотора джипа стих, они переглянулись.

– Нужно уходить, – решительно сказал Хусейн. – Сейчас же!

За последние месяцы он возмужал. Даже Василис подчинялся молодому турку, радуясь, что тот берет на себя ответственность, как когда-то Маркос. Халиту, наоборот, было тяжело подчиняться сыну.

– Но все это время мы были в безопасности, – возразил он.

– Теперь все изменилось. Даже если к нам они проявят снисхождение, Георгиу не пощадят.

– Мать не захочет уходить, – отрезал отец, словно этот аргумент мог поколебать решимость сына.

– Если кирия Ирини согласится, мама тоже согласится, – твердо сказал Хусейн.

Это была правда. Возразить Халиту было нечего.

Было пять утра. Они пошли вниз будить своих родных.

Василакис и маленькая Ирини спали рядом, свернувшись калачиком. Чуть подрагивали ресницы, будто обоим снился один и тот же сон. Воплощенная невинность! Мария взяла на руки дочку, Паникос – сына. Дети не проснулись. Больше их родителям брать с собой было нечего – ничто не заслуживало ни минуты драгоценного времени.

Мехмет частенько спал с матерью. Его мучили кошмары, и он ходил во сне по коридорам отеля. Мехмету снились бомбы, которые обрушивались на пляж, поднимая в воздух тучи песка и сжигая все вокруг. Тысячам киприотов снились подобные сны с того дня, когда мир на их острове был нарушен. И взрослым, и детям было трудно забыть, как у них над головами пролетали бомбардировщики, несущие смерть всему вокруг.

Эмин спала чутко и проснулась сразу. Сняла назар со стены. Выходя из комнаты, она заметила висевшую на стуле сумочку Афродити. Она вынула бархатный мешочек и кошелек, оставив ключ на месте.

У Ирини было две ценные вещи: фотография Христоса и икона.

Хусейн взял с собой только ожерелье.

Через пять минут все были готовы.

– Куда мы идем? – спросила Ирини.

Никто не знал.

– Домой? – предложил Халит.

Все переглянулись. Слово прозвучало странно и бессмысленно. Оно давно потеряло свое истинное значение, но больше идти было некуда.

– Я всегда надеялась, что рано или поздно мы отсюда уйдем… Но не так! – Ирини глотала слезы. – Так неожиданно…

Василис знал, что жена думала о сыне. Как ей теперь соблюдать обычай, как молиться на его могиле? Разве может она уйти, не зная, сможет ли когда-нибудь вернуться?

Василис сказал то, чего она ждала:

– Мы обязательно вернемся и найдем его.

Только Ирини плакала, когда они уходили. Остальные думали о том, что их ждет.

Все вышли через пожарную дверь и направились в сторону пляжа. Хусейн отомкнул ворота, и семьи разделились, надеясь, что так останутся незамеченными.

Поднималось солнце, и в ярком свете запустение улиц, по которым они не ходили несколько месяцев, бросалось в глаза. Только Хусейн и Паникос не увидели ничего нового. Остальные были в ужасе.

После весенних дождей между камнями мостовой и в воронках от бомб выросла сорная трава. Здания лежали в руинах. На уцелевших краска облезла, вывески магазинов свалились, балконы обрушились, а двери были взломаны. Дороги завалены мусором и вещами, которые даже мародерам оказались не нужны. Было мучительно видеть, во что превратился их некогда красивый и процветающий город.

Обе семьи торопились. Маршрут они согласовали заранее и теперь вышли на свою улицу с разных сторон.

Ближе к дому деревья были в цвету, и пышные гроздья бугенвиллей увивали многие фасады. Это радовало глаз и немного смягчало вид общего разорения. В доме ничего не изменилось с того дня, когда там побывали турецкие солдаты.

Халит перешагнул через обломки двери.

Внутри все было покрыто толстым слоем пыли.

Эмин зажала рот рукой. Не таким она вспоминала родной дом, скучая по нему в «Восходе»! Плов в кастрюле, которая простояла на плите несколько месяцев, прошел все стадии гниения и разложения. Мыши оставили от пакетов с мукой и рисом лишь несколько клочков бумаги. На полках шкафов виднелись их экскременты. Крысы сгрызли обивку мебели и использовали гардины для строительства гнезд.

Оставив Мехмета и Хусейна внизу, Эмин с Халитом поднялись на второй этаж. Там было не лучше. Стоял затхлый запах, от матрасов и постельного белья остались лишь клочья. Отсутствие двери привлекло всех вредных насекомых в округе.

– Ну, с чего-то надо начинать, – вздохнул Халит. – Работы много. Давай наведем порядок, а потом посмотрим, можно ли починить дверь.

Хусейн взглянул на мать. Она покачала головой.

– Здесь жить нельзя, Халит, – сказала Эмин. – Они уничтожили наш дом.

– Но мы живем здесь!

– Видимо, придется искать другое место, – сказал Хусейн. – Нам не впервой переезжать.

Обычно он не перечил отцу, но нападение на дом привело не только к внешнему разорению – оно уничтожило его душу, а ее восстановить было невозможно.

Георгиу пришли чуть позднее Ёзканов. Мария несла дочь на руках, Паникос усадил Василакиса на плечи. Василис сильно хромал, тяжело опираясь на трость, и Ирини боялась, что ее стук услышат. Наконец они добрались до улицы Эльпиды. Их четырехэтажный дом выглядел точно так же, как когда они его покинули. Только растения или засохли, или чрезмерно разрослись.

Все шестеро прошли через низкие чугунные ворота. Они заржавели и нуждались в смазке. Василакис радовался, что можно будет побегать в бабушкином саду. В углу его ждал трехколесный велосипед. Мальчик с радостными воплями бросился к нему.

– Василакис, ш-ш-ш! – шикнула на него мать. – Иди сюда.

Все замерли у входа, не решаясь войти. Они боялись не того, что могут там найти, а того, что, как они знали, не найдут. Там не было Маркоса и Христоса.

На первый взгляд казалось, что турецкие солдаты в доме не побывали. Двери и ставни были целы.

Ирини взглянула на пустой крюк над головой. Мимикос… Другая певчая птичка ее не заменит…

Возвращение домой оказалось еще больней, чем ей представлялось. В своем кипосе она особо остро почувствовала потерю старшего сына. Здесь они сидели по утрам, здесь он пил маленькими глотками кофе, который она варила для него. Здесь он обнимал ее, ворковал ласковые слова нежнее любой канарейки.

Пока Василис и Паникос доставали запасные ключи, она присела в кресло. Смотрела, как муж вошел в их квартиру, а Мария и Паникос с детьми стали подниматься по лестнице.

Дочь вскоре вернулась с грустной улыбкой на лице.

– Все, как мы оставили, – сказала она. – Чуть сыровато и пыльно, но чужие не приходили. Мы быстро приведем все в порядок.

Василис тоже вышел. Как всегда, он не улыбался.

– Все как было, – сухо бросил он. – Но не так чисто, как обычно.

Жена содержала дом в идеальном порядке, и даже небольшой слой пыли сразу бросался в глаза.

Ирини продолжала сидеть.

– Ты не войдешь, мама? – Мария обняла мать за плечи.

Ирини Георгиу молча покачала головой. Она не могла заставить себя встать. Место, куда они вернулись, больше нельзя было называть домом. Дом, который они построили для своих детей и их будущего, напоминал теперь разбитый ящик для апельсинов – бесполезный и никому не нужный.

О судьбе Христоса по-прежнему ничего не было известно. Его жилище пустовало еще до того, как они покинули дом. А в квартиру этажом выше уже точно никто не придет… Мечта родителей о том, что в обеих квартирах появятся невестки, которых они полюбят, и стайка ребятишек, теперь уже никогда не сбудется.

Ирини не успела ответить – у калитки появилась Эмин, а за ней Халит и Мехмет.

– Вы не представляете, какой там бедлам! – сокрушалась та. – Что мыши натворили! Куда там солдатам!

Она села рядом с Ирини и погладила подругу по плечу.

– Там нельзя оставаться, – пожаловалась она. – Все сгнило и провоняло.

Ирини подняла голову.

Василис снова вышел в кипос, не понимая, почему жена не заходит в дом. Он надеялся, что она наденет домашний халат и примется наводить чистоту.

Но жена по-прежнему сидела в кипосе, а рядом с ней стояли муж и жена Ёзкан. Мехмет побежал наверх за Василакисом.

– В чем дело, Ирини?

– Эмин и Халиту негде спать, – объяснила она. – И Хусейну с Мехметом тоже. Найди, пожалуйста, ключи от квартир Христоса и Маркоса.

– Тысяча благодарностей, ахбап, мой друг, – сказал Халит Василису. – Да благословит тебя Аллах!

Ирини встала – пора было приниматься за уборку. В неубранном доме спать нельзя.

Они двигались бесшумно и разговаривали полушепотом, но если бы даже говорили в полный голос или хлопнули дверью, никто бы не услышал. Солдат поблизости не было. Их всех направили в «Восход».

Когда родители с братом ушли к Георгиу, Хусейн отправился на поиски продуктов.

– Не поверю, что все магазины разграбили подчистую, – сказал отец. – И если тебе попадется табак…

Хусейн миновал несколько магазинов – он вернется в них потом. Сейчас у него было дело поважнее еды.

Он кое-что забыл в «Восходе». Пистолет Маркоса так и остался лежать у него под матрасом, а ведь с оружием можно чувствовать себя в безопасности! В отеле можно было взять и кое-что из продуктов.

Еще не подойдя к отелю, Хусейн почувствовал: что-то не так. Раньше, когда они жили в «Восходе», на окружающих улицах царила тишина, изредка нарушаемая только проезжающим мимо джипом. Сегодня все было иначе.

Шум стройки был частым явлением до войны, поскольку в Фамагусте постоянно возводили новые отели. Сейчас он снова слышал этот шум, но, свернув за угол, понял, что ошибался: там не строили, а ломали.

Перед «Восходом» выстроились три бульдозера с ревущими двигателями. Рядом работали четверо мужчин с отбойными молотками. Шум стоял оглушительный.

Отбойные молотки понадобились, чтобы сделать подкоп под столбы ворот и чугунной ограды. Саввас Папакоста действительно строил на века. Рабочим пришлось бурить землю на глубину не менее трех футов.

Время от времени они отходили в сторону, чтобы рычащие и громыхающие бульдозеры могли убрать землю и обломки.

Чуть поодаль стояла группа солдат. Их было не меньше дюжины. Когда ворота поддались и часть ограды упала, образовался достаточный проход, и бульдозеры ринулись во двор. Одобрительно завопив и зааплодировав, солдаты бросились следом. Хусейн смотрел, как один из бульдозеров начал крушить металлическую решетку, защищавшую входную дверь. Раскрошив стекло, он въехал внутрь здания. Солдаты радовались, как дикари, глядя на разгром. Некоторые начали палить из винтовок в воздух.

Он догадался, что их целью было хранилище. Без сомнения, турок-киприот, которого он увидел среди солдат, дал им наводку. Но что-то подсказывало Хусейну, что тот вряд ли дождется вознаграждения.

Какое-то время Хусейн стоял и смотрел. То, что будет происходить после, его мало интересовало. Он знал: сейфы нельзя вскрыть, даже имея ключи. Поскольку забрать револьвер было невозможно, надо было приниматься за поиски провизии.

Хусейн поспешно свернул на боковую улицу, поскольку достаточно насмотрелся. И хотя зверская жестокость была направлена на бетон и стекло, выглядела она безобразно, и он испугался.

Первый магазин, куда он зашел, был полностью обчищен. Осталось только несколько кусков мыла и соль. Во втором он обшарил каждую полку – безуспешно. Лишь на одной, в самой глубине, завалялись две банки анчоусов. Немудрено, что они остались незамеченными. Он сунул банки в карман. В следующем магазине обнаружил несколько банок нута и небольшой мешок, чтобы их унести. Хусейн увидел, что все сухие продукты – рис, бобы, мука и сахар – съедены. На их месте остался мышиный помет. «Восход» воистину был раем.

Хусейн заглянул еще в три или четыре магазина. Везде было одно и то же: кучи помета, обрывки бумаги и картона, оставшиеся от упаковок печенья и сахара. За два часа поисков ему удалось добыть только три банки томатной пасты и две банки сгущенного молока. Усталый и разочарованный, Хусейн вернулся на улицу Эльпиды.

Перешагнув через порог, он понял, что дома никого нет. Хусейн зажал нос пальцами – вонь стояла невыносимая. Он заглядывал в дом уже после того, как его разграбили солдаты, но спустя несколько месяцев все выглядело еще хуже.

Перекинув мешок с продуктами через плечо, он перешел на другую сторону улицы, где жили Георгиу.

– Родители наверху, – сообщил Василис.

Хусейн положил мешок с продуктами на стол в саду.

Из дома вышла Ирини.

– Что удалось найти? – поинтересовалась она, зная, что все голодны.

– Несколько банок, – ответил он. – Все забрали.

– Не сомневаюсь, из этого можно приготовить что-нибудь вкусное, – сказала она. – Неси в дом, ладно?

Ирини выкладывала одну банку за другой, читая этикетки. Некоторые банки были покрыты ржавчиной, но она знала, что их содержимое не пострадало.

– Ты видел наши травы?

Хусейн вежливо покачал головой.

– Они так выросли! – воскликнула Ирини, пытаясь изобразить радость. – Только взгляни на этот базилик! А майоран!

Вынув из раковины огромную охапку зелени, она протянула ему понюхать. Сочетание ароматов было дурманяще сладким и свежим.

Хусейн опустил лицо в травы, пытаясь скрыть чувства. Несколько часов назад, когда они покидали «Восход», он даже не мог поднять глаза на Ирини Георгиу. По ее лицу струились слезы. Ему тяжело было видеть ее горе. Он знал, что повинен в нем, и даже сознание того, что он защищался, не умаляло его вины. И вот она самоотверженно хлопочет на кухне и рассказывает ему, что вкусного собирается приготовить из этих скудных запасов.

Приготовление пищи было отдушиной для Ирини Георгиу. Но когда готовка заканчивалась, блюда съедались, а вся посуда до последнего ножа и вилки была убрана, ее снова охватывала печаль, которая ждала ее, как пальто на крючке на двери дожидается своего хозяина.

Хусейн вернул ей пучок трав, надеясь, что она не заметит, как у него увлажнились глаза.

– Из этого, этого и этого, – Ирини показывала на банки, – я могу приготовить тушеную фасоль. А еще у нас остался мед, поэтому вечером будет даже десерт. Ты молодец, мой мальчик!

Хусейн отвернулся. Она говорила с ним чуть ли не как с сыном! Это было невыносимо. Хусейн бросился наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

– Скажи своей маме, что через час ужин будет готов! – крикнула Ирини ему вслед. На втором этаже он чуть не упал в объятия матери.

– Канум, ты в порядке?

– Просто запыхался, мама, – ответил он. – Вот и все.

Эмин прижала сына к себе. Он украдкой смахнул слезу рукавом.

– Раздобыл кое-что из еды. Оставил внизу. Там кирия Георгиу готовит.

– Пойду ей помогу.

– Ей наверняка будет приятно, – произнес Хусейн, просто чтобы что-нибудь сказать.

– Кстати, забыла сказать – это квартира их сына Христоса, – добавила мать. – Если не хочешь спать в одной комнате с Мехметом, есть еще одна квартира наверху…

– Ты имеешь в виду квартиру Маркоса?!

До Эмин тотчас дошло, что она предложила.

– Буду спать на диване, – заявил Хусейн.

Когда все собрались за столом в квартире Ирини и Василиса, пришлось принести несколько стульев сверху – иначе они бы не уместились. Василакис сидел на коленях у отца, а малышка – у матери. Мехмета посадили на высокий детский стульчик.

Хусейн вызвался есть в саду, чтобы заодно наблюдать за происходящим. Теперь им надо было быть особенно осторожными.

Ирини принесла ему тарелку.

– Чувствуешь, они все еще пахнут? – улыбнулась она.

Хусейн нагнулся над тарелкой, и аромат трав ударил ему в нос.

– Да, чувствую, – ответил он. – Спасибо, кирия Георгиу.

Через пять минут его тарелка опустела.

Василис налил себе и Паникосу по стаканчику зивании.

– Стин ийя мас, – произнесли они, чокаясь.

Василис был рад, что вернулся домой. Он скучал по крепкой домашней выпивке. Коллекционное виски и французские коньяки в «Клер де Лун» ее заменить не могли. Все с жадностью набросились на еду.

Они привыкли к великолепию «Восхода», к фарфору, хрусталю и серебру, но домашняя обстановка с приглушенным светом, кружевной скатертью и слегка щербатыми тарелками была более привычной. За маленьким столом они практически касались друг друга локтями.

Икона заняла свое место на полке, и мати наблюдал за ними. Фотографии тоже были на своих местах. Ирини даже нашла время протереть их от пыли, старательно избегая смотреть в глаза сыновей. Они оба смотрели в камеру. Маркос умер. Христос пропал без вести.

На следующее утро Хусейн выяснил ситуацию с провизией. Он встал рано и обошел все улицы по соседству, заглядывая в каждый продуктовый магазин. В большинство можно было зайти беспрепятственно: двери были распахнуты. Он помнил, что до их переселения в «Восход» запас продуктов там был огромный. Теперь все крупы были истреблены грызунами, а банки унесены, видимо, солдатами.

Вернувшись, он нашел мать и Ирини за кухонным столом.

– Где ты был, дорогой? – спросила Эмин. – Я уже начала беспокоиться!

– Мы уж думали, с тобой что-то случилось, – озабоченно сказала Ирини.

– Я искал продукты, – объяснил он. – Думал, вы догадаетесь.

– Но тебя так долго не было… – посетовала Эмин.

– Простите, я не знал, что вы будете беспокоиться. Но…

Хусейн не решался продолжить. Дело в том, что за все утро ему почти ничего не удалось найти. В отчаянии он даже взломал двери в чужих домах, надеясь найти там хоть что-нибудь съестное.

Как и несколько месяцев назад, некоторые дома оставались точно такими, какими их покинули обитатели. В одном на тарелках засохли остатки еды, в другом вокруг вазы аккуратным кругом валялись сухие лепестки. На спинке стула висел детский слюнявчик и фартук, поспешно сброшенный хозяйкой перед тем, как семья покинула дом. Повсюду были признаки обычной жизни, которая неожиданно прервалась. Все застыло в этих домах, словно их хозяева могли вернуться в любой миг и продолжить прерванные дела.

Разгромленное жилье представляло совсем другое зрелище. Эти дома были похожи на его собственный. Стулья не были аккуратно задвинуты под стол, и тарелки не застыли в ожидании супа или клефтико. От мебели остались только обломки, от посуды – осколки. Дверцы шкафов распахнуты, ценности похищены. Турецкие солдаты догадывались, что люди прятали деньги и драгоценности под матрасами или паркетом, и потому иногда разносили дома в щепки. Большинство разгромленных жилищ принадлежало грекам-киприотам, но и многие дома турок-киприотов не миновала та же участь.

Всюду стоял удручающий запах сырости и разложения. Будь на месте этих домов люди, о них можно было бы сказать, что они при смерти или уже мертвы.

Куда бы ни заходил Хусейн, он искал что-нибудь съестное. Найти удалось не много. За все утро – четыре ржавые банки консервов, из которых обеда на всех не приготовишь.

Женщины терпеливо ждали. Под их взглядами Хусейн смутился: после смерти Маркоса все смотрели на него с надеждой.

– Вот все, что удалось раздобыть. – Он выставил банки на стол перед ними.

Ирини и Эмин молчали, не в силах скрыть разочарования.

– Почти ничего не осталось, – объяснил Хусейн.

– Сходи за отцом и кириосом Георгиу, – наконец велела Эмин.

Мужчины курили на крыше дома. В квартире Христоса нашлись остатки табака.

Они не сразу заметили Хусейна, и какое-то время он наблюдал за ними. Разговаривая, они по-дружески склонились друг к другу. Как все изменилось!

Услышав его шаги, мужчины обернулись.

– Хусейн! – Халит улыбнулся сыну.

– Вы бы не спустились вниз? – спросил тот.

– Сейчас, только докурим, – ответил Халит. – Твоя мама хочет, чтобы я что-то сделал?

Хусейн поежился. Дул свежий ветерок, и он почувствовал, как его пробрало холодом, когда повернулся, чтобы уйти.

Через несколько минут все пятеро собрались в квартире Георгиу.

– Хусейн хочет вам кое-что сказать.

– Думаю, нам нужно уходить.

– Но почему? – удивился Василис.

– Мы не знаем, что происходит там… – прибавил Халит.

– Баба[38], здесь нет еды. Надо уходить. – Он говорил прямо, не скрывая правды.

Все переглянулись. Они уже проголодались и понимали, что Хусейн прав.

– Пойду скажу Марии и Паникосу, – предложил Василис.

– Но как мы выйдем отсюда? – заволновалась Ирини. – Это небезопасно.

Хусейн, видевший, как ведут себя солдаты, знал, что она права.

– Если мы уйдем, у нас ничего не останется. – Халит никак не мог решиться. – Совсем ничего.

– И Али не будет знать, где нас искать… Да и Христос тоже, – добавила Эмин.

– А наш сад? – подхватил вернувшийся Василис. – Что будет с нашими деревьями?

– Там жить негде, – еле слышно произнесла Ирини.

Вошел Паникос. Мария осталась наверху с тремя детьми.

– Если Хусейн считает, что надо уходить, мы должны его послушать, – сказал он. – Дети все время просят есть. И если продуктов в городе не осталось…

– Надо найти безопасный проход, – предложил Василис. – Мы же не сможем просто так выйти!

– Как мы его найдем? – спросил Паникос.

С женой и двумя маленькими детьми на руках в городе, занятом турецкими солдатами, он боялся больше всех.

Все снова смотрели на Хусейна.

– Дайте мне время до завтра, – сказал он. – Но будьте готовы уходить, когда я вернусь.

Все переглянулись. На сборы много времени не потребуется. Просто надо будет снова упаковать икону, фотографии и мати. Остальное не представляло ценности.

Хусейн поднялся в квартиру Христоса. Колье он спрятал в диван, на котором спал. Сейчас он вынул его из мешочка и поднес к свету. Даже не разбираясь в подобных вещах, Хусейн не мог не восхититься его красотой.

– Хусейн!

Обернувшись, он увидел мать. У нее сверкали глаза.

– Хусейн, где ты взял это ожерелье? – Глаза Эмин гневно сверкали.

– У Маркоса… Оно было у него в кармане.

– Дай мне посмотреть, – потребовала она.

Хусейн редко видел мать в таком гневе. Он протянул ей колье. Взгляд ее остановился на застежке. Эмин хватило несколько секунд, чтобы узнать украшение Афродити.

– Только у одной женщины на Кипре была подобная вещь! – воскликнула она.

Хусейн боялся, что мать не отдаст ему ожерелье.

– Мама, эти сапфиры – единственное, что у нас есть, – сказал он умоляюще. – Я должен их продать, чтобы мы смогли отсюда выбраться.

Эмин задумчиво посмотрела на сына, потом перевела взгляд на колье, которое бережно держала в руках. Она, как и Хусейн, понимала: это их единственный шанс. Когда-нибудь как-нибудь они расплатятся с Афродити…

– Только ты должен знать одну вещь, – сказала она. – Это не сапфиры, а голубые бриллианты. Колье – свадебный подарок Афродити от ее отца.

– Значит, денег хватит на безопасный проход?

– Надеюсь, хватит, – вздохнула Эмин. – Это очень редкие камни.

Она не хотела знать детали плана Хусейна. Было достаточно того, что у него был план.

– Подстрижешь меня? – попросил Хусейн. – Как можно короче.

Эмин не стала ни о чем спрашивать.

В ванной Христоса они нашли ножницы, и она, как могла, учитывая не самый подходящий инструмент, постригла сына.

Ирини сидела в кипосе. Сад зарос, и она могла безбоязненно греться на солнышке, лучи которого пронизывали густую летнюю листву. Увидев вышедшего из дома Хусейна, она подумала, что тот снова отправился на поиски продуктов, и перекрестилась несколько раз, прося Бога защитить его. Ее прежние привычки начали возвращаться.

Глава 32

Прежде всего Хусейн собирался раздобыть солдатскую форму: в гражданской одежде добраться до нужного места было мало шансов.

Он знал только одно место, где можно было достать форму, – магазин, в котором он убил Маркоса. Хусейн отлично помнил это место – забыть происшедшее было невозможно. Через десять минут он уже был там. Сердце Хусейна отчаянно стучало, когда он перешагнул порог. Он знал, что, если не сделает задуманное быстро или начнет колебаться, у него ничего не получится.

Уже на пороге ему почудился запах разлагающейся плоти. Хусейн снял рубашку и обмотал голову так, чтобы закрыть нос и рот. Потом быстро прошел в дальнюю часть магазина и стал разгребать кучу мешков. Крысы еще не добрались до тела солдата, и оно гнило нетронутое.

Хусейн поспешно расстегнул на солдате рубашку и брюки, стараясь не смотреть на лицо. Ботинки снялись легко, потом он стянул брюки. Снять рубашку оказалось труднее. Пришлось переворачивать труп и тянуть сначала за один рукав, потом за второй. Хусейн оставил солдата в одном белье и снова забросал тело мешками.

Он вернулся к входу и хорошенько вытряхнул одежду, чтобы в ней не осталось личинок червей. Когда он натянул брюки солдата, его замутило. Передохнув пару минут, Хусейн переложил в карман бриллианты, потом надел рубашку и ботинки. Свою одежду и обувь спрятал за прилавком.

Форма была великовата, и он подтянул брюки повыше, чтобы они не сваливались. Ботинки сидели как влитые. Хусейн взглянул на свое отражение в витрине – сойдет. Он не помнил, была ли на солдате шапка. Возможно, тот ее потерял, когда падал.

Хусейн добрался до прохода в ограждении из колючей проволоки, которым пользовался Маркос для выхода из города, не встретив никого по пути. Когда почти стемнело, он вышел через проход. Похоже, большинство солдат несли караул на окраине Фамагусты, поэтому ему удалось покинуть город незамеченным.

Он миновал лесополосу, держась поближе к деревьям, и вышел на шоссе. Минут через десять услышал позади шум мотора и пьяные мужские голоса. Это был армейский грузовик. Автомобиль притормозил, и кто-то из сидящих в кузове солдат отбросил бортик, чтобы Хусейн мог взобраться.

Солдаты потеснились, освобождая ему место на скамье, и снова затянули прерванную песню. Дойдя до припева, они пустили по кругу бутылку с водкой, и каждый основательно приложился к ней. Хусейн делал вид, что поет и пьет. Никто не обращал на него внимания. Большинство тоже были без шапок.

В темноте почти ничего не было видно, но Хусейн заметил десятки машин – брошенных на обочине, столкнутых в канаву. Они остались здесь с тех страшных дней, когда люди в ужасе бежали из Фамагусты несколько месяцев назад. Если заканчивался бензин, владельцы просто оставляли свои автомобили.

По пути им встретилась пара автомобилей ООН, и они останавливались раз или два, чтобы захватить других солдат, которых нужно было подвезти. Наконец, когда стало светать, они добрались до Никосии, где всех высадили у казарм на окраине. Большинство солдат вошли внутрь, несколько направились в сторону центра города. Хусейн присоединился к последним. Похоже, они были плохо знакомы друг с другом. Хусейн держался позади всех, тщательно скрывая киприотский акцент, который мог бы его выдать. Из разговора он понял, что солдаты направляются в бордель. Какое-то время он шел вместе с ними, а потом отстал, сделав вид, что заинтересовался чем-то в витрине магазина, и выждал, пока они не скрылись из виду.

Хусейн совсем не знал Никосии. Бывал в столице раз или два в детстве, до того, как появилась Зеленая линия, и плохо помнил город. Даже в темноте было видно, какое разорение царит вокруг. Он беспокоился о родителях и брате, но найти безопасное место для Георгиу представлялось еще более трудным делом.

Хусейн бродил по городу, стараясь не попадаться на глаза снующим повсюду солдатам. Он так устал, что вынужден был устроиться на ночлег в темном дверном проеме. Только когда на следующее утро без пяти девять седой мужчина открыл жалюзи, Хусейн понял, что провел ночь на пороге часового магазина. Хозяин магазина не слишком удивился, когда его увидел. Город заполонили солдаты, и не было ничего странного в том, что один из них лежал, свернувшись калачиком, у него на пороге.

Когда жалюзи были подняты, Хусейн увидел в витрине сотни часов, выложенных аккуратными рядами. Они все казались ему одинаковыми – белые циферблаты с золотыми стрелками. У Хусейна никогда не было часов, и он не понимал, как можно выбрать из такого огромного количества одинаковых часов.

Дела у владельца магазина шли хорошо. Многие солдаты хотели купить часы. Он продавал марки, которых было не найти в Турции, и решил, что Хусейн один из таких клиентов.

– Входите, – пригласил он. – Здесь выбор еще больше.

Едва Хусейн переступил порог, его встретил бой часов. У каждых была своя мелодия. Несколько минут разговаривать было невозможно: казалось, целый оркестр ударных инструментов давал утренний концерт из отдельных нот. Бой закончился, и комната наполнилась тиканьем – настойчивым, хлопотливым и неумолимым.

– Я уже привык и не обращаю на них внимания, – усмехнулся часовщик, понимая, как должен себя чувствовать молодой человек. – Если бы обращал, давно бы свихнулся. – Он был хорошим продавцом и не торопил покупателей. – Если хотите взглянуть на что-нибудь поближе, только скажите… Кофе не желаете?

Хусейн кивнул.

Рано или поздно ему придется задать вопрос.

Часовщик вышел на улицу и подозвал мальчишку, который болтался возле кафе на другой стороне улицы. Спустя несколько минут тот появился с висящим на цепочке подносом, на котором стояли две чашечки кофе. Часовщик знал: кофе помогает покупателю настроиться на деловой лад.

– Откуда вы? – вежливо поинтересовался он, отхлебывая кофе.

– Так, недалеко отсюда, – ответил Хусейн расплывчато. – С побережья.

Он надеялся, что часовщик решит, будто он имел в виду Мерсин, порт на турецком побережье, откуда был отправлен десант на Кипр. Хозяин магазина кивнул и стал заводить часы – одни вручную, другие ключом. Работа требовала терпения и ловкости. Похоже, часовщик не был обделен обоими качествами.

– Подчас мне кажется, – начал он, – что у меня тут все время на свете!

Хусейн знал, что часовщик не раз повторял эту шутку, но все равно улыбнулся.

– А вы чините часы? – Он постарался поддержать разговор.

– Конечно, – ответил часовщик. – Вот сегодня как раз чиню. За ними должны вскоре прийти.

– Думаю, всегда находятся люди, у которых сломались часы.

– Но люди любят радовать себя новыми часами тоже, – сказал хозяин. – Солдаты вот тоже интересуются.

Хусейн подошел к шкафчику, где были выставлены дамские часы.

– Это скорее украшения, а не часы, – фыркнул часовщик.

Браслеты были из золота или платины, некоторые циферблаты украшены драгоценными камнями.

– Дамочки, которые носят такие, редко интересуются временем, – добавил хозяин магазина. – У них есть мужчины, чтобы напоминать о времени…

– Наверное, эти часы очень дорогие, – заметил Хусейн.

– Да уж. К тому же не помню, чтобы я продал за десять лет более четырех. Еще до того, как начались эти напасти. Сейчас торговля стала уже не та. Многие постоянные покупатели из турок-киприотов уехали с Кипра. А греки-киприоты сюда приходить не могут.

Хусейн знал: то, что он собирается сказать, потребует мужества, но пока часовщик был доброжелателен.

– Послушайте, я не турок, – сказал он, позабыв об акценте. – Я турок-киприот. И не могу позволить купить себе часы.

Часовщик замер и напрягся: подобные истории он слышал и раньше.

– Моя семья потеряла все, – продолжал Хусейн. – Осталось только это. – И он достал из кармана ожерелье.

Глаза у часовщика полезли на лоб. Он знал лишь цену крошечных камней, которые использовались в часах. То, что держал в руках молодой человек, было совсем другого калибра. За всю свою жизнь часовщик не видел ничего подобного.

– Можно взглянуть?

Хусейн протянул ему бриллианты, и часовщик поднес их к свету.

– Никогда не видел таких роскошных сапфиров, – покачал он головой, возвращая украшение.

– Это голубые бриллианты, – сказал Хусейн со знанием дела.

– Голубые бриллианты?! – Часовщик еще раз внимательно осмотрел ожерелье. – Насколько я понимаю, вам нужно их продать?

Хусейн кивнул:

– И очень срочно. Мне позарез нужны деньги.

– Ясное дело! Всем нужны деньги в наше время.

– Мне нужно кое-кого выручить, – объяснил Хусейн.

Часовщик растерялся. Молодой человек был явно в отчаянии. Кого бы он ни собирался выручать, эти люди были ему дороги.

– Сделаю, что в моих силах, – сказал он. – Думаю, я могу помочь вам продать это колье. А потом вы расскажете, как хотите помочь этим людям…

– Спасибо, – ответил Хусейн.

– Я позвоню одному другу. Посмотрим, что он сможет сделать, – сказал часовщик. – Я закрываюсь на обед, так что, если смогу о чем-нибудь договориться, мы с вами встретимся с ним. Ну а теперь, если вы не собираетесь ничего покупать, прошу извинить, мне надо работать, – прибавил он. – Приходите ровно в двенадцать.

– Я не опоздаю, – пообещал Хусейн.

Он бродил по городу, не зная, как убить время. Два раза выпил кофе и поймал себя на том, что отвык расплачиваться деньгами – протягивать монету и ждать сдачу. Не устоял перед ароматом баранины и с жадностью съел сис-кебаб из палатки, впервые за несколько месяцев ощутив вкус мяса.

Когда Хусейн вернулся в магазин, сотни стрелок приближались к цифре «12». Не успел он войти, как раздался бой часов.

Часовщик его ждал.

– Я нашел кое-кого, – сообщил он. – Вы не сможете получить настоящую цену, но это лучшее, что можно выручить сегодня.

Тот факт, что молодому человеку нужны были деньги, чтобы помочь другим людям, тронул часовщика. Хусейн напомнил ему о его мальчике, который тоже носил форму, но в другой части острова. Этого было достаточно, чтобы захотеть ему помочь.

Они вместе пересекли город, и по дороге Хусейн рассказал, для чего ему понадобились деньги.

– С этим я помочь не могу, – признался часовщик. – Но можем спросить у моего друга, он кое-что знает на этот счет.

Часовщик повел Хусейна по боковой улице, и вскоре они оказались возле тускло освещенного кафениона. В глубине помещения, едва различимый в густом сигаретном дыму, одиноко сидел мертвенно-бледный полный мужчина. Другие посетители держались группами – играли в карты, громко разговаривали, даже кричали. На стене надрывался телевизор. Рядом с ним было окошко, через которое подавали кофе.

Часовщик направился к толстяку, сделав знак Хусейну следовать за собой. Они сели за столик к мужчине. Тому было около шестидесяти, у него были пышные седеющие усы и безучастный вид. Он смотрел прямо перед собой, ни разу не взглянув в глаза собеседнику и словно не реагируя на то, что ему говорили. Хусейн даже подумал, что толстяк слепой, настолько тот был равнодушен к происходящему вокруг. Его лицо оживилось, только когда часовщик попросил Хусейна показать бриллианты.

– Передайте их мне, но только незаметно.

Хусейн вручил ему драгоценности под столом. Камни тихо звякали, пока толстяк ощупывал их. Хусейн так и не понял, был ли тот зрячим.

– Могу дать за них двадцать тысяч, – произнес мужчина.

– Двадцать тысяч? – ахнул пораженный Хусейн.

Сумма показалась ему огромной.

– Это в турецких лирах, – тихо пояснил часовщик. – Около пятисот фунтов.

Хусейн повторил сумму. Он понятия не имел, хватит этих денег или нет.

– Это все, что я могу предложить, – отрезал толстяк, по-прежнему уставившись перед собой невидящим взглядом.

– Он хотел попросить еще кое о чем. Скажи ему, Хусейн.

– Двум семьям – одна греков-киприотов, другая турок-киприотов, всего девять человек плюс грудной ребенок, – нужно выбраться из Фамагусты.

– В Фамагусте никого нет. Только турецкие солдаты, – заявил толстяк тоном, не терпящим возражений.

Хусейн промолчал. Было что-то пугающее в этом человеке, отчего спорить с ним не хотелось.

Часовщик повернулся к Хусейну.

– Но как… – начал он.

Хусейн покачал головой. Он не хотел ничего объяснять. В такой компании лучше держать язык за зубами.

– Мне нужно их оттуда безопасно переправить. Сегодня же, – сказал он едва слышно. – Возможно, в Никосию.

– Кто эти люди? – спросил часовщик.

Он вдруг стал излишне любопытным и начал задавать слишком много вопросов. Хусейн понял: медлить нельзя. Чем дольше он здесь сидит, тем меньше у них шансов выбраться.

Толстяк неожиданно склонился над столом и впервые обратился прямо к Хусейну.

– Ходят слухи, там полно мин, – тихо, но отчетливо произнес он, сверкнув искусственными зубами. – Поэтому цена будет немалая. Как раз столько, сколько стоят эти камни.

Хусейн надеялся, что какие-то деньги все же останутся. На что-то же им надо будет жить, когда они выберутся из Фамагусты! Но похоже, эту проблему придется решать позднее.

Толстяк по-прежнему держал бриллианты под столом: оплачивать услугу явно следовало вперед. Он шепнул что-то на ухо часовщику, но Хусейн не расслышал слов.

Часовщик сказал Хусейну, что им пора. Толстяк сделал знак человеку, который стоял начеку у двери. Тот подошел к столику и проводил их до выхода из кафениона.

Хусейн мало что понял из происходящего. Единственное, что он почувствовал, – это облегчение, что вырвался от этого неприятного и опасного человека, которого, похоже, все боялись.

На улице часовщик объяснил, что будет дальше.

– Сейчас тебя отвезут в Фамагусту. На сборы – десять минут. Потом вас всех доставят в Никосию.

Вскоре Хусейн уже ехал на джипе назад в Фамагусту, глядя на разбомбленные окрестности. За рулем сидел рослый турецкий солдат старше его по званию. За всю дорогу он не проронил ни слова.

Они миновали несколько блокпостов, и всякий раз после бурных объяснений их пропускали. В пустынных улицах Фамагусты было что-то сюрреалистическое. Хусейн попросил высадить его, не доезжая до дома. Он никому не доверял и не хотел, чтобы солдат знал, где именно скрывались люди. Поэтому он выпрыгнул из джипа на углу улицы Эльпиды.

– У тебя десять минут! – рявкнул солдат.

Хусейн вбежал в квартиру Георгиу. Все были в сборе и ждали его. Хусейна обуревали страх и смятение, когда он постарался объяснить, что удалось организовать.

– В Никосии кириоса и кирию Георгиу, а также Марию, Паникоса и детей переправят через Зеленую линию. После этого они все будут свободны…

Его слова повисли в воздухе. Свободны… Что это означало теперь?

Все смотрели на Хусейна. Ему больше нечего было им сказать, но они надеялись, он скажет, что им делать дальше. Но он лишь знал, что произойдет в ближайшие несколько часов, не больше.

Когда несколько месяцев назад турецкие танки ворвались в Фамагусту, и Ёзканы, и Георгиу еще надеялись, что вскоре все вернется к прежней жизни. Теперь они понимали: рассчитывать на это не приходится.

– Вы кого-нибудь знаете в Никосии? – спросила Эмин.

Ирини отрицательно покачала головой.

Эмин вспомнила, что у четы Папакоста была квартира в Никосии, но решила не говорить об этом. Учитывая случившееся, это было бы неправильно.

– Я уверена, нам не дадут пропасть, – сказала она бодрым голосом.

Она и сама не могла сказать, кого имела в виду.

В одной из газет, которую Маркос принес в «Восход», была фотография огромного палаточного лагеря для беженцев. Для Ирини и Эмин подобное место казалось хуже ада: негде готовить пищу, ужасная скученность, беспощадная жара летом и невыносимая сырость зимой. А что, если у них не будет выбора?

Все направились к выходу. Последним вышел Василис. Он запер дверь и отдал ключ Ирини, и все молча, как послушные школьники, двинулись следом за Хусейном.

Свернув за угол, они увидели армейский грузовик. Василису было трудно взобраться, но Хусейн подсадил его. Сидя на деревянных скамьях лицом друг к другу, они тряслись по изрытым рытвинами улицам, пока не выехали из города. Попадавшиеся по дороге солдаты смотрели на них с любопытством. На блокпосту у выезда из Фамагусты водитель, не заглушая мотора, принялся что-то втолковывать дежурным солдатам. Разговор затягивался. Все сидящие в грузовике молчали, даже дети притихли в тревожном ожидании. Водитель протянул какие-то документы и конверт. Пассажиры затаили дыхание, стараясь не привлекать к себе внимания. Рев мотора заглушал голоса, поэтому даже Мехмет и Василакис сидели всю дорогу молча и лишь озирались по сторонам. Апельсиновые деревья в рощах на окраине города клонились под тяжестью плодов. Земля казалась выжженной и бесплодной. Они проезжали мимо разрушенных домов, ферм и церквей. Было странно, что на полях никто не работал и не было видно никаких животных – ни коз, ни овец, ни ослов.

Пригороды Никосии потрясли их так же, как несколько месяцев до этого Афродити. Столицу было не узнать: все вокруг выглядело заброшенным и печальным. Грузовик громыхал по узким улочкам, направляясь к центру.

На людях была поношенная одежда, но жизнь шла своим чередом: старики сидели в кафе, женщины разглядывали витрины, а дети в стоптанных башмаках плелись из школы домой.

Грузовик остановился перед баррикадой, разделяющей город. Это была Зеленая линия.

Какое-то время они сидели неподвижно, потом скрипнули болты и опустился откидной борт. Их выгружали, как скот.

Хусейн спрыгнул первым, и Мария протянула ему маленькую Ирини. Он впервые держал на руках грудного ребенка и не представлял, что малыши так сладко пахнут. Девочка протянула ручку и ухватила его за нос.

Потом, не без труда, выбрался Паникос и стал помогать спускаться на землю тестю с тещей, Эмин и Халиту. Наконец Мария передала мужу Василакиса. Мехмет спрыгнул сам. Хусейн все еще держал на руках малышку. Ему не хотелось с ней расставаться.

Мария спрыгнула на землю и теперь стояла рядом, протягивая руки к дочке. Она видела, что на руках Хусейна малышке было хорошо.

Солдат не собирался ждать. Он получит вознаграждение, только когда закончит работу – доставит этих греков-киприотов на другую сторону Зеленой линии.

– Идите! – разозлившись, резко скомандовал он, указывая на баррикаду.

Две семьи молча стояли напротив друг друга. Они боялись солдата, но еще страшнее им было произнести прощальные слова. Все произошло так быстро, что они оказались не готовы к расставанию.

Но этот миг наступил, и сердца подсказали им, что делать. Главы семей держали в руках свои талисманы. Василис завернул свой мати в салфетку для сохранности. Он протянул его Халиту – как самый драгоценный дар. Халит, не задумываясь, вручил Василису свой назар. Это показалось им самым естественным. Оба талисмана были одинакового размера, оба из ярко-синего стекла. Различие было лишь в том, что Эмин вешала свой на красном шкурке, а Ирини свой – на голубой ленте.

Женщины обнялись.

– Мы никогда не забудем, как ты спас нашу малышку, – сказал Паникос Хусейну.

Хусейн только покачал головой.

Мальчишки носились друг за другом вокруг взрослых. Мария прижимала к груди маленькую Ирини.

Солдат повторил приказ, на этот раз громче:

– Идите! Живо!

Георгиу не понимали турецкого, но жест говорил красноречивее слов. Времени у них не осталось. Им вдруг стало ясно: все, они расстаются. И сердца их словно рассекли ножом.

Прошел ровно год со времени переворота, после которого события мелькали как в калейдоскопе, и теперь у них не осталось ни слез, ни слов.

Несколько прохожих обратили внимание на пожилую женщину в черном и двух женщин помоложе, одна из которых была в платье-рубашке от Шанель. Их дети тоже были богато одеты. Странно было видеть таких нарядных людей, стоящих посреди улицы.

Прохожим они казались одной семьей. Но пришло время части из них подчиниться приказу солдата. Вдруг они разделились. Ирини, Василис, Мария, Паникос и их дети медленно двинулись вперед, а Эмин, Халит, Хусейн и Мехмет остались на месте.

Семья Георгиу направилась в сторону границы, где виднелись голубые береты солдат ООН. Они шли словно во сне, не слыша вопросов, которые сыпались на них со всех сторон. Документов у них не было, но их все равно вскоре пропустили.

Ёзканы смотрели вслед своим друзьям, пока те не скрылись из виду. Георгиу ни разу не обернулись.

Несколько лет спустя…

Как только Георгиу пересекли Зеленую линию, они, как и Ёзканы, стали цифрами статистики.

Более двухсот тысяч греков-киприотов лишились домов на севере Кипра и сорок тысяч турок-киприотов были выселены с юга. Все они стали беженцами.

Ни для Георгиу, ни для Ёзканов Никосия не стала домом. Только Фамагуста заслуживала называться этим именем. Столица стала лишь отправной точкой их жизни в изгнании.

В конце концов обеим семьям выделили жилища, которые остались бесхозными в результате конфликта: Ёзканам – в Кирении, а Георгиу – в Лимасоле. Города располагались на севере и юге соответственно, на максимальном удалении друг от друга.

Даже если бы они знали, где осели их бывшие соседи, они не смогли бы пересечь границу, чтобы встретиться. Более того, никакой связи между севером и югом практически не существовало.

Новое жилище показалось семье Георгиу более просторным, чем прежнее, так как все накопленное за долгие годы добро осталось в Фамагусте. Икона, сопровождавшая их все время, по-прежнему присматривала за ними. Как и назар на красном шнурке.

Ирини с легкостью воспроизвела обстановку их дома в Фамагусте. Паникос и Мария купили такие же пластиковые садовые кресла, а она связала скатерть, похожую на ту, что осталась лежать на столе в доме на улице Эльпиды. Все чужие вещи, что были в доме, когда они в него вошли, – альбомы с фотографиями и фарфор, – она упаковала и спрятала на случай, если их хозяева, турки-киприоты, вернутся.

Ирини постепенно удалось воссоздать нечто, напоминающее ее любимый кипос в Фамагусте. Под ярким солнышком и весенними ливнями все росло быстро, и вскоре жасмин украсил двери, а герани расцвели пышным цветом в горшках. На грядках взошли перцы, помидоры и душистые травы, а через пару лет семья Георгиу уже собирала виноград с собственных лоз.

Василис был рад, что ему не надо больше обрабатывать землю. Он и передвигался-то с трудом, а уж о том, чтобы копать и полоть, не могло быть и речи. Многие переселенцы из Фамагусты оказались здесь, поэтому вскоре он нашел старых друзей. Они снова собирались каждый день, но уже в другом кафенионе, вспоминали прошлое и мечтали о будущем.

Для Георгиу потеря всего нажитого была ничем по сравнению с потерей сыновей. Каждый день Ирини зажигала три свечи в церкви – за Маркоса, Христоса и Али. Вера снова затеплилась в ее сердце, хотя Христос так и не вернулся домой.

Василис старался быть реалистом. Он смирился с тем, что они никогда не узнают, что случилось с Христосом. Стало известно, что некоторые из убитых во время короткой гражданской войны, вызванной путчем против Макариоса, были включены в списки пропавших без вести и похоронены греками-киприотами в безымянных могилах.

– Возможно, он один из них, – вздыхал Василис.

– Мой внутренний голос говорит: пока я его жду, он может вернуться, – отвечала Ирини.

Все, что у нее осталось, – это надежда. Эльпида.

Ирини поддерживали повседневные дела и радость оттого, что она помогает Марии и Паникосу растить детей. С внуками она забывала обо всех горестях.

Георгиу жили с постоянным ощущением того, что их дом им не принадлежит, что настоящие хозяева вот-вот вернутся и потребуют его освободить. Однажды им показалось, что такой день настал.

В дверь позвонили, и Василис, хромая, пошел открывать. Когда они жили в Фамагусте, дома никогда не запирали, но теперь времена изменились.

Он открыл дверь и растерялся, не понимая, нужны ему очки или трость. Перед ним стоял молодой человек. Изможденный и грязный.

У Василиса подкосились ноги. Непослушными губами он прошептал имя сына.

Они обнялись, Христос почувствовал, каким слабым стал отец. Василис сильно постарел за то время, что они не виделись.

Услышав, что ее зовет муж, Ирини поспешила из спальни.

– Иока му, иока му, иока му…[39] – неустанно повторяла она, обливаясь слезами.

После освобождения из турецкого лагеря, где он провел много месяцев, Христос долго не мог найти родителей. Его сбило с толку то, что дом остался за колючей проволокой, и потребовалось время, чтобы разыскать их.

Христос ослаб телом и пал духом, а весть о смерти брата сразила его окончательно. Он жил в темной комнате в доме родителей и больше года не выходил за пределы кипоса матери.

Пока Христос приходил в себя, на семью обрушился еще один удар. Василис умер от инфаркта.

– По крайней мере, мы были с ним рядом, иока му, – сказала Ирини Христосу, – и он знал об этом.

С помощью дочери и зятя Ирини держалась ради сына. Она носила траур с того дня, когда Хусейн нашел для нее черную одежду в Фамагусте. Теперь ей предстояло носить его до конца жизни.

Паникос уже давно обдумывал предложение двоюродного брата, который перебрался в Великобританию в конце шестидесятых. Его сеть магазинов электротоваров расширялась, и ему был нужен Паникос, чтобы возглавить три или четыре магазина.

Паникос не знал, как заговорить с шурином об этом. Христос легко нашел работу автомеханика, но пребывал в мрачном настроении. Когда Паникос наконец решился намекнуть о предложении, он понял, что Христос тоже готов начать все сначала.

– Что мне здесь делать? – говорил разочарованный молодой человек. – Сидеть и сетовать, что все сложилось не так?

Его мучило то, что его друг Хараламбос по-прежнему числится пропавшим без вести, а он, Христос, жив и на свободе.

Теперь Христос винил во всем организацию, членом которой являлся, за то, что та помогла совершить переворот с целью свержения Макариоса.

– Мы сами позволили вторжение, – говорил он. – И вот смотрите, что вышло!

Даже Ирини была готова расстаться с любимым островом.

– Если вы с Паникосом хотите уехать, – говорила она Марии, – и Христос тоже, я готова. Могу приезжать время от времени, чтобы ухаживать за могилой вашего отца. Он простит, что я не буду приходить каждый день…

С помощью многочисленных родственников, которые уехали раньше, они переехали на север Лондона.

Ёзканы тоже пытались наладить новую жизнь в Кирении. Это было невозможно, пока Али все еще числился пропавшим без вести. Они очень горевали о пропаже фотографий. Без фотографий образ сына стирался из памяти. Узнали бы они его теперь?

Эмин довольно быстро нашла работу в салоне красоты. Она просто не могла сидеть дома сложа руки в бесплодном ожидании. А во время работы, когда она мыла волосы клиенткам и делала завивку, она могла не думать о пропавшем без вести сыне.

Через несколько лет на север острова потянулись туристы, и Хусейн с отцом нашли временную работу на кухне ресторана. Но в жизни Хусейна больше не было испытаний, с которыми он столкнулся, когда семья скрывалась в «Восходе», и он заскучал.

Хусейн серьезно занялся волейболом. Его взяли в команду турок-киприотов, к чему он стремился с детства. Около года он был счастлив, что мечта осуществилась. Но радость продолжалось недолго. Северная часть Кипра не была признана международным сообществом, и на многие области распространялось эмбарго, в том числе и на участие в спортивных состязаниях.

– Чушь какая-то! – возмущался он. – Если нельзя принимать участие в крупных турнирах, какой тогда, к чертям, толк в занятиях спортом?!

Он находил жизнь за колючей проволокой гнетущей. Для такого молодого парня, как Хусейн, это было все равно что вытянуть руки и чувствовать, как они упираются в стену. Ему хотелось колотить по этим стенам до тех пор, пока они не рухнут.

Однажды Мехмет, вернувшись из школы, огорошил мать вопросом:

– Мама, помнишь наших друзей из отеля? Я их теперь должен ненавидеть?

Эмин объяснила Мехмету, что он вовсе не должен этого делать, но поняла, что тесная дружба с греками-киприотами начинает стираться из памяти ее младшего сына. И она впервые задумалась о том, чтобы покинуть Кипр. А когда на севере острова начали воздвигать все больше памятников победе и менять названия улиц и учреждений, а все прибывающие переселенцы из Турции привозили с собой свои обычаи и традиции, Эмин стала настаивать на отъезде. Она разлюбила страну, в которой родилась, а поговорив об этом с Халитом, поняла, что муж чувствует то же самое. Единственное, что удерживало их, – это то, что Али так и не вернулся.

– Он пропал, и не имеет значения, где мы – здесь или где-то еще, – говорил Халит. – Если Али вернется, то найдет нас.

Они были знакомы со многими турками-киприотами, которые перебрались в Лондон. Жизнь там не была легкой, но для тех, кто не боялся труда, возможностей открывалось много. Через несколько месяцев, запасшись адресами знакомых, которые ранее поступили так же, Ёзканы купили билеты в одну сторону и уехали. Расставаться с домом, который, по сути, не был их, было нетрудно, но прощаться с островом было тяжело.

В Лондоне Хусейн легко нашел работу в ресторанном бизнесе и вскоре стал менеджером.

Водное поло осталось лишь в памяти, но он по-прежнему любил спорт и играл в волейбол по воскресеньям. А в остальные дни недели приходилось работать по восемнадцать часов. Хусейн купил подержанный «форд-капри», и Мехмет обожал, когда старший брат подвозил его до школы.

После переезда в Лондон Хусейна преследовала одна мысль.

Однажды утром он отпросился с работы и отправился в Хаттон-Гарден, где располагались ювелирные магазины. Там не нашлось ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бриллиантовое ожерелье, каким он его помнил. Тогда он прошелся по Бонд-стрит и в одной витрине увидел нечто подобное, но цена не была указана. Швейцар в униформе охранял вход.

Когда Хусейн вошел в магазин, человек в костюме вежливо поинтересовался, чем может ему помочь.

Набравшись смелости – в конце концов, он приехал на приличном автомобиле, жаль, что припарковал его за углом, – Хусейн сказал, что его интересует колье.

– Первоклассное качество. – Продавец бережно выложил нить из голубых бриллиантов на бархатный лоток пурпурного цвета, прекрасно понимая, что этот посетитель украшение не купит. – Оно стоит около тридцати тысяч фунтов.

Бриллианты были приблизительно такого же цвета и размера, как те, которые помнил Хусейн. По крайней мере, теперь он знал цену.

Они все скучали по Кипру. Воспоминания о некогда прекрасной жизни жили в сердцах. Напоенный ароматом цветов воздух, сладостный вкус апельсинов… Этого ничто никогда не заменит.

В Хакни, районе, поблизости от которого жили и Георгиу, и Ёзканы, был местный центр, где собирались бывшие киприоты.

Мария узнала об этом центре и подумала, что матери было бы интересно там побывать. Однажды днем она привезла ее туда.

Ирини вошла в продуваемый сквозняками зал, заставленный столами и стульями. Увидела знакомые лица и замерла, услышав знакомую смесь греческого и турецкого.

В углу Эмин с Халитом пили кофе. Вдруг что-то привлекло внимание Эмин.

– Халит, посмотри! – Она тронула мужа за руку. – На вон тех женщин, которые только что вошли…

– Каких женщин? – Зрение у Халита ухудшилось.

Но Эмин уже бросилась к входной двери, лавируя между столиками и спотыкаясь от спешки. По ее лицу струились слезы.

Мария ахнула и, схватив мать за руку, бережно повернула ее в сторону подруги.

Ирини и Эмин долго не выпускали друг друга из объятий. Потом сели и рассказали друг другу, как жили после того, как расстались.

Поделились и грустными событиями. Ирини сказала, что Василис умер. Халит наклонил голову, пытаясь скрыть нахлынувшие чувства. Привычный стук четок стих. Он всегда был немногословен и сейчас тоже не проронил ни слова.

– Мне ужасно жаль. Тебе, наверное, так его недостает, – сказала Эмин со слезами на глазах.

Ирини положила руку на плечо Халита. Они молчали. Слова были ни к чему.

Потом она спросила:

– А что с Али?..

Эмин было трудно подобрать слова, в особенности когда узнала, что Христос вернулся.

– Все еще числится пропавшим без вести, – вздохнула она.

Обнаружилось, что они снова соседи. Их дома находились на расстоянии полумили. Семьи стали встречаться каждую неделю и ходить в гости, угощая друг друга такими блюдами, как гемиста и долма, которые отличались только названиями.

Шли годы. Хусейн взял ссуду и открыл собственный ресторан, потом еще один. Оба заведения процветали, и постепенно он накопил денег.

Когда пришло время, найти Афродити не составило труда. Эмин вспомнила, что ее родители жили где-то в Саутгейте, и он нашел адрес.

В первые месяцы после переезда в Англию Афродити восстанавливала силы. Холодный климат сам по себе придал ей энергии, но она оставалась слабой. Целыми днями сидела дома, как и ее мать, но они старались не попадаться друг другу на глаза. Они редко выходили из дому, покупками занималась домработница.

В 1970 году мать Афродити умерла. Саввас жил на Кипре. Уезжать у него не было причин, и по жене он не скучал. Он оставался оптимистом и по-прежнему верил в потенциал острова. Начав когда-то бизнес с нуля, он собирался сделать это вновь. Его молодая отельная империя так и стояла без дела в Фамагусте: заброшенный «Восход», покореженный остов «Нового Парадиз-бич» и, конечно, свежее приобретение у бывшего конкурента.

Вместе с сорока тысячами сограждан Саввас ждал возрождения своего города, который стали называть «Спящей красавицей Кипра». Он не сомневался: когда-нибудь она пробудится ото сна.

Тем временем он занимался другими проектами. Конечно, рано или поздно займы придется возвращать, но пока Саввас продолжал брать кредиты и приобретать недвижимость. Папакоста был человеком, который обеспечивал банки работой.

Во время одного из своих редких визитов в Англию он сообщил Афродити, что начал строительство отеля в Лимасоле. «Целых семьсот номеров – это будет настоящая жемчужина курорта!» Саввас гордился своими планами. Афродити сразу поняла, что никогда его не увидит. У нее не было ни малейшего желания. Саввас догадался об этом по ее реакции. Им стало ясно: жить вместе они уже не будут. Развод был сложным, но адвокатам Афродити, Мэтьюсу и Тенби, удалось избавить ее от ответственности за наделанные Саввасом долги.

Все эти годы она чувствовала себя разбитой кариатидой, осколки которой валялись на полу бального зала «Восхода».

Однажды Афродити получила письмо от Эмин. Написала ей вежливый ответ и пригласила на чашку чая. («Настоящая англичанка!» – воскликнула Эмин, вскрыв конверт.) Мать с сыном нанесли визит на следующей неделе. Дверь им открыла не Афродити. Домработница впустила их в дом и провела в гостиную, где в полном одиночестве Афродити сидела в кресле, к которому была прислонена трость. Она не встала, чтобы поздороваться с гостями, и Эмин поразилась ее худобе и увядшему виду. Волосы поседели и стали такими редкими, что сквозь них просвечивала кожа. Прошло четырнадцать лет после их последней встречи, но выглядела Афродити лет на тридцать старше. Ее вид поразил Эмин.

Эмин оглядела дом Афродити, который той достался от матери. Он был еще больше, чем она представляла, и очень уютный, хотя и слегка обветшалый. На низком полированном столике из красного дерева были расставлены чашки с блюдцами и чайник из костяного фарфора.

Они поняли, что Афродити жила в нем одна, но Эмин не задавала вопросов. Это было бы против приличий.

Афродити расспрашивала Ёзканов об их жизни. Когда они уехали с Кипра? Где живут теперь? Поддерживает ли Эмин связь с Савиной Скурос из салона?

Говорили по-английски.

Эмин была любительницей поговорить и начала рассказывать все в подробностях. Потом, немного стесняясь, поведала Афродити о том, как они скрывались в «Восходе».

– Мы жили там с Ирини и Василисом Георгиу, нашими соседями, – сказала она. – Это их сын предложил.

Хусейн заметил, как побледнела Афродити. Хоть бы мать замолчала! Меньше всего ему хотелось, чтобы она упоминала менеджера ночного клуба. Кроме того, разговор о «Восходе» мог расстроить Афродити: он был не просто символом того, что она потеряла.

Казалось, это имя вырвалось у нее помимо воли:

– Маркос Георгиу…

– Печально, но его убили, – вздохнула Эмин.

– Да, мистеру Папакосте сообщили, – довольно резко отозвалась Афродити.

Эмин с Хусейном заметили перемену в ее тоне. Повисла неловкая пауза.

– Он был не совсем тем, кем казался, – прибавила Афродити.

А потом им показалось, что она произнесла:

– Какой дурой я была…

Она выдохнула эти слова едва слышно.

Мать с сыном переглянулись, сделав вид, что ничего не слышали.

Эмин сделала маленький глоток из чашки. «Какая гадость этот чай с молоком», – подумала она, ставя чашку на столик. Она посмотрела на Хусейна, давая понять, что пора объяснить хозяйке цель их визита.

Сын понял намек и подался вперед. Заговорил в первый раз со времени прихода.

– Мы, собственно, пришли, миссис Папакоста, – неловко начал он, – чтобы передать вам это.

И он протянул Афродити бархатную коробочку пурпурного цвета.

Удивленно глянув на него, она открыла коробочку. Несколько мгновений Афродити просто смотрела, не мигая, на содержимое.

– Где вы это нашли? – наконец выдохнула она.

– Боюсь, это не оригинал, – пояснил Хусейн. – Нам пришлось продать ваши камни, чтобы заплатить за выход из Фамагусты.

Повисла долгая пауза.

– Если бы не ваше ожерелье, мы бы сейчас здесь не сидели, – прибавил он.

Хусейн копил деньги несколько лет, перечисляя их на специальный счет в банке. Долгое время ему приходилось работать сверхурочно, чтобы собрать нужную сумму. И вот он возвращал долг за их освобождение.

Афродити взглянула на его открытое лицо и поняла: он не подозревает о важности своего поступка и только что доказал, что Маркос предал ее во всем. Она не притронулась к ожерелью.

– Простите, но я его не возьму, – сказала она тоном, не терпящим возражений, и захлопнула коробочку. – Мне оно и правда не нужно, и я не могу его принять. Эмин, прошу вас, пусть ваш сын его заберет. – Афродити поставила коробочку перед ними на стол. – Хусейн, я тронута вашим поступком. Но я хочу забыть обо всем. Ожерелье только напоминало бы мне об ужасных событиях и ужасных временах. Вы должны продать его и потратить деньги на себя.

– Но… – попытался возразить Хусейн.

– Вы ничего мне не должны.

Хусейн наклонился, неловко взял коробочку и попытался запихнуть ее обратно в карман.

Настроение переменилось. Афродити замкнулась, и Эмин увидела, как она расстроена. Но, несмотря на слабость, решительности ей было не занимать.

Вдруг Эмин вспомнила кое о чем. Ей показалось, что это поможет разрядить обстановку.

– О, я чуть не забыла, – сказала она. – Мы нашли кое-что из ваших вещей.

Она достала из сумочки маленький вышитый кошелек и мешочек и протянула их Афродити.

Та равнодушно посмотрела на вещи, не узнавая их.

В эту минуту вошла домработница и спросила, не желают ли они еще чая.

– Нет, наверное, – сказала Афродити.

Хусейн поднялся. Стало понятно, что пора уходить.

Мать тоже поднялась. Она положила оба предмета на поднос с чаем и вместе с сыном направилась к выходу.

Афродити осталась сидеть.

Даже отъехав от дома Афродити, Хусейн чувствовал, что они злоупотребили гостеприимством. Оба были потрясены реакцией Афродити на ожерелье, на которое Хусейн так долго копил деньги. Ее слова по поводу Маркоса будут еще долго звучать у них в ушах…

Афродити хотелось побыть одной, и она отпустила домработницу пораньше. Медленно прошла на кухню, где на сушилке стоял поднос. Взяла в руки бархатный мешочек, высыпала его содержимое на покрытую морщинами ладонь и долго смотрела на маленький предмет неправильной формы. Потом открыла кран и смахнула его с ладони в раковину.

Он покрутился какое-то время вокруг сливного отверстия и исчез. Уже через несколько секунд вода унесла его далеко от дома в Саутгейте, и, проделав путь в несколько миль по подземным трубам, он достиг очистных сооружений. После долгого путешествия маленькая жемчужина наконец вернулась обратно в море.

Известия тоже прошли долгий путь, пока не попали с Кипра в Лондон. Все эти годы Савина, старая подруга Эмин по салону, регулярно ей писала. Она держала Эмин в курсе работы специально созданной группы судебных медиков, которые занимались опознанием останков людей, захороненных в безымянных могилах. Та все еще надеялась узнать о судьбе Али. Узнать хоть что-то было лучше, чем томиться в мучительной неизвестности.

Однажды из конверта выпала газетная вырезка. В ней писалось не о пропавших без вести. Это была статья о возвышении и падении отельной империи. Эмин не сразу поняла содержание. Читать на греческом ей почти не приходилось, а Савина всегда писала ей на английском. Но вскоре ей стало ясно, что речь идет о Саввасе Папакосте. Череда крупных займов и изменение экономической ситуации довели его до банкротства. Она перевернула страницу и увидела большую фотографию. Саввас Папакоста и его жена на открытии «Восхода». Они стояли на фоне названия отеля, выложенного из цветов.

Эмин зажала рот рукой. Она и забыла, какой шикарной и красивой была Афродити. Длинное сверкающее платье произвело тогда фурор. Эмин так ясно вспомнила, как причесывала в тот вечер Афродити, будто это было вчера. Она продолжила читать, еле слышно шевеля губами. Под фотографией была короткая подпись: «Саввас Папакоста и его бывшая жена Афродити, которая скончалась в прошлом году».

Эмин долго вглядывалась в темные глаза, которые смотрели на нее с газетной страницы.

В Лондоне семья Георгиу читала о переговорах, которые зашли в тупик, об изменениях, происходящих на острове, о постоянных призывах обеих сторон найти пропавших родственников, о провозглашении Турецкой республики Северного Кипра и об открытии границы в 2003 году.

Знали они и о безуспешных попытках найти политический компромисс, и об экономическом кризисе на юге. Георгиу глубоко переживали все эти неудачи и разочарования, но их не покидала надежда.

В 2014 году переговоры возобновились. Литургию в Страстную пятницу отслужили в церкви в Старом городе в Фамагусте. На службе присутствовал вице-президент США. Политик такого ранга не посещал Кипр более пятидесяти лет.

К удивлению всех, кто знал Ирини на Кипре, она была довольна жизнью в Лондоне. Христос со своей женой-англичанкой и дочерью жили с ней. Мария с Паникосом поселились на соседней улице. Их дети уже обзавелись своими семьями.

Близость к детям, внукам и правнукам давала Ирини силы и смысл жизни. Как прежде, она часто готовила ужин для всех. Возраст сказывался только в том, что ей требовалось подремать пару часиков днем, как она это делала когда-то на Кипре в жару.

Все время, что они жили в Лондоне, Фамагуста была по-прежнему окружена колючей проволокой, пластиковой сеткой и блокпостами. Улицы продувались ветрами, а соленый воздух разъедал стены зданий. Все в городе прогнило. Часто по ночам Ирини просыпалась оттого, что ей казалась, будто она была там.

Ей уже давно перевалило за девяносто. Сны стали еще ярче, и часто Ирини путала их с реальностью. Остальное забрало время: темно-карие глаза поблекли, волосы поседели, силы иссякли. Она уже плохо видела и слышала.

Однажды Ирини очнулась от дремы. Вокруг царил полумрак. Неясный свет пробивался через тюлевые занавески. То ли рассвет, то ли сумерки, сказать трудно. На пороге в тени стояла фигура. Похоже, правнучка, но в старомодном платье и в белом фартуке с розочками. Ирини носила точно такой, когда была маленькой.

– Иди посмотри! Иди посмотри! – настойчиво звала она.

Маленькая фигурка исчезла, и Ирини встала с постели и вышла в коридор. Из комнаты в конце коридора шел голубоватый свет, и она двинулась туда.

На телевизионном экране она увидела Фамагусту. Выбитые окна, полуразрушенные бетонные башни… Опершись о дверной косяк, Ирини не сводила глаз с телевизора.

Это было похоже на военное вторжение, но вместо танков она увидела бульдозеры. Десятки бульдозеров сносили блокпосты в Фамагусте.

Наконец настал миг, которого она ждала все эти годы. Кажется, город начали отстраивать.

В доме стояла тишина, правнучки поблизости не было видно. Ирини оглянулась и увидела позади себя толпу.

– Моя мечта… – прошептала Ирини. У нее стали подгибаться ноги. – Моя мечта сбылась!

Примечания

1

Сверкающей, как чистейшей воды бриллиант (греч.). – Здесь и далее примеч. перев., кроме особо оговоренных случаев.

2

Моя дорогая (греч.).

3

Любовь с первого взгляда (фр.).

4

Техника живописи, создающая оптические иллюзии (фр.).

5

Добрый вечер (греч.).

6

Господин (греч.).

7

Свершившийся факт (фр.).

8

Сад (греч.).

9

Виноградная водка (греч.).

10

Дерьмо (греч.).

11

Греческие нарды (греч.).

12

Мой богатырь (греч.).

13

Жорж Огюст Эскофье (1846–1935) – французский ресторатор, критик, кулинарный писатель, популяризатор традиционной французской кухни.

14

Сердце мое (греч.).

15

Мятный ликер (фр.).

16

Марониты – приверженцы маронитской католической церкви; как правило, живут отдельными общинами. – Примеч. ред.

17

Мясо по-гречески (греч.).

18

Печенье из слоеного теста с орехами (греч.).

19

Мой сладкий (греч.).

20

Традиционное греческое печенье.

21

Морепродукты (фр.).

22

Сладкое блюдо из взбитых сливок с вином (греч.).

23

Предметы искусства (фр.).

24

«Наша любовь как корабль в океане…» (англ.)

25

«…Раскачивай лодку, не раскачивай лодку, крошка» (англ.).

26

Ты такой самовлюбленный… самовлюбленный… самовлюбленный… (англ.)

27

Пресвятая Дева (греч.).

28

Ваше здоровье! (греч.)

29

Имя Ирини в переводе с греческого означает «мир», «покой».

30

Долгих лет! (греч.)

31

Доченька моя (греч.).

32

Ничего (греч.).

33

Ухоженный (фр.).

34

Великий Аллах! (тур.)

35

Запеканка (греч.).

36

Рай, я в раю… (англ.)

37

Пончики и хлеб (греч.).

38

Отец (тур.).

39

Сыночек мой (греч.).

Content

Виктория Хислоп
Восход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания