Андрей Кокоулин

Северный удел

© Кокоулин А., текст, 2016

© Гусаков В., обложка, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Дверцы кареты украшал щит рода Кольваро.

Белая половина – чистота помыслов. Красная – чистота крови. Посередке цеплялась коготками за оба поля бирюзовая ящерка. Она означала – «на страже».

Старый щит. Очень старый.

Пассажир в карете был всего один. Сейчас он скучал. Письмо отца было прочитано дважды, тайнопись по краям – тоже. К прихваченному в дорогу Суб-Аннаху за три дня возникло стойкое отвращение. Единственно, карты у Суб-Аннаха были хороши.

– Гиллигут!

Подняв шторку, пассажир выглянул в окно.

Лицо у него было примечательное – узкое и длинное, с выпуклыми ореховыми глазами, тонким прямым носом и стрельчатой бородкой.

Фамильное лицо.

Его слегка портил шрам, рассекающий уголок верхней губы, – то ли от птичьего когтя, то ли от стилета. Но пассажир, поверьте, давно с ним свыкся.

– Гиллигут!

Крик всполошил копошащихся в лопухах кур.

От постоялой избы мимо кареты босиком по раскисшей земле, по конским «яблокам» грозно прошла дородная баба в одном исподнем. В руке у нее раскачивалась тряпка.

– Гиллигут!

Стукнули ворота пристройки.

Исподнее мелькнуло внутри. Раздался скрип половиц. Что-то звякнуло, дзонкнуло, белая, в рыжих пятнах кошка выбралась оттуда, уселась, отвернув голову.

Пассажир улыбнулся.

– Беги, Гиллигут, беги, – шепнул он себе под нос.

Впрочем, даже если бы некий Гиллигут его и услышал, было уже поздно.

– Вот ты где!

Шлепок. Еще шлепок. Звонкий. Смачный. Мокрой тряпкой по мягкому.

– Ма-а! – басовито взревели в пристройке.

А затем, топоча так, что все вокруг содрогалось, звенело и сыпалось, придерживая портки, из ворот вылетел детина лет восемнадцати. Высокий. Плечистый. Толстозадый.

Кошка, мявкнув, прыснула в сторону.

– Ма!

– Вот тебе!

Тряпка догнала беглеца и ужалила в жирную спину.

– Ай! – Детина припустил.

Мать не стала преследовать сына. Раскрасневшаяся, отдуваясь, остановилась перед каретой.

– Извините, господин, – слегка поклонилась она пассажиру, – сейчас ваш багаж погрузят. Уже скоро.

Пассажир серьезно кивнул в ответ.

Хотя едва сдерживался, чтоб не расхохотаться.

– Уж такая бестолочь, – произнесла устало женщина.

Пассажир завел глаза к обитому тканью с розанами потолку кареты, мол, что поделаешь, и опустил шторку.

Происшествие с Гиллигутом его развлекло.

Несколько мгновений он прислушивался, затем из саквояжа на противоположном сиденье достал спички, снял узорчатый колпак с лампы, прибитой к боковой стенке, чиркнув спичкой, поднес ее к фитилю.

Занялся желтый язычок пламени.

Прикрутив его на минимум, пассажир вернул колпак на место.

Внутренности кареты задрожали в мерцающем свете.

Из того же саквояжа была извлечена длинная игла и ком желтоватого воска.

Пассажир снял перчатку с левой руки, несколько раз сжал-разжал исколотые тонкие пальцы. Иглу взял со вздохом. Было видно, процедура эта для него рутинна и не очень приятна.

Острие кольнуло мизинец.

Капля крови набухла на кончике пальца. В свете лампы она казалась переливчато-черной.

Пассажир, сморщившись, отложил иглу. Затем, держа мизинец на весу, костяшками правой руки продавил в восковом коме углубление.

– Ишмаа…

То ли слово, то ли всхлип из стесненного горла.

Мизинец, качнувшись, нырнул в ямку. Воск мгновенно потемнел и, будто живой, сомкнулся вокруг пальца.

– Ишмаа, – тихо повторил пассажир. – Ишмаа санех.

Лампа мигнула.

Пассажир откинулся назад, задирая вверх фамильное лицо с рассеченным уголком губы. Стукнул беспокойно каблук сапога.

Далеко, словно в другом мире, распахнул дверь постоялой избы круглолицый Гиллигут. Нагруженный цветастыми тюками и сундуком, он затопал, спускаясь с низкого крыльца. Вышел за ним на порог приземистый усатый мужик, держащий в каждой руке по чемодану.

Пассажир выдохнул.

Под рукой лежал восковой человечек. Желтый, с темным пятнышком внутри. Очертаниями пятнышко напоминало ящерку.

– Ганаван, дом Бриццоли, – негромко произнес пассажир. – Найдешь господина Терста, Огюма Терста.

Пятнышко в человечке пыхнуло искоркой.

Восковая фигурка перевернулась и встала на ноги. Несколько неловко прошлась по краю сиденья, потом, присев, спрыгнула на пол.

– Тссс… – сказал пассажир.

Человечек понятливо прижался к стенке.

Карета содрогнулась. Скрежетнула крышка багажного ящика на задах.

– Да сундук, сундук сначала, – раздался хрипловатый голос.

Пассажир натянул перчатку, приоткрыл дверцу:

– Майтус, скоро там?

Приземистый и усатый сунул небритое лицо в щель.

– Сейчас двинемся, господин. Что ни гостиница, то дурни, – пожаловался он.

– Расплатился?

Усатый кивнул.

– Содрали как в столичном нумере.

– Ничего, – улыбнулся пассажир. – Клопов не было, постельное белье чистое. Я выспался.

Майтус фыркнул и исчез.

– А теперь чемоданы, а не тюки, – снова раздался его голос. – Тюки я веревкой привяжу.

Карета закачалась. Пару раз пассажиру чувствительно отдало в спину. Воску – вот что надо будет купить, подумал он, прикрыв глаза. Кончается.

За тонкой стенкой шуршала веревка, скрипело дерево, потом Майтус погнал увальня Гиллигута за лошадьми.

Строчки письма всплыли в голове пассажира.

«Здравствуй, сын, – писал отец. – Получил твою весточку. Хочу сказать, когда я был в твоем возрасте, мои письма домой были не в пример длиннее. А у тебя все как-то по-солдатски: ать-два, взысканий не имею, участвовал в двух стычках с ассамеями, мучился животом. Эх, нет в тебе художественной жилки. Я, помню, даже ночь гарнизонную мог так описать, что ах!

И луна висела в черном небе, будто подброшенный кем-то сантим. И посеребренные заросли камыша шептались, словно заговорщики.

И тоска, такая тоска, южная, густая, впивалась в горло, что хотелось выть.

А, каково?! Впрочем, я вовсе не в упрек тебе. Раз не считаешь подробности нужными, то и не пиши. Ты всегда был молчун. Себе на уме. Мы ж с матушкой твоей и не гадали, что ты вдруг по тринадцати лет возьмешь и упорхнешь из родового гнезда. И куда? Юнгой на „Касатку“! Я, конечно, и сам в детстве бредил кораблями…

Кстати, не осталось ли у тебя знакомых, что могут помочь дяде Кериму вывезти чудный лес из Карны? Вниз по реке и берегом?..»

Заржали лошади.

Пассажир открыл глаза, убрал в саквояж иглу, прибавил света в лампе.

Карета дернулась. Брякнула сбруя. Тенью мелькнул ворчащий что-то Гиллигут. В два стука взлетел на козлы Майтус.

– Н-но!

Щелкнул кнут.

– Господин Кольваро! – крикнули вслед.

– Тпр-ру! – сказал Майтус.

Скрипнули, останавливаясь, колеса. Пассажир вновь поднял шторку.

Хозяйка постоялой избы, кланяясь, подавала завязанный узлом клетчатый плат:

– Примите, пожалуйста, от нас с сыном.

Прямо на исподнее она накинула подбитую мехом кацавейку.

– Что это? – спросил пассажир.

– Яички. Хлеб. Немного кровяной колбасы. Огурчики соленые, – хозяйка сподобилась на неловкий книксен.

– Хорошо.

Узелок перекочевал в карету, приткнулся к саквояжу. Пассажир, кивнув, хлопнул дверцей. Медленно-медленно, подрагивая, поплыли назад двор, сосредоточенно копающийся в портках Гиллигут, курицы и лопухи. За низким забором с воротами потянулся луг.

– Н-но!

Дребезжа рессорами, карета покатила быстрее.

Пассажир поправил под собой подушки. Нетряских дорог впереди не намечалось, наверное, до самого Леверна.

Хмурое, непроспавшееся небо. Кромка далекого леса. Тонкая малиновая полоска зари.

Нет, пейзаж пассажира совершенно не впечатлял. Но он не спешил отворачиваться, дожидаясь поворота и вестового столба.

Восковой человечек у него под ногами орудовал, распахивая потайной лючок в днище. Сдвинулась заслонка, в отверстии замелькал серый песок.

– Подожди, – сказал пассажир.

Карета чуть накренилась, на задах брякнул железом сундук, примятая колесом трава сбрызнула стекло росой.

Поворот.

– Сейчас.

Человечек кивнул и прыгнул вниз.

Конечно, такие предосторожности, скорее всего, излишни, но…

Почему-то пассажира не оставляло чувство, что такой вроде бы безобидный Гиллигут вполне может работать «линзой». Или вот в узелке…

Прихватив лючок незаметным крючком, пассажир придвинулся к плату. Сняв перчатки, поводил над ним рукой. Отклика чужой крови, обычного для меченых или чарных вещей, не было. И на том спасибо.

Узел поддался легко.

Хм, действительно огурцы, яйца, колбаса. Краюха хлеба. Хотя нет…

Откатившееся яйцо пассажир взял двумя пальцами.

Остроумно. Яйцо мечено не было, но вот курица, его снесшая… Что ж, кто-то теперь знает – сын Аски Кольваро, Бастель, всего в двух днях пути от дома.

Пассажир улыбнулся.

Одно ловкое движение – и яйцо, вылетев из дверцы и кувыркнувшись в воздухе, исчезло в траве.

А нечего.

На чем он там остановился? На дяде Кериме?

Пассажир прислонился к боковой стенке под лампой. Казалось, что он задремал. Но это было обманчивое впечатление.

«А у нас все по-прежнему, – развернулось в памяти письмо. – Матушка засадила южную часть сада розовыми кустами. Я писал тебе уже о них? Нет? Ну так слушай, к кустам, конечно же, понадобилась беседка, к беседке, само собой, павильон, к павильону – ты же знаешь матушку! – „небольшой“ домик. „Чтобы смотреть на розовые кусты“. На одно только и уповаю – на матушкину забывчивость.

Пан-Симоны и Ведены навещают регулярно.

У Пан-Симонов какой-то там ремонт, так все их многочисленное семейство: братья, сестры, дети, дядья – у нас чуть ли не поселилось. Ради приличий я себя, конечно, сдерживаю, но в глубине души, сын, тороплю дожди. Просто-таки истово. Закроем сезон, переедем в город – и никаких Пан-Симонов до весны.

Кстати, этим годом удивительно, но все окрестные имения заселены. И готтардовское, и шептуновское даже. Вроде и не жаркое, не душное лето, а местной высокой крови, видимо, природы захотелось. Пасторалей. Воздуха.

Готтарды по пятницам балы дают. Иллюминация, доложу тебе! Кровь туда, кровь сюда, големы на палашах бьются, огненные змеи летают. Огни! Сестру твою раз с провожатым отпустили, так теперь чуть ли не ежедневно истерики закатывает. Ах, ах, хочу снова, к молодым гаррусам, к статным блезанам!

А я, признаюсь, подсел на „чечетку“.

Простенькая вроде бы игра, пары, старшинство, один „шут“, обмены вслепую, сбросы, но ухо нужно держать востро…»

Пассажир отвлекся.

Карета пошла тяжело, дважды сухо щелкнул кнут. За оконцем зазеленела болотина. Зачавкали копыта лошадей.

Пассажира затрясло на гати.

– Гуафр! – выругался он по-ассамейски, упираясь ладонями в боковые стенки.

Что-то крикнул сидящий на козлах Майтус.

Рискуя вывалиться, пассажир приоткрыл дверцу:

– Что? Что ты сказал, Майтус?

– Я говорю, потерпите, скоро кончится.

– Надеюсь…

Пассажир подложил под себя выскочившую подушку. Хуже, чем верхом, гуафр! Всю душу так вытрясешь…

Майтус запел.

«А еще, сын, что-то в Уделе стало беспокойно. По концу весны за Бешеным ручьем обнаружены были три пустые деревни. Ни людей, ни скотины. И никто не знает, куда они делись. Во всяком случае, за ручей они не переходили, их бы видели. Расследование…»

– Ай!

Карета подскочила чуть ли не на локоть, и пассажир влетел в потолок макушкой. Гостинцы из плата попрыгали под ноги.

«…ничего не дало, да и не понравился мне присланный дознатчик, больше, говорят, в трактирах сидел, кудрявый такой, рослый, с пустыми глазами. Чего он там в докладе понаписал, не знаю, но чую, ничего путного, поскольку туда на заселение к середине лета пришли высоким повелением новые семьи, вроде как беглые от засухи с западных земель.

И пока, кажется, живут…»

Пассажир закусил губу. Все-таки очень странный переход от «чечетки»…

Аски Кольваро ничего не делал просто так.

Может, как раз с этой истории и начать? Съездить на Бешеный ручей? С другой стороны, как это соотносится…

Карету перестало наконец трясти. Под колесами заскрипел песок.

Пассажир с облегчением выдохнул, устроился на сиденье поудобней, затем, нагнувшись, подобрал продукты с пола. Раздавленный случайно огурец выкинул.

Как же это соотносится?

Надо было думать. И серьезно. Поскольку неделю назад Аски Кольваро, владетель Северного Удела, отец, бесследно пропал, спросить стало не у кого.

Тайнописью же, которая открывалась только родственной крови, было написано всего три предложения.

«Не доверяй никому, кроме Майтуса. Он – „кровник“. Возвращайся немедленно».

* * *

– Бастель!

Дядя Мувен был рад мне.

Действительно рад. Наверное, оттого, что упредил всех, поймав меня в зале левернской гостиницы.

На нем был коричневый дорожный костюм, новенький, с иголочки. Через руку была перекинута рыжеватая накидка. Франтоватая трость выглядывала из подмышки костяной конской головой.

– Здравствуйте, дядя, – сказал я.

Я был серьезен и сдержан. Видно было: думаю о пропавшем отце.

Мы обнялись.

– А ты возмужал, возмужал на юге, – дядя отстранился, изучая мою фигуру круглыми желтоватыми глазами. – Вытянулся. – Он пощупал мои бицепсы. – Как говорят у нас, охотников, заматерел. Ассамеев гонял?

– Было такое.

Дядя сцепил пальцы на объемистом животе.

– Обедал уже?

– Нет. Только приехал.

– Если не возражаешь, я пообедаю с тобой.

Чертам дядиного лица было далеко до фамильных.

Кровь Кольваро выдавал разве что нос, прямой и тонкий, а все остальное: толстые щеки, толстые губы, курчавый волос, родинка под совиным глазом – было не пойми чье. Но все ж – дядя.

По короткой лесенке мы спустились в полутемный гостиничный ресторан.

Плотные шторы. Круглые столики. Лампы с колпаками цветного стекла. На стенах – литографии с модными нынче сценами охоты.

Столик я выбрал в углу, подальше от входа.

На бахромчатой скатерти выгибали бумажные шеи розовые салфетные лебеди. Дядя Мувен тут же распотрошил своего.

– Жарко здесь что-то, – доверительно сообщил он мне, опустившись в низкое кресло. Салфетка промокнула пот над губой и занялась двойным подбородком.

Прощай, лебединое крыло, подумал я.

Чтобы видеть, что делается в ресторане за обширной дядиной спиной, я чуть сдвинул свое кресло.

– Здравствуйте, господа.

Официант – темный фрак, светлая манишка, – заученно улыбаясь, подал картонки меню. Волосы на пробор, бриолин. Цепкий взгляд. Он был половинчатой крови, это чувствовалось, скорее всего, из захудалого, смешавшегося рода.

– Мне, пожалуйста, сначала ост-клеро, – сказал я официанту.

– Сию минуту.

– А мне капельку хереса, – двумя пальцами показал дядя.

Официант принял от него накидку и трость и, кивнув, растворился в зыбкой полутьме.

– Ост-клеро? – поднял бровь дядя Мувен.

– Извините, дядя, но кислятина у меня уже вот где… – Я коснулся ладонью горла. – Обпился.

– Нет-нет, твой выбор, конечно!

Салфетный лебедь лишился и второго крыла.

Дядя, утираясь, сопел и обмахивался свободной рукой. Я, впрочем, особенной жары не замечал.

А вот дядя – нервничал.

– Позвольте.

Бесшумно появившись, официант составил на стол с подноса две бутылки и четыре бокала. Негромко хлопнула мастерски извлеченная пробка. Полилось, шипя, ост-клеро. Бокал мне. Новая пробка. Янтарный всплеск. Бокал дяде.

– Что будете заказывать?

Тонкая книжица возникла в руке официанта. Его взгляд застыл чуть повыше моего лба. Как у какого-нибудь голема.

Я пригубил ост-клеро.

– Пожалуй, мяса.

– Какого? Предпочитаете жаркое, кусочками, на шампуре, по-старошански, крокеты?

– Крокеты.

– Гарнир?

Я вчитался в меню.

– Картофель, обжаренный с луком.

– Прекрасно! – восхитился официант, черкая в книжице обрезком карандаша. – Напитки?

– Если можно, просто воды.

– Может, подслащенной, с лимоном? Или наливки? Наливочки?

– Не стоит.

Я улыбнулся. Официант, вздрогнув, медленно повернулся к дяде.

Мгновение назад он попытался слегка выйти за рамки простого «подай-принеси». Воздействие было летящее, невесомое, всего лишь стимуляция на алкоголь, но я его засек.

И «щелкнул» официанта по носу.

Нет, а еще говорят, что люди нашего времени вырождаются!

– Бастель, ты позволишь? – Дядя Мувен приложил ладонь к груди.

Я кивнул, разрешая ему пообедать за мой счет.

Официант скосил на меня виноватый глаз.

– Итак, – воодушевленный дядя чуть отклонился в кресле, – во-первых, утку по-восточному, хорошо пропеченную, с черносливом, в соусе «дю бон».

– О! – сказал официант.

Карандаш коротко чиркнул.

– Да-да, – важно качнул головой дядя. – Во-вторых, мясо по-старошански, с петрушкой, острой подливой и гречкой на гарнир. Ну и… – Он задумался. – Бастель!

– Да, дядя.

– Может, маринованных грибков с черемшой?

– Как хотите.

– Просто ты угощаешь… – Дядя поерзал, словно ему было неловко. – Или для легкости блинов в сметане?

Я лениво повертел бокал в пальцах.

– Берите и то и то.

– Прекрасные слова! – Дядя одним глотком опрокинул в себя херес. – Вот за что я люблю тебя, мой мальчик, так это за то, что ты не мелочишься!

И он скривил губы, видимо вспомнив, что все остальные как раз наоборот.

– Нап… – Официант запнулся, но продолжил: – Напитки?

– Коньяк, – дядя поднял палец, – готтардовский! Графинчик!

– Несомненно. Мясо будет через пятнадцать минут…

Официант поклонился, гримасничая, скороговоркой прошептал мне: «Прошу прощения за недоразумение» и удалился. Дядя потер ладони.

– Ах, Бастель, Бастель, тут такие закручиваются дела!

Я неспешно допил ост-клеро.

– Какие?

– Такая грызня!

– Из-за чего? По-моему, матушка все держит в своих руках. И распорядитель Террийяр – надежнейший человек.

– Ах, так-то так.

Дядя почему-то погрустнел. Глянул на меня, потянулся за хересом.

– Что не так, дядя?

– Понимаешь, Бастель, здесь все непросто…

Я пожал плечами.

В полупустой зал в это время спустился высокий и худой посетитель в застегнутом на все пуговицы сюртуке, потоптался, оглядываясь, потом выбрал столик у окна. К нему подскочил официант, наклонился, принял заказ.

В свете синей лампы лицо посетителя походило на лицо мертвеца.

Я чуть потянулся к нему кровью, но отклика не получил. То ли он был «закрыт», то ли мои способности дали осечку.

– Тебе сколько сейчас, Бастель? – спросил дядя.

– Двадцать восемь.

– А мне пятьдесят два. Да. И у меня, уж поверь, опыт. И об этом я молчать не стану.

Я вздохнул.

– О чем?

– Видишь ли, мой двоюродный брат и, соответственно, твой отец пропал…

– Я знаю.

– Погоди, – сердито вскинул ладонь дядя Мувен, – дай договорить. Уж очень вовремя он пропал. Вообще-то мы не были близки, он постоянно носился с какой-то рухлядью, старыми книгами, что для человека его крови… ну, скажем так, несколько экстравагантно, что ли. А я больше по лесам, со сворой, с егерями, где косулю, где лису. Но!

Круглые дядины глаза уставились на меня, словно пытаясь внушить мне, что это «Но!» неспроста. Очень важное «Но!». Очень.

– Но! – повторил дядя Мувен.

И умолк. Взгляд его ушел в сторону. Повернулся и я.

Нам несли утку. Нет, не так. По воздуху меж столиков, поддерживаемое официантом снизу, но будто бы и само по себе плыло белое гигантское блюдо. Утка золотилась на нем, выставив вверх огрызки крыльев и приподняв шею. Впереди нее торопился будоражащий мясной запах.

Я передвинул бутылки на край.

Утка приземлилась перед дядей. Официант, предварительно протерев, выложил на стол вилки и ножи.

– Ваша утка.

Дядя склонил голову.

– Благодарю.

– Сейчас принесу крокеты, – сказал официант.

– Так вот, – сказал дядя Мувен, едва мы остались втроем: я, он и утка, – пусть мы с твоим отцом пересекались достаточно редко, он всегда шел мне навстречу. По-братски шел. Три года назад, когда мои дела пошатнулись…

Тут дядя скорбно поник, и левый глаз его блеснул влагой.

Дядя Мувен был известный прожектер. Каким-то образом он умудрялся поучаствовать – капиталом ли, именем, своей ли деятельной натурой – во всех мало-мальски безумных начинаниях от осушения кешонских болот до жиротопленной ассоциации. Дважды находился под следствием, однажды был избит, почти всегда оставался кому-то должен, спустил все свое состояние, но при этом истово, до последнего, верил в каждый проект.

Нет, со слезой он не играл.

– Ты, наверное, знаешь, что он назначил мне пансион?

– Знаю, – сказал я. – Он писал.

Дядя вооружился столовыми приборами, повернул блюдо понравившимся ему местом. Утка содрогнулась.

Я невольно сглотнул слюну.

В зал, гогоча, спустилось каре доблестных блезан. Темно-синие мундиры, посеребренные пуговицы, эполеты. Три поручика, один подпоручик. Все при парадных шашках. Судя по виду, где-то уже надрались и решили добавить в цивильном заведении.

Посетитель в сюртуке мрачно жевал какой-то «вегетабль» – то ли капусту, то ли салат. То ли и вовсе нечто экзотическое, с фруктами.

Наконец принесли и мой заказ.

Крокеты пахли не хуже утки. Даже так – одуряюще пахли. Хоть полчаса назад мне и казалось, что ничего в горло не полезет – растрясло, да и мысли каретные не располагали к приему пищи, – сейчас я готов был взять свои прежние ощущения обратно.

– Ммм… – промычал дядя, жуя и закатывая глаза.

Тот же официант, мелькнув тенью, поставил нам грибы, порцию мяса по-старошански и графинчик с коньяком.

Какое-то время мы ели. Я, правда, не забывал присматривать за блезанами, которые почему-то вдруг притихли, и посетителем у окна.

Вроде бы ничего подозрительного.

Дядя, отбросив вилку и манеры за ненадобностью, орудовал пальцами, отщипывал и ломал, хрустел утиными костями, утирал жир. Бедный розовый салфетный лебедь, от него остался один огузок!

Я потрошил крокеты и мешал их с картофелем.

– И представляешь, – сказал дядя, отвлекшись от утки, – твой отец исчез как раз тогда, когда должны были утверждать новые пансионы. Совпаденьице, да?

Я фыркнул.

– Дядя, неужели вы всерьез…

– Мой мальчик, людей убивали и за меньшее.

Я подобрался.

– Дядя, вы полагаете, моего отца убили?

Дядя Мувен испуганно расширил глаза.

– Что ты! – Он чуть не перекрестил меня наискось утиной ножкой. – Пока говорят только об исчезновении. Но если тебе кажется смешным про пансионы…

Он замолчал.

Я терпеливо выдержал его взгляд. Дядя Мувен, похоже, не знал, стоит ли мне доверять, и нерешительно покусывал губу.

– Понимаешь, Бастель, – наконец медленно начал он, – мы тут с Аски замыслили одно дело… Пансион – что? Ерунда пансион. Хотя, может быть, оно все одно к одному… – Дядя задумчиво почесал нос. – Ну да, наверное, мне таким образом мстят.

Я мотнул головой.

– Ничего не понимаю. Дядя, вы можете по порядку?

– По порядку? По порядку этот твой Террийяр встал на дыбы, как дрессированный конь мадам Сю! Знаешь, что он сказал Аски? «Не позволю!» – он сказал. Распорядитель – владельцу. Рас-по-ря-ди-тель – владельцу! Каково?

О, кровь моя!

Отец не писал мне ничего о деле с дядей Мувеном. Не успел? Или не посчитал нужным известить? Стоит ли пустячное дельце капли крови для тайнописи?

Террийяр вот считал, что нет, даже денег не стоит.

От столика с блезанами донесся гогот. Обер-офицеры, видимо, не терпели долгих смирения и тишины.

Я их понимал. Дядю – нет.

– Террийяр отказался отпускать деньги на ваше с отцом дело? – спросил я.

– Именно!

Дядя повернул утку, и мне предстал изящно, до косточек, до позвоночника объеденный бок. Между ребер шрапнелиной застрял чернослив.

– А матушка?

Дядя пожал плечами.

– Она всецело полагается на Террийяра, – он вздохнул. – А Аски исчез.

– А что вы хотите от меня?

Блезаны снова загоготали.

Звонко, на весь зал, зазвенела упавшая на мраморный пол вилка. Хлопнула пробка от шампани. Вознесся и иссяк пенный фонтан.

Дядя глянул через плечо.

– У них что, праздник?

– Насколько я вижу, да.

– Какое-нибудь возвращение с маневров?

– Скорее, кое-кто произведен в новый чин. Крайний слева, пожалуй.

На этот раз дядя не обернулся.

– Какие дети!

Мысленно я с ним согласился.

Странно, я лет на пять всего этих блезан старше, а уже не могу смотреть на них без снисходительной ухмылки. Какие-то восторженные щенки!

Один – довольно старого рода. Другой вообще низкой крови. В третьем-четвертом с половинки на четвертинку проглядывают западные фамилии.

– Бастель, – отвлек меня дядя, – как наследник и полноправный голос в семье ты мог бы похлопотать за мой пансион.

– И только?

– А что? – удивился дядя.

В пальцах у него завис, не дойдя до рта, золотисто-розовый мясной кус.

– Мне бы хотелось узнать все об исчезновении отца, – сказал я. – Его ищут? Или нет? Где и кто видел его последним?

– Конечно-конечно!

Дядя Мувен проглотил мясо, подвинул блюдо, чтобы дать место своему локтю, и застыл, подперев ладонью щеку. На лбу его надломилась складка.

– Это было десять дней назад, – начал он.

– Десять?

Я прикинул в уме: письмо с фельдъегерской почтой шло три дня, посланный вдогон Майтус отстал на день, сборы, разрешение на отпуск, пять с лишним дней до Леверна – итого получается как раз минус десять. Но обычно отец писал письма поздним вечером, чтобы отправить с утренним «почтовиком», поэтому будем считать, что минус одиннадцать.

То есть отец исчез на следующий день после того, как попросил меня о немедленном возвращении.

– Я как раз приехал к нему по тому самому делу, – сказал дядя. – Мы договорились, что обсудим некоторые детали. Ты же знаешь, у него в имении было свое исследовательское крыло: кабинет, библиотека, хранилище…

Я кивнул.

В детстве, еще до бегства на «Касатку», я уйму времени проторчал там.

Старые карты. Пластинчатые доспехи. Восточные веера. Папирусы. Шелковые свитки. Увеличительные стекла. И раковины – белые, крапчатые и перламутровые раковины. И зеленоватые монеты. И изъеденные морской солью кандалы. И даже маленькая ручная мортира.

– Я помню.

– В крыло был отдельный вход. То есть можно было пройти и через комнаты… Но Аски обычно запирал, чтоб не мешали.

– Постойте.

Я не сразу заметил, что сюртучный посетитель оставил свой столик и теперь нависает над блезанами. Слов слышно не было, но складывалось впечатление, будто обер-офицерам негромко делается внушение.

Только вот как-то скованно, на весу, держал руку поручик слева. А подпоручик рядом запрокинул голову, будто уснул.

– Я, конечно, тихонько прошел, чтоб не беспокоить, – помолчав, вновь заговорил дядя. – Дверь была распахнута…

– Да-да, – покивал я.

Журчание дядиной речи стало фоном.

И сам он стал фоном. Потянувшейся к коньяку фигурой. Расплывающейся, натужно разевающей полногубый рот.

Огюм Терст три года учил меня раздваивать сознание. Оставаться на месте и одновременно растворяться в окружающем пространстве.

Растворяться кровью.

И видеть, и чувствовать, и «следить нить».

Вот и сейчас: я слушал дядю («Я-то, болван, думал, что это Аски меня ждет», – говорил тот, буровя себе коньяк в чистый бокал), тискал в руке прилично тяжелый столовый нож и в то же время пытался разобраться, что же происходит между блезанами и мрачным господином в сюртуке.

Пульс колоколом ударил в уши.

Тонг! Донг! Ресторанный зал подернулся серой пылью. Цветными каплями замерцали лампы. Вместо людей возникло плетение тонких жилок.

Желтовато-розовые жилки – официант. Красно-белые, с примесью сурика – дядя. Красно-белые же, перевитые наследственной бирюзой – я.

Крайний слева блезан был сталь, серебро и морская волна. Старый род. Не древний, но старый. По рисунку жилок – Оггерштайн. Третий или четвертый сын. За ним – подпоручик из провинции с тусклой позолотой на фоне тусклой серой жилы низкой крови. Только почему же плетение еле видно?

Я потянулся к сюртуку и ухнул в пустоту.

Черно-красные разрозненные жилки парили в ней, словно я смотрел на свежего мертвеца. Или на гомункулуса.

Пустота посверкивала, тонкие нити от блезан уходили в нее, как в прорву.

«Он же пьет их!» – понял я. Ночь Падения, он их пьет! Что ж блезаны-то! С рождения же…

– И вот я вхожу… – говорил ничего не подозревающий дядя.

Его подбородок серо лоснился от жира. Он входил в роль бесстрашного рассказчика, растопыривал незанятые коньяком пальцы:

– Вхожу и ви-ижу…

Мгновение застыло.

Многие тренировки Огюм Терст учил меня действовать в двух пластах реальности: внутреннем, кровяном, и внешнем.

Научил.

Мелькнув серебристой щучкой, ушел к цели нож. И тут же, вдобавок к нему, опережая его, я, выложившись, послал «хлыст». Рассчитывая, что хотя бы одно из двух сработает.

И ошибся. От ножа сюртучный уклонился, а «хлыст» будто и вовсе не заметил. Но на мрачном лице полыхнули, найдя меня, глаза.

Не прост, совсем не прост. И опасен.

Откуда только такие личности в добропорядочном сонном Леверне? Или я что-то пропустил?

«Блок». «Гримаса Адассини». «Кипение». «Блок».

Сюртучный атаковал кровью умело: тонкие плетеные змейки пробовали мою защиту на излом, царапали крючками, требовали подчиниться и умереть. «Блок». «Вертеп». «Спираль Эрома». Ответный «жгучий лист».

Змейка на змейку. Искры к искрам. Кровь на ничто, на звенящую черно-красными жилками пустоту. В застывшем мгновении наметилась ничья.

И тогда сюртук, разгораясь изнутри, прыгнул.

Дядя Мувен еще только собирался озадаченно моргнуть, а я уже валил его кресло, дыбил стол, отправляя в полет ост-клико, херес, мясо по-старошански, тарелки, лампу.

Порхнул, рассыпаясь, на пол мой салфетный лебедь.

Трофейный «Фатр-Рашди», «Гром заката», прилип к ладони резной рукоятью. Ох, не кровью единой…

Краем глаза схватилось: блезаны опали в креслах. Живые, мертвые – неизвестно. Но нити, нити уже оборваны.

Лицо сюртучного смялось злобной маской.

Он летел, вздернув локти выше плеч, колено выставлено вперед, полы сюртука загнулись, показывая серую ткань изнанки.

– Ах!

Треснула под ногой столешница. Грянул в ответ «Фатр-Рашди». Пороховой дым обдал нападающего. Круглое отверстие образовалось в сюртуке. Черная кровь коротко плеснула из него, застыла косым мазком на палец ниже, у металлической пуговицы.

Зубы сюртучного клацнули перед моим носом.

Жгучей болью скрутило руку с пистолетом. Кулак любителя «вегетабля» огненным молотом ударил в грудь, выбивая воздух из легких.

Безумные глаза, серые, холодные, с белком, розоватым от лопнувших сосудов, поймали мои.

Ночь Падения – как странно наблюдать жизнь, тонкой струйкой текущую от тебя к чужому человеку! Течет, течет – не остановить.

Вроде бы и высокая кровь, одна из шести старейших фамилий, выше – только алая императорская, кровь повеления, а не подчинения, но течет.

Ни «блока», ни «хлыста». Ничего перед пустотой. Откуда ж такая сила?

Я еще держал сюртучного левой, но слабел с каждой секундой.

Выглядывал из-за стойки желто-розовый официант, барахтался где-то внизу красно-белый, с суриком, дядя. Золото, серебро – оживали блезаны.

Умирать почему-то было не страшно.

На юге нет-нет и продирал холодок – в плен бы, думалось, не попасть, с тропы бы не навернуться. На «Касатке» в царь-шторм, помнилось, дрожал в трюме. А здесь…

Место, что ли, было не то.

В сломанной руке чужеродно болтался «Фатр-Рашди».

Двуствольный, второй ствол под первым, еще заряженный.

На короткий срок заставить слушаться сломанную и даже отрубленную руку я мог даже без ученичества у Огюма Терста.

Вяжешь жилки узлами – и вперед! Останешься жив – распутаешь.

«Гром заката» дрогнул, выцеливая голову сюртучного с подрезанными у ушей волосами. Если уж в голову не поможет…

Пистолет пыхнул огнем.

Сюртучный дернулся, развороченный свинцом левый глаз у него лопнул брызгами, второй, остекленев, закатился под веко.

Я оторвал от шеи чужие, уже безвольные пальцы.

Ну вот, подумал, значит, в голову помогло. Меня шатнуло. Затем свалило под стол. Взгляду в вышине открылась лепнина ресторанного потолка.

Рядом завозился дядя Мувен.

Перед тем как потерять сознание, я услышал, как он причитает:

– Какая утка была! Какая утка!

* * *

Частный пристав был замечательно красноморд. Темно-зеленый мундир только оттенял цвет лица. Стремились ввысь завитыми концами усы. Свежая царапина, обработанная йодом, раскроила щеку.

– Итак, – пристав оглядел нас, чуть склонив голову, – случай не рядовой.

Я, дядя Мувен, Майтус, который наотрез отказался оставлять меня без своей охраны, и официант расположились на стульях перед столом. Трое блезан занимали скамью у стены. Четвертый, подпоручик низкой крови, до сих пор находился в больнице.

– Не рядовой.

Регистратор за конторкой скрипел пером. Статуей стыл в углу полицейский при ружье. В большое окно заползал угол здания городского собрания. Вдалеке синел склон холма.

Пристав вышел из-за стола и оказался малорослым и упитанным.

– Господа, – он прошелся перед нами, – мне хотелось бы, чтобы все, сказанное здесь, не покинуло этого кабинета.

Он приподнялся на носках.

– Конечно-конечно, – сказал дядя.

Майтус хмыкнул. Я качнул рукой на перевязи.

– Нападавший опознан, – продолжил пристав, расценив молчание остальных как согласие. – Это Тобиас Лобацкий, служащий казначейства. Вдовец, пятьдесят три года. Посещал ресторан ежедневно. Да-с. И вот…

Он замолчал, повел плечами, про себя, видимо, представляя, как некто рядом, как Лобацкий, вдруг сходит с ума, посмотрел на поясной императорский портрет на стене.

– Что интересно, характеризуется он положительно, ни в чем предосудительном замечен не был, образ жизни вел замкнутый.

– А кровь? – спросил я.

– Во-от! – протянул, воздев короткий палец, пристав. – Кровь, оно самое. С кровью у господина Лобацкого дело швах.

– Гомункулус? – спросил дядя.

– Боюсь, все еще хуже. Господа блезаны…

Поручики поднялись.

Оказавшись рядом, пристав каждому сердечно пожал руку.

– Не смею задерживать. Не смею, не смею задерживать.

– Но как же… – возразил тот, которого я еще в ресторане определил Оггерштайном, белокурый, с тяжелой челюстью. – А они?

Он, набычившись и глядя почему-то на меня, встал в дверях.

Пристав обернулся.

– Ах да, господин Фитанги…

Официант поднялся с явным облегчением на лице:

– Могу идти?

– Да-да, тоже на выход, – пристав дождался, пока официант протиснется между Оггерштайном и дверной створкой. – Всего доброго.

– А эти?

Упрямый поручик указал на нас подбородком.

– С этими господами, – улыбнулся ему пристав, – у нас будет приватный разговор. Почти дознание. А вам надо в полк.

Он чуть ли не вытолкал блезана вон.

– Но…

Стукнула, отрезая возражения поручика, дверь.

Пристав, расстегнув мундир, достал из-за ворота ключ на шнурке, вставил его в дверной замок и провернул.

– Ну вот, – вернувшись к нам, он несколько секунд раздумчиво изучал ногти на правой руке, словно важнее ничего и не было, наконец сказал: – Дальнейшее, господа, прошу, строго между нами. Строго!

Повинуясь его знаку, регистратор и полицейский тихо прошли в неприметную нишу справа, качнулась занавесь, раздался щелчок замка.

Пристав собственноручно задернул оконные шторы, проверил, чтобы и просвета не было. Ненадолго сделалось темно, но затем вспыхнули газовые рожки на стенах.

Дядя Мувен озадаченно покашлял.

Я же уже догадывался, с кем мне сейчас придется встретиться. Поэтому, вставая, медленно потянул за собой дядю и кровника.

– Господа…

Государь император появился в нише слева и быстрым шагом пересек кабинет в нашем направлении.

Он был невысок, но ладен, голубой мундир жандармского офицера сидел крепко, очерчивая поджарую фигуру. Брюки заправлены в короткие сапожки. Аксельбант. Медалька-кружок отличия за выездку. Кобура с пистолетом.

Бородка. Глаза чуть навыкате. Легкий румянец на щеках.

И кровь, конечно, и кровь. Алые жилки, сплетающиеся кроной дерева, и стального отлива обжимающая их спираль.

Я щелкнул каблуками. Майтус склонился в поклоне. Дядя замешкался, все ворочая застрявшим в кармане сюртука кулаком, но потом тоже перегнулся в поясе.

– Здравствуйте, господа. – Государь император демократично подал мне руку.

Я пожал узкую, сухую ладонь.

Мы встретились глазами. Мне невольно захотелось пасть ниц – так сильна была его кровь. Правда, в трактате пятисотлетней давности в присутствии экселенц-императора Волоера валило с ног всех в радиусе тридцати метров. Не разбирая притом, желают того присутствующие или нет. А я вот стою. Только под коленками дрогнуло. Может, действительно?..

Я оборвал кощунственную мысль.

Государь император чуть опустил веки, ладонь его выскользнула. Майтус удостоился легкого касания плеча, дядя Мувен – кивка.

За государем императором выросла дородная фигура обер-полицмейстера Сагадеева, в военном мундире, со скруткой бумаг в потном кулаке. Глядя на него, становилось понятно, с кого берет пример пристав – те же баки, те же завернутые кверху усы, даже багровость лица – и то та же. Крупные, мясистые черты, большой рот чревоугодника. Масленые глаза-оливы. Обманчиво-масленые.

Меня он не узнал. Или сделал вид, что не узнал. Дело было давнее, и я тогда был еще оболтус, и обер-полицмейстер – всего лишь надзиратель.

Государь император, обойдя стол, сел. Пристав замер между ним и окном. Сагадеев, уперев пятерню в столешницу, воздвигся справа.

На ум мне почему-то пришло слово «театральщина».

Три зрителя, три актера, бедная мебелью сцена. Действие энное. Я мучился: настоящий ли государь император смотрит на меня? Не двойник ли? Уж кто-кто, а я знаю – кровь тоже можно подделать. Пусть это и нелегко.

– Господа, – сказал обер-полицмейстер, уловив мягкое разрешающее покачивание августейшей головы, – как вы понимаете, вы здесь в связи с тем, что ситуация, в общем-то, сложилась чрезвычайная. Нападение на вас является лишь звеном в общей цепи.

– Ночь Падения! – ахнул дядя.

– Кто еще? – спросил я.

– Четыре высшие фамилии из шести. Причем три покушения были удачны.

– Удачны – это…

– Да, – вздохнул Сагадеев, – со смертельным исходом.

– Так это что, – воскликнул дядя, – ваш этот… – Он пощелкал пальцами, вспоминая, как звали казначейского: – Лобанов…

– Лобацкий, – поправил пристав.

– Да, Лобацкий! Он специально? Он же на блезан кинулся!

– Мы думаем, – сказал обер-полицмейстер, обменявшись взглядами с государем, – что блезаны были Лобацкому очень некстати. Он мог ожидать удара в спину, знаете ли. Потому и решил устранить их первыми. А основной целью несомненно являлся господин Кольваро.

– Это как-то связано с отцом? – спросил я.

Сагадеев скривился.

– Здесь мы вступаем на территорию догадок, господа. Если пытаться мыслить логически, то нападение на наследника фамилии говорит о том, что покушение на родителя не удалось. Но факт пропажи… Мы считаем, что Аски Кольваро удалось бежать от преступников. Скорее всего, он спрятался в каком-нибудь тайнике. Во всяком случае, никто из ближайших родственников его смерть не услышал.

Я кивнул.

Сбоку скрежетнул зубами Майтус.

– Кстати, – уставился на меня Сагадеев, – что там произошло на юге у вас?

– Инцидент, – усмехнулся я.

– Это было похоже на нападение?

– Это было похоже на дуэль.

– Вы уверены?

Я пожал плечами.

– Расскажите, пожалуйста, – тихо попросил государь император.

– Был такой ротмистр Жапуга. Сотня его стояла в соседнем городке. А у нас гарнизон, и городок побольше, и зелень, и жизнь поживее. Как крепостную стену достроили да улицы замостили, многое наладилось. Леверн не Леверн, а девушки под вечер в платьях под зонтиками выхаживали.

Государь император хихикнул.

Все знали за ним некоторую смешливость, причем спонтанную, «перышком щекотнуло», поэтому я лишь взял паузу, маскируя ее задумчивостью.

– Все как-то само собой вечером и случилось.

– Извините, что спрашиваю, Бастель, – подал реплику Сагадеев, – вы опять же уверены в некой незапланированной случайности произошедшего?

– Это важно?

– Чрезвычайно.

– Это было около двух месяцев назад. Не думаете же вы…

Я подождал, не возразит ли мне обер-полицмейстер, но тот смолчал.

Значит, думают. Думают, что господин ротмистр Эррано Жапуга… что? Исполнял чью-то злую волю? Участвовал в заговоре против фамилий?

Вздор! Или все же…

Я прикрыл глаза, вспоминая.

– Нет, – сказал я. – Я вступился за честь женщины. В этом не было какого-то далекого умысла. Жапуга был пьян.

– Тем не менее вы дуэлировали.

– И был ранен. Об этом написано в рапорте на имя начальника гарнизона.

– А Жапуга? – подался вперед Сагадеев.

– Упал с обрыва.

– Его нашли?

– Нет. Там горная речка. Если его и вынесло, то в ассамейские земли.

Сагадеев покивал, заглянул в бумаги в своем кулаке.

– Что ж, если вы уверены… – Он что-то отчеркнул ногтем. – Словом, ладно, этот эпизод мы в расчет брать не будем.

– Как вам Лобацкий? – спросил вдруг тихо государь император.

Его взгляд, до этого плававший поверх голов по невзрачным портретам сыскных мастеров, прибитых над дверью, опустился и нашел меня.

Странным образом показалось, будто было в нем какое-то болезненное любопытство, как у человека, ожидающего смерти, к тому, кто только что счастливо ее избежал.

– Он был «закрыт», – сказал я. – Я, честно, не ожидал, что он настолько силен. Пожилой человек. И кровь – необычная очень.

– Опишите.

Голос государя императора дрогнул.

– Пустота. Может быть, ложная пустота. Но вместе с тем – страшная. Воронка с редкими жилками настоящей крови. Не знаю, как еще сказать.

– Достаточно.

Государь император прикрыл глаза ладонью.

Над его плечом вытаращился пристав, зашевелил усами, как таракан.

– Хронология такая, – оторвавшись от бумаг, произнес Сагадеев. – Первый случай – Штольцы. Полгода назад.

– Как, они тоже? – ужаснулся дядя.

– Меровио Штольц. Вы разве не знали?

– Нет, знал, я знал Меровио, – горячо заговорил дядя, – такой седой, похожий на коршуна старик. Я даже был на его похоронах! Но чтобы думать, что его убили? Мне сказали – приступ. И дочь его…

– Это мы распорядились скрыть истинные причины смерти, – сказал государь император, отнимая ладонь. Голубые глаза его потемнели. – Иначе было нельзя.

– Кто убийца? – спросил я Сагадеева.

– Подозреваем его секретаря, Тимофея Громатова. Меровио Штольц был буквально изрезан в своем доме ножом для перлюстрации писем. Чужаков никто не видел. Ни прислуга, ни семья. Так что, скорее всего, Громатов.

– Он был как Лобацкий?

– Подозреваем, что да. Спустя день его труп был найден в нумере постоялого двора на пути к Брокбарду.

– Нитевода вызывали?

– Нет, тогда нет, – вздохнул обер-полицмейстер. – Полагали, Громатов убил Штольца во время ссоры, потом сбежал, потом от раскаяния покончил с собой.

– Покончил?

– Да, однозначное самоубийство. Тем же ножом. Поэтому и не придали особого значения. Даже когда случилось второе убийство…

– Иващин, – сказал я.

– Да, – прищурился Сагадеев, – Федор Иващин. Три с половиной месяца тому…

– У нас служил его племянник. Знаю от него. Потом – газеты…

Обер-полицмейстер сморщился.

– Да уж, порастрепали. Клуб любителей опиума распахнул двери смерти! Иващин убит! Жуткая смерть в халате!

– Я видел дагерротипную табличку, – у государя императора слабо дрогнули углы рта, – там все в крови, такое все черное…

– Да, – кивнул Сагадеев, – крови было действительно много. Работали с размахом, топором. И как назло в соседнем кабинете курил кальян некий журналист С.

Выдохнув, он растрепал на макушке редкие волосы.

– Кто убийца? – спросил я.

– Клуб – место популярное. Кто-то приходит, кто-то уходит. Дым, полутьма. Приватные кабинеты. А журналист полицию лишь во вторую очередь оповестил. Не нашли.

– Третий – Поляков-Имре?

– Увы. Тенденцию, общую тенденцию, мы заметили только с его смертью.

– Кровь, – прошептал государь император, – всюду кровь…

Справа от меня отчетливо вздрогнул Майтус.

Я закусил ноготь. Давняя, еще детская привычка. Без нее как-то не думается. Пока Сагадеев, достав из брючного кармана полосатый платок, вытирал щеки, я искал мотив.

«Месть?» – думал я наскоро.

Кому? Всем шести фамилиям? Или только четырем? Заговор? Опять же, кто осмелится? Против высших фамилий!

Пусть и кричат, мол, вырождается высокая кровь и ни на что уже не способна, только любой ее владелец десятками низших скрутит. Мой предел – две дюжины. Отец, говорят, как-то моровую деревню в пятьдесят душ держал в повелении, спасал, лечил.

А значит, что – организация?

Глубоко секретная, выпестованная в ненависти, мечтающая…

Кстати, о чем?

О смене существующего порядка? О новом мире? Не слышал я ни о чем подобном. И Огюм Терст, глава тайной службы, получается, ни сном ни духом.

Одиночка? Какой-нибудь талантливый химик, открывший способ смешения крови, управления ею?

Ох, подумал я, с Лобацкого надо начинать. С Лобацкого.

– Так вот, – обер-полицмейстер спрятал платок, – здесь уже и нитевода вызвали, и следователей. Кроме того, под негласное наблюдение взяли все высшие фамилии. Но, как видите, не везде успели. Скрытность. Хочется, понимаете, обойтись без паники, полицейскому управлению одного Иващина хватило.

– А Полякова-Имре – где?

– У себя в имении. Играл в преферанс в компании старых друзей. Один выхватил пистолет, револьвер из заокеанских колоний. В результате три трупа.

– Убийца?

– Пропал. Объявлен в розыск. Некто горный инженер Шапиро.

Я покачал головой.

Три разных убийцы. Несостоявшийся убийца Лобацкий – четвертый. Надо бы, конечно, выявить, есть ли между ними что-либо общее. Не посещали ли один и тот же кабак, не ходили ли в один и тот же приход Падения. Это уже, впрочем, дело Сагадеева. Но то, что двое числились в друзьях или приближенных и вдруг оказались…

О-хо-хо. Так ведь, пожалуй, любого встречного-поперечного можно подозревать, в кровь вглядываться.

Я поднял глаза на государя императора.

– Государь император, разрешите спросить?

– Ты меня, меня спрашивай! – попытался заслонить августейшее лицо Сагадеев.

– Не надо, Николай, – мягко сказал государь император. – Мы слушаем вас, Бастель.

Я покусал губу и решился:

– Государь император, зачем вы здесь?

Обер-полицмейстер кхекнул, совсем уж побагровел, будто подавился кабинетным воздухом. Пристав раздул ноздри. Усы у обоих стали похожи на бивни. Два слона: один большой, другой маленький – в ярости от моего нахальства, могли усами и заколоть.

Это фигурально выражаясь.

– Объяснитесь, господин Кольваро, – попросил государь император, придержав ладонью дернувшуюся щеку.

Я поднялся.

– Три убийства и одно покушение на убийство, мне кажется, еще не повод для визита в частный дом полиции Леверна самого государя. Тем более инкогнито. Пусть даже фамилии убитых и выше некуда.

– Очень интересно.

Государь император пристально посмотрел на меня. Что-то новое появилось в его тусклом взгляде. Интерес? Надежда?

– Господин Сагадеев отчитывается перед нами, как школяр перед преподавателем. Обер-полицмейстер – перед капитаном, его слугой и дядей. Не наоборот. Почему?

– Господин Кольваро! – не выдержал пристав.

– И видится мне, – продолжил я, пропустив возглас мимо ушей, – что во всем этом есть смысл, а не театр, только если государю императору не на кого стало положиться.

– Ба-астель… – медленно, с укоризной протянул дядя.

Я сбросил его пальцы с предплечья и выпалил:

– Государь, когда на вас напали?

Дядя икнул.

Обер-полицмейстер шатнулся, словно кто-то его толкнул в плечо. Спланировали на пол из разжавшегося кулака бумаги. Мельком схватилось: мелкий, убористый шрифт, россыпь значков и подчеркиваний красным, пункты, подпункты.

Государь император поймал зубами указательный палец.

Меньше всего сейчас он походил на повелителя и государя земель и людей, самодержца Брокбардского, Ганаванского, Лон-Марнского, Левернского, владетеля и устроителя Сибирского края и прочая, прочая. Еще меньше – на обладателя крови Божьего помазанника. Не виделось, не чудилось. Обычный, оглушенный словами человек.

Открытие было неприятное.

Образ государя, до того ослепительно сиявший в моей душе, потускнел.

– Почти месяц назад, – вымолвил справившийся с собой Сагадеев, – штабс-капитан лейб-гвардии Синицкий пытался штурмом прорваться в аудиенц-зал. Был заколот в третьих дверях, когда до государя оставалось, в сущности, всего десять шагов.

– Штурмом?

Сагадеев развел руки.

– Тоже с пустой кровью?

– Да.

– Самое грустное, – сказал государь император, вынув палец изо рта, – мы знали Синицкого. Он однажды нес нас на себе через ручей. Спину помним широкую… – Он помолчал и продолжил: – И если он вдруг стал нам врагом…

– Мы теперь в разъездах, – сказал Сагадеев, – приемы и экселенц-бал отменены, государь сказался больным ипохондрией и считается удалившимся в Тутарбино, в родовое имение. А мы с горсткой охраны то в Раушенбад, то под Рязань, то вот в Леверн. Невозможно кому-либо довериться. Хорошо, на дорогах не шалят. Галопируем по империи…

Приподняв нижнюю губу, он выдохнул в усы.

– Огюм целую систему разработал, чтобы убийцы не знали, где именно находится государь. Поддельные экипажи, распоряжения в постоялые дворы, ложные слухи.

– Словно нас пять или шесть, – слабо улыбнулся государь император. – Словно мы одновременно в разных местах.

– А встреча с нами, разве она не опасна? – спросил я.

– Опасна, – подтвердил обер-полицмейстер, – но вам в некоторой степени можно доверять.

– Потому что на нас тоже напали?

– Да. Именно.

– Бастель, – государь император чуть склонил голову набок, – подойдите к нам.

Я приблизился.

Выплыл из-за августейшей спины пристав, левым плечом ко мне, пальцы правой руки наверняка уже на пистолете.

– Да, государь. – Чтобы не быть застреленным, я остановился в маленьком шаге от стола.

Одобрение мелькнуло в глазах пристава. Но расслабиться он себе все равно не позволил. Даже чуть подвинулся ко мне, слегка заслоняя императора.

Может, подумал я, он и не пристав вовсе, а из моего ведомства. Усы, мундир – маскарад. И на кровь он всех нас уже проверил, причем сделал это настолько деликатно, что никто даже не учуял. Во всяком случае так поступил бы я сам.

Определенно мой коллега.

Я вспомнил, как он проходил мимо нас, еще при блезанах, как посматривал, как покалывало, будто от сквознячка, спину, когда он открывал дверь.

Ай, молодца!

– Бастель, – молвил государь император, выкатив на меня глаза цвета хмурого осеннего неба, – мы желаем поручить вам расследование этого дела. Мы наслышаны, что вы отличный нитевод. Храбрый, умный офицер. Знаем про ассамейского бека Гиль-Деттара.

– Государь, – я прижал подбородок к груди, изучая взглядом носки своих сапог, – мне бы хотелось сначала найти своего отца.

– Поиски Аски Кольваро также будут являться частью вашего расследования.

– С завтрашнего утра, – подхватил Сагадеев, – жду вас в этом доме. Я ознакомлю вас с подробностями предыдущих убийств. Потом жизненно важно, чтобы вы посмотрели Лобацкого. Это в морге при старой больнице. Думаю, в имение вы сможете выехать уже послезавтра. Матушку вашу предупредим. И еще: нужен ли вам эскорт?

– Благодарю, нет.

– Что ж, – государь император, мягко оттолкнувшись ладонями от столешницы, встал, – мы очень надеемся на вас, Бастель.

Словно сравнивая с самим собой, он на мгновение повернул голову к портрету на стене. Каноническое изображение, в черном с золотом парадном мундире, стоячий воротник, алая перевязь, фоном – алое гербовое дерево на серо-стальном, видимо, навело его на невеселые мысли. Мне показалось, он подумал, что в портрете очень мало правды.

– До свидания, господа!

Вздулись и опали занавеси в нише. Хлопнула дверь.

Вслед за государем императором, кивнув на прощание, поспешил Сагадеев. Пристав снова потянул из-за ворота ключ.

– Прошу, господа.

Он жестом пригласил нас на выход.

Я не знал, настоящий перед нами был император или все же его двойник, но страх… страх его был неподделен.

* * *

Мы вышли за ограду частного дома.

Майтус направился к мальчишкам, стайкой собравшимся на углу, чтобы поймали за копейку какой-нибудь шарабан.

Было уже за полдень.

Влево уходила аллейка пыльных тополей. За ней темнела конюшня. Еще дальше желтели доходные дома.

– Ты сейчас куда, Бастель? – спросил дядя, в шаг постукивая тростью по мостовой.

– В гостиницу.

– Подбросишь меня до почтовой станции?

– Конечно.

Улица была тиха и беспечна.

По аллейке удалялся от нас господин в цилиндре. Навстречу шел квартальный надзиратель. Вдалеке гарцевали на низеньких южных лошадках две девушки.

Я поймал себя на том, что поневоле на всех смотрю с подозрением.

Сагадеев и государь император заразили меня своими ужасами. Громатов, Шапиро, Лобацкий. Кто и на кого нападет следующий?

Дядя Мувен тоже обеспокоенно вертел головой.

– Как-то мне не по себе, Бастель.

– Представляете, дядя, и это – в центре империи, во втором по величине городе, днем, в мирное время.

– Просто господин обер-полицмейстер какие-то апокалиптические картины нарисовал.

Мимо нас пролетел закрытый экипаж с конной охраной. Плюмажи. Карабины за спинами. Остро пахнуло конским потом.

– Это он? – спросил дядя.

– Не уверен.

От угла нам махнул Майтус.

Там уже разворачивался шарабан, запряженный пегой лошадью. Вокруг кровника скакали мальчишки.

Как бы кошель не срезали, подумал я.

Мальчишки были чумазы и одеты в какое-то рванье. Беднота. А может, из сиротского приюта сбежали.

По крови – все серые, низшего разлива. Хотя наверняка у каждого найдется история, что он незаконнорожденный сын если не государя императора, то обязательно какой-нибудь высокой фамилии. Хотя бы Кольваро…

Майтус кого-то трепал по голове.

– Ну-ка, орлы, – сказал я, подходя, – расступись.

– Здравствуйте, господин. Здравствуйте, – закланялись мальчишки.

Дядя пролез вперед, с мостовой – на приступку, с приступки – на деревянную скамью. Угнездился. Шарабан просел. Возница покосился с козел, но ничего не сказал.

Я остановился, здоровой рукой роясь в карманах.

Притихшие мальчишки ждали. Я разглядывал их украдкой. Вполне могут пригодиться. Кто на них внимание обратит?

А они – в любую щель, в любое окно…

И на улицах все видят, все примечают. Жалко, что, скорее всего, под «козырными» ходят. Впрочем…

– Подставляй ладони!

Я по денге, по полушке ссыпал найденную мелочь в протянутые «ковшички».

– Кто хочет заработать, жду завтра утром у входа в гостиницу «Персеполь». Знаете такую?

Мальчишки вразнобой закивали.

– Господин, – сказал один, с мазком сажи во всю щеку, – нас к парадному не подпустят. Мы лучше на задах ресторанной кухни подождем.

– В семь утра, – предупредил я.

Майтус залез на козлы к вознице. Я подсел к дяде. Шарабан тронулся, скрипя рессорами.

– Ты бы поосторожнее с ними, – склонился ко мне дядя, когда мы отъехали достаточно далеко.

Слева потянулся забор казенного завода. Справа блестели окнами, ловя солнце, муниципальные дома – занавески, кадки на подоконниках, вывески первых этажей: «Бакалея», «Пряники к чаю», «Табак и другие товары», «Пошив».

– Это ж просто мальчишки, – сказал я, провожая взглядом прелестницу в светлом платье, как раз вышедшую из «Пошива».

– Не будь легкомысленным, Бастель. Дети тоже могут быть убийцами.

– Я помню, – сказал я.

– К станции – налево, – показал тростью дядя.

Наклонившись, я тронул возницу:

– К почтовой станции, пожалуйста.

Качнулась в ответ высокая возницкая шапка. Лошадка, понукаемая вожжами, фыркнула. Шарабан свернул. Мелькнули заводские ворота, фигурки людей за ними, здание красного кирпича. «Фабрика Касатонова» – было написано на щите над воротами.

Справа зазеленела канава. Мостовая выродилась в грунтовку. Прогрохотала мимо телега, груженная войлочными тюками. За ней – конный жандарм.

Мы с дядей тряслись на скамье.

Я размышлял: если нападения на фамилии начались полгода назад, то и событие, которое им способствовало или с которого они зарождались, случилось тогда же. Может, чуть раньше. Надо будет разослать письма…

Я поморщился.

А что определить к поиску? Случаи «пустой» крови? Людей, которые обещали, что Штольцы еще поплатятся? Или недовольных Поляковым-Имре? Кружки какие-нибудь реакционные?

Написать: «Прошу уведомить о необычном»?

Вспомнят ли через полгода? Или примутся в служебном рвении изобретать это самое необычное? «Самым удивительным образом из закрытого на ключ шкапа пропала бутылка настойки на рябине…»

А еще есть деревни за Бешеным ручьем. Точнее, были, а потом заселены заново. Это, кстати, тоже бы прояснить.

Почтовая станция выдвинулась из-за поворота и частокола тополей крашенной в белое и зеленое, с гербом, стеной. Шарабан прокатил под окнами, расходясь с конной четверкой.

– Бастель, – дядя Мувен, сходя, поймал пятерней мое плечо, – я сейчас к своим, предупрежу Раю, остерегу детей, может, договорюсь с полицией о карауле, а на обратном пути могу заехать к твоей матушке, чтобы, значит, тоже…

– Я был бы очень признателен, дядя, – сказал я.

– И там тебя подожду. Ну все.

Дядя ступил на землю. Возница в поклоне согнулся на козлах.

– В гостиницу? – повернулся ко мне Майтус.

– Да, в «Персеполь».

Я посмотрел, как дядя входит в двери станции, как сквозной коридор с проглядывающим двором – клочком посыпанной опилками земли и крытыми стойлами через дорогу – на мгновение закрывает его фигура, а потом пегая кобылка потянула шарабан прочь. Мы развернулись у здания пересыльного склада, где какой-то полный господин вяло ругался с приказчиком, а внутри сноровисто двигались тени грузчиков; скалясь дырами, мелькнул дощатый забор, а за ним уже раскинулся пустырь с начатками какого-то строительства.

В лицо подул свежий ветерок, даже вроде как речной. Заныла в тон ему подживающая рука. Я вспомнил, что хотел кое-кого навестить. Пришлось привстать:

– На угол Каменной и Чудной сначала.

– Добавите копеечку?

Из-под возничьей шапки на меня глянули серые пронзительные глаза. Намек ухмылки потонул в бороде.

На миг показалось – так же улыбался Лобацкий, тогда, перед выстрелом «Фатр-Рашди», снисходительно, одними углами губ, свысока.

Но – ф-фух! – обычная кровь, проверил я, обычная, низкая. Не «пустая».

– Даже три добавлю.

– Ну тогда оно что ж, – хмыкнул возница и отвернулся. – Н-но!

Кобылка прибавила.

Пролетели низкорослые домики, качнулись вслед тяжелые яблоневые ветви, дорога скривилась: здесь строились как попало, не придерживаясь строгости и порядка. Блеснул ручей. Шарабан прогрохотал по бревенчатому мосту. Возница свистнул нерасторопному пешеходу. В перспективе наметился купол Городского Собрания. Сделав крюк, мы возвращались в центр города.

Леверн по мере нашего движения скоро весь оделся в камень, в гранит, туф и сланец, старые дома жались друг к другу, узкие щели проходов забивали тени; пыльные стекла, желтые балкончики. Бегали дети. Плыли запахи нехитрой еды, смолы и набравшего популярность земляничного мыла. Женщины выглядывали из окон.

Через квартал с приходом Падения на углу улица расплеснулась в ширину, кареты и шарабаны потоком потекли навстречу, забелели колоннами государевы здания.

Мы так и не доехали до Городского Собрания, у одетого в строительные леса Изобразительного музея с площади повернули на Горшечную, по которой, поцепляв бортом встречный экипаж, добрались до звонкого Кузнечного Посада. Здесь возница остановил шарабан. Прямо напротив оказались двери безымянного трактира, но с вывеской в кренделях и яблоках.

– Дальше узко, – сказал возница.

– А Каменная? – Я завертел головой, пытаясь сориентироваться.

Вокруг теснились дома с нависающими вторыми этажами, кривился одинокий столб газового фонаря, из ближней арки на нас смотрел чумазый, весь в угольной пыли истопник. Переулки, больше похожие на отнорки, имелись и справа, и слева. Давно я не был в этой части города. Близко к центру, а словно другой мир.

Запущенный.

– Это… за дом зайдете… – показал рукой возница. – Там и Каменная.

– Жди нас, – сунул под нос ему кулак Майтус.

– Да куда ж я денусь, – фыркнул без робости возница. – Без денег-то…

– Вот обещанный алтын, – я сунул медяк в крепкую ладонь.

– Благодарствую.

Майтус двинул челюстью, но смолчал.

Мы сошли на мостовую. Указанный дом был грязно-желт, штукатурка на углу оббита до кладки. В арочном проходе лежало тряпье, темнел обод тележного колеса.

– Зря вы ему денег дали, – все-таки сказал, уходя вперед, Майтус. – Напьется. Зря он, что ли, шарабан у трактира остановил?

– Это вряд ли, – вслед за кровником я перескочил через лужу, – но вот после того, как отвезет нас, наверняка.

С горем пополам мы разминулись с бредущей в обратном направлении старухой. Затем, прижавшись к стене, пропустили пекаря с лотком сдобы. Пекарь был бородат и душист – поклонился, протиснулся, что-то извинительно бормоча.

От лотка пахнуло теплом.

Руку с пистолета я убрал только тогда, когда фигура хлебопека, оплыв, пропала из арки. Нет, не по себе мне. Страшновато. Это что же, всех на кровь проверять? Замучаешься. Или кирасу под мундир засунуть?

Душа же отзывалась звоном… Или как там поэт писал?

Каменную мы прошли быстро, большей частью под сенью парковых деревьев. Парк тоже именовался Каменным. Где-то в центре его, собственно, и имелся скошенный лоб глыбы, которую, по легенде, не смог сковырнуть сам дедушка государя императора. Уж больно оказалась велика.

Не просто камень, а Камень!

Много было праздных гуляк. Птичьими стайками кучковались девушки из пансиона – в одинаковых темных с белым лифом платьях с укороченным рукавом.

В неприметную аптеку Йожефа Чички я зашел один, отправив Майтуса прогуляться по Чудной за «Вестником Леверна и окрестностей».

Звякнул, оповещая о моем визите, дверной колокольчик. Скрипнула под каблуком доска ступеньки. Я спустился вниз, в едва угадываемое пространство.

Здесь не было газового освещения, а на свечах Йожеф Чичка экономил.

Шкафы со склянками. Занавесь. Низкая отгородка с перильцами. Вешалка. Темного дерева комод. Ростовое зеркало. Прилавок с весами и подсвечником.

За отгородкой, чуть ли не уткнувшись носом в раскрытую книгу, сосредоточенно таращился на буквы паренек лет двенадцати в школярском сюртучке. Кровь – простая, серая с синим. Огарок свечи золотил щеку и пальцы, лежащие на странице.

– Привет, – сказал я, подступая к прилавку.

– Здравствуйте, – отозвался паренек, не отрываясь от книги.

– А где аптекарь?

– Он просил, если кто явится, чтоб подождали.

– А он скоро?

– Скоро.

Я покивал.

– Он тебя что, в ученичество взял?

Паренек наконец поднял голову:

– Я его внук.

У него действительно оказались дедовы глаза и дедов же широкий нос. Я как-то и не думал, что у Йожефа есть семья. Вернее, никогда не слышал о семье от него.

– А что читаем?

– Историю.

Сказано было со вздохом.

– Не дается?

– Дается, – паренек взлохматил волосы. – Только нам в приходе по-другому говорили.

– Ну, в приходах по каноническим суннам читают.

– А что верно? – поднял на меня глаза паренек.

Я задумался.

– И то и другое может быть. Мы же не жили в те времена. Так что сложно разобраться. Ты мне расскажи, а я, если что, поправлю.

Паренек посмотрел на меня, потом встал, по-школярски прижал ладони к бедрам:

– Мариуш Чичка. Как мы произошли.

Я поискал глазами стул и, не найдя, просто оперся о прилавок.

– Вначале люди были дикие. Совсем как звери. Они не знали ни огня, ни орудий всяких и жили стадами. Бродили то туда, то сюда и охотились. Но как-то ночью, пятнадцать тысяч лет тому назад, на людей упал Бог.

– Или снизошла Благодать, – сказал я.

– А такое может быть, чтобы и Бог, и Благодать? – спросил мальчишка.

– На старом языке Бог и Благодать – это одно и то же. Я, честно говоря, никогда этим не интересовался. Но, знаешь, чтобы «Бог упал»… Сомнительно как-то для настоящего Бога, как думаешь?

Мариуш неуверенно пожал плечами.

– Эту ночь потом стали звать Ночью Падения. Потому что Бо… Благодать разделилась на семь частей, из которых и произошли семь великих фамилий. И кровь у них стала особенная, высокая, отличная от всех остальных.

– Алая с серо-стальным тоном, герб – дерево, – произнес я, – государи Тутарбины. Дальше знаешь?

– Алая с золотом, герб – волчья голова, Штольцы. Алая с синью, герб – полумесяц, Иващины. Алая с белым, герб – ящерица, Кольваро.

Я кивнул.

– Алая с медью, герб – монета, Поляковы-Имре. Изумрудно-алая, герб – меч, Ритольди. И черно-алая, герб…

Мальчишка замялся.

– Герб – косой крест, – подсказал я, – фамилия Гебриз.

– О, какие люди!

Йожеф Чичка выплыл из неприметного бокового проема, улыбаясь во весь свой щербатый рот. Блюдце со свечой в одной руке, травяной пучок – в другой.

Он был хром, но передвигался на удивление плавно, разве что чуть заваливая тело, когда ступал разбитой и криво сросшейся ногой. Подветренный борт, наветренный борт. Кар-рамба!

Мы обнялись.

С последней нашей встречи Йожеф изрядно погрузнел. Правда, сжал меня все с той же памятной силой.

– Юнга!

Я не остался внакладе:

– Господин корабельный лекарь!

Какое-то время мы пыхтели, упираясь друг в друга лбами. Чичка был раза в два меня старше, но туго приходилось как раз мне. И вряд ли только из-за руки.

Ах, как он крутил матросов на «Касатке»!

– Мариуш, – повернулся к внуку со мной в охапке Йожеф, – это Бастель Кольваро. Я тебе как-то рассказывал.

Мы наконец разлепились.

– Да мы с Мариушем уже познакомились, – сказал я, украдкой морщась. Вот ведь сдавил, осьминог морской.

– А я, видишь, – Йожеф достал спички, – кукую на берегу. Нога. Море теперь редко снится. Раньше-то да…

Он навинтил новую свечу на подсвечник.

Через мгновение прилавок осветился трепещущим желтым светом. В этом свете мне стало видно, что время хорошо поработало над бывшим корабельным лекарем – проредило волосы, прорезало складки на подбородке, выдавило из глаз лишнюю зелень, оставив мутноватый болотистый цвет.

И это за сколько… За пять последних лет?

Интересно, каким ему вижусь я? Возмужавшим, как дяде Мувену?

– Садись.

Йожеф подал мне маленький табурет.

На прилавке его стараниями появились кружки и темная бутыль без этикетки.

– Йожеф, я, собственно, ненадолго и по делу, – сказал я, прилаживаясь на табурете.

Чичка фыркнул:

– Еще бы! В другое я и не поверил бы! Мариуш! – Он обернулся к внуку. – Не стой столбом. Повесь-ка «Закрыто» на дверях. И это… с кухни притащи сыра, лука там…

– Если увидишь человека в чекмене, усатого такого, плотного, – сказал я перемахнувшему отгородку мальчишке, – скажи ему, что все в порядке, пусть ждет.

– Хорошо.

Мариуш скользнул мимо меня и легко взбежал вверх по лесенке.

Дрогнул колокольчик. Ветерок с улицы заставил плясать пламя свечей.

– Темновато у вас тут, – заметил я.

– Ну на втором этаже окна есть, там светло, а в подвале – еще темнее. – Чичка сковырнул с бутылки пробку. – Ну-ка!

Он поднес к моему лицу горлышко.

Резкий запах ударил в нос, всколыхнул память:

– Кашаса!

Йожеф захохотал.

– Она самая! Что ни на есть бразильянская!

– Откуда?

Чичка наполнил кружки. Подмигнул:

– Связи, юнга. Ружников с «Пантелеймона» недели две назад приволок шесть штук. Впрочем, ты его вряд ли знаешь.

Мы сдвинули кружки бортами.

Кашаса отдавала деревом и почему-то конфетами. Я с трудом протолкнул ее в горло. Остро захотелось чем-нибудь перебить вкус.

Перед царь-штормом на «Касатке» господин корабельный лекарь накачал меня этой кашасой как лучшим средством от страха.

О, как бесстрашно я потом блевал!

– Вот, пожалуйста.

Появившийся как нельзя кстати Мариуш принес целую корзинку снеди. Головка сыра, задорно топорщащиеся стрелки лука, полукруг хлеба. А еще – завернутый в тряпицу шмат сала и огурцы.

Огурцом я и закусил.

Йожеф опустевшую кружку тут же наполнил снова.

– Так что ты хотел?

Я заглянул в кашасу как в бездну.

– Ты все еще работаешь с кровью?

Чичка побледнел.

– Бастель, если ты… – Он бросил обеспокоенный взгляд на внука, снова уткнувшегося в книгу за отгородкой, и взял тоном ниже: – Поверь мне, та история – моя большая ошибка…

– Это никак не связано с той историей, – тихо сказал я. – То дело закрыто. Было и было. Я не напоминать тебе пришел.

– Вот как?

Йожеф почесал бровь.

Затем, сцепив пальцы, сощурился на свечу. Лицо его на мгновение заострилось, жилы проступили на шее.

– Хорошо, – сказал он. – Я тебя понял. Спрашивай.

Я отщипнул сыра.

– В последнее время… в последние полгода не слышал ли ты про людей со странной кровью? Вообще про необычную кровь? Может быть, мельком…

– Ты о смешении?

– Скорее, о гомункулюсах. Нет, даже не знаю… Вкрапления крови фрагментарны, в основе же – пустота.

– Пустота? – Йожеф задумался. – Вряд ли гомункулюс, в нем как раз сильна кровь владельца. То есть там кровь владельца и кровь прообраза, животного, рептилии… Со временем, конечно, слабеет…

Он хмыкнул.

– Что? – спросил я.

– Интересная задачка. Кровь высокая или низкая?

– Не знаю. Я столкнулся с низкой. Опять же, фрагментарно, остаточно низкой.

Йожеф посмотрел на меня:

– Столкнулся?

Я вытянул заживающую руку.

Чичка профессионально прошелся по ней пальцами, ощупал, осторожно обмял сквозь толстый суконный рукав мундира:

– Перелом.

– Уже почти сросся, – сказал я.

– Я вижу. Но мазь бы не помешала. Вообще же…

Он встал, проковылял – подветренный борт, наветренный борт – к одному из шкафов. Стекло открытой дверцы поймало свечной огонек.

Сначала из недр была извлечена одна склянка, осмотрена, изучена, недовольно сунута обратно, за ней на свет появилась вторая. Я услышал, как Йожеф, щурясь на плохо различимый ярлык, бубнит себе под нос: «Боярышник, горечавка для крови, бедренец от боли, золотой ус и сабельник для костей. Наверное, так».

– Вообще же, – сказал он уже мне, возвращаясь с мазью под мышкой, – я даже боюсь спрашивать, с чего бы это так…

Склянка стукнула о прилавок.

– Я бы и не ответил, – улыбнулся я.

Йожеф удостоил меня долгим взглядом, потом вздохнул. Подвинул мне склянку. Она была до половины наполнена чем-то густым и темно-желтым.

– Мазать утром и днем. Под согревающую повязку. Лучше, конечно, крови еще добавить. А тайны твои мне неинтересны.

Я поднялся.

– И все же, Йожеф, если у тебя есть возможность разузнать…

Чичка хлебнул кашасы.

– Чтобы и мне что-нибудь сломали? – спросил он.

Отвечать на это я не стал. Подобрал склянку:

– До свидания, Мариуш. До свидания, Йожеф.

– До свидания, господин Кольваро, – голос мальчишки догнал меня уже у самой двери.

Тренькнул колокольчик.

Господин бывший корабельный лекарь так со мной и не попрощался.

После аптечной темноты уличные краски показались мне слишком яркими. Вызывающая пестрота. Я поморгал. Нашел у афишной тумбы Майтуса и махнул ему рукой. Мы вернулись на Каменную, затем – к безымянному трактиру. Разбудили дремлющего возницу.

До «Персеполя» добрались без приключений.

В сиреневых вечерних тонах. Никто не катил за нами специально. Никто не пытался на меня напасть.

В нумере все вещи обнаружились на своих местах.

Наверное, я жду от убийцы или убийц слишком многого. Нервничаю. И здесь они, и там они. Кровь, всюду кровь…

А Сагадеев, значит, что-то усмотрел в давней дуэли.

Отпустив Майтуса, я лег. Пригасил свечу. Как учил Огюм Терст, мысленно нашел эпизод в памяти. Сдул пыль времени. Краски и детали, конечно, уже поблекли, но самое важное…

Отступление

Красное солнце вот-вот свалится с Драконьего хребта в ночь.

Душно. Неподвижны акации и кипарисы. Неподвижны огоньки масляных ламп на башенках. Звон гонга растекается в густом медовом воздухе – вроде смолк, но нет, еще звучит, отдаляясь, в надвратной арке, в гребенке ползущего по холму виноградника. И внутри. Долгий обход близится к концу. Осталось подняться в гору к восточному наблюдательному посту. Отваливаются за спину утонувшие в собственных тенях глиняные мазанки и каменные дома. Скрипит камень под каблуками.

Надо же, помню!

Дробный топоток торопится навстречу. Барышня бежит, посекундно оглядываясь назад. Солнце окрашивает воздушное платье в тревожно розовый цвет.

Ах, она прекрасна, но слепым мотыльком летит прямо на меня.

Отступаю в сторону. Ловлю? Ловлю локоток.

– Что же вы, девушка!

Блеск глаз. Приоткрытый рот.

– Он! Он!

Я успеваю заметить треснувший, оголивший кожу рукав.

– Бастель!

Рык нагоняет девушку.

Издавший его сотник выплывает из тени кипариса и мягким шагом подходит к нам:

– Бастель, ты поймал ее!

Жапуга пьян.

Но не так, чтобы не чувствовать ни ног, ни головы. Шаг пружинист, углы губ вздернуты в улыбке, грудь ротмистра распирает азарт погони.

Белая рубашка, песочного цвета панталоны.

– Господин сотник!

Жапуга тянет руку к девушке, не обращая внимания на окрик. Приходится встать между. Лоскут от рукава остается у сотника в пальцах.

– Шустрая!

– Еще шаг, господин сотник!

Барышня – за спиной. Икает. Ладонь – на эфесе сабли.

Жапуга кривится и машет на меня, словно на мошкару:

– Фу ты, Бастель! Сгинь.

Сонно шелестит акация. Тучка набегает на Южный Крест.

– Хватит, ротмистр, – говорю я. – Идите спать.

– Что-о? – Жапуга сужает глаза. – Спать? Дуэлировать! Здесь и сейчас!

Он ищет свою саблю и со второй попытки находит в сместившихся ножнах.

Зачем я киваю, зачем соглашаюсь – не помню. Рука сама отталкивает барышню в направлении каменных ступенек вниз, к тропке в центр городка.

– Только без этих ваших фокусов с кровью, – покачивается на носках Жапуга.

– Я чту дуэльный кодекс.

Слова вязнут в сознании, как в патоке.

Чту… кодекс…

* * *

Уснуть больше я так и не смог.

Поворочался, потерзал пуховое одеяло, встал.

К маленькому окошку нумера прикорнула ночь, бледная, северная, плыл за стеклом туман или это Леверн плыл в тумане, снявшись с места, – все могло быть.

Чуть серебрились покатые крыши, у закрытой чугунными воротами арки темнел пустой шарабан. Тихо. Сказочно. Никого.

Часа два, наверное.

Я накинул мундир на плечи, зажег свечу, схлопнув шторы, подсел к письменному бюро.

Огюм Терст учил меня: «Появилось свободное время – приведи мысли в порядок». А нынешнее мое положение как раз этого и требовало.

Из-под крышки бюро я достал листы писчей бумаги, чернильницу и перья.

Офицер тайной службы записей не ведет. Даже тайнописью. Даже кровью. Даже если никто не может подглядеть. Мало ли что. Поэтому я рисую.

Виньетки. Узоры. Черточки.

Первой лист украсила виноградная лоза. Тонкая, в завитушках, с пятипалым листом. Виноградинки – черная мелочь – одна, две, три… шесть.

Я покусал ноготь.

Шесть месяцев. Полгода, значит. Меровио Штольц, первая жертва. И секретарь Громатов, его убийца.

А многочисленное семейство Штольцев? Они, получается, все живы? На них нападений не было? Похоже, нет. Сагадеев наверняка рассказал бы. Тем более, тогда фамилия не была под полицейским присмотром и, если не Громатову, то кому-нибудь другому ничто не мешало бы расправиться со всеми последовательно или разом.

То есть важно было убить именно старика?

Я нарисовал черный пожухший листик. Интересно. Увижу ли дальше хоть какую-то связь с другими и с самим собой?

Стоп. Не торопиться.

Иващин. Через три месяца.

Рядом с пожухшим листиком я вывел короткую кривую.

Сразу вопрос: почему такой перерыв? Белокурый опиумист Иващин был не в пример доступнее того же Штольца. Что мешало в то же время убить и его? В чем задержка? В исполнителях? Или в чем-то другом? Может, в отсутствии информации?

Я окунул перо в чернильницу.

Значок вопроса царапнул бумагу и тут же превратился в улитку, ползущую по своим делам.

Федор Иващин, кстати, был не глава семьи – третий ребенок, пусть и с правом прямого наследования. Могло ли у него быть что-то общее со стариком Меровио Штольцем? Встречались ли они? Может, интересовались одним и тем же?

Я вздохнул.

Приходилось надеяться, что обер-полицмейстер уже собрал всю необходимую информацию. Иначе завязну: депеши туда, депеши обратно, опросы, доклады, показания…

А еще нужны помощники и быстрые контакты в любое время. Если не с самим Сагадеевым, то хотя бы с тем, кто может принимать решения.

Теперь – Поляков-Имре.

Кружок рядом с кривой – пусть будет он. Чуть-чуть штриховки – и похоже на монету с герба. Вторую улитку вопроса? Да пожалуйста.

Ползи, милая.

Третье убийство отстоит от второго на месяц. Прогрессия? Или просто появилась возможность?

Насколько я знаю, Поляков-Имре не очень ладил со стариком Штольцем, кто-то кому-то лет десять назад перешел дорогу. Образ жизни вел затворнический. В обществе появлялся разве что на именины государя императора и в день фамилии. Все дела вел из имения. Преферанс с уже сложившимся составом игроков был единственной страстью.

О-хо-хо.

Я встал, скинул мундир на постель, разгоняя кровь в теле, сделал несколько приседаний. Покрутил рукой.

Уже терпимо. Почти не болит.

Тень моя металась по стенам от огонька свечи.

Подобраться к Полякову-Имре тому, кто задумал его убийство, наверняка было проблематично. Принял бы тот незнакомого человека? Вряд ли. А вот своего…

Я снова сел.

Убийцы. Перо разродилось кляксой. Не вовремя.

Итак, три черты. Громатов. Неизвестный. И этот, горный инженер… Да, Шапиро.

Что их объединяет? Двое были близки к жертвам. Насчет третьего – неизвестно, мог быть кто угодно.

Потом – Синицкий и Лобацкий. Еще две черты.

И если лейб-гвардейца можно назвать близким к императору, то напавший на нас с дядей казначей был лицом случайным.

Так-так-так.

Я почувствовал азарт. Что-то маячило, маячило на границе понимания. Ухватить бы.

Ноготь на мизинце щелкнул под зубами.

Пять убийц. Как минимум трое с «пустой» кровью. Предположим, что все пятеро. А что нам это дает? Что дала Громатову и Шапиро «пустая» кровь? Что дала Синицкому?

Я замер.

Силу. Ах ты ж, Ночь Падения! Силу она дала!

Получилось бы у Громатова без «пустой» крови убить носителя великой фамилии? Нет! Уж на что стар был Меровио, а настроение и мысли секретаря почуял бы сразу. Громатов не то что ножом махнуть – приблизиться бы не смог.

Высшая кровь – не расхожее словосочетание.

В гостях-плену у Гиль-Деттара я на спор, с завязаными глазами, «держал» двух шахар-газизов, которые пытались расстрелять меня из ружей.

Блистательные шахар-газизы, попадающие в суслика или голубя со ста шагов, бесславно мазали с тридцати.

О, они целились, они намечали: сердце, лоб или горло, они не дыша выбирали спусковые крючки.

Я же лишь слегка поправлял их.

Десять выстрелов. Десять возгласов, полных обиды и недоумения. Десять свинцовых шариков в глинобитную стену слева и справа от меня.

Тяжелый взгляд Гиль-Деттара ощущался даже через повязку…

Наклонившись, я приоткрыл штору.

Туман растаял. Улица и дом напротив казались невозможно резкими. Темнели окна. Светил газовый фонарь. Тень его шлагбаумом лежала на мостовой. Шарабан пропал.

Дождался пассажира?

Легкий стук в дверь заставил меня метнуться к «Фатр-Рашди» под подушкой.

– Кто там?

– Я, господин, – шепнули из-за двери.

Я сдвинул засов.

Кровник шагнул в комнату. В свободной рубахе. В подштанниках. С накрытым полотенцем подносом в руках. С огарком свечи в плошке сверху.

– Что это? – спросил я.

– Ну, я чую, не спите… – Майтус повертел головой. – Волнуетесь… А не евши целый день. Разве ж можно не евши?

– На столик, – подсказал я ему, куда ставить поднос.

– Ага.

Он с готовностью подчинился.

Потом снял полотенце, что-то поправил там, что-то переложил, чем-то негромко звякнул. Замер. Снова склонился.

– Майтус… – позвал я.

– Да?

Майтус повернулся ко мне. Лицо его было спокойным, расслабленно-сонным.

– Когда отец сделал тебя кровником?

– Так это… – Он потер щеку. – Две седмицы назад.

– И ты согласился?

– А чего б нет? Я, сколько помню, все при нем…

– А семья?

– Так нет у меня семьи. – Майтус потискал полотенце. – Умерли. Давно уж.

Я сел на постель:

– Извини.

– Да чего там… – Майтус подал мне миску с теплым картофелем: – Кушайте, господин.

– Сядь рядом, – сказал я ему.

Майтус осторожно присел на край, сложил кисти рук на коленях.

Я откусил картофелину, пожевал. Потрескивали фитили. Майтус смотрел в стену. Казалось, что и не дышал.

Рыжеватые усы. Золотящийся глаз.

– Дай руку, – отложив миску, я протянул ладонь.

– Да, господин.

Я закатал левый рукав Майтусовой рубахи.

Поперек запястья бугрилась широкая продолговатая короста. Жесткая, неприятно свекольного цвета. Свежая. А сквозь нее проглядывала бирюза.

Ящерка.

Я колупнул коросту пальцем. Ящерка внутри раскрыла пасть.

Ишь какая! Своих не узнает.

– Как это было, Майтус? Что отец говорил?

– Господин показался мне испуганным.

– Что?

Майтус кивнул.

– Господин сказал: ложись. Я лег. Железо холодное. Вода холодная. Господин нож мне подал, а я взять не могу, пальцы…

Он мотнул головой. Ему было стыдно за ту свою слабость.

– А потом?

– Потом взял. Господин сказал: успокойся, режь быстро, но не глубоко. Положил мне ладонь на затылок. Сказал: вдохни. Я вдохнул. Сказал: режь. Я и чиркнул. А он сказал: вот и хорошо.

Я снова колупнул коросту.

Майтус поморщился, но отдергивать руку не стал.

– Больно?

– Жжется, господин.

Я заглянул ему в глаза:

– Майтус, мне нужно точно знать, что тебе говорил отец. Почему он был напуган. Что его испугало.

– Он сказал, что ошибся.

– В чем?

– Не знаю, господин. Я ослабел. Я плохо слышал.

– Погоди.

Я подтянул к себе мундир.

Вот она, воткнутая в подкладку игла. А вот и платок. Плотный, не сразу и прокусишь.

– Потерпишь, Майтус? – спросил я.

Ответом был судорожный кивок.

Мизинец? Средний? Указательный? Я подул на многострадальные свои пальцы. Какой колоть сейчас?

Указательный.

Игла клюнула подушечку. Кровь выступила влажной бусиной.

– Майтус, – сказал я, – возьми платок, сожми в зубах. А то перебудим тут всех.

– Да, господин.

Кровник забил платок в рот.

Я поправил его руку, чтоб коростой смотрела ровно на меня. Ладонь была липкая, потная.

– Боль будет острой, но короткой.

Майтус зажмурился.

Я выцелил ящерку. Стиснул поудобней иглу.

О, сколько раз я уже колол свои и чужие пальцы, плечи и шеи! Чаще, конечно, свои. А еще, бывало, самого Огюма Терста.

Здесь важен упор локтя. И хват.

Игла опустилась.

Майтус дернулся, замычал, отбив в пол пяткой.

Из-под коросты брызнула, бирюзово блеснув, капля крови, я торопливо прижал ее указательным пальцем.

– Айма тиан шэ…

Кровь смешалась. Моя, отца, Майтуса.

Я моргнул и увидел тяжелую тканую портьеру. Она посеклась справа и золотилась там солнечным светом. Но вокруг было темно.

Пальцы держатся за край железной ванны. Дрожь засела в теле. Холодно. Холодно. Торчат из воды колени. Мои? Чужие? Дрожат.

Поворот головы ловит тень в красном халате и белых кальсонах. Тень скользит мимо. Свеча в шандале выхватывает худое лицо.

Отец!

Нет, не видит, не слышит. Занят. Встал спиной. Движения сухи, работают локти. Что-то звенит. Шелестят листы.

Отец наконец приближается, подает нож. Пальцы скрючились, попробуй ухвати. Как же разлепить-то?

Успокойся, говорит отец, показывает – мою? чужую? – руку, вот вена, вскрывай быстро и неглубоко.

Бормочу. Я что-то бормочу.

Ручка ножа раздвигает пальцы. Шандал на каменном полу.

Вдохни, говорит отец.

Теплая тяжесть охватывает затылок.

Левая моя-чужая рука приподнимается из воды. Как дохлая рыбина. Синеватая вена бьется толчками – ей бы выскочить.

Давай, говорит отец.

Его напряженное лицо уплывает в сторону. Нож взрезает запястье. Получается косо, но все же так, как нужно.

Кровь, которая почему-то кажется черной, натекает в ладонь, струится вниз. Рука опускается. Вода в ванне окрашивается дымным султаном.

Вот и хорошо, шепчет отец.

Портьера раскачивается. Странно колеблется, двоясь, огонь свечи. Голова своевольно откидывается, сводчатый потолок лезет в глаза.

Тиан шэ гоэн…

Слова ласкают слух.

Шэ… гоэн…

Я хочу, говорит отец. Его голос отдаляется и звучит откуда-то из-под свода. Я хочу, чтобы ты верно служил нашей фамилии. Ты должен…

Голос сбивается.

Узкая отцовская ладонь проплывает надо мной-не-мной, по линии жизни идет набухший алым разрез. Что-то капает из него на лоб.

Тиан шэ гоэннин…

Через мгновение вскрытое запястье словно прижигают горящим углем.

Стон вырывается из моего горла. Я пытаюсь убрать руку, но отец держит крепко, кровь его стремится в меня, в вену, по предплечью – в плечо, и дальше, дальше.

Становится жарко. Спекаются губы.

Ты должен спасти Бастеля, говорит с нажимом отец. Он сможет исправить мою ошибку… Ты должен быть рядом с ним.

Слова рассыпаются, гаснут. Издыхает дымком свеча. Капает вода.

Вставай, вставай, кровник, – слышится последним…

Я с сожалением убрал палец с коросты.

Ничего.

Ни намека, ни помощи. Ни скрытого послания. Почему отец ничего не сказал? Не успел? Или не понимал сам? Но ошибка…

Под веками медленно стаяло не мое прошлое.

Майтус привалился к стене, мокрый платок свисал изо рта. Я потянулся к нему кровью: живой – без сознания, но живой.

Разбудить?

Я посмотрел с сомнением. Как бы хуже не стало. А ну-ка!

Часть крови в кровнике – фамильная.

А значит, управлять им можно как самим собой. Беспамятным даже лучше. Нет барьера сопротивления.

– Ишмаа гоэннин…

Жилки отозвались на зов.

Серо-красно-белые. Таз. Позвоночник. Плечи. Ноги Майтуса. Руки Майтуса. Как кукловод, я держал их за невидимые кровяные ниточки. Жилки ветвились, расцвечивая чужое тело.

Чуть-чуть напряжения. Тронуть здесь…

У кровника дрогнуло колено. Очень осторожно распрямилась нога. Работаем!

Мгновение – и ведомый мной Майтус подался вперед, уперся ладонью, перемещая вес. Голова висела, мотаясь подбородком по груди. Болтался белый язык платка.

Вверх!

Я, выдохнув, напряг ниточки на бедрах и ягодицах. Майтус встал. Качнулся. Нетвердо ступил. И еще. И еще. Не запнуться! Левой, правой.

Я заставил кровника кое-как пересечь нумер и с трудом повалил его в кресло у самой двери. Отпущенный второпях, он скособочился. Уткнул лицо в спинку. Задышал с прихрапом.

Я, встав, выдернул платок. Расправил рукав.

Спи, Майтус, спи. Все-таки давно не практиковал. Неожиданно тяжело было с тобой работать. Словно на себе тащил. Спи.

Покрутив затекшей шеей, я подхватил миску с остывшим картофелем и перебрался за бюро. Принесенный кровником огарок погас и растекся лужицей по плошке. Толстой нумерной свечи оставалась еще половина.

Итак, убийцы…

Я глянул на Майтуса, пожевал перо.

Сбил он меня. Что там на листе? Виноградины, жухлый лист, палочки счетом пять…

Я капнул чернил на палец, растер. Чернота размазалась, будто кровь. Кровь…

Интересно, «пустая» кровь Лобацкого, она чья?

В смысле не мог кто-то управлять казначеем, как я – Майтусом? В сущности, если находиться в пределах прямой видимости…

Нет, качнул головой я.

Я всех в зале видел кровью. «Пустая» была только у Лобацкого. Может, кто-то управлял с улицы, через прорезь между шторами?

Ерунда полная.

Откуда же такая кровь? Чья она? Может, это какая-то зараза? И одни ли высокие фамилии находятся в опасности?

Я похолодел.

Поднять статистику по убийствам в империи за полгода? Хотя бы в центральной части, образуемой треугольником Ганаван – Брокбард – Леверн…

А что искать? Необъяснимые убийства, когда близкий человек жертвы… Нет, это было бы замечено, это непременно просочилось бы в газеты. Но о «пустой» крови я пока ничего не читал и разговоров не слышал.

Ох, надо, надо в морг.

Там все ответы. Или, по крайней мере, хоть какие-то.

С другой стороны… Я заключил пять палочек, обозначающих убийц, в круг. С другой стороны, если убийцы имеют общего заказчика или руководителя…

Вот был же простой казначей Лобацкий, ходил на службу, может быть, посещал театры, в ресторан ходил обедать. Когда он превратился в одержимого? С чего?

Неизвестно, что сделало его таким, но обязательно…

Я вновь накинул на себя мундир. То ли ночной холод просочился от окна, то ли чересчур много сил потратил на Майтуса. Познабливало.

Тот же Синицкий, подумал я.

Он же все время был на виду. Все же лейб-гвардейский полк. Большее время офицеры на плацу, в охране или при казармах. Чтобы никто не учуял изменений, это надо постараться. Тем более фамилии там не низкой крови, кто-нибудь обязательно бы обратил внимание.

Можно, конечно, ходить «закрытым», казначея я вот тоже не сразу увидел, какой он, но сама закрытость уже подозрительна. Да и долго ее держать…

Я поморщился. Много допущений. Мало фактов.

Но, конечно, как раз то, что о «пустой» крови даже слухов нет, говорит о редкости ее проявления. Со статистикой по убийствам я погорячился…

Скорее всего, кровь необходима только для устранения великих фамилий, более того, лишь определенных ее обладателей.

А не состояли ли таким образом Штольц, Иващин и Поляков в заговоре? Против кого? Против государя императора, конечно. Больше-то…

Я нарисовал зубчатую корону.

А их убийства – это что, контрзаговор? Игра на опережение? Тогда мне ничего найти просто не дадут. И отец, получается, тоже замешан…

Зачем же его сына назначать на следствие?

Да нет, повел я плечами, какой бред!

Я смотрел в глаза государя. Не было в них страха заговора или разоблачения. Другой был страх. Страх неизвестности.

Что-то я упустил…

Грубо: копать нужно с двух сторон. Со стороны великих фамилий – связи и причины, были ли угрозы, были ли странности в поведении перед смертью в конце концов, что общего было и есть между убитыми. И, кстати, еще не убитыми. И мной.

Это вопрос. Это надо обдумать.

А со стороны убийц – как можно четче выявить дату превращения, от даты плясать по контактам, по близким, по знакомым, кто заходил и когда. Потому что не верится мне что-то в спонтанный характер убийств, видится стоящая за ними злая воля, а значит, и «пустая» кровь – продукт, скорее, рукотворный.

Кто-то, возможно, проворачивал с убийцами что-то вроде обряда посвящения в кровники. А там уже…

Интересная все же кровь. Низкая – серая. Животная – слабо-коричневая. А здесь… По медицинским учреждениям расспросить бы, не встречал ли кто чего-то подобного. Это, впрочем, для Сагадеева, если он сам уже не сообразил.

Я посмотрел на лист – исчеркано, зарисовано, улитки ползут – и смял его. Поднес к свече.

Бумага занялась неохотно, огонь облизал уголок, потом закрепился на нем и пополз к пальцам.

В пепельницу!

В просвет между шторами поплескивал слабенький предутренний свет. В кресле завозился Майтус, подобрал ноги, демонстрируя мне грязные голые пятки.

А если, наоборот, заговорщики убирают тех, кто может их раскрыть? Или тех, кто что-то знает? Может, в моем случае, целью Лобацкого был вовсе не я, а дядя?

Дядя, в силу своей деятельной натуры, вполне мог знать всех убитых – Меровио и Полякова-Имре он знал точно, поскольку, помню, брался их мирить.

Хорошо, это тоже отметим на будущее.

Я потянулся, миска из-под руки со звоном брякнулась на пол. Мелкая желтая картофелина откатилась под бюро.

Вздрогнул, всхрапнул Майтус.

– Господин, – он завозился в кресле, пытаясь встать.

– Лежи-лежи, – успокоил я его. – Все в порядке.

Кровник нашел меня глазами. Лицо его сделалось обеспокоенным:

– Мне нельзя вас оставлять. Я уже один раз оставил…

– Вот я, живой, рядом, – сказал я.

Он обмяк. Двинул усами:

– Вы узнали, что хотели, господин?

Я кивнул:

– Узнал, Майтус, узнал.

– А то я такой… – Он тяжело повел головой. – Мне бы встать…

– Ты еще полежи чуть-чуть. Минут пять – десять. Сам почувствуешь, когда можно будет.

– Хорошо, – сказал Майтус, вздохнув.

Я распахнул шторы.

Над домом напротив потихоньку вставал призрак зари. Газовый фонарь погас.

В пепельнице кучкой застыл пепел.

* * *

Через полчаса Майтус оклемался совсем, и я услал его за горячей водой на ресторанную кухню. Вернулся он с парящим кувшином и с тазом под мышкой.

Я скинул сорочку и под возгласы и приговоры льющего воду кровника вымылся над тазом до пояса. Растерся. Расчесал волосы.

Нумер насквозь пропах земляничным мылом.

Вместе мы спустились в ресторан, я заказал завтрак, мельком отметив, что в зале ничто не выдает позавчерашнего происшествия.

Те же скатерти, те же лампы с колпаками.

Только разбитую моим первым – навылет – выстрелом литографию заменили. Была охота на кабана, стала горская крепость на перевале.

На кухне уже дым стоял коромыслом.

Варили, жарили, пекли. Клокотала вода в котлах. Сыпал искрами открытый огонь. Призраками виделись в пару повара.

За выгородкой за длинным дощатым столом ела прислуга. Официанты. Горничные. Носильщики и швейцары. Все низкой крови. Лишь у одного – вплетались в серое бледно-зеленые тона одной из брокбардских фамилий.

Давешнего моего официанта среди них не было.

Спросив позволения у главного повара, необъятно толстого, ловко нарезающего на доске латук, мы прошли кухню насквозь (Майтус вернул кувшин) и у дохнувшего холодом ледника выбрались на задний двор гостиницы.

На крыльце сидел бородатый дворник в картузе набекрень и дымил папироской.

– Куда эт вы, господа хорошие? – прищурил он глаз.

– Так детишек ждем, дяденька, – улыбнулся я.

– А-а… – Дворник махнул грязной пятерней на угол гостиницы. – Прогнал я их. Шустрые, ажно жуть. Ну одному-то я хворостиной…

Он заперхал. Папироска выписала кривую.

Рядом стояла тачка. Из нее сиротливо торчала одинокая ветка, отпиленная, видимо, с прорастающей во дворе липки. Крепкая метла лежала тут же.

– Ну это ты зря, дяденька, – сказал я. – Мне ж они для дела нужны.

– А я нешто знал?

Дворник высморкался в фартук.

По утоптанной дорожке, ухмыляясь, я зашагал к углу гостиницы. Майтус отстал, чтобы попрепираться с дворником.

– Вот ты болван, – донеслось до меня, – темень, глаза-то разуй…

– Так оно ж не слепой… – фыркал дворник.

– Засветить бы тебе, не слепому…

Мимо накрытой досками выгребной ямы я прошел к тележному съезду.

Угол. Чугунная воротина. Мальчишки ждали меня, забравшись на низкую поленницу. Чисто воробьи.

– Здравствуйте, господин. Доброго утречка.

Соскочили, поклонились. Числом пятеро.

Самый смелый, самый наглый подал руку. Я кровью дернул его, низшего, за ухо. Неровня.

– Ай! – вскрикнул тот.

– Ну что, орлы, – весело сказал я, – готовы к поручению?

Мальчишки ответили чуть ли не хором:

– Готовы, господин.

– Значит, так…

Я замолчал, в задумчивости изучая открывшийся кусок улицы, розовый от утреннего света. Заодно искоса оценил моих будущих помощников.

Все босиком. Левый, в конопушках, вроде бы посмышленей остальных. Заводила. Наглый чернявый недоверчиво щупает ухо. Космы нечесаны. Порты штопаные. Рубахи простые, у одного только с вышивкой.

Мальчишки и мальчишки.

– Вот что, – я присел, подобрал с земли прутик. – Мне нужно, чтобы вы кое за кем проследили. Сумеете?

Ребята переглянулись.

– Сумеем, господин, – сказал за всех конопатый.

– Дело такое… – Я начертил прутиком кривоватый прямоугольник. – Это «Персеполь». Это улица перед гостиницей…

Мальчишки сгрудились, рассматривая появляющийся у моих ног рисунок. За спиной скрипнул сапогами Майтус.

– Где-то через час я намерен отправиться к частному приставу.

– У-у-у, в полицию! – выразил недовольство один из ребят.

– Ничего не попишешь, необходимость, – сказал я. – Итак, сначала по Серебряной… потом по Бешаррону, мимо пожарной части… затем по Кешую и Гуляй-рядам…

Прутик оставлял на земле кривые, но понятные линии.

Маршрут я продумал еще ночью, ориентируясь на не слишком людные, но и не совсем пустынные улицы. И следящего трудновато будет вычислить, и объект слежки не потеряется.

– А там уже по аллейке, ведущей к конюшне и манежу. Знаете? – Я ткнул прутиком в точку, означающую конец путешествия.

Мальчишки закивали.

– Так что, за вами следить? – спросил конопатый.

– Нет, – сказал я. – Не за мной. А за теми, кто, возможно, будет следить за мной.

Я отбросил прутик и встал, затер ногой рисунок.

– Берете каждый по улице. Я буду ехать в шарабане. Медленно. Ваша задача запомнить всех, кто будет преследовать меня или покажется вам подозрительным. Самим стараться быть незаметными. Вечером, скажем к пяти, буду ждать здесь же с отчетом. Задаток…

Я достал медь из кармана. Отсчитал пять полушек.

– Не балуйте их, господин, – шепнул из-за спины Майтус.

Я подмигнул ребятам:

– Ничего. Они же знают, что деньги не даются просто так. А уж спрашивать я умею.

Майтус ревностно проследил за тем, как медь переходит в детские ладони.

– Благодарствуйте, господин.

– Благодарствуйте.

– Ну все, бегите, – сказал я.

– Брысь! – взмахнул рукой Майтус.

Мальчишки сорвались с места. Розовое утро на мгновение облило их будто глазурью. Один, обернувшись, показал язык.

– Это вам, господин? – удивленно спросил кровник.

– Нет, это тебе.

Мы вернулись к черному кухонному ходу.

Дворник покинул крыльцо и теперь возился в открытой дровяной пристройке. Повизгивала пила-ножовка.

– Ты иди, Майтус, – похлопал я кровника по плечу. – Распорядись по шарабану, позавтракай.

– А вы?

– А я сейчас… Иди-иди…

Дождавшись, когда за Майтусом закроется дверь, я скользнул в пристройку. Дворник поднял голову на звук шагов. Шмыгнул носом:

– Оно ж нашли пострельцов…

– Нашел, – я встал у хлипких козел.

Пахло опилками и землей. На длинном гвозде висел масляный фонарь с битым стеклом.

Дворник вжикнул, сдирая кору, пилой по липовой ветке. Потом выпрямился:

– Ну и че сказать хошь?

Он воинственно вздернул бороду.

– Да так, – я пожал плечами, – все гадаю, куда это царапина у вас со щеки делась, господин пристав.

Несколько секунд дворник буравил меня глазами, потом расплылся в улыбке:

– Нет, узнали, что ли?

– Узнал.

– Ну шож тогда… – Лжедворник протянул руку: – Капитан Тимаков, тайного отделения…

– Я так и подумал. Это, надеюсь, настоящая фамилия? – Я с ухмылкой пожал крепкую, короткопалую ладонь.

– Обижаете!

Голос его отвердел и утратил просторечный говорок.

Мы, не сговариваясь, присели на поставленные у дощатой стенки чурбачки.

– А раньше, – сказал я, – еще и усы были обер-полицмейстерские.

– Так в образе… – Лжедворник Тимаков расправил фартук на коленях. – Сейчас вот тоже страсть сколько клея на бороду извел!

– Меня сторожить приставили?

– Есть маленько. А еще двое с парадного сторожат.

Я покивал.

Сагадеев, похоже, не собирался больше мной рисковать. Зная его хватку, я предположил, что три человека – далеко не все, кто задействован в охране моей персоны.

Оно, честно, и спокойнее.

Я посмотрел на лжедворника и лжепристава. В нем чувствовалась северная кровь, белесая, с примесью черненого серебра, мы с ним даже состояли в дальнем родстве, пусть красные с бирюзинкой тона и едва читались.

По крыльцу к выгребной яме спустились поварята, с разных сторон держа за ручки кастрюлю с помоями. Тимаков прошелся по ним острым взглядом. В разошедшейся на пласты реальности тонкие белесые жилки, выстрелив, легко коснулись поварских курток.

– Проверяете? – спросил я.

– Угу.

– Ловко.

– Учитель был хороший. – Капитан достал папироску из-за уха. – Жалко, что только это и могу. В остальном фамилией не вышел.

Он чиркнул спичкой.

Поварята, выплеснув помои, взбежали по крыльцу обратно. Кастрюля дзонкнула о ступеньку влажным боком.

– Я сейчас к Сагадееву, – сказал я. – Хотите со мной?

– Зачем же? – Тимаков выпустил дым через ноздри. – Там есть кому…

– Мне нужен напарник.

Сквозь щелястый навес пробралось солнце, вычертило золотую мармеладную полосу на усыпанной опилками земле.

– Зачем напарник владельцу великой фамилии? – спросил, помолчав, Тимаков. Сбил пепел, посмотрел на меня.

Глаза у него были серые, узкие, с непонятным злым огоньком.

– «Поведу нить» от Лобацкого, – сказал я. – Нужен кто-то в сопровождение.

– Ну это всегда пожалуйста, – Тимаков, крякнув, раздавил окурок о сапог и поднялся. – Только пусть начальство сначала распорядится.

– Чего вы ершитесь? Не любите великие фамилии?

– Пиетета не испытываю, – отчеканил капитан, застыв у козел.

Вот как. Вопрос о государе императоре повис в воздухе.

Нет, я его не задал. Глупо было бы думать, что император пользуется всеобщей любовью. Глупо было бы думать, что все любят меня или моего отца. Или Меровио Штольца. Или Огюста Ритольди по прозвищу Палач Полонии.

У Тимакова, наверное, было такое право – не любить.

И все же в другие времена, которые так и хочется назвать благословенными, капитана с такими убеждениями тихо-мирно сослали бы на окраину империи, где гонял бы он тех же ассамеев или швехов-цайнов подальше от предмета своей нелюбви.

А еще раньше, лет триста назад, за свои слова через день-два всплыл бы господин лжедворник в какой-нибудь сточной канаве со стилетом под лопаткой.

Может, и не та уже высшая кровь.

Уходя, я похлопал невысокого Тимакова по плечу.

В ресторанном зале за сдвинутыми столиками сидело почтенное семейство, все округлое, румяное, надушенное, в нарядах по последней моде. Муж с женой, трое детей и, видимо, гувернантка. Завтракали не торопясь, яйцами и сыром.

В темном углу лечился от похмелья купец. Еще за одним столиком ковырялись в тарелках два одинаково худых и унылых приказчика во фраках.

Передо мной в зал спустился крепыш в гражданском платье – тужурке и брюках, – но с офицерской выправкой и занял место у окна.

Мне принесли заказ, я с трудом затолкал в себя несколько ложек овсяной каши. Выпил чаю с бутербродом.

Мельком подумалось, что было бы забавно, случись второе нападение здесь же.

Пощупав сквозь мундир «Фатр-Рашди», скорее, для собственного спокойствия, чем проверяя Тимакова с напарниками, я посмотрел вокруг кровью.

Жилки и жилки, тусклые, серые, зеленоватые, желтые. У лестницы на второй этаж стоял Майтус – красно-белая спираль.

Купив в буфете графин водки, я поднялся с кровником в нумер.

– Как шарабан?

– Ждет уже, – сказал Майтус.

Извлеченный из-под кровати саквояж блеснул застежками. Я достал мерный аптекарский стакан, комочек ваты.

Так, еще что?

– Оружие взял? – повернул я голову.

– Пистоль. Кинжал, – отогнул полу чекменя кровник.

– Может пригодиться.

Майтус, нахмурившись, кивнул.

– Зеркало перевесь, – сказал я, выуживая иглу.

– Куда?

– Из угла на стену напротив кровати, чтоб бюро было видно. Там вроде есть гвоздь.

– Есть, – подтвердил кровник.

Он шагнул в угол.

Я налил водки в стакан, смочил иглу.

О, многострадальные пальцы!

Мизинец скрючился от укола. Морщась, я выдавил неохотно ползущую кровь в стакан. Капля размылась в розовый шлейф, а через пять секунд растворилась в водке, будто ее и не было.

– Повесил?

– Да, господин.

Майтус отошел.

Я отразился в зеркале, всклоченный, длиннолицый, с криво посаженным ртом. В ореховых глазах – боль и спешка.

– Очень хорошо.

Подскочив к бюро, я вывалил на столешницу все, какие были, бумаги. Мазь, полученную от Йожефа, поставил рядом. Выдвинул чемодан из-под кровати.

– Спускайся, – сказал Майтусу.

Кровник, стуча сапогами, вышел.

Обмакнув вату в водку, я приблизился к зеркалу и легкими касаниями смочил поверхность:

– Гайтта-тэ…

Линзу наблюдения можно делать из людей, а можно и из предметов. Предмет только должен быть либо стеклянный, наполненный водой, либо отражающий: амальгама, начищенные бронза, медь, золото.

Я прижал нос к отражению.

Водкой пока пахнет, но запах быстро выветрится.

И тогда очень сложно будет в обычном зеркале опознать линзу.

Теперь, если кто-то в мое отсутствие почтит нумер нежданным визитом, я об этом узнаю. А там и увижу гостя.

Было у меня предчувствие, что некая передышка в событиях вот-вот кончится. Неудавшееся покушение вряд ли заставило моего противника отказаться от дальнейших попыток меня убить. Значит, теперь он подготовится основательно.

А вот буду ли готов я?

На этот вопрос у меня ответа не было. Я пока совершенно не понимал ни кто мой и других высоких фамилий враг, ни какие цели он преследует.

Закрыв дверь на ключ, с саквояжем в руке я спустился вниз.

Швейцар придержал передо мной створку:

– Пожалуйте, господин.

Зарождающийся день обмял теплом и солнцем. Начало сентября. Запах свежих яблок перебивает вонь выгребных ям.

Леверн.

Я посмотрел по сторонам. Кондитерская. Шляпный салон. Лоток зеленщика. Тележный зад застрял в арке. Несколько пузатых корзин спущены через дощатый борт на мостовую. А афишная тумба зазывает в цирк с лилипутами.

Слева через улицу вешали вывеску. К набережной удалялся стекольщик. Стекло отблескивало, слепя глаза. Блезан в одних синих рейтузах, с сабельной перевязью через голую спину нырнул в подъезд через дом.

Кровью всех было не объять.

Я повел плечами и, натягивая перчатки, шагнул к ожидающему шарабану.

Ага. Недалеко, в тени выступа стоял один из моих мальчишек и грыз купленный на задаток леденец. Вот и компания.

А из подозрительных?

Да хотя бы тот же сиганувший блезан. Пока.

– Сюда, господин, – потянулся с высокого сиденья Майтус.

Я подал ему саквояж.

Возница был молодой, худой, кафтан и шапка были ему явно велики.

– Что, вместо отца, что ли, шарабанишь? – устраиваясь, спросил я его.

– Да, господин. Но город я знаю, не извольте сомневаться.

Глаза у него были живые, черные. Над верхней губой пробивались усики. Зубов во рту не хватало.

– Частный дом на восточной стороне знаешь?

– Знаю, – кивнул возница. – Домчу!

– Какое тебе домчу! Едем медленно. Разумеешь?

– Ага.

Я назвал улицы.

– Вот по ним, и тихонько…

– Все понял, господин хороший, – возница стегнул каурую лошадку вожжами.

Шарабан тронулся. В открытом кузове я вдруг почувствовал себя неуютно.

Стучали по мостовой копыта, утягивались за спину дома, в окнах скакало солнце. Какое-то время я смотрел, как ранние пешеходы толкутся на узких тротуарах, как, мягко покачиваясь, из ворот оставленного позади двора выплывает ландо и пристраивается за нами, как дамы крутят зонтиками, а рабочие белят стену.

Потом я прикрыл глаза.

Не нервничай, Бастель, сказал я себе. Ни к чему оно. Пусть те, кто следят, видят дремлющего офицера.

Как там говорил Огюм Терст? Спокойствие – залог будущей победы? Кажется, так.

Шарабан свернул на Бешаррон. Жилки, обозначающие людей, появлялись в поле моей крови, сплетались в узоры и смазывались, большинство – серые. Ярких, цветных – одна-две.

– Господин…

– Да, Майтус, – произнес я, не открывая глаз.

– За нами жандармы, конные.

– Сколько?

– Двое. При карабинах.

– Это сагадеевская охрана.

Скоро шарабан миновал красную пожарную каланчу, и потянулись Гуляй-ряды.

Когда-то они были просто полем. Потом здесь настроили мест для торговли с лабазами и складами. У складов выросли купеческие домики, у домиков – заборы. С краю прилепился приход.

В ярмарочные дни здесь было не продохнуть. Идешь, идешь, а длинные товарные столы не кончаются, всюду люди, их локти, плечи, задницы, рты, многоголосье, будто полог, висит над рядами, чугинский шелк, цайнский металл, птица, мед в кубышках, горы кислой капусты, потешные деревянные фигурки, платки: белые, прозрачные – из граничного Орбаза, теплые, темные – из Вологажья, платье – западное, ассамейское, имперское простое и с выпушкой.

А дальше – косы, серпы, гвозди, сапоги, пояса, шкуры, рыба, красная и белая, и южный шербет, и северная морошка.

Но сейчас торговля еще не развернулась. Лишь яблоки высились красно-зелеными курганами да вкусно, до умопомрачения, пахло сдобой с дальних рядов.

Негусто было и покупателей. Бесцельно слонялись сонные зеваки. Стояла у стола с тканями дебелая матрона в окружении приказчиков. Какие-то фигуры маячили за вывешенными топорами и пилами.

Будто бы очнувшись, я покрутил шеей.

Следящего мальчишку я не приметил, но зато хорошо разглядел сопровождающих нас жандармов. Низшая кровь, синие шаровары, голубые мундиры.

Объехав Гуляй-ряды, мы неторопливо двинулись через Кешуй.

А ведь получается, подумал я, вернувшись к образу задремавшего пассажира, что убийца знал о письме отца. Или же знал о его желании вызвать меня домой. Зачем иначе настроенное на меня яйцо?

Нет, меня ждали. Возможно, что и вариант с Лобацким был подготовлен заранее. Но смысл? Что решила бы моя смерть? Что решила бы смерть отца? Зачем зверски изрезаны представители трех великих фамилий?

Месть? Или надо смотреть глубже?

Ничего не соображаю. Ничего. Какая-то дикая шарада.

Но, допустим, если все же речь идет о раскрытии заговора, и заговорщики устраняют свидетелей… Вольных, невольных, потенциальных. Всех. Потому что на карту поставлено очень многое. Тогда какая же у них жуткая сила!

Откуда?

Я похолодел.

Кто-то стремился к власти невзирая на трупы. Кто-то, считающий себя выше государя императора? Одна из фамилий? Ритольди? Гебриз?

Не улица – империя зашаталась под шарабаном.

– Почти приехали, господин, – услышал я возницу.

Рябь замельтешила под веками.

Я «проснулся». Липки чередовались с солнечной пустотой. Все, аллея.

Жандармы, обогнав нас, пустили лошадей рысью. За липками потянулась желтая стена какой-то казенной службы.

Впереди и сзади было пустынно. Лишь вдалеке таял экипаж.

Я спрыгнул с подножки, не дожидаясь, пока возница притормозит кобылку. От щедрот сунул в ладонь парню пятак.

– Свободен!

За мной неловко выбрался Майтус.

За оградой дышал пылью двор. Там, запряженная двойкой, кренилась большая полицейская карета. Чуть дальше, на плацу, шеренгой выстроился едва ли не весь штат.

– И не лезть на рожон! – донеслось до меня.

Сагадеев в светло-серой армейской шинели с красным кантом ходил перед строем зеленых мундиров, рычал и плевался.

Багровели щеки. Вращались глаза.

– Оцепить все! Запечатать! Чтобы ни один не ушел! – гремел его голос. – Вы мне этих субчиков на блюдечке принести должны, ясно?

В конце речи он устало махнул рукой.

Полицейские рассыпались. Часть пробежала мимо нас к карете. Часть скрылась за углом здания.

– Здравствуйте, Бастель, – заметив меня, подошел Сагадеев.

– Что случилось? – спросил я его.

– Из морга больницы Керна пытались украсть тело Лобацкого. Хорошо, я подстраховался и выставил пост. Они и заметили.

– И что?

– Отстреливаются. – Сагадеев тяжело вздохнул. – Вы при оружии?

Вот и кончилась передышка, сказал я себе.

* * *

Солнце висело в небе будто прибитое.

У забора и – особенно – у решетчатых ворот, через которые выдавали мертвецов для захоронения, разрослись лопухи. Ни маленьких окошек морга, ни двери сквозь них видно не было.

Я приподнялся.

Пуля вжикнула по столбу, отправив в полет щепку над головой.

Стреляли, мерзавцы, метко.

– Ну куда вы суетесь? – Сагадеев прихватил меня за полу мундира.

– Не беспокойтесь, – сказал я. – В меня сложно попасть низкокровнику.

– Все вы так говорите…

Упав на бедро, Сагадеев пальцем поманил к себе ближнего, затаившегося в лопухах городового.

Тот подполз. Лихорадочно блеснули глаза:

– Младший унтер-офицер Шахов.

Сагадеев оглядел его с некоторой досадой:

– Экий ты, братец…

Тонкошеему и лопоухому унтер-офицеру было от силы двадцать лет. Лицо под фуражкой и вовсе казалось девчоночьим, округлым, пухлогубым. В крови – синяя, иващинская струйка. И не такая уж тонкая. Пожалуй, поколений десять назад приходился бы он убитому Федору прямым родственником.

– Ты вот что, Шахов… – поморщившись, негромко заговорил Сагадеев. – Слетай-ка к Добрацу, что-то он со стороны больницы долго…

Треск револьверных выстрелов заставил его прерваться.

– Ну куда вы лупите?! – вскинув голову, заорал он, едва стрельба утихла.

– Так мы это… – несмело возразил кто-то из-за низкого забора. – Видим – и того…

– Видят они, – вздохнул Сагадеев.

Я качнулся, выглядывая.

В дверях морга мелькнула рослая фигура. То ли в сорочке, то ли в простыне.

Полицейские тут же принялись палить снова.

Лопухи будто сами по себе фыркали огнем, пули били в кирпич и гранитолевую дверную обивку.

Я достал «Фатр-Рашди». Что ж, кто кого?

С моей позиции было четко видно застывшее в проеме плечо. Шагов двадцать – двадцать пять было до него.

Странно, что ж человек не двигается совсем?

Краем глаза я заметил, что двое полицейских подползли вплотную к углу морга. Из здания не стреляли – то ли перезаряжали оружие, то ли берегли патроны.

Солнце мягко грело спину.

– Что там, Бастель? – шевельнулся Сагадеев.

– Да непонятно.

Я прицелился.

– Ты понял? – спросил обер-полицмейстер городового. – К Добрацу и обратно. Пусть там поживее…

Он снова не договорил – из морга грянул залп. Четыре – нет, пять стволов!

Около уха свистнуло. Дрогнула, принимая свинцовый подарок, заборная доска. Кто-то вскрикнул в лопухах.

Мне пришлось нырнуть в траву и перекатиться. Глинистая проплешина с тележной колеей мелькнула перед глазами.

– Господин! – тревожно замаячило, всплыв из листьев, усатое лицо Майтуса.

– Лежи! – шикнул я на него.

– Вы целы?

– Цел.

Приминая лопухи, я скользнул к нему, в канаву, идущую до конца забора.

Здесь обзор был много хуже, полукружья окон виделись под острым углом, а дверь пряталась за выступом. Зато открывался дальний, заглубленный кусок двора со стоящей там телегой.

Я прополз ближе к моргу.

– Господин!

Майтус попытался рвануть за мной, но я, чуть напрягшись, кровью усадил его обратно:

– Держи дверь на мушке.

К лопухам прибавилась крапива.

После грохота выстрелов сделалось на удивление тихо. Вилась мошка. Где-то вдалеке слышался собачий лай.

Через метр я наткнулся на мертвеца. Полицейский лежал на боку, подтянув под себя ноги в стоптанных сапогах. Судя по знакам отличия – бывший армейский прапорщик. Пожилой. Рябоватый. Потускневшие глаза впитывали осенний небесный цвет.

Пришлось взять левее.

Значит, как минимум, пятеро, размышлял я, подбираясь к моргу. Пятеро. И еще со стороны Добраца сколько-то.

И ничего не боятся. Ни стрельбы. Ни жертв. Ни высокой крови.

Полицейские на углу помогли мне подняться. Все, мундир на выброс. До двери было метров девять по прямой, правда, через два окна в цоколе. Не проползти.

Штурмом брать?

Из-за забора Сагадеев уже делал мне знаки – возвращайся.

Чернел верх кареты. Ее, пожалуй, следовало бы передвинуть к воротам, закрыв выезд.

Я еще раз прикинул: заросший двор с наезженными колеями, боковые стены глухие, толстые, дверь баррикадируется – получается чуть ли не крепость с амбразурами. И хоть войсковую артиллерию зови.

– Бастель! – в нетерпении крикнул Сагадеев.

Из морга выстрелили на голос.

В ответ городовые открыли частый огонь из-за забора. Зазвенело оконное стекло. Лопнул осколками фонарь освещения.

– Господин Кольваро, нам-то что делать?

Оба полицейских, присевших у стены – один в погонах фельдфебеля, другой ефрейтора, – смотрели на меня, ожидая приказа.

– Будьте наготове, – сказал я. – Сейчас решим.

Сиганув через забор, я по широкой дуге обежал простреливаемое пространство, один раз скатившись с дороги в кусты шиповника.

Гуафр!

– Бастель!

– Да!

Я упал рядом с Сагадеевым, рванул пуговицы мундира. Жарко.

– Куда вы поперлись под пули?

– Рекогносцировка, господин обер-полицмейстер.

– С голой задницей? – зашипел Сагадеев в усы. – Меня же государь император собственноручно, если что!.. Если с вами!..

Он задохнулся, торопливо выковырял какую-то бумажку из кармана кителя, развернул ее в желобок, щелкнул снизу пальцем, взбивая щепоть бурого порошка.

– Виноват, – сказал я.

Сагадеев, запрокинув голову, дернул багровой щекой, высыпал порошок в рот и зажмурился.

Справа знакомо защелкало – кто-то досылал патроны в револьверный барабан.

Странно, подумал я, что те, в морге, не идут на прорыв.

Чего-то ждут? Пытаются уничтожить тело Лобацкого? А зачем? Я же все равно хоть с капли крови считаю нить. И вывезти труп уже не получится.

Или у них есть запасной план?

– Вот что, – открыл глаза Сагадеев, – вы лучше со мной советуйтесь, когда, значит, решите в самоубийство… Я вас тогда сам пристрелю.

– Хорошо, – сказал я.

Сагадеев покивал.

Из-за угла показался младший унтер-офицер Шахов и, оскальзываясь на лопухах, заспешил к нам:

– Докладываю…

Он чуть, дурак, не вытянулся перед обер-полицмейстером в струнку.

Я успел повалить его одновременно с раздавшимся выстрелом, фуражку сбило с его головы и отнесло к карете.

– Дурак!

Опрокинутый юноша растерянно заморгал.

– Ну-ну, – Сагадеев, нависнув, легонько охлопал его по скулам. – Что ж вы подставляетесь, братец? Нельзя, нельзя. Как там Добрац?

– З-за… з-застрял… – Шахов приподнялся с земли, высматривая свою фуражку. Провел дрожащей ладонью по короткостриженым волосам. – Эт-то что, по мне?

– Ну да. Преступники, знаете ли, имеют обыкновение стрелять.

– И метко, – добавил я.

Унтер-офицер сглотнул.

– Так что Добрац? – поторопил Сагадеев.

– Ждет ук-казаний… У него там открытый коридор, а эти скамеек и п-прозекторских столов навалили, не подобраться, двое раненых…

– М-да, – Сагадеев навинтил ус на палец.

Его взгляд ушел в обрез дороги, где кордон из двух полицейских заворачивал катафалк с приехавшими за мертвецом родственниками. За катафалком в пыли маячил конный в серо-голубом жандарм. Что-то им было не разминуться.

– Ладно, – сказал Сагадеев, – сейчас два пехотных взвода подтянутся с Глуховских казарм… Может, как-то через крышу?

Мы синхронно повернули головы.

Двускатная крыша морга поблескивала на солнце недавно крытой железной кровлей.

Я пожал плечами:

– И что?

– Ну, там… Бастель! – Сагадеев поймал мое запястье: – Ты же можешь их кровью! Попробуй!

– А вы что же? Не последней фамилии…

Обер-полицмейстер смутился:

– Да я как-то больше глоткой беру. Отвык. Давно без практики… Я, поверишь, и крестьян-то… Нет, я могу, могу их в бараний рог…

Замолчав, он махнул рукой.

Я только вздохнул мысленно. Среди высоких семей нет-нет да и всплывали утопические идейки отказа от преимуществ крови. Быть как все. Мы – один народ. Нет никакой разницы в нас и низших. И прочие лозунги.

Даже общество было полутайное. «За единство» называлось. Какое-то время, кроме всех прочих, в нем по молодости состоял племянник самого государя императора.

Но чтобы эти веяния коснулись главы полицейской управы? Воистину, куда катимся? Ночь Падения и гуафр!

– А кто-нибудь еще есть? – спросил я.

– Зачем вам? – Сагадеев, отдуваясь, расстегнул ворот кителя.

Солнце раскочегарилось не на шутку. Ни облачка. Пыль. Лесок через дорогу расчертили золотистые лучи. Катафалк, кажется, развернули. Жандарм, спешившись, вел лошадь в поводу.

Из морга не доносилось ни звука.

Я освободился от мундира, оставшись в сорочке.

– Мне еще «нить вести», Николай Федорович, – проговорил я с укоризной.

– Ах да.

Сагадеев обежал глазами подчиненных. На лице его отразилось сомнение.

– Подгайный!

– Я! – отозвался плотный, массивный, серьезного вида квартальный надзиратель. Револьвер в его руке казался детской фитюлькой.

– Сюда иди!

– Иду.

Пригибаясь, Подгайный погреб сквозь лопухи.

В крови его мешались несколько высоких фамилий. Штаннеры. Гусевы. Ольдванги. Он походил на медведя, флегматичного, неторопливого, уверенного в себе.

И сел передо мной так же – основательно и неспешно.

Одинокий выстрел нарушил тишину – то ли кто-то заметил что, то ли просто от волнения надавил на спусковую скобу.

– Меня знаете? – спросил я надзирателя.

Подгайный заломил густую бровь, вспушил ладонью бакенбард.

Я почувствовал, как меня легонько прощупывают кровью. У Тимакова, надо признать, все же деликатнее выходило.

– Род… Кольваро, – через паузу, но уверенно произнес Подгайный.

– Хорошо, – кивнул я. – Кто учил?

– Господин полковник Штраб.

Такого я не знал. Вот если бы Маршанов. Или Бекетов. Или кто-нибудь из Императорского лицея. А Штраб?

Значит, уровень владения – невысокий. О-хо-хо.

Сагадеев, щурясь, из-под ладони смотрел на шагающего к нам жандарма.

– Что кровью умеете?

– Дознание правды. Усмирение. Удержание. То, что по службе требуется. Так-то мало, наверное.

Про боевые навыки я спрашивать даже не стал, и так ясно – слабые. Спросил другое:

– В тандеме когда-нибудь работали?

– Это как?

– Это я – ведущий, а вы – ведомый.

Я выдернул из мундира иглу, стянул перчатку.

Жандарм, оставив лошадь у кареты, нырнул к нам:

– Здравствуйте, господа хорошие!

Тимаков! Вот уж новость! Легок на помине.

Без усов и без бороды. Гладковыбритый. С волевой ямочкой на подбородке. Он оказался непривычно молодым. Я мнил его старше. А тут – погодок.

Не новая ли личина?

– Какими судьбами? – удивился я.

– Решил все-таки принять ваше предложение, Бастель, – серьезно сказал капитан.

Присев, он переложил шашку. Козырнул Сагадееву:

– Здравия желаю, господин обер-полицмейстер!

– Какое тут здравие… – Сагадеев кивнул на забор: – Кукуем вот…

– А кто там, известно?

– Судя по наглости, «козырные». Причем не всякая шушера. Ловленные. Сидевшие. Матерые. Видимо, большой куш обещан, иначе…

Я покосился на Подгайного. Обер-полицмейстер, уловив взгляд, умолк. Не стоило, понятно, распространяться о наших неприятностях при случайных людях. Тимаков почесал нос:

– Ладно, что требуется от меня?

– Пока ничего, – сказал я.

– Ну я тогда щелочку между досками найду, погляжу.

Тимаков крутнулся на пятках и в два мягких движения перетек к забору. Подгайный и тот вывернул шею.

– Итак…

Я уколол палец иглой, возвращая к себе внимание надзирателя.

Сагадеев отвернулся к лесу, обмахнул с сапога прилипший лист. Кровь у него, видимо, вызывала неприятие.

Тогда, конечно, ясно, с чего он не любит ею пользоваться.

Подгайный смотрел, как я приближаю палец к его лицу. Глаза у него съехались к переносице. Он чуть сжал губы и едва заметно дернулся, когда точка над его бровями украсилась моим смазанным отпечатком.

У ассамейских соседей – инданнов – такие отметины означают, что этот человек следует по пути Бога-Солнца. Под страхом божественного гнева его нельзя трогать, ему нельзя мешать, а под ноги ему следует бросать лепестки роз.

Странная фантазия.

Когда-то – уж не тысячелетие ли назад? – великие фамилии воевали инданнов и, что немудрено, оставили след в их верованиях.

Но розы?

– Теперь… – Я тронул Подгайного за плечо. – Как ваше имя?

– Симеон.

– Вот что, Симеон. Я сейчас сплету вашу кровь со своей, попытайтесь побороть внутреннее сопротивление. Мне не хочется тратить силы еще и на вас.

Надзиратель кивнул.

– И лучше закройте глаза, – сказал я. – Может мутить. Если вам будет казаться, что вы слабеете, потерпите. Я освобожу вас, когда увижу, что наступил момент. И еще, – я пересел к нему, локоть к локтю, – не старайтесь мне помогать, просто следуйте кровью. Н у, вдох…

Подгайный стесненно вдохнул. Я подстроился под его дыхание.

– Выдох…

Реальность расщепилась.

Блеклое небо, белесая пустота, здание морга, дорога и лопухи. Развернувшийся Сагадеев, полицейские, затаившиеся у забора, Тимаков и чуть осевший, напряженный здоровяк Подгайный – все, словно сквозь толщу речной воды, колеблются под невидимыми волнами.

А вторым слоем – жилки, жилки, жилки.

Серые, розово-золотистые, зеленоватые, синие, бледные и яркие, с переливами и без.

Сплетенные, распустившиеся диковинными деревьями, они обозначали людей.

Сжавшиеся, вялые ниточки – Сагадеев. Спокойные, широко объявшие воздух – Тимаков. Будто языки пламени – городовые.

Подгайный был похож на светло-зеленый округлый куст с вкраплениями оранжевого и перламутрового.

Красно-белый я потянулся к нему, обвил, чувствуя легкое, но сдерживаемое сопротивление, мгновение – и мы вместе выстрелили в направлении морга.

Сквозь забор.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Подгайный держался, струил жилки, отдавая мне часть своей силы.

Там, в реальности, он сгорбился и выкатил вперед плечи.

Двадцать, двадцать пять шагов, плюс десять – пятнадцать внутри морга. Почти предельная моя дальность.

Мелькнули лопухи. Прорезались серые жилки замерших на углу полицейских. У фельдфебеля – со слабым бордо.

Бойницы окон.

– Господин обер-полицмейстер, – попросил я Сагадеева, – предложите им сдаться. Мне нужно, чтобы они отвлеклись.

– Это можно.

Сагадеев подобрался.

Его голос зазвенел, но я почти сразу перестал его слышать, отодвинул на периферию, фиксируя только отдельные слова. Мы… не гарантируем… лучше…

Дверь!

Мой план был прост. Подчинить своей крови всякого, кто встретится на пути. Если получится, вывести «козырных» из морга и уронить уродов в лопухи. В крайнем случае обездвижить в помещении.

В совсем крайнем случае, если достать всех не получится, поймать хотя бы одного.

В моем распоряжении было минуты три-четыре, Подгайный больше не вытянет, не тренирован на тандем.

Я – кровью – замер у косяка. Где-то тут памятный, в простыне…

Он здесь и был. Задвинутый пулей, разорвавшей плечо, чуть глубже. Как и думалось, труп. То есть изначально труп.

Его выставили нарочно.

Жилки остаточные – не жилки уже, а, скорее, паутина, серая, низшая кровь, дня два со смерти. Крупный, со вздувшимся животом мертвец.

Не поленились, дотащили вот, стреляйте, господа.

Вдох-выдох. Подгайный потемнел лицом. Предлагаю… без оружия…

А это уже Сагадеев.

Вниз. Над коротким каменным пролетом в три ступеньки.

Серая стена. Свет из окон. Опрокинутый стол. По полу рассыпаны бумаги какой-то учетной книги.

Первый из «козырных» (мимоходом я подивился прозорливости Сагадеева) сидит в простенке со вздернутым к плечу револьвером. Блондин с богемным, утонченным лицом. На щеке – крупный порез от стекла. Уже запекшийся.

Пиджак, синяя косоворотка, штаны, заправленные в короткие сапожки.

Я мягкими жилками нависаю над ним, где-то сзади и рядом тяжело клонится еще больше вперед Подгайный.

Вдох-выдох.

Вспыхивает стрельба. Блондин, не глядя, просовывает руку с револьвером, рука дергается дважды.

Сбоку от него, оседлав стул, спокойно смотрит во второе окно смуглый, цыганистого вида «козырь» в цветастой жилетке, в рубашке с вышивкой по вороту. Блестит золотыми зубами, приоткрывая рот.

Жалко, кровью не расслышать, что он говорит.

Видимо, комментирует ситуацию. Или советует целиться лучше. И его совсем не волнует полицейская осада.

Из сапога у него торчит плетка, пальцы – в дешевых перстнях.

Больше в помещении никого нет. Широкие двери, ведущие в саму покойницкую и больничный коридор, приоткрыты. За ними – полоса темноты.

Но мне пока туда, в темноту, и не надо.

Я скручиваю жилки в петельки и крючки. Светло-зеленые. Красно-белые. Намечаю точки захвата: сердце – плечи – бедра.

Сейчас вы у меня, родные, один за одним, даже не соображая, что делаете, пойдете на голос Сагадеева.

«Спираль Эрома» почти упирается блондину в грудь.

Я раскручиваю ее-себя, сначала медленно, затем быстрее, едва касаясь, настраиваясь. Чтобы наверняка. Ну-ка!

Бом-м-м!

«Спираль» от удара о чужие жилки неожиданно сминается, будто бумага в кулаке, ее разрывает на лепестки, раскидывает, размалывает о стены и потолок.

Бом-м-м!

Где низ, где верх? Я тяжело помотал головой. Это что? Это как? Это с чего вдруг низший…

Коротко вздрогнул Подгайный.

Я ухватился за его предплечье. Сжал. И одновременно принялся вязать-сшивать жилки в морге по новой. Очень интересно. Очень. Сдохнуть можно…

Вдох-выдох.

Блондин, даже не почувствовав, что его только что атаковали, смеется чему-то, что с ленцой рассказывает цыган.

Вот он откидывает волосы со лба…

Я вижу красный след от пальца – такой же, каким я только что метил надзирателя. И все же другой – вокруг него наверчено старых слов крови, колючих, искристых, опасных.

Мне с такой защитой не справиться.

Было бы время, стер бы я эту гадость. Вскрыл бы по буковке, по грамму, по крупице. Даже фамилию владельца узнал бы.

Но времени нет.

В ухе у цыгана серьга, а под шапкой черных волос – та же отметина. Я обхожу его стороной, жилками устремляюсь в покойницкую.

Во внешнем пласте Сагадеев уже умолк. Куда-то пропал Тимаков. Пылит дорога. Солнце давит на макушку.

На миг я задумываюсь, какой же силе я противостою.

Безумным людям с «пустой» кровью. Уголовникам, уведенным под защиту и помеченным, как вещи. Как яйцо. Как зеркало.

Кого ждать еще?

В покойницкой горит масляная лампа. Нагар тянется вверх по стене. В круге света – занавесь и край стола. Еще столы угадываются дальше.

Всего трупов шесть.

Я не чувствую ни холода, ни трупного запаха.

Рассеянная веером кровь ищет, находит каждого из шести. Лобацкого среди них ожидаемо нет. Скорее, подготовленный к выносу, он лежит где-то в коридоре. Зато у входа, до плечей накрытый покровом, обнаруживается свежий покойник.

Убитый «козырь».

Худощавый, скуластый, с косым разрезом глаз.

Все-таки одного из них подстрелили.

Жилки блеклые, сникшие, с краев уже начался распад, покров на животе намок. Кисть, выскользнувшая из-под покрова, испачкала пол красным.

Стоп.

На трупе нет защиты. Вместо пятна крови – на лбу черный кружок выгоревшей кожи.

Что ж, это разумно, чтобы со смертью твоего подручного не оставалось никаких следов. Я не я и кровь не моя. Поди там что докажи.

Только вот предусмотрительность предусмотрительностью, а человечка-то, такого вот беззащитного, можно и поднять.

Пока не поздно еще.

Я легонько сплетаю жилки на мертвой кисти. Красно-белое – к серому. Ощущение словно трогаю нечто скользкое, податливое. Гнилое.

Не люблю работать с мертвецами.

– Бастель, вы как?

Сагадеев приблизился, заглянул в лицо.

Я с трудом сфокусировал на нем зрение, всплывая от темных стен покойницкой к багровости обер-полицмейстерских щек.

– Попробую освободить вход… дам знак…

– Очень хорошо.

За спиной Сагадеева разбегается по лопухам новоприбывший пехотный взвод.

Пехота – это славно, думается мне. Лишние люди не помешают.

И снова – морг.

Захваченной кистью я пробую согнуть пальцы. Неуверенно, но ладонь раскосого мертвеца все же сжимается в кулак. Ага, сейчас локоть…

Жалко, при трупе нет револьвера. Не чувствую. Видимо, избавили дружки от оружия. А вот за голенищем есть нож.

Я торопливо забираю чужое тело под свой контроль. Узкие глаза взблескивают белками. Челюсть раскрывается и схлопывается. Подтягивается к животу нога.

И прорезается слух.

Мимо скрипят туфли – в полукафтане и шароварах, при сабле за поясом в комнатку к двум «козырям» прибавляется третий.

А я-труп всего один. Управлюсь ли?

Покров сползает. Теперь можно и по стеночке вверх…

Связь с Подгайным вдруг рвется.

Светло-зеленые нити лопаются с сухим треском, отстают, отлетают. Там, на солнце, потерявший сознание надзиратель мешком свалился в траву.

Как некстати!

Я остаюсь один и чуть не выпускаю мертвеца из управления. Коленом – в пол. Отклониться. Затылок прижать.

Вдох-выдох.

Ах, Симеон, Симеон!

Времени в запасе – секунд сорок, дольше мне труп не удержать.

Нож – в нетвердые пальцы. Спрятать за бедром. Левее – крадущиеся шаги. Громко я все-таки коленом-то…

– Кто здесь?

В покойницкую просовывается бородатая рожа. За рожей – рука с револьвером.

Свет от лампы не достает до того места, где прячусь я-труп. Но край измаранного покрова виден хорошо. На него бородатый и ловится.

Нагибается:

– Это чей-то?

Он даже успевает повернуть голову. Наверное, даже видит смазанное от близости движение моей руки.

Но тут нож раскраивает ему шею.

Кровь брызжет в стену и на меня. Револьвер меняет хозяина – из холодеющей руки в еще более холодную.

Перешагнув через хлюпающего горлом, мелко подрагивающего «козыря», я ковыляю к блондину и цыгану.

Секунды утекают. Держать мертвеца становится все труднее.

Я толкаю дверь, наваливаясь плечом, распахиваю как можно шире.

Вдох-выдох.

– Ну что, борода, как там, в мертве…

Увидев меня, блондин теряет дар речи. Потом шепчет:

– Цымба, ты?

В глазах его изумление мешается с ужасом. Две пули в грудь, в косоворотку, сбивают его на пол.

Цыган, на удивление живо среагировав, прячется за стол.

Я не даю ему выглянуть, вбивая свинец в столешницу. Потом курок щелкает впустую, раз, другой, третий, но это уже неважно.

Тик-так, тик-так.

Я-Цымба переваливаюсь через стол, прямо на пистолет цыгана, и, дергаясь под выстрелами, нахожу ножом его мягкий бок.

Вот так!

Цыган взревывает, опрокидывает меня навзничь, горячее револьверное дуло упирается мне в подбородок…

Бах!

Меня выбрасывает вон из тела и вон из морга. Кувыркается небо с лопухами. Жилки осыпаются дождем.

Сил у меня остается, только чтоб пятерню перед собой выставить. Какие-то мгновения плывет, пытаясь вздыбиться, земля.

– Все, – выдохнул я, – можно.

И все-таки упал.

Надо мной взвился рев Сагадеева:

– Вперед! Вперед, ребята!

По сторонам затрещали выстрелы. Зашуршали лопухи. Мелькнул грязный сапог. Кто-то кричал, звенело стекло.

Мне представлялось, как полицейские и пехота берут здание в сужающееся кольцо, как Тимаков, подбежав ко входу, опрокидывает мертвеца с развороченным плечом внутрь…

Тягучая боль разливалась в голове.

Я с трудом сел, похлопал по ноге тяжело дышащего Подгайного и повернулся к моргу. Повернулся как раз в тот момент, чтобы увидеть, как по воздуху в зеленом полицейском мундире летит и падает за дорогу в кусты изломанная человеческая фигура.

А потом кто-то истошно завопил:

– Братцы, голем!

* * *

Значит, голем.

Похоже, это и есть запасной вариант.

Под прикрытием голема и уйти можно, и груз вроде трупа Лобацкого с собой взять.

А у полицейских и остановить бегство никакой возможности нет. Голем стрельбы не боится – каменный, скорее всего. Еще и прикроется чем-нибудь – вообще не прошибешь.

А там, если в лесу фургон или пролетка какая оставлены, уйдут «козыри». И не перехватить будет.

Я подполз к воротам.

Голем медленно шел от угла морга к дверям. Метра два с половиной в высоту. Широкая грудь, толстые слоновьи ноги, длинные руки ниже колен. Красные угли глаз. Камень обтесан грубо, неряшливо, только чтобы придать сходство с человеческой фигурой.

Сколько же крови в него вбухано, чтобы оживить?

– Господин!

Майтус упал рядом со мной.

Вместе мы смотрели, как пятятся от морга зеленые полицейские и серые пехотные мундиры, как вскидываются винтовки, как пули высекают искры из ожившего каменного существа.

– Бастель! Вы видите?!

Обер-полицмейстер, прислонившись к забору, несколько раз выстрелил из револьвера. Было сомнительно, что он хоть раз попал.

– Вижу, – мрачно сказал я.

Голем одолел последние метры и встал в дверях.

Попытавшийся выбежать из них городовой был пойман и брошен в стену, будто легкая тряпичная кукла.

– Бастель, вы можете его убить? – наклонился Сагадеев. Красный лоб его блестел от пота, усы, завиваясь, ползли в рот. Он отфыркивался от них, выпячивая губу.

Я прислушался к себе.

Кровь звенела в ушах и отзывалась тяжело, с заметной задержкой. Тут не то что не сплести атаку на голема – тут и с простым определением статуса промашка может выйти.

– Нет, – кинув взгляд на Майтуса, сказал я. – В ближайшие час-полтора – нет.

– Как некстати!

– А у вас что же – никого?

– Ах, если бы! – Обер-полицмейстер сморщился, отер лицо рукавом кителя. – К нам высокую кровь калачом не заманишь. Служить в полиции – дурной тон, видите ли. Это еще в жандармерию куда ни шло…

Из морга вновь начали стрелять.

Один из полицейских схватился за плечо, опрокинулся навзничь солдат.

– Да что ж вы, слепые дети! За забор! – закричал Сагадеев. – За забор!

До отступающих наконец дошло, что их текущее положение грозит катастрофой, и они сыпнули со двора в стороны.

Я заметил Тимакова, длинным прыжком (жив!) переметнувшегося в лопухи у дороги.

– Господин обер-полицмейстер!

Пехотный поручик с дубленым лицом подбежал к Сагадееву, неловко, качнувшись, отдал честь, присел.

– Слушаю вас.

– Мы это… Что делать-то?

Произнеся это, поручик застыл, пожирая обер-полицмейстера глазами.

– Бастель, – повернулся ко мне Сагадеев, – у вас опыт, боевой опыт, может, подскажете?

Я качнул головой:

– Мы уже ничего не успеем. С крыши можно было бы… Через больничный чердак… двух стрелков, когда выходить будут…

Я замолчал – голему у морга через двери просунули сорванную с основания столешницу, затем какую-то веревочную сбрую.

Щит и… что?

Полицейские стреляли вразнобой. Пехота – более слитно, но все равно без толку. Пули рикошетили от каменной фигуры. Хорошо хоть «козырям» высунуться не давали.

Те и не огрызались почти.

Сколько их там осталось? Цымба, блондин, цыган, бородатый. Минус четверо, получается. А было вряд ли больше семи.

Семь, как-никак, число счастливое. От великих фамилий тянется…

– Поручик! – обратился я к пехотному командиру. – Сгруппируйте своих справа, у канавы. Там забор хлипкий, туда, скорее всего, и побегут.

Поручик кивнул.

– И осторожнее. Голем только на вид неповоротлив.

Поручик, уже в движении, кивнул снова.

Зазвучало отрывистое: «Самойленко! Тальм! На месте! Взвод! Перебежками! Ко мне!»

Я прищурился – из морга протиснули узкий прозекторский стол, и жестяная поверхность его отразила солнце.

Еще один щит?

Чего-то я не понимал. Сагадеев, как выяснилось, тоже.

– Бастель, – спросил он меня, – что это они?

– Николай Федорович, честно, не знаю.

Я подумал: допустим, по щиту – в каждую руку, Лобацкого – через плечо и бегом. Вранье, что големы не бегают. Долго не живут, это правда. Но бегают – земля трясется.

Впрочем, для «козырей» это все же риск.

Отстать, пожалуй, не отстанут, а вот бить по ним будут двадцать человек. Да с разных точек. Пуля-дура ведь щель найдет.

Нет, рядом у них должен быть транспорт, рядом. В леске. За холмом. За сараюшкой какой-нибудь. Вон за забором развалюх построено. Знак дадут…

– А что Добрац ваш…

Договорить мне было не суждено.

В здании морга грохнуло. Через окна и дверной проем повалил светло-серый дым. Кто-то внутри вскрикнул.

– Бомба! – ахнул Майтус.

Дым окутал голема.

Он вроде бы сделался ниже, будто присел. В вырывающихся из морга клубах рядом с ним чудились двигающиеся тени.

Ах, Ночь Падения, ничего ведь не разобрать!

– Надо бы нам к карете… – сказал я Сагадееву. – Чувствую, сейчас побегут.

– Стреляйте! – закричал обер-полицмейстер замешкавшимся городовым. – Стреляйте без разбора!

– Так не видно, – прогудел кто-то. – Дымит.

– На это и рассчитывают!

Я вскинул «Фатр-Рашди».

«Гром заката» рыкнул сдвоенным выстрелом. Пули ушли в дым. С двух рук выпалил Майтус. Грохот нестройной револьверной стрельбы взвился к небу.

Голем появился неожиданно.

Даже для меня, вполне к этому готового.

Громадная фигура, развернувшись, шагнула не к хлипкому забору – она шагнула прямо на нас.

– В стороны!

Свалив Майтуса, я вместе с ним откатился от ворот к дороге.

Мелькнуло незнакомое испуганное лицо. Кто-то перелетел через мою голову. В метре справа погрузился в лопухи Сагадеев.

– А-а-а!

Каменная нога ударила в землю, снеся целую секцию забора вместе с кованой воротиной. Прозекторский стол рассек воздух. Только кому в него было стрелять? Некому.

Как зачарованный, я смотрел на спускающиеся на грудь голема веревки, на продетую в эти веревку доску, на сидящих на ней «козырей» и спеленутый труп Лобацкого.

Они, покачиваясь, проплыли в вышине, а голем, поддев и отправив полицейскую карету вместе со смирными лошадками с дороги в кювет, тяжело зашагал прочь.

Как и ожидалось, поспешный залп пехоты не причинил ему вреда. «Козырям», думается, тоже.

Ах, как устроились! Впервые я видел голема, используемого под пассажиров.

Кто-то кричал. Ржала придавленная каретой лошадь. Из здания морга выбежал окровавленный полицейский.

Рот его раскрывался, но при этом не слышалось ни звука.

– За ним! За ним! – орал из лопухов Сагадеев. – Ах, карета! – сокрушался он. – Надо было отогнать! За ним!

Голем отмахивал метры.

Полицейские бежали следом. Майтус помог мне встать, и я заковылял вдогон поредевшей цепочке зеленых мундиров.

– Стой!

– Именем государя императора!

Пыль вздымалась из-под сапог. Пыхали выстрелы.

Морг отдалился. Слева, в прозрачном осиннике, открылось кладбище с поминальным приходом. Справа впереди на взгорке скособочился полуразвалившийся домишко.

Голем, проломив хлипкую ограду, тяжело двинулся туда, потоптал чахлый огород, каменная голова его завиднелась над низкой крышей.

– Уходят!

Сбоку от меня возник Тимаков.

Оскаленный, грязный, в порванном мундире. На ходу он пытался расстегнуться, но пальцы соскальзывали с пуговиц.

– Вижу, – мрачно сказал я.

– Да что ж ты!.. – Раздался треск. Тимаков с отвращением выдрался из мундира. – Голем же долго не живет, так?

– Да он, похоже, уже.

Я кивнул на неподвижную големовскую голову.

– И что? – приостановился Тимаков.

– И все, – сказал я.

Подтверждая мои слова, от развалюхи донеслось ржание. Полицейская цепь дрогнула, распадаясь. Отдельные городовые, у кого сил было побольше, рванули по взгорку вверх. За ними устремилась пехота. Но и я, и Тимаков видели, что это бесполезно – темно-зеленые фигурки не успевали, а уж серые – и подавно. Сорок шагов, тридцать…

Пехотный поручик и вовсе махнул рукой.

Мне то ли показалось, то ли действительно у избы мелькнул угол пролетки, издевательски блеснул металлом на солнце.

Мы пошли тише.

Тимаков, кривясь, осмотрел револьвер, потом спрятал его в кобуру.

– Как думаете, – спросил я его, – куда они сейчас покатят?

– С трупом-то? – Он, щурясь, глянул на небо. – А куда угодно. Могут в Гуляй-ряды, могут на Жирновку. Могут вообще к Городскому Собранию, там экипажей много, чтоб затеряться…

Нас с одышливыми всхлипами догнал Сатанеев:

– Что, ушли?

В его руке был платок, он вытирал им потную шею.

– Наверняка, господин обер-полицмейстер, – сказал Тимаков.

Вместе мы поднялись к развалюхе. Картофельная мелочь скрипела под подошвами.

За избой обнаружились груда из бревен, квадрат вытоптанной земли и, чуть в стороне, косой навес когда-то на четырех, а сейчас на трех столбах.

Голем серой глыбой стыл у провалившегося крыльца. Полицейские, взяв на прицелы, охватили его полукругом.

– Всем отойти! – скомандовал я, одновременно придержав Сагадеева за полу кителя.

– Что такое? – развернулся обер-полицмейстер.

– Сейчас…

Городовые, оглядываясь на меня, отступили. Кто-то покашливал, кто-то ворчал. Далеко звенел колокольчик пожарной кареты.

– Тихо! – крикнул я.

Все замолчали.

В тишине, наполненной жужжанием мошкары, отчетливо слышались идущие от голема потрескивания.

– Что это? – севшим голосом спросил Сагадеев.

– Возможно, сюрприз. – Я подвинул попавшегося некстати на пути полицейского.

Голем, как мне казалось, ощутимо просел. Серый камень посветлел. Фигура словно оплыла. Бугор головы провис.

– Господин капитан, – позвал я Тимакова.

По широкой дуге мы с ним двинулись вокруг созданного чужой кровью существа. Майтус засеменил следом.

Мощное плечо. Ладонь с грубыми огрызками пальцев – ниже колена. Прозекторский стол с отметинами пуль и бухтой пеньковой веревки отвален к бревенчатой стене. Трещина на бедре. Еще одна – на предплечье. Веревка с доской свисает с шеи.

Тимаков прищурился:

– Трещины видите?

– Да, – ответил я.

– Он мертв?

– Распадается.

Грудь голема рассекала глубокая борозда. На наших глазах она, треснув, продлилась через живот к ноге. Змейки разрушения разбежались по всему телу.

Голем, словно вздохнув, осел еще больше.

– Можете посмотреть на кровь? – спросил я Тимакова.

– Попробую, – кивнул капитан.

Я присел на корточки, рассматривая свежий отпечаток, оставленный колесом пролетки. Четкий вдавленный след. Да, ушли «козыри». Где-то теперь труп? Прикопают, пожалуй, к какому-нибудь кладбищу. Или и вовсе в лесу.

А ведь такая нить была!

Красть мертвого Лобацкого имело смысл только в том случае, если он был напрямую связан с одним из заговорщиков.

– Осторожнее, – бормотнул самому себе Тимаков.

Отряхивая ладонь, я поднял голову.

Марево повисло над големом, словно над разогретым полем. Плечи его почернели, растрескиваясь, он подался вперед.

– Ложись!

Я успел упасть сам и подбил под колени Тимакова. Сверху меня накрыл испуганно всхрипнувший Майтус.

Прежде чем голем разлетелся на осколки, из-под Майтусовой руки я увидел удивленно уставившегося на меня полицейского.

В его взгляде читалось: «О, повалились господа хорошие».

Взрыв, визг и грохот смели его, впечатали в столб навеса. Зеленый мундир залило красным. Град из каменной крошки защелкал по крыше, по земле, по людям.

Что-то брякнуло, кто-то сквозь зубы разразился матюками.

– Ах ты ж, кровь моя… – откуда-то сбоку донесся голос обер-полицмейстера.

Майтус тяжело сполз, потом помог мне подняться.

Я чуть не наступил на мертвеца с будто иссеченным дробью лицом. Вокруг медленно приходили в себя городовые. Один, улегшись на бревна животом, протяжно блевал.

От голема осталась лишь горка камней.

Стена дома была вся сплошь в отметинах, навес зиял дырами и неизвестно как еще держался.

Оглядевшись, я признался себе, что был беспечным идиотом.

Недостаток высших фамилий – тебе очень редко встречаются равные противники. Даже в ассамейских землях, где у пустынных шеншеров считается доблестью добыть имперского офицера высокой крови, я не чувствовал себя в большой опасности. Так, тревожно щекотало грудь во время разъездов, и только.

Но здесь…

Враг жесток, и враг идет к своей цели по трупам. Следующим трупом могу быть и я.

От такой простой мысли я вздрогнул.

– Лихо как оно… – Тимаков встал рядом со мной, весь в мелкой пыли. – Не думал, что с големом так можно.

Майтус в несколько взмахов ладонью отряхнул его расползающуюся на рукаве сорочку. Впрочем, только испачкал.

Городовые сносили мертвых товарищей в тень. Сагадеев, пошатываясь, командовал.

Если считать, что к моргу были стянуты до двух третей полицейских сил управы, то потери были катастрофическими.

– Это и есть ваш сюрприз?

У злого и растерянного обер-полицмейстера кровоточило ухо, и он зажимал рану рукой.

– Взрыва я не предполагал, – сказал я.

– Они тоже, – кивнув на трупы, бросил Сагадеев.

– Надо бы кого-нибудь послать за помощью… – предложил Тимаков.

– Уже, – отмахнулся обер-полицмейстер влажно-красной ладонью и вновь прижал ее к уху.

К нему мягкими шагами подступил пехотный поручик.

Они зашептались. Поручик вращал глазами и дергал углом жесткого рта. Сагадеев морщился в усы. Кровь с уха торила дорожку.

Я наклонился к Тимакову:

– Успели опознать, чья?

– Кровь-то? – Тимаков замялся. – Я не совсем уверен, но…

– Что – но?

Офицер тайного отделения взял меня под локоть, развернув спиной к Сагадееву с пехотным поручиком:

– Это кровь Ритольди.

– Но вы не уверены…

– Я мог ухватить «обманку». А во-вторых, – Тимаков понизил голос: – Огюст Ритольди – большой друг обер-полицмейстера.

– Господа!

Мы обернулись.

Сагадеев отпустил поручика и теперь смотрел на нас.

– Подойдите.

За спиной у Сагадеева возник пожилой городовой и принялся обматывать его голову белым, как снег, бинтом.

«Капитаны на докладе» – есть, кажется, такая картина у Жихаревского. Обер-полицмейстеру только барабана захваченного не хватало, чтоб под ногу его пристроить. А перевязка – один в один, как на полотне. И мы двое, словно с боевых действий, высокий-низкий, один в сорочке, другой в мундире, правда, без эполет.

Дымов бы еще на заднем плане пушечных…

– Бастель, – Сагадеев потрогал закрытое бинтом ухо, – что думаете делать дальше?

– Меня пугает быстрота событий, – сказал я. – И недостаток информации. Я, честно, не знаю, за что хвататься. Вроде и по старым убийствам надо бы пройтись, и за новые, пока следы горячи, взяться. Нужны проверенные люди.

Сагадеев кивнул.

– Домой поедете?

– Сегодня. Ближе к ночи, – сказал я.

– Я составлю вам компанию. Не возражаете?

– Буду рад.

– А меня пугает другое, – раздумчиво произнес Тимаков, провожая взглядом марширующих в сторону морга пехотинцев.

– И что же? – спросил Сагадеев.

– Легкость, – помолчав, сказал Тимаков. – Легкость, с которой все это проделывается. Убийцы – пожалуйста, «козыри» – пожалуйста. Все наши усилия… даже не знаю, торопливые метания, а не усилия… Вот как курица с оторванной головой еще бегает…

– Ну головы у нас пока целые, – сказал Сагадеев.

– Это да, – мрачно заметил Тимаков. – Бастель, вы не знаете, где я мундир сбросил?

– Пойдемте.

Солнце, перевалив зенит, било в глаза.

От морга тянул жиденький дымок. За забором краснел верх пожарной кареты. Суета если и была, то невидимая.

Майтус следовал в отдалении. Двое санитаров с носилками брели нам навстречу.

– Вон и транспорт, – сказал Тимаков, показывая на запряженную понурой кобылой телегу. Сонный городовой на передке покачивался в такт лошадиному ходу.

После недолгих поисков мундир обнаружился в ивняке у дороги. Тимаков навертел его на руку.

– Бастель…

– Да.

– Вы пока Николаю Федоровичу про кровь не говорите…

– Как скажете. Может, вы тоже ко мне? – спросил я. – В команду по расследованию?

– Если начальство…

Я вытянул цепочку из-за ворота. Блеснуло серебро – овал с рельефной полумаской и гравировкой «Т. С. Е. В.».

– Годится?

– Так мы из одной службы, – протянул Тимаков, привстав и приблизив к кулону лицо. – А я думал, вы по военному ведомству.

– Я не хочу приказывать…

– Полно, – Тимаков подобрался, зачем-то поддернул сползающий рваный рукав. – Вы извините, я утром наговорил…

Я подал ему ладонь:

– Незачем. Бастель.

– Георгий. – Тимаков пожал мою руку.

Мы пропустили телегу и зашагали по дороге к моргу.

– А далеконько мы за големом отмахали, – оглянулся капитан.

Я остановился, пораженный:

– Слушайте, Георгий. Я ведь только что понял. Голем не мог сам.

– Что?

– Голем – существо исключительно тупое, из-за своего искусственного происхождения воспринимает лишь простые команды, не больше. Охранять. Не пускать. Пыхать огнем. А чтобы вот так скакать…

Я покрутил головой.

Очень кстати, что больница на окраине. Керн знал, где строить. Подъездная дорога морга упирается в лесок. Лесок реденький, осинник, но все же. Тропки, видимо, выводят к кладбищу. Построек мало, все больше к самой больнице жмутся, с той стороны и полюдней вроде бы. До взгорка с развалюхой лужок тянется, открытое место.

С первого взгляда и неоткуда големом управлять. Или сиди у всех на виду, или забирайся в чащу, рискуя выпустить каменюку за предельное для прямого контроля расстояние.

А если?..

Я посмотрел на окна второго больничного этажа, просвечивающие за крышей морга сквозь ветви одинокой липы.

– Георгий…

– Что? – Тимаков проследил за моим взглядом.

– Как думаете, может некто, сказавшись, допустим, больным?..

– Ах ты ж!.. – понял Тимаков, не дослушав.

Нащупывая убранный в кобуру револьвер, он кинулся к воротам.

– Да стойте же! Там наверняка никого уже нет.

– Хоть доктора допрошу! – крикнул Тимаков. – Пусть попробует мне отвертеться! Он мне все как на блюдечке!..

Он проскочил к крыльцу, увернувшись от разворачивающего шланг пожарного расчета.

– «Персеполь», в половине седьмого, – предупредил я.

– Буду.

Тимаков исчез.

Майтус встал за плечом, вздохнул:

– Домой, господин?

– Да, – сказал я, – домой.

Мы прошли мимо полицейских, пытающихся выволочь отброшенную големом карету обратно на дорогу. Черный лаковый борт уродовала дыра, по окружности усеянная, как зубами, желтой щепой.

В осиннике фыркала уцелевшая лошадь.

– Господин, – сказал Майтус, – вы ведь могли меня использовать…

– Тебя? – сделав вид, что удивился, спросил я.

Мы миновали пост, перед которым стоял пустой катафалк, и свернули к центру города. Шарабан, полцарства за шарабан!

– Кровь… против голема…

– Это бы убило тебя, Майтус, – сказал я, вяло собирая пыль сапогами. – И потом – не было никакой гарантии. А если с другой стороны был Ритольди…

Больничный корпус остался позади. Немощеная улочка бросилась в объятия улицы пошире. Здесь было тихо и пустынно. В глубине дворов висело белье. У бочки, свернувшись, спал пес. Будто и не было рядом осады морга.

Ни выстрелов, ни криков. Ничего.

* * *

Портье за стойкой был категоричен. Никто меня не спрашивал, записок не оставлял, нумером не интересовался.

В коридоре второго этажа влажно поблескивали полы.

Мы прошли в свой конец, как преступники, оставляя отпечатки грязных подошв. Я пожалел, что не отряхнул сапоги на лестнице.

Прощай, труд поломойки!

– Ах, ван Зее, – донеслось из-за приоткрытой двери соседнего нумера. – Вы – фантастический негодяй!

Женский голос был глубок и страстен.

– Татьяна, голубушка! – торопливо зазвучал в ответ вибрирующий козлетон. – Поймите меня правильно, я просто был вынужден прекратить кредит…

– О да! – Женщина разразилась уничижительным смехом. – Вы как всегда ни в чем не виноваты!

За дверью послышались шаги, они то удалялись, то приближались. Раздраженные, рассерженные.

Мне представился нумер с широкой, как раз для адюльтера кроватью, балдахин с кистями, тяжелые шторы, столик с бокалами и бутылью в ведерке и полуодетая мужская фигура, худая, невысокой крови, скорчившаяся на банкетке.

– Помилуйте, не тираньте меня!

– О, вы меня не знаете, ван Зее!

Шаги снова приблизились, притопнул каблучок, дверь с грохотом закрылась, лишая нас возможности дослушать разыгрываемую сцену.

Майтус хмыкнул в усы:

– Порывистая дамочка.

– Майтус, – сказал я, – она по крови наверняка тебя выше.

– Ну гонора-то у нее на целую статс-даму…

Я заклацал ключом в замке.

– А на самом деле или из провинции, или актриска театральная, – продолжил кровник. – Я таких, господин, много видел.

Я выпрямился, распахнув дверь:

– Все, не трещи…

В нумере все было на своих местах – и мазь, и чемодан, и бумаги, и белье. Я прошел в комнату, со стоном высвобождаясь из грязного мундира.

Сейчас бы еще ванну!

– Мне готовить карету, господин? – потоптавшись на пороге, спросил Майтус.

– Да. – Из нетронутого ящика бюро я достал ассигнации: рублевую – желтую, трехрублевую – зеленую. Сунул кровнику: – Вот, это каретному двору и отдельно – мастеру.

Майтус кивнул.

– И еще… – Из другого ящика я выгреб серебро. – Купи воска, туалетной воды и револьверных патронов четыре дюжины. К пяти вернуться успеешь?

Кровник, соображая, почесал затылок:

– Если торопясь…

– Тогда торопись. В пять будут мальчишки, проведешь ко мне в нумер.

– Это утренние-то?

– Они самые.

– Всю ватагу, что ли? Опасно, – качнул головой Майтус, – поворуют еще, сами не заметите…

– Ты приглядишь, если что. Все, беги, – я хлопнул кровника по плечу. С чекменя взвилась пыль. – Хоть бы почистился, черт.

– Вот приедем в поместье… – Майтус застыл с поднятой ногой. – А «черт» – это кто такой?

Я улыбнулся:

– Это в ассамейской ереси – нечистый.

Кровник хохотнул:

– А так и есть.

Я закрыл за ним дверь.

Шум крови в голове вроде бы подутих. Зато вновь стало дергать срастающуюся руку. Не рассчитал, выложился в морге досуха. А уж что там с Подгайным… Нет, всыпал бы мне за такое мой учитель, ой, всыпал бы.

Розог двадцать.

Интересная все-таки там защита вокруг «козырей» была накручена. И слова редкие. И бьют больно. Ритольди в этом как раз большой специалист.

Неужели действительно он?

Кряхтя по-стариковски, я сбросил сапоги. Босиком по половицам прошел к окну, отдернул штору. Фонарь. Арка. Угол дома. Слева виден скат крыши.

Прохожие: господин в рединготе, студент в тужурке, жандарм на лошади. С краю еще, похоже, городовой торчит в будке.

Я пробежался взглядом по окнам – далеко, бликует, если и есть наблюдающий, то мне не заметить. Да и кровь с ним.

Зеркало проверить – вот что.

Дробный стукоток в дверь остановил мое движение.

Я тихо (что ни говори, вовремя сапоги снял) перебрался к креслу, на котором ночью спал Майтус.

– Да?

– Откройте, пожалуйста!

Я озадаченно потер висок дулом «Фатр-Рашди».

Голос я узнал. Тот самый, пять минут назад слышанный из-за двери чужого нумера. Актриска, по словам кровника. Или же содержанка, скорее всего.

– Что вам нужно?

– Защиты!

Что ж, это была безошибочная тактика. Женщина просит о помощи.

Огюм Терст сказал бы: «Мальчик, изживайте в себе всякие струнки благородства. Ни к чему это на нашей службе. Вы поступите как честный человек, а вас убьют!» Можно, конечно, еще вспомнить и дуэль с ротмистром Жапугой…

Можно. Но дверь я все равно открыл:

– От кого?

– От одного негодяя!

Женщина скользнула в нумер и захлопнула за собой дверь.

Поневоле я восхитился такой безрассудной смелостью. Забраться в комнату к незнакомому мужчине и самой же отрезать пути к отступлению.

Порывистая дамочка!

– О!

Возглас предназначался «Фатр-Рашди» в моей руке.

Затем взгляд серых, для выразительности подведенных инданнской лазурью глаз переместился с револьвера на меня:

– Вы так всех встречаете?

Я пожал плечами и убрал «Гром заката» за спину:

– Прошу прощения.

– Что ж…

Женщина, побарабанив пальчиками по стене, прошлась по нумеру. Взгляд ее стал рассеян, он блуждал по нехитрой обстановке, нигде особо не задерживаясь.

Она была чуть ниже меня.

Миловидное лицо. Родинка на скуле. Аккуратный носик. Темные волосы забраны сзади. Светлое платье с узким закрытым лифом и оборками, пусть и недорогое, очень ей шло.

Худенькая.

Проведя ревизию нумера, женщина остановилась напротив меня:

– А у вас тут не прибрано. То есть прибрано, но плохо. Один живете? – спросила она. И тут же подала тонкую руку для поцелуя: – Ольга.

Я коснулся пальцев губами:

– Бастель.

– Татьяна! Татьяна, душенька, где ты? – вдруг возопил в коридоре козлетон. – Татьяна! Ну я погорячился! Я был неправ!

В то же мгновение моя гостья оказалась у двери. Определенно, проворства ей было не занимать. Я удивленно заломил бровь:

– Татьяна?

– Ш-ш-ш! – Она нахмурилась, слушая. Потом, слегка покраснев, пояснила шепотом: – Это я для него Татьяна.

– Рыбка моя! Птичка… – продолжал призывать козлетон.

Правда, звучал он все глуше. Его обиженный обладатель, видимо, в своих поисках, удаляясь, двигался в сторону лестницы.

Постояв с минуту, Ольга-Татьяна упала в кресло:

– Ф-фу! Ушел.

Выдохнув, она на миг зажмурилась. Я не успел ни полюбоваться, ни сообразить, что сказать.

– Вот что, – вскочила она, – вы обо мне ничего такого не думайте.

– Хорошо, – сказал я, – не буду.

Женщина вгляделась в мои глаза:

– Вам можно верить? Так вот, я не такая.

– А этот?.. – Я кивнул на дверь.

– А-а, ван Зее… – Она легкомысленно отмахнулась. – Надоел. Шуршит, котом мурлычет, а у самого жена в Пильнявках.

– Где?

– В Пильнявках. Не слышите, что ли?

У нее была странная, развязная манера общения. Дерзкая. Наглая. Это подкупало. Редко кто в последнее время позволял себе так говорить со мной.

«Ох, – сказал бы Огюм Терст. – Ох».

Я подошел к бюро, несколько картинно сунул в ящик револьвер.

– Все-таки вы Татьяна или Ольга?

Ответом мне была очаровательная гримаса.

– Конечно, – сказал я, – вы вправе не отвечать. Только, боюсь, я буду вынужден попросить вас покинуть нумер.

Женщина фыркнула:

– Вы как этот изъясняетесь… высокой крови…

Я улыбнулся:

– Так Татьяна или Ольга?

– А я слышала, – заложив руки за спину, она обошла бюро и очутилась у окна, – что людям высокой крови достаточно повелеть, и человек низкой крови сам им все выложит. Я вот совсем низкой крови. Проверьте меня.

Она склонила голову. Сама кротость. Правда, взгляд из-под челки искрился легкой сумасшедшинкой, будто ост-клеро на свету.

– Пансион мадам Грибковой? – спросил я.

Ольга-Татьяна вспыхнула:

– Как вы смеете!..

Вот и нет ост-клеро – одни льдинки.

Резко отдернутая штора впустила угасающий, но все еще золотистый день. Ольга-Татьяна, отвернувшись, продемонстрировала мне спину с оскорбленно сведенными лопатками.

– Вы увидели меня в щель, да? – раздумчиво сказал я. – Офицер со слугой. Наверное, заманчивый кус. Ван Зее уже отработан, видимо, обчищен досуха. Какой-нибудь средней руки купчишка или приказчик, да? Э-э… из Пильнявок.

Спина дрогнула, но потом выпрямилась.

– Собственно, весь этот крик в приоткрытую дверь… – продолжил я. – Тут явный расчет на зрителей. То есть на зрителя…

– Ну и что? – глухо спросила гостья, не поворачиваясь.

– Ничего, – сказал я. – Кроме того, что года три назад в столице, в Ганаване, девушки из некоего пансиона – не Грибковой, другого, не придумали ничего лучше, чем подпаивать состоятельных мужчин одной интересной микстуркой… А так, конечно, искали себе женихов…

– Опасаетесь?

Инданнская лазурь и прищур. Выверенный. Жалящий. Вполоборота. Через плечо. Очень впечатляет, если честно.

– Опасаюсь, – кивнул я и поймал себя на том, что говорю совсем как Огюм Терст. Спокойным, рассудительным и бесстрастным тоном.

Неужели перенимаю манеры?

– Эх, вы! – Голос женщины налился обидой. – Я, может, просто познакомиться хотела! Пусть даже из пансиона… Это же не публичный дом! И потом, – она облокотилась на крышку бюро, – как еще можно девушке обратить на себя внимание такого мужчины, как вы?

– Упасть в обморок?

– Болван!

Мазь Йожефа Чички я спас, а вот бумаги белым фонтаном взмыли в воздух. Шелест рассыпался по нумеру.

Ольга-Татьяна поискала глазами, чем бы еще выразить свой гнев. Топнула ножкой. Дернула штору, с шумом срывая ее вниз. Опрокинула стул. Счастье, что подходящих для броска в меня предметов под рукой у нее не оказалось.

Разве что мой же мундир.

– Негодяй!

Я уклонился.

Мундир, чиркнув рукавом по виску, упал за спину. А гостья вылетела за дверь. Только подол платья обмел косяк.

Быстрая!

– Ван Зее, ах, ван Зее! – услышал я.

На такой зов не явиться было нельзя. Так сирены манят на скалы. Сколько горечи! Сколько экспрессии! Сколько требовательной силы! Официанты – в ряд! Горничные – во второй! Проживающие в нумерах – в третий!

Я чуть не рассмеялся, представляя.

– Танечка, милая, что случилось?

Не замедливший ван Зее трепетал голосом и, видимо, трепетал сам. Потерявший, покинутый, он вновь обрел свой идеал.

Коридор наполнился мелодраматическими вздохами, шорохами, шуршаниями.

– Ах, ван Зее, вы хотя бы верный! – с чувством произнесла Ольга-Татьяна. – Сейчас это для меня самое ценное. Может быть, вниз, в ресторан?

– Как скажете, душенька.

Голоса удалились.

Выждав, я выглянул на мгновение в пустой коридор и теперь уже закрылся на засов. Хватит неожиданностей.

Брякнул на бюро саквояж с мятым лопухом в защелке.

Способы быстрого восстановления способностей крови, в сущности, для всех семей одинаковы. Лимонник или клевер растирают в порошок, растворяют в воде и пьют. Обычно двух щепотей на пивную кружку хватает. Можно, конечно, и всухую жевать, но эффект слабее. Другое дело, что ни лимонника, ни клевера не достаточно.

Саквояж раскрыл кожаную пасть.

Старый мой друг, бывший корабельный лекарь Йожеф Чичка, как-то задался вопросом: что будет, если в рецепты для людей низшей крови добавить немного крови высшей?

Нога у него срасталась тяжело.

Устроившись в одной припортовой аптеке, он готовил желудочные микстуры, мази от ревматизма, солевые растворы и глазные капли, а вечером хромал в больницу через дорогу и пользовал моряков, пострадавших в кабацких драках.

Моряки были кровью ниже некуда.

Что матросы первой, второй статьи, что дек-юнги. Юный сопляк Бастель Кольваро со своей чистой красно-белой, наверное, претендовал на лавры великого исключения из правил.

А вот с гардемаринами да мичманами уже можно было пытать удачу.

И когда в больницу принесли некого Юрия Манца, кондуктора с фрегата «Виватория» (кровь – бледно-желтая с сиреновой ноткой), Йожеф Чичка обрадовался.

То есть ничего там радостного не было – крепко перебравшего кондуктора кто-то трижды пырнул ножом (дважды в район живота и один раз в грудь, достав до правого легкого). Отекшее лицо. Пена на губах. Вонь кишечника. Чичка только и мог, что облегчить умирающему последние минуты.

Он вколол Манцу морфин…

Я выудил из саквояжа пузырек с измельченным лимонником. Затем поискал глазами какую-нибудь посуду и наткнулся на задвинутый вглубь бюро графин.

С водкой.

Спускаться вниз не хотелось, там, кроме всего прочего, обитали сейчас Ольга-Татьяна и ее верный ван Зее. И вообще – устал я.

Пить же водку или воду, в сущности, мне было без разницы. Подумаешь, чуть окосею. Как-нибудь переживем.

Решившись, я налил водки в стакан, сыпнул лимонника. Не дав осесть крупинкам на дне, взболтал. Теперь что? Теперь игла и пальцы.

Или кто-то думал иначе?

Йожеф Чичка, конечно же, в Манца ничего не втыкал. Он просто аккуратно собрал вытекающую из кондуктора кровь в специальные колбы Клемансо.

Получилась где-то треть литра.

Для экспериментов бывшего корабельного лекаря – то что нужно.

И результаты пошли удивительные.

Микстуры с экзотическим добавлением избавляли от колик, запоров и язв, мази поднимали на ноги, под смоченными в растворе на кондукторовой крови бинтами затягивались раны.

И все в два-три раза быстрее, чем обычно.

Йожеф не то чтобы прославился, но шепотки среди народа в порту, а потом и по округе загуляли нешуточные.

К нему потянулись болящие, но кровь уже кончилась.

И что решает господин спаситель? Господин спаситель решает обзавестись свежим трупом, который можно «подоить».

Он еще не знает, что из полутора десятков его пациентов, в основном матросов, ушедших потом в море, двое через неделю сходят с ума, один пропадает без вести, пятеро переживают короткий период помешательства, а некто Эмиль Пом вдруг начинает считать себя умершим Юрием Манцем, долговязым, слегка косящим блондином, хотя сам коротконог и рыж.

За него-то, явившегося в полицейский участок черноморской Арумчи требовать (со скандалом) отправки на «Виваторию», и уцепилась тайная служба.

Рядом случился я, «потянул нить», нить показала на северо-восток, а через четыре дня бывший корабельный лекарь был взят у трупа полотняного купца Воскобойникова (кровь с медными и черными жилками) с гроздью заполненных, заткнутых пробками «клемансин».

М-да…

Интересно, подумалось мне, вступился бы я за Чичку сейчас? По нынешним беспокойным временам – это подрыв государственных устоев и двадцать лет каторги. Рискованно.

Качнув головой, я достал иглу из саквояжа, смочил в водке.

А еще хромой Йожеф не знал, что к крови нужны слова. Бережно хранимые в семьях и не всегда понятные даже их обладателям.

– Ишмаа…

Игла ковырнула палец.

Кровь нехотя выступила. Я поднес стакан. Капля сбежала по внутренней поверхности стекла, расползлась в водке мутной ящеркой.

Отец, увлекавшийся расшифровкой древнего языка, как-то сказал мне, что слово «ишмаа» означает повеление.

То ли «открой». То ли «оживи».

Водка мягко пыхнула бирюзовым светом. Я поболтал в ней иглой, мешая кровь и лимонник. Затем пересел со стула у бюро на кровать.

Посмотрел в окно, кажущееся без шторы беззащитно-голым, выпил смесь, облизнул губы и закрыл глаза:

– Ишмаа гюльлим ме…

Будто чугунный шар прокатился от затылка ко лбу, стукнул в лобную кость.

Вязкое тепло, разматывая, распрямляя мельчайшие кровяные жилки, потекло вверх и вниз. Царапнуло плечи. Облизало колючим языком пальцы.

Ахххх… Болезненное чувство обновления.

Подергивались, будто сами по себе, от трепета жилок мыщцы. Сдавило глазные яблоки. Невидимые насекомые, покусывая, забегали по груди.

Меня скукожило, потом до хруста сухожилий вывернуло правым боком, лицо затвердело, дуплетом, словно курки «Фатр-Рашди», щелкнули позвонки.

Больно!

Кровь полыхнула красным и белым. Бирюзовая ящерка вонзила зубы в сердце. Живи, Бастель! Оживай!

Ишмаа!

Какое-то время казалось: ничего нет. Тьма. Ночь Падения за секунды до истечения Благодати с беззвездных небес.

Я сидел, не шевелясь.

А потом, невидимые обычным зрением, раскинулись, разлетелись по нумеру тонкие жальца. Зазвенели, сплетаясь, от новой силы.

И вернулись в меня обратно.

Я открыл глаза. Поиграл плечами. Хорошо! Руку не тянет. Голова не трещит. Голема мне! Голема!

Впрочем, следовало быть осторожным.

Искусственная бодрость пьянит пуще водки, а запас возможностей куда меньше. «Можно и заиграться, Бастель», – сказал бы Огюм Терст.

Я улыбнулся.

Для пробы выставил вязкий «блок» – сплошное черное плетение обманчиво слабых жилок, которое, кружась, медленно перетекло в хищную «спираль Эрома». Отдельные жилки соскочили в стороны, зависнув на уровне головы и щиколоток, готовые к перехвату воображаемой атаки. «Кипение» заклубилось за спиной.

Я задумался, вспоминая.

Вот Лобацкий прыгнул… Что там было в схватке? Защита, контратака, «гримаса Адассини», неровный, тесный и косой строй, похожий на кривую усмешку. В сущности, он был равным соперником, этот тихий казначей.

Не сказать что я ловко отбивался – действовал, наверное, хаотично, больше реагируя на его выпады и прикрывая дядю.

Кровь по памяти складывала узоры.

Вот я принял первую атаку, растворил чужие жилки. Вот отвел в сторону вторую. Вот связал встречным выпадом третью, пережав боковые плети «кипением». Техники у Лобацкого, по сути, не было. Был напор. Бешеные всплески. Таранные удары – бум! бум! бум!

Но надо признать…

В дверь нумера осторожно стукнули.

Это я опять пропустил. Увлекся. Вот же…

Кто-то там шуршал одеждой, пихался локтями, сопел и перешептывался. Потом все это безобразие прекратил возглас: «Ну-ка, тихо мне!»

В дверь стукнули снова:

– Господин.

Ага, Майтус привел ребят.

Я свернул жилки, мимоходом проверив: мальчишек – четверо. Натянул сапоги. По пути к двери поднял несколько бумаг.

Эх, Ольга-Татьяна…

– А где пятый?

Сдвинув засов, я встал на пороге.

– Э-э… Да вот… – развел руками кровник.

За ним толклись и елозили по полу босыми ногами.

– Тимоху мамка отлупила, – наконец просунулось сбоку от Майтуса грязное лицо. – И заперла. Он не смог.

– Ясно, – сказал я. Отошел. Сел за бюро. – Проходите живее.

Оттеснив Майтуса, малолетние следопыты набились в нумер. Неопрятным строем они выстроились передо мной и начали все разом:

– Господин хороший…

– Мы все как вы говорили…

– Я по Кешую…

– А я по Гуляй-рядам!

– Стоп!

Я поднял ладонь, и мальчишки умолкли.

У нас в поместье таких называли «босота». Штопаные-перештопаные порты. Ушитые рубахи. Обувь или самая плохонькая, или ее вовсе нет. Худая, чумазая, вечно голодная низкая кровь. Все время крутились то у наших ворот, то у Пан-Симонов.

Я обвел их взглядом:

– Крови кто-нибудь боится?

Следопыты замотали головами. Чернявый, помнится показавший кровнику язык, мотнул не совсем уверенно.

– Нет, господин.

Я показал им иглу:

– Я не буду вас спрашивать. Вот мой инструмент. Я все увижу из вашей крови лишь уколов палец. Ну что, кто первый?

Краем глаза я заметил, как мимо Майтусова сапога в комнатку проскользнул восковой человечек и спрятался за креслом.

Что ж, наконец-то.

– Ну! – поторопил я мальчишек. – Самому смелому даю копейку!

Руки потянулись, обгоняя друг друга.

Я выбрал ту, что почище, смочил в водке платок, отер мальчишке большой палец, оставляя на платке грязный развод.

Укол. Капля крови. Невидимая работа жилок. Улица Бешаррон с пожарной частью.

– Следующий!

Платок. Укол. Каплю поймать. Кешуй.

– Следующий.

Укол. Серебряная.

– Ну давай.

Чернявый, оказавшийся последним, оглянулся на приятелей, сосущих уколотые пальцы.

– А это не больно?

– Нет.

Я схватил его тонкую руку, стиснул.

– Ай!

Платок. Укол. Ага, Гуляй-ряды. Отлупленный Тимоха, значит, следил на последней аллейке. Ну да ладно, и этого достаточно.

Я прикрыл глаза:

– Майтус, расплатись. Первому – копейку, остальным – по полушке.

– Как скажете.

Зазвенела, забрякала медь.

Шлепки босых ног, кряхтенье кровника, нехотя расстающегося с монетами, голоса мальчишек: «Спасибо, господин», «Благодарствуйте, господин» – все отдалилось, сделалось едва различимым.

Леверн в четыре улицы, увиденный детскими глазами, распахнулся во мне, сверкая солнцем.

Плыли кареты, черным лаковым задником маячил впереди шарабан, на нем покачивались две фигуры – в бешмете и в мундире, а вокруг шли навстречу или в ту же сторону лоточники и мешочники, приодевшиеся горожане, крестьяне, торговцы, дамы и господа, гимназисты, продавцы сигар и леденцов, полицейские, военные, мелькали «козырные» картузы, клетчатые фанфаронские штаны, сюртуки и рубахи, катились прогулочные коляски и утыканные зонтиками ландо.

На Серебряной и Гуляй-рядах за шарабаном отчетливо держался один и тот же человек. Он следовал в отдалении, забирая к стенам или столам, но не выпускал повозку из поля зрения.

Человек был рослый, в неприметном засаленном кафтане и штанах.

Лицо его, на мгновение отразившееся в витрине посудной лавки, простодушное и словно бы сонное, я узнал сразу.

Гиллигут. Увалень с постоялого двора.

* * *

Интересно, подумал я, он-то здесь каким боком?

Может, конечно, его появление и случайно, но вкупе с подкинутым мне яйцом…

Так, это надо будет прояснить.

Я открыл глаза. В нумере не было ни Майтуса, ни мальчишек. Но вот-вот должен был подойти Тимаков. А там и господин обер-полицмейстер не замедлит…

И домой, домой!

Я потер лицо ладонями.

Как же все запутанно. Ну какой крови тут еще Гиллигут?

– Эй! – Я повернул голову к креслу. – Выходи давай. Никого нет.

Восковой человечек выглянул из-за ножки-завитка, огляделся и рванул к бюро. Внутри него чернела горошина вложенной крови.

Я опустил ладонь:

– Забирайся.

Человечек подтянулся на маленьких ручках.

Он стал покруглей лицом, зернышки пшена обозначили глаза, а отпечаток ногтя – рот. Господин начальник тайной службы его величества любил добавлять созданиям индивидуальные черты.

То ли слабость была такая, то ли это помогало ему сосредоточиться.

Я переместил человечка на столешницу бюро. Он покорно улегся между стаканом и листами бумаги.

Я провел над ним рукой.

Легкое покалывание кожи – и горошина крови толкнулась в тельце. Секунда – и она проступила сквозь воск.

Оставалось только окунуть в нее палец.

– Гессем Кольварн.

И буквы, буквы, буквы.

Основное послание было коротким. Огюм Терст, следуя минималистической традиции, уложился в два предложения.

«Продолжай, как условлено. Будь осторожен».

То есть план не менялся. Несмотря, видимо, на известные моему начальству сложности, корректировать или предпринимать что-либо иное не было необходимости.

Я вздохнул.

С осторожностью, конечно, поздновато. Уже! Побит, напуган, императором благославлен, големом чуть не задавлен, «Фатр-Рашди» держу при себе.

Или это предостережение о будущем?

С начальника станется. В Ганаване сидит, далеко глядит. Ему бы второго человечка с отчетом послать. С Лобацким. Со штурмом морга. Купил Майтус воск или не купил?

Я переложил фигурку на бумагу и безжалостно ее смял. Отработала свое. Не первая. Не последняя.

В приложении к основному посланию кровь содержала дело об убийстве Штольца. Скорее всего, Огюм Терст специально начитывал его перед тем, как уколоть себе палец. Текст получился четкий, еще и с акцентами на наиболее важных местах.

Я собрал саквояж, стянул с себя грязную сорочку, а из чемодана под кроватью достал сорочку новую. Обтерся гостиничным рушником.

Строчки тем временем всплывали в голове.

«Установлено: время убийства около трех пополудни. Обычно от двух тридцати до трех тридцати Меровио Штольц, несмотря на возраст, занимался почтой и деловыми бумагами. Секретарь Громатов непременно находился при нем. Изредка приглашался кто-нибудь из семьи или назначалась встреча кому-либо из интересных Штольцу людей.

Ничего необычного в поведении Штольца домашними замечено не было.

Установлено: Тимофей Громатов появился в усадьбе с опозданием (не к десяти, а в двенадцать тридцать), был молчалив, неразговорчив, даже хмур.

На замечание об опоздании сказал, что неважно себя чувствовал. Почти сразу прошел к старику, который в это время завтракал в окружении семьи.

Интересно: „закрытость“ Громатова по крови впоследствии (при осторожных расспросах) была отмечена тремя людьми (управляющим Драновым, племянницей Штольца Софьей и гостившим землевладельцем Карагиным), но не принята во внимание.

Среди молодых людей в последнее время распространилась мода „закрывать“ свою кровь, тем самым демонстрируя безразличие к действительному положению в обществе. Причем это студенческое поветрие подхватили и внизу, и вверху».

Здесь имелась сноска самого Терста: «Собственно, низкая кровь может закрыться от высокой лишь на короткое время. Веса не те. Профанация. Занятно другое: не искусственная ли это мода? Не является ли она прикрытием возможности спрятать и не выпячивать на людях „пустую“ кровь? Кто ее родоначальник? И имеется ли тут связь с известным обществом „За единство“?»

Я качнул головой.

Глубоко копает господин Терст. Или же неявным способом подвигает меня к самостоятельной оценке данного предположения.

Но мне как раз кажется, что наши противники, скорее, воспользовались удачным стечением обстоятельств, чем планировали настолько издалека.

Я вытянул чемодан из-под кровати. Мазь, сорочку, револьвер разложил по отделениям. Потом, подумав, револьвер все-таки оставил при себе. Что у нас еще?

«Установлено: в два пятнадцать Меровио с Тимофеем удалились в кабинет. Последним в живых, кроме, разумеется, убийцы, Меровио видел принесший подогретое вино слуга. По его словам, он поспешил убраться из кабинета, потому что секретарь смотрел на него тяжелым, гнетущим взглядом. Так и было сказано: „гнетущим“. При этом Штольц сидел неподвижно, отсутствующе уставясь в окно. На вопрос слуги, нужно ли что-нибудь еще, вяло двинул рукой. Словно занимало его совсем другое».

Так. Мне вспомнились блезаны в ресторанном зале. Мне вспомнился я сам, спеленутый «пустой» кровью Лобацкого.

Не было ли такого же со Штольцем? А если было, что на самом деле происходило между ними? Ведь Громатову достаточно было всего лишь вскрыть сонную артерию. Вместо этого, вместо этого…

Буквально порезан, как сказал Сагадеев.

«Установлено: смерть Меровио Штольца домашние почувствовали одновременно. Последний всплеск крови заставил всех их устремиться к кабинету. В коротком коридоре случилось столпотворение, потому что дверь в кабинет была закрыта изнутри, ключ торчал в замке, а на крики никто не отзывался. У племянницы случилась истерика. Управляющий побежал за инструментом. Внук Эрик отбил плечо. Трое дюжих слуг, явившихся вместе с управляющим через пять минут, отжали дверь ломами. Ворвавшимся в кабинет картина открылась до того жуткая, что нехорошо стало даже одному из слуг, воевавшему когда-то в Полонии и много чего повидавшему в той войне. Племянница лишилась чувств, и ее вынесли.

Меровио Штольц косо сидел кресле. Из всей одежды на нем были только панталоны, закатанные до колен. Панталоны были бурые от крови, когда-то кремовая обивка кресла – густо-красной. Худое тело, ноги и лицо Меровио покрывали многочисленные порезы. Судя по всему, убийца, не встречая сопротивления, наносил беспорядочные удары, словно был в ярости или испытывал временное помутнение рассудка. Некоторые порезы были сродни царапинам, другие – глубоки и опасны. Грудь старика представляла сплошной кровавый узор. Десяток узких колотых ран имелся на животе и плечах. Кожа на лбу была рассечена, словно убийца приготовился к снятию скальпа, но впоследствии передумал.

Казалось невероятным…»

Я поставил чемодан к двери. Снял с крючка шинель, свернул и бросил ее на кресло. Застыл.

Интересно… Значит, в ярости. Значит, количество ударов действительно свидетельствует о несдержанности. Но чем это вызвано?

Предательством?

Я торопливо пролистнул дело, находя нужные места.

«Установлено: внимание на распахнутое окно, а также на отсутствие в кабинете Громатова первым обратил управляющий. Он же заметил кровь на оконной раме в виде отпечатков трех пальцев правой руки. Исчезновение секретаря хоть и связывали изначально с убийством, но полагали его лишь невольным свидетелем трагедии. Считалось непреложным: у Громатова попросту не получилось бы убить старика, поскольку кровь его была низкая, серая, без какого либо намека на родство с одной из высоких фамилий…»

«Установлено: поиски Громатова управляющий со слугами (еще до прибытия полиции) начали с флигеля, выделенного секретарю для проживания. Там они застали полнейший разгром, битые зеркала, опрокинутые шкапы, растерзанное белье, пол – в мелких осколках посуды. Крови было немного, но она была.

Позже в семье (а затем и дознаватель) кровь во флигеле опознали как кровь Меровио Штольца. В отсутствие других следов, кроме следов Тимофея Громатова, на ум шло невозможное: секретарь и есть убийца.

Считалось, что иногда сумасшествие…»

Я пролистнул еще. Если бы сумасшествие, если бы…

«Прискакавшие становой пристав с урядниками незамедлительно приступили к поискам секретаря. Скоро на конюшне был обнаружен конюх, находящийся без сознания. При беглом осмотре конюшни с помощью управляющего была выявлена и пропажа: каурый жеребец-трехлетка южной породы по прозвищу Бандит. Для дальнейших поисков полицейские разделились и отправились верхом по трем направлениям: по Ясному тракту к Брокбарду, по Новой дороге на юг, к Донцу и Темиркаю, и на северо-запад, к Пантелеевке, Пикше и деревням на реке Мелихе.

Повезло уряднику, объезжавшему постоялые дворы на Ясном тракте. Глубоким вечером рядом с деревней Жмудь он обнаружил стоящего в конюшне при дворе загнанного жеребца каурой масти. Расспросив хозяина ночлега, урядник выяснил, что угрюмый черноволосый человек, по описанию похожий на Громатова, прибыл часом раньше и снял угловую комнатку. Отправив за помощью, урядник благоразумно не стал лезть на рожон и занял наблюдательную позицию.

Через два с половиной часа к дверям комнатки подступили четверо полицейских, а еще двое встали под окном.

На стук и приказание открыть дверь ответа не последовало. Тогда урядники прикладами винтовок выбили засов из петли.

Зажженные лампы высветили узкую комнатку со стулом и топчаном. Тимофея Громатова обнаружили не сразу. Голый, он скрючился в дальнем углу, почти слившись с голубоватой побелкой стены. Рядом с ним лежал черный от крови нож для перлюстрации писем».

Нет, явно у делопроизводителя был художественный талант. А может, это уже начальство сподобилось на пассажи.

Нож лежал… Как в плохой детективной книжонке.

Я повесил обратно на крючки сорванную штору. Затем перенес саквояж к шинели на кресло. Дошли руки и до забытого на полу мундира. Куда вот только его?

Так, подумал я, а с чего он голый?

Если не брать во внимание сумасшествие, которого не было, – с чего? Смысл раздеваться? Прятать следы чужой крови? Или убийство вдруг опротивело до такой степени, что захотелось как бы очиститься от него?

«Привезенный из Жмуди фельдшер, осмотрев секретаря, констатировал его смерть и указал ее причиной чрезмерную потерю крови от вскрывшего вены пореза на левой руке.

Дагеротипирование не производилось.

Вещи Громатова, после составления описи, были отправлены в брокбардскую управу».

Куцевато. Опись бы посмотреть.

И жалко, что никто не догадался разузнать, приходил ли кто к Громатову в этот час, пока его не нашли. Ведь наверняка не сам он решился на самоубийство, а кровь в нем.

«Пустая» кровь. И тот, кто…

Несколько секунд я тупо смотрел в стену.

Ах ты ж, лишиться Благодати!

Если кровью, через кровь кто-либо управляет человеком, как големом, как кровником, как гомункулюсом, то должна быть инициация!

Ведь думал же, думал об этом перед моргом, рядом бродил! Все понять не мог, что упускаю. Вот, Бастель, пожалуйста.

Инициация.

Я закусил ноготь. Получается, конечно, несколько мудрено, кровь вроде как и самостоятельна и в то же время ограничена целью…

То есть напрямую ни Громатовым, ни моим Лобацким никто не управлял. С другой стороны, и Майтус у меня свободен, однако же полностью мне подчинен.

А значит, надо искать людей, которые крутились вокруг убийц незадолго до совершенных ими нападений. Если с Громатовым это более чем проблематично, то с Синицким, Лобацким и Шапиро круг, думается, можно очертить достаточно четкий. Случаи с ними свежи в памяти и у свидетелей, и у друзей и родственников, и у полиции. Инициатор же наверняка человек, который какое-то время мелькал рядом. Купец с пустяковым делом, объявившийся старый приятель, карточный игрок, неожиданный собутыльник.

В этом направлении, интересно, Сагадеев копал или нет? Или же занимался исключительно обеспечением безопасности государя императора?

Скрипнула дверь:

– Господин.

– Погоди, – я жестом остановил кровника, потянувшегося за чемоданом.

Майтус, наклонившись, застыл. Лицо его покраснело. Пальцы пяти сантиметров не достали до чемоданной ручки.

Так… О чем?

Инициация… Да, вряд ли ее делали на дому у убийц. Смешно. Скорее всего, или ночью, или под каким-либо предлогом днем будущие пустокровники исчезали на время из повседневной жизни. На два, на три дня.

А потом возвращались.

И здесь, наверное, должны быть заметные перемены в поведении…

– Господин, – выдавил Майтус.

– Да?

Кровник выпрямился, ухватив чемодан.

– Там, господин, двое вас ждут, один жандармский, другой – уж и не знаю теперь, но в гражданском платье.

Он накинул на плечо мою шинель.

– Зови сюда.

– Да, господин. Карета уже ждет.

– Хорошо.

Майтус вышел. Я повертел в руках мундир. Раскрыл саквояж. Влезет? Будем надеяться.

После нескольких уминаний мундир с трудом таки уместился, а саквояж раздулся подобно болотной жабе. Этакой коричневой.

С порога щелкнули каблуками:

– Здравствуйте.

Я поднял голову.

Тимаков успел переодеться в темный сюртук, а вот стоящий за ним жандармский офицер был мне незнаком.

– Вот, – сказал Тимаков, – знакомьтесь, Егор-Огол Муханов, штабс-капитан сыскного жандармского отделения.

Штабс-капитан был смугл, скуласт, черноглаз и улыбчив.

– Много слышал о вас.

Его ладонь пожимала крепко. В крови переплетались жилки серебряные и кремовые. Медный отлив говорил о далеком родстве с Поляковыми-Имре. Но вряд ли он упоминался в родовых хрониках.

– Хорошего или плохого? – спросил я.

И прикрыл дверь за гостями.

– Заслуженно хорошего.

– Штабс-капитана я выбил у самого генерал-адъютанта Струве, – сказал Тимаков. – Человек надежный. Дело знает.

– Можете мной распоряжаться, – подтвердил Муханов.

И опять щелкнул каблуками.

– Хорошо, – сказал я, – есть на чем записать, блокнот, бумага?

– Я запомню, – подтянулся штабс-капитан.

Тимаков кивнул, ручаясь.

– Первое, – негромко начал я, – поднять отчеты по Синицкому и Шапиро, найти круг знакомых, в том числе появившихся перед смертью. Далее, выяснить, не пропадали ли Синицкий и Шапиро на некое время из поля зрения друзей, коллег. Да, то же самое по Лобацкому. Второе… – Я повернулся к Тимакову: – По больнице Керна…

– Я все узнал, – сказал Тимаков.

– Тогда второе: некто Гиллигут.

– Имя – настоящее? – деловито спросил Муханов.

– Не знаю. Первый раз видел на постоялом дворе, верст двадцать к югу, там подсунули мне яйцо-сигналку. Сегодня днем он сопровождал шарабан. Рослый, полный.

– Случайность?

– Это и выяснить. Третье… Господин штабс-капитан, сколько людей в вашем подчинении?

– Восемь. Но могу еще подтянуть.

– По крови кто-нибудь работать может?

– Я и еще двое.

– К высоким семьям допуск есть?

– Я организую, – отозвался Тимаков.

– Третье: осторожно проверить людей в окружении семьи Гебриз. И, на всякий случай, Ритольди. Нет ли среди них любителей «закрывать» кровь, может, кто-нибудь находится в отлучке, но скоро должен вернуться. Одномоментно хорошо бы понять, что за настроения царят в семьях. Если от меня будет нужна какая-нибудь бумага, я дам, как только будет документ от государя императора о моем назначении… Семьи, наверное, лучше сделать первым пунктом.

Муханов кивнул:

– Что-то еще?

– Да, – сказал я. – Необходимо тщательное расследование по штурму морга: откуда «козырные», кто нанял, какие разговоры ходят… Опять же по трупам в здании… И последнее: по возможности провести аккуратные опросы в больницах, аптеках и лечебницах на предмет необычной крови, странных пациентов, смертей.

– Левернских больниц? – уточнил Муханов.

– Нет, – качнул головой я. – Всех, что сможете.

Тимаков присвистнул, сочувственно хлопнул штабс-капитана по плечу.

– Отчеты, – сказал я, – чтобы людей не гонять, присылайте в «клемансинах». У вас нет предубеждения против такого способа?

Муханов почесал щеку:

– Да нет, собственно. Сами иногда используем.

– Тогда все. – Я показал на дверь саквояжем: – Пойдемте, господа.

Мы вышли из нумера.

Я провернул ключ в замочной скважине.

– Егор…

– Да? – обернулся Муханов.

– Осторожны будьте.

Штабс-капитан улыбнулся и снова щелкнул каблуками. На том и расстались. Я смотрел вслед строгой, прямой фигуре, пока она не свернула к лестнице.

– Он хороший сыскарь, Бастель, – сказал Тимаков, видимо поняв мой взгляд по-своему.

– Это-то понятно…

Тяжелое предчувствие растворялось в моей крови.

Словно только что едва знакомого человека я послал на смерть. Хоть беги и останавливай. Но я не побежал.

Гуафр!

Пока шли по коридору, пока спускались, пока пересекали гостиничный зал, Тимаков рассказал про свои злоключения в больнице.

– Старенький такой доктор, подслеповатый, – наклоняясь, говорил он мне в ухо, – представляешь, убеждал меня, что это какая-то ошибка. Там, наверху, где окна, две палаты. В одной мучается животом местный помещик, устроенный по-родственному. Сметанов Юрий Ильич. Все время осады морга он спал как убитый. Днем! Ну захотелось человеку. А вторая палата – пустая. Доктор чуть не на крови клялся…

Он умолк, пропуская упитанного господина, поднимающегося наверх из ресторана. Усатого, с бульдожьим лицом.

– Так вот, клялся, что никого в палату не селил.

– А селил? – спросил я.

– А с ним поработали, – сказал Тимаков. – Кровь низкая, податливая.

Миновав швейцара, мы вышли на воздух.

На западе уже розовело небо, слабо светили газовые фонари. Майтус махнул нам от стоящей в стороне кареты.

– Ритольди?

– Кто-то с высшей кровью точно, – Тимаков понизил голос, потому что из кареты выглянул одетый в штатское Сагадеев. – Память подтерли не только у доктора, но и у двух медсестер. Причем очень аккуратно. А учитывая, что времени было мало…

Он качнул головой. Мол, делай выводы, Бастель.

– А приезд-отъезд? – спросил я, замедлив шаг.

– Здесь еще интереснее, – Тимаков посмотрелся в гостиничное окно, поправил пробор. – Видели закрытый экипаж. Видели, как кто-то вышел. Ни записей, ни чего-то еще. То ли был человек, то ли не было.

– Н-да.

– Господа! – Обер-полицмейстер высунулся, спустив ногу на тротуар. – Хватит секретничать. Я, конечно, понимаю, специфика…

– Николай Федорович! – Тимаков приложил ладонь к груди. – Мы уже, уже!

Бодрым шагом он направился к Сагадееву, я же остановился у кровника, увязывающего мой багаж:

– Ну как?

– Да еще минут пять, – Майтус кивнул на стоящие вокруг него корзины, узлы и баулы. – Господин обер-полицмейстер как будто переселяться решили. Больше вашего набрали. Уж не знаю, поместится ли все.

– Ты не гунди, – я поймал от него конец веревки и закрепил ее внизу, продев в железное ухо. – Часть можно на крыше привязать.

– Можно-то можно…

Майтус со вздохом полез на приступку. Я подал ему один из баулов.

– Дальше сам, сам.

Тимаков с обер-полицмейстером уже устроились в салоне. Зажженная лампа бросала причудливые тени. На коленях у Сагадеева покоился небольшого размера черный кофр.

– Залезайте, – подвинулся Тимаков.

Я подал саквояж, забрался на сиденье. Стукнулся плечом в стенку. Тесновато. Не провернешься. Ног не вытянешь.

Потолок над головой потрескивал от усилий кровника.

– Сколько к вам ехать? – наклонившись, спросил Сагадеев.

Ему-то было комфортней – он сидел один.

– Если в семь выедем, к пяти-шести утра будем в поместье, – сказал я.

– Это хорошо, – Сагадеев щелкнул застежкой кофра. – Вот бумаги.

Он вытащил пухлый, перевязанный бечевой пакет с оттисками сургуча по краям и передал его мне. Пакет был увесистый.

– Это что?

– Официальное назначение на должность следователя по особым делам. Там повеление государя императора. Одобрительное письмо совещательного комитета. Грамоты доступа в службы и архивы. Собственно, Бастель, в какой-то мере и я теперь пребываю у вас в подчинении.

Обер-полицмейстер хохотнул, взъерошил волосы на затылке. Ему, пятидесятилетнему мужику, было, видимо, трудно признать над собой власть молокососа.

Не по крови – нет, по работе.

– А вот это, – он достал из кофра тонкую картонную папку, опять же крест-накрест заключенную в бечеву, – плод усилий полицейского управления под моим руководством. Выжимки, так сказать, из дел…

– Всех дел? – спросил я.

– Полякова-Имре и Иващина. Дело Синицкого сразу к вашей службе перешло. По нему и отчета никакого нет.

– Николай Федорович! – со всей возможной искренностью произнес я. – Мне очень нужны ваши опыт и поддержка! Я и сам, честно говоря, своему назначению…

– Это решение государя! – воздел палец Сагадеев.

– Хорошо, – тряхнул головой я. – Но я предлагаю вам совместное руководство. На паритетных началах.

Какое-то время обер-полицмейстер смотрел на меня выпукло-блестящими в свете лампы глазами.

– Согласен, – дернув усами, наконец сказал он.

Снаружи чиркал безопасными спичками Майтус, зажигая фонари по бокам козел.

– Эх, люблю ночные путешествия! – заявил Тимаков. – Ты спишь, а расстояния летят себе! Если, конечно, дорога хорошая. Покачивает, знаете, как…

Он не договорил.

Где-то рядом заржала лошадь. Цокот копыт наплыл из-за спины, размножился. Лошадиное дыхание затуманило стекло.

Потом кто-то, спрыгнув, звонко впечатал каблуки в мостовую:

– Господин обер-полицмейстер!

Сагадеев приоткрыл дверцу:

– Да?

Неясная тень легла на стекло:

– Мы готовы.

Я заметил промельк серебряной пуговицы на обшлаге. Блезаны?

– Прекрасно, вы вовремя, – сказал тени Сагадеев и обернулся к нам: – Я решил, что нам не помешает охрана.

Карета качнулась. Майтус дважды стукнул по крыше ладонью.

– Ну, тронулись, – прошептал Тимаков.

Скрипя, провернулись колеса. Сагадеев прикрыл глаза. Гостиница осталась позади. Сердце мое сжалось: я еду, папа, я уже близко.

* * *

Первые десять минут поездки прошли в молчании.

Снаружи жил Леверн, раздавались крики торговцев, лаяли собаки, бросающиеся чуть ли не под колеса, катили мимо экипажи. Газовый свет сполохами бил в стекла.

– Господа, давайте опустим шторки, – попросил Сагадеев.

– Как скажете, – Тимаков, привстав, исполнил просьбу обер-полицмейстера.

В салоне сделалось темнее.

Сагадеев кивнул, выражая благодарность.

Скоро мощенные камнем улицы кончились, колеса зашуршали по песку, Майтус щелкнул кнутом, ускоряя каретный ход.

Один из охраняющих нас блезан, мелькнув, проскочил вперед.

Повозившись, я расстегнул саквояж. Мундир тут же выпер темно-зеленой пеной со стоячим воротничком.

– Бастель!

В свете лампы лицо Сагадеева показалось мне апоплексически-красным.

Он смотрел на саквояж с недоуменным узнаванием. Рот его скривился. Рука дернулась к мундиру.

– Николай Федорович! – воскликнул Тимаков.

– Господин обер-полицмейстер! – крикнул я.

– Дайте!

Сагадеев требовательно протянул ладонь. Голос его был тих, но страшен. Пальцы дрожали. Дрожала и нижняя губа. Отказать ему было невозможно.

Я извлек мундир из саквояжа и вложил в руку обер-полицмейстера:

– Я надеюсь…

– Благодарю, – оборвал меня Сагадеев.

Отклонившись, он встряхнул мундир, зачем-то понюхал воротничок, просунул кисти в рукава, вывернул их, дошел до внутренней пазухи-кармана.

Тимаков смотрел на него, открыв рот. Я, наверное, выглядел не лучше. Мне очень не хотелось думать о помешательстве.

– Вы знаете, – сказал Сагадеев, сосредоточенно ощупывая обшлаги, – когда отказываешься от преимуществ крови… ага!

Он вытащил из-за левого обшлага тонкий алый лоскут:

– Ваше, Бастель?

Лоскут затрепетал перед моим носом. Чужой крови в нем не чувствовалось. Но, откуда он взялся, я не знал.

– Нет, не мой, – сказал я.

– Оч-чень интересно, – протянул Сагадеев, поднеся лоскут к свету.

Показалось, ткань украшают крючковатые значки, но более пристально обер-полицмейстер разглядеть мне их не дал – послюнявив пальцы, грубо затер рисунок.

– Так вот, – сказал он, сжав лоскут в кулаке, – это вещь серьезная…

– Разве? – спросил я.

Сагадеев вздохнул:

– Когда… Только это между нами, господа, хорошо? – Он дождался, когда мы с Тимаковым кивнем, и продолжил, уставясь на огненный язычок, трепещущий за колпаком лампы: – Я не противник существующих порядков. Когда пытаешься выяснить разницу между низкой и высокой кровью, по-любительски конечно, то приходишь к однозначному мнению: да, низкая кровь изначально находится в подчиненном положении. Природа, господа. Жалость охватывает. Но! Углубляясь, замечаешь уже, что не все так просто. И вот это…

Сагадеев потряс кулаком с заключенным в него лоскутом. Чудилось, не ткань, а кровь просачивается сквозь пальцы.

Вот-вот капнет.

Во внутреннем пласте реальности лоскут слабо светился теплом обер-полицмейстерской, увитой чахлыми сероватыми жилками руки. Ничего необычного.

За неплотно прижатой к стеклу шторкой желтело поле, медленно ползли далекие тени – то ли кипы деревьев, то ли низкие облака.

– Вы, наверное, знаете, – сказал Сагадеев, – что существуют две ереси – ассамейская и западная. Если первая не признает Благодати и отказывает высшим фамилиям в избранности, то вторая и вовсе считает, что высокая кровь – подарок не Бога, но существа ему во всем противоположного.

Обер-полицмейстер сделал отвращающий жест, и мы последовали его примеру.

– Я знаком с ассамейской ересью, – сказал я. – «Эль-Муль» Хигона, труды Суб-Аннаха, состоящие из наставлений-суанов и притч на все случаи жизни. «А кто будет ставить себя выше неба по крови, не верьте тому. Чудеса их шарлатанство и отвод глаз, и власть их – давний обман». Примерно так. Суб-Аннаху вообще вроде бы верят безоговорочно, но за плененного офицера высокой крови золота просят все-таки в два раза больше.

Тимаков фыркнул.

– Ересь западная – другая, – сказал Сагадеев. – Более зубастая. Мы когда-то воевали с многочисленными западными народами. Не один экселенц-император Волоер грезил о мире, собранном под высокой кровью. Чтобы от океана до океана. Полония, Астурия, часть Пруссии приняли наш протекторат. Наместники сидели у болгар и ромов. А потом…

Обер-полицмейстер замолчал, с тяжелым удивлением воззрился на собственный кулак. Словно кулак вдруг вздумал своевольничать.

– Вон как, – услышал я его шепот.

Из-под пальцев пошел дымок. Сагадеев раскрыл ладонь, и мы втроем увидели, как лоскут почернел, а затем пыхнул искрами, обращаясь неопрятной горсткой сажи.

– Господин Тимаков, – быстро сказал обер-полицмейстер, осторожно отводя ладонь в сторону, – будьте добры, из моего кофра достаньте конверт…

Тимаков привстал.

Желтой вощеной бумаги конверт был извлечен и раскрыл треугольную пасть. Сагадеев, не дыша, стряхнул внутрь сажу.

– Так вот, – сказал он, убрав добычу в кофр. В руках у него появился платок, которым он принялся обтирать пальцы. – Лет сто пятьдесят назад нас стали потихоньку вытеснять из западных краев. Сначала шепотки и косые взгляды, потом проявления народного недовольства, мол, не на тех спину гнем, не хотим такой власти. Затем – убийства. Одиночные, групповые. Взбунтовались уезды и провинции. По городам завспыхивали костры. Высокую кровь отлавливали, признавали порождением Сатаны и жгли. Последнее восстание в Полонии – из той же области. И хорошо, что его удалось погасить.

– Погодите, – сказал я. – Это же низкая кровь…

Сагадеев усмехнулся:

– Бастель, вы иногда, честное слово… А как же вас, высшую, не просто высокую – высшую! – кровь, пленили шахар-газизы Гиль-Деттара?

– Там были специальные люди, – сказал я.

Рассказывать Сагадееву и Тимакову об операции «Навшат» было незачем. Пусть верят в общеизвестное: полюбил молодой офицер ассамейский горный воздух, безрассудно, в одиночку, гонял коня по тропам от одного кишлака к другому, из гарнизона – в заставы, бродил неприкаянно по разрушенной, занесенной песком крепости Маныг-Тир, храбр был и неосмотрителен. Может, смерти искал. А может, встречи с Гиль-Деттаром.

Ну и доискался.

– Специальные люди… – вздохнул Сагадеев. – А в Полонии были обезумевшие толпы. Неуправляемые. Дикие. Не подчинить – только расстрелять. – Он посмотрел на нас с мертвой улыбкой. – Шесть лет, а как вчера…

– А лоскут? – спросил Тимаков.

– Лоскут? Еще до Полонии, в Астурии, а потом и в Пруссии мы столкнулись с организацией, влияние которой распространялось по астурийским кантонам и прусским графствам подобно пожару…

Я нахмурился:

– Не слышал о такой.

– Орден крови освобожденной. Или орден Мефисто.

Я покачал головой.

– Это их лоскут, – сказал Сагадеев. – Низкое искусство. Странное. Недоступное высокой крови. Может, изначально присущее некоторым низкокровным группам. В астурийской Вене мне случилось расследовать дело офицера артиллерийского полка, задушившего себя атласной лентой с такими вот значками.

Лента, подумал я. Лентами женщины подвязывают шляпки. Или платья чуть выше талии. Еще их продевают в рукава. Но в любом случае…

Я расхохотался:

– Ах, Ольга!

– Бастель! – вскрикнул Сагадеев.

– Ах, Татьяна!

Тимаков схватил меня за руку. Заглянул в глаза:

– Вы в своем уме?

– Более чем! – сказал я ему. – Просто мне кое-что стало ясно.

– Не томите, – наклонился, сверкнув глазами, Сагадеев.

– Перед отправлением…

Я в подробностях рассказал про неожиданный визит женщины из соседнего нумера. Забавный и совершенно невинный вроде бы визит.

– А разозлившись, она кинула в меня моим же мундиром. И если лоскут подложила за обшлаг она, в чем я не сомневаюсь, то сделано это было виртуозно.

– Хм, – выслушав меня, обер-полицмейстер задумался.

Тьма снаружи сгустилась – мы въехали в лес.

Запряженные парой лошадки тянули ходко. Дорога шла под гору.

Накрутив фитиль, я прибавил света в лампе. Остроносая тень поползла от Тимакова по шторке. За затылком обер-полицмейстера сверкнули круглые шляпки обивочных гвоздей.

– Что ж, – сказал Сагадеев, оживляясь, – по крайней мере орден выдал себя. Это значит, что они уже имеют некую информацию об убийствах. И, боюсь, достаточно обширную, если лоскут, Бастель, без стеснения подкидывают вам.

– А их цели? – спросил я.

– А как сами думаете?

– Думаю, глобально – свержение государя императора. И великих семей заодно. Ну а локально, скорее всего, охотятся, как и мы, за «пустой» кровью.

Сагадеев кивнул:

– Именно. Узнав, что кто-то может отправлять высшую кровь в небесную Благодать, так сказать, до срока, орден, видимо, решил с этим кем-то свести знакомство. Враг моего врага – мой друг.

– А лоскут? – спросил Тимаков.

– Ну, шансов найти убийц у Бастеля все-таки поболее будет, чем у ордена. А вот проследить, вызвать доверие…

– Мне везет, – скривился я. – Все, похоже, только и делают, что пытаются за мной следить.

– Будем надеяться, что я правильно прочитал значки. – Сагадеев вздохнул. – Хотя все же против высшей крови орден в одиночку слаб. Им нужны толпы. Нужна поддержка.

– Может, отослать одного из блезан с поручением обратно? – сообразил я. – Вдруг мою Ольгу-Татьяну схватят?

– Я думаю, она вас еще найдет, – усмехнулся обер-полицмейстер.

Какое-то время мы ехали молча.

– Какой у нас план действий? – спросил Тимаков.

– Мы приезжаем в поместье, осматриваем место исчезновения моего отца, – сказал я. – И ждем новостей от Муханова.

– Я вот думаю, – произнес Сагадеев, – не собрать ли нам высшие семьи вместе?

– Не одобряю, – Тимаков вытащил из-за пазухи вручную скрученную сигаретку, повертел в пальцах, сунул за ухо. – Для убийц лучше не придумаешь. С семьями обычно много случайного народу ездит, затеряться в числе обслуги или многочисленных сопровождающих не составит труда. И я, честное слово, не представляю, как мы всю эту ораву сможем проконтролировать… Это если нас еще допустят… Во-вторых, где мы всех разместим? Даже Тутарбино с его комплексом… Нет-нет-нет, – решительно замотал головой он, – это будет настоящее сумасшествие и дезорганизация!

– Я тоже против, – сказал я. – Мы совершенно не знаем мотивов убийств. Может, расчет строился как раз на том, что мы соберем всех в одном месте. Тем более семьи вспомнят старые обиды, перегрызутся…

– Хорошо, – Сагадеев откинулся назад. – В общем, да, я тоже того же мнения. Закрыли вопрос. Предлагаю обсудить наших предполагаемых противников. Вы не против?

– Я как раз за, – ответил я. – Может, вместе мы придем к однозначным выводам. О себе я пока этого сказать не могу.

– Ну, если так… – Тимаков изогнулся телом и откуда-то из-за спины достал глиняную фляжку. – Тогда для просветления ума…

– Без посуды? Из горла? – удивился Сагадеев.

– Ну что вы!

Тимаков изогнулся в другую сторону, надавил на меня плечом и извлек из брючного кармана маленькие жестяные стаканчики.

Выдернутая пробка освободила густой травяной дух.

– Любите вы… – вздохнул Сагадеев.

– Это специальный настой, господин обер-полицмейстер, – наклонил фляжку Тимаков. – Улучшает кровообращение, бодрит, придает сил. Походный.

– У вас там, в тайном, от него не спиваются?

– Николай Федорович, – я принял свой стаканчик, – вы просто попробуйте.

– А вы пробовали?

Я улыбнулся:

– Доводилось.

– Ну давайте! – Тимаков стукнул своим стаканчиком о наши. – Будьте здоровы!

Мы выпили. Сагадеев сделал это, чуть помедлив.

– Я, знаете, не большой любитель… – Глотнув, он сморщился. – Ф-фу! Горчит что-то.

– Это нормально, – Тимаков собрал посуду. – Ну, чувствуете?

Я кивнул.

Покачивание кареты сделалось мягким, почти воздушным. В усах обер-полицмейстера мое зрение вдруг выделило седые волоски. На ногте у Тимакова, пожелтелом от папиросок и табака, обозначилась заусеница.

Скол у правой дверцы. Пятно на обивке. Распустившаяся нить на шторке. Крапина сажи от сгоревшего лоскута на шинели.

Я тряхнул головой, и зоркость пропала, зато словно сквознячком протянуло между ушей. Сагадеев, видимо, ощутил нечто похожее.

– Ничего, вполне, – он переменил позу. – Да, так вот… Нет, горчит, конечно… – Обер-полицмейстер, переводя дыхание, вдавил ладонь в грудь. – Мне думается, все дело в цели. Если мы поймем, что является для убийц целью…

– Штольцы, Поляковы-Имре, Иващины, Кольваро, Тутарбины, – перечислил я. – Нападениям не подверглись семьи Ритольди и Гебризов.

– Николай Федорович, – Тимаков задумчиво дернул пальцами губу, – что вы о Ритольди думаете?

Сагадеев свел брови к переносице:

– Нет, понятно, что подозрения… Вы об Огюсте или о его сыне? Или вообще…

Он изменился в лице.

– Мы об Огюсте Юлии Грампе Ритольди, Палаче Полонии, – сказал я.

– У вас что-то есть на него, – проговорил Сагадеев, переводя взгляд с меня на капитана и обратно.

– Мы знаем, он ваш друг… – начал Тимаков.

– Он меня спас! – рыкнул Сагадеев. – Я ему всем… Когда нас гнали из Астурии, как крыс, с дрекольем, всякое…

Он махнул рукой.

– Он, похоже, был в больнице Керна, – тихо сказал Тимаков. – Голем, который ожил у морга… им должен был кто-то руководить.

– Да нет. Зачем Огюсту… – Обер-полицмейстер неуверенно рассмеялся. – Он же ярый поборник существующего порядка. У него даже манифест некий вышел. «О несмешении». Не слышали? Очень нетривиальный взгляд… Конечно, он требовал от государя императора большей жесткости в обращении с либеральными…

Он, помрачнев, умолк.

– Ритольди мог пойти на такое? – спросил я.

– Против высших семей? – Сагадеев тяжело расставил ноги и наклонился к нам: – Мог. Но не в том смысле. Уж он бы провернул комбинацию – все улики указали бы на подставное лицо. И в первом убийстве, и во втором. И с вами, Бастель.

Тимаков зачем-то сунулся под шторку, долго смотрел на проносящийся мимо лес.

Поскрипывали рессоры. Сзади то накатывал, то отдалялся конский топот. Впереди нукал и пощелкивал вожжами Майтус.

– И все же…

– Не верю, – твердо сказал Сагадеев. – Просто не верю. Зная Огюста, вы бы тоже не поверили. Хотя, конечно, после Полонии случился разлад.

– У кого? – выглянул из-под шторки Тимаков.

Обер-полицмейстер усмехнулся:

– У государя с Огюстом. Был совет семей. Огюст ратовал за военную операцию в Астурии и Пруссии. Хотел немедленно отбить потерянные земли. Но его не поддержали. Штольцы, Иващины и Гебризы были против. Поляковы и ваш отец, Бастель, воздержались. Огюст очень надеялся на последнее слово императора. Император сказал: «Нет». Тогда Огюст сказал, что высокая кровь, наверное, действительно выдохлась. Император вспыхнул. Ну и наговорили затем друг другу… все и всем…

– Это мотив, – сказал я.

– Не смешите. Сторонник усиления власти вдруг эту самую власть подрывает?

– Но если у морга был он…

Наверное, мне помог травяной настой.

И еще то, что я распустил настороженные жилки, и они реяли над каретой, от самых лошадиных морд до багажного отделения.

Укол чужой крови был короток – только опознать.

А в следующее мгновение я уже бил ногой в каретную дверцу, одной рукой сдергивая с сиденья Сагадеева, а другой опрокидывая на себя Тимакова.

Залп из штуцеров опоздал.

Он слился с треском упавшего перед каретой дерева, звоном стекла, испуганным всхрапом лошадей, криком кровника и выдохом обер-полицмейстера: «Бастель!»

Я успел увидеть дыры, появляющиеся в стенке кареты, подскочивший кофр, шторку, взметнувшуюся будто по собственной воле, а потом вывалился наружу, в вечер, и через Сагадеева перекатился в сторону, к каретному колесу.

Сквозь спицы темнел лес.

Рядом упал Майтус, взлохмаченный, с окровавленной щекой и плечом, намокающим красным.

– Засада, господин!

– Что? – Сагадеев зашевелился в траве. – Какая, ради крови, засада?

Будто в ответ штуцеры из зарослей дали еще один залп.

Полетели щепки. Что-то звякнуло. Шальная пуля звонко вошла в осинку за моей спиной. Освещенная фонарями карета была отличной мишенью.

– Нас здесь перестреляют, – подполз ко мне, белея лицом, Тимаков.

– Предлагаешь в лес? Чтоб нас как куропаток?

– А есть иной выход?

Темно-синее небо проглядывало сквозь кроны рваными лоскутами. Одинокая яркая звездочка помаргивала над верхушкой высокой елки.

Глаза привыкли к мгле.

Я попытался разглядеть в зарослях фигуры стрелков. По вспышкам выстрелов там пряталось человек шесть-семь.

Чего ждут?

Серым призраком проскакала мимо лошадь без седока.

– Господарики! – заорали из засады. – Как вы там? Живы еще?

– Живы! – крикнул Тимаков.

Штуцера ударили снова.

Фонтанчик земли взвился справа. Сагадеев, путаясь в рукавах, выворачивался из приметной светлой шинели.

– Надо было больше охраны… – шипел он. – Десяток, а то и два…

Я обернулся к Майтусу:

– Как ты, кровник?

Майтус скривился.

– Не шевелись, – я прижал ладонь к его плечу.

Кровь была моя, чувствовалась, как будто во мне текла. Один стук сердца, два – кровотечение остановилось, свинцовый катышек, увязнувший в сплетении мышц, двинулся наружу.

Я стиснул рукав.

Катышек с сукровицей вывалился сквозь дыру.

– Все.

Майтус покивал, скалясь.

– Где, мать их, охрана? – ругался Сагадеев. – Четверо ж было.

– Георгий, следишь? – спросил я Тимакова.

– Слежу.

Капитан отполз от кареты в сторону бугристой тени. Похоже, там лежал блезан, один из тех, по которым сокрушался обер-полицмейстер.

– Господарики! – вновь зазвучал задорный голос. – Че затаились?

– Ты, милый, не попутал, в кого стреляешь? – крикнул я.

– Не-а, господарик, мы с понятием.

С понятием, значит.

Похоже, и не пугает их совсем это понятие. Будто не высшую кровь, а водицу лить собираются. Нашлись же такие!

Минуты три уже я щупал жилками пространство за каретой и мог разглядеть лишь наглухо закрытую область.

А это значило, что засаду поддерживает кто-то сильный. Видимо, убийцы сделали выводы по моргу, когда я поднял «козыря» Цымбу. Теперь и пытаться нечего.

Хотя расшатать, конечно, можно. Но там ведь тоже не дураки. Спокойно это провернуть не дадут – атакуют.

– Георгий! – зашептал я. – Что у тебя?

– Тихо.

Тимаков махнул рукой, револьверный ствол поймал фонарный отблеск.

Покачивали лампами елки, шелестел осинник, где-то далеко впереди раздавалось лошадиное ржание. Из зарослей не слышалось ни звука.

– Дурацкое положение, – прокомментировал ситуацию Сагадеев. – В лес бежать глупо, оставаться здесь – тем более.

– Это точно.

Я достал «Фатр-Рашди». Хорошо, перед поездкой в саквояж не убрал. Покрутил барабан, одновременно, вторым планом, медленно связывая из жилок фигуры.

Сигнальный слой. Вязкая сеточка полукругом растянулась между зарослями и каретой.

Там, в реальности крови, в сером дымчатом сумраке между призраками деревьев жилки казались праздничной красно-белой мишурой.

Жалко, плести приходилось наскоро, развешивая в воздухе трепещущие нити.

Затем я взялся за Тимакова и Сагадеева, наращивая им панцири невидимой защиты, вылепляя из жилок шипы и крючья, накручивая жгуты и спирали.

Тимаков почувствовал, неуютно покрутил головой, повел плечами, словно панцирь ему жал, оглянулся.

Одними губами я произнес: «Так нужно». Он то ли увидел, то ли понял и так.

– Майтус.

– Да, господин, – кровник придвинулся ко мне, придерживая раненую руку.

– Ползи от кареты в лес.

Майтус вскинулся, пальцами поймав меня за запястье с «Фатр-Рашди». Я чуть не выстрелил в него, дурака.

– Господин, не надо меня спасать, – зашептал он, дыша мне в лицо. – Я с вами останусь. Я и левой могу…

– Дурак, – зашипел я. – Ползи. Не только себя – меня спасешь.

Кровник вперился в меня внимательным взглядом:

– Далеко?

– Метров тридцать. Только держи карету в поле зрения.

– Понял. – Майтус кивнул, всецело полагаясь на меня.

Оттолкнувшись от земли, он опрокинулся назад. Чекмень его мгновенно слился с подступающей тьмой. Прошуршала трава.

– Ты, это… Может быть больно, – предупредил я кровника.

– Стерплю, – прошелестел его голос.

Красно-белая пуповина поволоклась за ним.

Я наворачивал на него витки жилок, я заряжал его силой и ловушками, я завязывал на него Тимакова и Сагадеева и всю мишуру, что раскинул до этого, превращая его в себя.

Пусть кажется, что это я уползаю прочь.

Ощетинившийся кровью и готовый дорого продать свою жизнь.

Я уже знал, что последует дальше. Не понимал только, почему так долго?

Неужели убийцу с «пустой» кровью необходимо разогревать к бою? Наводить, как ищейку, на определенный запах?

Товар штучный, требует калибровки?

По казначею Лобацкому я бы этого не сказал. Впрочем, я не имею понятия, где и в каком состоянии Лобацкий находился до визита в «Персеполь».

Я взвел курок револьвера.

Майтус, в красно-белом облаке крови, грозном даже издалека, уползал в серый сумрак все дальше. А если отпустят?

– Николай Федорович.

Обер-полицмейстер встопорщил усы:

– Готов.

– Георгий…

Тимаков поднял ладонь.

Ну, мысленно сказал я тем, что сидели в засаде, что молчим?

И дождался.

– Эй, господарики, – поинтересовался все тот же веселый голос, – а сюрпризу хотите?

Через мгновение мой первый, сигнальный заслон разметало сухой листвой.

* * *

Я почувствовал, как дернулся Майтус.

Я увидел кровью, как от боли исказилось его лицо. Потом он прикусил губу и отполз еще на метр, приминая темное облако куста.

На мгновение я пожалел его – он еще не знал, что ему предстоит вытерпеть. Но другого выхода у меня все равно не было.

Я скорчился на земле.

Огюм Терст учил меня: «У трупа – специфический рисунок крови. И цвет ее ни с чем не спутаешь – тлеющие угольки, красное с черным. Такие, знаешь, медленно гаснущие, постепенно выцветающие угольки. А потом все подергивается пеплом».

Быть трупом – это как не дышать.

Прятать свой окрас, втягивать жилки внутрь, оставляя снаружи лишь распадающиеся мертвячьи столбики.

Быть трупом я мог около пяти минут.

Рекорд составлял семь минут восемнадцать секунд. Огюм Терст тыкал меня носом в этот рекорд каждый раз, когда считал, что я недостаточно стараюсь.

Заросли выпустили семерых.

Трое вышли на Тимакова, трое – на Сагадеева. Один – по мою душу.

Через Майтуса я видел, как шестеро расходятся, огибая карету с разных концов, уже вполне видимые, низкой крови разбойники-ватажники. Все, как на подбор, бородатые, в мохнатых безрукавках да полукафтаньях. Штуцера, ножи, у одного – древний пистоль.

«Сюрприз»-одиночка был в короткой пехотной шинели.

Вроде бы и со всеми, но, тем не менее, отдельно.

Худой, дерганый, с кривой улыбкой, застывшей на сером лице. Достаточно высокий. Для него кареты словно и не существовало – он проломился сквозь нее, выдергивая дверцы и заставляя подскакивать укрепленный на крыше багаж.

Ни Тимаков, ни Сагадеев ему были не нужны, он оставил их, походя скованных, для своих низкокровных подельников. Я, как труп, удостоился лишь беглого интереса – мертвый, и Благодать с ним. Из зарослей видели, как кучер свалился, сраженный выстрелом.

А вот Майтус…

Через него я чувствовал жуткую, давящую силу «пустой» крови. Все, накрученное мной, второпях свитое и подвешенное: «цепи» и «спирали», «искры» и «зубья» – все было ей нипочем. «Сюрприз» не прилагал видимых усилий, обрывая мою защиту.

С каждой потерянной жилкой Майтус вздрагивал все отчетливей, потом качнулся, потом, скрючившись, заскреб ногами.

Я знал: сейчас он сосредоточен только на боли, что захлестывает его тело. Ему кажется, что его кромсают на куски.

Прости, Майтус.

Пусть урод верит в скорую победу. Пусть расслабится.

Слева, по оцепеневшему Тимакову, грохнул выстрел.

– Господарики! Как вы там?

Перестраховываются, сволочи.

Я позволяю себе чуть ослабить стискивающие капитана путы – это выглядит так, будто Майтус, ничего не соображая, хлещет оставшимися жилками куда попало.

Попадает куда надо.

Человек в шинели только отмахивается от невидимых плетей. До цели десять метров, где там внимание за спину обращать!

Тимаков вскидывает голову – захват истончен, можно и руку напрячь, и револьвер навести. Сбоку тяжело выдыхает Сагадеев.

Стрельба вспыхивает неожиданно.

Кто-то кричит, на миг высвечиваются лошадиный труп, деревья и корявые бородатые тени в стороне.

«Сюрприз» не оборачивается. Не до того.

Ему угрозы нет. Он это чувствует и продолжает спокойно, взрывая землю носками сапог, приближаться к Майтусу.

Я прощупываю его, предпринимая кровником последние отчаянные атаки. Хаотичные и без особого труда разбиваемые вдребезги.

«Пустая» кровь пехотинца едва заметно одела его дымчатым флером. Красно-белые жилки от Майтуса, натыкаясь на него, распадаются, тают, словно обожженные огнем.

Вот как одолеть? Как?

На секунду меня захлестывает отчаяние, жуткое ощущение тщетности усилий, но затем я вспоминаю про уже взведенный «Фатр-Рашди».

Вставать мертвецом и вести мертвого Цымбу – вещи одного где-то порядка. Тело не слушается, тело одеревенело, его шатает. Оно похоже на заржавевший механизм, который помимо воли вернули к жизни. Суставы скрипят, шею свело в одном положении, ноги едва сгибаются в коленях.

Хорошо, свет фонаря до меня не достает.

Незамеченный нападающими, я бреду за пустокровником медленным сгустком мрака. Позади ржет лошадь, затем раздается выстрел – больше острасточный, чем прицельный, ватажники, видимо, не собираются рисковать.

«Сюрприз» идет к Майтусу, уже совсем не торопясь. Шуршит кустами, узким плечом отворачивает ветку.

Майтуса мне не видно. Даже кровью.

Белесая, опалесцирующая фигура пехотинца заслоняет его, поглощая какие-либо всплески жилок. Я вижу только вдруг раскинувшиеся в стороны руки с судорожно вцепившимися в траву пальцами.

Поднять «Фатр-Рашди» стоит мне прокушенной губы и подозрительного хруста в запястье. Боли, собственно, нет. Какая боль у трупа?

Вот когда я оживу…

Майтус едва слышно стонет.

В одной руке у пехотинца появляется кинжал, в другой взблескивает какая-то стекляшка. Я удивляюсь, поскольку узнаю в стекляшке небольшого размера колбу Клемансо.

– Ну что, красно-белый, – шипит «сюрприз» Майтусу, – ты готов?

Он наклоняется.

Я выцеливаю узкую спину.

Помогая, в промоину пасмурного ночного неба показывается луна. Свет ее обливает затянутую в шинель фигуру.

Щелчок!

«Фатр-Рашди» изменяет мне. То ли некачественный патрон, то ли капсюль.

Реакция пехотинца мгновенна.

Он отскакивает в сторону с жуткой скоростью, и выстрел из второго ствола пропадает впустую. Одновременно пехотинец всей кровью бьет меня в грудь.

О, гуафр!

Трупу много не надо. Я валюсь навзничь. В сущности, думаю, пора прощаться с жизнью. Даже глаза закрываю.

Глупо как. Обычная засада. Если ждали с того самого меченого яйца… нет, с нападения в «Персеполе», то, выходит, сидят третий день…

Смерть медлит.

– Господин, – слышится слабый голос Майтуса, – господин?

Я приподнимаю голову.

Пехотинца нет. Майтус белеет над травой обескровленным лицом.

– Вы живы, господин?

– Вроде бы.

– Это хорошо, – улыбается Майтус, откидываясь назад.

Кровь Кольваро во мне берет свое. Удар «сюрприза» начисто лишил меня трупной маскировки, короткие жилки расцветают красным и белым.

Грудь тупо ломит. Покалывает возвращающиеся к жизни пальцы.

Странно, что пехотинец… Неужели его что-то спугнуло? Ухнул по мне, как молотом, и в кусты? А его подельники?

Я выгнул шею. Тимакова разглядел сразу – капитан, прикрываясь лошадиным трупом, полз к кустам через дорогу.

Сагадеева же видно не было.

Я перевернулся на живот. Выбил из «Фатр-Рашди» гильзу, кое-как выковырял патрон, действительно отсыревший. Из подсумка зарядил пистолет заново.

Ах, «Гром заката», как же ты меня подвел!

Про «господариков» больше не кричали. Вообще было тихо.

Похоже, пустокровник смылся, бросив ватажников.

А те, не дураки, поняли, что без него в темноте да против высокой крови у них шансов нет. И тоже…

Не тот разбойник пошел. Сокрушаться впору.

И все же – три нападения за три дня. Считая голема. Как-то невесело.

Я сел, потом прицелился и разнес выстрелом фонарь у облучка. Под каретой зашевелилось, и грязный, очумевший, выбрался из-под нее Сагадеев.

Зашипел:

– Господин Кольваро!

– Да все уже, – я вяло махнул пистолетом, – никого, сбежали.

– Вы уверены?

Я кивнул.

Сагадеев окинул насквозь протараненную пехотинцем-«сюрпризом» карету. Салон наружу, дверцы черт-те где, щепки, мой мундир.

– Я так понимаю, мы столкнулись с вашим, э-э…

– С ним. Не с тем же, но да. – Я никак не мог заставить себя подняться, сил почему-то не осталось. – Если вы осторожно пошарите вон в тех кустах…

– Вот в этих?

Обер-полицмейстер осторожно приблизился к тому месту, на которое указывали мои пальцы.

– Да. Только Благодати ради…

– Я понял, Бастель.

Сагадеев верхней половиной тела нырнул в темную кипень. Зашуршал, скрылся совсем.

– Здесь как зверем проломлено, – услышал я. – Медведем словно, знаете ли. Трава повыдергана, ветки. Ох ты ж!

– Что?

– Стекляшка.

Обер-полицмейстер появился, держа колбу за горлышко, как дохлую мышь.

– Это «клемансина», – сказал я. – Там, вполне возможно, еще где-то лежит и кинжал.

– Не видел.

Сагадеев, потирая грудь, опустился на землю рядом со мной. Он был непривычно мрачен, усы висели. «Клемансина» ткнулась мне в ладонь.

Тимаков, пригибаясь, потерянной тенью бродил у кареты.

– Капитан, – позвал я.

– Сейчас, – откликнулся Тимаков.

Он отступил в кусты и вернулся, волоча кого-то под мышки. Затем еще одного. Затем прошел по дороге вперед и притащил третьего.

Блеснула под луной серебряная пуговица.

– Что он там? – спросил Сагадеев.

– Похоже, стаскивает наших блезан, – ответил я.

– Как их метко…

– Да нет, – я стиснул колбу. – Били-то по лошадям да по карете. Это, скорее всего, гад, который кустами убег, постарался.

– Все мертвы, – Тимаков, пошатываясь, приблизился к нам и, откинув в сторону трофейный штуцер, сел на землю. Вытянул ноги. – Один только и успел…

Он выдохнул и с остервенением потер ладонями лицо.

– А лошади? – спросил я.

– Одна бегает где-то, – глухо сказал Тимаков. – Каретные же, в упряжке, обе…

Мы замолчали.

Лес шелестел, поскрипывал ветвями, сыпал хвоей. Где-то ухал филин. Кровь Майтуса отзывалась слабо, но он дышал, я чувствовал, и это было хорошо.

А вот мне было плохо. Жилки подрагивали и все норовили обернуться вокруг тела. То ли согреться хотели, то ли согреть.

Вот тебе и водка с кровью.

Взбодрился, Бастель? Подновил себя? А комара отогнать способен? Или слабо? То-то.

А ведь меня сейчас, подумалось, голеньким бери.

– Бастель, – сказал Тимаков, – я с такой силой еще не встречался.

– А я – во второй раз, – сказал я.

И поплыл в ласковую, безлунную темноту, не чета лесной. Поплыл, поплыл. Только бы поудобней…

– Бастель!

Меня тряхнули, и я с трудом открыл глаза.

– Вы в порядке? – Сагадеев, экзекутор, оттягивал мне веко куда-то на лоб. Куда хотел заглянуть? В душу, что ли?

Я шевельнул головой, отгоняя его пальцы.

– В относительном. Не восстановился после «Персеполя», форсировался.

– Вот всегда с вами так. Высшие семьи, высокая кровь, – обер-полицмейстер посадил меня снова, подпер собой. – Все по плечу. Фонарь зачем-то раскокали. И что делать с вами?

– Ничего.

– Может, кто проедет, – Сагадеев, поворачиваясь, напряг спину. – Найдутся, как мы, дурные люди, чтоб ночью…

– Мне другое интересно, – произнес я. – Почему мы еще живы?

– Это вопрос, – Тимаков лег. Куда-то к карете полетели скинутые сапоги. – Я, честно, было уже со всеми своими попрощался.

– Много их у вас? – спросил Сагадеев.

– Две дочки. Сын. Жена. Мать. Отца похоронил в том году.

– А у меня как-то даже мысли… – Сагадеев вздохнул. – О Машке и то не вспомнил. Двадцать пять лет вместе прожили, а я что-то…

Он повел в темноте плечами.

– Очень тяжело, – сказал я. – Нет техники…

Тимаков спрятал руки за голову. Луна сделала его лицо мечтательным. То ли от изгиба подбородка, то ли от ракурса, под которым я смотрел.

А может, он действительно улыбался.

– Вы о чем, Бастель?

– Я про пехотного.

– Так вроде убег.

– Вот это-то и странно. Он же меня начисто… Я и противопоставить-то ничего… хотя и не последний вроде бы кровобойщик… И вот еще, – я катнул колбу к Тимакову.

Он приподнялся на локте, рассматривая выпуклый стеклянный бок, приткнувшийся к бедру.

– Хм, «клемансина».

– Она самая.

– Его «клемансина»?

– Да.

– Специфический предмет.

– Тут всего одно и напрашивается.

– Кровь?

– Высшая кровь Кольваро.

– Господа, – обер-полицмейстер, крякнув, развернулся ко мне, – что-то вы в галоп… Не успеваю мыслью, уж объясните.

– Колбы Клемансо, – сказал я, – имеют основным назначением долговременное хранение крови. Как вы знаете, связанная древним словом кровь в них не портится.

Сагадеев ощутимо вздрогнул:

– Вы хотите сказать, Бастель, что истинная причина…

Он замолчал, оглушенный догадкой.

– Получается, – мрачно заметил Тимаков, – в случаях с другими семьями цель могла быть аналогичной.

– То есть, – оглядываясь на нас, проговорил Сагадеев, – все эти приступы исступления, сумасшествия убийц вовсе таковыми не являлись?

– Полагаю, – сказал я, – многочисленные порезы должны были скрыть факт забора крови. И одновременно создать впечатление спонтанности убийства, отсутствия подоплеки.

– Хорошо, – качнулся Сагадеев. – Но для чего?

– Пока не знаю, – сказал я.

– Интересная картина, – взъерошил волосы Тимаков. – Сначала – Штольц. Затем – Иващин, через три месяца. Затем – Поляков-Имре, попытка нападения на государя, два покушения на вас, Бастель. И все ради крови?

– У Громатова «клемансину» не находили, – сказал я. – Видимо, успел отдать. С остальными… Николай Федорович, у Лобацкого же смотрели вещи?

– Да, – Сагадеев переменил позу. – Было несколько казначейских билетов в портмоне, там же деловое письмо, часы, два платка, двадцать копеек мелочью, коробочка с нюхательной солью.

– Колба?

– Нет, – тряхнул головой обер-полицмейстер. – Я хорошо помню. При мне досматривали, складывали в пакет. «Клемансины» не было.

Я задумался.

Не увязывалось. Если Лобацкий выполнял ту же задачу, что и пехотинец, колба просто должна была быть у него под рукой.

– А осколки?

– Там весь зал был в осколках. Извините, Бастель, если «клемансина» и разбилась, то этого уже не узнать.

– Тише! – Тимаков встревоженно поднял руку.

Что-то завозилось в лесной темени, зафыркало, надвинулось, раздвигая ветви, большое, пятнистое.

Я попробовал послать жилки наперехват, но едва не скрючился от слабости, поднявшейся мутной волной в теле. Сагадеев полез в кобуру.

Пятнистое, перебирая ногами, обошло кусты, подобралось ближе и оказалось поводящей ушами лошадью.

– Тьфу! – с облегчением сказал Тимаков и, встав, протянул ладонь: – Иди сюда, милая. Напугалась, да? Ну иди, иди. Эх, сахару нет.

Он нащупал узду. Лошадь смирно потянулась за ним к карете, шлепая губами, словно жалуясь на судьбу.

– Ну-ну, – приговаривал капитан, – сейчас мы тебя запряжем. И поедем тихонько. Здесь уж, вишь, хозяин твой прежний лежит…

Мы с Сагадеевым смотрели, как они бредут, слившись в одно.

– Кто-то должен остаться, – сказал я.

– Наверное, я, – обер-полицмейстер вздохнул. – Начальник левернской полиции в лесу, при трупах охранником. Где такое видано?

– Или Тимаков.

– Да нет, – Сагадеев поднялся с земли, отряхнулся. – Ему лучше с вами. Он и с кровью управляться умеет, если что.

Карета куском тьмы сдвинулась на фоне темного леса, скрипнули колеса.

– Сейчас мы, сейчас, – послышался голос Тимакова, – стой смирненько. Не видно ж ничего.

Сагадеев потоптался на месте:

– Вот ведь, ни просвета, ни огонька.

– Сыростью тянет, – сказал я. – Река близко.

– Да? – Обер-полицмейстер поежился. – Не чувствую. Организм вроде такой, приученный…

– Вы действительно кровью совсем не пользуетесь?

– Честно? С детства не люблю. Вообще крови боюсь. Своей ли, чужой.

– Странно.

– Перипетии Благодати. А вы знаете, Бастель, что лучшие травники – низкой крови? А что лучшие лошадники?

– Ну, Николай Федорович… Помогите-ка, пожалуйста… – Я вытянул руку вверх.

– Эксплуатируете вы меня.

Сагадеев сцепил пальцы на моем запястье. Рванул он так, что я на мгновение почувствовал себя овощем с грядки.

Всеми корешками – в ночное небо.

– Ох. Крепки вы.

Новообретенная земля разъехалась под каблуком. Я покачнулся, но устоял.

– Благодарю, – сказал Сагадеев.

По голосу чувствовалось, ему была приятна моя реплика.

– Майтуса поднесем?

– Поднесем, куда ж денемся. К карете?

– Да.

По следам пехотинца мы добрались до кровника. Сагадеев, пожалев меня, взял Майтуса под мышки, я поймал ноги. Но и они показались мне тяжелыми, будто две отсыревшие колоды.

– Насчет лошадников, – с трудом выдыхая, сказал я. Верхушки елок клонились за плечами обер-полицмейстера то вправо, то влево. – Если кровью, то у меня и элефант в пляс пустится. И хоботом узлы…

– Не вихляйте.

– Как могу… Хоботом узлы свяжет.

Подтащив Майтуса к карете (сапогом – по выломанной дверце, по гербу), мы кое-как уложили его на сиденье в салоне. Вернее, укладывал Сагадеев. Я, согнувшись, стоял рядом, оказывая помощь лишь присутствием.

– Понимаете, Бастель, – обер-полицмейстер подобрал мой мундир, саквояж, несколько тючков, свалившихся с крыши, сунул бесчувственному Майтусу под бок, – кровью – это, конечно, хорошо. Только, кажется мне, слишком уж мы на нее полагаемся. Простые люди, они живее нас будут, сообразительней. У них к зверю свой подход, заимообразный.

– Не могу согласиться, – сказал я.

– А зря.

– О чем спор? – подошел, пыхнул цигаркой Тимаков.

– Запрягли? – спросил Сагадеев.

– Запряг. У одной там постромки срезал… Лошадка смирная. Так о чем спорите?

– Николай Федорович меня в свою веру обращает, – сказал я. – А поскольку меня сейчас хоть в гроб клади, то и возразить нечего.

– Да какая там вера! Так, соображения по крови…

Тимаков затянулся. Цигарка мигнула красным.

– Я видел, как кровью усмиряли, – сказал он мертвым голосом. – Сущая ерунда вышла, девчонка выбежала навстречу кортежу, глупенькая, шесть лет. Там кто-то из Иващиных ехал, в двух каретах с полумесяцем… И сначала ее, потом мужиков, которые попытались заступиться… Потом уже по деревне пошли, калеча, ломая людей направо и налево… Всех, какие только на глаза попадались…

– Я знаю этот случай, – сказал я.

Тимаков усмехнулся в темноте:

– А государь император лишь пожурил.

– Это была иващинская деревня.

– Ну да, низкая кровь. Не настоящие люди, – Тимаков отправил сыпнувшую искрами цигарку в полет к земле. – Ладно, ехать пора.

Он забрался на козлы, обозлившийся, одеревеневший лицом. Рукавом сбросил со скамьи осколки разбитого фонаря.

– Вот я как раз об этом, – тихо сказал мне Сагадеев. – Кровью-то и людей можно. Как животных. Только у них еще память есть. И зло в душах.

– А что, лучше как в Европе, Николай Федорович? – устало спросил я. – Грязь, вонь, орды крестьян и кучка напыщенных корольков, ведущих между собой бесконечные войны? Они-то по какому праву правят?

– Есть еще эллины…

– Никому не нужные островитяне?

– Республика.

– Ну да, какие-то свои боги, какие-то свои правила и примат непонятного большинства.

– Вы едете, Бастель? – поторопил Тимаков.

– Николай Федорович остается, – сказал я.

– Я так и понял.

Забравшись в карету, я высунул к Сагадееву голову:

– А знаете, откуда ведут себя просвещенные эллины? От Прометея. Иносказательно – огонь им подарил.

– Что-то такое…

– Мой далекий предок Прамет Кольваро однажды путешествовал в тех краях. На него напали. До полусотни дикарей. На одного. А он, чтобы никого не убивать, просто руку вытянул. Крови был сильной, жилки с ладони, выхлестнув, на мгновение даже видимыми стали. Каждому до сердца дошли. Вот такой вот огонь…

– Хм, – сказал Сагадеев. – Не знал.

– Легенда, – пожал плечами я. – Миф.

Карета медленно тронулась. Тимаков взял чуть в сторону, объезжая трупы лошадей. Сквозь разломанную крышу помаргивали звезды.

Сагадеев, прощаясь, хлопнул в стенку ладонью.

Интересно, есть ли у него спички? Разведет он костер или предпочтет так до утра куковать? Мне, наверное, было бы не по себе…

Я прикрыл глаза:

– Георгий…

Тимаков отозвался не сразу:

– Да, Бастель.

Позвякивала упряжь, размеренной трусцой бежала лошадь, ровно дышал Майтус. Меня покачивало, укачивало, клонило в сон.

– Если вам будет легче, Георгий, после того случая одному из Иващиных набили морду. Я участвовал. Только он все равно был кокаинист.

– Я знаю, – помолчав, сказал Тимаков. – Я рад, что он умер.

Высокая кровь, дурная жизнь.

Смерть Федора Иващина была воспринята с облегчением даже в родной семье. Глупые выходки, буйный нрав, безумные глаза с рыжинкой.

Когда мы, четверо офицеров, его били, он хохотал и подвывал по-звериному. Противно.

– Я посплю, – сказал я. – После леса, на первой развилке – налево.

Тимаков не ответил, может быть, просто кивнул.

А может, и ответил, только я не расслышал. Сон обволок чернотой. Ночь к ночи, солнце свалилось с Драконьего хребта в бездну, освободив место звездам, ротмистр Жапуга дождался своего часа.

Отступление

Шелестит, выходя из ножен, сабля.

Жапуга смотрит на нее выпуклыми глазами, несколько раз, вращая кисть, заставляет изогнутый клинок полосовать воздух.

Оборачивается ко мне:

– Нравится?

– Давайте уже.

Я, напряжен, стою в кварте. До ротмистра – три шага. Кончик сабли целит ему в правое плечо.

– А пойдемте-ка к обрыву, – весело говорит Жапуга.

Он поворачивается ко мне спиной и, чуть пошатываясь, направляется к зеву крепостных ворот. Там, за воротами, снаружи, за рядом соломенных чучел и мишеней есть площадка, которую гарнизонные офицеры приспособили для фехтования – утоптанный пятачок пятнадцать метров на три, выступающий над отвесным склоном.

Убитого можно сбросить вниз, и его…

– Эй, – окликает меня сотник, – вы идете или трусите?

Я скриплю зубами:

– Извольте.

Сияет над головой Южный Крест.

Шагая, я на всякий случай держу дистанцию – а ну как вступит в пьяную голову мысль, что можно исподтишка…

Жапуга фыркает впереди, словно услышав мои мысли.

Песочного цвета панталоны, сорочка, ножны, болтающиеся хвостом. Пьяный, гуафр! Пьяный! Что делать с ним? Не убивать же!

Песок хрустит под подошвами.

Чернота воротной арки заглатывает ротмистра, а затем каменным нёбом со стальными зубами решетки вспухает и надо мной.

Крепость второй год уже не закрывают, пограничье формальное, раньше был пост на стене, но с осени решили и его убрать – синекура, пьют и в карты играют.

Пусто.

Я чуть мешкаю у чучел, и Жапуга встречает меня хищной улыбкой. Сабля болтается в руке:

– Что, мой милый Бастель?

– Мы с вами вроде не в панибратских отношениях, – замечаю я, расстегивая мундир.

– Ой-ой! – Ротмистр пританцовывает на полусогнутых. – Высокая кровь, конечно, не чета моей… Ну дак сабля-то уравняет…

Я остаюсь в сорочке:

– Посмотрим.

Мы расходимся.

Край обрыва дышит темнотой, внизу, невидимая, перекатывает камни река Фирюза – Красавица по-ассамейски.

Камешек из-под сапога падает беззвучно. Ветер из пропасти холодит, треплет свободные рукава.

Я не приглядывался к Жапуге как к фехтовальщику. Вроде неплохой. Но не выделялся, нет, я бы запомнил.

– Начнем?

Сотник дурашливо салютует. Сабля ловит звездный свет, белеет сорочка.

– Вы уверены? – салютую в ответ я.

Ротмистр разбавляет ночь смешком:

– Не будь я Эррано Жапуга.

Атакует он, не маскируясь, сабля целит в плечо или в шею, я отбиваю клинок высокой квартой, мой ответ-рипост в правый бок встречается терцией.

Как по учебнику.

Сотник кривляется, переступает на носках:

– А так?

В голову – терция, рипост в руку – секунда, обманное движение кистью, левый бок – прима, и я рву дистанцию, звякнув клинком о клинок.

Жапуга обходит кругом.

Я вдруг замечаю, что движения его наигранны, ноги фальшиво загребают песок площадки, но на деле ступают твердо и выверенно.

А стоит мне только вновь посмотреть сотнику в глаза, как обнаруживается, что он вовсе не пьян. Совершенно.

Глаза у него – пустые.

* * *

Первыми меня встретили две короткие колонны, обозначающие въезд в усадьбу. Серые, давно не беленные, одна, правая, покосилась.

Я, впрочем, с детства их помнил именно такими. Даже ящеричный хвост, оставшийся от барельефа, закручивался, как и в памяти, против часовой стрелки.

И вообще – был.

Словно тот, тринадцатилетний Бастель, бредящий океаном и «Касаткой», передумал и поворотился обратно.

Даже больно на душе. Дергает.

– Сто-ой!

А вот поста раньше не было.

Из незаметной, на скорую руку сколоченной будки выступил полицейский с карабином наперевес.

Тимаков натянул вожжи:

– Тпр-ру!

Карета встала.

Полицейский – рябоватый, рыжий, боязливый – подошел к лошади, перехватил под уздцы:

– К-куда?

Он еще и заикался. Лошадиная морда ткнулась ему в сукно мундира – видимо, учуяла припрятанное за пазуху съестное.

– А тут разве есть куда? – развел руками Тимаков. – Одна дорога-то.

– Оно-то, к-конечно… – Рябоватый похлопал лошадь по спине и, оглянувшись на будку, направился к карете. – А т-тут у нас… экх…

Он подавился словами, увидев пулевые отверстия в боковой стенке, щепу, торчащую из крыши, и меня с Майтусом.

– Г-господин урядник!

Голос полицейского дал петуха.

Из кустов у будки, пряча оружие, поднялись трое. Один был в солдатской шинели, двое других – в темно-зеленом обмундировании уездной полиции. Урядником оказался парень лет двадцати пяти с тонким розовым лицом, усеянным веснушками.

– Что тут?

Он подскочил к рябоватому, попадая револьвером мимо кобуры.

Я почувствовал, как грубо, неумело тычутся его жилки, пытаясь распознать мою кровь и кровь Тимакова. Совсем мальчишка еще. Где его учили? Или так, сам по себе умеет кое-что?

Похоже, сам. Неопытный.

Половина ночи, проведенная в дремоте, увы, не прибавила мне сил. Я не смог даже помочь ему.

– Ай! Что ж вы…

Жилку дернули, как волосок из носа.

– Извините, – урядник покраснел. – Мне поручено проверять.

– За такую проверку, – сквозь зубы выдавил я, – вас следовало бы выпороть.

– Извините, – еще раз сказал урядник. – Вы живы?

Это было смешно.

– Почти, – сказал я.

Урядник сунул палец в одну дырку, в другую, пошевелил провисший клок ткани. Бедные розаны!

– Это где? – спросил он.

– Верст тридцать отсюда, в лесу.

– Разбойнички шалят! – свесился с козел Тимаков. – Урядник, ты бы послал туда кого-нибудь.

– Я? – Парень оглянулся на своих подчиненных. – Мы здесь просто… Вам нужно дальше, там по правую руку от усадьбы – домики. Жандармская полурота…

– Ну так и отпусти нас, – кивнул на дорогу Тимаков. – А уж мы поедем.

– Д-да, конечно, – урядник отшагнул к обочине.

Он казался растерянным.

Дрогнули колеса. Полицейские впереди расступились, человек в солдатской шинели, щурясь, присел у будки на корточки.

– Эй, – позвал я урядника, – кровь-то хоть определил?

Тот медленно пошел вровень с каретой.

– Нет, – сказал. – Высокая? Медь с чем-то?

– Ой, не твое это.

– Там непонятно просто.

Парень огорченно махнул рукой и отстал.

Медь с чем-то. Да уж. Легким холодком дохнуло изнутри. Где углядел? Всхрапнул, скривил лицо будто от боли Майтус.

Низкое солнце – вот где медь! – продиралось сквозь выросший на пригорке березняк. Дорога повернула, и слева показался купол ротонды.

Когда-то к ротонде я бегал через поле, целую тропу в пшенице вытоптал. С растрескавшихся перил летом, в хорошую погоду виднелось синее-синее Терпень-озеро, черточки лодок, белые лоскуты парусов. Ах, как сладко было сидеть там и грызть запасенные сушки, переносясь душой в неведомые страны и на жаркие острова!

А потом была Анна…

Тут я уже шел скрытно, подлеском, в черной тужурке, надвинув картуз до ушей, а Анна всегда приезжала к ротонде на двуколке, загадочная, желанная, тонко пахнущая цветами. Она была старше меня, жилки слабо-голубые с черным, немного кармина, темные волосы, ямочки на щеках, съемный домик во владениях Пан-Симонов. Ей было около тридцати. Мне – восемнадцать. Ни ее прошлое, ни ее будущее…

Я подпер щеку кулаком.

Да, будущее… Какое? Ей уже к сорока. Вместо сгоревшего домика Пан-Симоны отстроили полноценный флигель. А мама сбилась с ног, подыскивая мне партию. Чтобы и богатая, и высокой крови. Сестре-то вон, наверное, из Готтардов кого присмотрели, недаром иллюминации устраивают.

Мимо проплыл ряд вязов – то ли матушкина затея сделать аллейку, то ли просто облагораживали пейзаж. За вязами волновался луг – зеленый, с золотыми и гранатовыми искрами. Вдали двигался воз с сеном.

Сейчас снова повернем, потянемся в гору, там откроются первые постройки, блеснет стеклом оранжерея…

Сколько я здесь не был? Три года, четыре?

Ассамея, Ассамея, камни, караваны, желтые пески времени. Вот и засосало.

И, честно, я редко думаю о смерти.

Даже когда она рядом. Даже когда она, как Жапуга, стоит над тобой с клинком.

Но почему-то, возвращаясь в родные места, я всегда ловлю себя на едкой и жестокой мысли – я смертен. Словно замыкаю круг собственного существования.

Родился – умер. Здесь родился, здесь и…

Родовой склеп, полянка с каменной ящеркой, темные ниши, где все свои, говорят мне: вот что ждет тебя, Бастель, в конце концов.

И как-то с беспощадной ясностью ощущаются часы, дни и годы, уже прошедшие, уже потерянные, кричи не кричи в Благодать, все старится, дряхлеет, утекает, исподволь, незаметно, но именно здесь просачивается сквозь тебя и родных в трещинки «гусиных лапок», кропит путь пигментными пятнами и осаждается сединой.

Не люблю возвращаться.

Холм с домами, рядком смотрящими на пашню, возник впереди.

– Сворачиваем? – спросил Тимаков.

– Нет, – сказал я. – Начальство, скорее всего, у нас квартирует.

– Ах да… Н-но! – прикрикнул капитан на лошадку.

Мы забрали вправо.

Мелькнул сруб, за ним обнаружилась старая вырубка, заросшая малинником. Карету тряхнуло – камень попал под колесо.

– Что? – прохрипел, открыв глаза, Майтус.

– Подъезжаем, – сказал я.

– А-а…

Он шевельнул рукой, попробовал подняться на локте. Я помог ему сесть прямо:

– Спокойней.

– Этот… Этот, который!.. – Кровник поймал пальцами меня за плечо. Речь его сделалась горячечно-быстрой: – Страшный, страшный человек… Словно ножом мясницким, но не мясо, не кость – кровь мою саму… Вы убили его, господин?

– Нет.

Я расстегнул на Майтусе чекмень, раздвинул полы, осторожно освободил из рукава раненную в лесной стычке руку.

Так и есть, вновь закровила. Горячая.

Я прижал к ране ладонь, достал платок. Увы, приходится, как низкокровнику, останавливать кровотечение повязкой.

Ограда из железных прутьев с чередующимися каменными столбами выросла справа. Карету затрясло на мощеном подъезде.

У фигурных ворот нас уже встречали.

Остролицый офицер с жесткими серыми глазами заглянул в карету, кивнул, показал кому-то два разведенных пальца.

Заскрипели, открываясь, ворота.

– Поручик Штальброк, – представился он, дернул щекой. – Бастель Кольваро? Смотрю, не без приключений добрались.

– А как здесь?

– Все спокойно, пока. Убитые есть? Господин обер-полицмейстер?

– Живой. Остался в лесу. Трупы – четыре блезана.

– Ясно, – поручик отступил. – Я пошлю за ними. В усадьбе много народу, на всякий случай, не удивляйтесь.

– Попытаюсь.

– Езжайте.

Сразу за воротами дорога была посыпана кирпичной крошкой.

Оранжерея – справа. Остатки башни – слева. Там же когда-то копали пруд.

Шипели по крошке колеса.

Частокол лип, а за липами, с ответвлением дорожного рукава, хозяйственные постройки и дома прислуги. Дальше – конюшня с манежем. С другой стороны – крашенные в белое с зеленым четыре флигеля и – отдельно – гостевой дом с колоннами каминных труб.

А между и вокруг – лужайки со скамейками, оградки из кустарника и цветы, посаженные под бдительным матушкиным присмотром.

У флигелей тесно стояли экипажи, в отдалении стайкой бегали дети – мелькали матросские костюмчики и розовые платья.

Где-то пилили, постукивали молотками. Совершали по тропинкам между липами утренний променад дамы с кавалерами. Дымили самовары. За вынесенными на лужайки длинными столами чаевничали и завтракали. Перед главным зданием на квадратном плацу строился пехотный взвод.

Подъезд был круговой, и, пока мы разворачивались, огибая отцовское крыло, занавешенное по первому этажу черными шторами, у парадного уже столпились любопытствующие. Мелькнуло лицо молодого Пан-Симона. Потом – кого-то из Шептуновых. Фраки, сюртуки, платья. Ох, сколько их!

А из раскрытых парадных дверей по широкой лестнице спускалась матушка.

Такая, какой я ее и помнил. Высокая, прямая. Строгая. В темном закрытом платье. Прическа, сухое, желтоватое лицо.

За ней спешили озабоченный, с папкой под мышкой, Террийяр, сестренка Мари, слуги, жандармские офицеры и взволнованно сплетающий пальцы дядя Мувен.

Я шагнул из кареты наружу.

– Живой… живой… – побежали по толпе шепотки. – Бастель…

Я вдруг почувствовал себя мертвецом, незвано покинувшим семейный склеп. С козел спустился Тимаков, подмигнул:

– Эк нас встречают.

Подкрученные усы. Сияющие глаза. Румяные щеки. Брови. Рты приоткрытые. Вот-вот полетят вверх чепчики и шляпы. Ура, Кольваро!

И один чепчик взлетел-таки.

Правда, и опустился в одиночестве. Я вздрогнул, когда толпа единым организмом выдохнула и разошлась в стороны, освобождая дорогу родной крови.

– Здравствуй, сын.

Матушка остановилась напротив меня.

Сделалось тихо. Сдвинулся и пропал Тимаков. Затуманились Террийяр и Мари, нависшие слева и справа. Я смотрел на матушку, матушка смотрела на меня.

Исчезновение отца прорезало на ее лице новые морщинки. У волос за ушами появились седые кончики. Нос проступил четче, заострился. Кожа, облепившая скулы, казалась тонкой, как папиросная бумага.

А в глазах пряталась боль.

Она изучала меня недоверчиво, осторожно, словно и во мне могла крыться причина этой боли. Миллиметр за миллиметром – лоб, брови, ресницы, шрам на губе.

Узнавание словно вдохнуло в нее жизнь. Порозовели щеки. Расправилась складка над переносицей. Облегчение мягко продавило рот:

– Сынок!

И я, безотчетно тискавший полы мятого мундира, поймал грудью и плечом ее тело, обнял сам, вдыхая аромат дома и розового масла.

– Матушка!

– Живой.

Тонкие пальцы взбили волосы на моих висках.

– Все хорошо. Живой, – сказал я.

Матушка, отстранившись, снова посмотрела мне в глаза:

– Ты, кажется, стал выше.

– Ассамея. Там высыхаешь и вытягиваешься.

Она рассмеялась.

– Пойдем в дом, – она взяла меня за руку. – Расскажешь.

И вот тут уже взлетели чепчики.

– Бастель! Бастель!

К чепчикам – цилиндры. Меня обступили.

Слева, сияя глазами, прижалась сестра, Террийяр, говоря что-то, пожал плечо, кто-то похлопал по спине.

Ведомый сквозь череду радостных лиц, между мундирами, сюртуками и платьями, я улыбался и кивал, пригибался под зонтиками и пожимал руки, но не мог отделаться от ощущения, что среди собравшихся может быть убийца.

Не вижу! Ни одной жилки!

Крыльцо. Жандармские офицеры. Серебро пуговиц. Дядя Мувен.

– А двери мы подновили, – показала матушка.

Узор из бирюзовых ящерок бежал окантовкой по створкам. Раньше его не было. У ящерок крашеным красным и желтым стеклом посверкивали глаза.

Я обернулся.

Толпа осталась внизу, у ступеней. Расщепленный верх кареты возвышался над головами. С плаца подтягивались любопытные пехотинцы. Кто-то уже взбирался на козлы.

– Там Майтус, – сказал я матушке.

– Я помню, – кивнула она. И скомандовала: – Прохор, Трешон!

Двое босых, в портах и полукафтаньях слуг скользнули мимо меня. Пахнуло луком и сеном.

– Бастель, я так рада! – остановила меня у порога Мари.

Она поймала мои пальцы в свои тонкие, невесомые.

Поздний ребенок. Дюжина лет разницы. Я помнил ее годовалой, помнил ученицей левернской гимназии.

А тут – почти женщина.

– Я тоже, сестренка, – наклонившись, я поцеловал ее в розовую щечку.

– Мне сделали предложение! – тут же выпалила она.

– Мари! – укоризненно сказала матушка.

– И кто он? – шутливо сдвинул брови я.

И внутренне осекся: играю отца. Его интонацию, его фальшивую суровость.

– Ты его не знаешь.

– Я, конечно, не так уже молод…

В доме было прохладно.

Матушка любила шторы и гобелены и обитую дорогой ванзейской тканью мебель. А также высокие этажерки, комоды и тумбы. Все массивное и воздушное.

Это так отвечало ее собственному характеру – обстоятельному, твердому и одновременно витающему в облаках.

Шторы развевались, гобелены покачивались, дерево сияло лаком. Солнце лежало на полу ровными полукружьями.

Миновав прихожую, я опять влип в толпу.

Домашние слуги, дальние родственники, которых вдруг занесло в наше поместье, гости из соседних имений.

Голова кругом.

Чьи-то руки, протянутые для рукопожатия. Голоса – шу-шу-шу. Улыбки, частью дурные. Усы и бороды. Нос Поликарпа Петровича, первого моего няньки.

Выдающийся нос. Сизый.

Только вот он почему-то тянется и плывет, тянется и…

Матушка не дала мне упасть.

– Ну-ка, цыц все! – скомандовала она, держа меня за руку каким-то борцовским хватом. – Вечером насмотритесь. И Репшина позовите.

Так мы по лестнице и поднялись.

Урывками возникали перед глазами то перила, то ступеньки, то рожок светильника. Обеспокоенное матушкино лицо туманилось и дрожало.

Но шагал я сам. Шагал, перебирал ногами, как плыл, удивляясь силе, что меня куда-то разворачивает и направляет. Мимо стены, мимо окна… Ай, гуафр, солнце! Уберите! В широкий дверной проем, мимо стульев…

Остановиться? Пожалуйста, все что угодно, сладкий голос! Ах, тебе еще и сапоги снять?! Вот кто бы подумал…

Затем я рухнул на кровать.

Сон мой был темен и беспорядочен. Темнота была похожа на грубую штриховку угольным карандашом. Что-то вспыхивало в ней и гасло.

Кажется, я видел руку художника.

Тонкая кисть, обкусанный ноготь, выпуклая сирень вен. Стремительные злые движения по серой бумаге. Ширх-ширх-ширх.

Проснулся я от того, что кто-то похрапывал рядом.

Повернув голову, я увидел умостившегося на стульчике в изголовье кровати человечка, покойно сложившего руки на животе.

Жилетка. Пиджак. Бант на шее.

Лицо человечка во сне слегка оплыло, зарозовело, оно было круглое, с пуговкой носа и задорно вздернутыми рыжеватыми бровями.

Короткие баки. Залысина на лбу. Жабо второго подбородка, сейчас особенно видное. Прислуга? Охрана? Гость?

Сквозь шторы пробивалось солнце. Пятна золотого света пританцовывали на потолке и на стене, разрисованной в щемяще-знакомое белое и голубое, морское.

Я приподнялся на локте, с легкой грустью узнавая старую свою комнатку с маленьким столом и настоящим штурвалом, вырастающим из стены. Все сохранилось, даже карта, на которой я намечал маршруты своих будущих плаваний.

Видимо уловив мое движение, человечек прекратил храпеть. Светлые, ласковые глаза, открывшись, нашли меня.

– А, проснулись? – обрадовался человечек.

Я кивнул.

Он подал ладонь:

– Репшин. Яков Эрихович. Так сказать, ваш семейный доктор.

– А, извините, был же…

– Альберт Юрьевич? Роше? Так полтора года как умер, – Репшин вздохнул. – Прекрасный был специалист, Благодати ему. Я у него в учениках ходил. А вас, Кольваро, то есть семейство ваше, он вроде как по наследству мне и передал.

Репшин улыбнулся.

Какое-то время мы изучали друг друга.

– Ах, Бастель, Бастель, – сказал наконец Репшин, наклоняясь, – что ж вы довели-то себя? Сейчас, конечно, получше, но вчера, голубчик…

– Как вчера? – хрипло произнес я.

– А так, – доктор цепкими пальцами поймал мою кисть, развернул к себе, – провалялись вы без малого двадцать шесть часиков. И, доложу я вам…

– Постойте, – сказал я, отдергивая руку, – мне нужно…

Откинув одеяло, я попытался встать.

И немедленно ухватился за край кровати – комната с Репшиным стремительно поплыла куда-то вниз и в сторону, болезненно дернулся желудок.

Я попробовал спустить хотя бы ногу, но от накатившей слабости смог только согнуть ее, а затем обессиленно откинулся назад.

– Нужно, необходимо… – проворчал Репшин. Он поправил одеяло, снова укрыв меня по шею. – Вы, голубчик, своим умением, кровью своей высокой совсем не дорожите. Туда ее и сюда ее, а восстанавливаться и не думаете. А вот высохли бы, а? Походили бы полгодика как любой низкокровный смертный, свету не взвидели бы. Меня видите?

– Вижу, – сказал я.

– Да нет, – махнул рукой Репшин, – кровь мою.

Я напрягся.

Комната выцвела. Серая бахрома поползла по стенам. Теплый узор проступил на недавно тронутых предметах.

И тут же тупая боль стянула затылок.

Переведя взгляд на доктора, я стиснул зубы – боль, свирепея, ударила по глазам, толкнулась в виски, жаром обмяла щеки и выбила из них пот.

Репшин на мгновение обозначился сетью мерцающих жилок, вспыхнул и погас. И все погасло.

Ни цвета крови, ни мастерства владения ею я не уловил. Зажмурился. Задышал. Будто больной, пережидая приступ, пока боль глохла под черепом.

Вот уж счастье, Бастель, подумалось мне. Такое счастье. Хорошо, сейчас. Хорошо, не позапрошлой ночью.

Мягкая ладонь тронула лоб:

– Ну как?

– Не вижу, – глухо сказал я.

– И немудрено. Пили что-нибудь стимулирующее, кроветворное?

– Да.

– Понятно.

В руках у Репшина появилась мензурка с маслянистой, горькой даже на вид жидкостью. Он взболтал ее тонкой стеклянной палочкой:

– Вот. – Мензурка ткнулась мне в губы. – Пейте.

– И когда…

Я не договорил.

Горечь по языку протекла в горло. Жуть, смерть, гуафр! И никакой Благодати.

Мое искаженное лицо, видимо, в полной мере выразило вкус напитка, потому что Репшин обрадованно наставил палец:

– Вот! Вот! Это расплата!

– Так когда я встану на ноги? – просипел я.

В ладони у Якова Эриховича щелкнул золотой крышкой брегет:

– На ноги? Ну, если тихонечко, то к вечеру. Но тихонечко.

– Это плохо, – помрачнел я.

– Ну почему же? – Доктор встал, прихватив с пола саквояж. – Полежите, придете в порядок… К вам уже очередь стоит с визитами.

Он отвесил поклон.

– Погодите, – остановил я его у двери, – как там Майтус?

– Ну… – Репшин неопределенно повел плечами. – С ним сложнее. Жить будет, но… Вот вы кровь почувствуете, тогда и решим. До свидания.

Он вышел, аккуратно притворив дверь.

Впрочем, оставалась закрытой она недолго.

– Бастель!

Платье Мари сверкнуло на солнце бриллиантовыми блестками, миг – и сестра упала мне на грудь. Пальцы горячие, завитки выбились из прически, глаза на мокром месте. Остренький подбородок подрагивает.

– Не умирай, пожалуйста.

– П-ффы! – фыркнул я.

– Нет, я серьезно.

На ее лице вдруг проступило совершенно отцовское выражение.

Аски Кольваро взглянул на меня из-под подведенных бровей, изучающе, несколько удивленно. Так он смотрел на меня дважды: когда я вернулся домой после трехгодичного отсутствия и когда сказал, что перехожу из военного полка на тайную службу.

Смотрел, словно никак не ожидал от сына такой глупости.

И когда Мари успела перенять его взгляд? Взрослая, совсем взрослая. Невеста. Я дотронулся губами до ее лба.

– Умирать пока не собираюсь, – сказал я ей.

– Попробуй только!

– Ну, видишь ли, сейчас на мне лежит неподъемный груз…

– Что? Я легкая! Я на самом деле легкая! – вскочила сестра.

Солнце осветило ее, делая лиф и юбку почти прозрачными.

– Мари! – Появившаяся в комнате матушка всплеснула руками. – На секунду нельзя отлучиться! Ты же знаешь, Бастелю предписан покой.

Она поймала Мари за воздушный рукав.

– Мам, я просто…

– Я понимаю, – матушка повлекла ее к дверям. – Но ты же видишь, ничего страшного с братом не произошло.

– Но я видела карету… – шепнула сестра.

– Эка невидаль – карета! А на сеновале – вилы.

Створка двери приглушила их голоса.

Я смотрел на волны, бегущие по стенам, на барашки на их гривах, на одинокую чайку, взмывшую к потолку с дорисованной рыбиной, и казалось, кровать покачивается подо мной, а острый запах кашасы стоит в горле.

– Бастель.

Матушка подошла тихо, села в ногах.

Я почувствовал, как она водит ладонью по одеялу. Вид у нее был сосредоточенный, взгляд блуждал по пуховым волнам, пальцы, следуя за взглядом, выщипывали катышки. Настоящие, воображаемые, я не видел.

– Мам, – произнес я, – говори уже.

Пальцы остановились.

Анна-Матильда Кольваро, в девичестве Корсо, позволила себе короткую, как полуденная тень, улыбку.

– Никогда не умела с тобой разговаривать. Ни в детстве, ни тем более сейчас. Все кажется, ты видишь меня насквозь… сын.

– Сейчас – не вижу, – сказал я.

– Да, конечно, – матушка кивнула. – Вот сестра твоя…

– Мам…

– Извини, – Анна-Матильда Кольваро сквозь одеяло погладила меня по ноге. – Вчера ко мне приехал один человек… Он не плохой, я даю тебе слово, он не причинит ни мне, ни тебе, ни кому-либо еще здесь вреда.

– Кто он?

– Он бы хотел поговорить с тобой, Бастель. Мы в поместье, видишь ли, как на военном положении, а он не хотел бы афишировать…

Я приподнялся.

– Кто он?

Матушка встала:

– Погоди. Он здесь.

Несколько шелестящих шагов – и она пропала в дверном проеме. Человек, появившийся затем в комнате, замешкался на пороге. То ли щель между шторами, слишком широкая, его смутила, то ли какая-то запоздалая мысль сбила с толку.

С кровати было видно, что закутан он в плотный, скрывающий фигуру, шерстяной плащ.

– Кто вы? – спросил я.

– Здравствуйте, Бастель, – сказал он, выходя на свет.

Рука моя дернулась сама. Ах, где мой «Фатр-Рашди»?

Передо мной, по привычке заложив одну руку в карман (она мерзла все время), стоял Палач Полонии.

Огюст Юлий Грамп Ритольди.

* * *

У стола перед окном он взял маленький, еще ученический мой стульчик. Не любил пользоваться уже готовым. Приставив его к стене, недалеко от кровати, Ритольди сел, расстегнул верхнюю пуговицу, как-то виновато улыбнулся:

– В больнице Керна был я.

У него было кирпичного оттенка открытое, прорезанное морщинами лицо. Мужественное. Властное. Волевое. Крючок носа. Глубоко запавшие умные глаза. Хищно вытянутая вперед нижняя челюсть.

И вместе с тем – россыпь пигментных пятен на шее, седой клок волос.

Палач Полонии был еще крепок, но крепость эта не выдерживала осады лет. Даже полгода назад, когда мы мельком виделись на Южных Водах, он выглядел лучше.

Намного.

– Это все? – спросил я.

Ритольди посмотрел на меня. Хищная челюсть на мгновение уползла вбок, и я вдруг подумал, что вижу человека, который из последних сил старается не дать отчаянию одержать над ним верх.

– Нет, – сказал он. – Это не все.

Из складок плаща на свет появилась небольшая деревянная шкатулка. На крышке-резьба: меч, оплетенный виноградной лозой.

Фамильная безделушка. В таких хранят деловые письма, нитки с бусами и ассигнации.

– Вот.

Ритольди огладил углы шкатулки. Пальцы у него заметно подрагивали. Крепкие пальцы, самолично разряжавшие штуцера в астурийских драгун.

Решившись, он наконец поставил шкатулку мне на колени.

– Что это? – спросил я.

– Это…

Голос подвел Палача, и он отвернулся к окну. Темный профиль, не обласканный солнцем. Изваяние. Только кадык улиткой ползет под натянувшейся кожей.

Как только что он, я механически огладил углы. Почувствовал трещинки и сколы лака, неровность в одном месте. Затем нащупал крючок.

Я ожидал бумаги с покаянием, может быть, «клемансины» с кровью. Ожидал даже ленту или платок с крючковатыми значками.

Но внутри, на синей бархатной подкладке, лежал палец.

Тонкий, безжизненно-серый. Детский или женский. Нет, скорее все же детский. Он слабо пах формалином.

– Чей?

– Внука, – произнес Ритольди. – Моего внука.

Кадык застыл.

Прежде чем Палач Полонии, неловко подмяв спинку стульчика, отвернулся совсем, я заметил, как мокро блеснула его щека.

– Саша пропал десять дней назад, – глухо продолжил Ритольди, так и оставшись сидеть ко мне спиной, – мы не сразу… Никому даже в голову…

Он протяжно вздохнул.

Плечи его задвигались – я подумал, он вытирает лицо.

– Потом пришло письмо. С пальцем.

– Оно у вас есть?

– Нет, – качнул седым клоком Ритольди. – Я его сжег. Так было приказано.

– Что было в письме?

– Там было… Дословно: «Если вы хотите вернуть внука живым, поступайте в точности так, как будет предписано. Ни с кем не говорите, ни к кому не обращайтесь. Поверьте, это в ваших же интересах. Письмо сожгите».

– Десять дней назад?

– На следующий.

Значит, девять. Я был на подъезде к Леверну. Но уже напали на всех, включая государя императора и отца. Убийцам понадобилась сильная подконтрольная фигура?

– Кстати, еще Гебриз…

Стоп! До меня вдруг дошло. Если Ритольди здесь, если рассказывает о письме, если принес шкатулку…

– Господин Ритольди, когда? – спросил я.

– Я… – Палач Полонии обернулся: – Я почувствовал его смерть вчера.

Слезы текли по его щекам, но он их совсем не стеснялся.

Он был фельдмаршал, грозно взирающий с портретов в военной академии. Он был ужас астурийских детей. Он был «Бешеный Грамп».

Но я увидел старика в горе.

– Все в семье почувствовали…

– Кровь у Саши была чистая?

Он слабо улыбнулся:

– Да. Изумрудно-алая. Кровь иногда не проявляется в сыновьях или дочерях. Тогда внуки служат отрадой. Я надеялся… – Он замолчал, посмотрел на шкатулку. Губы его, побелев, сжались в тонкую полосу. – Я готов понести любое наказание, вы знаете, мне не страшно, заключение так заключение, я же убийца. Но, Бастель…

Палач Полонии вцепился мне в плечи.

Лицо его нависло над моим, выцветшие глаза были полны мрачной решимости.

– Я знаю, вы хороший нитевод. Я прошу вас найти хотя бы место его гибели. Чтобы он не лежал без Благодати… Понимаете, не лежал без…

Я сморщился от боли:

– Прекратите.

Но он лишь сильнее сжал пальцы.

– Я что угодно, – его дыхание мазнуло меня по щеке. – Хотите, отпишу вам деревню? Или две? Или поспособствую по службе?

Слушать его жалкий шепот было противно.

– Десять дней, – выдавил я сквозь зубы. – Гуафр, да никакой нитевод, какой бы он ни был квалификации, не вытянет нить следа…

Палач Полонии вздрогнул.

Хватка его ослабла. Взгляд беспомощно побежал прочь:

– Извините, Бастель.

Он снова сложился на стульчике. Голова склонилась к коленям.

– Что было после письма? – спросил я.

– Ничего, – устало сказал Ритольди, не глядя на меня. – Какое-то время. Я соврал сыну, что отпустил Сашку в соседнее поместье. Такое уже случалось. У них там выпас, лошади, а он сам не свой… Двенадцать лет, самостоятельный… Потом, на третий день, вечером, принесли другую записку.

– Кто? – приподнялся я.

– Гражданский. В возрасте. Усатый, кажется. Я не смотрел особенно. Думается, просто случайный человек.

– Что было в записке?

– Три слова. Леверн. Дом Ожогина.

– Это где?

– Серчинская улица. Рядом с каменотесными мастерскими.

– Голем?

Ритольди кивнул.

– Там были инструкции. По голему, по больнице Керна.

– Тоже сожгли?

– Да.

На третий день, подумал я.

То есть шесть дней назад. Лобацкий уже убит. Я лечу руку. Встреча с государем императором произойдет утром на следующие сутки.

Выходит, в то время Ритольди уже был мобилизован на морг. Палач Полонии в пристежке с «козырями».

Расчет? Импровизация? Ах, как важен был мертвый Лобацкий!

– А потом?

– Потом? – Ритольди спрятал в карман мерзнущую, когда-то отрубленную, а затем неудачно сросшуюся кисть. – Потом я ждал в больнице.

– У вас была какая-то связь?

– Нет. Как все идет, я чувствовал частично кровью, частично через голема. Вы же знаете, это как через кровника смотреть.

– Только кровник каменный.

– У семьи Ритольди всегда были в этом большие способности. Ну а там уже… – Палач Полонии, вздохнув, поднял голову: – Мне сейчас куда? Сдаваться полиции?

Я закусил ноготь:

– Пока не знаю. Вы могли бы остаться у нас на время?

– Если Анна не выгонит. Разрешите?

Ритольди потянулся к шкатулке.

– Огюст, я могу попробовать, – сказал я, глядя ему в глаза. – Но позже… Возможно, завтра к вечеру… И ничего не обещаю.

– Пусть так, – он выпрямился, сунув шкатулку обратно под плащ. – Тогда я пойду?

– Где вас найти?

– Правое крыло, вторая гостевая за бильярдной.

– Знаю, – кивнул я. – И еще…

Ритольди остановился у дверей.

– Мне понадобится ваша кровь.

Поиграв желваками, Палач Полонии снова шагнул ко мне.

– Я могу сейчас, – сказал он с вызовом.

Он достал из-за пазухи вытертый сафьяновый футляр с позолотой. Раскрытый, тот блеснул серебряными кончиками игл.

Среди высших семей делиться кровью не принято.

Были и распри, и интриги, и вражда. Были и мастера влиять через кровь. Ритольди, похоже, и вовсе оскорбился, расценив мои слова как недоверие его рассказу.

Дуэль, дуэль!

– Огюст, – сказал я, – это очень важно. Я понимаю, что перехожу некие рамки…

– Полно вам, – Палач Полонии потянул за фигурную головку длинную иглу из петли. – Вас и государь император назначил, что мне-то…

Он несколько раз сжал пальцы.

– Постойте, – спохватился я. – Пожалуйста, посмотрите «клемансину».

Ритольди огляделся:

– Здесь нет.

– Вы не спросите у матушки? Или у Репшина?

– Хорошо, – спрятав футляр, он взялся за дверную ручку, – я принесу.

– Извините, – прошептал я.

Но Ритольди уже вышел из комнаты.

Я прикрыл глаза. Подумать, подумать. Что и как складывается. Если в семье Ритольди тоже есть жертва, внук с чистой кровью, то остаются Гебризы. Стервятники. Могильщики. Самая странная высшая семья.

Всегда особняком. Всегда в траурно-черном.

Неулыбчивые серьезные дети. Высохший чуть ли не в настоящего мертвеца глава обширного семейства Диего Гебриз. Землистокожая Линда Гебриз.

Кровь черно-красная, очень недалеко от посмертной.

Где-то я их видел недавно. Они редко выезжают из своих владений, а тут чуть ли не всем выводком… Конечно, вспомнил я, Южные Воды. Минеральные источники, лечебные грязи. Весь свет съезжается в сезон.

И там же – Ритольди.

Только, увы, никакой здесь связи нет, курорт популярный, и Штольцы регулярно наведываются, и Поляков-Имре в роскошном «Адажио» нумера бронирует.

Так, куда-то я…

Гебризы, да. Каково их участие в этом всем? Не они ли составляют костяк заговора? А если не они? Если вообще здесь обошлось без высших семей? Если как раз высшим семьям и брошен вызов?

Дуэль, дуэль!

Мне стало холодно, и я, скрючившись, закутался в одеяло.

Допустим, кому-то понадобилась кровь всех семи фамилий. Кому-то, кто к тому же обладает «пустой» кровью. Вопрос – зачем?

Ради спонтанного интереса? Или преследуется задача эту самую кровь извести? Трансформировать? Сделать обычной? Наверное, последнее очень понравилось бы членам ордена Мефисто.

Я поморщился.

Гадость, выпитая по приказанию Репшина, все еще отдавала горечью.

И все же я хожу по кругу. В основном, потому, что моим умозаключениям нет ни одного подтверждения.

Заговорщики неуловимы.

Вот и Ритольди никого не видел, ничего о похитителях не знает. Случайный человек с запиской. Инструкции. И никакого контакта.

Хорошая какая придумка.

Правда, есть трупы «козырей». Отчеты по Синицкому и прочим. Ну до этого я еще доберусь.

Что в остатке? Руководствуясь логикой, нападений на Поляковых-Имре, Ритольди, Штольцев и Иващиных опасаться далее не следует. За полгода наш враг показал себя прагматиком – одного необходимого убийства ему достаточно.

Гебризы под сомнением. Остаются императорская фамилия и моя. И, похоже, без нашей крови никак не обойтись.

Не напрасно, ох, не напрасно государь император катается инкогнито. Где он? Поди найди его. А я…

Я хмыкнул.

Интересно, я-то не играю ли роль наживки в большой игре? Меня могут использовать и втемную. С начальства станется.

Я перевернулся на другой бок и обнаружил его, начальство, тихо сидящим на ученическом стульчике, оставленном Ритольди у кровати.

Больше всего Огюм Терст походил на цехинского божка. Круглолицый, узкоглазый, в суртуке и штанах грубого сукна, бритый череп отливает синевой, черные усики аккуратно расчесаны, в уголках губ прячется лукавая улыбка.

Хитрый божок.

– Здравствуй, Бастель.

– Здравствуйте, господин полковник.

Божок посмотрел в упор:

– Плохо выглядишь, Бастель. По крови плохо. Почти нечитаемо.

– Я знаю, – сказал я.

– А знаешь, что проглядывает?

Я кивнул.

Начальство задумчиво поджало губы. Улыбка пропала, лицо сделалось напряженным, тень какой-то неясной мне мысли пробежала по нему.

– Мне бы хотелось, чтобы ты был осторожней.

– Это тяжело, – сказал я.

– Ну да, наслышан, – Терст протянул ладонь. – Позволишь?

Я загнул край одеяла, высвобождая руку.

Терст поймал мои пальцы. Повертел, разглядывая следы уколов. Наконец легко кольнул тонкой, высунувшей жальце иглой. Кровь бисеринкой выступила на подушечке.

Мой учитель подождал, пока она вырастет в размерах.

Это было похоже на фокус: ладонь его прошла, не касаясь, над пальцем, и набухшей капли не стало, исчезла, растворилась, впору спрашивать, была ли.

Жалко, я не мог смотреть через жилки.

– Твой человечек от постоялого двора был малоинформативен, – сказал Терст, прикрывая глаза.

– Значимых событий не было.

Терст кивнул.

Он читал кровь долго. Я наблюдал, как проявляются и пропадают складки на лбу, как двигаются под веками глазные яблоки, как белеют сцепленные на животе пальцы.

Мне подумалось, сейчас он разберется во всем. Потому что Терст. Огюм Терст, начальник тайной службы его императорского величества.

Солнечная полоса подползала к кровати.

За дверью прошелестели голоса, несколько раз стукнули каблуки, затем я расслышал четкое «Никак невозможно», произнесенное голосом Тимакова. Тимаков стоял у моей комнаты на страже.

Я почему-то обрадовался.

– Итак, – сказал наконец полковник, открыв глаза, – все очень интересно. И твоя, Бастель, догадка про «клемансины»…

Он бросил взгляд на окно, едва заметно напрягся, и шторы, звякнув кольцами, схлопнулись, обрезая дневной свет.

– Так безопаснее, – пояснил он и продолжил: – Если позволишь, я выскажу ряд предположений. Ты, если не согласен, возражай.

Я кивнул.

– Первое, – Огюм Терст задумчиво качнул головой, – мое начальное предположение о заговоре стоит признать неверным. Заговор конечной целью имеет узурпацию власти участниками заговора. Или одним из участников. В нашем случае – одной из семи семей. Просто потому, что другой значимой силы в пределах империи нет. Так вот, все фамилии можно совершенно определенно исключить.

– А Гебриз? – спросил я.

– Маловероятно. Очень. О нем позже. Также совершенно невозможно представить координатором заговора внешнюю силу. Увы, даже орден Мефисто, пусть и успешно действующий в западных странах, для империи в нынешнем ее состоянии угрозы не представляет. Здесь ситуацию контролируем и мы, и военное министерство. И попытки расшатать приграничные волости легко прерывались совсем невысокой кровью. И в Вильнов, и в Закарпатье, и в последнее время в Полонии. Ваша знакомая Ольга-Татьяна, а на самом деле Диана Зоэль – агент хоть и хороший, но давно известный, мягко наблюдаемый. Впрочем, да, не без сюрпризов девушка. И действительно из пансиона.

Полковник двинул губами и снова посерьезнел:

– Коротко по семьям. Комбинации с гибелью собственной крови не рассматриваем, согласен?

– Да, – сказал я.

– Четыре удачных покушения, два неудачных. Страх государя императора почуял даже ты. В остальных семьях тоже умеют складывать… и бояться. Ты не удивлен многочисленности съехавшихся в ваше поместье?

– Удивлен.

– Они все ищут защиты.

– У Кольваро?

– Чистота крови, чистота помыслов. Ящерка-охранитель. Бастель, даже император назначил тебя не из мимолетной прихоти.

Я приподнялся:

– Вы знали?

– Предполагал.

За окном потемнело: солнце, наверное, зашло за облако, и комната погрузилась в сумрак. Лицо Огюма Терста потеряло черты. Смотри в божка, вглядывайся, улыбается – нет?

Меня так и подмывало спросить: «После дуэли предполагали, да?»

– Против заговора работает еще и то, что с «пустой» кровью он давно бы уже удался.

– Синицкого остановили, – сказал я.

– А двух Синицких? А трех – остановили бы? Убийства Федора Иващина и Меровио Штольца и вовсе тогда бессмыленны. Но, однако же, они произошли.

– Я думал, они могли знать…

– Кокаинист и отошедший от политики старик? Кто посвящает таких в заговор? А вот кровь, чистая кровь ложится на убийства идеально. И тогда, Бастель, наше дело становится не в пример сложнее.

– Проще.

– Нет, – проговорил мой учитель, – сложнее. Потому что тогда мы имеем дело с безумцем. С человеком, одержимым идеей.

– Какой?

Терст шевельнулся на стульчике:

– Не знаю, Бастель. И от этого незнания мне… неуютно. Но могу сказать: человек это неординарный, деятельный, но торопливый. Хорошо думающий. Скорее всего, у него есть сподвижники, один или двое посвященных. Вполне возможно, что он бывший купец. Или даже торгующий и по сей день. Если идти по цепочке убийств, у него должны быть связи в самых разных слоях общества: и среди «козырей», и среди рабочих, и среди интеллигенции. И среди служащих, кстати. Кроме торговца или, чуть мельче, крупного приказчика…

– Полицейский, – сказал я.

Полковник осекся.

– Интере-есно, – протянул он, – да, это я пропустил. Какой-нибудь городовой, квартальный надзиратель, может быть, пристав. Впрочем, нет, скорее, военный офицер, из вольноопределяющихся. Не последней крови. Или отставник…

– Еще разнорабочий.

– А тут – нет, – Терст еще раз пошевелился. – Что за мебель у вас? На карликов, что ли, рассчитанная?

– Это детский мой стул.

– Это кошмар. – Полковник встал и упругим шагом обошел кровать. Сев на стул, который до этого занимал Репшин, он несколько раз качнулся. – Во, этот лучше. И дверь под присмотром. А насчет разнорабочего… Человек, затеявший все это с кровью, думается, достаточно образован. Гимназия! А то и лицей. Военный, полицейский – может быть, но это вторые роли. Здесь все-таки нужен ум, мыслящий глобально. Кстати, ученый?

Терст посмотрел на меня.

– Тоже вторые роли, – сказал я.

– Да, скорее всего, – полковник сморщился и чихнул. – Ф-фу! Неужели простыл?

Он полез за пазуху и, достав крохотный бумажный конвертик, высыпал из него в рот коричневый порошок. Подвигал челюстью.

– Может быть, промышленник. Теперь – второе, – сказал он. – Насколько я знаю людей такого склада, он не отступится, поэтому готовься.

– А государь император?

– Он тоже в опасности. Но его охрана – моя прямая забота. Давай подумаем вот над чем. Шесть с лишним месяцев. Громатов. Первая засечка «пустой» крови. Почему именно тогда? С чем связано?

– Я думал об этом, – сказал я.

– Да, я прочитал. Но ты думал об открытии, об опытах, о смертях. А как это соотносится с кровью высших фамилий? Убийство Штольца – первая высшая кровь, наверняка собранная в «клемансину». Одно связано с другим. Появление «пустой» крови – последующая череда нападений. Замаскированных, заметь, под сумасшествие… То есть в высшей крови кроется нечто, что стоит противостояния с фамилиями и, по сути, со всей империей. А «пустая» кровь, получается, лишь средство.

– Но сама «пустая» кровь…

– Да, это удивительная вещь, – согласился Терст, – но одержимый, видимо, рассчитывает на много большее. И мне кажется, у него есть на чем строить свою уверенность. Он обладает знанием.

– Тогда это старое знание. Утраченное.

– Хмм…

– Мой отец был увлечен прежними временами, он говорил, что наша кровь скрывается во мраке времен, что Волоер уничтожил многие свидетельства…

Огюм Терст печально вздохнул:

– Бастель, я не верю, что кто-то где-то раскопал рецепт создания «пустой» крови. Или бумажку пятисотлетней давности, что с помощью крови всех высших семей можно погасить солнце. А потом вдруг взялся ей следовать. У меня более приземленный взгляд.

– Вы сами говорите об одержимом.

– Говорю. Если хочешь, конечно, займись, но… Как вариант, археологические экспедиции, вернувшиеся полгода назад… Инданн, Ассамея, Эристан…

– Я проверю.

– Теперь – казначей Лобацкий.

– Нашли труп? – спросил я.

– Нет. Но Лобацкий, похоже, был инициирован не до конца. Я сужу об этом по твоему бою с ним и с пехотинцем ночью. С Лобацким ты дрался почти на равных, с пехотинцем у тебя не было шансов. У вас троих – не было. Вообще. Из этого следует, Лобацкий был наведен на тебя в «Персеполе» в спешке. Видимо, в Леверне больше никого не имелось, а время поджимало. В ресторанном зале гостиницы проходили блоки и атаки, в лесу ты смог лишь ослабить «ошейники» Тимакова и Сагадеева. А вот игра в мертвеца – здесь я не зря тебя учил. Пехотинец, как мне кажется, такого не ожидал. Может быть, это действенная защита от «пустой» крови…

Огюм Терст встал.

Звякнули, опустившись на столик перед кроватью, две пробирки с каплями крови внутри.

– Это дело Синицкого, – пояснил полковник. – И отчет по Полякову-Имре, с нитеводом. Также осмотр места жительства Лобацкого и статистика загадочного. – Он усмехнулся. – Вдруг да поможет. Хотя, сдается мне, не сильно тебе пригодится…

Он шагнул к двери.

– Он – игрок, – сказал я. – Азартный. Он все поставил на одну карту.

Терст нагнул голову:

– Лишь бы она не оказалась «шутом», Бастель.

Он придержал дверь. В щель подмигнул Тимаков, был он в горной бурке, в черкеске с газырями, сросшиеся брови, кровожадный вид.

– Выздоравливай, Бастель.

* * *

День прополз беременной ящерицей.

Сестрица покормила меня обедом с ложечки. Матушка нагромоздила одеял, так что моя кровать стала походить на погребальный холм.

Но к вечеру я почувствовал себя на удивление сносно.

Нанесли визит Готтарды, раскланивались, расшаркивались, спрашивали о здоровье, шелест вееров напоминал треск стрекозиных крыльев. За ними вломился с докладом грубоватый красномордый жандарм в чине поручика, сообщил, что привезли Сагадеева и трупы блезан. Одна группа осталась на месте вести следствие. Обер-полицмейстер, по его словам, был вял и уснул прямо в повозке. Затем заглянул Репшин, оттянул мне веко, пощупал пульс и передал «клемансину» от Ритольди. Я убрал ее в карман мундира.

Их стало три.

Где-то к семи зашевелились, ожили жилки. Это было похоже на болезненное оттаивание. Одна веточка распустилась, стряхнув лед, другая.

Посещение начальства оставило меня в недоумении.

Огюм Терст не сказал мне ничего важного. Почему? Сам не знал или уже не рассчитывал на меня? Может быть, решил, что тому, на чью кровь объявлена охота, будет не до расследования других убийств?

Странное, глупое рисование психологического портрета. Оставленные на попозже Гебризы. Позабыт, проигнорирован Палач Полонии…

Впрочем, без дела сидеть я не собирался.

Приняв ванну и одевшись в гражданское платье – зауженные темные брюки, короткий сюртук, – я вышел из комнаты.

Жилками нашел дядю Мувена, обедающего в розовой гостиной.

Комнаты поместья жили народом, звоном столовых предметов, огнями люстр, шорохами платьев и мельканием слуг.

Меня встретили овацией, она перекатывалась за мной из зала в зал под хлопки пробок из-под шампанского и крики: «Виват, Бастель! Виват, Кольваро!»

Приходилось улыбаться, и кивать, и пить за свое здоровье.

Жилки сплетались и расплетались. Сен-Симоны, Крейцы, Шептуновы, ответвления и отростки Кольваро – Чистяковы, Янкели, Гризье.

Северная гостиная, гербовая, розовая…

Дядя Мувен был поглощен поеданием копченой щуки, шум, закручивающийся вокруг меня, был ему, видимо, не слышен за хрустом костей, а может, и не интересен.

Я встал напротив него – через блюдо, через бокал, через пятно соуса на белой скатерти:

– Дядя.

Он замер, а потом медленно поднял голову. Во рту у него дрогнул щучий плавник, дрогнул и выпал.

– Бастель.

Облегчение просквозило в дядином голосе.

Дядя Мувен встал и, грохоча тяжелым стулом, вылез из-за стола. Мы встретились в закутке у дверей, под гипсовой статуей какого-то голого, прикрытого одним листом эллина.

Мода в империи непредсказуема.

– Я так рад, – дядя обнял меня, отстранил и обнял снова.

– Я не призрак, – сказал я.

– Слышал бы ты свой голос! Представь, я гляжу на щуку и думаю, что невольно стал виновником ее гибели, – не ловец, не повар, а я. Мысли мои скользят к «Персеполю», к утке, к нападению, потом ко всем тем страшным вещам, которыми потчевали нас в частном доме, к смертям известных мне людей…

– Дядя…

– Вот! Вот! И тут хрипишь ты: «Дядя!»

– Мне нужно пройти в крыло отца.

Дядя Мувен посмотрел на меня, щуря тот глаз, что с родинкой под ним:

– Ты уверен?

– Да.

– Там уже был этот, с усиками…

Я кивнул.

Дядя с сожалением оглянулся на свое место за столом, которое уже занял внушительного вида господин во фраке.

– Моя щука…

Я потянул его за локоть:

– Там ничего не трогали?

– Нет-нет, – дядя Мувен неохотно последовал за мной сквозь толпу. – Я лично на страже…

Он отер толстые щеки платком.

Через анфиладу комнат мы прошли в холл. Рукава лестницы на второй этаж. Зеркала, позолота и белый мрамор. В выгородке сидел жандарм.

Двери были распахнуты наружу.

Свет квадратами лежал под окнами. Гирлянда фонариков окаймляла каретный подъезд. На плацу курили. У столов на лужайках, собирая посуду и комкая скатерти, бродили тени слуг. Над кустами плыли поясные фигуры гуляющих.

Я подумал: какое беззаботное общество!

Отец, исчезнувший из левого крыла, и обеды и торжества – в правом. Веселье – и мертвые Штольц, Поляков-Имре, Лобацкий.

Неужели никто ничего не чувствует?

Или – наоборот – чувствуют и стараются обмануть это чувство? Притупить беседами и вином, прогнать танцами и «чечеткой»?

И это – высокая кровь?

Свернув на дорожку, ведущую в обход дома, мы наткнулись на кучкой стоящих пехотинцев. В сгущающейся тьме и здесь помаргивали огоньки сигареток.

– Извините, можно пройти? – Дядя Мувен повихлял ладонью, призывая освободить проход.

– Да, пожалуйста.

Солдаты, переговариваясь, отступили к кустам, растянулись, выгнулись куцые серые жилки с едва различимыми вкраплениями цвета. А вот сразу за ними…

– И куда вы собрались, господин Кольваро?

Тимаков выступил из-за спин и все равно остался тенью – в черной черкеске, черных брюках, с накладной бородой.

Мы улыбнулись друг другу.

– Вы, как обычно, метите в сопровождающие, господин капитан? – спросил я.

– Ну а тож… – забасил Тимаков, топорща бороду. – Мы завсегда. Мы энто токмо свистни… И сами тоже могем…

– Ладно, – я хлопнул его по плечу. – Ты с нами?

– А куда с вами?

– В крыло отца.

– Что-то вы на ночь глядя…

– Нет времени.

– Господа, – нетерпеливо сказал дядя, – если уж мы о времени…

– Да-да, – я увлек его и Тимакова вглубь дорожки, – не стоит медлить.

Фасад темнел по правую руку.

Задрапированные черным окна казались бездонными провалами. Скрипел песок дорожки. За спиной раздавались голоса, но звучали словно бы глуше с каждым шагом.

Мне вдруг стало жутковато.

Я оглянулся – огни и отблески, дома и деревья на фоне неба. И глыба кареты. Другой мир.

– Сюда.

Дядя Мувен зазвенел ключами.

Дом явил боковой вход с нешироким полукруглым крыльцом. Поскуливал под жестяным козырьком негорящий фонарь.

В сумерках было тяжело понять, что не так со створками, но, едва мы подошли ближе, стало видно, что в них били со страшной силой.

Тараном? Големом? Пустой кровью?

Дерево выгнулось внутрь, резные накладки полопались, стальные ленты завились жгутами. В щель, наверное, пролез бы и господин обер-полицмейстер.

– Сейчас.

Дядя Мувен занялся замком на перечеркнувшем дверь железном засове. Несколько поворотов ключа – и засов, упав, высек искры о камень.

Створки разошлись сами, что-то отвалилось, что-то заскребло по полу. Густой запах крови ударил в ноздри.

– Ох ты ж, ночь моя!

Тимаков шагнул внутрь и встал. Я прошел чуть дальше, до кованой люстры, подобно ядру вонзившейся в пол.

– Здесь есть свечи, – сказал дядя Мувен.

Но ни я, ни Тимаков в свечах не нуждались.

Кровь, красно-белая кровь Кольваро здесь была всюду. В том, отличном от обычного, «жилочном» зрении прихожая светилась десятками засохших пятен.

Несколько уже затертых, затоптанных линий на полу. Россыпи на стенах. Отпечатки левой отцовской ладони. Тонкие, проведенные пальцем, ногтем защитные ниточки на подоконниках. Под люстрой, сломанный, еще светился замковый круг.

– Господа, свечи! Бастель!

Повернувшись, я взял из рук дяди простенький подсвечник.

Мы медленно пошли вперед. Тимаков оглядывал испещренные знаками стены. Я больше смотрел под ноги.

Тряпки и каменная крошка. Толстая доска лавки, переломленная надвое.

И кровь – светящиеся разводы, лишь чуть потускневшие. Не день и не два вкладывался в них отец. Не день и не два.

Неужели готовился заранее? Знал?

А я? Почему меня позвал он так поздно? Не хотел втягивать или не был уверен, что я ему помогу? Или вообще не был уверен?

Эх, папа, папа…

Двери в кабинет и дальние комнаты были сорваны с петель. Одна створка лежала на полу, другую – ребром – с силой вбило в простенок между столом и древним каменным глобусом.

Дядя Мувен шел позади, и тени, моя и Тимакова, покачиваясь, надвигались на шкафы и ковры, на черепки, оставшиеся от ваз, груды битого стекла и детали стульев.

Здесь не слышался шум с матушкиной половины дома, здесь были только шорох крошки под каблуками и наше общее дыхание.

– Все в крови, – прошептал я.

Кабинет был разгромлен.

Книги. Бумаги. Круглые, разлапистые пятна сажи, словно помещение обстреливали огнем. Баррикадой закрывал проем стол.

Кровь темнела на полу, капли крови застыли на корешках книг, рыцарских латах в углу, перекошенном бюро.

– Он бился, – выдохнул Тимаков.

Я прикрыл глаза.

Почему-то представился тот самый пехотинец из лесной засады, как он проламывается сквозь входные двери, как делает шаг…

И вокруг него оживают напитанные Аски Кольваро предметы и вещи.

Они защищают хозяина, по молчаливому приказу срываясь с полок, они летят в цель, которая приседает, и отмахивается, и получает в грудь, в плечо, в лоб, и отступает от неожиданности, падая на колено.

Тяжелая, разлапистая вешалка-стойка едва не опрокидывает незваного гостя навзничь, квадратными плитами ухают фолианты, змеями вьются шарфы, берет разгон ожившая лавка.

Я почти вижу растерянность врага, его нелепые взмахи руками, ветвление пустых жилок, вижу красно-белое фамильное пламя…

Отец увлекся техникой подчинения предметов, когда раскопал какой-то древний пергаментный свиток. Это было уже после «Касатки», на второй или третий год моей службы. Впереди маячили Крисполь и Арумча и не очень приятное поначалу знакомство с аптекарем Йожефом Чичкой.

Отец привел меня вот в эти комнаты, поставил перед столом и поднял в воздух чернильницу. А? Смотри! Без жилок! Она просто висит!

А потом выщелкнул из шкафа один из тех фолиантов, что сейчас грудой лежали в кабинете. Не Суб-Аннаха, нет. Тот еще пребывал в почетной ссылке у кашгарского бека Нуршаха. По-моему, это было «Народонаселение равнин» Ганина.

Вот сюда, объяснял отец, показывая пальцем на переплет, каплешь кровью и сюда, в точку равновесия, слова «ме-хав» – это «ко мне», а «ме-ерв» – «от меня». Без навыка, конечно, трудновато.

Книга покачивалась перед глазами, лоб отца блестел от пота…

– Бастель, – позвал Тимаков.

Я очнулся от воспоминаний и шагнул к нему. Дядя Мувен оказался рядом, мы подсветили в две свечи. Глиняная куча лежала за перевернутым столом. Желто-серая, вытянутая в сторону дверей. С одного края еще можно было угадать могучую, грубо вылепленную ступню.

– Голем, – сказал Тимаков.

– Голем, – повторил я.

Отец хорошо подготовился.

Книги, камни, ножи, ме-хав, ме-ерв – кажется, он и сам осознавал, что это не будет серьезным препятствием для того, кто решил его убить. Нападающий, опомнившись, просто выжег отцовские метки жилами «пустой» крови.

Голем, судя по всему, тоже продержался недолго.

В глине поблескивали темные осколки стекла. Бесформенный ком, видимо служивший голему головой, осыпался у косяка.

– Там, дальше, еще, – сказал дядя Мувен.

Второй голем был деревянным.

От него осталась только нижняя обгорелая половина, сползшая в большую овальную выемку. Здесь стояла пустая ванна, в которой Майтус сделался кровником. В ванне ловила отблески свечей мутная, припахивающая вода. Наверное, чтобы ничего до моего осмотра не нарушать, ее побоялись слить. Колыхалась на крючке портьера, в нише чернели отцовские инструменты, у лестницы, ведущей на широкий балкон второго этажа, громоздились стеллажи.

И опять всюду была кровь.

Само расположение комнат указывало, что отец отступал вглубь, с боем отдавая помещение за помещением. Но я совершенно не видел, как это происходило.

Фон зашкаливал.

Какие-то остаточные жилки, словно пыль, висели в воздухе. Отсвечивал пол. Все эти книги, стулья, стекло всюду, все эти сбивающие с мысли метки…

Я не мог сказать ничего определенного.

– Здесь еще, – остановился дядя.

И мы с Тимаковым, будто под гипнозом, шагнули к нему. Тени наши расползлись по стенам, по-родственному сливаясь с темнотой, клубящейся вокруг.

Под балконом и лестницей отец хранил свою коллекцию находок. Сейчас она представляла собой груды хлама, кучи щепы, камня и металла.

Где-то здесь стояла и модель «Касатки».

Когда шторы были раскрыты, солнечный свет золотил выбленки на вантах и настил палубы. На парусах, закрепленных проволочками, выгибаясь, тянулся к небу черный, в белых пятнах морской зверь.

– Опа-па, – протянул Тимаков, подаваясь назад.

– Да, – сказал дядя Мувен.

Свеча его давала нечеткое пятно света, в нем желтел чешуйчатый бок и слегка золотилась поджатая, размером с человеческую ногу, похожая на птичью лапа. Острые, загнутые черные когти, перепонки, тигрового окраса бедро.

Я повел своей свечой в сторону.

Странное существо не имело головы. Узкая грудь его была размолочена, чешуя сорвана пластами, открыв бледно-зеленое мясо, глубокая рана обнажала ребра. Из-под тела выглядывало костистое узкое кожистое крыло. Другое крыло было, видимо, вырвано.

– Гарпия? – спросил Тимаков.

– Скорее, виверна, – сказал я и подсветил ему длинный змеиный хвост с шипом на конце. – Перьев нет. Но лапы птичьи.

– Ваш, с усиками, тоже удивился, – сказал дядя Мувен. Он подступил ко мне: – Я никогда не видел у Аски такого чудища. Я вообще не видел, чтобы он вдруг… Бастель, он же с гомункулюсами дела не имел!

– Н-да, – Тимаков присел, провел по боку мертвой виверны пальцами. – Не имел, а кровь Кольваро между тем чувствуется.

Я прошелся, пытаясь разыскать останки «Касатки».

Разгром проступал из темноты и стыдливо прятался в ней же. Кособочились тумбы, лежали книги, лоскутами ползла стенная обивка, чернело обожженное дерево. В простенке между нишами полопалась штукатурка.

И опять я не видел ничего.

Даже нить виверны, тонкая, почти невесомая, обрывалась в локте над ней. Куда тянуть, что тянуть? Долго я ехал…

Дядя Мувен подобрал опрокинутый стул.

– Вот, Бастель, – сказал он, сев, – никаких следов, ничего.

– Следов-то много, – поднялся Тимаков. Он достал из брючного кармана платок и вытер грязные пальцы. – Только вот толку с них…

– Я тоже не вижу, – сказал я.

– Здесь есть резон, – Тимаков подошел к окну и слегка отогнул край черной занавеси, посмотрел наружу и заправил занавесь обратно. – Ваш отец, возможно, хотел все запутать.

Лицо его выплыло из темноты к моему. Блеснули, поймав свечные огни, глаза.

– Возможно, он хотел…

– Защитить меня? – спросил я.

– Помилуйте, – сказал дядя Мувен со стула, – на нас же напали в «Персеполе»!

Тимаков скривился:

– Да, это да.

Он отошел, через несколько мгновений раздались постукивания. Слева, справа по стене.

– Это тоже проверяли, – вздохнул дядя Мувен.

– Человек не может исчезнуть просто так, – объяснил Тимаков свои действия. – Здесь должен быть тайный ход.

– Тогда он был одноразовый, – сказал я.

– Возможно.

Тимаков выбрался из-под лестницы, темной фигурой, лишь слегка замазанной светом, промелькнул у наваленных горой стеллажей. Снова раздались стуки. Дядя Мувен поворачивал за стуками голову.

– Георгий, – сказал я, – я все здесь обползал в детстве. Есть один – винтовая лестница, но она была комнатой раньше.

– Так давайте искать.

– Что?

– Что? – Тимаков вновь подскочил ко мне. Накладная борода его оказалась измазана чем-то белым. – Вы – как болван деревянный, Бастель. Как голем. Извините, конечно, но у вас все-таки пропал отец…

– И я должен рыдать и заламывать руки?

Тимаков посмотрел странно:

– Землю вы рыть должны.

– Более двух недель прошло, – сказал я. – Все выцвело, высохло, смешалось, вы же сами видите, как тут все…

– Не знаю, – капитан дернул щекой. – Вы должны действовать.

– Сначала я бы хотел подумать.

– А разве у высшей крови не наоборот? Ну вас, Бастель!

Тимаков махнул рукой и скрылся в дверном проеме. Под ногами его захрустел стеклянный мусор. Шаги звучали все тише, тише, и я решил, что он в раздражении вышел вон из крыла.

– Ах, Аски, Аски, – пошевелился дядя.

– Как ваш пансион? – спросил я.

– Оставили в прежнем размере. Террийяр лег грудью. Да что пансион… – Дядя вздохнул. – Тут все дела никуда… ты идешь, Бастель?

Он встал.

От свечи щеки его сделались похожи на медовые персики, которых всегда полным-полно на ассамейских базарах. Такие, с уклоном в красноту. В глазах застыло ожидание.

– Бастель?

– Да-да, – я повернулся на носках, пытаясь разом ухватить всю размеченную кровью картину, – мне все же хотелось бы…

– Я понимаю.

Дядя Мувен оставил спинку стула и грузно пересек комнату. Высветилась дверная створка. Дядя оглянулся:

– Мы рядом.

Я промолчал.

Дядин силуэт, уменьшаясь и распространяя зарницы от удерживаемой в руке свечи, добрался до наружных дверей.

Свет мигнул и погас.

Я остался один, прислушиваясь к зыбкой тишине разгромленного крыла, к поскрипываниям перекрытий, шорохам сквозняков, мягким похлопываниям разодранной ткани, к едва доносящимся со двора звукам.

В чем-то Тимаков прав.

Наверное, я действительно похож на голема. Ни чувств, ни сантиментов. Все это растворено, спрятано где-то глубоко во мне, будто пережаты определенные жилки.

Я уже привык так. Я научен так.

Мальчик мой, говорил Огюм Терст, чувства – это такая опасная роскошь, что, обретая их, ты становишься почти всесилен. Да-да. Помолчав, он поднимал палец.

И добавлял: но очень уязвим.

Вспоминая отца, я почему-то вижу его взглядом Майтуса из ванны – высохшего и поседевшего раньше времени человека с ножом.

Родные черты, знакомые, из зеркала, глаза. А кровь – кровь не отзывается. И сердце молчит. И все же…

Я распустил жилки.

Отец не мог не оставить сообщения или хотя бы знака для меня. Он готовился, он должен был понимать…

Пол? Нет. Шкафы, стеллажи? Книги? Вряд ли годятся.

Я обошел вокруг выемки в ванне. Кровь светила со стен. Кровь…

Что можно сделать кровью, если знаешь, что твой сын будет здесь?

Жилками, как тонкими щупами, я рассыпался по мазкам, пятнам капель, завихрениям и линиям, отмечающим стену против окон.

Нет. Нет. Мертво. Опять ничего. Нет. И вдруг – слабый отзвук. Тонкая кривая пыхнула красно-белым, укусила ящеркой, опознав. И снова ничего.

Я захватил ниши под балконом и двинулся по стене дальше, а затем перескочил на соседнюю. Еще несколько кровяных мазков отозвались на касания.

Я вспотел, где-то внутри возникло противное липкое дрожание – синдром утомления. Как бы, Бастель, не свалиться снова.

Найдется ли у Репшина новая чудодейственная микстурка?

Свернув жилки, я сел на край выемки. Через анфиладу комнат эхом пронеслось цоканье копыт и увязло на грудах мусора.

Почудился мне там, снаружи, промельк конника или нет?

Я закрыл глаза. Отвлекись, Бастель, подумай. Если отец не убит, что с ним? Где он? Вряд ли в плену. Иначе нападения на меня бессмысленны.

Чистая кровь Кольваро – только у нас двоих.

Значит, он вне досягаемости. Значит, отсюда он смог бежать. Но как? Как можно исчезнуть из-под носа убийцы? Убийцы, который чувствует твою…

Я замер, не веря догадке.

О, Благодать! Или гуафр? Нет, отец, конечно же, ты не умер. Но и выбор твой…

Вновь распустив жилки, я нашел еще девять меток. Всего – пятнадцать. Последняя обнаружилась на перилах заваленной лестницы.

Все метки находились на разных высотах и были различны.

Я начал с самой высокой и, сложив три первых по нисходящей значка, получил слово на древнем языке. «Ме». Я. Следующие пять значков дали слово «ишма». Еще четыре – «тэин». И последние три опять «ме».

Ме ишма тэин ме.

Я улыбнулся. Послание означало: «Я жив. Не ищи меня».

И какой бы я ни был голем, но глаза мои иногда сами рождают слезы. Их немного – одна-две, но они есть.

«Я жив. Не ищи меня».

По крошке, по стеклу, перепрыгнув через стол, мимо люстры я вышел на крыльцо. Вечерний воздух показался удивительно сладким, хоть вдохни его и не выдыхай.

Тимаков курил, сидя на каменной ступеньке, вид у него был нахохленный.

– Ну как, подумали? – спросил он, не оборачиваясь.

Я сел рядом:

– Он жив, Георгий.

Тимаков блеснул скошенным глазом. Борода, видимо, отклеилась, и голый подбородок его выглядел непривычно.

– А я свое мочало – того…

Он махнул рукой в сторону кустов.

– Я вижу, – улыбнулся я.

– И что дальше?

– Спать. А завтра утром я попробую «повести нить». Потом поеду за Бешеный ручей. Попутно убью двух-трех разбойников…

Плечо Тимакова легко толкнулось в мое:

– А че, конпания-то господину нужна, ась? Если покумекать-то?

– Не откажусь, – сказал я.

Тимаков кивнул. Дымок от сигаретки выписал витиеватый вензель.

Значит, подумал я, пустокровники видят только жилки, рисунок крови. И когда отец истратил, защищаясь, всю свою силу, как я в лесу, нападавший его попросту потерял.

Да и мы…

Я вздрогнул, представив, каково отцу сейчас. Слепота и бессилие на полгода. Сознательно выбранные слепота и бессилие. И бегство подальше от семьи.

Есть ли кому о нем позаботиться?

* * *

Засыпал я долго.

В дреме моей отец опрокидывал столы и книги на фигуру в серой шинели, и они разлетались, ударяясь о стены и разламываясь в щепки.

Затем шипела виверна, а фигура ломала ей крыло.

Разбудил меня шум за дверью, незнакомый голос пьяно выкрикивал: «Я заблудился, господа! Заблудился!» – звенел опрокинутый на пол поднос, бумкали сапоги, хохотала женщина, что-то валилось, трещала ткань, затем все стихло.

Я повернулся на бок, за цепочку стянул со столика часы, отщелкнул крышку. Видно было едва-едва. Без пятнадцати три, кажется.

Гости, значит, съехались под защиту.

И пьют, и топочут, и – пожалуйста – плутают по дому.

Странно, что я не встречал в семейных семисотлетних хрониках упоминания об этой нашей миссии. Когда мы спасали семьи? Где? На какой страже стояли?

И почему Огюм Терст об этом знает, а я нет?

А остальные? Пан-Симоны, Готтарды, Штольцы и другие, помельче? Знают? Чувствуют? Или это древняя фамильная память?

Отец мне об этом не говорил. То есть о древности, об избранности фамилии – да. О том, что мы одна из семи главных ветвей империи, – тоже. Но о защитниках…

Я сел на кровати.

Тень от оконного переплета застыла на шторах. Чайки на стене чуть светлыми пятнами реяли над штормовым, серым, подсвеченным живой луной морем.

Я дотянулся до мундира на спинке стула и достал позвякивающие «клемансины». Разобрать, какая чья, было невозможно.

Три маленькие колбочки, черные до половины.

Ритольди, Синицкий и Поляков-Имре, Лобацкий и статистика загадочного – что выпадет? Я перемешал колбочки.

Резиновая пробка, тягучая капля над пальцем. Все равно не спать.

Жилки, потянувшись, слизнули кровь красно-белым, острым язычком. Доли, капли, память. Очень похоже на укол фамильной иглы.

Выпал Ритольди. Изумрудно-алое.

Воспоминания были ограничены, порезаны безжалостным сознанием Палача, все лишнее вымарано, лакуны, сбивки, склейки – в чудовищном количестве, но то, что осталось…

То, что осталось, пахло страхом.

Непереносимым страхом когда-то железного старика, «бешеного Грампа».

И не из-за фамильных опасений возникла его заминка тогда у моей кровати. Ему не хотелось, чтобы кто-то увидел в крови, какой он стал, как его вымотало и надломило похищение внука, как он чуть ли не впервые познал ошеломляюще-полное бессилие.

Одиннадцать дней назад в чужой памяти было солнечно.

Усадьба Ритольди раскинулась на холме, подражая древним замкам. Деревеньки, поля, зеленые лесные утесы внизу, за окном – по-военному плоский двор с редкими фортификационными сооружениями – балюстрадой по периметру холма и ротондой. Деревянной башенки, спроектированной дедом для внука, видно не было.

Путешествуя по прошлому, чувствуешь многое.

У Грампа ломило кости. Еще пошаливал желудок, совершенно не принимая мясо. И молочные каши с изюмом никогда не могли заменить сочный…

(вымарано)

Где-то на периферии сознания маячили давние победы и собственное величие, побаливали в суставах пальцы, но терпимо, сегодня терпимо.

Семен, слуга, застыл у двери, ожидая указаний. Серые, с легкой нитью оранжа жилки. Его можно было заставить…

(вымарано)

– Обед накрыт, хозяин.

– Очень хорошо. А где Саша?

– Не могу знать!

Семен лупал глазами. Дурак, состарившийся вместе с господином. «Не могу знать!» Вон они как, по-солдатски. Переняли.

Холодок, будто кто дохнул в шею.

– Платье подай простое, но с орденом. И пошли кого-нибудь поискать Сашу, соскучился я. Пусть придет…

(вымарано)

Столовая – золото, белила и лазурь. Каменные воины у стен вместо фальшколонн, с мечами и копьями. Захоти – и оживут, напитанные фамильной кровью.

Солнце играло серебром приборов.

Пальцы безотчетно мяли салфетку. Предчувствие? Нет, раздражение. Привык, что слова будто приказы, неисполнение – трибунал, расстрел, кровь из жил.

– Где Саша?

Лупали глазами уже двое: Семен и гувернантка, тощая, как ишпанский штык. Лупали испуганно. Гувернантка и вовсе была бледная немочь.

– Александр убежал в деревню, у него там эти… извините, друзья…

(вымарано)

Спал плохо.

Ворочался, бил астурийцев, спасал Полонию, в который раз хрипел и падал под ним конь. Метались тени, метался сам.

Хотя с чего бы?

Что ночное? Ерунда. Собираются мальчишки, картошку пекут, да и Саша знает, как с кровью обращаться. Уж дед-то выучил.

Хотя ревел, ревел внук поначалу…

(вымарано)

Я выдохнул, прерывая чтение. Конкур, господа, чистый конкур. Огюст Юлий Грамп скакал от эпизода к эпизоду, безжалостно отсекая лишнее. Или то, что понимал лишним.

Вернее, это я скакал по проложенному им маршруту. Куда вот только и с каким результатом? В морг?

Ладно, подумал я, поскачем дальше. С барьерами. Где там?

Утром зарядил дождь. С почтового егеря текло, и он опасливо топтался у дверей. Лицо его не запомнилось, у него был простой рисунок крови, серый с едва проскальзывающей медью, не к чему смотреть на лицо, да и думалось не о том.

На желтой вощеной бумаге в егерской руке волдырями вздулись и подрагивали капли.

– Что это?

– Письмо, господину Ритольди, Огюсту, лично в руки.

Он был, похоже, отставной военный. Может быть, комиссованный по ранению. В голосе слышалась прокуренная хрипотца.

– От кого?

Пакет весил мало. Внутри что-то прощупывалось, что-то тонкое. То ли щепочка, то ли валик какой.

– Не могу знать, – козырнул егерь. – Мы только доставляем.

– Хорошо.

Кивок. Взмах руки…

(вымарано)

Подняться наверх, к себе. Зашториться. Уже понимая, уже чувствуя.

Где там этот егерь? Почему? Как? Откуда?

Послать, чтоб догнали? Кого послать? Семена? Армию? А потом?

Руки дрожали, бумага сопротивлялась пальцам, плыли чернильные буквы. Рит…л…ди. Что-то белое из надорванного пакета упало на ковер.

Сердце бухнуло, звоном отдалось в ушах. Саша!

Опуститься, найти. Найти! Жилками, жилками. Белый, с полукружьем ноготка…

Саша!

Почернело в глазах. Заклекотало в горле. Бешеный зверь Грамп рванулся изнутри: кто посмел? Кто? Порву! Уничтожу!

Полк – в ружье!

Но не было полка, был листок бумаги с аккуратными строчками: «Если вы хотите вернуть внука живым, поступайте в точности так…»

Живым?

Зверь вздрогнул. Они – посмели. Они настолько уверены… Это император?

(вымарано)

Наверное, не зная того, что знаю сейчас, я тоже подумал бы на государя императора. Если не на его участие, то на его молчаливое согласие. А в исполнители взял бы Гебризов или верных Кольваро. Хотя бы себя. Но потом…

Потом бы я понял, что играть в похитителей и отпиливать у детей пальцы великие фамилии не стали бы ни за что.

Грамп, конечно, подумал затем на орден Мефисто.

И стихийные, не подконтрольные высокой крови бунты не испугали его так, как то, что внук, любимый Саша, уже без…

Он готов был сделать что угодно. Украсть, провести, сдаться без сопротивления.

Но потянулся день, за ним второй, детский палец, источающий блеклые ало-зеленые жилки, был бережно помещен в шкатулку, письмо перечитано и сожжено.

Словно малярийная лихорадка, далекая, перенесенная еще в юности, забытая, вдруг вернулась к нему. Стены плыли, лица искажались, почти отнялась рука, слова давались через силу и только чай, чай, чай, чай…

Семен шарахался, гувернантка заперлась в своей комнатке.

– Саша, Сашенька, – помимо воли шептали губы.

А сын с женой были на водах. Он отписал им…

(вымарано)

Второе письмо подарило надежду. В нем был адрес: три слова, сухие, короткие. Деловые! Значит, есть возможность договориться.

Принесший конверт мужчина был усат.

Но почему, как прежде, не егерь? Почему не по почте? Желание проконтролировать? Убедиться? Или это случайный человек?

В памяти Ритольди и это лицо мужчины осталось нечетким.

Ох, нет, подумал я, ничего здесь не выудить. Наверняка один из похитителей подрядил какого-нибудь местного инженера, приказчика или крестьянина, а сам – на взгорок, на дерево с биноклем – смотреть-оценивать: готов ли, сломлен ли?

Но, скорее всего, и наблюдающий, будучи пойман, не смог бы сказать многого. «Козырь» и «козырь», его послали – он залез.

И пока размотаешь нить…

Мне вспомнились отметки на «козырных» лбах в морге, и я поправил себя: если размотаешь… если…

Впрочем, «козыри» – это мелочь, сподвижники, посвященные – их бы зацепить. Кто-то же и в Тутарбино вхож, и в военных кругах свой, и среди фамилий. Если проверять – это двести – двести пятьдесят человек.

Не так уж и много, но время, время. Нет его!

«А разве у них есть?» – подумалось мне.

Больно велика плотность событий последних двух недель. Что-то намечается? Или, наоборот, что-то идет не так, и они предпринимают лихорадочные усилия к исправлению?

А может, наш противник просто не вытерпел? И собранная высокая кровь сыграла с ним злую шутку? Отсюда и торопливость, и самоуверенность.

Четыре кропотливо подготовленных покушения за полгода. Из них – три удачных. И еще четыре – всего за четырнадцать последних дней: на отца, на Ритольди и два на меня. Три неудачных. Разве не торопливость?

Спланировать, подкараулить, напустить пустокровника, подготовить варианты на непредвиденные случаи – ум надо иметь холодный и дерзкий. Может быть, знакомый с военными операциями. И еще – никакой рефлексии. Жертвы, пальцы, кровь – все ради…

Ради чего?

То есть промежуточная цель рисовалась ясно. А дальше? Допустим, добывает эта сволочь кровь всех семи фамилий. Чистую. Без примесей низких жилок. Ало-стальную, ало-золотую, ало-синюю, ало-белую, ало-оранжевую, медную, изумрудно-алую и черно-алую.

И что – сидит и хихикает над коллекцией?

Не верю. И Терст не верит. Бывают, конечно, и такие сумасшедшие, но люди за ними не пойдут. Те же «козыри» – народ битый, ушлый, в большинстве своем сидевший в острогах и тюрьмах, пустую обертку враз почуют и за просто так ножа из-за голенища не вынут. Власть им пообещали? Свободу? Богатство?

А себе? Всемогущество? Несбыточное, утопическое, но для кого-то вполне реальное. Манящее. Как ни глупо это звучит.

Я снова сосредоточился на чтении крови Огюста Юлия Грампа.

Леверн приветствовал его туманом. От дороги осталось ощущение тряски и одинаковых потолков почтовых станций – он смотрел в них, ожидая подачи свежих лошадей.

Саша! Саша, я уже!

Других мыслей не было. Страх душил. Собранная Семеном еда отправилась прямиком в придорожные кусты.

В доме Ожогина его ждали. Старуха с трясущейся на тонкой шее головой темным коридором провела его в комнату, приготовленную для «высокого господина». Кровать, застеленная дряным покрывалом, узкое окно, выходящее на каменотесный двор, тараканы, пытливо шуршащие за обоями.

– Комната, не извольте беспокоиться, чистая, – сказала старуха, – без клопов. И вот еще… – Она покопалась в кармане серого платья. – Это велено передать.

Листок бумаги оказался у него в руке.

– Благодати вам, – смог пожелать он.

– Ну дак, – ответила старуха и вышла.

Он сел на кровать, вызвав визг панцирной сетки.

На листке плохими чернилами и торопливым, часто неразборчивым почерком была написана инструкция.

«Для господина Р.» – значилось в ней.

«В каменотесной мастерской на имя господина Ипатьева заказан голем. По приезде оживите фигуру и приготовьте к ночной погрузке. Следующим утром будьте на втором этаже больницы Керна. Инкогнито. Ваша задача – поднять голема и вывезти груз.

Тогда получите внука».

Бешеный Грамп все-таки почти не видел лиц, точнее, не обращал на них внимания. В его памяти все, связанное с людьми, встреченными или замеченными мельком, казалось смазанным, и только рисунки крови проступали четко. Он так привык, он так жил и чувствовал – жутко неудобно при чтении.

Старуха – и не понять, что за старуха, хотя ее-то можно, пожалуй, еще найти по адресу. Но два почтальона, извозчики, постояльцы дома Ожогина, те же «козыри», оседлавшие голема…

Тем более Грамп и кровь видел не так, как я.

Я больше по приметным жилкам, по особенностям, все равно, научен, в лица вглядываюсь, в одежду, в характерную походку или привычки.

А он – плетение срисовал и запомнил до мельчайших ниточек. Особое мастерство. Но, увы, ни цвета глаз, ни формы носа…

Кроме того, у низкой – серой с «крапом» – крови плетение часто похожее. То есть никакое. Сравнивали как-то по одному делу, мучились.

Ох-хо-хо, ладно.

В каменотесной мастерской старик Ритольди задержался надолго, но все секреты оживления голема из крови вымарал старательно.

Потом был ресторанчик на соседней улице, нетронутый обед, несколько знакомых, прогулка по улочкам вокруг мастерских и дома и мысли, мысли, мысли. Они кружили, они сбивали с ходу, они назойливо шелестели под седыми волосами, и режь их не режь – никуда не деться: Саша, Сашенька!

Одно время Ритольди всерьез обдумывал полевую операцию против похитителей, с кордонами, с оцеплениями. Проверять всех! Всех! Город в тиски! Обыски! Нитеводов – по кварталам. Искать изумрудно-алое!

Но отступился.

Ночью дождался телеги, оживил голема, уложил его, лиц увезших ожидаемо не разобрал. Мелькнули косые глаза – то ли Цымба, поднятый мною в морге, то ли нет.

Бессонные часы, звезды, дрожь безумия, и что-то выгорает, выгорает с каждым мгновением в душе. Нет Благодати. Нет «бешеного Грампа», кончается. Кончился.

Я смотрю его глазами на себя тем утром, беспокойный бело-алый костер жилок, смотрю на Сагадеева и Майтуса, на Тимакова и полицейских, как мы прячемся за оградой, как пыхают белыми дымками револьверы. Все это видится мышиной возней, нелепостью, безрассудной пляской крови. Хочется лишь не опоздать.

Треск телеги. Ворох соломы летит косматым клубком. Наш штурм захлебывается, едва начавшись. «Голем!»

Ритольди старался не убивать, даже карету сдернул с дороги, чтобы только мы не бросились на ней в погоню.

И опять изматывающее ожидание в комнатке с тараканами. День, наполненный пустотой, несколькими видимыми в окно полицейскими, бесконечно прохаживающимися по каменотесному двору.

«Разве я подвел? – спрашивал Грамп себя. – Нет, никоим образом. Все как написано. Я теперь преступник, что уж. Но Саша, Саша…»

Сердце стучало неровно, то замирало, то билось мелко-мелко.

К вечеру под дверь серой мышью скользнул сложенный вдвое листок. «Возвращайтесь к себе и ждите» – было в нем.

И он вернулся.

Его встретили сын с женой, Семен, гувернантка, слуги и работники, он отмахнулся от них, ему хватило сил изобразить «железного старика».

Отстаньте! Цыц!

Сын, дурак, принялся искать внука, послали к соседям, послали людей по деревням, вздохи, плачи, капли, папа, как ты мог! Где Саша?

Ему стучали в дверь, а он ждал.

Со шкатулкой на коленях, с маленькой, отделенной от внука частью.

Держал осаду.

Держал, пока все в доме не почувствовали острый, вибрирующий звук смерти. Саша, Сашенька – все. Чистый изумрудно-алый.

Ему показалось, это он, это – его. В сердце.

Но он встал, вышел, распорядился подать карету и сказал, чтоб его не ждали…

Я отер лицо, мокрое от напряжения. Макнул в одеяло. Полежал так, дыша в складки, собираясь с силами. Потом повернулся и поставил на столик опустевшую склянку.

Море на стене розовело утренними смутными барашками.

В крови Ритольди было много сухой, как порох, едкой горечи, но полезной информации оказалось совсем чуть.

Ладно. Я сел в постели. Затем встал, накинув на плечи мундир.

Попробовал, как Терст днем, жилками дернуть штору, но только взбаламутил ткань. У отца бы получилось.

Пришлось ручками.

Я долго стоял, поднырнув, чуть ли не носом тыкаясь в стекло, а животом упираясь в подоконник. В голове, словно детальки, зацеплялись друг за друга Лобацкий и Штольц, Тимаков и Терст, государь император и обер-полицмейстер, аптекарь Чичка и квартальный надзиратель Подгайный, «козыри» и Ольга-Татьяна, отец и Ритольди.

Их было много, этих деталек, и из них я так ничего и не смог сложить. Все путалось, одно мешало другому, плыли строчки из отцовского письма (Майтус!), маячила, маячила участь живца…

За окном серебрилась от росы лужайка заднего двора, на далеком склоне холма уже помаргивали огоньки, там оживала деревенька, Муравская кажется, еще дальше клубами дыма обозначал себя паровоз, темнел лес, вилась дорожная нитка, красное, неразогревшееся солнце выглядывало, набекрень нахлобучив облако.

Еще две «клемансины». Еще две.

А есть ли в них что-то? След, хотя бы тень следа? Или я опять останусь с чувством, что все важное уплыло из-под носа, что оно все не здесь, что это пустота, и нисколько… никак…

Что-то боязно.

Я пошевелил плечами. За стеклом черно-белыми пятнами забирало в поле коровье стадо, вокруг него, утопая в траве, бегала по кругу рыжая собака, двое мальчишек, постарше и помладше, шли следом.

Что мне делать?

Оставаться в поместье? Или ехать в столицу и поднимать трактаты о крови? Или все же к Бешеному ручью? Чем неожиданней решение, тем меньше времени и возможностей устроить мне новую засаду. Или, наоборот, дать им эту возможность? Попробовать переиграть? А еще – Гебриз. Надо бы как-то встретиться, посмотреть в глаза. Ах, гуафр, еще Ритольди «нить повести»…

Я и государь император.

Нет, я, государь император и Гебриз. Чем нас можно взять? Предателем в близком окружении. «Пустой» кровью.

Значит, Синицкий, пусть он… посмотреть, подумать…

Кровь в колбочке была Терста, поскольку расследование о покушении вел он самолично. Простая, безыскусная кровь.

Многим начальник тайной службы его величества виделся компромиссной фигурой среди семей – ничьих жилок нету, а если и есть, то вырожденные, тусклые. Правда, ходили слухи, что кровь эта маскарадная, а настоящая спрятана под ней. Но так ли это, и я не знал. Ну а насчет возможности – всякие есть техники…

Доклад Терста был дотошен.

По нему Игорь Синицкий заступил в караул императорского дворца в шесть вечера. Полурота лейб-гвардии сменила полуроту. По периметру здания: шестнадцать фамилий, младший офицерский состав. Балкон: восемь фамилий, младший офицерский состав. Внутренние помещения: двадцать четыре фамилии, старший офицерский состав. Начальник караула – подполковник Дуге, его заместитель – капитан Пельшин.

Штабс-капитан Синицкий был поставлен в вестибюле. Из оружия – декоративная сабля. До аудиенц-зала – два холла, анфилада комнат с постами у каждой двери. Постов – шесть, человек – тринадцать, так как у дверей в аудиенц-зал – трое с капитаном Пельшиным. Четверо в вестибюле, вместе с Синицким, двое у второго входа, пятеро, с Дуге, – в аудиенц-зале.

В шесть двадцать две Пельшин обошел посты, и Синицкий был на месте.

Показания капитана Пельшина были по-военному коротки: «У штабс-капитана Синицкого был расстегнут ворот мундира. Я приказал ему привести одежду в порядок. Он был хмур, глаза слегка стеклянные, но спиртным от него не пахло. Я сказал ему: „Здесь государь император“, – а он вдруг улыбнулся, но как-то нехорошо, зло. Так что я предпочел не заметить этой улыбки. Но показал ему кулак, да, показал».

В шесть тридцать одну государь император спустился в аудиенц-зал на встречу с фабрикантами Сибирского края. Доподлинно неизвестно, что произошло в это время в вестибюле дворца. От единственного оставшегося в живых из трех карауливших вместе с Синицким, штабс-капитана Ордынина, подробностей выяснить не удалось – Ордынин помнит лишь, как повернулся на чей-то вскрик, «и все».

Если проводить ретроспекцию, то первым был убит поручик Варсанов (жилки втугую сплетены на горле), затем нейтрализован Ордынин (но не убит!), третьим – поручик Лотур (заколот саблей). Тяжелый императорский штандарт на древке был взят с подставки.

Почему уцелел Ордынин, непонятно. Как вариант: лишился чувств раньше, чем Синицкий на него напал.

Далее: древком штандарта проткнут подпоручик Жужелицын, у поручика Трауба сломаны шейные позвонки. При расправе со вторым постом Синицкого замечают с комнатного балкона. Глубокая колотая рана у штабс-капитана Пасторе, поручик Мухин вылетает из окна. Поднимается тревога. У третьего поста убийцу уже ждут. Балконные дают залп из штуцеров. Синицкий получает пулю в плечо, но не останавливается. Он успевает убить еще троих, пока Пельшин не разряжает пистолет ему в горло.

Все нападение заняло около четырех минут.

Цель нападения неясна. В смысле, если полагать, что целью была кровь государя императора, то прорыв через посты следует изначально считать авантюрой в духе книжонок Пинкера или Салтанова.

И здесь Терсту виделись три версии. Первая: цель была в другом. Как то: напугать или заявить о себе. Вторая: произошел просчет в силе «пустой» крови или инициации Синицкого, которая оказалась неполной. Третья (самая заманчивая): Синицкий напал самовольно, без команды, грубо говоря, сорвался.

Возможно ли такое?

Терсту казалось, что да. Ведь случись Синицкому стоять не в вестибюле, а ближе к императору на два, на три поста, и шансы у него из мизерных превращались в пугающие.

Государь император хоть и был носителем крови, но применять силу не любил, защите обучался, но плохо, больше надеясь на инстинктивное умение и охрану.

Нет, шансы у Синицкого были бы отличные.

Так почему? Управляема ли «пустая» кровь на самом деле?

Ни непосредственно перед нападением, ни раньше изменений в поведении Синицкого никто не заметил. Рода он был совершенно простого, низкого, выслужился по званию сам, без крови и иной помощи. Характеризовался исключительно положительно: дружелюбен, не заносчив, исполнителен. Смешлив. Попал в учебный полк, с которым юный государь овладевал военной наукой. Был замечен, но перевод в лейб-гвардейскую роту императорской охраны получил уже после Шахинорской кампании, отличившись переходом по Баскумским пескам.

Из родителей его был жив лишь отец, с сыном он не виделся года два уже, письма, правда, получал, жалко, что куцые, на лист бумаги. В письмах мусолились бытовые мелочи и передавались многочисленные приветы далекой родне.

Вызванный нитевод кровь взял отчетливо, но довел лишь до квартиры в доходном доме Полыхалова. Жил здесь Синицкий около восьми месяцев, платил исправно, не шумел, правда, по словам соседей, гостей принимал самых разных, представляя их по случаю то родственниками, то давними сослуживцами. Были и женщины, куда без них.

На квартире нитевода ожидал конфуз – нить обрубило, будто Синицкий из двух хорошо обставленных комнат месяц никуда не выходил.

Поколдовал кто с нитью или «пустая» кровь сказалась, не выяснили.

Нитевод покрутился, побродил по коридорам, но только и смог, что сказать, с кем Синицкий перед отправкой в охранение разговаривал.

Не так уж и мало насчитал: сосед-коммивояжер, некто Осип Брюс, горничная, кондитер из лавки на первом этаже, нанятый извозчик и портной.

Их взяли в оборот, но скоро отступились: люди простые, с историей, то есть не мимолетные, не случайные, долго обитающие на местах. Допрошенные, ничего они не заметили, не заподозрили, разве что молчалив был Синицкий, скалился больше, чем отвечал.

Тут уже Терст распорядился взять шире.

И предыдущие случаи сопоставил, и о способностях нападавших выводы сделал, и по крови – кое-какие неприятные открытия.

Капитан Пельшин и полковник Дуге в один голос твердили: «Пустота, пустота, а не кровь, будто и не человек».

Кровь Синицкого, конечно, тут же отправили на анализ в недавно открытый институт гематологии и не нашли ничего. Обычная кровь, низкая. Осмотр и вскрытие трупа тоже ничего не дали. Терст надеялся на признаки обращения в кровника, но и тут промахнулся – на теле у штабс-капитана ни порезов, ни шрамов не было.

Картина между тем вырисовывалась неприятная.

Версия о сумасшествии, необычной болезни убийц отпала окончательно, и в покушениях на высокие фамилии виделся выверенный план.

Выявляя знакомства Синицкого, опросили около двух сотен человек. Подозрительными показались четверо. Некая девушка, приходящая в квартиру к штабс-капитану время от времени и остающаяся на ночь. Портрет ее, снятый Терстом с чужой крови, явил мне простушку без мысли в глазах, черноволосую, в легком, еще летнем платьице – такой запомнили. Вторым был мужчина лет сорока, мрачного вида, с покатыми плечами борца. Видели его больше со спины, реже – вполоборота, а на лице выделяли губы – обветренные, в коростах. Третьего Терст обозначил отставником – с ним Синицкий встречался в офицерском клубе, и никому из старожилов клуба он известен не был, записался же на фамилию Кружевлев. Левый глаз у него косил, лицо было вытянутым, щеки синели от тщательного бритья. Четвертый…

В дверь легко стукнули.

– Кто там? – обернулся я.

– Бастель… – В прорезавшуюся щель всунулась голова Тимакова: – Бастель, там Ритольди…

– Что?

– Он повесился.

* * *

«Бешеный Грамп» повесился на декоративном крюке, украшающем простенок гостевой.

Когда мы с Тимаковым появились в комнате, Ритольди уже сняли. Он лежал, накрытый желтым покрывалом до лба, торчал только седой хохолок. На крюке висел огрызок перерезанной веревки.

Перед ним на низком пуфике с отсутствующим видом сидел Репшин.

В обеих половинах гостевой и в коридоре толокся народ, в воздухе висел тревожный шепот, кто-то рыдал, на кушетке обмахивали впечатлительную барышню.

В окна струился свет, делая силуэты зыбкими, а комнату нечеткой от яркости.

Я тронул Репшина за плечо:

– Яков Эрихович…

Доктор словно очнулся:

– А, Бастель, а у меня тут странгуляционная асфиксия, вот. Я только совершенно не понимаю, зачем…

Он посмотрел на меня беспомощными глазами.

Присев у трупа, я приподнял край покрывала. Лицо Огюста Юлия Грампа Ритольди было устало-спокойным.

Он все решил для себя.

Прощай, железный старик, я знаю, я все видел в твоей крови. Но как же не вовремя!

Я накрыл обладателя чистой изумрудно-алой крови снова, подумал, что сейчас еще пересудов среди гостей не хватало, и повернулся к Репшину:

– Когда?

Яков Эрихович качнулся на пуфике:

– Ночью. Успел закостенеть.

Я представил, как старик Ритольди, решившись, встает с кровати, как одевается в чистое, как твердой рукой вяжет узел, последний раз смотрит на детский пальчик в шкатулке («Саша! Сашенька!») и накидывает петлю.

За моей спиной слышался вежливый голос Тимакова:

– Господа, попрошу выйти. Дамы, пожалуйста. Это трагедия, будьте добры освободить…

Шуршали платья, шаркали ноги, кто-то был недоволен, мой разум невольно выхватывал обрывки фраз: «У него, кажется, сын… Нет, внук… Неудивительно…»

Они все уже были в курсе.

Впечатлительной барышне принесли воды. Тимаков встал там, весь в черном среди светлых женских фигур:

– Милые дамы…

На него шикнули.

– И все же, – сказал Тимаков, – здесь не место… Разрешите, я помогу.

Шаткой компанией они медленно двинулись к дверям. Тонкая женская ручка свисала через тимаковское плечо.

– А я, знаете, с ним вчера разговаривал, – сказал Репшин.

– О чем? – поднявшись, спросил я.

– Да так, о разном, – пожал плечами доктор. – Больше о прошлом, о славном прошлом, и о том, что настоящее в сравнении с ним – увы. Он был мрачен, но я не сказал бы…

Вздохнув, он замолчал.

Появились слуги с носилками, вместе с ними в гостевую вошла матушка.

– Сын мой, я рада, что ты оправился. Яков Эрихович…

Она подала Репшину руку, и тот ткнулся в нее губами.

– Я уже поговорила с гостями, – сказала матушка, и в ее светлых глазах мелькнула сталь. – Болтать не будут. А Юлия мы пока вынесем в наш склеп.

Она посмотрела на крюк с остатками веревки, и лицо ее на мгновение застыло бледной маской – тени под глазами, тонкая линия рта, скорбный излом бровей. У меня болезненно сжалось сердце, но матушка быстро овладела собой. Повинуясь ее команде, слуги бережно переложили Ритольди на носилки.

– Бастель, – обернулась Анна-Матильда Кольваро уже в дверях, – найди их всех.

Ее платье, торопливо накинутое поверх ночной рубашки, ее волосы, растрепанные, рассыпавшиеся по плечам, мелькнули в проеме и пропали.

– О ком она? – вскинул голову Репшин и тут же осекся: – Ах да…

Вернулся Тимаков. Прошел в половину с кроватью, подобрал чью-то шаль, затем остановился рядом со мной.

– Крюк, кажется, низковат, – показал он глазами на простенок.

Я кивнул.

– Да-да, – сказал Репшин, – это так. Ему пришлось опускаться вдоль стены, широко расставив ноги. Довольно-таки странный способ самоубийства. Потом, когда петля затянулась, он еще несколько раз конвульсивно ударился затылком, я осматривал – там, на затылке, есть небольшая гематома.

– Его не могли неожиданно ударить? – спросил я.

Доктор пожал плечами:

– Неожиданно? Человека высокой крови? Бывает, конечно. В виде исключения. Но, как правило, нет.

– А кто его обнаружил?

– Я, – просто ответил Репшин.

Тимаков вышел, унося шаль.

– Извините, Яков Эрихович, – сказал я, – но зачем вы пришли к нему утром?

Репшин попыхтел, невесело хмыкнул своим мыслям, уставясь на носки туфель, рыжеватые брови его поднялись на лоб и опустились.

– Я понимаю, Бастель, что это поставит меня в затруднительное положение, но… Я, честно говоря, давно уже мучаюсь бессонницей, человек слаб, благодати на всех не хватает, а вчера за разговором господин Ритольди признался мне, что тоже последнее время почти не спит, он сказал, что будет коротать ночь за марочным токайским, и, если я смогу составить ему компанию…

– Но вы пришли утром.

Репшин развел руками:

– Я не знаю, почему. Я почувствовал…

Я наклонился к нему:

– Яков Эрихович, вы понимаете, что человек, решивший повеситься, не будет приглашать вас той же ночью пить токайское?

– Я понимаю.

– Тогда что вы тут блеете?

Репшин часто-часто заморгал.

– Я отказался, – напряженным голосом заговорил он. – Я подумал, что мы не ровня, чтобы какой-то там докторишка низкой крови… Я обидел его. У него лицо так… будто смерзлось. Я, собственно, и шел как раз извиниться, помаялся-помаялся, все равно, думаю, не спит…

– Ритольди вечером еще с кем-то разговаривал?

Репшин задумался:

– К нему боялись подходить, от него, если понимаете, веяло… Он и со мной-то заговорил сам, чтобы справиться о вашем здоровье. Да. Это уже потом… – Он вдруг нахмурился. – Знаете, там был какой-то разговор. Какая-то женщина…

Доктор напряженно застыл.

Круглое лицо его сморщилось, лоб заблестел от пота.

– Нет, – наконец выдохнул он, – не могу вспомнить. Что-то яркое… красное…

– Красное?

– Мелькает.

Репшин провел ладонью перед лицом, показывая.

– Ах, вот вы где!

Тимаков, широко улыбаясь, вошел в комнату. Поклонился. Будто какой фигляр, развел руки в стороны. Его качнуло.

Мне показалось, что он пьян.

Мундир его был расстегнут, на щеке алел след поцелуя, какой-то дурацкий алый бант был повязан на шею.

– А я вас ищу, ищу!

Он затеребил кобуру под полой, подмигивая мне левым глазом.

Улыбка его сделалась еще шире. Я почему-то совершенно не мог понять, чего он хочет. Зачем кобура? Зачем это подмигивание?

– Господин полицейский, вы в своем уме? – успел спросить Репшин, прежде чем капитан достал револьвер.

Звук выстрела ударил по ушам.

Гуафр! Доктор, ойкнув, упал с пуфика на пол. Раненый? Убитый? Ах, некогда думать! Я нырнул в спальную половину.

И вовремя: предназначенная мне пуля ушла в обойный цветок.

– Промахнулся! – воскликнул Тимаков с радостным изумлением.

Прислонившись к стене, я расплел жилки.

Кровью я видел Тимакова, стоящего у дверей, почесывающегося, притоптывающего сапогом, наклонившего голову.

– Мне что, опять искать?

Он выстрелил еще раз.

Пуля разбила зеркало. Осколки посыпались вниз.

– Выйди, Бастель, выйди вон!

Он сошел с ума, подумалось мне.

Рисунок его крови не изменился, белесая, как была, так и осталась, немного алого, ни веточки «пустой». Тогда почему?

Я действовал быстро – пережал своими жилками его жилки, поймал руку, пальцы, отвел револьвер в сторону. Сплел иглу у сердца.

Капитан даже не попытался сопротивляться. Словно не считал нужным.

– Сука! – расхохотался он. – Силен! Кровью и силен! А без крови – что?

Помедлив, я вышел к нему.

Тимаков дернулся всем телом, но смог только шевельнуть головой. В глазах его засверкала ненависть.

– Вот как! Стреножил! Как коня стреножил! Офицера!

Лицо его сделалось свекольного оттенка – он все силы прилагал, чтобы развернуть револьвер в мою сторону.

– Почему? – спросил я его.

Тимаков снова захохотал.

– Потому что вы, высшие, слишком о себе возомнили! Ничего, придет, придет наше время, все вы с вашей кровью будете болтаться на фонарях! Кольваро на фонаре, а слева – Штольцы на фонаре, Иващины, а за ними – государь император на фонаре. Нет, императору надо голову. Вж-жик! Чтоб катилась.

Я присел у неподвижно лежащего Репшина, потрогал пульс на шее:

– А доктор чем вам не угодил?

Жилки Якова Эриховича медленно серели, расплетались, кончики их чернели. Кровь натекала из-под прижатой руки.

Мертв, убит.

– Доктор? – нахмурился капитан. – Ну так, заодно… – неуверенно произнес он. И улыбнулся: – Все одно к одному…

Позади него в проеме возник Сагадеев.

Ни слова не говоря, он обхватил Тимакова рукой и впился зубами в горло.

Я вскрикнул от неожиданности. Вот уж чего не ожидал от обер-полицмейстера, так это прорезавшегося вампиризма.

Еще один сумасшедший? Не много ли?

Николай Федорович между тем, всхрипнув, содрал алый бант с капитанской шеи и выплюнул его под ноги. Бант расцветился странными значками, пыхнул дымком и рассыпался пеплом.

– Бастель!

Мне хватило реакции поймать внезапно обмякшего, закатившего глаза Тимакова. Голова его безвольно болталась.

Вывернув из ослабших пальцев револьвер, я опустил капитана на кушетку. Сагадеев давил пепел сапогом, как живую змею.

– Что ж вы, Бастель! – щерился он из-под усов. – Как же так?

В двери опасливо заглянул лупоглазый жандарм.

– Стой! – сказал ему Сагадеев. – Беги к Лопатину, все кареты, что сейчас выехали, – вернуть. Силой! – рявкнул он. – И уже в удаляющуюся спину добавил: – И осторожнее там!

– Кто? – спросил я.

Обер-полицмейстер выдохнул, подошел к Тимакову, стер след помады с его щеки:

– Да Ольга-Татьяна ваша, Диана Зоэль… И я, дурак, проморгал, не думал… – Он поморщился, взглянув на доктора. – О-хо-хо, наворотили дел.

Я вспомнил женскую ручку на плече Тимакова, вспомнил шаль, вспомнил слова Репшина про женщину, разговаривающую с Ритольди.

Ах, гуафр!

Как близко она подобралась! Приехала в чьей-нибудь свите? Окрутила лентой какого-нибудь ван Зее?

– Что же она, по-вашему, настолько сильна? – спросил я.

– Скорее, нахраписта, нагла, может быть, да, выросла в этом их мастерстве… Надо отдать ей должное, не побоялась. – Сагадеев раздраженно повел плечами и рявкнул в раскрытую дверь: – Носилки-то есть в доме?

В коридоре произошло шевеление. Кто-то там, сплоховав, растянулся на полу, давешние слуги, изрядно задерганные, протиснулись мимо обер-полицмейстера. Серая ткань носилок мелькнула прапором.

Бедный доктор!

Я не успел узнать его. Наверное, он был хороший человек. Мне он, конечно, не особо понравился, я ожидал увидеть худющего Роше, а тут…

Толстенький такой колобок.

Но мы вполне могли подружиться. Могли…

Слуги переложили Репшина на носилки. Золотой брегет стукнул об пол. Я наклонился и убрал часы в жилетный кармашек. На паркете осталось смазанное пятно.

Вот и весь Яков Эрихович.

– Бастель, – позвал Сагадеев, – пойдемте-ка на крыльцо. Мне может понадобиться ваша помощь. Вы как?

– Более-менее. А Тимаков?

– Очнется, куда денется. И думаю, будет мучим головной болью и угрызениями совести. Он, собственно, тут на каторгу наговорил.

– Николай Федорович!

– Да знаю я! – Сагадеев вытер губы рукавом. – Представляете, – пожаловался он, – гадость какая, до сих пор жжется.

Мы вышли за носилками.

В коридоре стояли жандармы, с ними ушлый поручик Штальброк, сразу признавший во мне на въезде кровь Кольваро.

Короткие кивки, обмен взглядами – и мы двинулись все вместе: трое впереди, двое сзади, я с обер-полицмейстером посередине.

Впереди мелькали юбки и сюртуки, торопливо просачиваясь перед нашим приближением в двери и арки. В обширном холле застыл пехотный полувзвод. Еще один полувзвод занимал площадку между пролетами парадной лестницы, ведущей в залы второго этажа.

Дом на осадном положении?

Сагадеев поручкался с полковником, пьющим чай, сидя на подоконнике, о чем-то они вполголоса заговорили. Жандармы вышли на крыльцо, а я остался в компании Штальброка.

Хмурое сентябрьское небо заглядывало в распахнутую створку.

– Вы понимаете, что происходит? – спросил поручик.

– Догадываюсь, – сказал я.

– Что-то серьезное?

– Извините…

– Евгений! – представился Штальброк, щелкнув каблуками. – Евгений Ольгердович Штальброк, поручик второго линейного полка. Размещаемся под Стернявиным, сюда переведены в количестве роты в распоряжение и по предписанию военного министра.

Кровь у него была палевого и оранжевого оттенков, просматривалось в ней родство с Гущиными и Свитовыми, а через них уже – с Поляковыми.

– Карету мою видели?

– Да, – кивнул Штальброк и сощурил серые глаза. – Думаете, возможно повторное нападение? На поместье?

– Нет, это было бы… – я задумался, – …неразумно.

– Бастель.

Сагадеев жестом подозвал меня к полковнику.

Тот был худощав, азиатских черт, тонкие пальцы, бритый череп. Кровь тоже восточная – синеватая, с легкими вкраплениями низкой серой.

– Лопатин, Игнат Степанович, – представился он. – Негласно курирую охрану поместья. Матушка ваша в курсе.

Он посмотрел на меня узкими черными глазами, видимо ожидая моего комментария. Но я промолчал.

– Так вот, – продолжил полковник. – Карет в течение часа выехало четыре. Две по направлению к Леверну, одна повернула на Лайпенс, к западной границе. Одну, последнюю, четвертую, удалось задержать посланному вдогон конному разъезду. Сейчас ее конвоируют сюда. Приказ по доставке остальных карет телеграфирован на места. Кроме того, девять конных, разделившись, продолжают погоню по обоим направлениям.

Я кивнул.

– Откуда известно, что к Лайпенсу?

– Я отрядил хороших следопытов. Новость получил минут десять назад с вестовым.

– Плохо. Места там такие, что можно и затеряться, – сказал Сагадеев. – Край людьми не богатый, полиции тоже мало, лес, хутора да деревеньки.

– Думаете, Зоэль захочет перебраться обратно на родину? – спросил я его.

– Не исключено.

Я поморщился.

Убийство Ритольди здорово поднимет престиж Мефисто. Западные, едва усмиренные провинции могут встать на дыбы.

– Вильнов, Кенигс, Варшаузе. Вена. Не считая булгар, цыган и эллинов.

И непонятно, то ли мы для них такие плохие, что они, чуть что, готовы лить высокую кровь, то ли какое-то поветрие напрочь сводит с ума народы.

Да, протекторат лишает самостоятельности в проведении внешней политики, номинально лишает и каких-то внутренних устоев, приводя жизнь в соответствие с имперскими законами. Но, гуафр, по тем сводкам, что я читал, за пять лет протектората уровень доходов простого полонского хлопа поднялся в четыре раза, прусского бауэра – в пять.

– Она умна, – сказал я.

Полковник остался цедить чай на подоконнике, а мы с Сагадеевым и Штальброком вышли на широкое крыльцо. Крылья крыльца были забраны гранитной балюстрадой с широкими перилами в деревянных накладках. Когда-то я прыгал с них в росшие внизу кусты. Мог, наверное, запросто глаз какой-нибудь веткой выколоть.

О чем думаю?

– Мне кажется, она не поедет в Лайпенс, – сказал я.

– Почему? – спросил Сагадеев, облокотившись на перила.

– Согласитесь, убийство не выглядит спланированным.

Обер-полицмейстер медленно, тяжело кивнул.

Хмурое небо гоняло хмурые облака. Лужайки, на которых вчера еще собирались чаевничать, были пусты. По дорожкам прогуливались жандармы. Ни детей, ни парочек.

У каретной стоял пехотный караул. Гостевой флигель светил окнами.

– Господин поручик, – обратился Сагадеев к Штальброку, – как у вас с распознаванием крови? Вообще со способностями как?

– Оценка «хорошо», господин обер-полицмейстер, – отозвался тот.

– Лицей? – спросил я.

– Да, – ответил Штальброк, – курс Бекетова Вадима Петровича. Распознавание, фигуры защиты, фигуры нападения, рекомбинация…

– Прекрасно. Видите? – Сагадеев показал поручику на скамеечку у плаца перед каретным въездом. – Сядете туда. Ваша задача – проверка. Во втором случае – подстраховка меня и Бастеля. Курите?

– Увы, нет привычки.

– Тогда, если кровь у кого-либо из сидящих в карете посконная серая, наклоняетесь вперед. Если с примесью высокой – сидите прямо.

– Я могу подать сигнал жилками, – предложил Штальброк.

– Нет. Наша девица такое чует за версту, а я, к сожалению, не знаю всего ее арсенала. Кстати, – сощурился Сагадеев, всматриваясь, – похоже, первая карета уже здесь.

За решетчатыми воротами действительно виделась упряжка.

– Я пошел, – сказал поручик.

– Благодати вам, – напутствовал Сагадеев.

Штальброк сбежал по крыльцу вниз, зашагал по дорожке, разминувшись с козырнувшим ему жандармом.

– Так почему не Лайпенс? – спросил меня Сагадеев.

– Лоскут помните?

– Помню. Только она не рискнет. Нет, не рискнет. Из двух возможностей она выбрала убийство Палача Полонии и понимает, что в любом уголке империи теперь ее ждет арест.

– А «пустая» кровь?

Сагадеев скосил на меня глаз:

– Вы бы рискнули, Бастель?

Я пожал плечами.

Ворота тем временем распахнулись, пропуская запряженную лошадной двойкой карету и эскорт в виде бравого казака на черном жеребце.

– Приготовьтесь, Бастель, – сказал Сагадеев.

Я посмотрел вниз, на Штальброка – его удачно закрыла тумба.

Сомнительная перестраховка. С такой-то кучей народу. Николай Федорович, похоже, не хотел посвящать поручика в наши дела и придумал тому малозначащее поручение.

Не сказочным же дэвом ассамейским представлять мне Ольгу-Татьяну?

Карета, приближаясь, заскрипела рессорами на повороте. Штальброк нагнулся. Жандармы у крыльца напружинились.

Взгляд Сагадеева стал острым.

Возница, бородатый мужичок в полушубке, тпрукая, натянул вожжи. Лошади встали. Казак соскочил с жеребца. Тоже бородатый, в чекмене, в сапожках с загнутыми носами. Постоял, нашел взглядом обер-полицмейстера, задробил по ступенькам на балюстраду.

– Вахмистр Желтаго, – поднявшись, приложил пальцы к папахе казак.

– Кто в карете? – спросил Сагадеев.

– Семья, числом три.

– Почему не выходят?

– Не могу знать!

– Боятся? – вздернул брови Сагадеев. И придержал рванувшегося обратно вахмистра: – Мы уж сами теперь.

Но не успели мы сойти с крыльца, как дверца кареты распахнулась.

Сначала из нее выбрался дородный мужчина лет сорока пяти в длиннополом рыжеватом рединготе. Усы, бородка. Крупный нос.

– Здрасте, – сказал он нам, таращась на мундир Сагадеева.

За мужчиной выкатилась, видимо, его супруга, полная, невысокая, в желто-коричневом казакине. За собой она тянула такую же полную дочь в епанче поверх муслинового платья. Видно было, что бежали в спешке, даже не переодевшись в дорожное.

– Вот вам Благодать, вот вам! – сразу полезла с кукишами женщина. – По какому праву? Что мы, уже и уехать без спросу не можем?

– Можете, – кивнул Сагадеев.

Дочка за спинами родителей полезла пальцем в нос.

Она была румяная, откормленная, но, похоже, глуповатая. На нас она не смотрела, пялилась на свой палец, побывавший в ноздре, затем, потеряв к нему интерес, стала пристально изучать мои брюки в паху.

Когда я все же перевел взгляд вниз, желая убедиться, что все у меня в порядке, то уловил на ее лице слабую улыбку.

Дурочка какая.

– Господин полицейский… – начал было глава семейства.

– Мы все равно здесь не останемся, – затараторила его жена, – хоть вы нас в кандалы, хоть под арест, мы свободные люди…

– Погодите, – скривился Сагадеев. – Вы уедете, как только мы выясним все необходимое. Во-первых, сейчас осмотрят вашу карету.

Он подал знак жандармам, и те деловито полезли кто на козлы, кто в салон, кто в сундук на задах. Один даже лег под колеса и обстучал днище.

– Во-вторых, – сказал Сагадеев, – напомните мне, пожалуйста, ваши имена и фамилии. Если есть пачпорта, давайте и их.

– Пачпортов нет, – сказал мужчина. – Фамилия моя Шалбаев. Имя – Аристарх.

– Шалбаева Людмила Львовна, – представилась его жена. – Дите Олесей зовут.

Дочка прыснула, словно услышала смешное.

– Где живете?

– В Тверецке. Не последние, между прочим, люди.

– Почему поехали?

– А ждать, ждать когда и нас?! – выдвинулась жена. Круглое лицо ее сделалось гневливо-красным. – Вы нас за идиотов-то не держите! Полно полиции, высшей крови – ступить некуда, а самого Ритольди – того! И не заводите, не заводите мне тут глаза! Чтобы я Олесечку свою на погибель здесь оставила?

– Я бы попросил вас, – сказал Сагадеев, терпеливо подождав, пока Шалбаева выдохнется, – не афишировать смерть члена высокой фамилии.

– Конечно-конечно, – заверил его мужчина.

– Под страхом ареста, – добавил обер-полицмейстер, и открывшая было рот женщина тут же его захлопнула.

– Чисто. Ничего нет, – обернулся от кареты один из жандармов.

К нам подошел Штальброк. Физиономия его была обиженно перекошена.

– Николай Федорович, если ваша девица так чует жилки, – негромко заговорил он, – то уж и проверку обязательно б почуяла. Из сего я делаю вывод…

– Извините, поручик, – прижал ладонь к груди Сагадеев. – Простите великодушно, не хотел обидеть. Обстоятельства.

Штальброк поджал губы и кивнул.

– Так мы можем ехать? – опасливо спросил Шалбаев.

– Да, наверное, – пробормотал Сагадеев, глядя, как обысканный возница, подтянув кушак, забирается обратно на козлы.

– Извините, – проговорил я, когда Людмила Львовна, торжествующе сверкнув глазами, взялась за дверцу, – одно только «но»: кроме убийцы, никто пока не знает, что Ритольди именно убили. – И добавил, обращаясь к Олесе: – Не так ли, Диана?

* * *

Сагадеев еще напрягал горло, чтобы выдать вопль: «Ка-ак?!» – Олеся еще поворачивала голову, а я уже набрасывал на нее жилки, скрученные в петли, вязал ноги, попутно отделяя от Шалбаевых. Образ записной дурочки мгновение еще держался перед нами, но затем исказился, скомкался, и полное девичье лицо сползло, будто смытое водой.

Епанча и мутон опали, и под ними обнаружилась худенькая черноволосая женщина в шерстяном костюме.

И вот здесь уже раздалось сагадеевское:

– Ка-ак?!

Шлепнулся на зад Шалбаев, повалилась на бок и зашлась в визге его жена, подались вперед жандармы, Штальброк страховал мои петли своей кровью, надув хищный «парус», а Диана Зоэль, улыбаясь, смотрела на меня, и глаза ее были холодны.

Лицо ее подергивалось, и я чувствовал, как она борется с моими жилками, что-то шепчет одними губами, мнет красное в ладони, но одолеть кровь не может.

Пехотинцы, высыпавшие на балюстраду, нацелились в нее из ружей.

– Ладно, ладно, – сказала она, тряхнув головой. – Ваша взяла.

Лента выпала из ее ладони и еще в воздухе рассеялась пеплом.

– Не подходите пока! – крикнул Сагадеев дернувшимся жандармам.

Сам он остановился от шпионки в трех шагах, раздраженно махнул Шалбаевым, и те отползли от кареты к кустам.

– Этих пока в комнату под замок, – сказал он.

Шалбаевых подхватили под руки.

– Господа, я совершенно не понимаю, – растерянно проговорил уводимый глава семьи. – Я, наверное, был околдован… В несознании…

Он выворачивал шею, пытаясь смотреть на Сагадеева:

– В несознании!

Обер-полицмейстер подождал, пока Шалбаевых не уведут.

– Должен признать, – он покачался на носках, разглядывая Диану, – что приемы ордена существенно изменились.

– Мы развиваемся, – она бесстрашно посмотрела Сагадееву в глаза.

– Не стоит меня гипнотизировать.

– Вот еще! – фыркнула шпионка.

Держалась она отменно, но отчаяние прорывалось то нервно стиснутыми пальцами, то подрагивающей нижней губой.

Диана Зоэль никак не ожидала попасться.

– Сударыня, – произнес Сагадеев, – я буду вынужден вас обыскать.

– При всех?

– Увы.

– Что же так? – Женщина попробовала переступить с ноги на ногу, но натянутые мной жилки не дали ей сделать этого. Она скривилась. – Вы и так меня почти распяли. Не удивлюсь, если ваш молодой коллега при малейшем подозрении лишит меня жизни.

– Возможно.

Хмурое небо потемнело еще больше, готовясь разродиться дождем.

Рядом со мной возник Лопатин. Азиатское лицо его было по-восточному непроницаемым.

– Она? – кивнул он на Зоэль.

– Да, – сказал я.

Лопатин выругался, зашарил в нагрудном кармане мундира, достал кубик коричневого сахару, бросил в рот. Хрустел он сосредоточенно – только желваки ходили. Я подумал, что полковник, видимо, с Зоэль ранее пересекался. И, скорее всего, винил себя в том, что не разглядел в ней убийцу.

Сагадеев тем временем подступил к шпионке вплотную.

– Любите сласти? – спросил я Лопатина.

– Нет, – ответил он. – Рекомендовали от нервов.

Диана совершенно спряталась за широкой спиной обер-полицмейстера. С того места балюстрады, где мы стояли, я видел только ее поднятые вверх кисти рук, обтянутые белыми перчатками.

– Что вы делаете?

Неизвестная мне дама в вечернем с утра платье, растолкав пехотинцев, застыла на ступеньках. За ней из парадных дверей выбежал усатый господин с моноклем слабо-золотистой крови, обнял за голые плечи:

– Лилечка, не встревай! Это их дело.

– Как же, котик мой? – Дама, вопрошая, протянула руку в направлении Сагадеева. – Я из окна вижу, как бедную женщину…

– Они при исполнении.

Мужчина сделал попытку завести женщину обратно в дом.

– Но это ужасно! – топнула каблучком та. – Ее выволокли из кареты, прилюдно, и сейчас этот мужлан… ощупывает…

Она вся передернулась. Бледное, не лишенное миловидности лицо ее приобрело брезгливое выражение.

Краем глаза наблюдающий за этой сценкой Лопатин хмыкнул.

– Ну что вы все стоите! – возмутилась дама, обращаясь к жандармам и пехотинцам.

– Голубушка, – голос моей матушки, донесшийся от дверей, звучал обманчиво-мягко, – я думаю, вам стоит выпить чаю.

– Но…

– Немедленно! – рявкнула Анна-Матильда Кольваро, и дама скривила рот, а ее кавалер поспешно потянул женщину с крыльца.

И, кажется, не обошлось без помощи матушкиной крови.

– Бастель, – позвал меня Сагадеев.

Я сбежал вниз:

– Да, Николай Федорович.

– Будьте добры, из ворота… очень осторожно…

Сагадеев кивком головы показал на тонкую металлическую полоску, бегущую по шву воротника. Шерстяной короткий сюртучок Дианы Зоэль, похоже, был полон сюрпризов.

Только приблизившись, я заметил, что в кисть обер-полицмейстера с другой стороны ворота воткнулась игла.

– Осторожно, – повторил Сагадеев. – Постарайтесь не уколоться, вытягивая.

– Яд? – спросил я.

– Что-то вроде. Надеюсь, сударыня Зоэль нас потом просветит.

– Не надейтесь, – прошипела шпионка. – Всех бы вас…

– М-да, – сказал я и протянул руку за спину: – Дайте нож кто-нибудь.

Синемундирная тень, мелькнув, вложила мне в пальцы тяжелую рукоять кинжала. Не слишком удобное оружие.

– Господин Штальброк.

– Да, – подскочил поручик.

– Уберите вы «парус», – сказал я ему. – Вы всех, что ли, хотите им накрыть? Кроме того, как долго вы собираетесь его держать?

– Сколько смогу, – храбро ответил поручик.

Лоб его усеивали бисеринки пота.

– Вот что, Евгений Ольгердович, – проговорил я, подцепляя кинжалом непослушную нить, – менее страшное что-нибудь можете?

Штальброк вспыхнул:

– Я все-таки…

– Я помню, курс Бекетова, простите. «Петлю Гаримова» сможете?

– Разумеется.

Я подцепил еще одну нитку:

– Мне нужно, чтобы наша прелестная и опасная гостья, случись что, тут же потеряла бы сознание. Это можете?

– Да, – кивнул Штальброк, заходя вбок.

– Тварь, – процедила Диана.

Сверху закрапало.

Из конюшен донеслось ржание. Над гостевым флигелем расчертили низкое небо ласточки. Пехотинцы по одному, по двое потянулись с балюстрады под крышу.

– Бастель, – проворчал Сагадеев, – вы скоро?

– Сейчас.

Я взглянул кровью. Да, что-то странное было в игле. Жилки обер-полицмейстера сжимались и тускнели, словно теряли силу. От самой иглы веяло холодом. Нет, милая, голой ладонью я тебя не коснусь.

– Позвольте, сударыня.

Я сдернул с пальцев Зоэль перчатку.

– Вы еще заплатите, по полному счету, – изогнула губы она. – Все заплатите. Все до одного.

– Помолчите.

Помогая кинжалом, я потянул полоску металла на себя. Острие вышло из кисти Сагадеева, оставив порез на коже, и нырнуло в ворот. Казалось, насосавшийся клоп ползет под тканью.

Я перехватил полоску удобнее.

Обер-полицмейстер вздохнул, качнулся, потряс раненой рукой:

– Будьте осторожны, Бастель. Эта штука действует на кровь. И очень хорошо обездвиживает.

– Я рассмотрел.

Вытянутая на свет сужающаяся пластинка оказалась снабжена миниатюрным механизмом, выщелкивающим иглу наружу. По всей длине полотна были набиты непонятные значки, у основания волнистые насечки, кажется, изображали языки пламени.

Совсем ново для меня.

– Дайте-ка, – Сагадеев поймал пластинку в люльку свернутого платка, споро связал концы и опустил в необъятный карман мундира. – Теперь отойдите. Или нет, снимите пока перстни, сережки, выньте заколки у нее из волос.

– Хорошо.

Я приступил к изъятию драгоценностей, а обер-полицмейстер, присев, без стеснения полез шпионке в сапоги. Мы, наверное, были похожи на обедневших «козырей», подстерегших в темноте богатую купчиху. Судя по смешливому фырканью с балюстрады, не мне одному так подумалось.

Через несколько минут в моей ладони угнездились три кольца, два перстня, медный браслет с запястья, сережки с камешками, три серебряные заколки и булавка, которую я, нащупав, выдернул из воротника.

По лицу Зоэль ходили пятна, она смотрела на меня с такой ненавистью, что я поневоле перепроверил жилки. «Петлю Гаримова» Штальброк очень уверенно держал у сонной артерии. Моя вязь контролировала конечности и распадаться тоже не собиралась.

Нет, здесь без неожиданностей. Кровь у Зоэль была серая, с легкими, едва различимыми перламутровыми нотками. Ничего эта кровь не могла.

– Ну вот, – поднялся Сагадеев и показал мне короткие метательные стрелки и тряпочку с узелками, – не зря, значит, я в Астурии сидел. Жилками слабоват, да, а тут – низкое умение, фамильного обращения не требующее, травки, значки, руницы, этакое все неуловимое… Увлекся, а Юлий мне…

Обер-полицмейстер умолк, помрачнел.

Взгляд его уперся Зоэль в переносицу, и, пока я переправлял свою добычу ему в карман, он разглядывал женщину, двигая челюстью, словно пробуя ее на вкус.

– Н-да, – сказал он затем, – убийство члена высокой фамилии…

– И что? – усмехнулась Диана.

– В лучшем случае каторга, сударыня. В Сибирский край, на выработки, к якутам. В худшем вас попросту казнят.

– Думаете, я боюсь казни?

– Это ваше дело. Мне и далее раздевать вас здесь или вы сами освободитесь от лент и прочего?

– Сама. Все равно ж найдете.

– Не сомневайтесь.

– Тогда развяжите мне руки.

Сагадеев кивнул мне, и я ослабил натяжение жилок.

– Ничего, – сказала Диана, расстегивая сюртучок. – Я очень рада. Палач Полонии наконец получил заслуженную награду. За детей! За женщин! За стариков! За Остенвюльде! За юношей, погибших в Маттербурге!

Одна лента, другая, третья.

Диана зло выдергивала их из подкладки и рукавов и бросала на землю. Таял дымок, рассыпался пепел. Затем она, помедлив, с отвращением швырнула обер-полицмейстеру под ноги золотой медальон на цепочке:

– Все!

– Очень на это надеюсь. Бастель, – посмотрел на меня Сагадеев, – у вас в поместье есть подвал?

– Даже два, – сказал я. – Один винный, в правом крыле. Другой лабораторный – в левом. Лучше в левый. Про ключи надо, наверное, справиться у матушки. Или у Террийяра.

– Справьтесь, пожалуйста, – попросил Сагадеев и обернулся уже к Штальброку: – Господин поручик, доведем гостью до узилища?

Ответа поручика я уже не слышал.

Мимо Лопатина, мимо отпрянувшего господина в пальто, мимо пехотинцев, жующих паек на ящиках, я взлетел по лестнице на второй этаж. Несмотря на скорбное событие, в залах было шумно. Кое-где даже весело. С утра пораньше бренчало фортепиано. Вокруг бренчанья толпились и звенели бокалами.

Цвет империи, с горечью подумалось мне. Радуга жилок.

В верхней столовой убирали со стола. Прислуга уносила подносы и чашки, сдвигались стулья, менялась скатерть.

Пойманная за руку служанка не видела ни матушки, ни распорядителя.

По окнам забарабанило. В комнатах пролегли тени. Сделалось зябко и стыло, как всегда в доме во время дождя. Фортепиано умолкло.

К подсвечникам, свечам побежали со «свенскими» спичками. Дом тут же оделся в трепещущий, путающий свет.

Анфиладой я прошел до второй лестницы, спустился в толпу гостей, которые были в дорожном, с саквояжами, ридикюлями, их слуги смотрели в окна и стояли у выходной двери, которую с карабином наперевес закрывал мальчишка-пехотинец.

– Господин Кольваро, почему нас не пускают? – опознав, спросили меня.

– Не знаю.

– Мы хотим уехать!

Испуганные, ожидающие лица.

По жилкам – не самые первые фамилии, светло-лимонные, розоватые, чуть посеребренные. Несколько неприятно было то, что среди них оказалась и близкая нам ветвь Янкелей. И эти уже бегут.

Сначала искали защиты, а теперь? Впрочем, когда в доме одной из великих семей убивают главу другой…

– Сейчас разберемся. – Я подступил к пехотинцу, серому, как мышь, и лицом, и кровью: – Чье распоряжение не выпускать?

Мальчишка – нос картошкой, короткий пушок под носом и усами не назовешь – облизнул губы, но карабин сжал так, что побелели костяшки пальцев.

– Полковника Лопатина. Он сказал, что выезды пока запрещены.

Я кивнул, украдкой подмигнув парню.

– Увы, – обернулся я к собравшимся, – Лопатин отвечает за охрану, и потому…

– Но Ритольди…

Вякнувшего это тощего субъекта, седьмую воду на штольцевском киселе, я заткнул жилками сразу. Такие возгласы часто суть последующей паники, это я еще до Ассамеи, в одном портовом городке успел прочувствовать на себе.

– Господа, – сказал я, – вполне возможно, что выезд из поместья какое-то время, надеюсь недолгое, будет ограничен. Если хотите сидеть на чемоданах, пожалуйста, сидите, но в комнатах, хорошо?

– А не пересидим ли? – проворчал кто-то и, развернувшись, тяжело, сутулясь, затопал по лестнице наверх.

Мрачная, отложенная до поры решимость клубилась в его зеленоватой крови. За ним потянулись слуги, такие же упитанные, громоздкие, как хозяин, поволокли баулы и мешки, за слугами – две девицы, то ли дочки, то ли воспитанницы, а за ними уже гуськом двинулись все остальные.

Остался лишь схваченный за язык тощий субъект, пучащий глаза и теребящий горло.

– Кых-х… к-ха…

– Свободен, – показал я ему пальцем на лестницу, субъект отмер и, пробормотав: «Простите великодушно, очень понял… все понял…» – исчез.

Матушку я нашел в гербовой гостиной.

Тихо перемещалась прислуга, в чепчиках, фартуках, серых накрахмаленных платьях, расставляла приборы – здесь еще только собирались чаевничать.

Анна-Матильда Кольваро стояла у окна и морщилась на чересчур громкие шаги, на звон столового серебра, незаметно отдергивая от звуков голову с пышным начесом. По стенам, косо, сверху вниз, извиваясь, бежали ящерки, по тяжелой ткани под ее рукой – тоже.

– Бастель, – произнесла она, едва я появился, – подойди.

– Да, матушка.

Я встал чуть позади, за левым плечом, успев разглядеть легкую усмешку на ее губах.

Окно выходило на цветник, на розовые кусты, и было видно, как качаются под каплями бутоны и листья.

– Сентябрь, – негромко сказала матушка, – а кайсер, посмотри, никак не распустится.

– Это где?

– Вон там, – она несмело притянула меня к себе, показывая, – сорт поздний, прусский, белые лепестки, сейчас их, увы, не видно.

– Ничего, – сказал я. – Время еще есть.

Матушка кивнула.

– Знобит, – сказала она. – Обними меня.

Я, помедлив, обнял.

– Кровь, сыновья кровь, – вздохнула Анна-Матильда. Смутное отражение в окне горько улыбнулось. – Не верится… И Аски…

– Мне нужны ключи от лабораторного подвала, – сказал я.

Мое отражение не понравилось мне самому – бледное, отстраненное, холодное.

– Конечно, как всегда, дело прежде всего. Я никогда… – Матушка с шумом втянула воздух. – Впрочем, поздно. Беги, беги, сын. Ключи у Террийяра.

– Прости, – сказал я все, что мог сказать.

– Террийяр сейчас у себя, – догнал меня голос Анны-Матильды.

За спиной послышались хлопки ее ладоней. Она просила служанок двигаться поживей: просыпаемся, вареные клуши, просыпаемся.

Распорядитель жил в угловой комнате, в дальнем конце правого крыла. Я подумал о том, что Сагадеев и Штальброк, наверное, уже вымокли до нитки (Зоэль не жалко), и шаг мой ускорился сам собой.

Галерея, череда комнат. Террийяра я застал запирающим двери кабинета.

– Здравствуйте, Бастель. Вы вовремя.

Высокий, худой, с навечно оттянутым уголком рта и насморочным голосом, он привычно прижимал к груди папку. Папка, наверное, была той же самой, что и пятнадцать лет назад, в момент первого его появления в нашем поместье.

– Мне нужны ключи от подвала, – сказал я.

– Это конечно.

Террийяр захлопал себя по карманам сюртука, затем полез в карманы жилета, заглянул в папку, дернулся в уже запертые двери и нахмурился:

– Вы знаете… – Он задумчиво поскреб висок ногтем. – Кажется, я их уже отдал… У меня просили. Кто-то меня просил…

В груди моей екнуло:

– Кто?

– Кто? Это интересный вопрос. – Террийяр снова толкнулся в дверь, в упор не замечая обруч с ключами у себя на запястье. – Нет, не сюда. У меня записано…

Он запустил тонкие пальцы за пазуху.

Книжечка в черном переплете, появившаяся на свет, была пухлой от записей и закладок.

– Это было… Вот, – Террийяр пролистнул несколько страниц, поднося книжку близко к глазам, – неделю назад, обозначено: «К. М. – ключи л. крыло». То есть Кристиан Мувен, то есть ему отдано. Следовательно, они сейчас у вашего расточительного дяди. Кстати, Бастель, не вздумайте ссужать ему сколь-нибудь крупную сумму…

Я обозвал себя тупицей и кинулся обратно. Плохо, плохо соображаете, господин Кольваро! Конечно, если ключи от левого крыла были у дяди Мувена, то и подвальные ключи должны быть у него.

Гуафр, как длинен дом!

Кивай встречным, здоровайся, сокрушайся, помогай себе жилками, подвигая слуг. Мне повезло, что дядя Мувен еще был в своих комнатах. Я влетел без стука в темно-зеленую сумрачную прихожую, секунду потерял, ориентируясь на дверь в спальню.

– Бастель! – Дядя Мувен сидел в халате за конторкой, и мое появление заставило его, запахнувшись, схватиться за сердце. – Ночь Падения, кто за тобой гонится?

– Ключи! – выдохнул я. – Ключи от подвала.

– Собственно… – Дядя просеменил ко мне, заглянул в глаза: – Ты, вообще, здоров, Бастель?

– Там дождь.

– Дождь? – Дядя Мувен оглянулся на окно. – Ну и? Я вот в дождь работаю, у меня замечательные планы под бам-бам-бам выстраиваются. А тут ты.

Ладонью я вытер испарину со лба:

– Мы поймали шпионку, хотим посадить ее в отцов подвал.

– Вот! – вздернул палец дядя. – Чувствуется служба! Коротко, в два предложения и всю суть. Мне бы так в кредитной комиссии.

Он отступил к конторке, порылся в писчей бумаге, звякнул чем-то там, открыл один ящичек, второй, чуть не по локоть засунул руку. От усердия круглые глаза дяди еще больше выкатились из орбит.

– Да что же? Ага! – вскрикнул он и потряс выловленной связкой.

Получив ключи, я пообещал дяде, что обязательно поговорю с ним о его предприятии, как только выдастся свободная минута.

Двери, поворот, бумс-бумс сапогами по плитам пола. Кто-то (молодец какой!) споро прижался к стене.

– Бастель!

У самого выхода меня схватили за рукав.

– Гуафр! – Я чуть не «щелкнул» жилками наотмашь.

Но опомнился. Хотя, может, и стоило бы.

– Извини…те, – Тимаков отпустил мою руку.

Смотреть на него было страшно – бледный, всклокоченный, в плохоньком гражданском, с синевой вокруг шеи, он виновато кособочился передо мной, одно плечо выше другого. Еще какой-то дурацкий, сиротливый тючок путался у него в ногах.

– Что, Георгий?

– Господин Кольваро, я бы хотел просить отсылки в Леверн, – произнес он, подбирая тючок и прижимая его к груди. – А за убийство доктора… за убийство можете под суд. Апелляций подавать не буду. Хоть в солдаты…

– Ясно, – сказал я. – Пошли со мной.

– Куда?

– Да бросьте вы этот тючок, Георгий! – раздражился я. – Как погорелец, честное слово!

– Хорошо.

Тючок шлепнулся у двери, и мы выскочили под дождь.

На балюстраду натекло, вода пузырилась, в небе погромыхивало, но больше пугало, гроза обходила поместье стороной, посверкивая над далекими холмами. Зато лило знатно, чуть ли не стеной.

Карету Шалбаевых у крыльца сменил дормез, тоже, видимо, отловленный погоней, фыркали, коротко ржали лошади, жандармы в накидках препирались с пассажирами, вздергивающими зонтики и придерживающими шляпы. Какое распоряжение дал на их счет Лопатин, я не знал, но, судя по всему, беглецов настойчиво приглашали в дом.

По кружной дорожке я устремился к прорехе в кустах, обозначающей спуск в подвал. Тимаков, не отставая, дышал рядом, дождь прилепил его волосы ко лбу и будто прозрачной глазурью окропил лицо.

– Георгий, – спросил я, сворачивая, – вы действительно так думаете: всех нас – на фонари?

– Думал, – мрачно сказал капитан. – Раньше думал. Думал, таил, планы строил.

– А сейчас?

– Откровенно? Уже нет. Поумнел. Был и на западе, и в Инданн как-то занесло. Сравнил. Но Иващиных из той деревни…

Тимаков мотнул головой:

– Ясно.

Сагадеев, Штальброк и еще два жандарма стояли под узким козырьком, который почти не спасал от бегущих вниз потоков воды. Зоэль за их мокнущими спинами совсем не было видно. Она там хоть в наручниках?

– Наконец-то! – Обер-полицмейстер выступил из-под козырька, получил струю за шиворот и заступил обратно. – Господин капитан, вы никак пришли в сознание?

– Пришел, – хмуро ответил Тимаков.

– И хорошо. Об остальном – после. Открывайте, Бастель.

Я спустился к двери в подвал и выбрал нужный ключ. Подумал: если отец держал в подвале виверну, нет ли там еще какой твари?

Замок щелкнул.

Дохнуло холодом, напитанный кровью, сам зажегся фонарь, стоило мне лишь коснуться его жилками.

Подвал был пуст и жил тенями, у одной стены стояло несколько ящиков со снятыми крышками, угол засыпала глиняная куча, к небольшой перегородке был притиснут стол, уставленный неказистыми глиняными человечками.

За перегородкой темнели сложенные из камня и прихваченные решеткой ниши, три – с одной стороны, две – с другой. Для зверинца, думается, не совсем подходяще, а вот для Дианы Зоэль – вполне.

– Спускайтесь, – выглянул из подвала я.

– За мной, – скомандовал жандармам Сагадеев.

Наручники на Диану все-таки надели. Она вошла внутрь с кривой улыбкой на лице, и непонятно было, то ли сама, то ли сосредоточенный Штальброк довел ее до стола. Один из жандармов подставил женщине кривой стул, но та осталась стоять.

– Что, мальчики, – хрипло произнесла она, – шестеро на одну?

– Не обольщайтесь, сударыня.

Сагадеев прошел к нишам, подергал прутья.

Я перехватил взгляд Тимакова, обращенный на шпионку, – взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Георгий…

Тимаков посмотрел на меня и занялся глиняными человечками.

– Так, вот сюда, – показал обер-полицмейстер на среднюю нишу. – Здесь, кажется, и топчан, и отхожее место.

– Сволочи!

Диана кинулась на одного из жандармов, но сопротивление ее было недолгим. В результате волосы растрепались, коротенький сюртучок потерял пуговицу, а щека расцвела красным от нечаянного удара жандармским плечом.

– Ритольди-то – ха-ха! – уже в Благодати вашей! – выкрикнула она.

– Еще слово, – подступил к ней я, – и я сделаю вас временно немой.

– Капитан, эй, капитан, – обернулась Диана к Тимакову, – что ж ты не подстрелил-то красавчика? Тебе ж сказано было.

Грохнулся на пол и разлетелся на осколки один из глиняных человечков.

– Промахнулся, – бросил через плечо Тимаков и вышел из подвала вон.

Я запер шпионку в нише, Сагадеев оставил одного жандарма сторожем, а второго послал за одеялами и едой.

– Пусть приглядывают, – сказал он мне. – Мало ли.

– Не загипнотизирует?

– Без лент? Вряд ли, – Сагадеев пригладил мокрые усы. – Одно мне не дает покоя.

Мы вышли наружу.

– Господа, я в расположение, – сказал и откланялся чуткий к чужим разговорам Штальброк. – Служба.

– И что же? – спросил я Сагадеева, когда силуэт поручика, пригибаясь, растворился в пелене дождя.

Обер-полицмейстер подставил лицо каплям:

– Кажется мне, Бастель, что сдалась она нам нарочно.

* * *

Тимаков, сидя на балюстраде, пытался зажечь мокрую сигарету. Ничего у него, конечно, не получалось, но он шкрябал спичками о наждачный бок коробка с маниакальным упорством. Гражданское платье все, до короткого раскроя, было темным от влаги.

Я так и не решил еще, как к нему теперь относиться. Если бы слова про фонари были словами, вложенными Зоэль…

– Георгий, – позвал его Сагадеев.

Тимаков, соскочив, вышвырнул сигарету в кусты:

– Да, Николай Федорович.

– Пойдемте-ка со мной, – обер-полицмейстер подхватил его под руку. – Расскажете про ленту. Про до и после. И про самое оно. Только обстоятельно, с нюансами, с самыми такими незначительными финтифлюшками…

Дормез, видимо, откатили к каретной. На дорожках и лужайках было пусто. Небо слабо светлело, но дождь и не думал прекращаться, шипел, шелестел, ходил серыми пологами, превращая дальний пост у ворот в непонятное, с проблесками, шевеление.

Я присел на перила, как только что Тимаков.

«Нарочно» – закрутилось в голове. Почему нарочно? Потому что могла разобраться с вахмистром и вообще с погоней? Обездвижила б иглой…

Но причины?

Интересно. Если на меня охотятся с «пустой» кровью, то наверняка кто-то следит и здесь, народу понаехало – все гостевые домики заняты, плюс пехотинцы, плюс жандармы; если вспомнить серошинельника, горного инженера Шапиро, казначея Лобацкого, то никого нельзя исключать.

Хорошо. Я сбил каплю, набрякшую на носу. Если за мной следят, то шпионка тоже окажется в поле зрения. О Ритольди и так уже все и всё знают. Или догадываются. И получится, что уже не она будет искать ордену союзника – союзник сам…

Я усмехнулся. Ловко.

Видимо, Зоэль своей наглостью, ловкостью, умом пыталась понравиться нашему врагу. Тот тоже умен и дерзок. И тоже, наверное, понимает, что шпионка, убившая «бешеного Грампа», не просто так сдалась властям. Пока мы ее допросим, пока из Ганавана выпишем эскорт, пока он придет…

А искать ее уже не надо.

Перехватив бутерброд в одной из гостиных, я поднялся к себе наверх. На низком столике у кровати ворохом лежали бумаги. Их прибавилось. Кроме пакета с документами и папки, переданных мне перед поездкой Сагадеевым, обнаружилось несколько новых писем. Я мельком проглядел конверты – от Шептуновых, от левернского губернатора Тильзена, от дознавателя второго участка Каратыгина, от аптекаря Ч.

Письмо Йожефа Чички было запечатано кровью, и поэтому я вскрыл его первым. Мой старый приятель пустую информацию шифровать бы не стал.

Лист раскрылся, предъявляя бегущие по бумаге малочитаемые каракули. Секрет старый, но действенный. Я потянулся за иглой.

Легкий укол, капля крови расплывается по первым буквам, и они, как живые, начинают скакать вверх и вниз, разделяясь, выстраиваясь, обретая четкость. Твердый и аккуратный почерк Йожефа Чички проступает сквозь фальшивые строчки:

«Бастель! Я навел справки по твоему делу. Хотя, чую, зря сунулся. В Леверне никто об особенной крови не слышал, даже в тех кругах, в которых я когда-то вращался по твоей, юнга, просьбе. Но некий столичный провизор (закупающийся у меня кое-чем, имени даже не проси) обмолвился, что с полгода назад, может меньше, необычная склянка вроде бы гуляла по городу. Гуляла, конечно же, не в открытую, и среди народа, потихоньку промышляющего рецептики да микстурки известной тебе направленности. Также, по его словам, ходили слухи об интересе в недавно открытом гематологическом университете, правда быстро заглохшие. Но опять же наверняка тебе ничего не скажу. Та ли это склянка была? Занимались ли ею люди? Причастен ли к этому кто-то из студентов или преподавателей? Мне это неизвестно. Фамилию же назову одну: Иоганн Фехтель. Он химик и фармацевт, держит лавку у здания Попечительной комиссии, улица Императрицы Софии, дом пять, конечно же, Ганаван. Человек он вздорный, грубый, но тебе откроется, скажи ему только, что от меня».

Я отложил письмо.

Фехтель. Что-то слышал о нем, но, видимо, совершенно мельком, не касательно к делам, которые вел когда-то. Здесь придется лично…

Ганаван я не любил.

Слишком помпезно, слишком широко, арки и колонны, площади и проспекты. И толпы народу. А на задах – грязь и вонь съемных домов и убогость бараков. Конечно, почти в любом городе так, но в Ганаване, такое ощущение, это выпячено напоказ.

Так, от дознавателя Каратыгина.

Я взял письмо, по-простому опечатанное сургучом полицейской части, сломал печать, развернул. Увы, Каратыгину до Йожефа Чички в смысле каллиграфии и правописания было далеко. Но предмет он знал твердо.

«Господин полнамочный следователь по особым делам, – писал он. – Исполняя ваше указание по апознанию трупов и розыску „козырей“, напавших на здание морга больницы Керна В. П., докладываю.

Опознаны трупы: Сметанникова Афанасия Якуба, тридцати трех лет, прозвище „Блондин“, Хаменики Самуила, сорока семи лет, прозвище „Барон“, Цымбанова Алексея Петровича, двадцати пяти лет, прозвище „Цымба“, и Жансолоева Мамбека, сорока лет, прозвище „Санжак“.

Все „козыри“ вольные, трое сидели вместе в Тукушанском остроге, „Блондин“ два года назад состоял в товарищстве Сиваря-Якоря, но, по сведениям агентуры, с полгода как из него вышел, недовольный своей долей. Сметанников и Цымбанов проживали на Ткацкой слободе, делили одну комнату, Жансалоева ютил брат. Место жительства Хаменики выяснить не удалось, по слухам, жил в таборе за Большими канавами.

Вместе их не видели, кроме одного раза в трактире чухонца Ваартенса, аккурат за день перед нападением на морг. По расспросам, был с ними еще „козырь“ по прозвищу „Трегуб“, важный и уважаемый (щас разыскивается), богатый и на мелочь не льстящийся, а также некто вида военнаго, с южным загаром, но подробного описания сей личности добыть не удалось.

Среди „козырных“ товарищств известно, что Трегуб получил щедрый аванс за изъятие мертвеца из морга, наблюдали его и в пролетке после нападения, но далее он как в воду канул, хотя и нумер в гостинице за ним неоплаченный имеется, и вещи его, не из дешевых, остались на месте, как то: часы золотые фирмы „Поляр“, трость с серебряным набалдашником, сюртук от мадам Келон аж в тридцать рублей ценою.

По собственному разумению мною были посланы по моргам и окружным погостам люди на предмет неопознанных мертвецов, так как посчитал я, что и от Трегуба заказчик мог избавиться. Три трупа было выявлено, но двое оказались утопшими рыбаками соседней губернии, а третий по описанию под Трегуба не подошел.

Военнаго с южным загаром никто среди „козырных“, а также опрошенных трактирных не узнал. Где останавливался и куда пропал, выяснить не представляется вазможным.

Домыслы: Трегуб, как связи имеющий, мог через трактирных и прочих объявить набор „козырей“. Вольные, думается, и дешевле, и перед товарищствами ответ держать не нужно. Военный же, видимо, выступал от заказчика и был в некотором роде банкиром и надзирателем всего предприятия. За сим же более информации не имею, ваш Каратыгин П. Ф.».

М-да.

Я покусал ноготь. Ерунду отписал незнакомый брат Каратыгин. Размотал до Трегуба, так Трегуб и светил вовсю, все его видели, всем он на глаз лег. А потом канул. Но вот военный…

В отставке или служит? Каких войск? Какой крови? Южный загар – не ассамейский ли? И что значит: «не представляется вазможным»? По воздуху прилетал, по воздуху улетал? Гуафр!

Я в раздражении смял письмо.

Потом подумал, расправил, разгладил. Сколько там у этого Каратыгина было времени? Два дня, три? Хорошо хоть Трегуба выудил. По такой стрельбе, пусть и на окраине города, «козыри» наверняка все попрятались, «заглохли» в лежках. Да и сам Каратыгин, наверное, понимает, что бесполезными новостями потчует. Ладно.

Письмо от Шептуновых пахло туалетной водой, они витиевато справлялись о моем здоровье, звали в гости, бомбардировали слухами и выспрашивали, где теперь безопасней отдыхать, и на какие воды им лучше ехать. При этом всецело доверяли моему мнению.

Губернатор Тильзен в десяти сухих строчках обещал помощь и содействие, надеялся, что мы нашли общий язык с Николаем Федоровичем, и сокрушался по поводу губернской казны, которая не позволяет ему расширить штат полицейских.

Еще одно письмо, обнаружившееся под остальными и поэтому не замеченное мной ранее, лежало в уже взрезанном конверте. Послано оно было на имя Сагадеева, и обер-полицмейстер, видимо, посчитал нужным передать его мне для ознакомления вместе с остальной корреспонденцией. Три плотных листка, несколько раз переписанных, поскольку были без помарок, имели трехнедельную давность.

Отчитывался полицмейстер города Жукоева.

Город, насколько я помнил, стоял в стороне от больших дорог, в десяти верстах от Южного тракта, и знаменит ничем не был. Тихий городок, кожевенная, кажется, мануфактура, торжище, за год одно убийство, не более.

«Николай Федорович, – писал полицмейстер, – в свете распоряжения докладывать обо всех случаях, имеющих странности и загадочности, намерен сообщить вам, что такой случай в Жукоеве произошел семь месяцев назад. Вспомнил я его, потому что сам периодически голову ломаю и не могу прийти к однозначному мнению, хотя и записан тот случай как несчастный и помешательный.

Начну с предисловия. Высоких фамилий в Жукоеве немного, и Ярданников среди них была фамилия первая. Кровь яркая, сиреневая, с блестками, Иващиных дальнее родство.

Отец его был из богатых землевладельцев, умер рано, сам же Коста Ярданников пошел по купеческой части. Ассамейские ковры, азиатский хлопок, ткани, инданнские специи. Случалось, до двух караванов в лето-сезон приводил. Два павильона построил. На въезде гостиный дом возвел с колоннами да в три этажа. Состояние, по подсчетам местных невест, подбиралось к ста тысячам, что для нашего городка – чудо невиданное и благодать.

Где-то полтора года назад на ниве карточных игр познакомился он с продувным человечком, который искал компаньона для своего хозяина. Дело мутное, пересказываю, как помню: якобы в дальнем конце Ассамеи, где ни беки, ни байсаны уже не имеют никакой власти, поскольку земля там мертвая и дурная, есть город, берущий начало чуть ли не от самой Ночи Падения. В центре города якобы стоит храм, уходящий вниз и полный, как вы понимаете, сокровищ. Книжицы – вы, наверное, знаете, – сейчас про ассамейские земли, изумрудами да рубинами усыпанные, очень популярны. „Несчастная любовь наложницы“, „Поучительная история одного путешественника“ и всякое такое. Дрянь книжицы.

А Коста с этой истории сам не свой стал. Словно этого ему в жизни и не хватало.

Еще человечек все подзуживал, все расписывал да печалился, как это – такое богатство, такие загадки в земле без присмотра лежат.

Свозил он его к хозяину своему куда-то в столицу, а может, и в городок поблизости, доподлинно неизвестно, и вернулся Коста уже настоящим одержимым, об Ассамее разве что во сне не говорил, мне, как первому другу своему, под страшным секретом рассказывал, что и карты старинные видел, и свитки древние, тайным языком, чуть ли не кровью написанные, и даже смету денежную они там для археологической экспедиции составили.

Два месяца он готовился, закупал повозки, припасы да лошадей, нанял южан-проводников, целый лагерь разбил под городом, дня не было, чтоб в Жукоеве его не обсуждали, больше с ехидцей, реже же с сожалением, что сто тысяч по ветру рассеиваются. А там и человечек прибыл, тоже не один, с людьми выправки военной, отставными солдатами да офицерами, тертыми, юга понюхавшими.

Хозяин человечка того приехал тоже, но встретиться мне с ним не удалось: он на следующий день поутру выехал к границе покупать, по словам Косты, арчу – проездную бирку у местного бека Гиль-Санкара. Может, и владеет тот бек всего двумя аулами да чахлым оазисом, а все равно „гиль“, то есть „великий“ по-нашему…»

Я оторвался от письма, припоминая пограничные земли.

Гиль-Санкар – это, кажется, западнее Ашкарбы, от Хан-Гюли до… Пришлось выковырять из саквояжа Суб-Аннаха. Я пролистал томик до карт, повел пальцем по значкам солончаков и караванных троп. Хан-Гюли, Энверхан, Тейеп – маленькое селение с глинобитной крепостью. Пунктир и подпись «Санкар-ануш» отделяли пустоту сбоку от «Деттар-ануш». Удел Санкара, удел Деттара.

В империи уже и забыли почти, что раньше, до деления на уезды и края и нового деления на губернии, были только уделы. Обширные, гигантские. Северный считался нашим, семьи Кольваро. Южный – семьи Гебриз. Северо-западный и Юго-западный – семей Ритольди и Иващиных. Северо-восточный и Юго-восточный – Поляковых-Имре и Штольцев.

Тутарбиным принадлежал Центральный удел, или, иначе, Сердечный.

А потом империя ушла с юга, но разрослась вширь. Все перепуталось и переплелось, и Гебризы, получается, сделались изгнанниками.

Как-то это мимо меня прошло.

И когда, интересно, империя отступила? В Смутные времена Волоера? Или еще раньше?

Стоп, приказал я себе. Не отвлекайся. Вряд ли наша история имеет такие длинные корни. Письмо, впрочем, занимательное. Гиль-Санкар, хм… Ассамея уже более двух лет худо-бедно блюдет мирный договор, торговля оказалась выгоднее войны, но между собой беки ладят редко. Все ж великие…

Гиль-Деттару с Гиль-Санкаром замириться не дают какие-то давние караванные дела, верблюды и перебежчики, поэтому расположение ко мне одного вовсе не означает дастархан у другого. Это на случай визита.

«Компаньон этот так тогда и не поворотился в Жукоев, – стал читать дальше я. – Прислал гонца с указанием Косте выдвигаться экспедицией по Южному тракту. Случилось это в конце июля прошлого года, стало быть, как раз год с того и прошел. Двинулись они утром тридцатого числа, и я до сих пор будто вживую вижу, как Коста носится на своем черном жеребце от головы обоза к хвосту, нервным вскриком подгоняя повозки.

Здесь предыстории выходит конец, уж простите, Николай Федорович, за многословие. Сама история такова: через четыре с лишним месяца, в декабре, Коста Ярданников вернулся в Жукоев. Один.

Он страшно высох, оброс, лицо стало темное от солнца, глаза – как два уголька, я едва признал его на пороге своего дома, подумал начально, погорелец какой-нибудь на хлеб собирает. Но, несмотря на жуткий вид, на обноски на теле и сбитые в кровь ноги, он был совершенно счастлив. Он сказал мне, что нашел удивительное, что скоро станет… Тут он наклонился и прошептал: „…всемогущим“ – так, что кровь моя застыла в жилах. И я, полицейский с семнадцатилетней выслугой, видевший всякое, испугался. Мне не стыдно в этом признаться, поскольку всякому человеку есть свой страх.

Коста попросил ключи от дома, оставленные мне на хранение, и, получив их, был таков. Ничего не сказал, даже не простился. „Безумец!“ – вот что я подумал тогда.

Все это случилось уже под вечер, а ночью меня разбудил молотящий в дверь пристав. Вместе с ним были судопроизводитель Щукин и бледный как смерть скабейниковский мальчишка (Скабейниковы и Щукины – оба соседи Косты). С их слов, ближе к полуночи в доме Ярданниковых кто-то кричал нечеловеческим голосом и бился в стены, продолжалось это около получаса, потом крики стихли. Приблизиться к ярданниковскому крыльцу никто не рискнул, решили позвать полицию, мало ли что. Если припадок, это одно, а если какое-нибудь смертоубийство? Вызванный пристав посветил в окна, подергал дверь (заперто) и, зная про мою дружбу с Костой, не нашел ничего лучше, чем поднять с постели меня.

Все это мне высказали уже по пути – про крики да про сомнения, что завелись в приставской голове. Оставив Щукина с мальчишкой сторожить запертую дверь, я сразу пошел вкруг дома, к пристройке, ворота которой имели один секрет. Секрет этот состоял в слабости одной из досок, отвернув которую, можно было сдвинуть засов. Собственно, именно это я и проделал.

Хочу заметить, дом я обошел с фонарем и никаких следов, кроме приставских, на снегу не обнаружил. Следы Косты полицейский, видимо, затоптал.

В доме было холодно. Показалось, что холоднее, чем на улице.

Мы поднялись из пристройки в жилую половину и в широких заиндевелых сенях сразу наткнулись на кровь. Длинная цепочка темно-красных капель, почти не прерываясь, тянулась по половицам от входных дверей. Дверь в комнаты была распахнута, и цепочка перепрыгивала через порог и пряталась в темноте гостиной.

Два фонаря, что у нас имелись, вдруг разом погасли. Словно кто дохнул под стекло. Пристав схватился за мою руку, и у меня, верите, Николай Федорович, волосы зашевелились под шапкой. Но было тихо, а мгновением позже я нащупал спичечный коробок. Фитили занялись вновь, и картина, открывшаяся в гостиной нашим глазам, оказалась настолько жуткой, что я, бывает, вижу ее в кошмарах.

В помещении царил разгром. Большой стол был опрокинут набок и словно огрызен по краям. В беспорядке валялись стулья, но ни одного целого – все увечные, то без ножек, то без спинки, а то и вовсе с распоротыми сиденьями и надерганым из них конским волосом. У тяжелого комода в углу была проломлена стенка. Осколки посуды на полу мешались с деловыми бумагами, порванными, будто в приступе ярости, на множество мелких клочков. Полки у книжного шкафа были все перебиты, а книги лежали под ними мокрой кучей, словно на них мочились.

Но не сам разгром был страшен. И не бронзовый подсвечник, чудовищной силой завернутый в поблескивающее кольцо.

Кровь. Тускнеющая сиреневая кровь Косты Ярданникова многочисленными дорожками кропила пол, стены и даже потолок.

Капли, потеки, брызги, отпечатки ладоней и ступней.

Везде. Всюду. Тонким узором, жутким рисунком. О, Ночь Падения!

Сам Коста Ярданников, голый, черный от крови, сидел на лавке, привалившись плечом к стене и словно отвернувшись от дел рук своих.

Набравшись смелости, я приблизился к нему и тронул за плечо.

Голова его легко отклонилась, и по остановившимся, неживым глазам, по неподвижному рту, приоткрытому в гримасе, мне стало ясно, что Коста мертв. Вблизи я увидел, что рот у него весь в крови, грудь и шея расцарапаны, а руки до локтей и пальцы искусаны, и искусаны, без сомнения, им самим. Вот оно, твое всемогущество, Коста, грустно подумалось мне. Даже трупного плетения жилок нет…»

Я пробежал глазами последние абзацы: полицмейстер Жукоева писал о враче, зафиксировавшем редкое помешательство на фоне перенесенных тягот, о почти буквальном отсутствии крови в теле и извинялся, что, может быть, случай не совсем подходящий и тогда не стоит высокого внимания. В конце письма сагадеевской рукой было приписано: «Как думаете, Бастель? Сходство со смертью Громатова? Всемогущество? Не наша ли ниточка?»

Я задумался.

Мне вспомнился император, шепчущий: «Всюду кровь». Да, в смерти Ярданникова и высоких фамилий имелось сходство. Но там были жертвы, а здесь…

Здесь получается что-то древнее, во что никак не верит Огюм Терст. Экспедиция в Ассамею, странное возвращение. Мог Коста Ярданников неудачно инициировать себя? Или он вообще ничего не знал об инициации?

И не вернулся ли чуть позже в империю его компаньон?

По времени-то все выстраивается очень гладко. Допустим, Ярданников бежал от компаньона, прихватив немного «пустой» крови. Сейчас уже, наверное, не дознаться, была ли рядом с трупом обнаружена «клемансина» или хотя бы осколки стекла. Но это восемь с лишним месяцев назад. А в январе убивают Меровио Штольца. Кстати, в южной усадьбе, куда вся семья Штольцев переселилась подальше от снежной ганаванской зимы.

А южная их усадьба – это верст тридцать к юго-западу от Брокбарда, достаточно в самом начале с Южного тракта свернуть на Новую дорогу.

Только вот не слишком ли короток для подготовки покушения отрезок в один месяц?

А может быть, я вижу умысел в случайном событии? Как, впрочем, и Сагадеев. Не чудится ли мне отгадка на пустом месте?

Связанные с кровью психические болезни редки, но известны уже давно. Есть и такая, когда кажется, что собственная кровь превращается в яд и обжигает внутренности. И грудь в этом случае тоже режут и на стены брызгают.

И все же.

Я внимательно перечитал строчки про таинственного компаньона. Не наш ли враг? В закрытой карете, неясной крови. В Ассамею он просто обязан был отправиться сам, если там действительно…

А почему там?

Я знаю все двенадцать колен Гиль-Деттара, знаю, какой ясык платят ему пустынные байсаки, знаю по именам его евнухов и первых шахар-газизов, знаю имя любимой сабли бека – Карамунтат, «черная невеста», но, гуафр, не знаю, что там лежит дальше его земель.

У Суб-Аннаха, кстати, тоже про это ни слова.

Про Полонию, Астурию – пожалуйста. Как и про экзотический Инданн, островной Айнын, заокеанский материк Никитин.

А главный вопрос – почему мы ушли оттуда? Или бежали?

Я прижал пальцы к глазам, пытаясь составить план действий. Первое: выяснить про земли за Ассамеей у начальства. Еще есть Имперское историческое общество. А еще есть Гебризы с их памятью крови…

Гуафр! Я вскочил.

Майтус! Я совсем позабыл о нем. Кто его пользует сейчас, когда Репшин убит? Некому.

Слабый отклик своей крови я уловил в одной из спален первого этажа. Кровь была спутанна, тревожная, мятущаяся. Кажется, у Майтуса был жар.

Совсем, совсем забыл!

По пути я успел подумать, что даже если экспедиция не особо афишировалась, то отставных военных не наймешь скрытно. Это не «козыри». У них свои биржи, свои контракты с паями в Императорском страховом доме. Правда, очень может быть, что нанимателем числится Коста Ярданников. Но проверить не помешает. Это второе.

В комнате Майтуса я застал сестру, обтирающую лоб кровника смоченным полотенцем.

– Бастель! – кинулась ко мне она. – Он весь горит. И шепчет, страшно так, про кровь, про какого-то человека.

Я клюнул ее губами в щечку:

– Все хорошо. Раскрой окно.

Мари послушно раздернула шторы.

Полутемная комната осветилась, со стуком оконных створок вполз шум дождя, звяканье капель по карнизу.

Майтус пошевелился. Лицо его повернулось к свету, желтоватое, с заострившимися скулами, с тяжелым колтуном волос на лбу.

– Господин… – произнес он в беспамятстве. – Страшный…

Столик перед кроватью был уставлен репшинскими склянками. Здесь же стояла тарелка с вареным картофелем, едва тронутая.

– Он ел? – спросил я Мари.

– Ночью очнулся, попросил картошки, но съел один лишь кусочек, – сестра встала рядом. – Мама с доктором не велели тебя беспокоить, потому что ты сам только что с постели.

– Так ты всю ночь здесь провела?

– Ага, – ответила Мари. – Яков Эрихович показал, что ему давать.

Я прижал ее к себе:

– Как ты еще на ногах держишься?

Сестра пихнулась локтем:

– Не говори со мной как с маленькой. Ты думаешь, я ничего не понимаю? Я, между прочим, курсы медсестер окончила!

– Когда это?

– Год назад, когда еще хотели вновь войска посылать в Пруссию и Полонию.

– Не знал.

Сестра вздохнула:

– Здесь все какие-то встревоженные. Веселятся, а в глазах – пустота. Или страх. Но их прячут за улыбками. Некоторые напиваются, будто в последний раз. Меня не пускают в папино крыло, в библиотеку, Террийяр день ото дня мрачнее, мама смотрит на розы и отвечает невпопад. А еще ходят слухи, что режут высокие семьи. Папа пропал… – Мари всхлипнула. – Ты думаешь, у меня только свадьба в голове?

– Эх, Машка-букашка, – я поцеловал ее в лоб. – Ты стала совсем взрослая. Только тебе не идут круги под глазами.

– А сам-то? Лежал в своей комнатке как мертвец.

– Ладно. Репшин перевязку делал?

– Я делала. Рана плохо заживает.

– Ты знаешь, что доктор?..

– Да, – тихо ответила Мари.

– Все, – я подтолкнул ее к двери, – иди спать. Я посижу, повожусь с жилками. И еще…

Сестра обернулась, держась за ручку. Вид у нее был усталый.

– Нет, ничего, – улыбка мне далась через силу. – Все, иди.

Мари прикрыла дверь, и я подсел к Майтусу.

Смотреть кровью на него без содрогания было невозможно. С половины тела жилки были содраны и отмирали.

Без моего вмешательства кровник был не жилец. Только хватит ли сил у нас обоих? От объема работы, честно говоря, брала оторопь.

Я снял мундир. Вспомнился вдруг не Терст – вспомнился отец. Когда я в детстве сообщил ему, что не буду заниматься с кровью, потому что в тайном языке слишком много слов, и под каждое еще надо особым узором жилки складывать, он, хмыкнув, сказал: «Видишь большое – начинай с малого».

С малого и начнем.

Я взял кровника за запястье. Кровь под пальцем билась неровно, то замирала, то гнала в галоп, то едва постукивала сквозь кожу. Тише-тише, сказал я ей. Я здесь, я бьюсь рядом. Тук-тук, тук-тук. Давай вместе.

Я задал ритм, размеренный, чуть замедленный. Испарина выступила у Майтуса на лбу.

Теперь рисунок, абрис. Его еще называют краем человека. Там, в мире крови, дрожащие жилки кровника отчаянно и слепо тянулись к моим.

Я помог им схватиться.

Глупые, перепутанные, перепуганные жилки. Цепляйтесь, держитесь, сейчас мы будем сплетаться в жизнь.

По сантиметру я восстанавливал рисунок Майтусовой крови, копируя его с себя. Жилка к жилке, узелок к узелку. Как рубашку. Выше. Гуще.

– Ишмаа…

Поврежденную половину я пока не трогал, подступал, стягивал жилочные войска, напитывал их силой, строил живой заслон. Боязно что-то бросаться в бой. Неизвестно, потяну, не потяну.

Шумел дождь, то сильнее, то тише. Настырные капли от окна долетали до кровати, все до одной почему-то жгучие и соленые. Скатывались к губам. Или это пот, дорогой Бастель? Вам ли на дождь пенять?

Мой слуга все-таки выдержал страшный удар.

Жилки на подступах вязались с великим трудом, не «узнавали» языка, а, прихваченные, так и норовили распасться. Приходилось вязать повторно, держа свой рисунок подпором. Круг крови светлый, круг крови темный.

Я выдохнул.

О-хо-хо, вижу большое.

Несколько минут я сидел без движения, жевал стянутую с тарелки сладковатую картофелину, смотрел, прикидывал.

Ох, много выжрала «пустая» кровь. Полрисунка, от пояса до шеи, надо создавать заново. Иначе тело скоро станет отмирать вглубь – сначала кожа, затем мышцы, кости, внутренние органы. Хорошо, Репшин процесс замедлил.

Кто-то потоптался у двери, но войти не решился, отступил, хотя я и не уловил, чтобы комнату проверили жилками.

Ладно. Куда ж без капли крови?

Безымянный Майтуса, указательный свой. Два укола. Красное в красное.

Когтистая боль поднялась от пальца по предплечью.

Рядом словно неодобрительно качнул головой Терст: рискуешь, Бастель. Я стиснул зубы. Нет выбора, господин учитель.

– Ишмаа гоэннин кэтэр…

Погасла, пропала комнатка, пропали дождевой шум, скрипы дома, дыхание, свет, тьма. Осталась только кровь.

И пустота впереди.

Ах-х-х! Меня было много, я тек, я шептал, я подчинялся несложному ритму, я завоевывал, я проникал в капилляры, сплетался и срастался, прихватывая себя слева и справа, сверху и снизу, я окружал, набрасывался и уничтожал пустоту. «Р-рах! Ар-рах! – кровожадно рычал я. – Круши и бей! Р-рах!»

А позади меня, позади моих шеренг прекрасный, как Благодать, восставал рисунок жизни, подрагивал, принимал форму и пробовал новыми жилками воздух.

Рану в Майтусовом плече я заплетал уже кое-как.

Обессиленного, меня вытолкнуло обратно в комнатку, накренило и кулем повалило на пол, но даже с пола было видно, как нездоровая желтизна исчезает с лица кровника и сменяется обычной бледностью.

Ну вот. Кажется, удачно.

Я с трудом поднялся, потрепал Майтуса по руке (спи, мой друг, спи) и заковылял к окну, чувствуя себя скверно пролитым кровью големом – все внутри вихляет и щелкает, в голове туман, ноги переступают сами по себе.

По мере моего приближения в окне, будто солнце, всплывала широкая, щербатая, до черных глаз заросшая соломенным волосом физиономия.

– Господин Кольваро? – спросила она, щурясь.

– Да, – ответил я.

– Прощения просим.

По бокам от физиономии проросли руки и с треском захваченной рубашки выдернули меня наружу.

Очень вовремя, теряя сознание, подумал я.

* * *

Очнулся я от легкого похлопывания по щеке:

– Просыпайтесь, Бастель, просыпайтесь. Уж позвольте мне так вас называть – Бастель. Несколько фамильярно, конечно, и не по существу. Но таковы обстоятельства.

Голос был мягкий, вкрадчивый. Пересыпчатый, будто земля на краю могильной ямы.

Я открыл глаза. Напротив меня в широком каретном салоне, обитом черным бархатом, под светом двух боковых ламп сидел Диего Гебриз.

Он был в серых узких брюках, белоснежной сорочке и узком, обтягивающем его сухую фигуру сюртуке. Расслабленно облокотившись на мягкий валик, он смотрел на меня с интересом, водянистые глаза на вытянутом бледном лице почти не моргали.

От позы его веяло обманчивой негой, но я видел, как в бархатной тьме хищно посверкивают жилки.

– Терст все же парадоксален, – улыбнулся Гебриз. – Он подбирает себе очень неординарных учеников. Что вас, что Тимакова. Мне, например, было удивительно, когда он включил Тимакова в охрану государя императора. Знаете, почему?

– Тимаков не любит высокие фамилии, – хмуро произнес я.

– Именно! – обрадовался Диего. – Тем не менее…

Он пожал плечами, словно говоря: ну это Терст.

– Зачем меня было выдергивать из окна? – спросил я.

– Видите ли, Бастель, я здесь инкогнито и дальше хочу оставаться инкогнито. Прошу вас, – повысил голос Гебриз, когда я потянулся к шелковой шторке, – не выглядывать из окна. Карета стоит за домом, там, где второй выезд, холмик и две минуты пешком… Вы, извините, совсем себя не бережете, так что я просто воспользовался представившимся случаем. И не могу сказать, что я долго этого случая ждал.

Он улыбнулся снова.

В пальцах его появилась тонкая сигарета. Приподняв колпак одной из ламп, Гебриз прикурил, втянул и выдохнул дым, помахал ладонью, рассеивая сизые завитки:

– Вы не против?

– Что вам надо? – спросил я.

Диего сощурился:

– Я думаю, вы находитесь в предубеждении на мой счет.

– Всего лишь.

Гебриз покивал:

– Я бы мог убить вас прямо сейчас. Лечение слуги сыграло с вами дурную шутку.

– И?

– Это лишнее доказательство того, что мне это не нужно.

– Вы знаете, что на все семьи, кроме вашей, совершены нападения?

– Знаю, – Гебриз усмехнулся. – Вы поверите, если я скажу, что тоже в некотором недоумении? С другой стороны, разве мне известно, что будет впереди?

– То есть…

– То есть, – перебил он меня, – я сейчас держу при себе маленькую армию. Во дворце, в деревне, в Ганаване. И, приехав сюда, пошел на немалый риск. До меня в некоторой степени довели, кто противостоит фамилиям.

– Зачем же вы здесь? – спросил я.

Гебриз шевельнулся, меняя позу.

Сигарета легла в маленькую серебряную пепельницу.

– Есть три причины, – сказал Диего. Склонив лысую голову набок, он долго смотрел в черную шторку. Я даже подумал, что он видит что-то за ней. – Первое: не присылайте больше никого. С этого дня Гебризы становятся недоступны даже для государя императора. Учитывая нашу эксцентричность, никто ничего экстремального в этом не увидит. Второе…

– Погодите, – сказал я. – Кого я присылал?

– Офицера с подручным. Достаточно въедливый тип. При нем были бумаги от тайной службы. Серебристо-кремового окраса.

Я вздрогнул:

– Егор-Огол Муханов?

– Имена не запоминаю, – поморщился Гебриз. – Кажется, да. Штабс-капитан.

– Вы его не?..

– Зачем? – приподнял брови Диего. – Ах да! – фыркнул он. – Вы же в предубеждении! Ничего я с вашим штабсом не сделал. Но перенаправил.

– Куда?

Гебриз сцепил руки на груди:

– К одному своему человечку. Тоже въедливому. Не бойтесь, и он не собирается его убивать. Так вот, второй причиной…

Карета дернулась, скрипнули колеса.

Гебриз замолчал, послушал, как снаружи вполголоса успокаивают лошадей, и продолжил:

– …было знакомство с вами, Бастель. Бастель, Терстово создание. К тому же я подумал, что нам неплохо бы поговорить друг с другом. Возможно, у вас есть ко мне вопросы.

– Какие?

– Это зависит от вашего ума.

– Хорошо, – сказал я, глядя, как Гебриз поворачивает в тонких пальцах пепельницу. – Правда ли, что способностью Гебризов является память крови?

– Одной из. Правда.

– Вы можете мне разрешить воспользоваться ей?

Диего вскинул подбородок:

– Зачем?

– То, с чем мы боремся, может иметь разгадку в прошлом.

Гебриз хмыкнул:

– Вы о «пустой» крови? Здесь я вас, увы, разочарую. Нашей фамильной памяти около трехсот лет. В этом промежутке ничего похожего не было.

– А раньше? – спросил я.

– Разве вы не знаете, что экселенц-император Волоер уничтожил все документы ранней эпохи и вычистил кровь великих семей?

– Зачем? – растерялся я.

– Зачем… – пробормотал Гебриз. – Судя по всему, тогда был большой мятеж. Могу вам сказать, что, по дошедшим оттуда отголоскам, обрывкам и устным пересказам, империя, кажется, была на грани краха.

– И кто же?..

Мой собеседник рассмеялся:

– О, Ночь Падения, вы казались мне умнее.

Я зажмурился. Неужели?

– В том мятеже участвовала семья Гебриз?

– В яблочко. И это третья причина, почему я беседую с вами. Видите ли, Бастель, с той поры каждые полгода семья Гебриз доносит свою кровь государю. Как вы понимаете, на предмет чистоты помыслов и отсутствия поползновений. Это повелось триста лет назад, и высочайшего повеления об отмене пока не было. Поэтому подозревать меня в плетении интриг и далеко идущих планов, мне думается, бессмысленно. Я весь как на ладони. Последнюю «клемансину» отдал два месяца назад.

– Кому?

– Ну что вы! Неужели я доверюсь какому-либо курьеру? Я сдаю кровь сам, в хранилище гематологического университета. Правда, не знаю, как буду сдавать в следующий раз. Бастель, вы разберетесь с этим делом за четыре месяца?

Так, подумал я, холодея.

Гебризам, может быть, вовсе и не надо беречься. Если склянка с «пустой» кровью, по словам Йозефа, ходила в Ганаване, то ее владелец…

– Кто знает о регулярной сдаче? – спросил я.

Диего подобрался от моих слов:

– Кроме домашних, никто.

– Университетские?

– Профессор Стефан Ульфсон. Но за него я ручаюсь.

– Почему?

Гебриз посмотрел на меня с хитрецой:

– Догадайтесь.

– Он ваш кровник?

– Близко. Он мой брат, двоюродный.

– Лаборанты? Приближенные государя? Терст?

– Лаборанты – нет. Стефан все делает в одиночку, а потом запирает «клемансину» в хранилище, ящичек с секретом, заговорен, кровь просто так не выявить, даже если кому-то вдруг взбредет в неразумную голову пробежаться поисковыми жилками. Из приближенных государя о сдаче крови знает, наверное, только его секретарь, Хвостов Александр Горович, но тут тоже мимо – он точно кровник. А насчет вашего учителя решать уж придется вам. Еще вопросы? Ваше время выходит, Бастель.

Я кивнул:

– Хорошо. Почему семья Гебриз покинула Южный удел?

Глаза Гебриза вспыхнули:

– Глубоко копаете, осторожнее.

– Что там произошло?

Диего передернул плечами, лицо его исказилось, отчетливо хрустнули шейные позвонки.

– Сударь, выйдите из кареты вон! – прошипел он.

Тонкие пальцы порывисто нажали на рычаг, дверца кареты распахнулась, в черное бархатное нутро хлынул свежий влажный воздух.

Дождь, пока я был без сознания, оказывается, кончился.

– Как знаете, – сказал я. – До свидания.

– Погодите, – остановил меня Гебриз, едва я сошел со ступеньки на землю.

Несколько секунд он глядел из кареты в пустоту над моим плечом.

– Я не знаю, – произнес он наконец. – Вы слышите, Бастель, я не знаю! И никто уже не считает Ассамею своей. Бешеный старик, – сказал он тише, – что-то знал об этом.

– Кто?

– Ритольди.

– Ритольди убит.

– И Ночь с ним. Я не любил его. Как-то он сказал мне, что, пока он сидит в министерстве, Ассамея не увидит ни одной военной кампании. И будто бы это тоже тянется от самого Волоера. Нам, Гебризам, как подачку, выделили часть Сибирского края…

Он скривился, затем лицо его выправилось, он буркнул: «Прощайте» и захлопнул дверцу.

– Вы бы это, в сторонку отошли, господин хороший, – сказал мне, забираясь на козлы, светловолосый мужичок со знакомой физиономией.

Еще двое молодцов запрыгнули на каретный задник.

Рисунок жилок у всех троих был одинаков – густое красно-черное плетение. Все они были кровниками.

Я отступил.

– Бывайте, – проронил мужичок с козел, гикнул, свистнул, и запряженная цугом четверка с места взяла рысью.

По тропке я поднялся на холмик и встал там, наблюдая дом, распахнутое окно в комнату Майтуса, решетчатую ограду с узкой калиткой и двух постовых в мокрых накидках, вяло прохаживающихся по песку.

Легкий ветер прилепил рубашку к спине.

Мы, наверное, действительно вырождаемся, в ознобе подумалось мне вдруг. Что сделалось с «бешеным Грампом»? Что сделалось с мрачным и язвительно-ядовитым Гебризом? Что сделалось с государем?

Где их сила?

Раздавленный, растерявший куда-то всю свою твердость Ритольди плачется о внуке. Гебриз жалеет об Ассамее. Государь обморочно шепчет про кровь. Все прячутся, все в движении, все ищут спасения.

И это великие семьи, Ночь Падения и гуафр!

Может быть, подумал я, появление «пустой» крови – закономерный процесс? В смысле исторически закономерный? Достаточно червоточины, незаметного изъяна в империи – и механизм запущен. Растет слабость высоких фамилий, и одновременно зреет сила, намеренная прийти на этой слабости к власти.

Не так ли было и при Волоере?

Я вздохнул и стал спускаться к дому. Что делать мне? Не юркнешь под камень маленькой бирюзовой ящеркой.

Жалко, я пока еще ничего не соображаю.

Нет, конечно, Кольваро – защитники. Понять бы, от кого? И отец… Что он знал о пустокровниках? Почему вызвал меня письмом, зная, что его «немедленно» в лучшем случае уложится в неделю, а в худшем…

Возможно, он думал, как Гебризы, собрать всю чистую кровь в поместье, запереться и переждать. Надо бы расспросить дядю Мувена.

Но тогда отец что, поддался общей слабости?

А ведь он был специалист по южным землям. И карты собирал, и свитки, получается, пропущенные Волоером. Ах, как сейчас пригодилась бы его светлая голова!

– Господин Кольваро! Как вы это… незаметно, – выпучил глаза постовой, широкоплечий рябой парень.

Я прикрыл за собой скрипучую калитку:

– Что ж вы, братцы? Вас кровью застят, а вы?

– Так мы не отходили никуда, – побледнел второй, будто в противовес первому – щуплый и гладколицый. – Оно, может, дождь?

– Дождь.

Я рассмотрел их простые, безыскусно-серые жилки и махнул рукой.

О чем Лопатин думает? Бутафория, а не пост. Людей запросто мимо выносят. Или здесь какой-то расчет?

Нет, Благодати я Лопатину за такое напихаю.

Под взглядами постовых я пересек дорожки и прямиком по газону, через мокрые кусты направился к не по своей воле покинутому окну. Подпрыгнул, схватился за подоконник, подтянулся и залез внутрь.

– Браво, – раздался голос Терста.

Мое начальство сидело у постели, приложив ко лбу спящего кровника тыльную сторону ладони. Короткое пальто, шарф, лаковые туфли.

– Вы вернулись? – спросил я.

– А мы никуда не уезжали, – убирая руку, улыбнулся цехинский божок. – Очень недурно, кстати, сплетено. Кажется, вы сейчас общались с Диего Гебризом?

– Общался.

Наклонившись, я отряхнул штанины.

– Он очень сдал, не так ли?

– Это вы устроили нашу встречу?

– Способствовал, – наклонил бритую голову Терст. – Он рассказал вам о своей обязанности?

– Да, – я прихватил стул от туалетного столика в углу и сел напротив полковника. – Это снимает с него подозрения.

– Снимать-то как бы и снимает. – Огюм Терст достал из кармана пальто сложенные вчетверо газетные листки и передал мне: – Третья страница, раздел «Происшествия».

– Вы сомневаетесь?

– Читайте, – кивнул на газету полковник.

Газета была полуторамесячной давности. «Ганаванский вестник» за вторую неделю июля. Заголовки кричали о волнениях в Полонии и скандале в городском совете. Железнодорожная концессия, электрическое освещение Императорского моста, ночной Благодатный ход пройдет по улицам Сенной, Каршанка, Голицынской к площади Миролюбия…

Раздел «Происшествия» был разбит на короткие столбцы.

В третьем значилось: «В ночь с четверга на пятницу неизвестными было вскрыто хранилище гематологического университета, в котором учинен настоящий хулиганский погром. Прибывшие утром доктора Манкин и Ульфсон обнаружили, что почти весь гематологический материал утерян, то есть попросту разбит и разлит по полу. Исследовательские работы немалой ценности и перспектив прекращены.

Что надо было хулиганам и почему хранилище оказалось без охраны – на эти вопросы, мы надеемся, нам ответят наши обер-полицмейстер и градоначальник, призванные как раз не допускать таких вопиющих случаев.

Со стороны редакции в очередной раз предлагаем высоким господам обратить внимание на небезызвестное общество „За единство“, выступающее против деления людей по крови».

Я поднял взгляд на Терста:

– Вы думаете, целью нападавших было изъятие «клемансины» с кровью Гебриза?

– Не думаю, а знаю, – сказал Терст. – Ящичек с секретом, в котором ее хранили, так и не был найден. Впрочем, я тоже сообразил поздно. Убийство Полякова, ваша эта дуэль, затем уже Синицкий… трудно…

Огюм Терст вздохнул.

Он вдруг показался мне смертельно уставшим. Посеревшая кожа, красноватые белки. Возможно, он не спал несколько дней. Неприятное чувство кольнуло меня – будто я вижу не учителя, а его тень, бледную, исчезающую, последнюю.

Снова, как с Мухановым, я испытал предощущение потери. Но Муханов наверняка еще жив. Нет оснований не верить Диего.

– Знаете, почему мы задержались здесь? – спросил Терст, забирая газету и укладывая ее обратно в карман пальто.

– Это связано с отцом?

– Нет, – полковник шевельнул губами, складывая их в грустную усмешку. – Нас обложили, Бастель. Государя… меня провели, как мальчишку… Могу сообщить вам, что с полудня поместье находится в осаде.

Я тряхнул головой:

– Как? Но Гебриз? А бегство Зоэль? Для осады как-то…

– А они им нужны? Им нужна кровь Кольваро и Тутарбина. Вот и все.

– Откуда… – Я вскочил. – Вы точно уверены?

Терст ссутулился:

– Был бы не уверен, не говорил бы. На севере и юге на подъездных дорогах, верстах в полутора отсюда, были выставлены посты. Я пометил там по одному человечку. Утром не откликнулся один, во время вашей встречи с Гебризом – другой. Вряд ли оба просто стерли кружок моего пальца. Вывод? Вывод: оба уже мертвы.

Я зашагал по комнате, грызя ноготь:

– Это что, армия?

– Очень может быть.

– Откуда? Пустокровники?

– Сядьте, – показал на стул Терст. Я сел. – Нам в любом случае придется держать оборону. За жандармами, расквартированными в деревне, я уже послал.

– Может, отправить за помощью в Леверн или Ганаван?

– Уже. Еще утром, пока вы с Сагадеевым разоблачали даму, слепил трех человечков. Повезет – завтра доберутся. Только штурм, скорее, будет или ночью, или на рассвете. Вряд ли успеют.

– До Леверна, если гнать, конному можно добраться за шесть, даже за пять часов. Гамакский жеребец – два-три часа.

– Плюс час на все про все. Плюс семь-восемь часов спешно сформированным отрядом обратно. – Терст поморщился. – Нет, не выход. Да и нет у нас гамакских жеребцов.

– А где сейчас государь?

Терст покосился на Майтуса.

– В доме, – сказал он. – И изъявил желание сражаться.

Я с облегчением выдохнул.

Если бы государь император безвольно вручил себя нашим рукам и понадеялся на внезапную Благодать, а тем паче замкнулся бы в собственных страхах, дело можно было сразу считать проигранным. А так…

– Мне кажется, – сказал я, – это все же связано с Ассамеей.

– Знаете, Бастель, – тихо ответил Терст, – мне бы очень не хотелось в это верить.

– Почему?

– В тайной службе хорошие, даже замечательные архивы. А я умею додумывать пропуски, старые цензурные правки и недописанное в документах. Кажется, нас ждет страшное. Если это пришло из Ассамеи…

Он прикрыл глаза.

– Не хотелось… – шевельнулись его губы. – Очень не хотелось бы.

– Вы тоже, – разочарованно прошептал я.

– Что – тоже? – посмотрел на меня Терст одним левым глазом. Пусть и красноватым, но ясным, внимательным.

– В унынии.

– Нет, но приходится сознавать, что я больше защищаюсь, чем атакую или действую на опережение. Нехватка времени, Бастель. И нехватка умных голов. Жандармский корпус, увы, до прискорбного мал, у местных полиций хватает и своих забот, а людей, толково умеющих что-то делать по крови, не наберется и двух десятков. При этом один десяток вынужден путешествовать со мной и государем. Может статься, вы есть и будете моя единственная надежда.

– Я знаю. Кольваро-защитники…

– Не поэтому.

Мы не договорили – скрипнула дверь.

В комнатку вошли Сагадеев, Тимаков и Лопатин.

– Господа…

Тимаков нес два стула.

Лопатин, пожав нам руки, сразу облюбовал подоконник. Я и Терст подвинулись от постели, переместившись ближе к окну. Сагадеев подкатил туалетный столик.

Расселись.

– Господа, – взял слово Терст, – благодарю за отзыв на приглашение. Положение серьезное. Здесь государь император. И это известно нашему врагу. Его кровь и кровь Бастеля являются предметами необъявленной охоты. Мы выслежены и окружены. Так что я ожидаю штурма поместья сегодня ночью. Может быть, на рассвете.

Лопатин повернул голову:

– Вы серьезно?

– Более чем.

Огюм Терст достал и разложил на столике план усадьбы. Лопатин, спрыгнув на пол, перевесился через плечо обер-полицмейстера.

– Итак, что у нас есть? – заводил пальцем Терст. – Южные ворота, центральные. Ограда не сплошная, с запада, со стороны деревни вовсе поле да склон. С востока лес и какой-никакой обрыв, это за гостевыми домами. С севера – холмы и ивняк, и тоже оградка, от конюшни с манежем до каретного двора. Словом, три из четырех направлений мне видятся уязвимыми. Да и четвертое… – Начальник тайной службы двинул карту к Сагадееву: – Николай Федорович, у вас военный опыт, что скажете?

Обер-полицмейстер подергал ус:

– Скажу… – Он умолк, изучая карту. Промерил пальцами расстояние от ворот до главного дома, почеркал ногтем у оранжереи и остатков башни. – Сколько будет нападающих?

– Думаю, до пятидесяти, – сказал Терст.

– Хм… – Сагадеев задумался. – Всех в усадьбу, баррикадируем окна первого этажа. Из гостевых домиков только ближний флигель может быть полезен. Фамилии держат дом кровью, пехота и жандармы ведут прицельный огонь. По периметру предлагаю развести костры. Собственно, вряд ли что-то еще…

Он поднял голову. Терст кивнул.

– Игнат Степанович, у вас тоже опыт, что вы думаете?

Сагадеев подвинулся, и Лопатин, подступив, прижал карту ладонью:

– Николай Федорович прав, единственное пригодное для обороны укрепление – сама усадьба. Она старой постройки, цоколь каменный, стены камень и кирпич. Двери крепкие. Наверное, я бы тоже не стал распылять наши силы. – Он поднял глаза на Терста: – Помощь ожидается?

Цехинский божок кивнул:

– Поздним утром. В лучшем случае. Но я бы ждал еще позже.

– Тогда… – Лопатин обежал карту взглядом. – Я бы все же предложил вариант с двумя линиями обороны. Костры – это первая линия, дальняя, для хороших стрелков. Стрелков можно расположить на крышах. Шагов триста, кажется, до ворот?

– Четыреста, – сказал я.

– Кровь моя, – пробормотал Сагадеев, – и это в сердце империи. Чтобы мне кто-нибудь сказал, что высокие семьи, императора! Будут брать штурмом!

– Николай Федорович, – успокаивающе потрепал его руку Терст, – не время сейчас. Будьте добры, Игнат Степанович.

– Словом, первая линия – костры, – продолжил Лопатин. – Боюсь, в кострища придется складывать все, что горит. Деревья, кусты, беседки, запас дров, может, что-то из мебели. Желательно, конечно, чтобы промежутки между кострами были небольшие, шагов десять – пятнадцать. И маслом пропитать, чтобы три, а то и четыре часа пылало. Вчера не спалось, светлело где-то в полчетвертого, в четыре. Если огонь до этого времени продержится, то и хорошо. Второй линией предлагаю поставить в круг, табором, кареты, шагах в семидесяти, их в усадьбе много, и телеги какие, если есть. Их потом тоже подпалить, по надобности. А первоначально за ними еще стрелков спрятать. Узкое же место, господа, это север. До дома близко, ограда смешная… У каретной стены хлипковаты. Кстати, мы можем ее к ночи сжечь?

– Да, – ответил я вопросительно взглянувшему Лопатину.

– Замечательно. В первую очередь север и укреплять. Холмик там гадкий. А на западе еще ям нарыть.

– Георгий, – показал ладонью Терст, – ваше слово.

Тимаков почесал висок:

– Мне в первую очередь не о кострах и баррикадах думается. У нас здесь человек под двести высоких и не очень фамилий. Это старики, женщины и дети. Обслуга еще. С ними как? Их всех тоже к окнам да с ружьями? А если?..

Его взгляд задержался на Терсте.

– Да, – сказал тот. – Будет лучше, если они покинут поместье.

– А их выпустят? – спросил Лопатин.

– Думаю, что да, – начальник тайной службы встал и прошел к постели, снова потрогал Майтусов лоб.

– Вы уверены?

– Наш противник рационален. – Терст позвенел склянками на прикроватном столике, вглядываясь в этикетки, нашел нужный пузырек и вернулся к своему стулу. – Если вы заметили, он старается не лить лишней крови. Я бы вообще к вечеру по этому поводу ждал переговорщика. И мы как раз успеем сформировать обоз. Правда, семьям в дормезах придется ужаться. Георгий, попробуйте организовать все без паники.

– Хорошо, – Тимаков поднялся. – Я бы уже пошел…

– Погодите, – остановил его Терст. – Бастель, вы можете что-нибудь добавить?

Он глотнул из прихваченного пузырька и уставился на меня остекленевшим взглядом. Я опустил глаза к карте. Центральное здание. Каретная и конюшня сзади от крыльев. Каретный въезд, круг дорожки. Цветники и лужайки. Флигели и гостевой дом с одной стороны. Недавно отстроенный павильон и еще два дома – с другой. Поле. Аллея. Где-то за бумажным краем, за воротами – ротонда. И все это скоро исчезнет, сгорит, разрушится.

– Я не уверен в успехе, – сказал я.

– А кто уверен? – фыркнул Лопатин. – Я займусь кострами и прочим.

Вместе с Тимаковым он вышел из комнаты.

– Николай Федорович, – пряча пузырек, повернулся к обер-полицмейстеру Терст, – вы не могли бы поговорить с мужской частью семей? Если кто-нибудь решит остаться, это было бы большим подспорьем. Скажите об императоре.

– Скажу. Правда, уважения нынче в семьях…

Покинутый Сагадеевым стул запоздало скрипнул.

– Что ж, – Терст хлопнул ладонями по коленям, – пойду и я. Бастель, займетесь окнами первого этажа? Времени мало. Часов шесть до сумерек.

– Постойте.

Я накинул мундир, нащупал в широком кармане «Фатр-Рашди».

– Да? – обернулся цехинский божок.

– Господин полковник, – сказал я, – осведомленность и удачливость противника видится мне естественной только в том случае, если этот противник находится в курсе всех дел и перемещений. То есть обладает информацией из первых уст. Или же сам находится в ее средоточии. Мне кажется, это вы.

Я достал «Гром заката» и нацелил его в грудь Терсту.

– Браво, – улыбнулся он. – Я думал, вы сообразите раньше.

* * *

Он медленно, очень медленно отнял пальцы от дверной ручки.

– Не шевелитесь, – сказал я.

– Не шевелюсь, – Терст застыл, глядя на меня чуть ли не с отеческой добротой. – Правда, вы очень не вовремя прозрели, Бастель.

– Я не знаю, вовремя или нет, – я приподнял пистолет на уровень бритого полковничьего лба. – Но ваше умение не спасет вас от пули.

– Я верю, – Терст слегка наклонил голову, заглядывая в черноту дула. – Он заряжен?

– Гуафр, да!

– Тогда это опасно, – спокойно прокомментировал он. – Я ведь тоже сначала думал на людей в своем окружении. На Тимакова, на своего адъютанта, на капитана одного, на вас в том числе. Да-да, думал, дуэль – это же такая приманка для меня. На вашего отца тоже. Правда, достаточно быстро отказался от глупых подозрений.

– Почему же?

– Все очень просто…

Я не уловил движения жилок, я вообще ничего не уловил – «Фатр-Рашди», блеснув серебряной накладкой, как живой, вдруг прыгнул из моей руки в руку Терсту. Словно в цыганском фокусе с лесками или в одном из номеров заезжего иллюзиониста Маскелайна.

Вид мой с обхватившими пустоту пальцами был, наверное, комичен. Терст же быстро преломил стволы «Грома заката» у курков.

– Действительно заряжен, – он посмотрел на меня: – И выстрелили бы?

– Возможно, – пытаясь скрыть досаду, я с независимым видом подсел к столику. – Что теперь?

– Ничего.

Терст сел напротив. Подвинул мне пистолет.

– Зачем это?

– Берите-берите. На вашем месте, Бастель, я бы тоже подумал на начальство. В первую очередь. Только потом… – Терст сделал паузу, когда я накрыл ладонью резную рукоять «Фатр-Рашди». – Только потом сразу бы передумал.

– Почему?

Терст вздохнул:

– Что-то вы, Бастель… Включайте голову. Мы же с вами уже сошлись на том, кем может быть наш противник. Во всех наших выкладках присутствовал человек деятельный, с обширными знакомствами, но… скажем так, удаленный от власти как по положению, так и по крови. Власть и связанные с ней возможности, как ни странно, накладывают весьма характерный отпечаток на действия и способы решения тех или иных проблем. В нашем ведомстве, как вы знаете, я вообще привил нелюбовь к сложносочиненным конструкциям. Чем проще план, тем верней его исполнение, тем меньше случайностей может привести к его срыву. А что мы имеем здесь? С тем же казначеем вашим?

– Я понял, – хмуро сказал я, пряча «Фатр-Рашди».

Но Терст не успокоился:

– То, как поступает наш с вами противник, говорит о том, что на самом деле он очень стеснен в средствах достижения цели. Да, у него есть могущественный элемент, «пустая» кровь. Но каких людей он использует? «Козырей», ватажников, обслугу, отставников – словом, людей низких, с которыми, видимо, только и может войти в контакт, подавить. Он одиночка. Дерзкий. Талантливый. Самонадеянный. Он идет на убийства, поскольку понимает, что по-другому он высокой крови не достанет. А знаете, как поступил бы я? Полковник впился в меня острым взглядом.

– Нет, – вынужден был ответить я.

– Очень просто. Скажем, с согласия государя императора (у меня же есть влияние на него) предложил бы высоким семьям в знак единства с народом и на благо науки сдать в хранилище университета по «клемансине» крови. Или затеял какую-нибудь каталогизацию образцов для опознания, на всякий непредвиденный случай. Тихо, без сенсаций и без убийств. Потом, – грустно заметил Терст, – вы забыли, Бастель, о дуэли. Зачем мне было с вами возиться тогда? Набрал бы крови с трупа.

Я потер лицо ладонями.

– Извините, господин полковник. Я плохо соображаю в последнее время. Я совсем… Я не могу понять, кто…

Терст расстегнул пальто:

– Это нормально. Это, возможно, перенапряжение. Но мне бы хотелось, чтобы у вас не было сомнений насчет меня, Бастель, – он вынул из пришитой к подкладке матерчатой полоски короткую толстую иглу и проколол себе палец. – Вот, можете считать меня, мою нить. Без стеснений. Я буду полностью открыт.

Капля крови набухла маленькой темно-красной полусферой.

Это был соблазн. Кто знал, кто такой Огюм Терст? Никто. Фигура мифическая. Цехинский божок. Тень. Дым. То ли родной брат императора, то ли выходец из самых низов, отмеченный, по слухам, рождением в Ночь Падения.

Меч над каждым злоумышленником против империи.

Кровь когда кремовая, когда оранж. А когда и стального мрачного блеска. «Он меняет кровь, как сорочки» – ходило в коридорах службы. Даже сейчас я не мог четко разглядеть, какая она.

И вот – пожалуйста, его палец, который я когда-то даже колол, вот он весь, Огюм Терст, со всеми тайнами, с мыслями и желаниями в подрагивающей темно-красной капле. Достаточно лишь…

– Раньше это было доступно только государю, – сказал мой учитель.

Я потянулся жилками, но так и не прикоснулся.

– Господин полковник, мне кажется, это было бы неправильно.

– Вы уверены? – Несколько секунд Терст держал руку на весу, а затем сунул палец в рот. – Как фнаете. Хотя и феф… – Он на секунду вынул палец: – Хотя и верно.

– Почему вы не уехали позавчера?

Полковник усмехнулся:

– А куда? – Он спрятал руку в карман пальто. – Обманные экипажи с кровниками перебиты. Три дня назад – последний. От боли государь был сам не свой, его потянуло к вам, его и должно было потянуть к вам. В противоположную сторону. Если выставить точки… – Терст качнулся. – Впрочем, уже неважно.

– О ваших передвижениях знали?

– А о ваших? В империи не так много дорог. Можно, конечно, было забраться в Сибирский край. В самую глухомань. Но это лишь оттянуло бы исход. Как ни прячь государеву кровь, ее чувствуют.

– Но я сейчас… – Я настроился, распустил жилки. – Нет, я сейчас не чувствую.

– Есть подавители, есть особые слова крови, но это не действует на «пустую» кровь. Да и вы, Бастель, будь чуть-чуть посвежее да повнимательнее, безусловно определили бы местонахождение государя в доме. Впрочем, думаю, ему уже незачем таиться. Все! Пойдемте!

Терст встал.

– Куда?

– Вы – берите людей на окна, заколачивайте, заколачивайте надежно, ставьте замки кровью, может, хоть немного, но задержат. А я пойду готовить нам с вами живку. Знаете такую?

Я мотнул головой.

– Старый рецепт. Мертвого не подымет, – сказал Терст, – но сил прибавит. Глядишь, и пустокровникам врежем.

Мы вышли вместе.

Я прикрыл дверь, напоследок бросив взгляд на Майтуса. Майтус покойно спал.

В коридорах туда и сюда носились слуги, с баулами и без, с улицы в залы и снова на улицу, из комнат доносились шаги, звон, голоса, кто-то кричал, кто-то выговаривал кому-то свистящим шепотом.

Чувствовались нервные, поспешные сборы, тревога висела в воздухе, вибрировала, будто судорожное плетение жилок.

У центральной лестницы толпились семьи, дети и женщины, уже одетые, в плащах и накидках. Несессеры, сумки, портпледы. Лица бледные.

– Господин Кольваро!

Несколько женщин окружили меня.

Я простился с Терстом, и он проскользнул вверх по ступенькам.

– Я слушаю, – сказал я.

– Господин Кольваро, объясните, пожалуйста, что происходит? Говорят, дом будет атакован.

– Такие опасения есть, – кивнул я.

– Но кем? Как такое возможно? – заговорили женщины наперебой. – Разве война? Кто на нас напал?

– Атакован! – истерично рассмеялась одна, в светло-желтых жилках. – Это какой-то розыгрыш.

– Извините, – сказал я, – но вам и вашим детям здесь действительно оставаться опасно.

Женщина с узким, острым лицом схватила меня за предплечье у запястья:

– Куда вы нас посылаете? К ним?

Изо рта ее пахло сердечными каплями.

– Вас выпустят в Леверн…

– Кто, кто нас выпустит?

Спас меня растворивший парадные двери Тимаков. Мокрый, грязный, вытирающий пальцы когда-то белоснежным, а сейчас пятнистым платком.

– Сударыни, – объявил он, избегая смотреть на меня, – прошу в дормезы. Придется потесниться и какое-то время посидеть там.

– А багаж? – спросили его.

– Только самое необходимое.

– Но как? Это немыслимо! У меня меха!

– А у меня ханьский фарфор!

– Женщины! – прикрикнул Тимаков. – Ради Благодати… Берите детей.

Притихшие от его голоса семьи гуськом потянулись в двери. Чемоданы и сундуки остались громоздиться по бокам лестницы.

В открытую створку было видно копошение людей в цветниках, тут и там зияли свежие ямы и кучи земли. Трое солдат несли стол к воротам. Слева спиливали деревянную арку и навес. Дормезы стояли в два ряда.

– Прости еще раз, – повернувшись, буркнул Тимаков.

– Сколько уже? – спросил я.

– Двадцать семь. Два дормеза, две кареты. Еще четыре дормеза свободны. Почтовая и ваши, личные, кареты тоже. Некоторые не верят, медлят.

– А сколько всего?

– Сложно сказать. Сотня. Кое-как, думаю, уместим. А слуг верхом, на телегах. Мужчин Сагадеев собирает в большом зале на втором этаже.

– Ладно, держись, – я стукнул кулаком капитана в плечо.

Тот слабо улыбнулся.

Свернув, полутемным коридором я прошел до комнат прислуги. Там дым стоял коромыслом, громко плакал ребенок. Сновали женские фигуры. Гуафр, подумал я, с ними-то как? Кровь низкая, может, не тронут? И стиснул зубы.

Не дам. Сколько смогу, никого… Что-то ты рано сдался, Бастель. Тоже червячок слабости?

В людской было пусто. За длинным общим столом одиноко хлебал суп молодой парень с соломой в волосах, в поддевке без рукавов.

– Где все? – спросил я его.

– Кто под дверями подслушивает, что левернский обер-полицмейстер господам говорит. А кто и по хозяйству занят.

– Плотника видел?

– Не-а.

– Пошли со мной.

– Ку…

Парень узнал меня и подскочил на лавке, будто ему подпалили пятки.

– Господин Кольваро, – залепетал он. – Извините, я думал, это кто-то из фамильных слуг. А это вы. Я бы сразу…

– Помолчи, – скривился я. – Нужны доски, гвозди и молотки.

– Так это в пристройке, у винного подвала, – подхватился парень.

– Стой! – остановил я его. – Найди еще человек шесть-семь свободных, сочти окна по первому этажу, соответственно, сколько досок нужно, чтобы заколотить их намертво, доски сносите в черный торцевой ход, складывайте у кладовок. Ждите меня там.

Парень кивнул, шмыгнул носом.

– Господин Кольваро, говорят… говорят, чудища на нас идут. Правда это?

– Сейчас как выжгу жилками за чудищ!

– Но ведь если окна…

– Брысь!

Я притопнул ногой. Парня сдуло. Вышедшая из кухни баба осенила его спину Благодатью. И меня заодно.

Так, плотник.

По узкой лестнице для слуг я поднялся наверх, миновал короткий загиб, в котором благородно темнел комод и белели блюда, и очутился в нише перед тесно сгрудившимися у высоких боковых створок в бальную залу мужиками.

В щель слышался голос Сагадеева:

– …торяю, дело сугубо… но напомню… защищать государя…

Он закашлялся, в сюртучном мельтешении кто-то поднял руку, заговорил в сторону обер-полицмейстера – бу-бу-бу, ничего не разобрать.

– Сурьезное дело, – почесал темечко один из мужиков, обернулся на меня, задергал остальных: – Извините, господин, мы это…

Они выстроились передо мной. Бородатые, сутулые, в тапках, чтоб не пачкать господский пол. Пятеро.

– Интересно? – спросил я.

– Так ить кто нам что скажет? – уставясь в пол, пробормотал чесавший темечко. – Вот и приходится это…

Он зыркнул исподлобья. Куцые рыжеватые волосы, низкие серые, с легким белым проблеском жилки.

– Плотник кто?

– Он.

Ко мне вытолкнули косолапого мужичка, враз побледневшего, в штанах, рубахе да длинном пиджаке.

– …долг каждого, – донесся голос Сагадеева. – …ругой стороны… …мертельно опасно, и у государя нет желания…

– Ступай вниз, – приказал я плотнику. – Там носят доски, надо заколотить окна первого этажа. Понял?

Мужичок кивнул.

– Чем быстрее, тем лучше, – добавил я. – До темноты. Двери пока не заколачивать, но доски держать.

Плотник, коротко поклонившись, закосолапил вниз.

– Теперь вы… – Я оглядел оставшихся. – Идете в распоряжение Лопатина, раз других дел нет. Что прикажет, то исполняете. Ну!

Толкая друг друга, мужики сыпанули по лестнице.

– Господин, – приотстав от остальных, обернулся со ступенек рыжеватый, – вы хоть скажите, нам-то как – хорониться или бежать?

Я задумался:

– Вечером с женами, с детьми перебирайтесь в деревню. Здесь вы все равно будете бесполезны. И до полудня даже не показывайтесь. Ясно?

– Ясно, – повеселел рыжеватый.

Рука его, направленная на меня, провела по воздуху сверху вниз.

И этот с Благодатью. Верят, что понадобится? А сам-то я верю? Нет, не верю совсем.

Обогнув скрывающий нишу выступ, я вышел в широкий коридор.

Серый свет лился в окна, серыми квадратами лежал на мраморных плитках пола. Было пусто и грязно, словно осенью, перед выездом в город.

У вторых, парадных, дверей в бальную залу стоял пехотинец. Увидев меня, вытянулся, перехватил винтовочный ремень.

Усатый, бывалый. Ус завит по старой пехотной моде.

– Что там? – спросил я его, качнув головой на двери.

Из залы слышался неразборчивый гул.

– Кричат.

– О чем кричат?

Пехотинец усмехнулся:

– Умереть боятся. Государь у них теперь сам по себе, а они сами по себе.

– А ты? – спросил я.

– Все под Благодатью ходим, – шевельнул плечом он. – Умереть за государя не страшно. Страшно как они. Я думал, раз кровь высокая…

– Я тоже. Такие уж времена. Гнилые.

Пехотинец хотел возразить, но осекся.

Конечно, это не времена – это кровь у людей с гнильцой, с жирными пепельно-черными жилками. Или даже коричневыми – звериными. Я понимаю.

Но молчи. Молчи!

Впереди по коридору зашелестели шаги, к ним прибавились новые, их догнал торопливый топот и запаленное дыхание, а через несколько мгновений из боковой арки вывалилась толпа, производящая все эти звуки.

Первым, чуть оторвавшись, бежал кучерявый высокий мужчина, толстощекий, в свободной накидке и широких панталонах. Складки панталон хлопали как маленькие крылья, мялся прижатый к груди портфель, бледно-оранжевые с примесью сини жилки горели беспокойным факелом. За ним спешила старуха в темном платье, удивительно бодрая для своего возраста – развевались седые космы, болтался за спиной, зацепившись завязкой, кружевной чепец. За старухой поспевал молодой слуга в цветах нащекинской фамилии. Следом, высоко задирая ноги, неслись два подростка в лицейских куртках. А уже за ними пыхтела и торопилась основная масса – человек тридцать, обремененных сумками, мешками и саквояжами.

– И нам! – кричали они толстощекому в панталонах. – И нам место займите, Артемий Сергеевич! Будьте добры!

Артемий Сергеевич отмахивался на бегу.

Мимо нас с пехотинцем он пролетел экспрессом императорской почты на пару. В горле его клокотало, как в нагретом котле.

Мелькнули панталоны – пропали.

Толпа протащилась следом – старуха, нащекинский слуга, лицеисты, толстые пожилые купцы и советники, их супруги, их сестры, их дети, бабки и носильщики багажа.

– Нам четыре места, Артемий Сергеевич!

– Нам – три!

– Это что, два места на жену?

Я смотрел с горечью.

Фамилии бежали. Как тараканы при свете свечи. Кто куда, в дормезы, в дормезы, в дормезы. И по углам, по поместьям.

А мне, дураку, думалось, что кровь скажет свое слово.

Я двинулся дальше, к жилым комнатам и спальням правой стороны, надеясь найти матушку. Она уж точно никуда не собирается. Но Мари… Ей-то что здесь делать?

Темнело. Зыбкий пасмурный день наливался свинцом.

Выглянув в окно, я увидел, что с этого края сложено уже с десяток костров, цветники вытоптаны, статуи повалены, Лопатин гарцует на коне перед накрытой мешковиной подводой, рядом с ним – голубые мундиры жандармов.

От обыденного копошения крестьян и солдат – не лихорадочного, какого-то основательного, уверенного – у меня слегка отлегло от сердца.

Только бы к ночи не было дождя.

А так еще поборемся. Сколько тех пустокровников? Десяток? Два? Их же, наверное, тоже держать под контролем надо. Как бы не сорвались, как, возможно, Синицкий. А больше кто осмелится?

Навстречу мне шли отставшие – старик в заношенной шинели и бережно поддерживающая его женщина. Женщина была в темном платье с турнюром и короткой серой накидке. Шляпка с цветами. Черные перчатки. Жилки…

Жилки медно-розовые. Такие знакомые.

Откуда она здесь? Почему? Тоже искала защиты?

Я на секунду прирос к полу, застыл, словно под ружьями шахар-газизов. А затем (виноват, господин Терст) шагнул к ней:

– Катарина…

Женщина подняла на меня покрасневшие глаза. Тоненькая складка прочертила высокий лоб.

– Извините, – она грустно улыбнулась, – я должна вас помнить? Я никого не помню почти. Простите меня.

Старик остановился и, кажется от остановки, тут же преспокойно уснул. Седой, сутулый, с отвисшей губой.

– Катарина, – сказал я, уже понимая, что зря, зря шагнул, зря заговорил. Зря! Но так хотелось услышать ее голос, увидеть ее лицо. – Нас познакомили в Трешчине, на приеме у Журавлевых. Два года назад. Помните?

Катарина неуверенно качнула головой:

– Простите…

– Меня представил Игорь Баневин, – торопливо произнес я. – Он позволил мне провальсировать с вами два круга.

– А-а, – улыбка ее сделалась теплее, но ненадолго. – Игорь погиб, далеко, на юге. Его и похоронили там, в чужой земле… в Благодати…

– Катарина, – я коснулся ее плеча, – я был с ним тогда.

– Где? На границе? – Лицо женщины ожило, слабый румянец выступил на щеках. Она взяла мои ладони в свои. – Расскажите мне, как он… Пожалуйста…

В ее глазах было столько жалобной, готовой на все просительности, что я проклял себя, Терста, Жапугу и горячие ассамейские пески.

Мне показалось, что горе прибавило Катарине морщинок, и в лице ее проглядывает что-то старушечье. Кого мне за это высечь – себя?

Терпи, Бастель.

– Я виноват в его гибели.

– Вы?

Катарина отпустила мои руки. Я с усилием протолкнул воздух в горло:

– Была дуэль. Поручик Баневин попытался прекратить ее и спасти меня. Но второй дуэлянт…

Женщина вздрогнула:

– Он… Игорь умер сразу?

Я знал, что она хотела спросить на самом деле.

– Он помнил о вас. Он ушел в Благодать с вашим именем. На моих руках. Он звал вас в последние секунды.

– Звал! – горько вскрикнула Катарина и покачнулась.

– Катя? – ожил старик. – Катя, девочка, нам пора.

– Да-да, папенька, – опомнилась женщина, ловя его ищущую руку. – Мы сейчас спустимся, сядем и поедем к себе…

На меня она больше не обращала внимания.

Я проводил их взглядом – женщину в темном и старика в сером, Катарину Эске и ее отца.

– Все будет хорошо, – прошептал я.

Комнаты матушки были заперты.

Я хотел было поискать ее внизу, возможно, она спустилась к дормезам и наблюдает за бегством фамилий с балюстрады, но тут из дальних дверей высыпала новая толпа, в которой я заметил дядю Мувена.

– Дядя!

Дядя Мувен проскочил вперед, затем вернулся, скорбно кривя круглое лицо:

– Бастель, я бы рад остаться…

– Я вижу.

– …но у меня семья. А тут, говорят, будет скоро своя Ночь Падения. – Он переложил из руки в руку толстый кожаный саквояж, приложил ладонь к груди: – Кроме того, мне хватило и «Персеполя». Я поседел, Бастель!

Отвернув голову, я заметил, как мимо с натугой протаскивают мешки с добром. Со своим или с нашим? Может быть, гости прихватывают подсвечники и посуду?

Интересно, подумал я, раньше бы мне такое и в голову не пришло. Как можно! Высокая кровь, цвет империи.

– Хорошо, – сказал я дяде. – Берегите себя.

– Непременно, Бастель, непременно.

Обрадованный родственник растворился в глубине коридора. А вот фигуры с мешками маячили дольше. Тяжелые, видимо, были мешки. Так и подмывало проверить. Но плюнул. Спустился по хозяйственной лестнице прямо на стук молотков.

Семь окон в трех комнатах уже были заколочены, мужики проходили большую нежилую залу, заполненную старой мебелью.

Я нашел плотника.

– Камень всюду. К рамам приколачиваем, – пожаловался он мне, – но хлипко больно. Так мы сейчас щиты сбиваем и упорец в подоконник бьем.

Я зашел в комнаты и остался доволен сделанным. Щели узкие, доски сидят крепко, с упором, и «пустой» кровью не сразу высадишь. Сейчас еще жилками замкнуть…

Я достал иглу.

Плотник с интересом смотрел на мои приготовления.

– Бейте, бейте дальше, – сказал я ему, прикрывая дверь.

Ни к чему пялиться.

И отец, и Терст в свое время учили меня плести жилочные замки. В детстве мне казалось это сложным и пустым занятием. И слов много, и замок держится день-два от силы, и плести требуется в раздвоенном сознании. А по завершении можно разве что слугам невидимые подножки ставить. Или за нянькой своим, Поликарпом Петровичем, наблюдать, как он удивленно, не имея возможности войти, щупает воздух в проеме замкнутой комнаты.

Правда, на службе уже пришлось вскрывать шкатулки и тайные ниши, стараясь не повредить сигнальную вязь, и плести хитрые запоры самому.

Но все же я – нитевод.

Дайте мне каплю чужой крови, и я скажу вам, кто ее владелец, где был, что ел, у кого спал и с кем в течение двух недель пересекался. Весь мир расстилается ассамейским ковром, сотканным из миллионов жилок, и нужная скользит по нему, пропадая и появляясь в сложных узорах судеб. Кто следит за ней? Я. А замки, замки…

Что замки?

– Гоэн ошемма альстыбб…

Уколотый палец пятнает штукатурку слева и справа от окна. Я вдыхаю и выдыхаю, дожидаясь, когда окружающее пространство, растеряв краски, померкнет в серое, а кровь вспыхнет настоящим фамильным светом.

Шаги, стуки, голоса – ничего нет. Только нечеткие рисунки людей плывут за стенами, будто рыбьи скелеты на глубине.

– Олат гоэн унэш…

Отпечатки пальца под моим контролем прокладывают жилки друг к другу.

Я скручиваю их до низкого басовитого гудения пружины и растягиваю кверху и книзу повторением оконного переплета. Крючочки, петельки, острые изогнутые зубчики наполняют пустоту между ними. Посверк ящерки. Четыре тонкие, уходящие к углам нити. Неживое – пропустит, живое – попробует удержать.

Надо ли больше?

– Эста шэ туок туоккти!

Дрогнул, встал замок.

Я вытер взмокший лоб. Кажется, все-таки перестарался. Навертел, наплел, будто в одно это окно и полезут. Проще надо, Бастель, проще. Крест-накрест, иначе ни сил, ни времени недостанет. К ночи, если верить Терсту.

Я сжал палец, давя кровь для второго окна.

– Гоэн ошемма альстыбб…

Замкнуть получилось не сразу.

Заболело, отвлекая, запястье. Напомнило «Персеполь», напомнило засаду в лесу. Что-то я упустил, что-то прошло мимо моего внимания. Эта мысль дергала, вмешиваясь в работу жилок. Коста Ярданников из письма…

Нет, я качнул головой, не сообразить сейчас.

Перекрестный замок все же выглядел хлипковатым, но большего, пожалуй, требовать от себя было глупо. Я выбрался в коридор:

– Забивайте.

Плотник с подручным, прилаживая доски, споро застучали молотками.

– Господин Кольваро.

Я обернулся.

Поручик Штальброк, без мундира, в рубашке и брюках, заправленных в грязные сапоги, перебирался через кучу принесенных обрезков.

– А меня к вам командировали.

Благоухающий розами, исцарапанный, он встал передо мной.

– Рад, – я пожал ему руку. – Кусты корчевали?

– Ага.

– По первому этажу необходимо кровью замкнуть окна. Конечно, не весть какая преграда, но… Где-то я, где-то вы. Сможете?

Поручик поджал губы:

– Учили.

– Ну что вы опять? Не обижайтесь.

Штальброк кивнул. Показал на раскрытые двери:

– Туда?

– Да. И делайте как попроще, окон много.

Он снова кивнул.

Я закрыл глаза. Слабость накатила, заставила прислониться к стене. Отдалились звуки. И взбаламученная Катариной Эске память на несколько секунд окунула меня в душную ассамейскую ночь.

Отступление

Глаза у Эррано Жапуги похожи на две монетки.

Где-то в Европе, я помню, такие кладут на веки мертвецу. Как плату за проход в мир мертвых. Глупое верование.

Мы сходимся снова.

Терция – рипост. Ускользание. Секунда – сикста – рипост.

Жапуга похохатывает.

Его белую рубашку украшает длинная косая полоса разреза, но крови совсем немного. У меня подергивает задетое бедро.

Последние угли горят на шкуре Драконьего хребта.

– Что, мой милый Бастель, – прохаживается сотник, опустив саблю, – уже жалеете, что ввязались? Я смотрю, вы хоть и высокая кровь, а фехтовальщик посредственный.

Я смахиваю волосы со лба:

– Бывает.

Я веду острие сабли за лицом Жапуги.

Хрустят камешки. Шелестят соломенные болваны, принимая дыхание Фирюзы. Гуафр, темно, край бездны виден едва-едва. Мне приходится напрягать зрение.

Взблескивает лезвие.

Я едва не пропускаю выпад сотника, сталь касается щеки и уходит, отбитая, в темноту.

Жапуга фыркает:

– Неплохо. Не возражаете, я усложню вам задачу?

Он срывает рубашку.

Загорелый до черноты торс тут же пропадает из виду. Я предпринимаю атаку, пока могу уловить движение, сабля скользит по сабле, финт, уход, укол в запястье.

– Может, совсем разденетесь? – говорю я.

Жапуга хохочет:

– Благодарю, нет. А укол правильный. Только я умею и левой.

Шорох шагов впереди, слева, справа, за спиной. Свист сабли. Я успеваю закрыться, и острие вонзается не в грудь мне, а в подставленное плечо.

Боль вырывается свистящим дыханием.

– Достал? – спрашивает сотник. – Вы, Бастель, тоже не очень-то и видны.

Я стискиваю зубы:

– Плечо. Левое.

– А-а, превосходно. Ну, похоже, пора эти игры кончать.

Я вдруг замечаю, что не могу двинуться.

Клинок звездным светом прилетает из темноты. В грудь. В живот. В правое плечо. В местах его уколов становится холодно и мокро.

Что-то каплет под ноги. Кровь?

Я падаю навзничь. Жапуга чертит саблей по моей груди. Его лицо с выпуклыми глазами приближается, расходясь в улыбке:

– Вы кое-что мне должны, Бастель.

Я плыву в красном тумане в зыбкую ледяную даль:

– Что же?

Сотник не отвечает.

Вместо его ответа я слышу чужое:

– Остановитесь!

А затем глухо, будто в подушку, гремят выстрелы. Вот мой «Фатр-Рашди», думаю я, бьет-таки гораздо громче.

* * *

– Господин Кольваро.

Я с трудом разлепил веки. В меня тревожно вглядывался мужичок с обрезком доски наперевес:

– Ищут вас.

– Где?

– Так во дворе, у каретной.

Я встряхнулся:

– Хорошо. Вы бейте пока за поручиком. И дальше там…

Снаружи опять моросило, песок дорожек темнел крапинами. Погода никак не хотела радовать Благодатью.

Я свернул за угол, миновал пристройку и, тиская запястье, направился к сложенному из бревен длинному сараю. Широкие ворота его были раскрыты, и подвода, укрытая мешковиной, наполовину стояла под крышей. Внутри темнели остовы двух карет, к задней стене тенями лепились черные от грязи оси и рамы. На гвоздях висели ободы, дышла и кожаные ремни. Пахло дегтем. В дальнем торце темень была сплошная.

Я остановился у подводы:

– Есть кто-нибудь?

– Да, мы сейчас, – раздался голос.

Секунд тридцать спустя Огюм Терст вышел из каретной в сопровождении жандарма, видимо одного из тех, что я видел раньше с Лопатиным. Жандарм был плотно сбитый сорокалетний дядька с серьгой в ухе. Пальцы левой руки он держал колечком – прижимал большим место укола в подушечку указательного.

– Я могу идти? – произнес жандарм.

– Да, – кивнул Терст. – Извините за неверие, Архип.

– Эт понятно…

Жандарм козырнул и быстрым шагом направился к дальнему крылу дома, к мельтешащим у северных ворот мундирам.

– Ну что, Бастель, – обратился ко мне Терст, хлопнув ладонью по боковой доске подводы, – держитесь. Узнаете знакомца или нет?

С этими словами он приоткрыл мешковину.

На меня уставились мертвые глаза на худом лице. Светлая щетина на щеках и подбородке, рот раскрыт, зубы желтые. В застывшей гримасе поровну боли и удивления.

Труп уже попахивал.

К широкому вороту пехотной шинели присохла ряска. Я снял с шинели несколько тонких щепок. Каретных, лакированных.

– Пустокровник, – сказал я тихо. – Тот, из засады.

Цехинский божок опустил мешковину:

– Как вам, а? Крестьяне позавчера нашли. Жандармский ротмистр их с подводой на трупы ватажников мобилизовал. Чтоб похоронили потом на погосте. А этот лежал в болотце, где-то в полверсте, рядом, по словам крестьян, турухтаны гнездятся. Словом, заглянувши к турухтанам… На ватажника не похож, привезли так.

Я коснулся мертвеца жилками.

Пепельно-черный распадающийся рисунок был до оскомины обычен. Никаких признаков «пустой» крови. Никаких.

– В сущности, читать нечего, – сказал Терст, – но…

– Что «но»?

Полковник прищурился:

– Кое-что можно попробовать. Давайте-ка мы его куда похолоднее, – через мешковину он взял пустокровника за ноги, – хотя бы в погреб.

Я подхватил мертвеца под мышки.

Половина лица открылась – и казалось, потревоженному пехотинцу больно от каждого нашего движения.

– Он, получается, умер, – сказал я, отпихивая с пути порубленные топором ветки.

– Именно, – выдохнул Терст. – И это наш шанс.

– А труп вам зачем?

Винный погреб был открыт.

По ступенькам мы спустили пехотинца в полумрак, полный бутылей в оплетке и бочек в полтора моих роста. На некоторых еще отцовской рукой были написаны год и сорт. В два окна под невысоким сводом сеял мутный, прореженный решеткой свет.

– А труп нам, – сказал Терст, – чтобы выяснить, кто за всем этим стоит. Это что за ниша? – кивнул он на арочный проем в глубине подвала.

– Склеп, – ответил я.

– Отлично.

Мы поднесли труп к проему.

Я спиной толкнул притаившуюся во мраке створку, заскрипели петли, склеп дохнул холодом в затылок.

– Бррр, – повел плечами начальник тайной службы. – Очень кстати, бодрит. Тут где-то Ритольди?

– Да.

Я кровью зажег фонарь. Осветились неровные плиты пола и вырубленные в камне ниши по сторонам.

– Я попробую разбудить кровь, – сказал Терст.

Мы опустили труп в каморе, из которой шли вековой давности ответвления. Локти мертвеца глухо стукнули о камень.

Терст присел.

Я снял фонарь с крюка и перенес его на каменную скамью, ближе к трупу. Терст принялся освобождать пехотинца от одежды.

– Не понимаю, – сказал я. – Если «пустая» кровь исчезает, зачем было с таким боем изымать казначея из морга? Я бы все равно ничего не смог прочесть.

– Здесь вы, Бастель, неправы. Помогите-ка…

Терст приподнял мертвеца, и я выдернул из-под него шинель. Маленьким ножичком полковник разрезал на трупе рубашку, оголяя сгибы локтей, запястья, грудь и живот.

– Я перефразирую: если не было смысла читать, зачем красть? Вполне возможно, Бастель, с момента инициации Лобацкого прошло совсем немного времени, и вы могли из низкой, еще годной по давности казначеевой крови ухватить и инициатора, и место, и много чего еще. Кто бы такое допустил?

Терст с кряхтеньем пересел к ногам мертвеца.

– А здесь? – спросил я.

Терст снял с пехотинца ботинки, размотал мокрые обмотки.

– А здесь пустокровник матерый, – он качнул головой, глядя на серую ступню с загрубелой пяткой. – Не одну неделю таким бродит. А то и месяцы. Но, возможно, мы узнаем, что предшествовало его инициации.

– Вы хотите открыть память крови?

– Да, – полковник встал. – А вы мне понадобитесь нитеводом. – Он подхватил фонарь. – Пойдемте к выходу. Мне нужны иглы и немного живки.

– Значит, вы из Гебризов?

– Нет. И никогда им не был.

Из склепа мы поднялись в подвал.

– Красное вино у вас тут есть? – спросил Терст.

Фонарь покачивался в его руке. Затянутые паутиной деревянные сваи чередовались с серыми днищами поваленных на распоры бочек.

– Раньше было ассамейское, европейское…

– Это хорошо. И вот что, – Терст придержал меня у ступенек наружу: – Меня ни для кого и ни для чего нет. Если государь… Ну это я услышу. Вас жду не раньше чем через полчаса. Мне нужно подготовиться. Может быть, это даже важнее… – Он с силой втянул воздух. – Эх, было бы больше времени!

Скрипнула цепь над подвешенным фонарем.

Мы скоро разошлись – Терст канул в боковых дверях, а я пошел в обход дома к парадному крыльцу. Ухо издалека ловило гудение рассерженных голосов. Видимо, собравшиеся бежать сидеть в дормезах да ждать Благодати и команды на выезд никак не желали.

Мимо распаханных клумб и пеньков, оставшихся от спиленного навеса, я по дорожке вышел к широким ступенькам и галдящей и вскрикивающей возле балюстрады толпе, которой противостояли матушка, Тимаков и Террийяр.

Высокая кровь волновалась:

– Дайте нам выехать!

– Напихали как сельдей и что?

– Вы слышите, мой Сарик плачет! Мой Сарик хочет домой!

– Сколько нам ждать? Сколько еще ждать?

– Это издевательство!

Жандармы стояли у лошадей. К стеклам дормезов прижимались детские мордашки. Слуги бродили между карет.

Чуть в стороне человек десять ждали своего дормеза. Я заметил там Катарину Эске с ее отцом. Сердце укололо, словно кто-то попробовал его иглой на прочность.

– Господа! – Голос матушки перекрыл выкрики. – Господа и дамы! Кровь вас побери, идите пешком! Если вам так нужно – идите!

Ее палец указал на фигурные въездные ворота:

– Идите! – Глаза Анны-Матильды Кольваро метали молнии. – Вы знаете, что там? Я не знаю, что там. А вы?

Толпа притихла.

– Там, извините, дорога на Леверн, – густым голосом сказал кто-то в тишине.

– Прекрасно, – сказала матушка. – Если там просто дорога на Леверн, почему вы стоите? Там же просто дорога. И больше ничего.

– Жандармы не пускают, – сказал тот же густой голос.

Матушка ухмыльнулась:

– Что для высокой крови какие-то люди с низкой? Давайте, вперед! Только уж на Кольваро не пеняйте потом!

Люди запереглядывались.

– Когда мы соберем поезд, – выступил вперед Тимаков, – обязательно всех выпустим. Думаю, где-то через полчаса. Вас много.

– А охрана будет? – спросили из толпы. – Скоро стемнеет.

– Нет, охраны не будет, – сказал Тимаков.

Кто-то фыркнул:

– И что, нас не тронут?

– Не знаю. Прошу сесть в кареты.

– Какое-то сумасшествие…

Тимаков стоял прямой и спокойный. Под его взглядом повернул к дормезам первый ряд, зашевелился, распадаясь, второй, затем цепная реакция распространилась и на остальных. Зачавкал песок под ногами. Захлопали дверцы.

– Матушка, – шепнул я, приблизившись, – может, вам тоже уехать?

– Никогда, – Анна-Матильда Кольваро сжала мои пальцы. – Я останусь здесь. Это мой дом, мои розовые… – Она судорожно вздохнула. Вместо розовых кустов были одни ямы. – Если умирать, то здесь. Только здесь.

– А Мари?

Матушка слабо улыбнулась:

– Мари тоже решила остаться. Все, – она взъерошила мне волосы, – пойду. Надо отдать последние распоряжения.

Высокая фигура ее поднялась к дверям.

Я с грустью посмотрел на изрытую землю за плацем, напомнившую мне поле после артиллерийской баталии, на пехотинцев и жандармов, складывающих и поливающих смолой костры, на малые костерки, занявшиеся тут и там.

Флигели по сторонам уже туманились, у въездных ворот на столбах зажгли фонари, и свет их расплывался дымными ореолами.

Я прищурился.

Кто-то стоял там, за светом фонарей. Жилками не достать, разве что винтовочной пулей. Или это уже?..

Я похолодел:

– Георгий.

– Что? – обернулся Тимаков.

– Посмотри, – я кивнул в сторону ворот.

Стоявший там тем временем прошел вперед, и в руках у него обнаружилась палка с белым лоскутом на конце. Он повозил ею в воздухе.

Фигурки жандармов у первой линии костров взяли его на прицел.

– Кажется, переговорщик, – тихо сказал Тимаков.

За нашими спинами раздался дробный перестук каблуков – человек восемь еще спустились по крыльцу к дормезам.

– Кровь вам в помощь! – догнал их голос Сагадеева. – И пинок под зад! Я был лучшего мнения о вас, господа!

Обер-полицмейстер, рассерженный, краснолицый, вклинился между мной и Тимаковым.

– Ничего, – сказал он, шевеля усами, – клопы бегут с корабля…

– Крысы, – сказал я.

– Клопы! Крыс я уважаю. У первой дочки была такая беленькая… – Сагадеев оборвал сам себя: – Значит, жандармская полурота, двадцать солдат, человек сорок от фамилий, ну и мы с вами! Я думаю, достаточно.

– К нам переговорщик, – сказал Тимаков.

– Где? – спросил Сагадеев.

– У ворот.

Заржали лошади. Со скрипом, покачиваясь, из-за угла выкатили добавочным рядом две кареты с фамильными щитами на боковинах, их сразу, еще до остановки, облепили желающие попасть внутрь. Катарина Эске с отцом ожидаемо оказались в конце очереди.

Я стиснул зубы.

– Смотрите! Смотрите! – вдруг вспыхнуло среди толпящихся.

Вскинулась женская рука, указывающая на неторопливо шагающего к дому человека.

Звенящая тишина, полная ищущих глаз и приоткрытых ртов, царствовала несколько мгновений. Затем вновь захлопали дверцы, и дормезы, будто диковинные овощи – семечки, повыплевывали людей.

– Это кто? – зашелестело над головами. – Он один? Один?

– Пойдемте, Бастель, встретим? – покосился на меня Сагадеев.

– Да, – я застегнул ворот мундира. – Перехватим на полпути. Георгий, вы с нами?

– Н-нет, – мотнул головой Тимаков. – Не могу. Вон они все повыскакивали, их же надо снова… – Он двинулся к дормезам. – Господа, а если сейчас поедем?

Мы с Сагадеевым пересекли плац.

Переговорщик остановился у начала вырубленной аллейки и замер. Замер и сопровождающий его жандарм.

Снова бултыхнулся в воздухе лоскут.

– Кажется, он военный, – сказал обер-полицмейстер.

– Скорее, отставной.

У переговорщика было загорелое до смуглости лицо. Мне вспомнились Жапуга и письмо жукоевского полицмейстера. Загар был ассамейский. К некоторым прилипает так, что не сходит годами.

Нос горбинкой. Черные, пронзительные глаза. Левое плечо ниже правого. Не от ранения ли? Жилки закрыты.

– Доброй вам ночи, – усмехнулся переговорщик, снимая платок с палки.

На нем были поношенный военный кафтан и заправленные в сапоги шаровары. Погоны спороты, серебряные значки с петлиц удалены. Кавалерист? Или это маскарад с переодеванием?

– Не представитесь? – спросил я.

– Не вижу смысла.

– Хотя бы фамилию.

Переговорщик намотал платок на кулак:

– Зовите Лоскутовым. – Он окинул меня взглядом и хмыкнул: – А вы тот еще… Молодо выглядите. Столько неприятностей…

– Мы знакомы?

Назвавшийся Лоскутовым нехорошо улыбнулся:

– Не довелось. Но дружок мой Эррано… вот он свел знакомство. Губу это не он вам?

– Это давний шрам, – сказал я.

– Ну да, вижу. Жалко.

– Послушайте, – набычился Сагадеев, – вы зачем пришли?

Он жестом отпустил жандарма. Лоскутов взрыхлил песок носком сапога:

– Не поверите, крови не хочется.

– Вы ж сюда только за кровью и пришли, – сказал я.

Черные глаза взглянули с хитринкой.

– Это-то да. Большой крови не хочется, – пояснил Лоскутов. – Напрасной. Чтобы трупы и все в крови. Отвращение, видите ли, питаю.

– И какой вариант предпочитаете?

– Вы и государь император выходите за ворота. Одни. И все остаются живы.

– В противном случае?

Лоскутов пожал плечами:

– Штурм. И, поверьте, без шансов.

– Кажется, и в «Персеполе» было без шансов, – сказал я. – И с Жапугой. И в лесу. И как видите.

Переговорщик поиграл желваками:

– Это все временные неудачи.

– А с моим отцом?

Лоскутов дернул щекой и отвернул голову в сторону.

– Позвольте спросить, – заложив руки за спину, обратился к нему Сагадеев, – зачем это все? Вы хотите убить государя? Все великие семьи?

Лоскутов хмыкнул:

– Как знать, как знать… Костерки, смотрю, складываете. Думаете, спасет? Странные вы люди. Здесь мир меняется, а вы против. Почему-то всегда находятся те, кто против. А кровь, она субстанция мутная. Ненавижу все эти фальшивые цвета. Вся ваша кровь…

Его взгляд остановился на флигеле, сереющем на взгорке, затем переполз обер-полицмейстеру на щеку.

– Вы разве силу не чувствуете? – произнес он. – Силу, которой предназначено править?

– Пока я вижу убийц! – проревел Сагадеев, ткнув в него пальцем. – И моя прямая обязанность…

– Да это-то понятно. Была бы ваша воля…

Лоскутов перевел скептический взгляд на дормезы за нашими спинами, на людей, напряженно белеющих лицами, совершенно игнорируя обер-полицмейстера, рвущего кобуру.

– А если я сейчас!.. – Сагадеев взмахнул извлеченным револьвером. – Вот я вас застрелю, и все кончится. Как вам такой вариант?

Лоскутов медленно повернул голову:

– А что кончится? Ничего не кончится. Скорее, начнется. Ладно, – он посмотрел на меня, – так вы отказываетесь?

– Если не хотите большой крови, – сказал я, – лучше выпустите тех, кто не планирует здесь оставаться.

Лоскутов покрутил шеей, будто ему жал ворот, затем одернул кафтан:

– Это можно. Чем меньше защитников, тем лучше. Я буду ждать у фонарей. Провожу, посмотрю на кровь. На всякий случай.

Он повернулся и, откинув палку, быстро зашагал прочь. Платок белел на отмахивающем кулаке. Жандарм, помедлив, отступил в сторону с его пути.

Мы повернули к дому.

– Мне кажется, он тянул время, – сказал я.

– Может быть, – согласился Сагадеев. – Или просто высматривал, как и что. Заметили загар?

– Да.

– Я вам там оставлял письмо…

– Я читал. И еще, кажется, я видел этого Лоскутова при штурме морга. Он сидел на големе.

– Тогда зря мы его отпустили. Хотя… – Сагадеев вздохнул: – Вряд ли он и есть зачинщик всего этого безобразия.

– Помощник? Правая рука?

– Возможно. Но пальцы не исколоты.

Мы приблизились к дормезам.

– Господин капитан, – нарочито громко позвал Сагадеев, – командуйте выезд. Давайте уже отправлять людей.

Тимаков кивнул:

– Господа! Выезжаем!

Шатающиеся, топчущиеся у балюстрады и около карет ринулись садиться. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался, оступившись. Затылки, плечи, локти. Коричневое и черное дорожное платье. Хищно раздутые жилки.

– Пустите! Пустите!

– Моя рука!

– Кровью бы вас! Ай!

Закачалась под напором тел одна карета, другая. Полетел в песок слуга. Чей-то кожаный саквояж забился, защелкал металлической челюстью под ногами.

Мне казалось, я наблюдаю посадку на участке концессионной железной дороги Гюнзы – Андрополь. Единственный поезд, три пассажирских вагона и штурмом берущие их южане. Дикие, низкорослые, низкокровные. Кулаки, папахи, кинжалы, гортанные выкрики. Сверкающие глаза. Твоя умрот сичас! И твоя!

Но здесь-то…

Что случилось с людьми? С кровью империи? Выродилась, горько подумал я. Выродилась! Не начали бы детей выбрасывать из салонов.

Мне жутко, до дрожи в жилках, захотелось сплести «хлыст» и пройтись им по жирным спинам. Я отвернулся.

– Господа, – прогремел голос поднимающегося по ступенькам крыльца Сагадеева, – нечего здесь смотреть. Бегут и бегут.

Несколько любопытствующих фигур отлипли от перил балюстрады и исчезли за обер-полицмейстером в дверях.

Один из дормезов, нещадно скрипя несмазанными осями, выдвинулся вперед и под крик Тимакова «Давай! Давай же!» наконец покатил к воротам. Винтовочным выстрелом треснула под колесом ветка.

Тут же конная двойка потянула прочь следующий дормез с просевшим к земле днищем, с нащекинским слугой, распластавшимся на крыше. Слуга улыбался, даже махнул Тимакову шляпой. Ему, наверное, казалось, что он дурит смерть. На одной его ноге не было туфли, белел носок.

Что ж, решил я. Действительно. Нечего смотреть.

Это паника. Паника, захватившая империю и пробирающая ее до нутра. До высокой крови. И я почти уверен – нет в ней ничего рационального, один мистический ужас.

Перед чем вот только?

Перед силой, которой предназначено? Перед чудищами? Или кто-то здесь, в поместье, умело сыграл на слухах, ползущих после нападения на меня и смерти Ритольди? Интересно, откуда паренек из людской о чудищах узнал, кто-то ведь сказал ему, намекнул. Жалко, времени нет выяснить. Позже, позже!

Терст ждал уже лишних пять минут.

Я быстро зашагал к погребу. Уже на ступеньках вспомнил про шпионку. Поднять ее или не поднимать? Забудет о ней Сагадеев?

Человек все-таки…

Холод склепа заставил стукнуть зубами.

– Бастель! Вы вовремя.

Цехинский божок, сидящий в голове пустокровника, не оборачиваясь, показал ладонью сесть сбоку. Я подчинился. Холод плиты обжег кожу даже через плотную суконную ткань военных брюк.

Глаза у полковника были закрыты. Фонарь стоял на каменной приступке, световым кругом накрывая и его, и мертвеца. Голый торс пустокровника казался восковым, бледно-желтым. В местах надрезов: на сгибах локтей, на запястьях, в солнечном сплетении – чернела кровь. Наклонившись, я увидел надрез и на оголенной щиколотке.

– Что снаружи? – спросил Терст.

– Бегут.

– И все? – На круглом лице полковника удивленно дрогнула бровь.

– Был переговорщик.

– Ммм… Хотел странного?

– Меня и государя императора.

Огюм Терст приоткрыл один глаз:

– Что ж, здесь мы не ошиблись. Алая с серым, алая с белым… И, вполне возможно, сейчас мы узнаем, зачем все это понадобилось.

Он шевельнулся. В его руке блеснуло стекло.

– Это живка. Отпейте на два глотка, – сказал Терст, подавая мне бутылку с наклейкой «Анис». – Эффект быстрый.

– А последствия? – спросил я, прикладываясь к горлышку.

– Доживете до утра – узнаете.

Жидкость была маслянисто-сладкой и едва не склеила губы. Сироп? Патока? Меня вдруг бросило в пот.

– Ф-фух! – выдохнул я.

– Я же говорю, эффект быстрый.

Я расстегнул ворот мундира.

Тело задышало жаром, будто в лихорадке. Кожу покалывало миллионами иголок. Жилки налились мощью и обрели видимость, огненными ветвями рассыпавшись по склепу. Я почувствовал себя далеким предком Праметом.

Кому огня?

– Бастель, – вывел меня из упоения собственной кровью голос полковника, – нет времени, давайте работать.

– Простите. Конечно.

Свернув непослушные, звенящие силой жилки, я вынул иглу. Терст дождался капли, выжатой из указательного пальца, и поймал его в захват.

– Вот что, – заговорил он, наклонившись ко мне. – Я постараюсь закинуть вас по памяти как можно дальше. Не цепляйтесь там за нити, все равно не удержитесь, гниль одна, просто смотрите. Обратно будет тащить быстро и, думаю, как раз к моменту инициации. Вот его попытайтесь зафиксировать как можно четче. Как можно четче. Вы понимаете, почему?

– Да, – сказал я.

Терст все так же, одним глазом, посмотрел на меня. На непроницаемом лице его дрогнул тенью улыбки уголок губы:

– Вы все же удивили меня сегодня.

– Чем?

– Смелостью. Не все еще пропало, Бастель, не все. – Он кивнул мне на пустокровника: – Палец к солнечному.

Я прижал палец к вязкой лужице, натекшей из разреза.

От моего движения худое лицо мертвеца чуть повернулось, смялось в гримасе. Казалось, он испытывает неудобство от того, что кто-то бесстыдно заполз ему под кожу.

– Не шевелитесь, – предупредил Терст.

Несколькими касаниями он пометил мне лоб своей кровью, затем накрутил корявую спираль на лбу мертвеца:

– Готовы?

– Да, – сказал я, просовывая палец глубже.

– Гоанци-анци-цеаро, – скороговоркой забормотал полковник, – ишмаа-маа-го…

Показалось – качнулся, выцвел в изморозь камень склепа.

Как на «Касатке» в царь-шторм, мой желудок подступил к горлу, словно я вместе с кораблем застыл над голодной пустотой на гребне океанской волны.

Палец дернуло.

Неожиданно он углубился мертвецу под грудину, а затем, оцарапавшись костью, там исчезла вся кисть.

– Эццан-го!

Лоб прижгли ляписом.

Труп, несмотря на руку в теле, вдруг легко сел и, ухмыльнувшись мертвым лицом, притянул меня к себе.

Я попытался оттолкнуть его, но увяз в нем и второй рукой, потом плечом, потом лбом, щекой. На мгновение стало темно.

«Касатка» ухнула вниз, я вместе с ней и пустокровником тоже…

– Петр, – говорят мне, – Петр, подъем.

– Уже?

Ноги гудят.

Злое ассамейское солнце карабкается в зенит. Экспедиция ползет через пески длинной вереницей людей, повозок, навьюченных верблюдов и редких конных.

Привал короток.

Саксаул объеден верблюдами до голых ветвей, на концах которых сидят маленькие ядовитые скорпионы. Голову печет сквозь платок и фуражку. В нагретой фляжке – теплая, солоноватая вода, набранная в колодце, похожем на узкую дыру в земле.

Я встаю.

Сапоги давно оставлены в караван-сарае у Хан-Гюли, вместо них куплены кожаные чулки на тесьме и на твердой подошве, называемые у местных «баб-шэ». Во всем здешнем я похож то ли на шахар-газиза, то ли на густон-али. Военный человек. Человек с ружьем.

Я иду в голову отряда.

Вокруг поднимают верблюдов, взнуздывают лошадей, ассамейцы в цветастых халатах сворачивают коврики. Впереди гремит выстрел, и пороховой дым какое-то время тающими клубами висит на месте.

– Телятин, – замечает меня, пробегая мимо, капитан Шнуров, – давай-ка за мной.

Мы забираемся вверх по бархану.

Там уже стоит Коста Ярданников, один из организаторов экспедиции, и сует так и не спешившемуся с коня местному джангиту большую, с ладонь золотую бирку.

– Арча, – говорит он. – Гиль-Санкар бахэн.

Джангит в серой войлочной накидке и войлочном колпаке сверкает дикими глазами, скалится, наконец нагибается и пробует арчу на зуб…

Дальше, смотри дальше, слышится шепот.

Короткое затмение выкидывает меня, Петра Телятина, в ночь. Холодно. Трепещет язычок свечи. Я кутаюсь в войлок. Рядом лежит Шнуров, глаза его устремлены сквозь палаточный навес к звездам и к будущему.

– Знаешь что, Петр, – произносит он, – очень я верю этому Мальцеву.

– Кому?

– Ну, – усмехается Шнуров, – фамилия, положим, выдуманная. Это тот, кого несут в закрытом паланкине.

Я приподнимаюсь на локте:

– И чего он прячется?

Шнуров поворачивает голову:

– Из предосторожности. И это, Петр, самое убедительное. Он мне что сказал? Если все получится, не будет всей этой братии, которой мы по гроб обязаны подчиняться. Высокая кровь! Все эти семьи с их жилками и фокусами! Ведь кто я? Списанный артиллерийский майор, которому положили мизерную пенсию. А мне нет и сорока. И куда мне кинуться с моей низкой серой кровью? В полотеры? В швейцары? В репетиторы, будь они неладны? Хорошо, семьи нет. А если бы была?

Он вздыхает. Затем черты лица его заостряются:

– Вся Благодать – им. Понимаешь, Петр, вся. Они же все захапали по праву крови. А я? А ты, Петр? Мы чем хуже?

– А как же мы… – шепчу я.

– О, есть старый секрет, – Шнуров смотрит на меня пронзительно, затем скребет щеку. – Думаешь, зачем мы здесь? Мы, Петр, здесь, чтобы людьми стать. Окончательными. Особыми. Есть здесь…

Не то, шепчет голос, смотри еще.

Темнота сменяется утром, серым, как сигаретный пепел. Край злого солнца еще прячется за ломаной линией далеких гор, но жаркое его дыхание я уже чувствую на своем лице. Губы потрескались. Я загорел до черноты, как Шнуров.

Экспедиция поредела.

Троих мы потеряли в стычке с какими-то дикарями, налетевшими с гиканьем и криками на нашу стоянку, а часть людей и припасов пришлось бросить в Шайтан-Кале, маленьком селении, полном неподвижно сидящих на солнцепеке стариков и старух. Ассамейцы дальше идти отказались наотрез. Ынтыз-ял, шептали они, запретная земля.

Но мы дошли, дошли, оставив верблюдов и лошадей, одолев черные пески, каменистое плато и узкое ущелье. Ущелье вывело остаток в пятнадцать изможденных человек в долину с руслом давным-давно высохшей реки.

Впереди, в полутора верстах темнеет храм из иссиня-черного камня. Наша цель. Наша надежда. Наше будущее величие.

Впрочем, мы не спешим.

Коста Ярданников совещается с Мальцевым и Шнуровым.

Мальцева я теперь наблюдаю без паланкина. Некому нести. Это невысокий, какой-то дерганый человечек в совершенно городской одежде, уместной более в Леверне, Скопине или Ганаване, чем здесь. Лицо его тоже нервное, подвижное, беспокойное. Но он часто как-то по-птичьи замирает, вывернув голову, и закатывает глаза.

Не понимаю, зачем он прятался.

Мне думается, что он немного ненормальный. Голос его визглив и тонок.

Русло реки кажется пустым, но, приглядевшись, можно заметить неподвижно сидящих или лежащих на песке людей. Некоторые в изодранных халатах, некоторые совсем голые. Их, наверное, не больше двух десятков. Шнуров замечает, что они похожи на инданнских монахов, умерщвляющих свою плоть голодом.

Мальцева эти люди, видимо, пугают.

Я слышу, как он говорит, что их надо расстрелять из ружей. С максимально возможного расстояния. Ярданников не согласен:

– Помилуйте, Глеб Янович!

В результате коллегиально решено идти к храму, держась склона ущелья.

Мы выступаем, когда солнце превращает серый песок в золото. Жар давит на грудь. Храм дрожит в мареве.

Одинокий камень, черный, как гнилой зуб, при приближении ни у кого не вызывает опаски. Лишь когда на него неожиданно вспрыгивает высохший, тощий как коряга ассамеец, мы вскидываем оружие. Но не стреляем.

И это стоит жизни двум оказавшимся в непосредственной близости солдатам. Они беззвучно валятся мешками в песок, а ассамеец, щелкнув языком, прыгает к Мальцеву с Ярданниковым.

Спасает их Шнуров.

Он разряжает револьвер в грудь и голову нападающему.

Не знаю, удивляется голос, не знаю никакого Мальцева.

Я, Петр Телятин, удивляюсь вместе с ним. Темнота наступает, обволакивает, переносит во времени и пространстве.

Вблизи храм выглядит неряшливо, каменные глыбы сложены с многочисленными прорехами и, кажется, от малейшего толчка вот-вот посыплются вниз. В глубоких тенях их прохладно. Внутри храма – располосованное солнечными лучами одно короткое помещение, упирающееся в черную, с вкраплениями красных и синих минералов стену. Стена будто ободрана и сочится влагой. Бесцветная жидкость собирается в выемки в каменном полу.

– Кровь! – кричит Мальцев. – Вот она, настоящая кровь! Кровь Бога!

Он танцует.

Широко улыбаясь и дергая лицом. Танец дик. Шнуров равнодушно колупает ногтем коросту с губ. Остальные переглядываются.

– Все! Теперь – все!

Откривлявшись, Мальцев достает из походного мешка медный кувшин, купленный еще в Хан-Гюли, и окунает его в одну из выемок.

Я вижу, как, присев в сторонке, Коста Ярданников тоже набирает жидкости во фляжку…

– Бастель!

Крик молнией входит между ушей.

Я качнулся и с трудом открыл глаза. Склеп. Труп пустокровника. Огюм Терст. Голос матушки звенит в голове.

– Что? – очнулся полковник.

– Зовут. – Я вытер кровь Петра Телятина с пальца.

– Куда?

Я помог Терсту встать с пола:

– Наверх. Видимо, с минуты на минуту стоит ждать штурма.

– Погодите, – полковник оглянулся на мертвеца. – Вы хоть что-то…

Я кивнул:

– Переговорщик, что был сегодня, это и есть Шнуров. А Мальцев… Некто Мальцев был чей-то кровник, им управляли.

* * *

Было уже совсем темно, силуэты флигелей плыли в вечернем сумраке в неизвестность. Высокие, по грудь, длинные и шипастые ряды костров казались валами, огораживающими замок. Трепетали огоньки запальных ламп. Вверху, в развидневшейся небесной вышине, несмело отвечали им звезды.

У боковых дверей нас ждали.

– Господа!

Усталый Штальброк торопливо запустил нас в дом. Едва мы прошли, двое жандармов принялись заколачивать вход.

Горели свечи. Коридор был уставлен мебелью, вытащенной из комнат. На окнах темнели щиты. Пахло деревом и заговоренной кровью.

– Стрельбу слышали? – спросил нас поручик.

– Стрельбу? – повернулся Терст. – Где?

– Далеко, за воротами.

– Странно.

Жандармы между тем придвинули к двери шкап.

– Пойдемте, – Штальброк подхватил подсвечник о пяти свечах. – Пора.

Мы зашагали, огибая сундуки, конторки и комоды. Поручик гасил лишние огни. Жандармы за нами закрывали створки.

Лестницы для прислуги так же, как и коридор, были загромождены мебелью. Со ступенек ближней торчали ножки поваленного серванта.

– Заложили все винтовые и прочие лестницы, кроме центральной, – сказал Штальброк. – И отделили правое крыло с лабораторией.

– Там нет людей? – спросил Терст.

– Есть. Господин обер-полицмейстер сказал: только на первое время штурма, пока не разобьют двери первого этажа.

Я вспомнил, что тяжелые створки после нападения на отца там едва висели в петлях.

– Их хоть укрепили?

– Да, – вяло кивнул Штальброк. – Я сам еще… кровью…

– Э-э, батенька, – Терст развернул поручика лицом к себе, – вы, смотрю, с господином Кольваро одинаково работаете на износ. А как воевать будете?

Он пропустил вперед жандармов и достал «Анис».

– Зачем? – Штальброк поворотил нос от подсунутой бутылки.

– Два глотка, – Терст чуть ли не насильно принялся вливать живку в рот поручику. – Всего два. Ну? Давайте же… Вот и замечательно.

Он отнял бутылку и закупорил ее пробкой.

– Сладко, – сказал Штальброк, утерев губы ладонью.

Щеки его вдруг расцвели румянцем, в серых глазах появился блеск, а жилки вспыхнули, раскинувшись серо-зеленым кустом.

– Ах ты ж, Благодать! – только и смог выговорить он.

– Все-все. Наверх, – Терст хлопнул его по плечу, и поручик взлетел по ступенькам, будто и в самом деле сплел из крови крылья.

Полковник посмотрел на меня:

– Вы не увидели момент инициации, ведь так? Там, в склепе, вы комментировали вслух все, что происходило, но, может быть…

– Нет, – сказал я. – Я не успел.

– Жаль.

Центральные двери были заложены двумя диванами и подперты притащенными со двора бревнами. Переход в отцовскую половину и вовсе был завален тумбами и стульями, образовавшими кучу выше человеческого роста. Грозно топырились ножки. Посверкивал спицами в глубине кучи сломанный, растерзанный зонт.

Меня вдруг захлестнуло чувство совершенной ирреальности происходящего. Какая, к дэвам, осада? Здесь, в моем доме, в ста верстах от столицы… Бревна, доски, темнота первого этажа… Ну же, господин Терст, улыбнитесь, выдайте розыгрыш движением губы! Он затянулся, этот розыгрыш, мне страшно…

Но Терст был серьезен и угрюм.

Мы поднялись по парадной лестнице и уткнулись в опрокинутый набок бильярдный стол, поверх которого покачивались стволы пехотных винтовок.

– Ага, наконец-то, – поднялся с придвинутого стульчика Сагадеев. – Кто-нибудь внизу остался еще?

– Не видели, – сказал я.

– Что ж, будем считать, что все.

По знаку обер-полицмейстера стол сдвинули в сторону, мы протиснулись в широкий коридор, перетекающий в анфиладу просторных комнат.

– Майтуса вашего подняли, – сказал мне Сагадеев, – девицу эту противную тоже… Государь император бодр и ждет боя.

– Где он? – спросил Терст.

– В бальном зале.

По пути мы здоровались с оставшимися фамилиями. Терентьевы. Жассо. Брандль. Кузовлев. Баховы. Прочие, не такие видные, но не бросившие в трудный час.

Разум мой примечал устройство обороны.

Опрокинутые столы – еще два бильярдных, зеленого сукна, остальные – обеденные. Выстроены «гребенкой». Повернуты в обе стороны, за каждым – по два, по три пехотинца. Грамотно. Простреливается вся анфилада и заложенные лестницы. Жандармы у окон. Защита из крови – на подоконниках. Кровь в проемах и на полу. И тонким, едва заметным крапом – на стенах. Хорошо. Чувствуется опытная рука.

Свечей и ламп много.

Кое у кого я заметил гранаты. Подсумки полны патронами. Бальный зал, похоже, послужит центром обороны, он без окон, с отдушинами, равноудален от центральной лестницы и подъема с торца крыла. Все на этаже сделано для того, чтобы помешать к нему пробиться. С другой стороны, и деться из него будет некуда. Капкан.

Но нас поймали в него раньше.

– Господа.

Сагадеев придержал створку, пропуская в зал меня и Терста.

Первое, что я увидел, был новый, на трехногой станине пулемет Ошкуркова. Скошенное рыльце его с черным зрачком ствола глядело мне прямо в грудь.

Неуютное чувство.

Одно дело шахар-газизы, другое – пятьсот выстрелов в минуту.

– Огюм! Бастель! – Откуда-то сбоку, с ряда сдвинутых в кучу стульев вынырнул государь император. – Вот теперь я спокоен. Вы здесь. Вы живы. У вас, я знаю, есть план.

Государь император лучился жилками, как улицы на Ночь Падения.

Он заглянул в лицо мне, в лицо полковнику, ожидая подтверждения своей догадке. В его глазах, мне почудилось, мелко дрожала надежда.

От него веяло настоянным на живке напором. Он дышал жаром – лихорадочным, воодушевленным и вместе с тем опасливым жаром человека, смерть к которому подобралась очень близко. Тот же мундир жандармского офицера, правда изрядно потрепанный, сапожки, кобура, фуражка. А еще государь император был слегка небрит. Я не удивился бы, если бы от него припахивало вином или чем покрепче. Но нет, нет.

– План есть, – сказал Терст.

Нас покачивало исходящей от государя императора силой.

– Какой?

Мы присели за стол.

Я огляделся. Стулья. Свечи. Две пустые койки. На возвышении для оркестра один угол был задрапирован гардинами, другой отгорожен ткаными ширмами. Там же стоял еще один стол, широкий, поблескивающий серебром тарелок и бутылочным стеклом.

– А кто там? – показал на возвышение Терст.

– Женщины, – сказал Сагадеев. – Матушка Бастеля, сестра. Еще, кажется, две, что не уехали. Их просто некуда… В другом углу – шпионка.

– Не развяжется?

– Не думаю.

– Так что? – сплел пальцы государь император. – Наши действия?

– Держать второй этаж кровью, – сказал Терст. – Вам, государь, и членам фамилий придется к тому же взять под защиту солдат и жандармов. «Пустая» кровь так же уязвима для пуль, как и всякая другая. Поэтому солдаты стреляют, а вы не даете дотянуться до них чужим жилкам. По возможности контратакуете.

Император опустил подбородок на пальцы и слабо улыбнулся:

– Недурно.

– Государь, – сказал я, – жилочную защиту необходимо ставить в два, а то и в три слоя. Семьям высокой крови, боюсь, не по силам накрыть дом сплошным пологом, и они будут вынуждены действовать локально. Вы сможете поставить «завесу» или «парус» вокруг?

– Меня хватит часа на три, – произнес император.

– Больше и не понадобится, – заверил его Терст. – А мы с Бастелем приготовим еще один сюрприз.

– Я распределю людей, – поднялся Сагадеев.

– А мы? – Отдернув гардину, Анна-Матильда Кольваро сошла к нам с возвышения. – Нас в расчет не берете?

За ней легко спустилась Мари в мужском костюме, которые сейчас специально делают для путешествующих девушек. А за Мари…

Я вздрогнул.

За Мари все в той же серой накидке, но без шляпки, открыв темно-каштановые волосы, стояла Катарина Эске.

Не уехала.

Не хватило места? Посадила отца и осталась? Или она здесь с отцом?

Захотелось взмолиться кому-нибудь: сущности, в которую верят в Европе, обзывая Богом, непременно с большой буквы, Ночи Падения, дэву, черту, Благодати…

Не уехала.

Сжалось сердце. Почему?

– Вам, барышни, – немигающим взглядом уставился на женщин Огюм Терст, – как и государю императору, придется быть здесь, в зале, и действовать отсюда. Шпионка, пехотинцы за пулеметом будут под вашим контролем.

– И государь император, – серьезно сказала Мари.

Терст едва заметно кивнул.

Катарина Эске посмотрела на меня и отвернулась.

– Матушка, – спросил я, – где Майтус? Не с вами?

– Разоряет коллекцию оружия Аски. Пистоли и ружья, думаю, нам не помешают. Не притащил бы только какое-нибудь дрянное старье.

– Бастель, – Терст подал мне стул. – Пойдемте, наше место на входе.

Мы вышли из зала.

Стул с одной стороны двери, стул с другой. Терст сел и, сложив руки на коленях, закрыл глаза. Цехинский божок погрузился в спячку.

Я так не мог. Пошел анфиладой, успокаивая себя, поддергивая жилками. «Как же так, Катарина? – думалось мне. – Что теперь?»

За столами, у стен сосредоточенно лязгали затворами, переговаривались вполголоса. Жандарм вкусно ел хлеб с прядкой лука и салом. Трепетали свечи, чернота липла к стеклам.

Обер-полицмейстер показывал фамилиям, где им стоять. Высокая кровь расходилась по этажу, занимая места подле солдат.

Я потеснил у подоконника пехотинца, кажется того самого усатого дядьку, что стоял караулом, когда Сагадеев выступал перед мужской частью семей.

– Пора бы зажигать, – пробормотал я, вглядываясь в сплошную темень.

Ничего уже не угадывалось: ни костров, ни флигелей. Смутно серел плац, да мерцали огоньки ламп и фонарей у далеких въездных ворот.

– Пора бы, – согласился пехотинец.

И будто в ответ на наше желание зычный голос Тимакова разнесся по анфиладе:

– Костры поджигай! По запальным лампам бей!

– Ну началось, – пехотинец сдернул запорный крючок с оконной створки. – Вы бы отошли, господин хороший.

Всюду произошло движение.

Ночной воздух хлынул в дом из раскрытых окон. Сырой, остывший за вечер. Пехотинцы и жандармы, навалившись грудью на подоконники, приспосабливали к стрельбе винтовки и карабины. Вокруг них, прорастая невидимыми пузырями сквозь стены, сплетались жилки, растягивались, охватывая все большую площадь дома и щетинясь хищными коготками. Высокая кровь работала сообща, давая оттенкам перетекать друг в друга.

Затем с легким звоном раскрылась «завеса» государя, вкруговую замыкая поместье.

О, это была великолепная, грозная красота! Я обнаружил вдруг, что, вытянув шею, пожираю глазами темноту над пехотным картузом, всю в многоликом узоре жилок.

– Бей! – снова рявкнул Тимаков.

Оглушительно грянул первый выстрел. За ним – второй. Раскатистый грохот прокатился по этажу. Забабахало и с другой стороны дома.

Пороховые дымы на мгновение скрыли от меня происходящее.

– Занялось! – крикнул кто-то.

Огонь костров был робок лишь первые секунды, а потом стал лизать ночь шершавыми языками, высоко, жарко.

Треск дерева долетал даже досюда.

Все пространство перед домом прочертили ломаные огненные линии, забираясь на склоны к флигелям и распространяясь в стороны.

На фоне пламени чернели силуэты телег.

– Господин!

Майтус в своем обыкновенном чекмене, еще бледный, застыл передо мной. За плечами у него было три ружья, рукоятки револьверов торчали из-за пояса, а ящичек с патронами он держал под мышкой.

Ограбил-таки отца.

На лице улыбка, в глазах – благодарность чуть ли не собачья.

– Беги, – сказал я, легонько стукнув его кулаком в грудь. – Живой, и ладно. Ждут тебя.

– Да, господин!

Кровник затопал прочь.

– Стреляйте в любую тень! – крикнул Тимаков, прохаживаясь за спинами солдат. – В любое движение!

Бухнула винтовка слева. Будто в перекличке несколько выстрелов произошло с противоположной стороны, и опять стало тихо.

– Вроде нет никого, – сказал кто-то. Кажется, Штальброк.

Сначала я вглядывался в ночь и пляску огня глазами, силясь разобрать хоть что-то за линией костров, затем распустил жилки. Но даже с Терстовой настойкой мне, оказалось, дотуда не дотянуться. Максимум – до начала спиленной аллейки.

– Видишь что? – спросил я усатого пехотинца.

Тот приник к винтовке:

– Далеко. Оно как бы… – Он задержал дыхание, щекой приложившись к ложу, дослал патрон: – Вроде и мельтешит кто-то…

– Где? – насторожился я.

– Чуть левее от ворот.

Ствол винтовки качнулся.

Бух! Пехотинец послал пулю в видимую ему одному цель. Рядом тут же возник Тимаков:

– Попал?

– Да кто ж его знает?

Втроем мы всматривались в расчерченную искрами темень. В окнах справа и слева тоже напряженно застыли люди. Мне вдруг показалось, что кто-то прыгнул через огонь. Какая-то низенькая фигурка.

Пальцы Тимакова вцепились в мое плечо.

– Видел? – прошептал он.

– Карлик?

Еще несколько теней мелькнули на фоне пламени.

– К бою! – заорал Тимаков.

– Бей, бей! – Сагадеев, высунувшись из окна, разрядил в ночь револьвер.

Вразнобой грянули винтовочные выстрелы.

Гильзы заскакали по полу. От беспорядочной и частой стрельбы я едва не оглох. Совершенно непонятно было, находят пули своих жертв или визжат вслепую.

Темно.

– Господа, – обернулся я к фамилиям, – направляйте стволы жилками! Цельтесь через солдат.

С той стороны дома грохнуло, наверное, кто-то бросил гранату. Там было шагов пятьдесят до ограды. Каретную подожгли ли?

Я перестал доверять зрению и всецело положился на кровь.

Мир расцвел узорами, жилками людей, коконами фамилий, светящимися линиями и приглушенными огнями костров.

Карлики…

Они оказались ближе, чем я ожидал. С нашей стороны, с фасада я насчитал двадцать мерцающих «пустой» кровью низких силуэтов. Большинство уже оккупировали телеги и просачивались к плацу за подъездную дугу.

Сто метров. Девяносто. До «завесы» государя императора – сорок.

– Ночь Падения! – произнес кто-то упавшим голосом.

Грохнул одинокий выстрел.

– Это же дети, дети! – выкрикнули слева.

– Нас атакуют дети!

– Как же в них-то?

Пехотинцы, жандармы заоборачивались. На меня, на Тимакова. Заблестели отраженным свечным светом глаза.

– Не дети это уже! – зарычал капитан. – Где вы таких детей видели?

– Но откуда… – произнес кто-то из высокой крови.

– Да какая разница! Некогда рассуждать! Нападают на государя!

– К бою! – призвал Сагадеев. – Крови ради, огонь!

Стрельба возобновилась.

Дети, думал я, рыская в темноте жилками. Гуафр!

Из двадцати, кажется, осталось семнадцать, не точно бьем, ой, как не точно. Фигурки, мерцающие «пустой» кровью, приближались к дому, охватывая его полукругом. Вот первая проломилась через «завесу», вот вторая. Третья замешкалась, и я видел, как плети ее жилок бьются о кровь государя.

Четвертая… Ага, четвертая упала, сраженная метким выстрелом.

С той стороны дома раздался визг железа, вой, и я даже побоялся представить, что там происходит. Но стреляли, стреляли пока дружно.

Краем глаза я заметил, как умчались на ту сторону Штальброк и обер-полицмейстер.

– Кто может, атакует кровью, – прорвался сквозь винтовочные выстрелы напряженный голос Тимакова. – Но не расходуйтесь зазря.

Несколько высоких семей тут же попытались в меру своих способностей накрутить спиралей и воронок, посылая их в нападавших.

И сразу поняли, что с «пустой» кровью обычные приемы не пройдут.

Жилки фамилий кромсались, откидывались, пережигались, разносились на частицы и быстро теряли свой цвет.

Это было больно. Упал на колено один из Терентьевых. Белокурый толстяк Брандь схватил воздух рыбьим ртом, будто пропустил удар под дых. Побледнел до белизны стены старший Бахов.

– Не сдаваться! – заорал я.

О, Ночь!

Десяток детей-пустокровников уже подбегали к ступеням. Несколько выстрелов грохнули справа, и одна фигурка, споткнувшись, растянулась на плацу.

Жилки ее увяли.

Какая же сволочь, подумал я, стискивая зубы. Детей на штурм. Найду, доберусь, какой бы крови мне это не стоило, распотрошу к ассамейским дэвам.

И мы проворонили.

Где-то же их держали, где-то инициировали. А Гебриз не про них ли, когда о Муханове?..

Я перевел взгляд на костры и увидел перескакивающие их фигуры гораздо крупнее детских.

– Вторая волна!

Но ее уже разглядели и без меня.

Часть стреляющих перенесла огонь на новые цели, а я поймал жилками усатого пехотинца и, переплетя низкую серую кровь со своей, направил его винтовку.

– Бей!

Первый раз мы промахнулись, зато вторым выстрелом сбили тень, запрыгнувшую на балюстраду, и она, дрыгнув ногами, свалилась вниз.

Сколько осталось? Дюжина или больше?

На первом этаже уже трещали щиты, и фамилии бились с проникавшими в дом через пол-потолок, сообща, смыкая жилки заслонами, завязывая «пустую» кровь на один, второй слой, а третьим пытаясь проколоть сердце.

Несколько раз у них получилось, но, боюсь, с настоящим пустокровником они бы не справились.

Дети были только пробой.

Запыхавшись, с отцовского крыла прибежали пятеро – трое жандармов и двое фамильных, высокой крови.

– Прорвались, – выдохнул один.

Жандармы присели за опрокинутый стол.

– Сколько прорвалось? – подскочил Тимаков.

– Не знаю, – мотнул головой бледный фамильный, согнувшись от бега, – несколько, они вахмистра вниз сковырнули, не смогли мы…

Солдаты продолжали стрелять.

Правда, с той стороны дома выстрелы звучали гораздо реже. Внизу трещала мебель, словно ее перемалывало в мелкие щепки.

А может, так оно и было.

Крепкие стены подрагивали. С заложенных лестниц тоже доносился треск.

Я посмотрел в окно. Государь держал «завесу», но в некоторых местах она разлохматилась и зияла прорехами. Крупные фигуры прорывали ее почти без усилий.

Откуда их столько?

Это же надо было заранее, это кто-то армию под боком…

Ах, гуафр!

Я вспомнил письмо отца. Три деревни за Бешеным ручьем, внезапно опустевшие весной этого года. Вернее, в конце весны. Стало быть, май. Кровь перевезена из Ассамеи, трое уже убиты – Штольц, Иващин, Поляков-Имре.

Еще в мае – Жапуга.

Три деревни, пусть по двадцать, по тридцать дворов – это сто восемьдесят, двести человек. Неужели все инициированы? Впрочем, судя по детям…

Но почему здесь, в нашем уделе?

Под окном вдруг грохнуло, со звоном посыпалось стекло, горячим и кислым воздухом задуло часть свечей.

Мы не выстоим, понял я. Нас меньше. Мы переиграны вчистую. Двести пустокровников. Двести.

Будто в доказательство моих мыслей упал Жассо, он плюнул кровью и вывернул шею, уставясь стекленеющими глазами в лузу бильярдного стола. Обессиленно, содрогаясь, сполз по стене Кузовлев.

Гремели выстрелы, кричали люди. Сапоги давили свечи и гильзы.

Усатый пехотинец вдруг повис на подоконнике, выронив винтовку. Еще один просто выбросился в окно.

– Держать! – заорал Тимаков. – Держать жилками!

С той стороны дома жандармы приволокли Сагадеева, очумело трясущего головой.

– Их много, – прохрипел он, – прорываются… прорываются наверх.

– Все равно! – наорал на него Тимаков.

Подобрав винтовку, я высадил одну за другой в ночь три или четыре пули. Попал лишь раз. Затем «пустые» жилки нашли меня, и я с трудом отбился, перекатившись от окна к стене.

– Бастель, – расслышал я Терста, – Бастель, пришло наше время.

– Да, пожалуй.

Оскальзываясь, я добрался до своего стула. Терст уже погасил большинство своих жилок до пепельных. Что ж, побудем мертвецами.

Из-за столов у центральной лестницы грянул залп, а это значило, что счет пошел на минуты.

Разом вскрикнули Терентьевы, лица их налились кровью и застыли в жутких гримасах. Несколько солдат разом, один за другим, кулями повалились на пол.

Выстрел, еще выстрел.

Жуткий грохот ударил слева – подорвали гранату. Тонко пропели осколки, дым, клубясь, поплыл в окна.

Кровью…

Кровью было лучше не смотреть. Всюду мерцали «пустые» жилки, они прорастали, как трава, снизу, они сплетались в узлы и сети, они стискивали шеи жандармов и впивались в тела фамилий, пробивая защиту.

С лестницы жилки росли прозрачным частоколом, тонкими и гибкими иглами, легко пропарывающими поставленные многоцветные «паруса».

И только плотный кокон крови государя императора, ужавшийся до бального зала, еще держался.

Баховы. Жассо. Кузовлев. Благодати вам. Всем.

Обер-полицмейстер, упавший рядом со мной, еще пытался что-то скручивать из своей крови, но опыта Николаю Федоровичу явно недоставало. Как он и говорил, он был не любитель фамильных особенностей.

Его убили легко и быстро.

Шипастая жилка пробила сердце – и Сагадеев, подломив ноги, грузно опустился на мертвого Брандля. Неделю мы работали вместе, он принял мое главенство, хотя был лет на двадцать старше, и дочки у него, а теперь, теперь…

Тимаков еще успел выстрелом достать появившуюся в коридоре фигуру, а затем, то ли убитый, то ли оглушенный, повалился навзничь. Ночь Падения. У последних защитников государя императора – четырех пехотинцев – просто-напросто кровью вырвали оружие из рук.

Вот и все, горько подумалось мне.

Как быстро! Полчаса? Вряд ли сильно больше.

Я был мертв уже минуту.

Распадающимися трупными жилками очень трудно управлять, тем более пытаться свить из них даже такое простенькое оружие, как «хлыст».

Ничего-ничего, за все мне ответят. Ниточку к ниточке – и в спрятанную ладонь, в ладонь.

Их было за два десятка, подошедших к створкам в бальный зал пустокровников. Пятеро или шестеро детей возрастом от восьми до четырнадцати. Остальные – взрослые деревенские мужики и бабы. В грязных рубахах, штанах, рваных платьях, юбках. Молчаливые, пустоглазые. Чужие.

Они взялись за ручки.

Я ждал, что сейчас дерево разлетится в щепки, я надеялся, что пехотинец за пулеметом Ошкуркова жив, что он вот-вот нажмет на рычаг, и пятьсот выстрелов в минуту выкосят пустокровников по проему.

Напрасно. Двери раскрылись, и «завеса» государя опала.

Ни выстрелов, ни криков. Ни последнего всплеска крови. Живы ли матушка и сестра? Или я просто не чувствую ничего, не способен сейчас чувствовать?

Фальшивый мертвец среди действительных.

И если я выживу, подумал я – а я собираюсь выжить, – то за одну Катарину Эске, за Майтуса… не знаю что сделаю.

Затем ударил Огюм Терст.

Он ударил, едва первый из пустокровников пересек порог зала. Наискосок по шеям и спинам. Черной полосой в пустоту.

Шестеро рухнули сразу. Не люди – кегли.

Лишь один отскочил назад, и тогда уже хлестнул по спинам я, будто насквозь прочертив еще пятерых. Возможно, они даже не сообразили, откуда пришла их пустокровная смерть. Как стояли, так и сложились, скрючились на полу.

Люди ли?

Я вдруг понял, что меня хватит максимум на еще один удар, и все, не выдержу, всплыву из мертвецов. Или умру по-настоящему.

А Шнуров?

Где-то же здесь должен быть и Шнуров. И тот, кто заправляет всей этой мерзостью. Или его кровник.

Я собрался с силами.

Терст снова ударил первым, оставив мне всего четверых. Но они были удивительно равнодушны к смерти своих товарищей. Отклонились безразлично, отступили.

Бессловесный скот.

И я хлестнул их, как хлещут скотину. Что ж это за дурацкая «пустая» кровь? Как же так! Вы же только что…

– Спокойнее, – раздался слабый голос Терста, – спокойнее, Бастель.

Звука выстрела я не услышал.

Только полковник вдруг дернулся, а сюртук его с левой стороны украсился пятнышком входного отверстия.

– Здравствуйте, – передо мной, поигрывая револьвером, возник Лоскутов, он же Шнуров. – Нашли, значит, средство против крови.

Он, осклабившись, с силой рванул меня за ворот мундира.

Я упал деревянной чушкой, кажется разбив губу, и Шнуров поволок меня в зал, прямо через трупы своих недавних солдат.

Пробравшись на пустое место, он оставил меня на полу, огляделся, чему-то ухмыляясь, затем выловил из кучи стульев один за спинку и сел на него верхом.

– Давайте, Кольваро, возвращайтесь из мертвых, – наклонившись, Шнуров ударил меня по лицу. – Мертвый цирк закончился.

Несколько секунд он, не мигая, смотрел мне в глаза, наконец, кривя губы, отклонился, махнул кому-то рукой.

– Ага, – произнес кто-то от дверей. – Почему-то я так и думал.

Я с трудом приподнял голову.

Двое дюжих ребят «пустой» крови вытаскивали мертвецов в анфиладу, а за ними, дожидаясь очистки зала, стоял, приподнимаясь на носочках, беспокойный лицом человечек.

Мальцев.

Я слабо улыбнулся:

– Я вижу…

Договорить мне не удалось – Шнуров двинул сапогом в зубы:

– Ты, кровь высокая, помолчи.

Мальцев кивнул, заложив руки за спину:

– Вы уж, действительно, молчите, собирайтесь, готовьтесь.

Пустокровники вошли в зал и выволокли пехотинца, сидевшего за пулеметом, потом вернулись и – о, кровь, кровь моя! – за ноги протащили мимо меня матушку и сестру. Затем – Майтуса. Я не чувствовал, я не чувствовал их!

Мертвы.

И Катарина. Милая моя Катарина. Бесценная. Ее застывшее, искаженное болью лицо мелькнуло и пропало. Юбка. Темные ботиночки на ногах.

Я застонал.

– Ну что вы! – вытянув шею, сказал Мальцев. – Вы не переживайте! Вы скоро встретитесь со своей кровью. Уж не знаю где, в новом мире или в посмертии… Не верите в посмертие, в единение душ?

– Нет, – выдавил я.

Жилки мои медленно очищались от трупного налета, приобретая фамильный цвет – белое с алым. Где там посверк изумрудный? Ящерка-защитница, опростоволосились мы с тобой.

– Напрасно не верите. Так умирать легче.

Пустокровники встали: один подле меня, другой подле тяжело дышащего государя императора, – и только тогда Мальцев ступил на порог.

В руке у него был саквояж.

– Вы не устаете меня удивлять, Бастель, – заявил он, присаживаясь на пол чуть в стороне. – Убили Жапугу, убили Лобацкого, Петра Телятина вот убили. А ведь я в Петре был уверен, м-да. С Ассамеи со мной был, с Чон-Тохола. И кровь принял хорошо, и вообще… не совсем разум она у него отбила…

На полу, звякнув, появились две «клемансины».

В ладони у Мальцева сверкнул опасным металлическим жалом скальпель.

– Ну ладно, – сказал Мальцев, кивком головы показывая на меня Шнурову, – с этим я примирился. Нашли способ и нашли. Убили, ладно. Недаром были правой дланью Бога…

– Кем? – спросил я.

– Лежи, – нагнулся Шнуров.

Он расстегнул мне мундир на груди, жесткими пальцами с треском порвал сорочку. Нашел «Фатр-Рашди», вынул, поцокал языком.

– Это я так, в глубь веков заглянул, – Мальцев фыркнул, словно сказал смешное, и подсел к государю императору. – «Пустая», как вы говорите, кровь – она не без недостатков. Капризная, мертвечины, оказывается, боится, видит, понимаете ли, только жилки. Но силу над высокой кровью имеет, и очень мощную силу. А почему? Такой простой вопрос, а вы, Бастель, мимо прошли.

Он оголил грудь императору, как и Шнуров – мне.

– Впрочем, времени у вас не было, так-то, может быть, и сообразили бы. А вот чем еще удивили – так это когда ваши люди сегодня в наш лагерь ворвались.

– У меня не было… – Я попытался приподняться, но Шнуров наступил мне сапогом на живот, а гибкая жилка пустокровника тут же стиснула шею.

– Ну как же не было! – на мгновение, лукаво улыбнувшись, повернул голову Мальцев. – Штабс-капитан, скуластый такой. Серебряно-кремовая кровь. А с ним трое. Вы должны были слышать выстрелы.

– Муханов, – выдавил я.

Не обмануло предчувствие.

– Вот видите, вспомнили. Выследили, оказывается, часть моей небольшой армии. Опасный вы противник, Бастель.

Мальцев взял в руку «клемансину», посмотрел сквозь нее на огонь свечи.

– Знаете, в чем еще один недостаток «пустой» крови?

– Носитель ее должен быть низкой крови, без примесей, – прохрипел я. – Все убийцы высоких фамилий были такими.

– Именно, – сказал Мальцев. – И идеальных носителей оказалось до обидного мало. Коста Ярданников был великовозрастный идиот. Думал стать повелителем мира. С его кровью это было невозможно. Итак…

Он несколько раз воткнул скальпель в грудь государю императору, проводя глубокие разрезы к ребрам. Кровь легко заструилась в подставленную колбу.

Государь император открыл глаза.

– Вы… вас всех надо… – Он двинул рукой, на шее от усилия набухли жилы. – Я вас…

– Ну-ну-ну, – похлопал его ладонью по лбу Мальцев. – Вы уже прошлое, Тутарбин. Тотэрбо. Можете не напрягаться.

Он сделал еще несколько разрезов, заполнил «клемансину» до горлышка, полюбовался на цвет. Затем аккуратно запечатал стекло восковой пробкой и убрал в саквояж.

– Почему Тотэрбо? – спросил я.

– Потому что вы – изначально Кольвахн. Не вы конкретно, Бастель, а, как бы это… – Мальцев переместился ко мне. – Впрочем, неважно.

Скальпель вошел мне в грудь, под правый сосок.

Узкая полоса разреза потянулась за заточенной хирургической сталью, темнея, краснея, плюясь алым. Холодно, горячо. Еще разрез.

– Скоро все это будет неважно, – мягко проговорил Мальцев. – Новый мир всегда приходит с кровью, понимаете?

Он подставил пустую «клемансину» и ждал, когда она наполнится.

– Ради чего? – прошептал я.

– Как ни странно, – снова воткнул скальпель Мальцев, – ради справедливости. С вами впереди, увы, нас ждет только деградация. Высокая кровь исчерпала себя. Да-да, посмотрите на государя. Разве это правитель? Разве это мощь? Был Волоер, до Волоера был Никол, вот разве что они… Да и вообще, предательству когда-нибудь приходит отмщение. Пожалуй что, я его орудие, всего-то.

Я скривился:

– Какое предательство?

– О, это давняя история, с самой Ночи Падения. – Мальцев заткнул «клемансину» пробкой, вздохнул, глядя на меня, и поднялся. – Отец ваш очень этим интересовался. И вы мне были очень симпатичны. Впрочем, прощайте.

– И все?

Мальцев обернулся у самых дверей:

– Для вас – все. Я должен обезопасить предприятие, так что… – Он дернул плечами и вышел.

Поднялся и Шнуров:

– Господин… э-э… Мальцев…

Он вышел из зала, поигрывая моим «Фатр-Рашди».

Я попробовал пошевелиться, но пустокровник пресек это на корню.

– А потом закопать или как? – услышал я Шнурова.

– Кому это нужно? – ответил Мальцев. – Уладите здесь, выезжайте следом. Думаю…

Он понизил голос, и я не смог разобрать остальные слова.

– Ясно.

Шнуров, посвистывая, проскользил тенью в проеме. Захрустело под сапогами битое стекло. С подъездного круга раздалось лошадиное ржание.

Ночь. Все еще ночь.

И неоткуда ждать помощи. Все, Бастель. Все.

– Вот чего не отнять, – сказал появившийся в зале Шнуров, – в женщинах высокой крови все-таки видна порода. Ножки точеные, грудки славные. Даже жалко, что мертвые. Смотрю на сестрицу вашу – красотка.

Он подождал моей реакции. Не дождался.

– Знаешь, Кольваро, – сказал он, – я не дам тебе легкой смерти. Испытаешь «пустую» кровь на себе. Жуткое зрелище вообще-то. Я этого не люблю, все забрызгают, звери эдакие, ни капельки в теле не оставят, поэтому – прощайте!

Шнуров взялся за створки, поглядел на застывших пустокровников.

– Убить их, – приказал он.

И весело засвистел, удаляясь.

* * *

«Пустая» жилка стиснула мое горло.

Мушки в глазах. Холод в груди. Отнимаются пальцы.

Да, это в привычках у палачей – начинать с малого, длить удовольствие. Кожа, суставы, мелкие кости, второстепенные сосуды. Все это ломается, лопается, прижигается медленно, с расстановкой, со знанием дела.

Жертва должна чувствовать свой распад, смотреть на свою кровь, украшающую брызгами стены, в идеале – кричать и биться в ужасе.

Ничего-ничего. Ждите. Я сейчас тоже начну…

Справа тоненько вскрикнул государь император, и что-то липкое, теплое попало мне на лицо, на губы. Солоноватое.

Кровь.

Через мгновение щупальца «пустых» жилок ввинтились и в меня.

Больно. Гуафр! Тяжело, тошно, подышать бы, глотнуть воздуха. Нет воздуха. Сплюнуть кровью. Все. Может, действительно встречусь сейчас с родными?

Смерть – как черный росчерк, черта…

Подведем черту под Бастелем: был, старался, не преуспел. Разбили в пух и прах. На что ты надеялся, мальчик?

Ни на что. Умира…

Кажется, на какое-то время я потерял сознание. Возвращение в реальность было похоже на популярные одно время гальванические опыты – очнулся, дрыгнул ногами, будто поднесли провод с искрой. Затем включили тусклый свет для одного глаза.

Странно, подумалось мне. Жив? А росчерк? Он привиделся или нет?

Тяжело, черт. Недоубит. Какая-то дурно пахнущая ткань лезла в рот, что-то упиралось в ребра и давило на пах. То, что виделось глазом, имело сходство с лаковыми паркетными плашками и ножками стульев. Кажется, я там же, где раньше. Зал. Зал – это уже хорошо.

Кое-как высвободив левую руку, я с трудом выполз из-под тяжелого, навалившегося на меня тела. Здоровый же детина. Нет чтоб упасть в сторону.

Ногу – раз, ногу – два.

Пустокровник, словно отчаявшись меня задержать, мягко опрокинулся на спину, подставив свечам угрюмое лицо. Мертвый: низкая кровь проступила дохлыми жилками.

А второй?

Я повернул голову.

Второй лежал рядом с государем императором, по-свойски забросив ему руку на плечо. Тоже мертвый.

Нет, подумал я, черный росчерк мне не привиделся. Он был. Он пришел…

Я вывалился из зала, зацепив рукой ремень беспечно валяющегося карабина:

– Господин полковник.

Огюм Терст не ответил мне.

Он сидел на стуле, упираясь желтоватой щекой в плечо. В месте ранения сюртук напитался кровью. Пепельные жилки укорачивались, распадаясь.

– Господин полковник.

Я опустился рядом с ним на пол.

Что я мог сказать мертвецу? Господин цехинский божок, вы побили рекорд по пребыванию на той стороне. Господин Терст, даже на грани смерти вы выждали момент и спасли меня и, возможно, государя императора, оставив удар напоследок. Господин учитель, я благодарен вам и буду помнить вашу науку. Простите за «Фатр-Рашди», наставленный вам в лицо.

Наверное, он бы улыбнулся моим словам.

И непременно покачал бритой головой: «Долгое прощание, Бастель, это слабость. Привязанность, черные мысли, ошибки…»

– Простите, Огюм, – сказал я уже вслух и поднялся.

Ночь в окнах чуть-чуть посерела.

Два часа? Три? Сколько я был в беспамятстве?

Мимо сложенных рядком трупов, мимо сдвинутых столов, сквозь пляшущие тени я прошел к лестнице, спустился по ступенькам, усеянным древесными щепками и трухой, к парадным дверям. Всюду лежали куски панелей и досок, совсем недавно составлявшие нашу фамильную старомодную мебель и оконные щиты.

Разгром. Разруха. Черные дыры окон.

Я передернул затвор на карабине.

Выломанные, пробитые телами створки. Широкое крыльцо со следами сажи в виде человеческих ступней под оставленной на перилах лампой.

Кто оставил? Шнуров? Мальцев?

Впереди догорали костры. У флигелей еще полыхало, а в центре уже лишь поплескивало редкими язычками. Багровым цветом наливались под ветром угли.

Я споткнулся о мертвого жандарма и чуть не упал.

Боль, злость, ненависть, слабость заставили меня зажмуриться и на мгновение поймать перила пальцами.

Бастель, мы вчистую проиграли.

Кровь и трупы. Всех, всех отняли у меня. Матушку и сестру. И Катарину. Все мертвы. Государь император. Сагадеев. Штальброк. Терст. Тимаков. Мертвы.

Конец империи.

О, как бы мне хотелось сойти с ума. Сумасшедшие беззаботны и живут в том мире, в каком захотят. В моем мире все были бы живы и радовались. Не хотите ли чаю, Николай Федорович? Ах, Анна-Матильда, если с вашими пирожками…

Я стукнул костяшками пальцев в холодный камень.

И сморщился: больно. Что ж ты, Бастель, опять поветрие безволия? «Пока жив, делай что должен», – сказал бы полковник.

Ну!

Я выпрямился и, вскинув карабин, одолел последние ступеньки. Скрипнул песок. Где ты, Шнуров?

Тихо. Ни лошадиного фырканья, ни скрипа кожи, ни дыхания.

Глаза ловили отсветы костров, слегка посветлела дорожка. Я осторожно переместился к балюстраде. Голая земля. Труп ребенка. Ямки. Тянет горелым.

Никого.

Я добрел до края дома, посмотрел на раскрытые северные ворота, на тоненько дымящие головешки, на сполохи от догорающей каретной и повернул обратно.

Нет Шнурова. Ушел. Куда только?

И Мальцев… Я видел его жилки, я знаю его хозяина. Такая оказалась тварь! А ведь я ни сном ни духом…

Я скрипнул зубами и вернулся в дом.

Наверху, у бального зала, покачивалась, постанывая, невысокая фигура. Ходила, сбивая и топча свечи.

– Стой! – крикнул я, взяв ее на мушку.

Фигура замерла. Но ее тут же повело к стене, она воткнулась в нее плечом и со свистом втянула воздух. Дрожащие жилки потекли мне навстречу. Северная белесая кровь. Чуть-чуть изумрудных блесток.

Ночь Падения!

– Георгий, вы живы? – спросил я, заковыляв к фигуре.

– Жив, – кивнул Тимаков. – Мы победили?

Он сполз по стене на пол.

– Нет, мы проиграли, – я подал ему руку. – Поднимайтесь.

– То есть все? – поглядел он на меня снизу вверх.

– Нет. У нас много работы.

– Это х… хорошо, – капитан закашлялся. – Меня тут слегка придушили, ноги что-то подкашиваются.

– Ничего.

Я приобнял Тимакова, и мы вместе зашли в зал.

Государь император так и не пошевелился за время моего отсутствия. Разломанные стулья, два мертвых пустокровника, содранные гардины.

Ширмы.

– Погодите, Георгий.

Я опустил Тимакова на один из стульев и двинулся к возвышению.

Одеяла, опрокинутый стол, множество битой и погнутой посуды, остатки еды. Шляпка с цветами. Та, что была у Катарины.

Я выцепил ее пальцами из-под битого кувшина, отряхнул, провел ладонью по головкам цветов. На коже остался мокрый красный след.

Вино.

Диана Зоэль за ширмой изображала беспамятство. Несколько витков веревки прижимали ее к спинке стула.

– Вас не убили, не притворяйтесь, – сказал я.

Ресницы шпионки едва заметно дрогнули. На запястье заведенной за спину руки на мгновение проступила косточка.

– Я не знаю, что с вами делать, – признался я.

– Убить, наверное, – сказала Диана, открыв глаза.

– Не вижу смысла.

– А карабин?

Я посмотрел на оружие в своей руке.

– Это не для вас, это для Лоску… для Шнурова.

– Бастель, – больным голосом позвал Тимаков. – Бастель!

– Развяжите меня, – попросила шпионка.

– Чуть позже.

Я спустился к Тимакову.

Капитан легонько тряс за плечи государя императора. Голова государя безвольно болталась, вздрагивал хохолок черных волос.

– Бастель, это что же? – обернулся ко мне Тимаков. – Они и государя?

В глазах его задрожали слезы.

– Успокойтесь.

Подойдя, я отцепил его пальцы от жандармского мундира.

– Это конец, – ошеломленно прошептал Тимаков.

Грудь мою словно стянули жилками.

– Возможно. Что будем делать со шпионкой?

– Что?

Тимаков потемнел лицом.

– Это та, которая?.. – Он запнулся и попытался выхватить у меня карабин: – Дайте.

Мы затанцевали на месте – два человека, чудом избежавшие смерти. Я был выше. Капитан был чуть сильнее физически. Он надувал щеки, краснел лицом и отжимал мои пальцы.

– Георгий…

– Я просто убью ее, – дышал он. Слезы катились по его щекам. – Она должна ответить. Я же в вас из-за нее…

– И что это изменит? – сипел я.

– Мир будет чище.

Мои пальцы сдавали позиции.

Затем я запнулся о пустокровника, и мы повалились на пол. Тимаков оказался на мне, выкрутил мне руку:

– Пожалуйста… Бастель…

– И что дальше?

Я обессилел.

Даже жилками заплел так, что капитан легко порвал их. Карабин ушел из моих рук.

– Ничего, – Тимаков поднялся, оттолкнувшись от меня.

Пошатываясь, он забрался на возвышение, ударом приклада сбил ширмы. Они со звоном упали.

– Бастель! – вскрикнула Диана Зоэль, дернувшись на стуле. – Господин Кольваро!

– Он не поможет, – качнул головой Тимаков. – В душе он согласен, что вы заслужили смерть. Тем более…

Он задумался, затем вскинул карабин.

– Стойте! – Повернув голову, Диана посмотрела на меня. – Я знаю, куда они движутся!

– Кто?

– Люди, штурмовавшие поместье. Я знаю!

– Откуда?

Я встал. Лицо шпионки пряталось в полутьме.

– У одного из них, – быстро заговорила она, – моя лента. Я чувствую ее. Это маленький маячок, направление, я могла бы…

– Ха! – Тимаков обернулся ко мне. – Ничего глупее не слышал.

– У кого лента? – спросил я. – У Мальцева?

– Нет, у второго. Который свистел.

– Бред, – сказал Тимаков, прислоняясь к массивной станине опрокинутого стола.

– Погоди, – попросил его я. – Диана, откуда у него лента?

– Не знаю.

Я закрыл глаза.

Мне вспомнилось, как на встрече с Лоскутовым-Шнуровым Сагадеев неожиданно вспылил, как, одной рукой тыча в лицо переговорщику револьвером, второй дернул его за рукав, за лацкан мундира. «Вот я вас застрелю…»

А дальше?

Кажется, там было неуловимое движение пальцев, и за обшлаг Шнурову опустился невесомый алый комочек.

Хотел Николай Федорович проследить за переговорщиком впоследствии или же зафиксировать его перемещения при обороне поместья, сейчас вряд ли было важно. Важно, что Шнуров, похоже, все еще носил ленту с собой, раз Зоэль ее чувствовала.

Благодати вам, Николай Федорович.

Я выдохнул. В голове моей оформился план. Он был прост: встречаем вызванный Терстом полицейский отряд и идем в погоню.

Впрочем, я до сих пор не понимал, что движет моим… врагом.

Обезглавил империю (половина Европы и орден Мефисто бухнулись бы ему в ножки), собрал кровь. И обратно в Ассамею?

Почему Кольвахн? Что за правая длань Бога?

Я по привычке закусил ноготь. Что-то он там говорил. Про власть «пустой» крови… Что-то я упустил, не смог сообразить…

– Бастель, – подал голос Тимаков.

– Ш-ш-ш, – прошипел я.

Так. Древняя история. Мальцев сказал, это все оттуда. «Пустая» кровь изначально сильнее высокой. То есть был кто-то… Был кто-то сильнее семи фамилий.

Бог?

– Диана, – вскинул голову я, – вы нам поможете?

– Разве у меня есть выбор? – Зоэль повела плечами. – Но я скажу вот что. Я пойду с вами, если вы мне пообещаете свободу, господин Кольваро.

Я придвинул к возвышению высокий подсвечник. Лицо Дианы выжелтило свечным светом, серые глаза смотрели серьезно.

– Давайте откровенно, вы же ищете союза с «пустой» кровью.

Шпионка криво улыбнулась:

– Искала. По заданию мессира Шолльцоммера. Но в ваши черствые сердца иногда стучится жалость и сострадание. В эти же…

Она вздрогнула.

Губы ее сошлись в тонкую линию, щеки впали, сбоку, над бровью, проявилась сиреневая височная жилка.

– С ними нельзя заключить союз, – твердо сказала Диана. – Они перешагнут через вас, а затем и через нас. Растопчут и подчинят. Это чужая кровь и чужая сила. Враждебная любой жизни. Я видела, как резали вашего императора и вас, господин Кольваро… Как беззвучно умирали ваши женщины. И я боюсь, что тот человек со скальпелем совершенно не понимает, что делает. Он одержим.

– Тем не менее ему все удалось.

– И это пугает меня больше карабина, который ваш приятель нацелил мне в лоб.

Я посмотрел ей в глаза.

Наверное, в другое время и в другом состоянии я смог бы распознать ложь и правду в ее крови, смог бы, уколов палец, прочитать ее всю, от кончиков пяток до макушки, грубо вывернув наизнанку и выискивая скрытые мотивы.

Не было ни сил, ни желания.

Терст бы меня убил. Простите, господин учитель. Нагнувшись, я поднял столовый нож.

– Вы должны дать мне слово.

– Я не сбегу, – сказала Зоэль. – И не попытаюсь вас убить.

Тимаков отлип от станины:

– Я бы не верил.

– Вы можете чем-нибудь поклясться? – спросил я.

– Чем?

– Вам лучше знать.

– Душой сгодится?

– Хорошо, – сказал я. – Можно и душой. Только я вас помечу.

– На всякий случай? – фыркнула Зоэль.

– Из предосторожности.

Я не стал возиться с иглой, ковырнул большой палец острием ножа, прижал каплю крови ко лбу шпионки у самых корней волос.

– Тепло, – сказала Диана.

– Постарайтесь не трогать.

– И что это?

– Тоже маячок своего рода.

Я убрал палец, затем перерезал веревки. Диана встала.

– Вы могли бы применить эту вашу… «петлю Гаримова». Я бы поняла.

Она сошла с возвышения и приблизилась к лежащему на стульях мертвому государю императору.

– Эй-эй, – дернулся Тимаков.

– Успокойтесь, – обернулась шпионка. – Я не воюю с мертвецами.

Она долго смотрела императору в лицо. Руки за спиной, голова чуть набок. Я, помедлив, подошел к ней:

– О чем думаете?

– Думаю, вот олицетворение того, против чего я боролась. Империя. Ее идол. Черные волосы, легкая полнота, бородка. Странно.

На губах Дианы задержалась кривая усмешка. Она зябко шевельнула плечами.

– Господин Кольваро, – спросила она меня, – у вас бывает такое: вы достигаете того, к чему стремитесь, но понимаете, что вместо удовлетворения чувствуете…

– …пустоту, – закончил я за нее.

– Да.

– Чаще, чем хотелось бы, – сказал я и кивнул Тимакову: – Георгий, давайте вынесем государя в склеп. Диана, там внизу, на перилах крыльца, фонарь. Посветите?

– Хорошо.

Весь остаток ночи и часть утра я и Тимаков стаскивали трупы высоких фамилий в склеп, а когда места там закончились, укладывали их уже в подвале. Прислоненные к винным бочкам и растянувшиеся на полу, они казались мне спящими.

Сорок четыре ходки.

Матушка и Мари. Майтус и Катарина. Лопатин и еще два жандармских офицера. Кузовлев. Жассо. Штальброк. Мы вынесли его с той стороны дома. У него была сломана шея. Кажется, он даже не понял, что убит, – в округленных глазах застыло удивление.

Зоэль молча светила под ноги.

Фонарь покачивался, и мне думалось, что жизнь каждого человека похожа на такое вот скорбное путешествие – во тьме, с редкими пятнами светлых воспоминаний.

А вокруг – мертвецы, мертвецы, мертвецы.

Мне думалось, что Шнуров уловил смерть пустокровников, и потому я не нашел его во дворе. Спрятался ли он поблизости? Нет, скорее, поспешил к своему хозяину. Что еще делать здесь? Ждать пули?

Но я был уверен, что, даже если Шнуров сообщит о неудаче с убийством государя императора или меня, никто не отправится в поместье завершать начатое. Кровь сцежена в «клемансины», и не имеет никакого значения, что кто-то из ее обладателей еще остался в живых.

Утро выдалось пасмурное, серое.

Мы закончили с высокими фамилиями и, выбрав из кучи в холле себе по стулу, сделали передышку на балюстраде.

Пространство от ворот до дома затянул туман, пряди его смешались с дымками догорающих углей, стало покойно и тихо. Туман хоронил черные линии костров, омывал борта телег, прятал трупы на земле.

Мокро отблескивали стекла оранжереи. В застывших на вершине холма деревенских домиках кукарекал петух.

Зоэль где-то добыла сигаретку, курила, глубоко затягиваясь и покусывая губы. Кровь моя грязным мазком застыла на ее лбу. Тимаков ловил дым ноздрями и гонял носками сапог патронные гильзы, рассыпаные по плитам.

Я поднялся:

– Отдохнули?

– А что? – повернула голову Диана.

– Давайте и остальных… хотя бы на плац.

Шпионка выбросила сигаретку и отряхнула сюртучок:

– Я, если не возражаете, пройдусь вокруг.

– Возражаю, – сказал Тимаков.

Гильзы звякнули друг о друга. Зоэль посмотрела на меня.

– Только держитесь поблизости, – сказал я.

У меня не было намерения сделать что-то в пику капитану, но он принял это на свой счет, потемнел лицом, подошел к перилам балюстрады, глядя на медленно редеющий туман. Спустившаяся с крыльца Зоэль в своем шерстяном костюмчике растаяла в серых волнах, как будто ее и не было. Женская фигурка еще, кажется, смутно угадывалась, но, раз переведя взгляд, я уже не смог определить, она это, или непрогоревшая ветка, или, быть может, столб ограды.

– Она сбежит, – сказал, помолчав, Тимаков.

– Значит, я зря ей поверил, – я подошел и встал с ним рядом. – Но мне думается, она была искренна, когда хотела нам помочь.

Капитан поморщился:

– Чего стоит искренность под дулом карабина?

– Георгий, в нашей ситуации…

– В нашей ситуации я бы объявил войну всем. Европе, Ассамее, Иданну, уродцам из всяких обществ равенства. У меня бы армия ловила пустокровных тварей и расстреливала их пушками. И все бы у меня вот! Вот!

Он сжал кулак.

– Вы становитесь похожи на Иващина, – сказал я.

Тимаков вздрогнул, словно от пощечины, посмотрел на свои пальцы, впившиеся в кожу ладони, и с усилием разжал их.

– Никогда, – выдавил он. – Скорее, на Ритольди.

Солнце пряталось за тучами, подкрашивая их кроваво-красным. Ветер раздергал туман, взвил в воздух золу.

Мы принялись стаскивать на плац пехотинцев и полицейских, благодатью складывая руки и закрывая остекленевшие глаза. На третьем десятке в поместье вшестером спустились деревенские мужики из тех, что заколачивали окна, и, опасливо на нас поглядывая, молча начали помогать. По мере того как росло количество мертвецов, мужики все больше осеняли себя благодатью и смурнели.

– Господин, – подошли ко мне они через какое-то время, – дети здесь пострелянные. И бабы тоже. Нехорошо. Оно что же, для развлечения палили?

Я стиснул зубы.

Хорошо о нас думают! А еще поразмыслят – и за карабины схватятся. И что сказать? Что одержимые были?

– Эти бабы и дети, – встречая тяжелые взгляды мужиков, сказал я, – положили жандармов половину сотни и пехотинцев взвод. И крови высокой… с хозяйкой вашей. Стрельбу слышали? Не помогла стрельба.

– Так это что же, как в Полонии? – спросил один, кудлатый, слегка кособочащийся. – Когда там городами с ума сходили?

– Хуже. Но, в общем… А откуда про Полонию знаешь?

Мужик шевельнул плечами:

– Так воевал. Видел. Оттуда и комиссовали три года назад. Ногу мне вилами проткнули, жилу задели какую-то важную. – Он по-новому взглянул на мертвецов. – И госпожу Анну-Матильду, значит?

Я на мгновение прикрыл глаза:

– Да.

– Я этого-то знаю, – показал мужик на низкорослый труп с краю. – Егорша Капитонов, с Гольцов, что за Бешеным ручьем. Раньше здесь жил, да потом отселился.

Мертвый Егорша Капитонов щерился редкозубым ртом. Трепетала на ветру куцая бороденка. Грязные штаны, босые ноги. Длинная щепка застряла в пиджаке.

Кровь – тухлая.

– Здесь, похоже, все оттуда, – сказал я.

– Ясно.

Ближе к полудню мертвецы заняли весь плац. Всего их оказалось сто семь. Около трех десятков мы подобрали снаружи. Еще два с лишним десятка окончили жизнь внутри. Остальные были жандармы и пехотинцы.

Считая высокие фамилии, неравноценный размен. Ужасающий.

Тимаков нашел рулон портьерного полотна, и мы накрыли плац длинными желтыми лентами. Придавленные камнями, они надувались, вспухали от ветра. Черная земля, желтая ткань, мертвые люди. Вернувшаяся Зоэль встала рядом с нами, зябко обхватив плечи:

– Едем?

– Да, давайте собираться, – сказал я.

– А лошади? – Тимаков посмотрел на обгоревшую конюшню.

– Будут лошади. Будет целый отряд. Терст вызвал еще до… В общем, должны уже подходить.

– Воздух звенит, – тихо сказал Тимаков.

– Я слышу, – сказал я.

Воздух действительно звенел.

Звенели миллионы и миллионы жилок, сплетенных над миром в невидимую сеть. Кровь оплакивала кровь. Кровь посылала последние сигналы.

Убиты! Убиты!

Кожу покалывало, боль накатила, накрыла с головой, высушила горло и отпустила, осев тяжким знанием. Деревенские не заметили ничего – низкая кровь.

От ворот, укрупняясь, летел конник.

Он вывернул на дугу подъездной дорожки, свистнула плетка, черный жеребец перемахнул через остатки костра, хрипя и брызгая пеной. Одолев последние метры, он едва не воткнулся в подъем балюстрады.

Всадник, пожилой жандармский полковник, соскочил с него и устремился ко мне:

– Вы что? – Он схватил меня за грудки. – Почему? Как же так! Это же государь император! Вы же…

Пыль и слезы превратили его лицо в потрескавшуюся маску.

– Все погибли, – сказал я. – Мы не предполагали…

– Вы должны были! – закричал он, вылупив безумные глаза с красноватыми белками. – Должны были предполагать! Где Терст? Где, крови ради, Терст?!

Я молчал.

Полковник ощупал мое лицо напряженным, ожидающим ответа взглядом. Затем руки его, разжавшись, бессильно повисли вдоль тела.

– Как же так? – Он рухнул на ступеньки крыльца. – Государь, глава тайной службы… Что будет с империей? А это…

Он вдруг заметил полосы желтой ткани, сквозь которую проступали человеческие фигуры.

– Господин полковник, – встал у него на пути Тимаков.

Но жандарм, обогнув его, подполз к мертвецам на четвереньках, за ноги выдернул из-под полотна одного – мальчишку лет двенадцати.

И захохотал. Дико, с подвываниями.

– Это ж низкая кровь! – закричал он. – Крестьяне! И они… Государя! И Терста! Которые!

Слов ему не хватило. Полковник упал на труп и снова захохотал. Пальцы его, сжимаясь, тискали заскорузлую от крови рубаху.

Мертвый мальчишка дергался, словно и ему было смешно.

– Ваш полицейский рехнулся, – сказала Диана.

– Он не знает о «пустой» крови, – пояснил я. – А от звона жилок, объявляющих о смерти государя, тяжело сохранить душевное спокойствие.

– Ваша кровь звенит?

– Звенит. Смерть близких по крови слышат родственники, смерть государя – все.

Я кивнул Тимакову, и капитан, пережав жилки, отправил полковника в глубокий сон. Вместе мы перетащили его на балюстраду.

– Ну что, – сказала Диана, – одна на троих лошадь уже есть.

– Вон еще, – кивнул Тимаков.

В ворота поместья одна за другой проскакивали конные фигуры. Десяток, второй. За ними катили фургоны. Из фургонов на ходу выскакивали люди.

Деревенские опасливо поднялись на крыльцо.

Конные приблизились. Ближний, натянув поводья, тяжело слез с седла. Он был в мундире старого образца, пожалуй, по возрасту уже лет пять как в отставке. Я подумал: вот как, резервисты и ветераны добрались первыми.

Мы пожали друг другу руки.

Лицо отставника было неряшливо отерто, под седыми волосами прятался грязевой козырек, уголок губы был обкусан до крови.

– Урядник Сахно, – представился он. – Бывший.

За ним спешились остальные. Блеснули на мундирах медали. Подходила, образовывая широкий полукруг, пехота. Винтовки. Шинели в скатках. Немолодые лица. Кто-то, приподняв ткань, глянул на лежащих мертвецов.

Отряд стариков, подумалось мне. И никого больше.

– А полковник? – закрутил головой урядник. – Жеребец его здесь…

– Спит, – сказал Тимаков. – Пришлось успокоить.

Сахно посопел, затем кивнул:

– Последнюю-то версту он уж был сам не свой… Опоздали мы, значит.

– Да, но я думаю догнать убийц с вашей помощью, – сказал я. – Часть останется здесь за похоронную команду, часть возьму с собой.

– Тогда выпрягаем лошадей из фургонов, – сразу решил урядник.

И, развернувшись, отвел в сторону одного из своих людей. Говорил он неслышно, но пехотинцы скоро разделились, винтовки сложили в пирамиду, сгрузили припасы. Деревенские объяснили, где кладбище.

– Диана, – повернулся я к шпионке, чертившей носочком туфельки значки на песке, – куда нам ехать?

Зоэль посмотрела на меня. Мазок на лбу делал ее почти инданнкой.

– На север.

– Куда? – нахмурился Тимаков.

– На север. Маячок там. Ваш Шнуров – там.

* * *

Север. Бешеный ручей. Деревни. Далее холмы, вырубки, речная пойма, а выше по реке – заброшенная судоверфь. Дед мой увлекался строительством рыбачьих шхун.

И больше ничего.

Что делать с кровью на севере? Прятать?

Когда-то в детстве отец рисовал мне карту, похожую на одну из карт Суб-Аннаха. «Смотри, – говорил он мне, – это юг, Ассамея, Инданн, Эристан, прочие страны». Из-под его руки, вооруженной пером, распускался и забирал вправо хвост неведомой птицы. «Выше – наша империя, неведомые, неизученные еще земли за Сибирью и Европа, всякие Астурии, Спаны, их как гороха». У птицы прирастало к хвосту тело и крылья – худосочное левое и широкое правое. «А север?» – спрашивал я. «Север? Там холодно, – помедлив, отвечал отец. – Там ледниковые озера, тундра, кочевые племена оленеводов. На севере ничего нет».

– Ничего нет, – пробормотал я.

Небольшим конным отрядом мы двигались по раскисшей от дождя дороге. Впереди то мелькал, то пропадал за поворотами, за желтеющим перелеском деревянный мост.

Один из отставных жандармов хорошо понимал в следах. Мы периодически останавливались, и он, седоусый, высокий, пускал лошадь чуть вперед, наклонялся и внимательно разглядывал склизкую, обманчиво застывшую наплывами дорожную глину.

Сахно затем передавал:

– Две повозки, и люди еще шли по обочине ночью. И человек за ними. Но позже.

Шнуров, думал я.

Диана Зоэль сидела в седле по-мужски, подвязанный лентой конь повиновался ей беспрекословно.

Дорога отпустила рукав к спрятавшимся между елок деревенским домикам, коричневый от грязи столб обозначил наше удаление от столицы на еще одну версту, по пути затемнела крыша постоялого, совмещенного с почтовым дома.

Недостроенный частокол встретил нас первым.

За частоколом стоял навес с завалившейся на бесколесный левый борт каретой. В кустах рыжела будка отхожего места.

Двери дома были распахнуты настежь, ошалелая курица сидела на крыльце.

Двое жандармов, спешившись, пробрались на задний двор. Седоусый следопыт узил глаза, больше заглядывая на мост в ста шагах, чем интересуясь следами вокруг.

Урядник, соскочив с коня, согнал курицу, и та, закудахтав и хлопнув крыльями, слетела под крыльцо.

– Хозяева…

Урядник заглянул в низкое окошко у двери.

– Да нет там никого, – сказал Тимаков. – Я проверил жилками.

– Ночуем? – спросила Зоэль, легко спрыгнув на землю.

– Ночуем, – согласился я.

Жандармы зашли в дом.

Я по привычке потянулся к поясу, но вспомнил – нет моего «Фатр-Рашди», увы, нет. Пришлось снять притороченный к седлу карабин.

С заднего двора раздался свист.

– Ребята! Господин урядник!

Мы рванули через дом. Мелькнули веером рассыпанные письма, одеяло на полу, кастрюля на боку с вывалившимися вареными картофелинами. Урядник с размаху наступил на одну каблуком – брызнула желтая мякоть.

На дверях в постоялую половину блеснул свежим железом замок. Низкая притолока, дух квашеной капусты из кладовки. Темные сени, а за ними – клонящийся к вечеру день ранней осени, двор, конюшня – благодать, если на две лошади.

У загончика с мемекающей козой голова к голове лежали, судя по форменным сюртукам, почтовый смотритель и мальчишка-егерь, совсем молодой, лет пятнадцати. Оба были заколоты, сено, земля чернели кровью. Севший перед ними жандарм пощупал шеи, тронул за руки, обернулся:

– Холодные уже. Окоченели.

– Шнуров, – выдавил я.

– Коня взял, – вышел из-за моей спины следопыт. – Злой человек.

Он прошел мимо, острым взглядом проверяя стойла и пиная сапогами удобренную лошадиными «яблоками» землю. На мертвецов не смотрел.

– Шкуру с него, с живого! – пообещал Сахно.

– Далеко не уйдет, – следопыт посмотрел на меня. – Конь старый, раскованный. Почтовые, видимо, отдавать не хотели. Ну он их и…

– Догоним? – спросил я.

– Через час-полтора стемнеет, – жандарм посмотрел на небо. – Разница – часов пять сейчас. Лучше заутро выехать, чтобы не впотьмах. А там, глядишь, и поравняемся.

– Так, Хохлов, Пагуба, – распорядился урядник, – похороните почтовых. Там, за частоколом. Симашов, на тебе кони. Кулев, Макаров, – ужин.

Подчиненные разбежались.

Я, Тимаков и Зоэль зашли в дом. Капитан, помявшись, сбил замок с постоялой половины. По пыльному, давно не метенному полу мы прошли мимо стойки и шкафа с бутылями. Диана села за стол к забранному ставнем окошку. Я примостился напротив, зажег спичкой свечной огарок в плошке. Тимаков поднялся по лестнице и, проверяя комнаты, исчез в коридоре.

– Маячок на сколько держите? – спросил я Зоэль.

Диана пожала плечами:

– Когда как. Когда пять миль, когда двадцать.

Я перевел мили в имперские версты и мысленно присвистнул. До пятидесяти верст. Мы разве что кровника на таком расстоянии чувствуем.

Низкое, казалось бы, искусство.

– Почему именно ленты, ткань? – спросил я.

– Господин Кольваро, – Зоэль провела пальцами по воздуху над свечой. Огонь поплыл за ними, выгибаясь колючим завитком, – не ждите, что я вам что-либо скажу. Мы враги, всего лишь заключившие перемирие.

– Я это помню, – сказал я. – Но вы точно…

– Он там, за мостом. Далеко, но отклик есть.

– Просто за верфью почти нет жилья.

– Не могу вам сказать, почему он идет туда, – Диана подняла руку к лицу и отдернула. – Ужасно хочется стереть вашу метку.

– Терпите.

В двери заглянул урядник:

– Через полчаса – ужин. В кладовой ребята мясо нашли, так кашу заправят. Почтовым-то уже ни к чему.

Помрачнев, он подсел на мою лавку. Завозился, извлек из-за пазухи папироску. Я подвинул ему плошку. Урядник прикурил, чуть не опалив брови, выдохнул едкий дым сквозь ноздри.

– Что-нибудь менее ядовитое у вас есть? – поморщилась Зоэль.

– Не имеем, – кратко ответил урядник.

– Дайте тогда, – прищелкнула пальцами шпионка.

Сахно пожал плечами и, зажав папироску между зубов, выудил мятую бумажную пачку, на боку которой золотилось: «Нагорные».

Зоэль прикуривала с жадностью. Втянула дым в себя, на мгновение остеклянела глазами. Скулы ее покраснели.

– Курва! – Она, согнувшись, закашлялась. – Оно все так в империи – на вид как настоящее, а на самом деле – дерьмо?

– Осторожнее, дамочка, – дернул щекой урядник.

Пальцы его сжались в кулаки.

– Диана, – сказал я, успокаивающе накрыв ладонью запястье Сахно, – у нас одно дело. А личный счет с империей вы, кажется, уже свели.

Зоэль несколько секунд кусала губы.

Я видел, я чувствовал через метку, что ей хочется объяснить нам, какие мы упыри и уроды, как она нас ненавидит, как ее выворачивает от наших рож, от наших приемов, от нашей крови. О, Маттербург и Остенвюльде!

Кто-то у нее там, видимо, погиб. Родители? Любимый?

– Ладно, это я сгоряча, – Зоэль отвернулась, взяла себя в руки, – но папироски – дерьмовые.

Спустился Тимаков:

– Белья нет, топчаны хорошие. Кажется, без клопов, – он подхватил у стойки табурет и сел с краю так, чтобы не встречаться глазами со шпионкой. – Все-таки не понимаю, что им здесь нужно. Бастель, это вообще-то ваша вотчина.

– Я был только на верфи, – сказал я.

– А дальше?

– За верфью, кажется, есть старый благодатный приход. Чуть ли не в два столетия возрастом. Но он уже рассыпался весь. Был еще охотничий домик. На всех картах за ним имеются лишь далекая береговая линия и кружки стойбищ.

– Странно, – сказал урядник.

Обстучав сапоги от грязи, через порог шагнул седоусый жандарм, махнул рукой на окно:

– Был сейчас за мостом. Как есть, две повозки и человек тридцать. Следы ног четкие. От этих отстаем на полдня.

– Куда шли? – спросил я.

– Все туда же, на север.

Следопыт качнул головой и вышел в запахи костра и каши, текущие в раскрытую дверь.

Я задумался, обкусывая ноготь. Действительно странно. То есть стоит предположить, что, если один храм был на юге, почему второму не быть на севере?

Один охраняли Гебризы, второй – Кольваро. Остальные, будто прослойка, распространились между. Потому империя так компактна, хотя в последнее время и раздалась вширь. В одном храме – «пустая» кровь, в другом…

Ну же, шепнул в моей голове Терст, ты на правильном пути, Бастель.

Хорошо, на юге – «пустая» кровь, которая гораздо сильнее крови высоких фамилий. Но адекватного носителя ее нет. Простые люди могут принять ее, но при этом становятся несамостоятельны и послушны чужой воле. (Интересно только, каким образом?) О том, как «пустая» кровь соотносится с высокой, можно спросить у Косты Ярданникова.

Который мертв.

Допустим… Допустим, причина похода на север – именно место, где должна оказаться «пустая» кровь.

Но зачем тогда кровь Полякова-Имре, Штольца, Ритольди… моя?

Для инициации? Для запуска какого-то механизма? Для возрождения силы, о которой говорили и Мальцев, и Шнуров?

Силы…

– А подвиньтесь-ка!

Двое отставников с грохотом водрузили на стол дымящийся, густо пахнущий мясным котел на треноге, высыпали ворох разномастных найденных тут же ложек.

– Извините, – резко встала Зоэль, – я не голодна. В какую комнату мне идти?

– В среднюю, – помолчав, сказал Тимаков.

Кажется, я расслышал ругательство, когда Зоэль поднималась по ступенькам. Или же уловил через метку? Такое бывает.

– Ну-кась.

Перегнувшись через стойку, урядник собрал миски с нижних полок. Каждый себе, мы по очереди начерпали кашу половником. Плюх, плюх.

Я выловил большой темный кус мяса.

– Везет вам, – завистливо проворчал урядник.

Ели торопливо.

Рядовые жандармы кучковались во дворе, у второго котла. Кто-то нет-нет и проходил коридором сквозь дом, бухая сапогами.

Звучали голоса, звенела упряжь, фыркали лошади. В почтовой половине уже всхрапывали и бормотали во сне.

Огарок погас. Урядник, крякнув, достал из походной сумки тонкую свечу, поджег и углубился в растрепанную книжицу. Читая, он смешно, по-детски, шевелил губами.

– Я наверх, – сказал Тимаков, отставляя миску. – Когда подъем?

– В три, – ответил Сахно.

– Эх, задавлю часиков шесть-семь… – Капитан, зевнув, развел руки в стороны. – Разрешите…

Я дал ему выбраться через лавку.

Урядник проводил поднимающуюся по скрипящим ступенькам фигуру застывшим взглядом.

– Господин Кольваро, – спросил он меня тихо, – что дальше-то будет?

– Найдем Шнурова…

– Нет-нет, – сказал он еще тише, – с империей. Государь император-то… Сердце болит, что смута будет, а вы за власть перегрызетесь.

– Это если чистая кровь Тутарбиных в родственниках в течение года не всплывет. Тогда – возможно. Но я такого не помню. По смерти Венцлава, деда государя императора, была задержка в четыре месяца, но, как вы знаете, серо-стальное дерево расцвело в крови одного из его внуков. Нет, фамильную жилу тяжело вытравить. Тем более что часто, как в моем случае, чистая кровь проявляется сразу у двоих.

Урядник вздохнул:

– Это-то ладно. А вот убийцы? Как же они? Страшно мне, господин Кольваро, что не совладаем мы с ними.

– Посмотрим, – сказал я, похлопав его по плечу.

Мне досталась комнатка у самой лестницы, узкая, как шкаф. За тонкой стенкой было тихо. Я проверил жилками, там ли находится Зоэль, и на ощупь лег. Топчан при малейшем движении елозил скрипучими ножками. Пришлось замереть на боку.

Не спалось. Сунулся же урядник с вопросом…

Щелястую дверь золотили свечные отблески. Что он читает? Наверное, какой-нибудь авантюрный роман о блезанах, наткнувшихся на загадочный полонский или астурийский замок.

Я закрыл глаза. Всего три недели назад я бы сказал, что империя прочна и несокрушима. В сущности, я верю в это и сейчас. Да, высокие фамилии обезглавлены, но это лишь на время. Армия и полиция дееспособны. Панику, думаю, быстро пресекут.

Я сам этому поспособствую. Но.

Огюм Терст говорил: «Если в вашем аналитическом рапорте даже по поводу однозначного события нет „но“, вы – непроходимый тупица».

Что тревожит?

Общая слабость перед неизвестным. Никто оказался не готов – ни семьи, ни тайная служба. Признаки вырождения пугают. Если предположить, что триста лет назад Волоер тоже столкнулся с «пустой» кровью и победил, то мы…

Я скрипнул зубами.

Нет, мы еще не проиграли. Мы – на грани.

И мы уже не вяжем крестьян жилками, не закрепляем деревни за фамилиями на земле, в воздухе витают идеи кровного равенства и братства, многие молодые люди отказываются от семейных способностей. Кровники почти исчезли из обихода. Как можно в наше просвещенное время! Это же дремучее рабство!

С одной стороны – это правильно, с другой… Вот и думай, урядник, что дальше.

Пусть, пусть. Я оставлю это на потом. Мне сначала нужно глотку кое-кому перегрызть. Догнать и перегрызть.

Догнать…

Проснулся я рывком, словно в лицо плеснули ковш холодной воды. Даже задохнулся на мгновение. Жилки рассыпались тревожной сетью, общаривая комнатку, над ней, под ней.

– Диана?

Я не видел шпионку в темноте, но ощущал кровью. Низкий серый рисунок чуть правее дверного проема. Метка.

– Успокойтесь, Кольваро, – раздался негромкий смешок Зоэль, – я не убивать вас пришла.

– Зачем же тогда?

Я пригасил жилки, закрутившиеся вокруг ее шеи.

– Предупредить.

Зоэль двинулась ко мне. Ее шаги были беззвучны. Я на всякий случай надул «парус» и заплел ее руки.

– Не стоит слишком близко…

– Хорошо, – согласилась Зоэль, останавливаясь у топчана.

– Видите в темноте?

Снова смешок.

– Чуть-чуть. – Она помолчала, прищелкнула пальцами. – Вы верны своему слову, господин Кольваро?

– Да.

– А вот ваш приятель хочет убить меня уже завтра.

– Тимаков?

– Я же хочу, чтобы вы помешали ему это сделать. Или я буду защищаться. В этом, собственно, и предупреждение.

– Погодите. Откуда…

– Я все сказала.

Жилки Зоэль поплыли из моей комнатки за стену и сложились там в фигуру сидящей у окна женщины.

Я потер лицо. Вот и поспал. Кожа проминалась под пальцами, шуршал отросший волос. Когда в последний раз брился? В «Персеполе», перед отъездом.

Майтус брил. Ходил за спиной, с полотенцем на плече и приговаривал: «Не идет вам бородка, господин Бастель, старит». М-да…

Встав, я спустился по лестнице в зал и, осторожно ступая, вышел в сентябрьскую прохладную ночь. Небо было усыпано звездами. Глыбами мрака стыл лес, лениво поплескивали волны близкой реки.

Почти благодать.

– Не спится, господин офицер?

Высокая фигура бесшумно поднялась с земли. Пятно лица. Безыскусное плетение жилок.

– А вы что здесь? – спросил я.

– На всякий случай.

Фигура приблизилась. Я угадал в ней нашего следопыта. Короткий ствол карабина выглянул из-за спины.

– Ждете кого-то? – спросил я.

– Скорее, опасаюсь.

– Чего же?

– Так. Женщины вашей. Кипит в ней все, а снаружи – сталь. Такие из всех веревки вьют. – Он помолчал и добавил: – Не совьют, так убьют.

– Вот и держитесь от нее подальше.

– Я-то что? Не подхожу даже.

Мы постояли, вглядываясь в темноту. Ни огонька, ни взблеска, но казалось, ночь шевелится и дышит, меняя оттенки, и какие-то громады незримо перетекают с места на место, приближаются, подбираются, окружая, шелестят травой.

– Тяжелые времена, – выдохнул жандарм.

– Как вас зовут?

– Оскольский, Лексей я.

– Знаете, Лексей, – щурясь во тьму, сказал я, – у меня был учитель. Он убит, остался там, в поместье. Но он говорил мне: «Во времена испытаний важно на совесть продолжать делать то, что ты должен делать. Потому что хаос – это когда люди, как корабли в бурю, теряют якоря. Стань для них таким якорем. И твои действия обязательно найдут последователей. Не гнись. Стой твердо. Сцепи зубы. И люди сплотятся вокруг тебя, потому что ты выступишь противовесом хаосу». Так вот, я собираюсь следовать его совету. Моя задача – найти убийц, и я постараюсь выполнить ее хорошо. Какая бы Ночь Падения не стояла вокруг. Пока не умру. Я – Бастель Кольваро. Защитник.

Я развернулся и пошел обратно в дом.

– Оно-то так… – вздохнул за спиной Оскольский. – Только ж кораблей много, а якорей? Одним разве обойдешься?

Часам к трем смутные фигуры постовых, поскрипывая досками, заходили по коридору, затормошили спящих.

– Господин урядник, господин урядник, – громким шепотом позвал сунувшийся в постоялую половину отставник.

– Не ори.

Сахно, прилегший в закутке за стойкой, зашевелился, зашуршал одеждой. Стукнули сапоги.

– Кто здесь? – уловил он мое движение на лавке.

– Кольваро. Извините, не спится, – сказал я.

– А-а. Как вы насчет ополоснуться?

Вместе мы сходили к реке.

Я разделся до пояса и смыл с себя грязь последних дней. Вода была холодная. Заломило кисть, сломанную Лобацким в «Персеполе». То ли не срослась до конца, то ли обрела ненужную чувствительность.

Урядник бухнулся в реку в одних трусах и, фыркая, погреб против течения. Голова его, удаляясь, скакала черным поплавком по шершаво-серой поверхности воды. Двое жандармов вывели к мосту лошадей.

Ночь тихо выцвела. Над водой поплыла зеленоватая дымка. Бряцало ведро. Отсвет костра на заднем дворе поднялся над крышей.

– Хорошо.

Урядник выскочил на берег, запрыгал на одной ноге. Я скомкал сорочку и надел кое-как охлопанный мундир на голое тело.

Вернувшись в дом, мы застали Тимакова, выскребающего из котла остатки ужина. Горела свеча. Тень капитана наползала на ставень.

Я, присев на лавку, повернул к себе забытую урядником книгу. «Кровь и обещания. Сентиментальный роман». Первые же строчки заставили меня отодвинуть сочинение подальше. «Любите ли вы меня, Димитр? – спросила, наклонив хорошенькую головку Эльза…» Надо же, что урядники читают. Наверняка о несчастливой любви девушки низкой крови и повесы из высокой семьи. Популярный сюжет.

Как-то я тоже изображал повесу.

В маленьком городке, где однажды картечью подстрелили городского голову. Впрочем, дело прошлое.

– Господа, – Зоэль легко спустилась по ступенькам к столу, – доброй ночи. Здесь есть где вымыть голову?

– Речка – в ста шагах, – сказал я.

– Не люблю, когда смотрят.

Тимаков гоготнул.

Зоэль зло стукнула костяшками пальцев о столешницу и выскочила наружу. Там уже, накормив, седлали лошадей.

– Ну что же… – Урядник, приглаживая волосы, зацепился глазами за книжку, смущенно крякнул и, подобрав, затолкал ее за пазуху. – Я это… Пора?

– Да, давайте с Благодатью, – кивнул я.

Тимаков выщелкнул револьверный барабан и крутнул его, проверяя патроны.

Небо на востоке слабо зеленело. Северные рассветы все начинаются с зелени, которая затем, рассыпаясь в стороны и темнея, трансформируется в цвет густой венозной крови.

Еще в темноте мы короткой рысью миновали мост.

Разбитая телегами дорога нырнула в лес. В дымке замелькали сосны – желто-серые стволы, косматые лапы. Зоэль, указав направление, молчала, Тимаков держался в арьергарде. Я жилками щупал воздух.

Оскольский, пустив лошадь в галоп, оторвался от нас и скрылся за поворотом. Приблизился урядник.

– Ловим живьем или как придется?

– Без разницы, – ответил я. – Но сначала надо бы догнать.

– Догоним, – уверенно заявил Сахно.

Через две версты открылась спящая деревенька на холме. Косые заборы, ветхие срубы, тонкие извивы печных труб и крытые дранкой крыши.

В одном из окон мелькнул белый овал лица.

Кровью я уловил еще пятерых в доме напротив, двоих – дальше по дороге, одного – в избе на отшибе. Негусто.

Наш отряд проскочил деревню насквозь, нырнул в низинку и разлетелся по широкому, заросшему вереском полю. Дорога делала крюк, огибая поле по широкой дуге. Мы срезали, правда, чуть не сорвались в обрывистый ручей.

Тем временем посветлело. Солнце обожгло верхушки далекого леса.

Оскольский ждал нас за осинником. Лошадь пританцовывала на взгорке. Впереди громоздились глыбы, оставленные древним ледником. За глыбами на туманном склоне проглядывали домики еще одной деревни.

– Здесь этот ваш спешился, – сказал Оскольский, когда мы подъехали к нему. – Повел коня в поводу. Конь хромает. Возможно, упал с него неудачно. Оступался, видите?

Он рукой показал на участок дороги с размазанной к обочине глиной. У колеи четко проступал отпечаток ладони.

– И сколько до него? – спросил я.

– Нашим ходом сейчас часа четыре. Ночь мы уже отыграли. Он тоже, думаю, сколько-то времени спал.

– Диана?

– Чуть правее, – сказала Зоэль. – И да, уже ближе.

Рот у нее скривился в странной полуулыбке.

Мы двинулись к деревне. Дорога завиляла между глыбами, под копытами захрустела каменная крошка.

Я ощущал в груди пустоту.

Не было ни азарта погони, ни злости, ни кровавого тумана перед глазами. Терст бы обрадовался. Образец офицера-тайника, господа. Цель превыше всего.

Наверное, меня накроет позже.

И лучше бы в такой момент мне остаться одному. Матушка, сестра, Майтус, Катарина, я еще поплачу о вас. Обещаю.

А сейчас – просто не могу. Смерзлось, ледышка там, под ребрами, бьется, стучит по памяти, гонит кровь. И ничего не страшно уже. Пустота.

Крутится в голове, будто мотылек у лампы, беспокойная, горькая мысль: как же так? Куда ведет путь, усеянный мертвецами? Ради чего выдернуты из жизни высокие фамилии, государь император, Сагадеев, близкие мне люди? Как это вообще получилось? Невозможно поверить. Невозможно.

Все в песок.

Деревня за глыбами, кажется, была покинута. Над изгородями жарко пылали осенней листвой осины. Несколько лодок дохлыми рыбинами лежали на пологом берегу небольшого озерца. При нашем приближении из кустов завыла собака, но не вышла, спряталась.

Солнце горючим камешком прыгнуло в небо. Тени от домов перечеркнули единственную улицу. Часов семь. Часть жандармов, спешившись, пошла по дворам, тревожа развешенные на шестах сети.

Тимаков разминался – не покидая седла, крутил торс и наклонялся к лошадиной шее. Глаза его были темны. Зоэль, отвернувшись, вглядывалась в зыбкую линию холмистого горизонта на западе.

– Повозки были здесь вчера в полдень, – объявился рядом с нами Оскольский, – а убивец почтовых – вечером, печь в крайнем доме теплая еще.

– Совсем рядом, – обронила Зоэль.

– Что с людьми в деревне? – спросил я следопыта.

– А никого нет, давно, с месяц наверное. Но ни крови, ни разгромов, ни пожара – ничего.

«Тоже превращены в пустокровников?» – подумалось мне.

– Едем!

Пес проводил нас сердитым лаем.

Дорога углубилась в холмы, сбоку замелькала заросшая ивняком пойма, вся в поблескивающих лужицах. Через подлесок мы выскочили на каменистую равнину, лиловую от цветущего вереска. Впереди заблестел жестяной конек верфи.

Я не заметил, как наш отряд с рыси перешел на галоп. Пойма по правую руку сошла на нет, и из-за продольного взгорка потекла, искрясь солнечными бликами, река Северянка, вертлявая, как ящерка.

По курсу обозначились коробочки зданий – мастерская и склад из красного кирпича.

– Вон он! – крикнул кто-то.

– Где? – привстал в стременах урядник.

– Левее, – сказала Зоэль.

– Ах-ха! – крикнул, подстегнув лошадь, Оскольский. – Вижу!

Жандармы растянулись по равнине широким летящим строем. Тимаков, не удержавшись, с залихватским свистом послал своего коня за ними. Я, Зоэль и урядник отстали.

Маленькая фигурка в двух верстах от нас бежала через вереск к стапелю, к ребрам недостроенной шхуны, похожей на выбросившегося на берег кита, поглоданного людьми и временем. Она спотыкалась и падала, пропадая на мгновение в кустарнике, но поднималась и продолжала свой путь. Ветер гнал навстречу ей вересковые волны.

Мне было ясно, что никуда она не добежит, не успеет.

Жандармы, приближаясь, гикали. Тимаков выстрелил в воздух. Фигурка обернулась, и с руки ее порхнул ответный дымок.

Сверкнула сабельная сталь.

– Зарубят, – обеспокоенно сказал урядник.

– Вам все равно, господин Кольваро? – спросила Зоэль.

– Почти, – сказал я.

Мы пришпорили лошадей.

Шнуров отстреливался. Я слышал рассерженный рев своего «Фатр-Рашди». Бау! Бау-у! Один из жандармов вскинул карабин. Пуля ушла выше фигуры в военном травяного цвета кафтане. Беглеца охватывали, обжимали крыльями.

Новый выстрел!

Заржал конь, кто-то покатился по лиловому. Лошадиный круп скрыл Шнурова от моего взгляда. Раздался вскрик.

Мы втиснулись в образованный жандармами круг.

Поздно? И пусть, подумалось мне. Считаю кровь, так даже будет легче.

Шнуров лежал, подмяв вереск и схватившись за окровавленное плечо. В глазах его плавала боль, но разбитые губы растягивались в улыбке. Струйка крови, не останавливаясь, вилась по щетинистому смуглому подбородку.

– Вот же ж суки вы, твари, – процедил Шнуров, сплюнув кровью. – Достали-таки.

Он опрокинулся, щурясь на синее чистое небо.

Раздували ноздри лошади, перетаптывались. Тряпицей чистил саблю Оскольский. Целил в лоб убийце из револьвера Тимаков.

Я заметил «Фатр-Рашди», спрыгнул, подобрал ассамейский трофей и приблизился к Шнурову. Чтобы не разлеживался, стукнул носком сапога по каблуку.

– Кончайте уже, – произнес отставной капитан, лениво скосив глаза.

– А последнее слово? – спросил я. – Неужели нечего сказать?

Шнуров усмехнулся, левой рукой стер кровь с подбородка.

– Живучая ты сволочь, – сказал он устало. – Жалко, не шлепнул тебя там, в доме, на «пустых» понадеялся. А потом страшно мне стало. Не выходят. Вроде должны, а не выходят. И тихо. Совсем голову потерял, коня отпустил, решил, что за ним пойдете, а сам пешочком, пешочком в другую сторону… Так бы уже догнал своих, идиот.

Он приподнялся на локте, вглядываясь сквозь частокол лошадиных ног.

– Одного-то я подстрелил, да?

– И почтовых.

– Ну, тут они сами сглупили.

– И зачем? Зачем это все? – спросил я, вздернув жилками его подбородок.

Лицо Шнурова потемнело, черные глаза выпучились, губа приподнялась в оскале.

– А ты не поймешь, – прохрипел он. – Ты же не видишь ничего. Кровь-то собрана! Собрана! Мы вас… как детей. Как клопов.

Я запустил жилки вглубь его тела.

Шнуров закричал. Его сердце сжалось. Судорожно стукнуло. И я проткнул его тонким ало-белым шилом.

– За Катарину, – шепнул я ему, прижимая к себе кудлатую голову.

– С-су…

Шнуров обмяк. Один глаз у него закатился, а другой распахнулся широко, как бы в удивлении: что, уже все?

Я накрыл их ладонью.

– Что ж, господа, – помолчав, сказал урядник, – так тому и быть.

– Жестоко, уважаю, – сказала Зоэль, поворотив коня.

– Вы куда? – обернулся я.

– Разве мое обещание не выполнено?

– Это не конец.

– Остальное меня не интересует.

– А как же ваши слова там, в поместье?

Зоэль пожала плечами:

– Чего не скажешь, чтобы остаться в живых.

– Что ж… Прощайте, Благодати не желаю, – сказал я.

– А мне и не нужно.

– А я обещаний не давал, – остро взглянув на меня, сказал Тимаков.

И вскинул револьвер.

* * *

– Нет!

Я промедлил с жилками. Не перехватил кисть. Не отклонил ствол.

Как ни цинично это звучит, но внутренне я считал: да, Диана Зоэль не должна уйти живой, и то, чему она стала свидетелем, ни при каких обстоятельствах не должно выйти из узкого круга сопричастных. Или плен. Или смерть.

Увы, она сама выбрала второе.

И да, я рассчитывал на Тимакова, которого она унизила, превратив в моем доме в послушную ей куклу. Не должен он был простить.

Он и не простил.

Пальцы Георгия нажали на спусковой крючок, грохнул выстрел. Я успел увидеть, как женская фигурка в песочного цвета костюме заваливается в седле набок, а затем что-то колкое, жгучее, вынырнув из порохового облака, неожиданно ткнулось мне в плечо.

Ах, больно!

Меня опрокинуло, вереск оцарапал щеку, я тут же попытался встать и чуть не получил копытом в висок. Белое лошадиное брюхо проплыло надо мной, мелькнул хвост.

Грохот стрельбы ударил по ушам.

Рассерженный шмель зарылся в землю у пальцев. Кто-то упал. В десяти шагах жандарм с пустым лицом передергивал затвор карабина. Трое других дружно палили в заросли вереска. В кого? Ржали мечущиеся лошади.

Урядник крутил головой.

В его глазах стыло непонимание происходящего. Тем не менее револьвер в его руке содрогался от выстрелов, посылая пули по кривой дуге – в воздух, в воздух, ап! – во всадника, оказавшегося на линии стрельбы.

Губы Сахно шевелились, и мне казалось, он говорит самому себе: «Отставить! Отставить!» – но не может остановиться.

Щелк, щелк – револьвер наконец высадил все патроны.

Урядник нашел взглядом меня, раскрыл рот, но тут шея его брызнула кровью, и он тяжело, пачкая коня красным, свалился на землю.

Да что ж такое-то?

Я поднялся. Плечо дернуло болью. Ранен? Похоже, что да. Свинцовая тупая игла засела где-то в мышцах у лопатки. На ладонь правее – и не о чем было бы жалеть.

Передергивающий затвор жандарм дослал патрон в ствол и взял меня на прицел. Лошадь под ним переступила ногами.

– Зачем, дурак?

Выстрел!

Жилками я едва успел качнуть карабин, и пуля ушла левее. Жандарм оскалился.

– Ну ты это… куда ты… стой.

Новая обойма со звоном впечаталась в магазинную коробку.

– Что ты делаешь? – крикнул я.

– Ну так… убиваю.

Жандарм поднял карабин к плечу. На запястье у него заполоскал язычок алой ленты.

Я похолодел. Гуафр! Вот в чем было предупреждение Зоэль! Подстраховалась, обвила отставников, чтобы отомстить в случае своей смерти.

Проспал. Не увидел.

Что теперь? Не убивать же одурманенных. Придушить, снять ленту, еще повоюем вместе. Тимаков бы только…

– Георгий! – позвал я.

Стало вдруг тихо. Пауза томительной тишины не принесла ни голоса, ни вынырнувшей из вереска фигуры. Каркнул ворон на скате складской крыши.

Трое прорежавших кусты отставников повернули лошадей.

– Шлепнули мы твоего дружка-упырька, – с усмешкой сказал один, с розовой лентой, прилепившейся к патронной сумке.

– Попил кровушки, и хватит, – сказал второй, вокруг верхней мундирной пуговицы которого обвивалась еще одна разлохмаченная тряпица.

Третий, несколько часов назад кормивший и меня, и Тимакова кашей, стукнул обмотанным кулаком в ребра свирепо целящемуся в меня жандарму:

– Чего ждешь-то?

– Да верткий кровосос какой-то, – скривился тот.

– Хм…

Крепкие, пожившие мужики вскинули карабины.

Я обнаружил, что стою один против четверых конных. Десять шагов. Меньше, чем у Гиль-Деттара когда-то.

– Верткий, говоришь.

Я зло улыбнулся, накручивая жилки на стволы. Тонкие прицельные нити, подрагивая, тянулись к моей фигуре. Грудь, голова, пах.

– К вашим услугам, господа.

– Какие ж мы тебе господа…

Бух! Бах! Бах! Бух!

Четыре выстрела прозвучали вразнобой. Горячим ветром обдало висок. Две пули просвистели слева, одна справа, последняя вонзилась в землю между ног.

Тяжеловато, однако, работать на таком расстоянии. Не выдохнуться бы раньше времени. Плечо зудит, зараза.

Я покашлял.

– Смотри-ка, – жандарм с лентой на сумке, лысеющий, узколобый, приподнялся в седле и наклонился вперед, разглядывая результат стрельбы, – ан действительно, замечательный кровосос попался.

Он поцокал языком.

Я делано запрокинул голову. Солнечное тепло букашкой поползло по лицу. Щекотно. Давай, Бастель, соберись.

– Ерема, – скомандовал узколобый, – выстрели-ка господину в живот.

– Вам же потом стыдно будет, – сказал я.

Ерема, отставник с лентой на запястье, неуверенно потискал карабин.

– А чего ж стыдно-то? – обернулся узколобый к товарищам. – Это ж вы нас всех поголовно в рабах числите, кровь нашу пьете и с нашей же крови жиреете и в силу входите. Оно, думаете, неизвестно, что вы с народом у себя в поместье творите-то? Как вы по ночам в избы стучитесь да у детишек жизнь высасываете? Земля правдой полнится…

Я слушал, свивая из жилок петли. Даже кивал, наращивая витки, нависая невидимыми коготками. Смешно. Все страхи, все нелепые домыслы, все сказки, которыми пугают друг друга в деревнях, и не только приграничных, – всё лента Зоэль, как грязное белье, тащила из жандарма наружу. Все в злобу переплавляла.

Говори, говори, думалось мне. Пока ты говоришь, я действую. Я плету, через силу, но плету, и я уже рядом, хотя, наверное, и не так быстр.

В глазах потемнело.

Я закусил губу. А вот это дурной знак. Не восстановился, похоже, все-таки. И плечо еще кровит, некогда им заняться.

– …поэтому, – закончил узколобый, прицеливаясь, – жизни такие господа недостойны.

За мгновение до выстрела я атаковал кровью.

Спасло меня только то, что часть жилок так и осталась накрученной на стволы.

О, Диана Зоэль, оказалось, подумала и обо мне. Все-таки исключительно талантливая была тварь, непростые ленточки подвязала.

Мои петли, коснувшись жандармов, вспыхнули призрачным, прыгнувшим от полосок ткани огнем. Рыжие змейки побежали по жилкам, и те, обугливаясь, расплетаясь, разлетаясь колючими искрами, облепили меня.

Я успел отправить пулю выше своего лба и рухнул на землю.

Огонь разгрыз меня пополам, потом еще и еще, пока каждая клетка моего тела, обгорая, не закричала от боли.

Не так давно в Европе жгли людей на кострах. Наверное, и сейчас где-нибудь еще жгут. Теперь я знал, как оно бывает.

Жутко.

– Валей, – донеслось до меня как сквозь вату, – а ты его, кажись, подстрелил. Стонет, слышь.

– Так пуля-то любого упырька завсегда быстрей. Я, правда, в голову целил.

– Может, чиркнула. Надо бы для верности…

Собраться, сосредоточиться мне никак не удавалось.

Я скрючился, ухватив слабыми пальцами вересковый стебель. Жилки, пылая, агонизировали. Даже если соединить их, если слепить из них какое-то подобие петли или хлыста, вряд ли у меня получится ими пробить защиту Зоэль. Она, впрочем, скорее всего, одноразовая, только и я, похоже…

Все, Бастель, все.

«А лошади?» – вдруг словно шепнул мне кто-то в ухо.

В детстве, лет в шесть, одним из первых моих уроков овладения кровью было подчинение матерого полосато-рыжего кота по кличке Матрос, которого держали на кухне от мышей. Касаешься жилками и, складывая особый рисунок, либо призываешь к себе, либо заставляешь отскочить или даже сигануть в окно.

В шесть лет это было просто.

Смогу ли сейчас? Я тяжело перевалился на спину и приподнял голову. Мои убийцы подступили чуть ближе. Лязгнул затвор.

– Господин упырек, ты глаза-то прикрой…

Узколобый Валей улыбнулся.

Сердце стукнуло. Опережая выстрел, остатки жилок рванули к лошадям. Огненные клейма отпечатались на слабо-коричневых рисунках животной крови.

Бах!

В испуганном ржании и возгласах жандармов пуля ушла в небо.

Лошадь под Валеем встала на дыбы, другая закусила шею третьей, четвертая прыгнула вбок, заваливая всю компанию в вереск. Взметнулись комья земли. Один из отставников покатился кувырком. Высоко подлетел карабин. Кто-то в свалке лошадей и людей тонко вскрикнул.

Медлить было нельзя. Конгломерат из копыт, ног, голов, частей тел, это искусственное существо, стонущее, фыркающее и слепо шарящее вокруг, вот-вот грозило распасться.

Перехватив разряженный «Фатр-Рашди» за ствол, я, пошатываясь, кинулся в самую кучу. Мне казалось, пепел жилок сыплется с меня даже в реальности. Качалось небо, лиловел вереск. Залпами накатывала дурнота.

Так, где вы все?

Я был страшен. Я был невменяем. Я был пуст и горек. Я скользил, будто по палубе «Касатки», и земля под сапогами ходила волнами.

Ах, Диана, Диана.

Из вереска вдруг всплыла серо-голубая спина, и я прыгнул к ней, пока она не выпрямилась и не обернулась. Здравствуй, мил-человек!

Это я, упырек.

* * *

Рукоять опустилась на поднявшийся стриженый затылок. Хэк! Тело обмякло и клюнуло носом, губами вниз. Ленту с кулака долой. Пыхнула? Пыхнула! Рассыпалась. Замечательно. Еще бы в стороны не кидало.

Рядом неожиданно возник недоуменный, темный, с золотинкой лошадиный глаз. Хлопнул длинными ресницами. «Ну-ка, кыш!» – махнул я на него. Беги себе, четвероногое.

Глаз исчез.

Зато появились мушки. Зароились, повисли покрывалом. Буквально за шиворот я выдернул из-под этого покрывала еще одного жандарма, Ерему с лентой на запястье. Ерема, узнав меня, испуганно взвыл, засучил ногами.

– Куда? – прохрипел я ему. – Ты это… стой…

«Фатр-Рашди» со звоном столкнулся с черепом.

Ерема прекратил бежать. Я отпустил его, сорвал ленту, едва не запнувшись, перешагнул через кого-то еще, мертвого, в простреленном мундире.

Третий, четвертый, а-у-у…

Ныло плечо. Ноздри забил запах жареной крови. Подумалось: только бы не упасть. В партере я бесполезен. В партере я – мишень.

Кровь моя, как я устал ею быть.

– Гуафр.

Подвинутый шершавым боком встающей лошади, я едва не шлепнулся на ее место. Впрочем, место уже было занято.

Узколобый Валей лежал там, неловко вывернув ногу. Мундир на его груди казался вмятым. На губах у Валея пузырилась кровь. Видимо, это каурая только что придавила его.

Не жилец.

Я потянулся за лентой на патронной сумке.

– Ты? – Валей открыл мутные глаза. – Нагнись, что скажу, кровосос.

Подзывая меня, он неловко, через боль, через судорогу, исказившую лицо, пошевелил рукой. Я наклонился.

– Сволочь!

Пальцы сомкнулись на моей шее, пригибая ниже. Щелкнули зубы, едва не откусив мне нос.

– Я тебя, гадину, и без карабина… – выплевывая кровь, зашипел жандарм. – Чтобы ты ничьей жизни больше…

Сопротивляясь, я надавил ладонью ему на грудь. Что-то хрустнуло. Ладонь провалилась на полпальца внутрь. Мундир повлажнел. Валей выпучил на меня глаза и так, с остановившимся диким взглядом, и ушел в Благодать.

Я долго не мог сдернуть ленту с подсумка. Крепкий узел, глупые пальцы. Потом оказалось – сижу и пялюсь в пустоту. Сколько времени сижу, неизвестно. В глазах двоится и троится. Тело мягкое и горячее, как кисель.

«Ну-ка, Бастель! – прикрикнул я на себя. – Подъем!»

Но встать получилось лишь на мгновение, потом ноги разъехались, и я ткнулся щекой в Валея. Что-то я… да! Еще не все, не все, где-то четвертый…

Хы-ы, хы-ы…

Я подышал в лицо мертвецу, как мог, залепил жилками немеющее плечо и, отвесив десяток мысленных пинков, поднял себя вертикально.

Напротив закачалось отражение.

Нет, не отражение – как раз четвертый, с тряпкой на пуговице. Как мы синхронно – ирония судьбы, не иначе.

– А ты живучий, – сказал он, поднимая карабин.

– Так получается.

– Ну теперь все. Теперь…

Его хищный, торжествующий взгляд вдруг сделался растерянным. А затем из груди его, слева, проросло стальное лезвие.

Оно вышло на ладонь и скрылось, оставив после себя узкую, подтекающую кровью полоску.

Ноги отставника подломились. Над ним, будто из посмертия, навис седоусый следопыт и опрокинул его с моих глаз долой.

– Лексей! – выдохнул я.

– Он самый.

Воткнув саблю, Оскольский тяжело опустился на землю. В изодранной сорочке, босой. Ни мундира, ни сапог. Правый бок намок красным.

– Ленты нет? – спросил я.

– А? – вскинул голову, не понимая, следопыт.

– На вас ленты нет?

– Нет, – мотнул головой Оскольский, – я не ношу.

– Нет, другой ленты…

Я махнул рукой на объяснения.

Какое-то время мы слушали шелест ветра, хрип умирающей лошади, гудение пчел. Вдалеке голубели холмы.

– А я думал, это то безумие, что в поместье, – сказал Оскольский, медленно оттирая кровь с пальцев о штанину.

– Не безумие, – сказал я, – Зоэль.

– Помните, я вам говорил про нее?

– Помню.

Меня зазнобило. То ли горячка боя сменилась реакцией, то ли дохну сам по себе. А останавливаться нельзя. Рано, Бастель. У тебя еще куча дел.

Под взглядом Оскольского я двинулся туда, где последний раз видел Тимакова.

– Я, если что, – сказал он, – я здесь.

Я не ответил.

Один мертвец, второй. Затем я наткнулся на урядника, стиснувшего в ладони пустой револьвер. Бесхозный карабин брякнул под сапогом.

Тимаков лежал на спине, раскинув руки. Мундир в пулевых отверстиях, белого на сорочке – один ворот. Глаза смотрели в небо со злостью, будто оно ему что-то осталось должно.

Я наклонился к мертвецу, ладонь скользнула Благодатью, закрывая веки. Подставил я тебя, Георгий. Прости. Не умею прощаться. Не люблю. Не хочу! Я и так только и делаю, что прощаюсь. Ох, гуафр, крепкого вина б из отцовских запасов. Чтобы вдрызг!

Я выпрямился.

У места падения Дианы Зоэль смирно пасся ее конь. Нагнув шею, он что-то хватал вывернутыми губами. Я подошел ближе. Оказалось, он жевал ленту, которую шпионка нацепила на него вместе с уздой.

Тимаков был меток. Маленькая дырочка устроилась у Зоэль в сюртучке чуть левее позвоночника. Я перевернул женщину, закрыл глаза и ей и размотал с указательного пальца левой руки тонкую вязаную полоску.

Дымок – и нет полоски, пропала, только на мгновение высветились значки-узелки.

Все? Тогда следующее. Оставив Зоэль, я направился к мертвому Шнурову, на ходу доставая иглу. Как бы ни было, сейчас он мне все расскажет. Что хочет и что не хочет. И ради чего. Беречь себя времени нет.

А кровь – вещь такая… разговорчивая.

Земля вдруг взбрыкнула, и я упал. Меня повело вбок. Лиловые цветы окрасились в черное. Дурно что-то.

– Господин Кольваро, – услышал я беспокойный голос Оскольского, – вы где?

– Здесь, – я кое-как всплыл головой над вереском. – Все нормально. Запнулся.

Жилки оплетали меня черным ковром и пахли гнилью. Это нехорошо, когда так. Нехорошо. Только делать нечего.

Где тут зеленый кавалерийский мундир? Ага. Я сориентировался на небольшой взгорок у складской стены, на сапог с острым носом, подпинывающим небесную синь. Туда.

Встретившийся на пути мертвец в голубом смотрел с недоумением – куда это влечет господина Кольваро? Я отвернул его лицо. Молчи, дурак!

Вереск хрустел под коленями.

Главное – упорно вперед, вперед, до приметного сапога.

Шнуров, как назло, спрятал ладони. Мертвый-мертвый, а гадит и здесь. Я выдернул, выцепил его левую руку, занес иглу. Подышать, пропустить надоедливый рой мушек перед глазами – летите себе, хватит тут.

Так, сначала свой палец. Теперь просто кожу урода проколоть, палец необязательно.

– Лексей! – крикнул я.

– Что, господин Кольваро? – крикнул в ответ Оскольский.

– Смотри там. Если что.

– Так смотрю.

Я наложил проколотый палец на каплю шнуровской крови.

Ох, ну что ж, поехали? Жилки вплелись в каплю сонными бело-алыми змеями. Цирк и аттракцион. Ну же!

Серое – это смерть.

От серого, от последнего толчка сердца идем назад. Чуть раньше – и кровь полна злости и бессилия. Я гляжу в свое собственное лицо, узкое лицо Бастеля Кольваро, неожиданно жесткое, заросшее, со шрамиком на губе, шепчушее: «За Катарину». У меня пустые глаза.

Как у пустокровника.

Запомнили, господин Шнуров? То-то. Хоть умерли с чем-то стоящим в душе.

Жилки с усилием вгрызаются глубже, раздергивая чужую кровь на доли, на нити, на воспоминания. На близкое прошлое.

Ночь струится страхами. Чуткий сон. Полено летит в печь. Какая все-таки благодать! Пистолет Кольваро под рукой. Так спокойнее.

Надо было из его же оружия…

Дохлый старый конек оступается на повороте, лечу через голову, бьюсь больно, пока отхожу, конек умудряется уйти далеко в лес. Несколько секунд выцеливаю его чужим пистолетом, потом опускаю руку. Смысла нет.

Не везет что-то…

Жилки отматывают время жизни. Мелькают лица мальчишки-посыльного и почтаря. «Никак не можно, – шепчет мальчишка, хватаясь за полы мундира и пытаясь остановить пружинистый шаг. – Коня никак нельзя, он раскованный. Он старый!» Мальчишка почти ревет. Жалеет скотину. От него не так-то просто отцепиться. Клещ малахольный. Его дурной начальник встает перед стойлом и расставляет руки: «Господин хороший, не лишайтесь Благодати». Ладонь сама ползет за пояс…

Еще раньше – страх, близкое безумие. Он жив, жив! Сучонок Кольваро!

Почему? Каким образом? Что с «пустыми»? Ноги несут прочь, рука хлопает по крупу лошади – беги, тварь, беги, убегай! Надо бежать! Только в другую, в другую сторону. Хитрый план. Ветки бьют в грудь…

Добравшись до разговора Шнурова с Мальцевым после захвата поместья, я дал себе передышку. Тяжело.

Оскольский, пошатываясь, бродил между трупами, собирал оружие и сваливал его в кучу. Гнал волны вереск. Вздымала рога шпангоутов недостроенная шхуна. На воротах склада слабо позвякивала цепь. Есть там лопаты, нет? Похоронить бы всех.

Так, ладно, новый укол.

Старая капля смазалась, высохла. Погружение похоже на волну в шторм – накрывает с головой. Снова здравствуйте, господин Шнуров. К вам капитан Кольваро, с доступом к памяти. Пустите? А куда денетесь.

Мальцев, как и его хозяин, любил придерживать собеседника за рукав или под локоть. Невысокий дерганый человечек, нелепо округляющий глаза.

Там, в доме после ночного штурма, он весь светится торжеством.

Уютно позвякивают «клемансины» в саквояже. Свершилось! Дело сделано! Вся кровь здесь, здесь! Вопрос, стоит ли закапывать убитых, заставляет комкаться лицо Мальцева в неудовольствии. «Кому это нужно? Уладите здесь, выезжайте следом».

Он наклоняется к самому уху.

«Думаю, – льется шепот, – что младшему Кольваро можно дать помучиться. В конце концов, он доставил нам столько неприятностей… А я подожду вас у Ша-Лангхма, завал почти разобран. Вы же хотите увидеть?» «Хочу!» – кивает Шнуров. «Обещаю, вы увидите. Вы заслужили это, мой друг!»

Картинка сменяется, отскакивает назад.

Я, Кольваро, лежу на полу, прихваченный жилками пустокровников. Я, Шнуров, смотрю, как скальпель взрезает грудь. На мгновение кажется, что лицо фамильного отпрыска искажается от боли, проступает чужими чертами, но стоит моргнуть, и оно уже прежнее, ненавистное – ореховые глаза, прямой нос.

Гуафр!

Что там дальше?

Я с трудом сфокусировал зрение на голубеющем в двадцати шагах пятне.

Оскольский надел мундир? А-а, нет, это он поднял жандарма, которому досталось по голове моим «Фатр-Рашди». Вдвоем они стаскивают трупы к стапелю. Непонятно, зачем только. Разве что сплавить потом по реке.

Рука очередного мертвеца, соскользнув, огладила мелкий вересковый цвет.

Небо. Солнце. Кровь моя, как хочется выбросить все из головы, все смерти, все убийства, пустокровников и силу, которая придет или не придет, и просто лежать, слушая шелест вереска, мельтешение жучков, басовитые пролеты шмелей.

Впрочем, это не я, это усталость думает за меня.

Ничего-ничего. Когда-то, во время царь-шторма на «Касатке» и влитой в меня Йожефом Чичкой кашасы, проблевавшемуся, мне тоже казалось: пропади все пропадом, чайки с их криками, соленый ветер, звенящие под брызгами ванты, не хочу, наглотался, оставьте, не трогайте меня, пусть качают и шумят волны, рвутся паруса, и сама Ночь Падения опускается на корабль – вот она, граница моих возможностей.

А через склянку я уже висел на фор-брам-рее и боролся с ветром за брамсель, грозящий сломать мачту.

Разве я изменился?

Ничуть. Давай, Бастель, давай. Ты рядом с разгадкой. А где-то рядом с тобой находится Ша-Лангхма, и тварь со своим кровником Мальцевым ждет не дождется Шнурова. Ты же хочешь понять? Зря ты потерял все?

Оскольский с безымянным жандармом пронесли мимо Тимакова.

– А где этот… Ерема? – нагнал их мой вопрос.

– Вы ему висок проломили.

– Зоэль не трогайте пока.

Оскольский кивнул.

Я порылся в карманах Шнурова и выловил несколько коротеньких патронов для своего пистолета. Переломил «Гром заката», зарядил оба ствола.

Палец. Игла.

Жилки вяло проникли в густеющую кровь мертвеца.

Штурм поместья. Шнуров прячется от стрельбы за холмиком у ворот, у крашеной будки, где мне впервые встретился Штальброк, там же, усевшись за раскладным столиком, рассматривает какие-то бумаги Мальцев. Свет лампы над ним тускл. Мальцев щурится.

Рядом с ним неподвижно стоят трое. Темнеет карета, стащенная с дороги в кусты. Отблески костров ложатся вокруг.

«Смотрите-ка! – восклицает Мальцев, щелкая ногтем по одному из листков. – К нам пожаловал Егор-Огол Муханов, целый штабс-капитан. Не спит тайное».

«Мы чуть не проспали», – цедит Шнуров.

«Ну было бы удивительно, если б за восемь месяцев Терст не напал на наш след. Тем более что счет „пустых“ перевалил за сотню. Контролировать тяжело, того и гляди, сорвутся на ком-нибудь достаточно высокой крови, а уж прятать… – Мальцев давит усмешку. – Впрочем, все это уже не имеет значения, мой друг. Мы побеждаем, слышите? Стреляют значительно реже. Скоро и нам идти».

«Ну да», – соглашается Шнуров.

Ноги несут его в низинку, руки загибают ветки осинок, в темноте проглядывает огонек, а затем открывается полянка. Там копают яму, четыре мертвеца (три жандарма, один – в простом крестьянском) лежат у ямы рядком.

Шнуров сплевывает…

Жилки расщепили картинку, проникли глубже. День, два, неделю назад? Высветилась простая бревенчатая изба с низкими окошками, чистый стол посередине, лавка, осколок зеркала на подоконнике. За окном – наливающееся светом утро.

Шнуров смотрит наружу, на грядки, подходящие к самой избе, на стрелки лука, уже изрядно пожелтевшие.

Из закутка в глубине появляется Мальцев, ставит на лавку непременный саквояж.

«Ну что, мой друг, – спрашивает он, – приступим? Вы готовы?»

«Готов», – кивает Шнуров.

Мальцев закатывает рукава дорогой сорочки, скрипучими половицами шагает к двери и, приоткрыв ее, высовывает в щель голову:

«Заводите».

Подталкиваемый «пустыми», в избу несмело заходит белобрысый мальчишка лет двенадцати, испуганный, озирающийся, в большой, видимо отцовской, рубахе и в портках с обтрепавшимися штанинами.

«У-у, брат, – подхватывает его Мальцев, – что-то ты совсем бледный. Страшно, что ли?»

«Вы ж меня резать будете», – хрипло отзывается мальчишка.

«Тю, – смеется Мальцев, – брехня какая. В медицинских кругах это зовется операцией. Ты же хочешь стать сильным?»

Мальчишка судорожно выдыхает:

«Хочу».

«Тогда снимай рубаху и забирайся на стол».

«Ложиться?»

«Да, на спину».

Пока мальчишка стаскивает через голову свою одежку и, запрыгнув на столешницу, умащивается на выскобленных до белизны досках, Мальцев деловито копается в саквояже. На приступке перед Шнуровым появляются закупоренная «клемансина», длинная игла, больше похожая на шило, чистая тряпица, чашка и скальпель.

Шнуров берет иглу.

«Колоть?»

«Нет, погоди, – Мальцев подвигает чашку, свет из окошка заглядывает на ее стенки, исписанные непонятными символами. – Не стоит ангажировать пальцы. Бери выше к локтю».

«Холодно», – хнычет мальчишка.

Шнуров колет предплечье.

Капля крови стекает в чашку. За ним колет Мальцев. Он смешивает капли иглой.

«Мальчишка-то чистый?» – спрашивает Шнуров.

«Вроде смотрел – без примесей. Итак…»

Мальцев гримасничает, резко поводит головой – сейчас им управляет хозяин. Какие-то секунды в мир светят белки глаз.

«Клемансина» лишается пробки, под мальцевский голос в чашку течет вязкая прозрачная жидкость. Разобрать слова не получается. Проскальзывает вроде «ишмаа», еще несколько древних слов, но все они исковерканы и звучат непривычно.

«Ишмаа» – как «исма».

Капли крови растворяются в жидкости без следа. Мальцев встает. В одной руке чашка, в другой – скальпель.

«Подержи мальчишку», – говорит он Шнурову, и Шнуров обходит стол и фиксирует плечи будущего «пустого» в ладонях.

Мальчишка со страхом смотрит на скальпель.

«Дяденьки…»

«Будет совсем не больно», – обещает Мальцев.

«Я уже не хочу быть сильным», – шепчет мальчишка.

«Ну что ты! – улыбается Мальцев. – Ты и так храбрец!»

Он наваливается на тело мальчишки, прижимая одну руку коленом.

Сверкает скальпель. Опускается. Мальчишка начинает верещать, и Шнуров стискивает ему рот пятерней.

Две перекрещивающиеся черты возникают на худой груди, набухают, прорываются кровью. Мальчишка колотит по воздуху ногами. Мальцев скалится, из чашки прямо на порезы льется прозрачный раствор. Он удивительным образом не стекает, а впитывается внутрь тела мальчишки.

Мальцев харкает гортанными словами.

Мальчишка вдруг вытягивается. Согнутая нога застывает в воздухе, затем с деревянным стуком падает на доски. Шнуров чувствует, как холод отдает в пальцы.

Мальцев оттягивает лежащему веко.

«Ну вот, – говорит он, дотянувшись до тряпицы. – Теперь и вы, мой друг, сможете управлять этой тушкой».

Он фыркает, проходится тряпицей по груди мальчишки, стирая кровь. Крестообразный порез сросся, не оставив даже намека на то, что был.

Чистый участок тряпицы проходится по скальпелю.

«Распорядитесь, чтобы погрузили в телегу, – произносит, закапываясь в саквояж, Мальцев. – Да пусть накроют чем-нибудь».

Шнуров идет к двери…

Тонкий вскрик выдавил меня из чужого прошлого. Солнце ослепило. Какая-то тень мелькнула краем.

Кто? Что?

Я поднял голову, расцепляя пальцы с мертвецом. В пяти шагах падал, приминал вереск отставник в серо-голубом мундире.

– Да что же это… – просипел я.

Стальной блеск ударил по глазам.

Оскольский, отставляя саблю за спину, медленно повернулся ко мне. Лицо его кривило рот и казалось совершенно бессмысленным. Брызги крови застыли на лбу и сбоку, у уха, окрасили кончик уса.

Левой рукой следопыт прижимал к груди «Сентиментальный роман» убитого Сахно. Из переплета язычком ядовитой змеи торчала красная тесьма.

– Лексей! – ужаснувшись, крикнул я. – Книга! Бросьте книгу!

Оскольский, как урядник перед смертью, посмотрел на меня.

«Книгу?» – шепнули его губы. Затем он улыбнулся и шагнул вперед. Сабля, взлетев, проткнула слепящий солнечный блин.

Я не смог остановить его жилками.

Вообще ничего мертвыми жилками не смог. Ни связать, ни убить. Часть опала, часть изошла гарью. Поэтому сталь с легкостью прочертила мне грудь.

Наискось. Справа налево. Достаточно глубоко. В самом начале, кажется, до кости.

Кровь хлынула потоком. Оскольский замахнулся снова, и тогда я, нащупав «Фатр-Рашди», выстрелил по нему от бедра, сразу с двух стволов.

Закрутив, Оскольского откинуло в сторону, в вереске он дрыгнул ногами и затих. Вот и все, подумал я, теперь точно все. Был отряд – и нет.

Развернулись веером страницы выпавшей книги, истончилась дымком красная закладка.

«Фатр-Рашди» выпал из моей руки. Непослушными пальцами я попытался стянуть рану, но она разошлась широко, кровь струилась, правая сторона груди, казалось, запекалась на углях.

Странно, подумалось мне, неужели сейчас? Сколько осталось до неведомого Ша-Лангхма – три, четыре версты? Пять?

Я бы, наверное, смог.

Лошади ходили в отдалении, смирные такие лошадки, одну бы сюда. Черную. Или каурую. Какая у меня была? Нет, надо вперед, вперед.

Встать не получилось. Тогда я уперся каблуками в землю и пополз к Ша-Лангхма спиной, приминая затылком стебли.

Чтобы Кольваро когда-нибудь сдавались? Нет, ребята, мне еще грызть, мне еще кое-кого надо… тварь ползучую…

Вереск цеплял волосы. Пальцы правой руки занемели. Левая и так была ни к черту… Но ноги-то мне на что? Каблуками – ать-два и вытолкнуть тело.

Всю бороду заляпал слюной.

И раз! И р-раз! Под лопатками продавилось, скрипнуло дерево. Это я, кажется, выбрался на настил у склада. Вот и ладно. Теперь передохнуть.

Я кое-как приподнял голову, осматривая грудь.

Не срастается. Края разреза дышали жаром. Жилки, что ж вы, непослушные… Ах, гуафр, что-то совсем ничего не могу. Смешно, кровь не остановить. Скажи кому…

А кому сказать?

Какая забавная история со мной приключилась! Вы слышите, господа? Николай Федорович, Георгий, Майтус? Матушка?

Никого.

Лошади бегают. Лошади живые и потому быстрые. А я чем не конь? Видели копыта жеребца Бастеля? Ну-ка!

Я попытался еще раз толкнуться ногами, но тело уже не слушалось. Телу хотелось покоя, и никуда, и ничего, и, кому надо, пусть сам, сам…

Из короткого черного забытья меня вывел близкий треск доски. Кто-то встал рядом со мной, наклонился, проверил жилку на шее.

Я не смог даже повернуть голову.

Терст? Разве это может быть Терст? Терст убит.

Неожиданно меня дернуло, приподняло, потащило. Синь неба сменилась складскими перекрытиями.

– Кто… кто ты? – прошептал я.

– Молчи, – сердито выдохнул тащивший. – Береги силы.

Этот голос я помнил с детства. Строгий, чуть похрипывающий голос Аски Кольваро, моего пропавшего отца.

* * *

– Не бережешь ты себя, – сказал мне отец, когда я очнулся.

Пока я валялся в беспамятстве, он вырезал из меня пулю и суровыми нитками зашил грудь. Также он обмазал меня с шеи до живота вонючим жиром, от которого горела и чесалась кожа.

Свеча освещала его похудевшее лицо, отросшие седые волосы, накидку с капюшоном.

– В тебе всегда был высок авантюрный дух, – проворчал он, поднося к моим губам плошку. – Пей.

Я с трудом сделал несколько глотков.

Отец кивнул, опустил невесомую ладонь на мой лоб.

– Жар почти спал. Еще когда ты сбежал на «Касатку», я понял, что спокойной жизни у тебя не будет. А матушка хранила все твои письма, знаешь? Целый ящик в секретере был выделен под эти короткие, редко когда в полстраницы писульки. Что бы тебе писать чуть длиннее? Анна с Мари выдумывали ужасы между строчек и сами же рвались выручать тебя из этих своих фантазий.

– Их нет, – сказал я. – Ни Мари, ни…

У отца горько сомкнулись губы.

– Я знаю, – сказал он, помолчав. – Я слышал их смерть.

Я посмотрел на его подрагивающие худые пальцы, на грязь, застывшую на щеке. Горло мое стиснуло.

– Пап, я не смог, – выдавил я. – Слышишь?

И зарыдал, содрогаясь.

Боль и бессилие мои прорвались слюной, хрипами и слезами. Сквозь тонкий плед лопатки бились о каменный пол.

Я кричал, и рычал, и звал всех по именам. Вина терзала меня, боль терзала меня. А смерть удивленно скалилась издалека и не понимала, почему я все еще живой.

Я и сам не понимал.

Вокруг пустота, а я жив. В памяти лица, слова, улыбки. Дорогие, знакомые, близкие.

Отец отворачивался и утирал глаза. Но молчал, только пальцы его тискали мою руку. Потом я выдохся. Выскулил, выревел все. Солью напитал виски. Все, сказал себе, все, хватит, вернуть никого нельзя, а остановить еще можно.

Значит, встану и остановлю.

– Помоги мне сесть, – попросил я отца.

– Эх, – вздохнул он, – вечно ты куда-то спешишь.

Оказалось, что мы находимся в небольшом, обшитом досками коробе под складом. Когда отец прислонил меня к стене, от макушки до низкого потолка не смогла бы пройти и ладонь. Короб узким ходом тянулся в сторону реки, и в темноте были слышны ее бурление и плеск волн. Огонь свечи все время тянуло туда.

– Это еще при твоем деде сделали, – сказал отец, чуть подсветив дальний угол, в котором обнаружились несколько бочонков. – Был у него управляющий. В устье на островах били нерпу, жир закатывали, а тот оформил при верфи тайничок. Жир, видишь ли, считался чудодейственным.

Я мазнул ладонью по груди:

– Этот?

– Этот. – Отец прислонился к стене рядом. – Хочешь?

Он протянул мне несколько полосок вяленого мяса. Я взял. Несколько минут мы жевали полоски, запивая водой из отцовской фляжки.

Мне пришло в голову, что он неплохо подготовился. Запасы, возможно, делал Майтус, еще до того, как поехал встречать меня.

– Почему ты здесь? – спросил я.

Отец хмыкнул:

– Здесь я решил ждать тебя и армию. Дождался только тебя. Армию ты умудрился растерять по дороге.

– Поместье разгромили, – сказал я.

– Я догадываюсь, – кивнул отец.

– И не будет никакой армии.

– Значит, этот мир закончится, и начнется новый.

Мне подумалось, что в новом мире вряд ли найдется место Кольваро. И вообще высоким фамилиям. Новая сила как новая метла.

– Как ты сбежал?

– Помнишь, рядом с поместьем была заводь? Один из моих рыбаков ждал меня там. Потом отвез сюда.

– Нет, из своего крыла.

– А-а, это пустое, – подтянув ноги, отец обхватил руками колени. – Со смерти Полякова-Имре я уже готовился к нападению. Вспоил кровью виверну. Наделал големов. Чтобы Анна ничего не заподозрила, строго-настрого запретил кому-либо входить в свою половину. И отпустил ее с дочерью к Готтардам на два дня. Дождался, вытравил всю кровь. О тебе, прости, вспомнил в последний момент, подумал, что если…

Он вздохнул и с тоской оглядел короб.

– Я подумал, что тебе будет по зубам эта задача. Что, если я умру, мой сын обязательно отыщет убийц. Разве я что-либо понимал тогда?

Мне вспомнились строчки из письма.

– Почему ты написал, что я могу доверять только Майтусу?

– Потому что изначальная кровь может превратить во врага любого человека, кроме того, которого ты чувствуешь как самого себя. Я хотел, чтобы ты был настороже.

– Изначальная? Если ты про «пустую» кровь, то она превращает только низкокровных.

– Вот как… – Отец задумчиво покачал головой. – Значит, я не так перевел. Стал бояться всех вокруг. Особенно незнакомых гостей. Их почему-то в это лето было очень много.

Он умолк, прислушиваясь, и прополз на коленях мимо меня во тьму.

Что-то стукнуло, сдвигаясь. Дымный луч дневного света упал на доски. Аски Кольваро быстро приник к нему глазом.

– Лошади, – с облегчением проговорил он, вновь закрывая отверстие. – Здесь подрыто и видно дорогу. Лошади ходят.

– Отец, – произнес я, и Аски Кольваро застыл передо мной.

Огонь свечи сделал всклокоченные волосы похожими на языки пламени.

– Отец, что ты переводил? Расскажи мне, откуда все пошло. Ты знаешь? Что за Ша-Лангхма?

Отец вздрогнул.

– Ша-Лангхма – Северная Часть, – прошептал он. – В противовес Ша-Сейхон – Южной Части.

– Части чего?

– Бога.

Несколько секунд я переваривал сказанное.

– Отец, в богов верят в Европе. В Инданне божественными считают наших предков. В империи же верят в кровь, государя императора и Благодать.

– Да, так и нужно, – отрешенно сказал отец. – А еще мы верим в Ночь Падения.

– Это с младших классов гимназии…

– Да-да! – горячо заговорил отец, поблескивая глазами. – Пятнадцать тысяч лет назад разлилась Благодать, образовав семь фамилий… Я должен сказать тебе, – наклонившись, задышал он, – что это не сказки, нет, не сказки…

В голове моей всплыла аптека, внук Йожефа Чички, уныло листающий учебник истории.

– А что тогда?

– Правда, – сказал отец.

Год назад, может чуть больше, к нему зашел один из тех человечков, с которыми приходится иметь дело всякому исследователю, не имеющему возможности самому заниматься раскопками. Человечек был знаком с людьми довольно мутных профессий, в том числе с потрошителями древних усыпальниц и склепов и, собственно, представлял собой посредника между ними и возможными покупателями редких вещиц.

Говорил он тихо, все время боясь, что его подслушивают, и поэтому Аски Кольваро не сразу понял, что ему предлагают за баснословную сумму в тысячу золотых рублей.

Под столицей, где-то на месте одного из старых городищ, оказывается, раскопали схрон времен Волоера. В самом схроне ничего – сундуки с рухлядью, все источенные жучками, да пара пищалей, тоже сгнивших. А вот ниже, под плитами в незаметном углу – тайник, да такой узкий, что не всякий ребенок пролезет. В тайнике – кости, клочки платья и шкатулка. То ли содержали в нем кого-то, то ли человек сам в нем прятался.

Но не это главное.

«Вам, – сказал человечек, – как известному энтузиасту и истинному любителю древнего языка, я первому показываю этот документ. Учтите мое к вам расположение».

Он извлек из чемодана, который принес с собой, стеклянные пластинки. Желтоватые листки текста были заключены между ними.

«Слишком хрупкая бумага», – пояснил человечек.

Всего страниц было три, и, едва бросив взгляд на них, Аски Кольваро уверился, что действительно имеет дело с чем-то исключительным.

Первая страница, судя по строгости и убористости знаков, представляла собой переписку какого-то древнего текста, вторая – попытку перевода его же на более современный язык, а третья, хуже всего сохранившаяся, содержала некий отвлеченный комментарий, написанный едва ли не кровью.

Тысяча золотых рублей не показалась чем-то запредельным.

Сейфы в библиотеке и в спальне Анны-Матильды лишились сбережений, а человечек покинул поместье со стойким убеждением, что прогадал.

Ночь Аски Кольваро не спал.

Стеклянные пластинки лежали на широком столе, манили, терзали душу, но сразу за них он браться не стал. Приготовил бумагу, разложил дневники, очинил перья, смешал чернила с кровью. При расшифровке текста осторожность не помешает. Расставил свечи.

Даже предполагать, что содержит текст, было невозможно.

Аски Кольваро придерживался теории, что древний язык есть прямой язык крови, возможно, что затухание фамильных способностей происходит как раз из забвения этого языка. У каждой семьи остались его отголоски, его частицы, у каждой имеются секреты, оставленные предками, вроде нитеводства или памяти крови. Но целиком…

Собственно, без второй страницы, где указывались некоторые смыслы неизвестных слов, он вряд ли бы что-нибудь понял в первой. А вчерне расшифровав, не знал, то ли плакать, то ли смеяться. Текст не походил на сунны, по которым проповедуют в благодатных приходах. Текст был странным взглядом на историю происхождения великих семей.

– Ты помнишь ее? – спросил я.

– Да, – вздохнул отец.

«Сонгинкхана звали Покоритель, а еще Могущественный, а еще Бог, а еще Свет Звезд, а еще Пожиратель, и Отец Сущего, и Твердь, и Основа.

Он плыл средь миров, и, куда падал взор его огненных очей, там утверждалась его Воля.

Не было ему равных, только бессмертные слуги, которых он выделил из себя и которых назвал Младшими. Каждому он дал часть своей кэхе – божественной сущности, изначальной крови, бегущей внутри его, каждому определил занятие. Один был Силой, другой – Щитом, третий – Мечом, четвертый – Памятью, пятый – Знанием, шестой – Верой, седьмой – Обманом.

Он назвал их: Тотэрбо, Кольвахн, Рильдди, Эбрзие, Ольцекн, Коввир и Войтще.

Многие столетия Младшие служили Сонгинкхану, проводили Волю его среди миров, наказывая непокорных и приближая к себе послушных, но сила кэхе потихоньку разъедала их, рождая грязные мысли.

Скоро они задумались о свободе, а, задумавшись, пришли к выводу, что освобождение возможно только со смертью хозяина.

План их созрел в темноте, но расцвел на ярком солнце.

Они нашли отдаленный мир, на который еще не простерлось владычество Сонгинкхана, и принесли этот мир ему в подарок.

И там же убили его, потерявшего бдительность, огненным лучом развалив надвое его проявившуюся плотскую оболочку.

Крича, Сонгинкхан упал в мир, озарив ночную небесную сферу и затмив звезды. И радовались Младшие, называя гибель ненавистного хозяина Ночью Падения, а свое освобождение – Благодатью. И ринулись они вниз, надеясь истребить не только остатки Могущественного, но и саму память о нем.

Только просчитались.

Обе части Сонгинкхана оказалось невозможно уничтожить окончательно. Ни ту, что упала в жаркие пустынные земли на юге, ни ту, что оплавила камни на севере.

Из Южной Части Сонгинкхана, Ша-Сейхон, продолжала сочиться кэхе – прозрачная божественная сущность, обладающая памятью о предательстве Младших и зараженная ненавистью к ним. А Северная Часть, Ша-Лангхма, наделенная голосом, сказала мятежникам: „Если вы смешаете кровь свою с кэхе и прольете на меня, я восстану, и вы познаете мой гнев, но также познаете и мою милость. Вы понесете наказание, которого достойны по вине своей, но останетесь живы. Иначе вы все умрете безвозвратно“.

Бывшие слуги не послушали мертвеца.

Они построили храм на юге и склеп на севере, ограждая части Пожирателя от диких племен, населяющих те места. Освободившиеся, они решили забыть о Сонгинкхане навсегда и покинуть мир, ставший его могилой.

Тут и оказалось, что нет у них теперь возможности полета между мирами, и в удавшемся мятеже кроме радости победы есть и горечь.

Тогда Младшие распределили между собой земли и стали править людьми, в телах которых даже намека на божественное кэхе не было. Женщин они брали в жены, а детям с частицами своей крови присваивали собственные имена. Они праздновали Ночь Падения с Благодатью и учили дикарей ремеслам и земледелию.

Власть их простерлась от ледового океана до теплых морей, от равнин и лесов до непроходимых джунглей. Это было Золотое Время, почти не омрачаемое страхами и раздорами. Оно длилось восемьсот лет.

Потом умер Коввир, и Младшие узнали, что кроме полетов принесли в жертву победе над Сонгинкханом еще и бессмертие.

В следующие пятьдесят лет умерли Тотэрбо, Рильдди и Эбрзие. А еще через десять лет Ольцекн и Войтще совершили первую попытку вернуть Сонгинкхана к жизни, потому что сами не хотели умирать. Дети и внуки остальных Младших, а также Кольхавн в последний момент разрушили их планы.

Как потом ни договаривались наследники предателей не делиться историей о своем происхождении, как ни прятали глубоко в крови местонахождение частей Покорителя, как ни вымарывали память из свитков, пергаментов, книг и голов, все равно находился кто-то, кто узнавал правду и решал заслужить у Сонгинкхана прощение. То ли кэхе нашептывала в нужное ухо заманчивые слова, то ли пытливая натура находила все сама.

Так было и пять тысяч лет назад, и тысячу, и пятьсот лет назад. Так будет и сейчас. Но нынешняя попытка просто обязана увенчаться успехом, не будь я Кристобаль Поляков-Имре, далекий потомок Коввира.

Бог возродится!»

Последние слова долго звучали у меня в голове. Отец же сменил огарок на новую свечу и грел над фитилем пальцы.

– Вот такая сказка, – сказал он.

Бог. Могущественный. Пожиратель.

Я почувствовал себя так, будто и сам, как Ерема, получил рукоятью «Фатр-Рашди» в висок. Не заговор, не безумие, не тайна кровосмешения. Бог всему причина. Бог на севере и на юге.

А мы кто тогда?

– Получается, мы все предатели? – тихо спросил я.

– Нет-нет, не предатели, – зашептал отец. – Наши предки, возможно, предатели. Возможно – потому что никто не знает, что было бы с миром, останься Сонгинкхан жив. Может, они как раз спасители.

– А это имеет значение?

Я устал сидеть и лег, угрюмо сжав губы. Отец навис, всматриваясь, затем на грудь мне шлепнулся новый вязкий и холодный ком жира.

– Зачем? – поднял глаза я.

– Каждый делает то, что должен, – сердито ответил отец, водя ладонью.

Я усмехнулся. Что должен? Кому должен? Государю императору, в жилах которого текла кровь предателей? Самому себе, который тоже с предателями в родстве?

На чем построен наш мир? А на убийстве! На убийстве исподтишка. Разве может из пролитой крови вылупиться что-то жизнеспособное? Пусть уж тогда новое рождение, пусть Сонгинкхан вместо нас.

– И все же… – скривился я.

– Не думай, – взволнованно заговорил отец, продолжая обмазывать меня жиром. – Я тоже, как прочитал, словно умер. Это как же? Разве возможно? Мы кто? Имеем ли мы право жить после этого? Выдумка, дурная беллетристика, лист с древними каракулями… Как верить? А внутри уже все клокочет: правда. Правда! Кровь клокочет…

Он вытер руки о край накидки.

Лицо его окунулось во тьму, и только глаз жил отражением свечного огня.

– А потом, – сказал отец, – уже после бегства, опустошенный, в этом вот коробе, похожем на гроб, я понял – неважно, что было до нас. До тебя, до меня. Правда заплесневела, и мы уже другие. Мы не топим мир в страданиях. Мы не давим из него сок. Мы говорим о равноправии с низкой кровью.

– Это от слабости, – сказал я.

– Может быть, что от слабости, – согласился отец. – Фамилии действительно утрачивают силу. Но, может быть, мы поэтому и изменились в лучшую сторону? И по сию пору меняемся, трансформируемся, стремимся к всеобщей благодати. А что было бы, останься Сонгинкхан в живых? Мы – были бы?

Замечательное оправдание предательству.

Мой смех заставил отца снова обеспокоенно потрогать мне лоб.

– Не надо, – отмахнулся я. – Что было на других страницах?

– На второй – попытки перевода, я уже говорил тебе. Плюс несколько вольных строчек в самом низу. «1317 – бегство из Ассамеи, память закрыта, возможно…»

– А на третьей?

– Третья была подписана неким Петром Гослем. Это один из Гебризов, но не основная ветвь. Я знаю их фамильные знаки, они мало различаются.

– И что Госль?

– Там про кэхе, в основном. Что она шепчет, что с ее помощью можно превращать людей в «сосуды»…

– В пустокровников?

– Да. Я подумал, бред, – отец поежился и запахнулся в накидку. – Я ту страницу не слишком внимательно… Что-то о призыве, о подчинении.

– Ты знаешь про смуту при Волоере? – спросил я.

– Триста лет назад? Исследовал. Темный, непонятный период. Очень мало свидетельств. В основном, памятники и дома.

– А знаешь, что Гебризы с того времени сдают кровь государю императору на проверку?

– Нет. То есть… – Отец задохнулся, качнул головой. – Значит, и тогда тоже… Что ж, возможно, мы обречены ходить по кругу. – В голосе его послышалась грусть. – Когда мы с Мувеном нашли тот самый холм со склепом, с Ша-Лангхма, меня обуяло такое чувство… Будто подо мной тонкий лед. Страшно и восхитительно. Бездна под ногами. А в бездне – Бог! У меня, у старого дурака, тогда же помутился рассудок. Я подумал, что должен явить… Как предтечу, как экспонат, как окаменелость. Мне хотелось перевернуть души правдой. Я грезил об очищении. Но Террийяр, представь, не дал денег на ассамейскую экспедицию.

– Да?

– Сказал, что вывести капитал из дела, из концессий он может только с согласия Анны-Матильды. А потом и вовсе забрал таблички на экспертизу.

– И что?

– И сжег. Сказал, что сжег. И таблички, и дневники мои. Все. Он оказался разумнее меня и сразу понял, что представляет собой это знание. Потом… – Отец вздохнул. – Потом все закрутилось, матушка твоя взяла меня в оборот, то вот павильон, то еще что. Сенокос, хозяйственные работы, у Мари помолвка. Затем чудесная, одна из чудеснейших зима. Смерть Меровио в конце января меня даже не насторожила. Слухи бродили, но я как-то… Хотя присутствовал на похоронах. А вот когда Иващин в опиумном клубе…

Он потер ладони, словно замерз.

– Прочитал в газете? – спросил я.

– Что? – Отец как-то по-птичьи наклонил голову. Глаза его виновато моргнули. – Да, там смаковали подробности. Всюду кровь, безумный убийца… Еще плохонький отпечаток снимка. А у меня сложилось: Штольц, Иващин… Двое из семи фамилий. Хотя до конца во все произошедшее я не могу поверить и сейчас. А уж тогда… Будто ожил тысячелетний голем, уже проросший, прихваченный к земле временем и с высохшей, вытертой кровью хозяина. Ты смотришь на него, думаешь: да, управляли же такой махиной когда-то. А он вдруг раз – и шагнул.

– И ты связался с тайной службой?

– Да. С этим… похожим на божка. Круглолицым, с усиками.

– Терстом.

– Только я не стал ему рассказывать про Сонгинкхана. Я сказал, что фамилиям, возможно, грозит опасность. Что это связано с некими произошедшими в глубоком прошлом событиями. В общем, выставил себя сумасшедшим историком.

– Терст не поверил.

Отец хмыкнул:

– Он принял к сведению. Он был прагматик. У него на глазах никогда не оживали тысячелетние големы.

Я подумал: а я поверил бы?

Громатов убивает Штольца. Где здесь прошлое, тем более древнее? Экстраординарное сумасшествие, помутнение. И найденный впоследствии труп Громатова это только подтверждает. Да, явление редкое, но и все.

Тут ближе к Мефисто, разве что. К лентам, к Зоэль. К восстаниям в Полонии с массовыми помешательствами жителей.

– Мы не знали, от кого защищаться, – сказал я. – Ты зря не сообщил ему про кэхе.

– Бастель, у меня и текста-то не осталось! Я поздно вспомнил и о кэхе, и о том, что с ней можно сотворить. Я ведь, честно говоря, думал лишь про месть, а не про то, что кому-то захочется кровью оживить Бога!

– Увы, захотелось. Знаешь, кто это?

Отец ссутулился:

– Знаю. Он проезжал здесь раза четыре.

– А его кровник?

– Вчера. Там много «пустых». Они должны вот-вот разобрать заваленный вход.

– Значит, мне нужно к склепу, – сказал я, приподнимаясь.

– Одному?

– А больше некому.

– Ты уверен? – опасливо поинтересовался отец.

– Не в этом дело, – сказал я, кое-как натягивая мундир.

Не в этом. Даже если мы все поголовно предатели, подумалось мне, дело в том, что эта Твердь и Основа и что-то там еще тоже хочет прийти через кровь. И ее будущее пришествие уже с лихвой оплачено моими друзьями и недругами, доктором Репшиным, Костой Ярданниковым, Тимаковым, безымянными крестьянами и солдатами.

Хочу ли я такого Бога? Такую новизну?

Не хочу, решил я. И веселая злость разгорелась во мне. Бастель, ты еще не умер. За тысячи лет Сонгинкхан не сумел возродиться ни разу. Какие бы тексты ни были писаны, кто бы ни ходил в провозвестниках – ни разу. Значит, у него и сейчас ни одного шанса нет.

– Как мне добраться?

– Лучше по реке, – сказал отец. – Здесь спуск в воду и лодка. Если постараться, можно добраться за час. Вниз по течению идешь до Белого Камня, он издалека виден, пристаешь к левому берегу и пятьсот шагов на запад.

Я закрыл глаза.

Ох и посмотрю я на их перекошенные рожи! Кто я? Что я? Запасной вариант. С ходу, с той злополучной дуэли переигранный план. Должен ли я был выжить? Терст мне этого не сказал. Но между слов многое подразумевалось. Ты, Бастель, приманка. А там как повезет.

Наверное, я хорошо отработал. Так хорошо, что почти не осталось никого, кто бы это оценил. Осталось сделать совсем немногое. Доплыть и убить. Что потом? Наверное, Ассамея. Тянут меня пески. Вроде жара, вроде плевок на солнце испаряется, а вспоминаю со щемящим чувством. В прошлое, видимо, хочется вернуться. Где все были живы.

А тем, кто остался в тайной, наверняка будут подчищать память. Все-таки уже многолетняя традиция. Оно и правильно.

Интересно, примет меня Гиль-Деттар?

Я почувствовал тепло у лица и открыл глаза. Оказалось, отец очень близко поднес свечу:

– Как ты?

Я пожал плечами:

– Скажи, зачем поднимать Бога?

– Тщеславие. Или чувство справедливости. Или желание исправить, – сказал отец. – Но мы не предатели! Запомни! Мы не Младшие, мы уже люди.

– Да, но мы всегда кого-нибудь предаем.

Мы помолчали.

– Мой пистолет?

– Вот, – отец вложил мне в ладонь «Гром заката». – Подобрал в вереске.

– Хорошо.

С оружием мне было спокойнее.

– Ты потерял много крови, – сказал отец.

– Я знаю, – произнес я, представляя уже, что он сейчас спросит.

Отец посмотрел на меня печальными глазами:

– Я вижу, я слабо, но вижу рисунок… Ты ведь не мой сын?

Застрял в нижней точке, точке ожидания острый кадык.

Я сжал дрожащие пальцы Аски Кольваро:

– Нет.

Отступление

Новый выстрел слышится глухим коротким рыком.

Мне хочется посмотреть, кто это стреляет через подушку, но я не могу согнать с глаз противную пелену.

Перьев будет много, думается мне.

– Бастель!

Хлопок по щеке приводит меня в чувство. Пелена спадает, и лицо моего друга Игоря Баневина, освещенное факелом, надвигается сверху. Губы его складываются и растягиваются, но, кроме окрика, я так больше ничего и не могу услышать. Кажется, он говорит: «Очнись! Не закрывай глаза!» Во всяком случае, я бы говорил именно это. Никаких сюсюканий, когда ты при смерти. А я при смерти, я знаю. Кровь не слушается.

Голову мою поворачивают, и я вижу уже Терста.

Радость почему-то течет горлом, горячая, выплескивающаяся красным фонтанчиком. Не слышать начальство – это уж совсем никуда, непрофессионально, поэтому я напрягаюсь из последних сил.

– Игорь, – Огюм Терст зол и растерян, – Игорь, я же просил тебя приглядывать!

Это не мне, это Баневину.

Баневин оправдывается. Он был рядом. Он только чуть-чуть не успел.

– Он сейчас умрет, – говорит Терст. Глаза его щурятся. Я вижу, как жилки его крови пытаются перехватить свободный исход моей.

Не удалась дуэль, думаю я.

Под ногой у Терста что-то хрупает, но никто, кроме меня, не обращает на это внимания. Да и я не уверен, что это сторонний звук. Вполне возможно, что хрупает во мне. Только упорно кажется, что перед тем, как исчезнуть с обрыва, Эррано Жапуга что-то стеклянное держал-таки в руке. Или не держал? Тяжело вспомнить.

– Что ж вы, Бастель!

Это уже мне.

Терст чуть не плачет. Света прибавляется. Кто-то еще, усатый, в мохнатой шапке, маячит в отдалении. Или это не шапка, а копна волос?

– Дыши! – хватает меня за грудки Терст. – Сучий ты сын, дыши!

Я пытаюсь. Все-таки приказ.

– Игорь! – орет Терст. – Давай его в домик при казарме. Живо!

Меня поднимают, и все трясется. Трясется небо, усеянное скачущими звездами, трясутся и шелестят акации, в падучей колотятся окна проносящегося мимо длинного караванного дома.

Жизнь уходит из меня.

Я то пропадаю, то появляюсь и, очнувшись в очередной раз, удивляюсь желтому потолку. Я лежу на полу, кто-то дергает из-под меня остатки рубашки.

– Ложись! – командует Терст.

Рядом со мной устраивается Баневин.

– Вскрывай правую руку!

– Ему? – спрашивает Игорь.

– Себе! – Терст страшен, он вращает глазами, щека у него в крови. В моей крови. – Единственное, что можно сделать, это перенос. Слышишь, Игорь?

– Слышу.

– Ты умрешь, – вдруг совершенно ледяным тоном говорит Терст. – Ты умрешь для всех. Ты станешь Бастелем Кольваро. Ты чуть повыше его, но все остальное… Все остальное изменит кровь. Я сейчас подрежу здесь… и здесь…

Тьма. Свет.

– Самое важное, – шепчет Терст, – терпи. Будет больно. Я сейчас жилками заставлю кровь Кольваро течь в тебя. Она даст тебе и память его, и знания. Вылепит заново лицо. С эмоциями будет похуже. Но это не страшно. Бастель Кольваро будет жив, а значит, сломаются планы тех, кто хотел бы видеть его мертвым. И у меня будет время, у нас будет время… Понимаешь? Если слышишь, кивни.

Я киваю.

Или не я? Неясно, кто я. Игорь Баневин? Бастель Кольваро? Оба вместе? Некий экспериментальный гомункулюс?

Боль сжимает сердце.

Красную пелену перед глазами пронзают тонкие арки жилок, по которым струится кровь. От меня ко мне.

Холод стекает с правой руки.

– Терпи!

Я. Я… Я – Бастель Кольваро.

* * *

В длинную, узкую тьму я пополз один.

– Благодати тебе… Бастель, – выкрикнул отец.

Ход полого спускался к речному шуму. «Фатр-Рашди», засунутый за пояс, оскребал дощатую стенку. Я переставлял локти, и дерево глухо отзывалось на каждое движение. Скоро тьма посерела, позеленела мутными отблесками.

Финальный спуск оказался короток и коварен, так что я, проскользив по мокрым доскам, с головой ушел под воду.

Уф-ф!

Вынырнув, я обнаружил, что нахожусь под низко нависшим каменным козырьком, а рядом, на легкой волне покачивается привязанная к железному костылю лодка.

Забраться в нее у меня получилось лишь с третьего раза, когда пальцы уже побелели от холода. По другому лодочному борту, не сразу замеченные, приступкой возвышались несколько камней.

Я заполз, я сполз, клацая зубами, я, как мог, растянулся на дне и минут пять бессмысленно смотрел, как дрожат блики на неровном своде.

Так и должно быть, подумалось мне. Так выпало, так, наверное, записано на крови. Я должен был остаться один. И одному же мне и прекращать всю эту дикую историю.

Как говорят в Ассамее – судьба.

Я отвязал лодку от костыля и, загребая ладонями, вывел ее из-под козырька. Река Северянка распахнулась вширь, зашипела у бревен стапеля, потекла искристой золотой чешуей. Я достал из-под скамьи короткое весло. Несколько взмахов – и течение, качнув, подхватило лодку, потянуло вперед, окунуло в золото стремнины.

Ветер хлестнул по лицу.

Домики верфи, недостроенная шхуна уплыли за корму, пустынные холмы, вырастающие над берегами, принялись сопровождать лодку. Заросли вереска украшали их склоны замысловатыми лиловыми шрамами.

Я поработал веслом и, убедившись, что течение справляется и без меня, скрючился на скамье. От слабости мутило. Я потерял много крови Бастеля Кольваро, и теперь, наверное, она постепенно заменялась родной, оранжевого оттенка кровью Игоря Баневина. Теперь уж точно неясно, кто я – ни один, ни другой.

Солнце клонилось к западу – судя по всему, с того времени, как я потерял сознание на досках склада, прошло не более шести часов. Следовательно, тварь со своим кровником у Ша-Лангхма уже почти сутки. Долго ли будут ждать Шнурова – вот вопрос. И вообще, значил ли он для твари что-нибудь?

Я поплотнее запахнул мокрый мундир.

Вода сонно поплескивала о борта. Холмы натянули серо-зеленые моховые шкуры, кое-где облезшие до угловатой гранитной плоти.

Два патрона в «Фатр-Рашди», еще два – в кармане.

Мы, наверное, зря ухватились за поиск необычных смертей. Было бы что-то стоящее, Сагадеев обязательно сообщил мне – ему слали отчеты полицейские управы и жандармские управления. Но, видимо, единственное, что заслуживало внимания, это письмо из Жукоева, оставленное им для меня на прикроватном столике.

А вот с опросами свидетелей, соседей, близких убийц мы промедлили. Хотя, наверное, в Леверн до сих пор с егерской почтой приходят рапорты и «клемансины». Только события покатились кувырком.

А там, возможно, и Шнуров, и Мальцев, и «козыри» отметились. Кого-то наверняка опознали, кого-то описали приметами. Вообще же, если для инициации нужна кровь будущего хозяина, то Мальцев посещал и Громатова, и Синицкого, и Лобацкого, и Шапиро. Такое доверить некому. Были, наверное, и кареты закрытые, и плащи, и шляпы с широкими полями, и кровь пряталась. Похищением же мальчишки Ритольди занимались или «козыри», или тот же Петр Телятин.

Длинный плоский камень разделил русло Северянки. Лодку повлекло к нему, в белую шипящую пену. Я оттолкнулся веслом. Что-то оскребло днище.

Да, подумалось мне, на Мальцева мы б вышли наверняка. Неделя-две – и вышли бы, сопоставили, сверили появления некой личности. Жалко, не оказалось у нас этих недель. Может быть, как раз письмо отца и убыстрило ход событий. Вполне возможно, убийца посчитал, что Аски Кольваро разгадал его план.

Терст хотел – козырной картой – предъявить меня позже.

Около месяца я провел в закрытом домике, разглядывая перемены в осколке зеркала.

Круглое лицо Игоря Баневина втягивало щеки, меняло цвет глаз, обзаводилось шрамиком, разделяющим верхнюю губу. Шрам мне не нравился, и я хотел прикрыть его усами. Но усы не росли, росла бородка.

Этот месяц, насколько я понимаю, Терст, Сагадеев и столичный полицмейстер Муров гонялись за призраками – искали заговорщиков, террористическую организацию, агентов ордена Мефисто.

Думается, кто только не попался в раскинутую ими сеть – наверное, и душегубы, по которым плакала каторга, и члены всяческих кружков за равенство и братство, и мошенники всех видов и пошибов, только вот к смертям фамилий они не имели никакого отношения. О «пустой» крови заговорили только после покушения Синицкого…

Я уже оправился, я был готов вступить в игру, но на первом плане у Терста встала защита государя императора. Маршруты, кровники, места отдыха, запасные пути. Необходимость в моем появлении возникла позже, после письма отца, и нападение в «Персеполе» только подтвердило в Терсте окрепшую уверенность, что кто-то работает против всех семи фамилий.

Но кто?

Впрочем, ответить на вопрос уже не было времени. Закрутилось, понеслось. «Персеполь», морг, засада в лесу. И Терст, и я, и Сагадеев, и Тимаков едва поспевали за событиями. Я только гадать могу, какие отчеты или сообщения бомбардировали Терста постоянно. «Пропал дормез с кровником государя…», «В ответ на ваше распоряжение сообщаем, никаких подозрительных…», «Поиски горного инженера Шапиро до сих пор…», «Негласные проверки на улицах людей со странной кровью не выявили…»

Северянка изогнулась, лениво обтекая каменную осыпь, левый берег понизился, зажелтел песок, зато правый берег оскалился высоким обрывом. Скорость течения упала, и я минут пять работал веслом. Второго весла, жалко, так и не нашлось.

Мундир чуть просох. Грудь пощипывало. Сквозь синевато-белые разводы жира летел по груди наискосок разрез, прихваченный черными стежками. Как железнодорожная колея. И даже не думал заживать.

Наклонившись, я зачерпнул воды и сделал несколько глотков с ладони. От холода заломило зубы.

Да, мы не были готовы.

Мы хорохорились: кровь, высокие фамилии, сила и цвет империи. Не ожидая, что весь этот цвет в одночасье поляжет в моей родовой усадьбе.

В Ганаване, наверное, сейчас хаос, траур по императору, поиски новой крови. В Леверне, пожалуй, потише. Или нет – те, бежавшие без оглядки, сейчас, наверное, вовсю сеют панику. Ужас, господа! Как мы тряслись в дормезах! И всюду тени, тени…

Не было бы стрельбы.

А может, все затаились и ждут? Улицы пусты, кареты стоят у подъездов, нет-нет и колыхнется занавеска, выглянет бледное лицо, и снова тихо, мертво – ни веселого звона колокольчика, ни детских голосов.

Ох, что я себя накачиваю?

Думать об этом надо после. Даже не думать вообще. Не мое это уже дело. Мое дело – доплыть, выйти и подождать.

Удивительно, конечно, почему Лобацкий?

Ведь было яйцо, значит, было и полдня на подготовку. Оказался бы против меня Петр Телятин, и все – я убит, кровь моя в «клемансине».

Но в «Персеполь» явился казначей.

Что это значит? Что ни Петра Телятина, ни кого другого в тот момент под рукой у убийцы не было. Или же сыграл свою роль азарт. До этого удавалось буквально все, вот он и подумал, что справится даже недавно инициированным казначеем.

Хотя неизвестно, что, кроме низкой крови, влияет на качество инициации. Может, время, может, внутреннее непротивление.

А хочу ли я это знать?

Нет, решил я, не хочу. Ни деталей, ни особенностей. Не хочу знать ни о пустокровниках, ни о Боге, ни о божественной кэхе, ни об обрядах и особых словах.

Я просто сделаю, что должен, и постараюсь забыть как страшный сон все, что связано с Ша-Лангхма. Сгинет Бастель Кольваро, оживет Игорь Баневин.

Все закончится.

Я вздрогнул. Закончится ли? Останется Аски Кольваро, останусь я, останется Террийяр. Возможно, где-то останутся записи. Останется… Я посмотрел на исколотые пальцы. Останется кровь. В которой память. И Диего Гебриз, умеющий ее извлекать.

На мгновение закралась мысль, что все мои усилия тщетны. Прозрачные жилки протянулись из-за горизонта, сплелись пологом, проросли травой по берегам, слитно качнулись и рванули к лодке – острые, хищные, быстрые.

Одна воткнулась в борт.

Я мотнул головой. Задремал. Лодку вынесло к берегу, нос ее терся о лоб скользкого зеленоватого валуна. Северянка сузилась, справа поднялись невысокие каменные зубцы, впереди, опять же справа, тянулось из воды нечто светлое.

Белый Камень?

Что ж, я почти у цели. Несколькими гребками я направил лодку в середину реки. Солнце висело низко, золотые блики угасли, вместо них водяная гладь шла кровавыми разводами. Часа через два станет совсем темно. Успею ли? В темноте много не настреляешь.

Лодку вдруг качнуло.

Несколько камней с шумом упали в воду. Из ложбинки между холмами, испуганно перекликиваясь, взлетели птицы.

Началось!

Долгий протяжный звук прокатился над головой. Словно инданнский элефант вострубил в свой хобот. Мелкие волны побежали от берегов, дробясь и нахлестывая друг на друга.

Вперед, вперед!

Я махал веслом, как сумасшедший. Белое пятно маячило впереди, соскальзывая то вправо, то влево, но я упорно возвращал лодочный нос на невидимую прицельную линию. Вперед! Брызги летели в глаза.

Новый звук, громче и басовитей прежнего, заставил обрушиться в воду целый пласт земли.

Скала, названная Белым Камнем, обрела четкие очертания – действительно белая, то ли мел, то ли известняк, то ли еще что.

Я направил лодку к берегу, усеянному валунами. Выше поднимался невысокий холм, перетянутый песчаными лентами, как бинтами.

Взмах, другой – и днище со скрежетом село на камни. Я спрыгнул в воду, а затем полез по склону, ощущая, как земля отдает в пятки. Валуны, будто переговариваясь, постукивали за спиной. Мол, какой наглец.

Пятьсот шагов.

Слепило скользящее за холмы солнце. Танцевала земля. С вершины – в низинку, из низинки – наверх. Каблуки, сдирая моховой покров, скользили по камню. Я не думал о том, что на подступах к Ша-Лангхма могли быть выставлены посты, не думал о том, что меня заметят. Я просто должен был успеть. Даже не к самому оживлению, а к его концу.

О да!

Я хрипло рассмеялся на очередной трубный звук. Давай-давай, я скоро, я рядом. Шнурова-то забыли подождать?

Ах, как у вас все хорошо, как все гладко!

И кэхе-то у вас, и кровь фамилий, и мертвы почти все. Кроме меня. Благодать просто! А Терст, сам того не предполагая, вас обыграл.

Последний склон оказался крутоват, но, когда я выполз на вершину, Ша-Лангхма как на ладони открылась моим глазам.

Падение Сонгинкхана образовало небольшой кратер в низине между холмами, и вокруг него каменными лепестками циклопического цветка выступала порода.

Время сгладило грани, мох затянул трещины, кое-где пробивались кустики. Расширяясь, к кратеру вел выплавленный в каменной поверхности желоб. Когда-то ход к сердцевине «цветка» был заложен, но сейчас серые прямоугольные блоки были растащены по сторонам, частично разбиты, частично повалены, частично откачены на бревнах. Всюду валялись стволы и щепа, доски, жерди. Видимо, пропавшие весной опустокровленные жители деревень освобождали проход вручную, используя примитивные рычаги.

Я продул стволы и проверил патроны в «Фатр-Рашди». Ждать, теперь ждать. Или я прав в своей догадке о чистоте крови. Или умру.

Низкое солнце наполняло низину с кратером густой охрой и длинными острыми тенями. У черной щели входа в склеп караулом стояли и сидели люди. Они не переминались, не почесывались, не поворачивали головы. Они казались деревянными манекенами, которые последний год модно стало выставлять в магазинах платья.

Мысль о платьях вызвала в памяти Катарину, я зажмурился, выдрал моховой клок и медленно перетер его в труху. Не прощу.

Снова звук!

Холм дрогнул подо мной, пустокровники внизу закачались, кто-то стоящий сел, но скоро звук прекратился, опять стало тихо, и движение успокоилось.

Ну вот, подумал я, вот тварь у цели.

Что в ее голове? Древние слова? Думы о награде от воскресшего Пожирателя? Ее распирает восторг от близости воплощения задуманного?

Пусть.

Огюм Терст любил повторять: «Самое большое количество непоправимых ошибок совершается в конце операции. Совершенно человеческое свойство. – И добавлял, пряча улыбку: – Это подтверждается каждым вторым криминальным романом, что я прочитал».

Я переменил позу, а в следующий момент едва не слетел с холма и не потерял «Фатр-Рашди». Рев бури обрушился на меня. Одновременно с ним землю сотрясло так, что со склонов посыпались камни, а блоки внизу сдвинулись со своих мест.

Вот как. Если считать, что «клемансин» с кровью было семь, то, видимо, осталось пережить еще два всплеска. Интересно, моя кровь уже?..

Распластавшись на склоне, я заметил, что в отдалении, у самого начала желоба, стоят телеги и карета. Лошадей видно не было, скорее всего, распряженных, их увели от склепа. По широкой дуге я сполз вниз и, на всякий случай прячась в тенях, подобрался к повозкам поближе. Ни охраны, ни возницы.

Солнце садилось. Все вокруг приобрело киноварные цвета.

Новый рев прибил меня к тележному колесу, забросал мхом и пылью, телега, подпрыгнув, чуть не размозжила мне ногу, но я кое-как успел откатиться в сторону.

Первой мыслью было забраться в карету и подождать убийцу там, но желание узреть результат воскрешения пересилило. Я устроился за осколком камня так, чтобы щель в склеп находилась в прямой видимости.

Казалось, кровь течет по желобу прямо к нему. Стоящих пустокровников уже не осталось, и подниматься никто не торопился.

Стало вдруг так тихо, что я за сто шагов услышал голос, вещающий внутри склепа. Взывающий. Торжествующий:

– Коэй Сонгинкхан… коэй!

Агрх-рых!

Гром ударил с неба. Облака налились кровью. Один каменный лепесток обломился и с грохотом упал. В склепе словно кто-то сделал мощный вдох. Воздух потек внутрь. Он тек сильнее с каждой секундой, забирая с собой пыль и древесную шелуху. Скоро мне пришлось упереть каблуки в землю, ветер задергал волосы и рукава. Заскрипела рессорами карета. Покатилось бревно. Воздух взвыл. Крестьян неожиданно подняло и, ломая, будто спички, втянуло в щель одного за другим. Мне послышался треск костей и одежды. Камень размером с мою голову ядром ударил в плиту у входа.

– Коэй! – прорвался голос.

Ветер стих.

На низину с кратером опустились сумерки в редких сполохах закатной крови. Слабый-слабый звук родился в недрах склепа. Он был похож на стон древнего старца. Старец издыхал, старец силился что-то сказать, но выходило у него: ссс…

Через несколько секунд из щели появился человек. Он постоял там, выжидательно вглядываясь во тьму, затем, пошатываясь, направился к карете. В руке его болтался незащелкнутый саквояж.

Я вышел ему навстречу:

– Здравствуйте, дядя Мувен.

– Бас…

Человек замолчал, лицо его сморщилось в попытке меня разглядеть. Потом он опустил глаза и увидел «Гром заката».

– Зачем? – спросил я его.

– Не получилось… – сказал убито дядя Мувен. – Не возродился.

– Где кровник? Мальцев где?

– Кровник? – Дядя Мувен словно не понял, о ком я спрашиваю. Возможно, уже забыл о нем. – Он там, там остался… у Ша-Лангхма, мертвый…

– Пожертвовали? – усмехнулся я. – А сами не решились к Богу?

– Не получилось, – замороженно повторил дядя. – Все так хорошо шло, и не получилось.

Я подступил на шаг:

– Посмотрите на меня, дядя Мувен.

– Бас… – Дядя качнулся ко мне и отпрянул, будто от морового больного: – Ты… Вы не Бастель!

Совиные глаза на круглом, совершенно не кольваровском лице распахнулись. Нижняя губа дрогнула.

– Вы не Бастель! – выкрикнул он. – Вы похожи…

– Я – Игорь Баневин, – сказал я. – Бастель был убит. Еще в июне, Эррано Жапугой.

– Но кровь…

– Кровь во мне – его. С ма-аленькой примесью.

– С примесью? – Мувен дико посмотрел на меня. – То есть не чистая?

– Нет.

Саквояж шлепнулся на землю.

– Вы! Вы! – Мувен скрючил пальцы.

– Осторожнее, – я приподнял ствол «Фатр-Рашди». – У меня нет к вам родственных чувств, и я выстрелю, не задумываясь. Вы не ответили на вопрос: зачем?

– Зачем? – Мувен криво улыбнулся. – Затем, что это был шанс! Ах, Бас… Игорь! Когда ты видишь шанс, ты всегда его чувствуешь! Эти клочки бумаги – в них не было ничего. Ничего! Еще один миф, древняя выдумка. Но, когда мы с Аски стояли где-то на этом же месте и смотрели… здесь все еще было завалено… я уже думал: вот оно! Шанс. То, что редко кому выпадает в жизни.

– Шанс на справедливость?

Мувен издал горловой звук:

– Не смешите меня! Мне просто не везло. Всю жизнь. Я родился не в той семье, женился не на той женщине, я не люблю ни ее, ни наших детей, все дела, в которых я участвовал, прогорали с безумной скоростью. Даже железнодорожная концессия, представляете? Моя кровь оказалась ничем не примечательной кровью, хотя и с высокими нотками. У меня оказались родственники, которых я возненавидел всей душой, – уж им-то в жизни было отмерено сторицей! И долги, долги, долги…

– Довольно душещипательно.

– Вы можете смеяться, но не можете прочувствовать и доли тех испытаний, что выпали мне! И вот у меня появился шанс изменить все, стать новым человеком, а возможно, даже не человеком – приближенным высшего существа, отряхнуть мир с ботинок…

– Высокопарно.

– Может быть! Когда у тебя много долгов, а еще любишь сгонять партию-другую в «чечетку», поневоле знакомишься с разными людьми. Не всегда приятными. Шнуров был бестия почище меня, но с пунктиком насчет крови. Нашего высококровного брата не любил. На эту тему я его и подцепил. Мол, будет возможность рассчитаться за все. Он мне и с людьми помог, и Ярданникова нашел. Тот сам не свой был от восточных сказок, про храмы да эликсиры разинув рот слушал. Сам меня через кровника уговаривал деньги на экспедицию взять…

– Дальше неинтересно, – сказал я.

– Погоди-погоди, – заторопился Мувен. – А кэхе? Ее еще много там, за Хан-Гюли, за Шайтан-Кале. Я один знаю дорогу. У меня карта…

Он присел к саквояжу. Листок заплясал в его пальцах:

– Я перерисовал. Я все перерисовал.

– Хватит.

Мне стало противно его слушать. Я понял – ему кажется, что он не совершил ничего страшного. Просто не преуспел. Еще одна неудача в сплошной череде.

Но было близко, да, близко, еще бы чуть-чуть…

Кажется, Мувен что-то недоброе разглядел в моих глазах.

– Игорь, – подался он ко мне, – мы можем вместе. Можем не оживлять, можем править сами, кэхе позволит…

Жало прихваченного в саквояже скальпеля, прорезав карту, устремилось к моему горлу. Я ждал этого, я выстрелил раньше.

– И здесь не получилось, – прохрипел Мувен и упал.

Я не помню, сколько простоял, не двигаясь. Все, крутилось в голове, все.

Затем я нашел лошадей, подвез к щели склепа несколько бревен, тело Мувена положил поверх, присыпал щепой и запалил.

Огонь разгорелся быстро.

* * *

Письмо лежало на серебряном подносе, который держал навязанный новым начальником тайной службы Бутурлиным камердинер.

Неделю назад приведенный к правлению молодой человек с легким пушком над верхней губой и глазами, которые многие прозвали «оловянными», придержал ладонь. Она повисла над подносом, пальцы чуть дрогнули:

– Вы читали?

Камердинер мотнул головой:

– Нет, государь. Перлюстрировали в тайной.

– Ясно.

Письмо было на грубой, сложенной треугольным конвертом бумаге. Император отметил, что так обычно принято у военных.

– Что с волнениями? – произнес он, разглядывая загнутый бумажный уголок.

– Несколько поджогов, ночная стрельба в Брокбарде, студиозусы гематологического приняли манифест «О равенстве крови». В целом ничего серьезного. Паникеров тоже привели в чувство. Некоторым приписали домашний арест.

– Усадьба Кольваро?

– Там следователи. Все оцеплено двумя пехотными ротами. Трупы потихоньку выдаются родственникам, но под контроль крови.

– Да, это правильно.

Молодой император взял письмо, развернул и подошел к окну, за которым сквозь облетающие березы проглядывала дворцовая площадь.

«Государь император! – прочитал он. – Меня Вы не знаете, и, пожалуй, я хотел бы остаться неизвестным. Дело здесь даже не в каких-то моих личных соображениях, а в заботе о государственной безопасности. Я в курсе расследования господ Терста, Сагадеева и Кольваро и располагаю знанием его результатов.

Именно поэтому не желаю раскрывать себя.

Могу Вас все же заверить, что организатор убийств найден и казнен. К сожалению, Вам придется поверить мне на слово. Ни тело, ни улики я предъявить не могу. С другой стороны, доказательством моих слов может послужить время, в течение которого уже не случится новых покушений.

Осмелюсь просить Вас в силу особой опасности распространения информации о расследовании не давать ход новому дознанию и произвести зачистку памяти кровью следующим лицам: Аски Кольваро, его распорядителю Олефу Террийяру, левернскому аптекарю Йожефу Чичке, Диего Гебризу и имевшим тесное касательство полицейским и агентам тайной службы. Более мне сообщить Вам нечего. Откланиваюсь, верный Ваш слуга».

Подписи не было, но красным карандашом стояла ремарка Бутурлина: «Согласен» с подписью. Молодой император не сразу понял, с чем согласен начальник тайной службы, от этого покраснел, постоял, постукивая костяшками пальцев по подоконнику, затем обернулся:

– Э-э…

– Соколин, государь, – подступил камердинер.

– Да, я помню, – кивнул молодой человек. – Перо и чернильницу, сургуч и мой оттиск.

Он долго выводил под «Согласен» свое вычурное «Утверждаю», подписывался, закручивая виньетки, и ставил на накапанном сургуче оттиск со стальным деревом.

– Доставьте, Соколин, в службу.

– Да, государь.

Камердинер принял краснеющее сургучным пятном письмо.

– Живо! – пробуя силу, рявкнул император.

Камердинера толкнуло к дверям, он припал на колени, но споро выпрямился и исчез в распахнувшейся анфиладе залов.

* * *

Тем же днем открытая коляска въехала на постоялый двор недалеко от Леверна.

В коляске сидел молодой человек в гражданском платье, то ли мелкий чиновник, то ли начинающий промышленник, то ли вовсе обедневший помещик. Простенькое пальто по случаю теплой погоды было откинуто на спинку, а сюртук, оказавшийся под ним, ничего пояснить не мог – чистый, мышиного цвета сюртук, каких в любом ателье шьют по десятку за месяц. Единственное, на поясе узких брюк в петле висел примечательный пистолет – дорогой, двуствольный, с серебряными накладками. Рукоять его треснула и была стянута стальным кольцом.

Сам молодой человек внешности был самой обычной, хотя лицо его периодически непонятно темнело, сжималось, словно он припоминал что-то очень неприятное, больное, спрятанное в душе. Подбородок его был чисто выбрит, а вот под носом густой полоской темнели усы, впрочем плохо скрывающие небольшой шрам на губе справа. То ли от птичьего когтя, то ли от стилета.

До того как остановиться здесь, молодой человек побывал в знаменитой гостинице «Персеполь», расплатился за нумер, когда-то занятый его приятелем, забрал остаток вещей и, что-то шепча, протер зеркало. Правда, он так в него и не посмотрел. Видимо, не было нужды.

Бородатый кучер спрыгнул с козел и пошел по разъезженному двору, похрустывая всем телом. Грязь брызгала из-под сапог.

– Хозяйка-а!

Хозяйка, дородная баба в юбке да капоре, выскочила на крик из избы и, топча положенные мостками доски, всплеснула руками:

– Ох вы ж, гостюшки! Гостюшки мои! С ночлегом или отдохнуть желаете?

– Чаю с баранками приготовь, – важно сказал кучер. – Да в дорогу господину собери че-нить. – Он сунул в ладонь бабе рубль. – И это… есть кому оси осмотреть? А то того и гляди колесо слетит.

– Так сынок мой! – обрадовалась хозяйка.

Услышав «Гиллигут!», пассажир, до крика сидевший с изломанным, пустым лицом, оживившись, повернул голову, чтобы посмотреть, как плечистый розовощекий детина отворяет ворота пристройки.

Едва кучер, похохатывая да пощипывая, увел фыркающую и тающую от грубоватых комплиментов хозяйку в избу, пассажир жестом поманил парня к себе.

Гиллигут прошлепал по грязи босыми ногами.

– Хорошая у вас ось, господин хороший, – он, посопев, пнул колесо коляски. – И чека надежная. И не рассохлось…

– Ну, раз так… Ты мне вот что скажи… – негромко произнес пассажир.

И ухватил Гиллигута за ухо.

От неожиданности тот даже присел:

– Ай… Вы что…

– Тихо-тихо, – пассажир дал упасть взгляду Гиллигута на пистолет. – Сейчас отвечай быстро и честно. Полтора месяца назад здесь проезжал военный в карете. Твоя матушка дала ему с продуктами яйцо-сигналку…

– Какое яйцо? Ай!

– Не ори! – зашипел пассажир, вращая страшными глазами и закручивая ухо по часовой стрелке. – А затем этот военный заметил тебя в Леверне. Зачем ты следил за ним?

– Так это… ухо только отпустите…

– Хорошо.

Жуткий пассажир убрал пальцы.

– А вы ему кто будете? – Гиллигут прижал ладонь к почти открученному уху, а затем, подумав, накрыл второй ладонью и еще целое.

– Военному? Друг.

– Друг? – Гиллигут искоса, повернувшись боком, посмотрел на избу. – Вы тогда матушке не говорите. Она у одного господина деньги взяла.

– И?

– Он кровь дал. Она с пшеном развела. Потом куры яйца стали нести интересные, со значками.

– С чем?

– Значок такой рогатенький, – зашептал Гиллигут, – а в нем еще значок, на кровь того военного настроенный.

Пассажир прищурился:

– Откуда знаешь?

– Так видно же, – удивился парень. – Там ниточки в рисунок сплетены, а рисунок совпасть должен.

– Хм… А дальше?

– Ну, военный потом уехал. С ящеркой на карете. А я подумал, что непорядок это, так хорошие господа не поступают… Ну и как бы за припасами в город собрался. То есть за припасами тоже… За мукой, за чаем, еще рыбы вот купить…

– И как же ты его нашел?

Гиллигут шмыгнул носом:

– Так видно же, ниточка ж тянется… В городе-то много переплетается, я там потерял было… – Он тряхнул головой, нахмурился. – Еще деньги чуть не увели… Но я и воров нашел, а потом и военного нашел, – улыбнулся он. – Не успел сказать только…

– А я? – пронзительно взглянул пассажир. – Мои ниточки ты видишь?

– Вижу, медные. Но были светлее, почти оранжевые. А раньше…

Сильная ладонь залепила Гиллигуту рот.

Глаза у пассажира вдруг из холодных сделались веселыми, и он рассмеялся:

– Молчи, дурак! Хочешь в тайники?

Гиллигут, мыкнув сквозь пальцы, кивнул.

– Тогда запомни адрес: Ганаван, дом Бриццоли.

В избе звякнуло ведро, и пассажир заторопился:

– Сумеешь открыть замкнутую на кровь дверь, возьмут сразу. Лет через пять, глядишь, станешь как Терст.

– Как кто? – спросил Гиллигут.

Пассажир вытер ладонь о полу сюртука и вздохнул:

– Как очень хороший человек.

* * *

А через два часа коляска уносила непонятного пассажира на юг. Ему думалось, что у парня – совершенно никаких цветных ветвей и оттенков. Простой серый рисунок. Как, каким образом он тогда видит жилки и ведет их? Странно. Поневоле в фамильной избранности засомневаешься…

Закрапал дождь. Пассажир поднял кожаный колясочный верх на спицах.

Впереди у него была жаркая Ассамея, затворничество, а в сюртучной пазухе – «клемансина» с несколькими каплями женской крови.

Катарина Эске теперь всегда находилась рядом.

Content

Андрей Кокоулин
Северный удел

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *