Николай Васильевич Берг

Песни славянских народов

Откуда едешь?

– «Ты откуда?» – «Я с Дунаю!»

– «А что слышал про Михайлу?»

– «Я не слышал – сам я видел:

Шли поляки, шли казаки

На три страны, на четыре,

А татары поле крыли…

В том полку, в полку казацком,

Ехал воз, покрыт китайкой,

Да заслугою казацкой –

Воз, китайкою покрытый;

В том возу казак убитый;

Он изрублен был, иссечен,

В лютом бое изувечен;

А во след за тем за возом

Шол, головушку понурив,

Разудалый вонь козацний;

Вел коня холоп наёмный,

Нес в руке он востру пику,

А в другой кривую саблю –

С сабли кровь текла, бежала…

Мать Михайлу провожала…

Он не больно был изрублен:

Головушка на три части,

Бело тело на четыре.

Ах, на что мне, мати, слёзы!

Ты сломи-ка три берёзы,

А четвертую осину,

Да построй хоромы сыну,

Без дверей построй, без окон,

Чтоб улечься только мог он!»

Во поле снежок

Во чистом поле

Порошит снежок –

Так убит лежит

Молодой казак,

Призакрыл травой

Очи ясные.

В головах его

Ворон каркает,

А в ногах его

Плачет верный вонь:

«Отпусти меня,

Аль награду дай!»

– «Изорви ты, конь,

Повод толковый,

И беги – лети

В поле чистое!

По лугам травы

Выешь две косьбы!

Выпей воду, копь,

Ты из двух озер!

Ты скачи оттоль

Ко дворам моим,

Ты ударь ногой

Во тесов забор;

Выйдет матушка,

Станет спрашивать:

«Ой, ты конь лихой,

«Господин где твой?

«Аль в бою сложил

«Буйну голову?

«Али в поле ты

«Обронил его?»

Ты умей на то

Ей ответ держать:

Нет, не вороги

Извели его,

И не я его

Обронил-убил,

А нашол себе

Пан паняночку:

Во чисто́м поле

Взял земляночку.»

Доля

Где ты, где ты, моя доля?

Где ты, долюшка моя?

Исходил бы, расспросил бы

Все сторонки, все края!

Аль ты в ноле, при долине,

Диким розаном цветешь?

Аль кукушкою кукуешь?

Аль соловушком поешь?

Али в море, меж купцами,

Ты считаешь барыши?

Аль в хоромах, где воркуешь

Подле девицы-души?

Али в небе ты гуляешь

По летучим облавам,

И расчесываешь кудри

Красну солнцу и звездам?

Где ты, где ты, моя доля,

Доля, долюшка моя?

Что никак не допытаюсь,

Не докличусь я тебя!

Явор

Никнет явор над водою,

В воду опустился;

Удалой козак слезами

Горькими облился.

Явор, явор, ты не падай,

Не ломись, не гнися!

Молодой козак, уда́лый,

Сердцем не крушися!

Рад бы явор – не ломился:

Речка корни моет;

Рад бы, рад козак – не плакал,

Да сердечко ноет.

Он в Московщину поехал,

Загремел подковой:

Во́рон конь, арчак дубовый,

Поводок шелко́вый.

Он в Московщину поехал,

Видно там и сгинул,

Дорогую ли Украйну

На веки покинул.

Приказал – и опустили

Чорный гроб в могилу;

Приказал – и посадили

В головах калину.

«Пусть клюют калину пташки

Над моей могилой;

Пусть поют мне и щебечут

Об Украйне милой!»

Беда

Я пойду, пойду, из хутора пойду:

Не покину-ли я в хуторе беду?

Оглянулась я дорогой, а беда

Горемыку догоняет по следам.

«Что, беда, ты увязалась так за мной?»

– «Я венчалась, бесталанная, с тобой!»

«Что, беда, ты уцепилась так за мной?»

– «Я родилась, бесталанная, с тобой!»

Песня

Милый шел горой высокой,

Милая долиной;

Он зацвел румяной розой,

А она калиной.

Ты на горке, на пригорке,

А я под горою,

День и ночь с моей тоскою

Слёзы лью рекою.

Кабы жить тебе со мною,

Жили б мы с тобою,

Жили б, жили б, мое сердце,

Как рыба с водою!

Что рыбак закинул уду,

Рыбу-рыбку ловит,

А мила́я-то по милом

Белы руки ломит.

Что рыбак закинул уду,

Рыбу-рыбку удит:

Долго, долго ли по милом

Тосковать мне будет?

Что рыбак над быстрой речкой

Ласточкою вьёися,

А мила́я-то по милом

Горлицею бьётся.

Иль засылался ты пылью,

Мятелицей-вьюгой,

Что не хочешь повидаться

Со своей подругой?

Что мятелица мне, вьюга,

Буря-непогода:

Ведь любили ж мы друг друга

Целые два года!

Да враги мои злодеи

Все про все узнали,

Все про все они узнали,

В люди рассказали.

Будь здорова, черноброва,

И прощай на веки!

Не теките, не бегите

Слёз горючих реки!

Повей ветер

Ветер, ветер, ты повей

Из Украйны из моей!

Из Украйны на Литву

Я дружку поклон пошлю,

Я поклон пошлю, скажу

Что но нем я здесь тужу,

Что мне тяжко без него,

Без мило́ва моего!

Кабы было у меня

Два могучия крыла,

Полетела б я к нему,

К милу-другу моему.

Да на что мне улетать

Ясна сокола искать,

Коли сам он прилетит

И меня развеселит.

Так лети же, сокол мой!

Жду я, жду тебя с тоской;

Выхожу я на крыльцо,

Умываючи лицо;

Бело личико умою,

Поцалуюся с тобою.

Сама хожу по камушкам

Я хожу сама но камушкам,

А коня вожу по травушке.

По дороге скачет чижичек.

– «Гой ты, чижик-воробеюшка!

Ты скажи-ка мне всю правдушку:

У кого, скажи, есть волюшка,

И кому запрет на волюшку?»

– «Красным девкам своя волюшка:

Сарафан взяла да вынула,

На себя платок накинула,

Убрали́сь и в хоровод пошла,

В хоровод пошла, дружка нашла.»

– «Гой ты, чижик-воробеюшка,

У кого еще есть волюшка,

И кому запрет на волюшку?»

– «Добрым парням своя волюшка:

Взял в охабку шапку бархатну,

Синь кафтан надел, пошол-запел.

Пошол-запел, везде поспел.»

– «Гой ты, чижик-воробеюшка,

У кого, скажи, есть волюшка,

И кому запрет на волюшку?»

– «Положат запрет на волюшку

Молодой ли что молодушке:

На печи у ней ворчун ворчит,

А в печи у ней горшок бурчит,

Под палатями дитя кричит,

У порога порося пищит;

Говорит горшок: отставь меня!

Порося визжит: напой меня!

А дитя кричит: качай меня!

А ворчун ворчит: цалуй меня!»

Нет милого

Пшеничку я сжала, домой прибежала,

Домой прибежала, дружка не сыскала.

Где мой милый делся, где запропастился?

Волки ли заели? в речке ль утопился?

Кабы волки съели – дубровы б шумели;

Кабы утопился – Дунай бы разлился;

Кабы у шинкарки – гремели бы чарки;

Кабы на базаре – скрипки бы играли.

Проклятие

Жена мужа снаряжала,

Снаряжая проклинала:

«Чтоб те ехать, не доехать!

Чтобы вонь твой спотыкнулся

И горою обернулся,

Что горою ли крутою,

Шапка – рощею густою,

Синь кафтанчик – полем чистым,

А сам – явором ветвистым!»

Как она пшеницу жала,

Черна туча набежала.

Стала милая под явор:

«Явор, явор ты широкой,

Ты прикрой детей-сироток!»

– «Ах, не явор я, не явор:

Я отец тем деткам малым…

Аль не помнишь, что сказала,

Как меня ты снаряжала,

Снаряжая проклинала!»

Был у матери сын сокол

Сокола сына мать возростила,

Только взростила, в полк отпустила;

Три его, три провожали сестрицы:

Старшая брату коня оседлала,

Средняя стремя ему придержала,

Младшая повод ему подавала;

Мать же у сына только спросила:

«Скоро ли, сын мой, домой ты вернешься?

– «Скоро я буду, скоро приеду:

Павины перья в речке потонут,

Мельничный жорнов всплывет над водою

Вот уж и перья в воде потонули,

Вот уж и жорнов всплыл над водою:

Жорнов всплывает, сын не бывает,

Перышко тонет, мать его стонет;

На гору вышла, полки повстречала,

Видит – ведут и коня воронова.

Стала расспрашивать старших по войску:

«Ах, не видали ль вы сокола-сына?»

– «Это не твой ли ясный был сокол,

Ясный был сокол, взвился высо́ко,

Восемь побил он полков басурманских,

Восемь побил и пошол на девятый,

Тут ему ворог головушку срезал.

Слуги в могилу его провожали,

Возы скрипели, коники ржали;

Жалко кукушка над ним куковала,

Долго дружина по нем тосковала.»

Вдова

Как в дворе у пана строили светлицу,

Гнали на работу горькую вдовицу.

Ой, всего неделю мужа схоронила,

А через неделю дитятко родила;

Не́дали с родов ей опочить нимало:

Через три дни камни тяжкие таскала;

Держит, плача, сына рученькой одною,

Каменьщикам камни подает другою:

«Стройте, городите белую светлицу,

Только пожалейте горькую вдовицу,

Вы светлицу стройте, сирую не троньте!»

Плачет, а утехи все-то нет сердечку…

Видит под горою, видит быстру речку,

Подбежала к речке, опустила сына:

«Плавай ты по речке, дитятко-дитина!

Не видал ты батьку, не увидишь матку:

Батьку рано скрыла черная могила,

А родная в речке сына утопила!

Жил бы ты на свете, был бы хлопец бравой,

А теперь по речке день и ночь ты плавай

Перед панским домом, под его стенами,

Плакай, обливайся горькими слезами!»

Царь Стефан празднует день своего святого

Царь Стефан великий праздник славит,

Празднует Архангела Стефана

И гостей на праздник созывает,

Созывает триста иереев

И двенадцать владык великих

Q четыре старых проигумна;

рассадил их по местам, как надо,

рассадил колено за коленом,

Сам пошел, гостям вино подносит,

Всякому по чину и по роду,

Как царю по правде подобает.

Но беседа говорит Стефану:

«Царь ты ваш и солнце наше красно,

Нам глядеть зазорно и обидно,

Что ты служишь и вино подносишь;

Сад ты с нами лучше за трапезу,

А вино пускай слуга подносит!»

Царь Стефан на речь их соблазнился,

Сеть с гостями рядом за трапезу,

В честь святого не наполнив чаши

И о Боге духом не смиряся;

Дать слугам, чтобы с вином ходили,

Чествуя угодника святого,

Самого ж себя не мог принудить

Послужить слугою час единый.

Как стоял Стефан перед гостями,

За плечом его стоял Архангел,

Крыльями его приосеняя;

А как сел Стефан с гостями рядом,

Прогневился на него Архангел,

По лицу крылом его ударил

И с трапезы царской удалился.

Не видал никто между гостями,

Как стоял Архангел за Стефаном,

Увидал один маститый старец,

Увидал и горько он заплакал.

Как заметил то прислужник царский,

Подошол и тихо старцу молвил:

«Что, старик, на празднике ты плачешь?

Иль тебя не вдоволь угощали?

Мало ел ты, или пил сегодня?

Иль боишься, что тебя обидят,

Милостию царскою обделят?»

Говорит ему маститый старец:

«Бог с тобою, царский ты прислужник,

Я не мало ел и пил сегодня,

Не боюсь я, что меня обидят,

Милостию царскою обделят,

Но виденье чудное, я видел:

Как стоял Стефан перед гостями,

За плечом его стоял Архангел,

Крыльями его приосеняя;

А как сел Стефан с гостями рядом,

Прогневился на него Архангел,

По лицу крылом его ударил

И с трапезы царской удалился.»

рассказал про то царю прислужник;

Царь поспешно встал из-за трапезы,

А за ним и триста иереев

И двенадцать владык великих

И четыре старых проигумна:

Взяли книги, начали молиться,

Бдение великое творили,

Целых три дни и три тёмных ночи,

Господу Всевышнему моляся

И Его угоднику святому –

И даря помиловал угодник,

Отпуская грех ему великий,

Что с гостями сел он за трапезу,

В честь святого не наполнив чаши,

И о Боге духом не смиряся.

Построение Скадра

Трое братьев городили город –

Марлявчевичи звалися братья:

Вукашин король был первый стройщик,

А другой Углеша воевода,

Третий строил Марлявчевич Гойко –

Город Скадар на реке Бояне.

Ровно три года городят город,

Ровно три года, рабочих триста,

Но не могут и основу вывесть,

А куда уж весь поставить город.

Что работники построят за́ день,

То повалит злая вила за́ ночь.

Как четвертое настало лето,

Слышат – вила кличет из Шанины:

«Вукашин, не мучься ты задаром,

Не губи добра ты понапрасну:

Не видать тебе и основанья,

А куда уж весь поставить город,

Коли сходных не найдешь двух прозвищ,

Сестру с братом, Стою и Стояна,

И под башню их ты не заложишь,

А заложишь – будет основанье

И построишь Скадар на Бояне!»

Как те речи Вукашин услышал,

Подзывает слугу Десимира:

«Десимир, мое милое чадо!

Был доныне ты моим слугою,

Будь отныне моим сыном милым!

Запрягай ты ко́ней в колесницу,

Шесть кулей бери добра с собою,

Поезжай по белому ты свету,

Двух ищи ты одинаких прозвищ,

Сестру с братом, Стою и Стояна,

Добывай за деньги, или силой,

И вези их в Скадар на Бояну:

Мы заложим их под башню в камень

Так поставим граду основанье

И построим Скадар на Бояне.»

Как услышал Десимир те речи,

Снарядил конёй и колесницу,

Шесть кулей добра с собой насыпал

И поехал он по белу свету;

Ездит, ищет одинаких прозвищ,

Ездит, ищет Стою и Стояна.

Уж три года Деспмир проездил,

Не нашол он одинаких прозвищ,

Не нашол он Стою и Стояна,

И назад приехал к Вукашину,

Отдает коней и колесницу,

И кули, как были, вынимает:

«Вот тебе кони и колесница,

Вот и все добро твое, богатство!

Не нашол я одинаких прозвищ,

Не нашол я Стою и Стояна!»

Как услышал Вукашин те речи,

Призывает зодчего он Рада,

Зодчий кличет всех людей рабочих,

Стали строить Скадар на Бояне,

Зодчий строит, злая вила валит,

Не дает и основанья вывесть,

А не только весь построить город,

И опять с горы заголосила:

«Эй, король, не мучься ты задаром,

Не губи добра ты понапрасну!

Коль не можешь и основу вывесть,

Так куда ж тебе построить город!

Но послушай моего совету:

Вас три брата на реке Бояне,

И у всякого по верной любе,

Чья придет сюда поутру прежде

И рабочим принесет обедать,

Заложите вы тоё под камень:

Основанье граду будет крепко,

Ты построишь Скадар на Бояне.»

Как услышал Вукашин те речи,

Призывает он родимых братьев,

Говорит им: «братья дорогие,

Вон с горы что говорит мне вила:

Вишь добро мы понапрасну губим,

Ни за что нам с вилою не сладить,

Не возводит вывесть и основы,

А куда уж весь ностронть город!

Да сказала, что вот нас три брата

И у всякого по верной любе:

Чья придеть поутру на Бонну

И рабочим принесет обедать,

Заложить тоё велит под башню:

Так поставим граду основанье

И построим Скадар на Бонне.

Только, братья, заклинаю Богом,

Чтоб ни чья про то не знала люба;

Ни оставим это им на счастье:

Чья пойдет, за и пойдет с обедом!»

И друг дружке братья клятву дали,

Что ни кто своей не скажет любе.

Так застала их пора ночная,

Ко дворам они вернулись белым

И за ужин сели за господский,

А лотом пошли в опочивальни.

Но великое свершилось чудо:

Вукашин не удержался первый,

рассказал он все подруге-любе:

Ты послушай, люба дорогая,

Не ходи ты завтра на Бояну

И рабочим не носи обедать,

А не то себя, душа, погубишь:

Завладут тебя под башню в камень!»

И Углеша клятвы не исполнил,

рассказал и он подруге-любе:

«Ты послушай, люба дорогая,

Не ходи ты завтра на Бояну

И рабочим не носи обедать,

А не то себя, душа, погубишь:

Закладут тебя под башню в камень!»

Лишь один не посрамился Гойко,

Не сказал своей ни слова любе.

Как назавтра утро засияло,

Встали братья и пошли на стройку.

Час обеда настает рабочим,

А черёд за любой Вукашнна.

Вот идет она к своей невестке,

К молодой Углешиной хозяйке,

Говорит: «невестка дорогая,

Помоги, неможется мне ныньче,

Голову мне с ветру разломило:

На, снеси обед рабочим людям!»

Но Углешнна подруга молвит:

Ах, невестка, радостью бы рада,

Да рука сегодня заболела,

Попроси уж ты сноху меньшую!»

Та приходит к Гойкиной подруге,

Говорит: «невестка дорогая,

Помоги, неможется мне ныньче,

Голову от ветра разломило:

На, снеси обед рабочим людям!»

Люба Гойки ей на это молвит:

«Матушка ты наша, королева,

Отнесла бы я тебе с охотой,

Да еще ребенка не купала

И полотен не стирала белых!»

Вукашиниха на это молвит:

«Ты поди, невестка дорогая,

Отнеси обед рабочим людям,

А ребенка я тебе помою

И полотна выстираю белы.»

Нечего, пошла подруга Гойки,

Понесла обед рабочим людям;

Как пришла она к реке Бояне,

Увидал свою подругу Гойко,

Стало Гойке раздосадно-горько,

Стало жаль ему подруги верной,

Стало жаль и малого ребенка,

Что глядел на белый свет лишь месяц:

Слёзы пролил Марлявчевич Гойко;

Издали его узнала люба,

Тихой поступью к нему подходит,

Говорит ему такое слово:

«Что с тобою, господин мой добрый,

Что ты ронишь нынче горьки слёзы?»

Отвечает Гойко Марлявчевич:

«Ах, душа ты, верная подруга!

Приключилось горькое мне горе:

Яблоко пропало золотое,

Укатилось в быструю Бояну:

Вот и плачу, слёз не одолею!»

Но не тужит Гойкина подруга,

Говорит она, смеючись, мужу:

«Лишь бы ты мне был здоров и весел,

А про яблоко чего крушиться:

Наживем мы яблоко и лучше!»

Тут еще ему горчее стало;

От своей он любы отвернулся

И смотреть уж на нее не может.

Подошли тогда родные братья,

Деверья его подруги-любы,

За белы ее схватили руки,

Повели закладывать под башню,

Призывают зодчего на стройку,

Зодчий собрал всех людей рабочих,

Но смеется Гойкина подруга,

Думает, что с нею шутки шутят.

Стали в город городить беднягу,

Навалили триста те рабочих,

Навалили дерева и камню,

Что коню бы стало по колено;

Люба Гойки все еще смеется,

Думает, что с нею шутку шутят.

Навалили триста те рабочих,

Навалили дерева и камню,

Что коню бы по́ пояс хватило;

Как осело дерево и камень,

Увидала Гойкина подруга,

Что беда у ней над головою,

Взвизгнула змеёю медяницей,

Деверьям своим взмолилась жалко:

«Ради Бога, братья, не давайте

Загубить мне молод век зелёный!»

Так молила да не умолила:

Ни один и поглядеть не хочет.

Тут зазор и срам она забыла,

Господину своему взмолилась:

«Не давай ты, господин мой добрый,

Городить меня под башню в город,

Но поди ты к матушке родимой,

У неё добра в дому найдется,

Пусть раба или рабыню купит:

Заложите их под башню в камень!»

Так молила да не умолила –

И когда увидела бедняга,

Что мольба ей больше не поможет,

Зодчему тогда она взмолилась:

«Побратим ты, побратим мой зодчий,

Проруби моим грудям окошко,

Белые сосцы наружу выставь:

Как придет сюда мой сокол Ваня,

Пососёт он материнской груди!»

Как сестру, ее послушал зодчий,

Прорубил её грудям окошко

И сосцы ей выставил наружу,

Чтобы мог, придя, её Ванюша

Покормиться материнской грудью.

Снова зодчему она взмолилась:

«Побратим ты, побратим мои зодчий!

Проруби моим очам окошко,

Чтоб глядеть мне на высокий терем,

Коли Ваню понесут оттуда

И назад с ним к терему вернутся.»

И опять ее послушал зодчий:

Прорубил её очам окошко,

Чтоб глядеть на терем ей высокий,

Как оттуда понесут к ней Ваню

И назад с ним к терему вернутся.

Так ее загородили в город;

Всякий день носили к ней Ванюшу;

Восемь дней она его кормила,

На девятый потеряла голос,

Но кормила Ваню и опосле:

Целый год его туда носили.

И поныне у людей в помине,

Что бежит и будто тихо каплет

Ради чуда молоко оттуда,

И приходят жоны молодые

Грудью той лечить сосцы сухие.

Банович Страхинья

Жил да был Страхинья Банович[1],

Был он баном маленького банства,

Маленького банства край Косова.

Не бывало сокола такого!

Подымается он рано утром,

Созывает слуг и домочадцев:

«Верные вы слуги-домочадцы!

Оседлайте мне коня лихого,

Что ни лучшую достаньте сбрую

И подпруги крепче подтяните:

Я сбираюсь, дети, в путь-дорогу,

Не надолго покидаю банство,

еду, дети, в город бел Крушевец,

К дорогому тестю Юг-Богдану

И к его Юговичам любезным:

Хочется мне с ними повидаться!»

Побежали слуги-домочадцы

И коня для бана оседлали.

Он выходит, надевает чоху[2],

Надевает чоху алой шерсти,

Что светлее сёребра и злата,

Что яснее месяца и солнца,

Надевает диву и кадиву;

Изукрасился наш ясный сокол,

На коня садится на лихого –

Как махнул и прилетел в Крушевец,

Где недавно царство основалось.

Юг-Богдан встречать его выходит,

С девятью своими сыновьями,

С девятью своими соколами,

Обижают и цалуют бана;

Конюхи коня его примают;

Сам идет он с Юг-Богданом в терем,

В терему они за стол садятся

И господские заводят речи.

Прибежали слуги и служанки,

Гостя подчуют, вино подносят;

Господа уселись но порядку:

Выше всех, в челе, на первом месте,

Юг-Богдан, домовладыка старый,

Страхинь-бан ему по праву руку,

А потом Юговичи и гости;

Кто моложе, подчивал старейших;

Больше всех Юговичи служили,

Друг за дружкой угощая батьку,

Старого, седого Юг-Богдана

И гостей хлеб-солью обносили,

Особливо зятя Страхинь-бана;

А слуга ходил с вином и водкой,

Наливал он золотую чарку,

В чарке было девять полных литров;

А потом, брат, подали и сласти,

Угощенья, сахарны варенья,

Ну, как знаешь, на пирушке царской!

Загостился бан у Юг-Богдана,

Загостился там, запропастился,

И не хочет уж оттуда ехать.

Все, что с ним в Крушевце пировали,

Надоели старому Богдану,

Говоря и вечером и утром:

«Государь наш, Юг-Богдан могучий!

Шелкову тебе цалуем полу

И твою десную белу руку –

Окажи ты милость нам и ласку,

Потрудися, приведи к нам зятя,

Дорогого бана Страхинь-бана,

Приведи его под наши кровли,

Чтоб его почествовать нам пиром.»

И Богдан водил к ним Страхинь-бана.

Так живут они и поживают,

И не малое проходит время;

Страхинь-бан у Юга загостился;

Но стряслась беда над головою:

Раз поутру, только встало солнце,

Шасть письмо к Страхиньичу из Банства,

От его от матери любезной.

Как раскрыл его и, на колено

Положивши, про себя читает;

Вот оно что бану говорило,

Вот как мать кляла его, журила:

«Где ты, сын мой, празднуешь, пируешь?

На беду вино ты пьёшь в Крушевце,

На беду у тестя загостился!

Прочитай теперь – и все узнаешь:

Из Едрена[3] царь пришол турецкий,

Захватил он все Косово поле,

Визирей навел и сераскиров,

А они с собой проклятых беев,

Всю турецкую собрали силу,

Все Косово поле обступили,

Обхватили обе наши речки,

Обхватили Лабу и Ситницу,

Заперли кругом Косово поле.

Говорят, рассказывают люди:

Вишь от Мрамора до Явора-Сухого,

А от Явора, сын, до Сазлии,

От Сазлии на Мост на Железный

А от Моста, сын, до Звечана,

От Звечана, сын, до Чечана,

От Чечана, до планин[4] высоких

Разлеглося вражеское войско

И невесть что окаянной силы.

Говорят, у самого султана,

Двести тысяч молодцов отборных,

Что имеют за собой именья,

Что на царском проживают коште

И на царских ко́нях разъезжают;

Вишь, оружия не носят много,

А всего на них вооруженья –

Ятаган у пояса да сабля.

У турецкого царя-султана

Есть другое войско – янычары,

Что содержат при султане стражу;

Янычар тех также двести тысяч.

Есть и третья сила у турчина,

Третья сила – Тука и Манчука:

В трубы трубит, колет всех и рубит.

Всякия, сын, силы есть у турка;

А еще, сын, у турчина сила:

Самовольный турок Влах-Алия,

Что не слушает царя-султана,

А не только уж нашей и беев:

С их войсками, с бо́рзыми конями,

Комары они ему да мухи.

Вот какой, сын, этот Влах-Алия!

Не хотел добром идти он прямо

На Косово со своим султаном,

А свернул доро́гою на лево,

И ударил он на наше байство,

Все пожог, расхитил и разграбил

И на камне камня не оставил;

Разогнал твоих он домочадцев,

У меня ж переломил он ногу,

На меня своим конем наехал;

Взял в полон твою подругу-любу

И увел с собою на Косово:

Под шатром ее теперь цалует!

Я одна тебе, мой сын, осталась,

Горько плачу здесь на пепелище,

Горько плачу здесь, а ты пируешь,

Пьёшь вино в Крушевце с Юг-Богданом:

Не в утеху бы тебе гулянье!»

Взяло бана горе и досада,

Как прочел, что мать ему писала;

Стал лицом он пасмурен, невёсел,

Чорные усы свои повесил,

Чорные усы на грудь упали,

Ясны оченьки его померкли,

И горючия пробились слёзы.

Юг-Богдан увидел Страхинь-бана

И как жаркий, пламень загорелся –

Говорит он зятю Страхи в-бану:

«Что ты это пасмурен, печален?

Бог с тобою, Страхинь-бан мой милый,

На кого ты нынче рассердился?

Не шурья ли что ли насмеялись,

Прогневили в разговоре словом?

Иль золовки мало угощали?

Иль тебе чего тут не достало?»

Вспыхнул бан и тестю отвечает:

«Ну те к Богу, старый, не пугайся!

Я в ладу с любезными шурьями,

Не видал обид и от золовок,

Хорошо поят меня и кормят,

И всего мне вдоволь здесь и вдосталь,

Но с того я горек и печален,

Что пришли ко мне дурные вести

От моей от матери из банства.»

Тут про все Богдану он поведал,

Как нагрянули к нему злодеи,

Как дворы его опустошили,

Как прогнали верных домочадцев,

Как родную мать его зашибли,

Как в полон его подругу взяли:

«Вот она, моя подруга-люба!

Вот она, где дочь твоя родная!

Страмота и стыд для нас обоих!

Но, послушай, тесть ты мой любезный:

Как помру, ты верно пожалеешь,

Пожалей же ты меня живого!

Кланяюсь, молюсь тебе покорно,

Белую твою цалую руку,

Отпусти Юговичей со мною:

Я поеду с ними на Косово,

Поищу там моего злодея,

Царского ослушника лихого,

Что меня так тяжко разобидел.

Ради Бога, тесть мой, не пугайся,

И за них ты ничего не бойся:

Я у них переменю одёжу,

Я одену их как турки ходят:

На голову – белые кауки[5],

На плечи – зеленые долмо́ны,

На ноги – широкие чекчиры,

За пояс – отточенную саблю;

Да велю слугам, чтоб оседлали

Бо́рзих ко́ней, как седлают турки:

Чтоб подпруги крепче подтянули,

А за место чапраков под седла

Медведе́й бы положили чорных –

Пусть уж будут точно янычары!

А когда пойдут через Косово,

Сквозь полки турецкого султана,

Там ребята пусть меня боятся,

Пятятся назад как от старшего.

Я вперед поеду делибашем;

Коли кто на встречу попадется,

Вздумает поговорить со мною

По-турецки, или по-мановски[6],

Я могу поговорить с турчином

По-турецки или по-мановски;

Вздумает со мной по-арнаутски,

Я и сам ему по-арнаутски;

Вздумает со мною по-арабски,

Я и сам с турчином по-арабски.

Так пройдем мы через все Косово,

Так обманем всех людей турецких

И отыщем моего злодея,

Сильного турчина Влах-Алию,

Что меня так тяжко разобидел.

Мне шурья против него помогут,

А один я там как-раз погибну,

Одного меня как-раз поранят!»

Как услышал Юг-Богдан те речи,

Вспыхнул гневом, зятю отвечает:

«Страхинь-бан мой дорогой и милый!

Не проспался видно ты сегодня,

Что детей моих с собою просишь,

Чтоб вести их на Косово поле,

Чтобы их перекололи турки!

Не хоти и поминать про это!

Не идти им, Страхинь-бан, с тобою,

Хоть бы дочь мне вовсе не увидеть!

Что ты, бан, с чего так расходился?

Знаешь ли ты, или ты не знаешь,

Коли ночь она проночевала,

Ночь одну проночевала с турком,

Так тебе уж в любы не годится:

Сак Господь убил ее и проклял!

Брось ее, покинь на басурмана!

Отыщу тебе невесту лучше,

Пьян напьюся у тебя на свадьбе,

Буду век приятелем и другом,

Но детей не отпущу с тобою!»

Закипел Страхинья, разгорелся,

Закипел он с горя и досады,

Но ни слова не сказал Богдану,

Никого не по́звал и не кликнул,

Сак пошол и отворил конюшню,

Своего коня оттуда вывел,

Ух, как оседлал его Страхинья!

Ух, как подтянул ему подиругу!

Как взнуздал его стальной уздою!

Тут на улицу коня он вывел,

К каменному подошол приступку

И махнул в седло единым махом.

На Юговичей потом он глянул,

А Юговичи в сырую землю;

На Неманича потом он глянул,

Что Страхинье свояком считался,

И Неманичь во сырую землю.

А как пили с ним вино и водку,

Все как путные они хвалились,

Все хвалились и божились зятю:

Перед Богом, бан ты наш Страхинья,

Все возьми, и нас и нашу землю!

А теперь, как со двора поехал,

Нет ему товарища и друга,

На Косовское идти с ним поле.

Горькой бан один-одним остался,

И один пускается в дорогу,

едет прямо Крушевецким полем,

И когда пол-поля переехал,

На город еще он оглянулся:

Что не едут ли шурья позади?

Что не жалко ли его им стало?

Но никто позадь его не ехал.

Тут увидел бан, что ни откуда

Помощи в беде ему не будет,

И взбрело Страхиньичу на мысли,

Что с собой в дорогу пса он не взял,

Своего лихого Карамана,

Пса, что был ему коня дороже.

Крикнул он из белого из горла:

Бараман его лежал в конюшне,

Как заслышал он господский голос,

Выскочил и по́ полю понесся,

И догнал он духом Страхинь-бана,

Вкруг него и бегает, и скачет,

Брякает ошейником железным

И в глаза заглядывает бану,

Будто слово выговорить хочет.

Отлегло на сердце у Страхиньи,

Веселей Страхинье стало ехать.

Едет он чрез горы, через долы,

Наконец доехал до Босова;

Как взглянул да как увидел турок,

Оборвалось сердце у Страхиньи,

Но призвал он истинного Бога –

И поехал смело через поле,

Едет бан через Косово поле,

На четыре стороны он едет,

Ищет бан турчина Влах-Алию,

Но нигде найти его не может.

Бан спустился на́ реку Ситницу

И увидел у реки у самой

На песке стоит шатер зеленый,

Широко́ раскинулся над полем;

На шатре позолочённый яблок,

Что сияет и горит как солнце;

Пред шатром копье воткнуто в землю,

Ворон конь к тому копью привязан,

У коня мешок с овсом под мордой,

Конь стоит и в землю бьёт копытом.

Как увидел Банович шатер тот,

Он умом и разумом раскинул:

Уж не это ли шатер Алии?

Подскакал, копьём в него ударил

И откинул полу, чтобы глянуть,

Что такое под шатром творится.

Не было там сильного Алии,

А сидел какой-то пьяный дервиш,

Борода седая по колени;

Непотребствует проклятый дервиш

И вина не в меру наливает –

В чашу льёт он, а внно-то на пол.

Ажно очи набежали кровью!

Как увидел дервиша Страхиньич,

Проворчал ему селян турецкий;

Пьяный дервиш глянул исподлобья:

«А, здорово делибаш Страхинья!»

Стало бану горько и досадно,

По-турецки дервишу он молвил:

«Брешишь, дервиш, с пьяну обознался,

С пьяну лаешь глупые ты речи,

И гяуром турка называешь!

Про какого говоришь там бана?

Я не бан, а конюх я султанский;

Я пришол с султанскими конями,

Да беда мне: кони разбежались

По несметной по турецкой рати;

Мы теперь гоняемся за ними,

Чтоб они совсем не распропали.

А уж ты старик молчал бы лучше,

расскажу не-то царю-султану,

Так ужо тебе за это будет!»

Засмеялся громко старый дервиш:

«Делибаш ты, делибаш Страхинья!

Знаешь ли, Страхинья, Бог с тобою,

Я стоял на Гблече-планине

И узнал тебя, когда ты ехал

Сквозь полки несметные султана,

И коня я распознал далёко,

Да и иса я твоего приметил,

Верного, лихого Карамана.

Эх; Страхиньич, знаешь ли, Страхиньич,

Я узнал тебя, Страхиньич, сразу

По лицу и по глазам сердитым;

Да и ус, как погляжу, такой-же!

Помнишь ли ты, Бог с тобой, Страхиньич,

Как попался я к твоим пандурам,

На горе высокой на Сухаре:

Ты велел меня в темницу бросить;

Девять лет я пролежал в темнице

И десятое уж лето наступало –

Сжалился ты что-ли надо мною,

Своего темничника ты кликнул

И на свет велел меня ты вывесть.

Как темничник, сторож твой темничный,

Да привел меня в тебе пред очи –

Знаешь ли ты, помнишь ли, Страхиньичь,

Как меня распрашивать ты начал?

Лютый змей, поганый аспид турка!

Околеешь ты в моей темнице!

Хочешь ли ты, турка, откупиться?

Ты спросил и я тебе ответил:

Откуплюсь, коли на волю пустишь,

Если дашь мне отчину увидеть;

У меня в дому добра найдется:

Есть и земли, есть тебе и левы,

Заплачу, лишь отпусти на волю!

А не веришь – Бог тебе порука,

Божья вера – вот тебе порука,

Что получишь ты богатый выкуп!

Ты поверил, дал ты мне свободу,

Отпустил меня в родимый город,

По дворам моим высоким, белым,

Но как я на родину вернулся,

Горькое одно увидел горе:

Без меня прошла у нас зараза,

Поморила и мужчин и женщин,

Не осталось ни души в деревне,

Все дворы попадали и сгнили,

Даже стены поросли травою,

А что было – серебро и левы –

Все с собою захватили турки.

Как увидел я дворы пустые,

Где не стало ни души единой,

Думал, думал и одно придумал:

У гонца отбил коня лихого

И пустился к городу Едрену,

В самому великому султану.

Доложил визирь царю-султану,

Что каков я мо́лодец удалый,

И они в кафтан меня одели,

Дали саблю и шатер богатый,

И коня мне дали вороного,

Дали мне коня и наказали,

Чтоб служил по век царю-султану.

Ты пришол за выкупом Страхиньич?

Нет со мной, Страхиньич, ни динара!

На беду одну ты притащился;

Попадешься на Косове туркам,

Ни за что ведь голову погубишь!»

Смотрит бан, оглядывает турка,

Узнаёт он дервиша седого,

Слез с коня и к дервишу подходит

И его рукою обнимает:

«Богом брат мой, старина ты дервиш,

Мы про долг с тобою позабудем!

Кланяюсь тебе я этим долгом!

Не за долгом я сюда приехал,

А ищу я сильного Алию,

Что дворы все у меня разграбил,

Что увёз мою подругу – любу.

Ты скажи мне лучше, старый дервиш,

Как найти мне моего злодея;

Но молю тебя опять, как брата:

Ты, смотря, меня не выдай туркам,

Чтобы в плен меня не захватили.»

Старый дервиш бану отвечает:

«Сокол ты из соколов, Страхиньич!

Вот тебе, Страхиньич, Бог порука,

Хоть сейчас возьми свою ты саблю

И юл-войска у султана вырежь –

Не скажу я никому ни слова!

Не забуду век твоей хлеб-соли:

Как сидел я у тебя в темнице,

Ты поил, кормил меня, Страхнньич,

Выводил на свет обогреваться,

И пустил меня на честном слове.

Я тебя не предал и не выдал,

И тебе изменником я не был,

И во-век изменником не буду,

Так чего ж тебе меня бояться!

А что спрашиваешь ты, Страхиньич,

Про турчина сильного Алию:

Он раскинул свой шатер широкой

На горе на Го́лече-планине;

Но послушай моего совету:

На коня садися ты скорее

И скачи отсюда без-оглядки,

А не то без пользы ты погибнешь.

Не поможет молодая сила,

Ни рука, ни сабля боевая,

Ни копьё, отравленное ядом:

Ты до Влаха сильного доедешь,

Да назад-то Влах тебя не пустит,

И а конем тебя захватит вместе

И со всем твоим вооруженьем;

Руки он тебе переломает,

Выколет глаза тебе живому.»

Но смеется дервишу Страхиньич:

«Полно, дервиш, плакать спозаранку!

Об одном молю тебя как брата –

Только туркам ты меня не выдай!»

Сирый дервиш бану отвечает:

«Слышишь ли ты, делибаш Страхинья,

Вот тебе всевышний Бог порука,

Хоть сейчас ты на коня садися,

Выхвати свою лихую саблю

И пол-войска изруби у турок,

Не скажу я никому ни слова!»

Бан садится на коня и едет,

Обернулся и с коня он кличет:

«Эй, брат дервиш, сослужи мне службу:

Ты поишь и вечером и утром

Своего коня в реке Ситнице,

Покажи, где бродят через реку,

Чтобы мне с конем не утопиться!»

Старый дервиш дав ответил бану:

«Страхинь-бан ты, ясный сокол сербский,

Для Тебя и для коня такого

Всюду броды, всюду переходы!»

Бан махнул и перебрел Ситницу,

И помчался по Босову полю

К той горе, где был шатер широкий

Сильного турчина Влах-Ажи.

Бан далёко, солнышко высо́ко,

Осветило все Косово поле

И полки несметные султана.

Вот тебе и сильный Влах-Алия!

Про́спал ночь он с бановича любой,

Под шатром, на Го́лече-планине;

Уж такой обычай у турчина –

Поутру дремать, как встанет солнце:

Лег-себе, закрыл глаза и дремлет.

И мила ему Страхиньи люба:

Головой в колени в ней склонился,

А она его руками держит,

И глядит на поле на Косово,

Сквозь шатер растворенный широко,

И рассматривает силы рати,

И какие там шатры у турок

И какие витязи и вони.

На беду вдруг опустила очи,

Видит – скачет мо́лодец удалый,

По Косовскому несется полю.

И рукой она толкнула турка,

По щеке его рукою треплет:

«Государь мой, сильный Влах-Алия!

Пробудись и подымись скорее:

Неподвига, чтоб те ног не двигать!

Подпоясывай свой литый пояс,

Уберись своим оружьем светлым:

Видишь, едет к нам сюда Страхиньич,

Страхинь-бан из маленького банства:

Голову тебе отрубит саблей,

А меня он увезет с собою,

Выколет живой мне оба ока!»

Вспыхнул турок, что огонь, что пламень,

Вспыхнул турок, сонным оком глянул

И в глаза захохотал ей громко:

«Ах, душа, Страхиньича ты люба!

Эк тебе он страшен, твой Страхиньич!

Днем и ночью только им и бредишь!

Знать, душа, как и в Едрен уедем,

Он пугать тебя не перестанет!

Это, видишь, люба, не Страхинья,

Это, люба, делибаш султанский:

Чай, ко мне самим султаном послан,

Либо царским визирем Мехмедом,

Чтобы турок я у них не трогал:

Всполошились визири царёвы,

Испугались видно ятагана!

Ты не бойся, коли я отсюда

Покажу дорогу делибашу –

Саблею его перепояшу,

Чтоб еще ко мне не посылали!»

Но ему подруга-люба молвит:

«Государь могучий Влах-Алия!

Погляди ты, аль ослеп – не видишь,

Это вовсе не гонец султанский,

Это муж мой, Страхинь-бан уда́лый,

Я в лицо его отсюда вижу,

По глазам его узнала с разу,

Да и ус, как погляжу, такой же;

Вон и конь его, и пёс косматый,

Караман его лихой и верный;

Не блажи, а подымайся лучше.»

Как услышал турок эти речи,

Он трухнул, вскочил на легки ноги,

Подпоясал златолитый пояс,

За пояс заткнул кинжал булатный,

У бедра повесил саблю востру,

На коня на вороного глянул,

На коня он глянул – бан нагрянул.

Не кивнул он турке головою,

Не назвал селяма по-турецки,

А сказал ему собаке прямо:

«Вот ты где, проклятый басурманин,

Вот ты где, лихой царёв ослушник!

Ты скажи мне, чьи дворы разграбил?

Чьих прогнал ты верных домочадцев?

Чью, скажи, теперь ты любу любишь?

Выходи со мной на поединок.»

Изготовился турчин на битву,

Прыгнул раз и до коня допрыгнул,

Прыг еще и на коня он вспрыгнул,

Подобрал ременные поводья;

Бан не ждет, помчался на турчина

И пустил в него копьем булатным.

Тут бойцы уда́лые слетелись,

Но руками размахнул Алия

И поймал он бановича пику,

И кричит он громко Страхинь-бану:

«У, ты гя́ур, Страхинь-бан проклятый!

Вот ты что придумал и затеял:

Да не с бабой это шумадийской[7],

Что наскочишь – криком озадачишь,

А могучий это Влах-Алия,

Что не любит и султана слушать,

Помыкает он и визирями,

Словно мухами да комарами:

Вот ты с кем затеял поединок.»

Так сказал и сам пускает пику,

Просадить хотел Страхинью сразу,

Но Господь помог тут Страхинь-бану,

Да и конь был у него смышленый:

Он припал, как загудела пика,

И она над баном просвистела

И ударилась в холодный камень,

На три иверня разбившись разом,

У руки и где насажен яблок.

Как не стало копьев, ухватили

Палицы они и шестоперы.

Размахнулся турок Влах-Алия

И ударил Страхннь-бана в темя;

Страхинь-бан погнулся, покачнулся,

Верному коню упал на шею,

Но Господь опять помог Страхинье,

Да и конь был у него смышленый,

Конь такой, какого не видали

С той поры ни сербы и ни турки:

Он взмахнул. и передом, и задом,

И в седле Страхпньича поправил.

Тут уж бан ударил Влах-Алию,

Из седла не мог турчина выбить,

Но коня всадил он по колени

В землю всеми четырьмя ногами.

Шестоперы также изломали

И повыбили из них все перья;

Тут за сабли вострые схватились,

И давай опять рубиться-биться.

А была у Страхинь-бана сабля:

Трое саблю вострую ковали,

А другие трое помогали

С воскресенья вплоть до воскресенья;

Выковали саблю из булата,

Рукоять из серебра и злата,

На великом брусе, на точиле,

Страхинь-бану саблю наточили.

Замахнулся турок, но Страхинья

Подскочил, на саблю саблю принял,

На полы рассек у турка саблю,

И взыграл, возрадовался духом,

Кинулся смелей на Влах-Алию,

Налетал оттуда и отсюда,

Чтобы с плеч башку снести у турка,

Или руки у него поранить.

Лих боец с лихим бойцом сошолся:

Наступает сильный бан на турка,

Только турок бану не дается,

Половинкой сабли турок бьётся,

Он обертывает саблей шею,

Заслоняет грудь и руки ею,

И Страхиньи саблю отбивает,

Только иверни летят да брызги;

Друг у друга сабли изрубили,

Изрубили вплоть до рукояти,

Всторону отбросили обломки,

Соскочили с ко́ней и схватились

Друг за друга сильными руками

Q. как два великие дракона,

По горе по Го́лечу носились,

Целый день носились до полудня,

Ажно пена-пот прошиб турчина,

Белая как снег бегала пена,

А у бана белая да с кровью;

Окровавил он свою рубашку –

Окровавил золотые латы;

Тяжко-тяжко стало Страхннь-бану,

Он взглянул на любу и воскликнул:

«Бог убей тебя, змея не люба!

И какого там рожна ты смотришь!

Подняла бы ты обломок сабли

И ударила б меня, иль турка,

И ударила б кого не жалко!»

Но турчин Алия к ней взмолился:

«Ах душа, Страхиныина ты люба!

Не моги, смотри, меня ударить,

Не моги меня – ударь Страхинью!

Уж не быть тебе его женою,

И тебя он больше не полюбит,

А корит и днем и ночью станет,

Что спала ты под шатром со мною,

Мне же будешь ты мила во-веки,

Мы уедем в Едренет с тобою,

Дам тебе я пятьдесят невольниц,

Чтоб тебя за рукава держали

И кормили сахаром да мёдом;

Золотом тебя всеё осыплю,

С головы до муравы зеленой:

Ну, ударь, душа, Страхинью бана!»

Женщину легко подбить на злое:

Подбежала люба Страхинь-бана,

Сабельный обломок ухватила,

Обернула толковым убрусом,

Чтобы руку белу не поранить,

Не хотела турка Влах-Алию,

А накинулась, змея, на мужа,

Господина своего Страхинью

И ударила его осколком

Прямо в лоб, по золотой челенке[8]

И по белому его кауку,

И челенку светлую рассекла,

И каук ему рассекла белый,

Кров пробилась алою струёю,

Стала очи заливать Страхинье.

Видит бан погибель неминучу,

Но подумал он и догадался,

Вспомнил он лихого Карамана,

Что привычен был ко всякой травле,

Да как крикнет богатырским горлом:

Верный пес на крик его примчался,

Ухватил изменницу за горло,

А ведь женщины куда пугливы:

Бросила она обломов сабли,

Взвизгнула и за уши схватила,

За уши схватила Карамана

И скатилась кубарем в долину;

А турчину стало жалко любы.

Он глядит во след, что будет с нею;

Тут Страхинья в нору догадался,

Молодецкое взыграло сердце,

Изловчился, наскочил на турка

И ударил басурмана об земь.

Страхинь-бан оружия не ищет:

Он насел на турка Влах-Алию,

И заел его до смерти зубом.

А потом вскочил на легки ноги,

Начал звать и кликать Карамана,

Чтобы любу не загрыз до смерти.

Но она долиною пустилась –

Убежать, змея, хотела к туркам;

Только не дал сильный бан Страхинья:

Ухватил ее за праву руку,

Привязал ее к коню лихому

Сел, а любу за собою бросил

И помчался по Косову полю,

Так и эдак, боком-стороною,

Чтобы туркам лютым не попасться;

И приехал в белый град Крушевец,

К старому, седому Юг-Богдану,

Увидал опять шурьёв любезных,

Обнялся, расцаловался с ними

И спросил, здорово ль им живется?

Как увидел Юг-Богдан могучий,

Что у зятя лоб рассечен саблей,

По лицу он пролил горьки слёзы,

Горьки слёзы пролил и промолвил:

«Славно же мы гостя угостили!

Весела тебе пирушка наша.

Видно есть юна́ки и у турок,

Что такого сокола подбили,

Сокола такого Страхинь-бана!»

И шурья, взглянувши, всполошились.

Но Страхинья так им отвечает:

«Не кори себя и не пугайся,

Милый тесть мой, Юг-Богдан могучий!

Не тревожьтесь, братья, понапрасну:

Не случилось молодца у турок,

Чтобы мог со мною потягаться,

Чтоб подшиб меня, или поранил;

А сказать ли, кто меня поранил?

Как сражался я с лихим турчином,

Ранила меня подруга-люба,

Дочь твоя родная; не хотела

Тронуть турка, а пошла на мужа,

Против своего вооружилась!»

Вспыхнул Юг и загорелся гневом,

Кликнул он своих детей могучих:

«Подавайте сабли, ятаганы!

На куски ее изрежьте, суку!»

На сестру накинулися братья,

Только не дал им ее Страхинья,

И сказал шурьям такое слово:

«Что вы, братья, на кого вы, братья,

На кого вы, братья, зашумели?

На кого кинжалы потянули?

Коли вы уж молодцы такие,

Где же были, братья, ваши сабли,

Ваши сабли, вострые кинжалы,

Как я ездил на Косово поле,

Погибал у окаянных турок?

Кто из вас меня в ту пору вспомнил?

Не могите ж мне жену обидеть!

Я без вас расправился бы с нею,

Да пришлось со всеми б расправляться,

Не с кем было б мне и чарки выпить:

Так уж любе я вину прощаю.»

Вот каков, брат, был у нас Страхиньич,

И другого не было такого!

Царь Лазарь и царица Милица

Как за ужином сидит царь Лазарь[9],

С ним сидят царица Милица.

Говорит царица Милица:

«Ты послушай, государь мой Лазарь,

Золотая сербская корова!

Ты уходишь завтра на Косово,

Воевод и слуг берёшь с собою,

Никого ты здесь не оставляешь,

Кто бы мог к тебе с письмом отъехать

На Косово и назад вернуться.

Ты уводишь моих девять братьев,

Девять братьев, Юговичей храбрых;

Хоть единого из них оставь мне,

Чтоб сестре он был в беде защитой!»

Ей на это Лазарь отвечает:

«Государыня моя, Милица!

Ты скажи, кого ж тебе оставить?»

– «Ты оставь мне Юговича Бошка!»

Отвечает ей на это Лазарь:

«Государыня моя, Милица!

Завтра утром, как взойдет день белый,

День взойдет и солнце просияет

И врата отворятся градские,

Ты ступай и стань под воротами.

Как пойдет рядами наше войско:

Перед ними будет Югов Бошко,

Понесет он знамя войсковое;

От меня скажи ему ты милость,

Царское мое благословенье,

Чтоб отдал, кому захочет, знамя

И с тобою в тереме остался!»

Как назавтра утро засияло,

Отперли ворота городские,

Выходила госпожа царица

И в воротах самых становилась.

Вот идет дружина за дружиной,

Борзы кони под оружьем бранным;

Перед ними был Югович Бошко

На коне червонном, весь во злате,

И покрыт он знаменем Христовым –

До коня покрылся до лихого;

А на знамени насажен яблок,

Золотым крестом приосененный,

А с креста висят златые клети –

Падают Юговичу на плечи.

Подошла к Юговичу царица,

За узду коня остановила,

Обвила руками шею брату

И ему сказала тихо-тихо:

«Милый брат мой, дорогой мой Бошко,

Царь тебе дает благословенье –

Не ходить с полками на Косово,

А отдать, кому захочешь, знамя

И со мною в городе остаться,

Быть сестре защитой и помогой!»

Ей на это Бошко отвечает:

«Воротися ты в свой терем белый!

Мне не след с тобою оставаться,

Покидать святое наше знамя,

Хоть дари мне царь свой град Крушевец!

Что тогда заговорит дружина:

Окаянный трус, изменник Бошко!

Он идти боится на Косово,

Кровь пролить за честный крест Господень,

Умереть за веру за святую!»

И с конем промчался он в ворота.

Вот и старый Юг-Богдан с дружиной!

Семь за ним Юговичей позади;

Всех она просила по порядку –

Ни один и посмотреть не хочет.

Малое за тех проходит время,

Выезжает и Югович-Воин

С царскими ретивыми конями –

Были кони в золотых попонах –

И под ним она коня схватила,

Обвила руками шею брату

И ему сказала тихо-тихо:

«Милый брат ты мой, Югович-Воин,

Царь тебе дает благословенье –

Передать коней, кому желаешь,

И со мною в городе остаться –

Быть сестре защитой и помогой!»

Отвечает ей Югович-Воин:

«Воротись, сестра, в свой терем белый!

Мне не след с тобою оставаться

И коней передавать царёвых,

Хоть бы знал, что лягу на Косове!

Нет, я еду во чисто́е поле

Кровь пролить за честный крест Господень,

Умереть за веру за святую!»

И с конем промчался он в ворота.

Как царица это услыхала,

Она пала на холодный камень,

Она пала, намять потеряла.

Вот и Лазарь славный проезжает:

Он увидел госпожу Милицу,

Как увидел он, заплакал горько,

Посмотрел направо и налево,

Громко кличет слугу Голубана:

«Голубан, слуга ты мой верный,

Ты покинь свою лошадь беду,

Подними на руки царицу

И снеси ее в высок терем,

А уж грех тебе Господь отпустит,

Что не будешь с нами на Босове!»

Как услышал Голубан те речи,

Залился он горькими слезами,

Лошадь белу у ворот покинул,

Взял царицу на белые руки

И отнес ее в высокий терем,

Но не мог он одолеть сердца,

Не идти с братьями на битву:

Воротился, на коня прыгнул

И пустился прямо на Косово.

Как назавтра зарей, раным-рано,

Прилетели два чорные врана,

Воронья с Косова чиста поля

И на терем белый опустились,

На высокий Лазарев ли терем,

Один каркнул, а другой промолвил:

«Это ль будет белый царский терем?

Что-то в нем да никого невидно!»

Знать, никто не слышал этой речи –

Услыхала госпожа царица,

Перед терем вышла перед белый,

Тихо молвит вороньям тем чорных:

«Бог вам в помочь, чорные два врана!

Вы откуда, два врана, так рано?

Не с Косова ль поля боевого?

Не видали ль там двух сильных ратей?

Не видали ль, как они сразились,

И какое войско победило?»

Воронья царице отвечают:

«Госпожа царица ты, Милица,

Мы летим с Косова чиста поля,

Видели две рати на Босове,

Меж собой они вчера сразились,

Два царя там головы сложили,

Малость малая осталась турка,

А у серба, что хоть и осталось,

Все то раны, все-то кровью пьяны!»

Как они с царицей говорили,

Милутин в воротам подъезжает,

Держит руку правую да в левой;

У него семнадцать ран на теле,

Да и конь его весь кровью облит.

Говорит царица Милутину:

«Что с тобою, Милутин мой верный?

Что лицом ты пасмурен, не вёсел?

Или выдал князя на Косове?»

Милутин царице отвечает:

«Госпожа, спусти меня на́ земь

И умой холодной водою,

Да вином облей меня красным:

Одолели меня тяжки раны!»

Тут с коня сняла его Милица,

Чистою водой его умыла

И вином облила его красным.

Как немного Милутин ожил,

Стала спрашивать его царица:

«Что, скажи мне, было на Косове?

Как погиб там славный царь Лазарь?

Как погиб там Юг-Богдан могучий?

Как его Юговичи погибли?

Как погиб там Милош воевода?

Как погиб Бук Бранкович смелый?

Как погиб Страхинья Банович?»

Тут слуга рассказывать начал:

«Все остались на Косовом поле!

Где погиб наш славный царь Лазарь,

Много там поломано копьев,

И турецких копьев, и сербских,

Только сербских больше, чем турецких,

Как они царя обороняли,

Нашитого Лазаря князя.

Юг-Богдан погиб еще сначала,

В самой первой схватке с басурманом;

Там и восемь Юговичей пало,

На один из них не выдал брата:

Всякий бился, сколько сил хватило.

Уцелел один Югович-Бошко:

По Босову знаменем он веял,

Разогнал и распугал он турок,

Словно сокол голубей пугливых.

Где в крови бродили по колено,

Там погиб наш Банович Страхинья;

Милош пал по край реки Ситницы,

Край Ситницы, край воды студеной;

Он убил у них царя Мурата

И еще двенадцать тысяч войска.

Да простит тому грехи Всевышний,

Кто родил нам Милоша на свет!

По себе оставил он память,

Век о нем рассказывать будут,

Пока есть жива душа на свете

И стоит Косово чисто поле!

А что спрашиваешь ты про Вука:

Будь он про́клят и с отцом будь про́клят!

Про́клят будь и род его и племя:

Он царя выдал на Косове

И увел с собой двенадцать тысяч,

Как и сам, изменников лютых.»

Разговор Милоша с Иваном

«Побратим ты мой, Иван Косанчич!

Ты выглядывал у турка войско:

Велика ль у них народу-сила?

Можно ль с ними в поле нам схватиться?

Можно ль будет одолеть их в поле?»

Говорит ему Иван Косанчич:

«Побратим ты Милош мой Обилич!

Я выглядывал у турка войско:

Много-много видел вражьей силы!

Кабы солью все мы обратились,

На обед бы нас не стадо туркам.

Я ходил пятнадцать целых суток

По турецкой по несметной рати:

Не нашел ни счету я, ни краю:

Как от Мрамора до Явора-Сухого,

А от Явора, брат, до Сазлии,

От Сазлии на Мост на Железный,

А от Моста до того Звечана,

От Звечана до того Чечана,

От Чечана до планин высоких

Разлеглося вражеское войско.

Витязь к витязю, к коню конь борзый,

Пика с пикой, точно холм великой,

Словно тучи бунчуков их кучи,

А шатры матёры будто снежны горы!

Кабы с неба в них ударил ливень –

Ни одна не пала б капля на́ земь:

Все упало б на коней и войско!

Сел Мурат на поле на Мазгите,

Обхватил он Лабу и Ситницу.»

Но еще спросил Ивана Милош:

«Ты скажи мне, брат Иван Косанчич,

Где шатер могучего Мурата?

Обещался нашему я князю,

Что пойду и заколю Мурата

И ногой ему под горло стану!»

Говорит ему Иван Косанчич:

«Глуп ты, Милош, глуп и неразумен!

Где шатёр могучего Мурата?

Посреди он всей турецкой рати;

Хоть возьми у сокола ты крылья

И ударь ты с неба голубого:

На тебе бы перьев не осталось!»

Стал тут Милош умолять Ивана:

«Ты послушай, брат, Иван Косанчич,

Не родимый, словно как родимый!

Ты не сказывай про это князю,

Чтобы не было ему заботы

И чтоб войско наше не сробело;

А скажи ты князю речь такую:

Велика у супостата сила,

Но мы с нею можем потягаться,

А не то и одолеть их сможем.

В рати той не мо́лодцы на службе,

А хаджии[10], старики седые,

Да народ рабочий, не охочий,

Что ни разу бою не видали,

А пошли затем, чтоб прокормиться;

Да и это войско у турчина

Заболею равною болезнью,

Заболели у него и кони,

Заболели мокрецом и сапом.»

Косовская девушка

Встала рано девица косовка,

В день великий встала, в воскресенье,

В воскресенье прежде красна солнца;

Засучила рукава сорочки,

Засучила вплоть до белых ло́ктей,

Положила на́ плечи хлеб белый,

Взяла в руки два златых сосуда,

Налила в один воды студёной,

А другой вином налила красным,

И пошла она Косовским полем;

Посреди побоища проходит,

Славного побоища царёва,

Витязей оглядывает мертвых,

А кого найдет еще живого –

Чистою водой его умоет,

Причастит вином его червонным

И потом накормит хлебом белым.

Глядь: лежит в крови уда́лый витязь,

Добрый витязь молодой Орлович,

Молодой царёв знаменоносец.

Он в живых в ту пору оставался,

Только был он без руки без правой,

Без ноги без левой до колена;

Тонки ребра были перебиты

И виднелась белая печенка.

Подняла его красна́ девица,

Подняла она его из крови,

Чистою водой его умыла

И вином червонным причастила:

Ожил витязь удало́й Орлович,

Говорит он девице косовке:

«Ах, сестра моя ты, дорогая!

Что тебе такая за неволя

Здесь в крови людей ворочать мертвых?

На побоище кого ты ищешь:

Сына дядина, родного ль брата?

Иль отца отыскиваешь старца?»

Отвечает девица косовка:

«Милый брат, неведомый мне витязь,

Не лежат мои родные в поле,

Не ищу я дядиного сына,

Ни отца родимого, ни брата.

Али ты не знаешь как царь Лазарь

Причащал свое большое войско

У святой у церкви Грачаницы?

Три недели причащал он ровно

И с ним было тридцать калугеров[11].

Причастилось сербское все войско,

А за войском наши воеводы,

Самый первый – воевода Милош,

А за Милошем Иван Косанчич,

За Косанчнчем Милан Топлица.

Я в ту пору у ворот стояла.

Как пошол наш Милош воевода,

Добрый мо́лодец на белом свете –

По камням стучит кривая сабля,

На макушке толковая шапка,

Серебром на ней султан окован,

На груди кольчуга дорогая,

Шолковый платок надет на шее.

На меня, идучи, витязь глянул,

Снял с себя кольчугу дорогую,

Снял и подал мне ее и молвил:

«На, возьми ты, девица, кольчугу,

По кольчуге ты меня вспомянешь,

Как зовут меня – провеличаешь;

Я на смерть иду, на гибель злую,

С храбрым войском Лазаря-владыки;

Ты, душа моя, молися Богу,

Чтобы здравым вышел я из бою;

Счастье я за-то твое устрою:

Я тебя возьму Милану в жоны,

Что мне брат по Богу, не по крови,

Что со мною Богом побратался,

Вышним Богом и святым Иваном;

Я отцом вам буду посажоным!»

А за ним пошол Иван Босанчич,

Добрый мо́лодец на белом свете –

По камням стучит кривая сабля,

На макушке толковая шапка,

Серебром на ней султан окован,

На груди кольчуга дорогая,

Шолковый платок надет на шее,

На руке горит богатый перстень;

Обернувшись, на меня он глянул,

Снял с руки свой перстень драгоценный,

Снял его и подал мне с словами:

«На, возьми, девица, этот перстень!

Этим перстнем ты меня помянешь,

Как зовут меня – провели чаешь;

Я на смерть иду, на гибель злую,

С храбрым войском Лазаря-владыки;

Ты, душа моя, молися Богу,

Чтоб оттуда я вернулся здравым;

Счастье я за-то твое устрою:

Я тебя возьму Милану в жоны,

Что мне брат по Богу, не по крови,

Что со мною Богом побратался,

Вышним Богом и святым Иваном;

Я на вашей свадьбе дружкой буду!»

А за ним пошол Милан Топлнца,

Добрый мо́лодец на белом свете –

По камням стучит кривая сабля,

На макушке толковая шапка,

Серебром на ней султан окован,

На груди кольчуга дорогая,

Шолковый платок надет на шее,

На руке убрус золототканный.

На меня, идучи, витязь глянул,

Снял с руки убрус золототканный,

Снял его и подал со словами:

«На, возьми убрус золототканный!

Ты меня убрусом тем помянешь,

Как зовут меня – провеличаешь;

Я на смерть иду, на гибель злую,

С храбрым войском Лазаря-владыки;

Ты, душа моя, молися Богу,

Чтоб оттуда я вернулся здравым;

Счастье я за-то твое устрою:

Ты женою верною мне будешь!»

Так прошли в ворота воеводы;

Их-то, брат, ищу я по Косову!»

Говорит ей молодой Орлович:

«Погляди, сестрица дорогая,

Видишь вкруг размётанные копья:

Где лежит их более и гуще,

Молодецкая там кровь лилася,

До стремен она коню хватала,

До стремен и до поводьев самых,

Добру мо́лодцу по самый пояс:

Тут легли герои-воеводы.

Ко дворам ты белым воротися:

Что кровавить рукава и полы!»

Как услышала она те речи,

Горькия из глаз полились слёзы,

Ко дворам своим вернулась белым,

Зарыдавши жалостно и громко:

«На роду написано мне горе:

Подойду лишь к зёлену я дубу –

Глядь: зеленый выцвел весь и высох!»

Юришич-Янко

Кто-то стонет в городе Стамбуле:

То ли вила[12], то ли гуя[13] злая?

То не вила, то не гуя злая:

Стонет мо́лодец Юришич-Янко;

И не даром день и ночь он стонет:

Янко заперт в темную темницу,

В ней три года мо́лодец бедует,

У Тирьянского царя, у Сулеймана;

Там ему и тяжело и горько,

Так и стонет вечером и утром;

Надоел уж и стенам холодным,

А не только злому Сулейману.

Вот приходит Сулейман Тирьянский,

Он приходит к воротам темницы,

Кличет громко Юришича-Янка:

«Будь ты про́клят, гяур окаянный!

Что с тобою за беда такая,

Что все воешь ты в моей темнице?

Не поят тебя, или не Армят?

Или плачешь по какой гяурке?»

Отвечает Янко Сулейману:

«Говорить ты волен, царь, что хочешь;

Но не жажду я, не голодаю,

Только горько мне и раздосадно,

Что попался я к тебе в темницу:

Доняла меня твоя темница!

Ради Бога, царь-султан великий,

Сколько хочешь попроси за выкуп,

Но пусти мои отсюда кости.»

Сулейман ему на это молвит:

«Брешишь, гяур, Янко окаянный!

Твоего мне выкупа не надо,

Но мне надо, чтоб сказал ты правду,

Как зовут тех воевод могучих,

Что мое все войско всполошили,

Как мы шли Косовским чистым полем.»

Отвечает Янко Сулейману:

«Говори ты, царь-султан, что хочешь,

Я скажу всю истинную правду:

Самый первый сильный воевода,

Что посек и разогнал всех турок,

Потопил и в Лабе и в Ситнице –

Это был сам Королевич-Марко.

А другой великий воевода,

Что разбил большую рать у турок –

Это будет Огник-Недоросток,

Милый сестрич воеводы Марка.

А последний славный воевода,

Что сломал свою кривую саблю

И что турок навздевад на пику

И погнал перед собою в Лабу,

В Лабу и студеную Ситницу –

Этого зовут Юришич-Янко,

Что сидит, султан, в твоей темнице:

Учини над ним теперь что хочешь!»

Говорит на то султан Тирьянский:

«Вот какой ты гяур окаянный!

Ну, скажи, какой ты хочешь смерти?

Хочешь, в море мы тебя утопим,

«Или, хочешь, на огне изжарим,

Или к репицам коней привяжем:

Разнесут они тебя на части?»

Отвечает Янко Сулейману:

«Говорить ты волен, царь, что хочешь;

Но ведь муки никому не милы;

А коль смерти миновать не можно,

Так послушай: я тебе не рыба,

Чтобы в море ты меня закинул;

Я тебе не дерево-колода,

Чтобы вы огнем меня спалили;

Не блудница, чтоб меня конями

Приказал ты разорвать на части;

Но из добрых витязей я витязь.

Дай же ты разбитую мне лошадь,

Что стояла тридцать лет без дела,

Никакого бою не глядела;

Да еще тупую дай мне саблю,

Тридцать лет нето́ченую вовсе,

Что и в битве с-роду не бывала,

А лежала ржавчиной покрыта

И забыла из ножо́н уж лазить;

А потом пусти меня ты в поле,

И за мною двести янычаров:

Пусть они меня на сабли примут,

Пусть погибну я, как добрый витязь!»

Сулейман Юришича послушал:

Дал ему разбитую он лошадь,

Что стояла тридцать лет без дела,

Никакого бою не глядела;

Дал еще ему тупую саблю,

Тридцать лет нето́ченую вовсе,

Что и в битве с-роду не бывала,

А лежала ржавчиной покрыта

И забыла из ножо́н уж лазить;

Выпустил потом он Янка в поле,

И за ним две сотни янычаров.

Как схватил коня Юришич-Янко,

Начал бить в бока его ногами:

Конь понесся по чисто́му полю,

Вслед за Янкой двести янычаров;

Впереди один уда́лый турка:

Он задумал снесть башку у Янки,

Чтобы взять подарок от султана,

И совсем нагнал-было он Янку;

Только Янко скоро спохватился:

Он беду над головою видит,

Помянул он истинного Бога,

Хвать рукой могучею за саблю,

Разом дернул – выскочила сабля,

Как сейчас откованная только;

Выждал Янко молодого турка

И на саблю басурмана принял,

Поперег его ударил тяжко –

И с коня две пали половины.

Подскочил Юришич, мигом бросил

Он свою неезженную лошадь,

На коня турецкого метнулся,

Из ножон у турки вынул саблю

И пошол косить он янычаров:

Половину их посек он саблей,

А другую он пригнал, как стадо,

К самому султану Сулейману,

А потом – и здрав, и цел, и весел –

Он домой поехал чистым полем.

Марко-Королевич и сокол

Расхворался Королевич-Марко,

Расхворался посреди дороги,

В-головах копьё втыкает в землю,

За копьё копя лихого вяжет

И такия говорит он речи:

«Кабы кто воды мне дал напиться,

Кабы сень-прохладу мне устроил –

Сослужил бы верную мне службу,

Не забыл бы я её до смерти!»

Вдруг откуда ни возьмися сокол,

Подает воды студеной в клюве,

Чтоб напился Королевич-Марко;

Распростер свои над Марком крылья

И устроил сень ему, прохладу.

Говорит ему Кралевич-Марко:

«Сизокрылый мой ты сокол ясный!

Чем тебе, мой сокол, услужил я,

Что меня водой теперь ты по́ишь,

Что устроил мне ты сень-прохладу?»

Ясный сокол Марку отвечает:

«Аль забыл ты, Королевич-Марко,

Как мы были на Косовом поле

И терпели всякия напасти:

Изловили меня злые турки,

Ятаганом крылья мне обсекли:

Ты схватил меня, Кралевич-Марко,

И на ёлку посадил зелену,

Чтоб меня не растоптали кони;

Дал мне мяса, чтобы я наелся,

Дал мне крови, чтобы я напился:

Вот какое ты добро мне сделал,

Вот какую сослужил мне службу!»

Марко-Королевич и Бег-Костадин

Два юнака в чистом поле едут,

Костадин-бег и Кралевич-Марко.

Как взмолится Костадин-бег Марку:

«Побратим мой, Королевич-Марко,

Приезжай ко мне когда под-осень,

Около Димитрия святого,

Ко моим ли красным именинам,

Чтоб тебя почествовать мне пиром,

Чтобы видел ты мое радушье,

Моего двора гостеприимство!»

Говорит ему Кралевич-Марко:

«Не хвались своим гостеприимством!

Знаю я твое гостеприимство:

Как искал я раз Андрея брата,

Я забрел к тебе во двор широкий,

Около Димитрия святого,

Насмотрелся там я, нагляделся,

Как гостей своих ты принимаешь!»

– «Что ж ты видел, Королевич-Марко?»

Костадин-бег Марка вопрошает.

«Первое, что у тебя я видел –

Отвечает Костадину Марко –

Это были две сиротки малых,

Что зашли поесть с тобою хлеба

И вина червонного напиться,

А ты крикнул на сирот тех малых:

Вон отсюда, нечистые твари!

Не поганьте у меня трапе́зы!

Жаль мне стало тех сироток малых,

Взял я их, пошол на рынок с ними,

Накормил там их я хлебом белым,

Напоил я их вином червонным,

Бархатную справил им одёжу,

Всю как есть из бархату и шолку,

И послал к тебе во двор широкий,

Сам же стал подглядывать тихонько:

Как теперь сироток тех ты примешь

Взял одну на левую ты руку,

Посадил другую на десницу

И отнес к себе их за трапезу:

ешьте, пейте, княжеские дети!

А в другой раз у тебя я видел:

Старые пожаловали гости,

Что свое именье прохарчили

И свою одёжу истаскали.

Посадил ты их в конце трапезы,

Что на самом на последнем месте.

А пришли к тебе другие гости,

В бархатных и толковых одеждах:

Посадил ты их с конца иного,

Угощал ты их вином и водкой,

Подчивал их всякими сластями.

В третьих – то, что ты отца и матерь

Позабыл совсем и не попросишь,

Чтоб за трапезой с тобой сидели,

Первую бы чашу подымали!»

Марко-Королевич уничтожает свадебный откуп

Раным-рано встал Кралевич-Марко

И поехал по́ полю Косову;

Как доехал до реки Серваны,

Повстречал он девицу косовку,

Говорит ей: «Бог тебе на помощь,

Посестрима, девица косовка!»

Поклонилась девица косовка,

Поклонилась до земли до самой:

«Буди здрав, воитель незнакомый!»

Говорит опять Кралевич-Марко:

«Всем взяла ты, девица косовка,

Красотою, поступью и ростом,

Княжескою гордою осанкой,

Не взяла одною лишь косою:

Седина в нее, сестра, пробилась!

Рано горе что ли ты узнала,

От себя ль, от матери ль родимой,

От отца ли своего от старца?»

Ронять слёзы девица косовка,

Говорит такия речи Марку:

«Побратим мой, незнакомый витязь!

Никакого горя я не знала

Ни сама, ни от отца от старца,

Ни от матери моей родимой;

А напасть такая приключилась:

В нам из-за моря пришол арапин,

Откупил Косово у султана,

Дань теперь берет с Косова поля,

И поит оно его и кормит:

Всякая косовская девица,

Что идет у нас девица замуж,

Тридцать платит за себя дукатов,

А кто женится, тот платит больше:

Платит тридцать и еще четыре.

Так богатый лишь играет свадьбу;

У меня же нет родни богатой,

Нет дукатов заплатить арапу –

И сижу я, горемыка, в девках;

Да не в том беда моя и горе:

Всем нельзя ж девицам выйти замуж,

Как и всякому из вас жениться;

Только в том беда моя и горе:

Наложил такую дань арапин,

Чтоб к нему девиц водили на ночь;

Что ни ночь, то новая девица;

Он ее в шатре своем цалует;

У прислуги ж чорного арапа –

Что ни ночь – но молодице новой.

Так идет черёд по всем по сёмьям:

Все к нему девиц своих приводят.

Нынче мне черёд идти к арапу,

На ночь эту быть ему женою.

Как помыслю, горькая, об этом –

Господи! и делать что не знаю:

Что ли броситься пойти мне в реку?

Иль повеситься пойти в дубраву?

Только лучше загубить мне душу,

Чем идти и ночь провесть с арапом,

Со врагом земли моей и веры!»

Говорит ей Королевич-Марко:

«Милая моя ты посестрима!

Ты не вешайся и не томися,

Не моги себе души губить ты,

А скажи мне, где дворы арапа:

Я пойду и поведу с ним речи!»

Говорит косовская девица:

«Побратим мой, незнакомый витязь!

Спрашиваешь ты про двор арапин:

Будь ему там, басурману, пусто!

Или ты нашол себе невесту

И отнесть арапу хочешь выкуп?

Если, брат, один ты у родимой:

Для чего идешь ты на погибель,

Оставляешь мать твою крушиться,

Целый век горючия лить слёзы?»

Марко лезет в свой карман широкий,

Достает он тридесять дукатов:

«На, возьми ты тридесять дукатов

И ступай к себе, во двор свой белый,

Там сиди и жди своей судьбины.

Мне же двор ты покажи арапин:

Я пойду снесу к нему подарки,

Я скажу, как бы тебя просватал.

Не за что губить меня арапу:

У меня добра в дому довольно,

Я бы мог купить Косово поле,

Что ж за-невидаль мне дань арапу!»

Говорит косовская девица:

«У арапа нет дворов – наметы;

Глянь ты вдоль Косова чиста поля:

Где шолко́вый флаг раскинут-вьётся,

Там шатер проклятого арапа;

Около шатра набиты колья,

А на кольях головы юнаков:

Скоро будет этому неделя,

Как извел у нас арап проклятый

Семьдесят и семь юнаков сербских,

Все-то горьких женихов косовских.

У арапа сорок слуг отборных,

Что вокруг шатра содержат стражу.»

Как услышал Марко эти речи,

Тронул Шарца вниз Косова поля;

Бойко Шарац Марков выступает,

Из-под ног летят на землю искры,

Из ноздрей огонь и пламя пышет;

Марко сам сердит сидит на Шарце,

По лицу он ронит горьки слёзы,

Слёзы ронит, таки речи молвит:

«Горькое Косовское ты поле!

Вот чего, Косово, ты дождалось:

После князя нашего тут судят,

Судят-рядят чорные арапы.

И снесу я срамоту такую,

Срамоту такую и напасти,

Чтоб арапы дань такую брали –

Чистых дев и молодиц у сербов!

Отомщу за вас я нынче, братья,

Отомщу, иль сгину смертью лютой!»

На шатры он правит Шарца прямо;

Скоро Марка усмотрела стража,

Усмотревши, говорит арапу:

«Господин ты наш, арап заморский!

Дивный мо́лодец вдоль поля едет,

На коне лихом он серой масти,

Конь под ним сердито выступает:

Из-под ног летят на землю искры,

Из ноздрей огонь и пламя пышет;

Словно хочет он на нас ударить!»

Говорит арап своей прислуге:

«Дети вы мои, прислуга-стража,

Не посмеет он на нас ударить,

А должно́-быть отыскал невесту

И везет он за нее мне выкуп.

Видно жаль ему, юнаку, злата:

От того он так и рассердился.

Выдьте вы за частокол и встреньте

Мо́лодца того как-подобает,

низкий вы поклон ему отвесьте,

И коня вы у него примите,

И коня, и все вооруженье;

В мой шатер потом его ведите;

Не хочу от мо́лодца я злата,

Головой он мне своей заплатит:

Но́ сердцу мне вонь его ретивый!»

Побежала верная прислуга

И копя под Марком ухватила,

Но как-только глянула на Марка,

Не посмела с Марком оставаться,

А назад в шатер бежит в арапу,

Прячется за чорного арапа,

Япанчами сабли закрывая,

Чтобы их как Марко не увидел.

Так один в шатру он подъезжает;

И с коня слезая перед входом,

Говорит Кралевич-Марво Шарцу:

«Ты гуляй здесь, копь мой, Шарац верный!

Я же сам пойду в шатер в арапу;

Боль беда какая приключится:

Стань ты, Шарац, пред шатром у входа!»

Так сказал – в шатер в арапу входит,

Видит Марко чорного арапа:

Пьёт арап вино златою чарой,

Подают вино ему девицы.

Поклонился Марко и промолвил:

«Господин мой, Бог тебе на помощь!»

А арап ему еще краснее:

«Будь здоров, воитель незнакомый!

Сядь сюда, вина со мной откушай

И поведай мне, отколе будешь,

Для чего пожаловал-приехал?»

Марко так арапу отвечает:

а Некогда мне пить вино с тобою,

За другим пришол к тебе я делом,

За таким, что лучше быть не может:

Я сосватал красную девицу,

Сватов там оставил на дороге,

Сам пришол, принёс тебе я выкуп,

Заплалить что надо, взять девицу,

Чтоб никто со мной потом не спорил.

Объяви, какой желаешь выкуп!»

Говорит арап на это Марку:

«Ты давно небось об этом знаешь:

Кто выходит на Косове замуж,

Платит тридцать золотых дукатов,

А кто женится, тот платит больше,

Платит больше – тридцать и четыре.

Ты же мо́лодец лихой и красный,

Мне с тебя и сотню взять не стыдно!»

Марко лезет в свой карман широкий,

Подает арапу три дуката:

«Верь мне, больше нету за душою!

Погоди с меня брать целый выкуп:

Я приду к тебе с красой-девицей;

Обдарить меня там обещали –

Верь мне: всеми этими дарами,

Господин, тебе я поклонюся!»

Как затопает арап, как вскрикнет:

«Ах, змея ты лютая, ехидна!

Торговаться ты со мной затеял,

Надо-мной затеял насмехаться!»

Достает он буздыган тяжолый

И ударил буздыганом Марка,

Три раза́ ударил и четыре.

Усмехнулся Королевич-Марко:

«Ах ты, мо́лодец, арап ты чорный!

Шутишь ты, иль бьёшь меня не в шутку?»

– «Не шучу, арап ему на это:

Не шучу, а бью тебя не в шутку!»

Говорит ему Кралевич-Марво:

«А я думал, что со мной ты шутишь:

А когда не шутишь ты со мною –

Буздыганишко припас я также:

Погоди и я тебя ударю,

А потом ли выйдем в поле биться,

С изнова начнем свой поединок!»

Вынимает буздыган свой Марко,

Как ударил чорного арапа,

Так легко арапа он ударил –

Снес с плечей он голову арапу.

И промолвил так Бралевич-Марко:

«Господи! хвала тебе во веки!

Как слетает голова с юнака:

Словно вовсе не была на плечах!»

Обнажил потом он саблю востру,

Как пошол косить он слуг арапа:

Всех посек, лишь четырех оставил,

Чтоб могли они поведать людям,

Что меж Марком стало и арапом.

Снял он с кольев головы юнаков,

Схоронил их, чтоб орлы и враны

Тех голов юнацких не клевали,

А на место их воткнул на колья

Головы нечистые арапов.

Собрал все имущество арапа,

Четырех же слуг его отправил,

Что в живых на ту пору остались,

Их отправил по Косову полю,

Чтобы весть такую разносили:

«Боли есть в какой семье девица,

Пусть себе свободно мужа ищет

И, пока млада, выходит замуж.

Где юнак есть – пусть невесту ищет:

Нет уж больше откупа на свадьбы,

Откуп платить Королевич-Марко!»

Разошлася эта весть по всюду;

Стар и мал за Марка Бога молит:

«Долголетья, Господи, дай Марку!

Он избавил землю от напасти,

От кромешников лихих и лютых:

Будь спокой душе его и телу!»

Марко пьет в рамазан вино

Царь-султан наказ султанский выдал,

Чтоб вина лить в рамазан не смели,

Чтоб долман зеленых не носили,

Кованых не прицепляли сабель,

Хороводов чтобы не водили.

Марко знать про тот наказ не хочет:

Марко носит доломан зеленый,

С девками играет в хороводах,

Прицепляет кованую саблю,

В рамазан вино пьет на базаре,

Да еще хаджей к себе накличет,

Чтобы вместе заодно с ним пили.

Бьют челом царю-султану турки:

а Царь-султан, отец ты наш и матерь!

Твой наказ султанский мы читали,

Чтоб не пить вина в час рамазану,

Чтоб зеленых не носить долманов,

Кованых не прицеплять чтоб сабель,

Не водить под-вечер хороводов.

Марко знать про тот наказ не хочет:

Марко носит доломан зеленый,

С девками играет в хороводах,

Прицепляет кованую саблю,

В рамазан вино пьёт на базаре,

И хоть пил бы сам уж в тихомолку –

Нет! халдей накличет перехожих

И с хаджами заодно гуляет.»

Как услышал царь-султан те речи,

Призывает двух в себе чаушей:

«Вы ступайте, верные чауши,

Отыщите Кра́левича-Марка,

Позовите на диван к султану!»

Побежали верные чауши,

Отыскали Кра́левича-Марка:

У шатра сидел Кралевич-Марко,

Перед ним стоит златая чара,

Что двенадцать ок вина вмещает.

Говорят Бралевичу чауши:

а Слышишь ли ты, Боролевич-Марво,

Царь-султан тебя желает видеть,

На диван тебя зовет султанский.»

рассердился Королевич-Марко,

Как пустил он золотую чару,

Как пустил ее в чаушей царских:

Разлетелася на части чара,

Да и головы на части то же,

Пролились вино и кровь на землю.

Марко встал, идет к царю-султану,

Сел направо у колен султанских,

На брови самур-воллак надвинул,

Буздыган перед собою держит,

На плече отточенная сабля.

Говорит ему султан: «послушай,

Названный мой сын, Кралевич-Марко!

Издал я в народ наказ султанский,

Чтоб вина пять в рамазан не смели,

Чтоб долман зеленых не носили,

Кованых не прицепляли сабель,

Хороводов чтобы не водили.

Слух идет, рассказывают люди,

Слух недобрый, Марко, нехороший,

Будто Марко водит хороводы,

Будто носит доломан зеленый,

Кованую саблю прицепляет,

В рамазан вино пьёт на базаре,

Да еще хаджей подчас накличет,

Чтобы вместе с ним они гуляли.

Что колпак ты на брови надвинул?

Буздыган перед собою держишь,

На плече отточенную саблю?»

Говорит царю Кралевич-Марко:

«Царь-султан, отец ты мой назва́нный!

Пил вино в часы я рамазана,

Оттого-что вера это терпит;

Угощал хаджей я перехожих,

Оттого-что не могу я видеть,

Чтоб я пил, другие лишь смотрели;

Пусть не ходят лучше по харчевням!

Если я ношу зеленый до́лман,

Так затем, что он пристал мне больше;

Прицепляю кованую саблю,

Оттого-что я купил такую;

С девками играю в хороводах,

Оттого-что не женат, а холост:

Ведь и ты, султан, как я же, холост.

Что колпак я на́ брови надвинул:

Светишь ярко – от тебя мне жарко!

Буздыган держу перед собою

И еще отточенную саблю,

Оттого-что не хотел бы ссоры:

Если же она, не дай Бог, выйдет –

Плохо тем, кто будет ближе к Марку!»

Глянул царь направо и налево:

Не было ль кого там ближе к Марку?

Никого, а царь-султан всех ближе.

Царь назад, а Марко наезжает,

Так султана к самой стенке припер.

Царь в карманы: вынул кучу злата,

Вынул сотню золотых червонцев,

Отдает Кралевичу их Марку:

«На, поди вина напейся, Марко!»

Марко-Королевич и Мина из Костура

Сел за ужин Королевич-Марко,

Со своею матерью родимой,

Хлеба рушать и вина откушать.

Вдруг приходят три письма к Краль-Марву:

Что одно-то из Стамбула-града,

От царя-султана Баязета;

А другое из Будина-града,

От будимского приходит краля;

А и третье из Сибинья-града,

От того ли Сибинянин-Янка.

Что письмо из города Стамбула:

На войну султан зовет в нем Марка,

Против лютых воевать арапов.

Что письмо из города Будима:

Краль зовет в нем Королевич-Марка

На свою на свадьбу сватом милым.

Что письмо из города Сибинья:

В нем зовет Краль-Марка на крестины

Воевода Сибинянин-Янко.

Молвит Марко матери родимой:

«Ты скажи мне, мать моя родная,

Ты скажи, кого теперь мне слушать:

То ли слушать мне царя-султана

Й идти с ним воевать арапов;

То ли слушать враля из Будима

И идти к нему на свадьбу сватом;

То ли душат Сибинянин-Янка

И идти мне к Янку на крестины?»

Мать на это Марку отвечает:

«Милый сын мой, Королевич-Марко!

В сваты идут, Марко, веселиться,

В кумовья, сын, идут по закону,

На войну же идут по неволе.

Ты иди, сын, на войну с султаном,

Воевать иди арапов лютых:

Бог простит, лишь только помолися,

Бог простит, а турок не умолишь.»

Марко матери своей послушал:

Собрался он в путь к царю-султану,

Взял с собой слугу он Голубана;

Отъезжая матери он молвит:

«Ты послушай, мать моя родная,

Запирайте с вечера ворота,

И поутру позже отпирайте:

Не в ладах я с Миной из Костура,

Так боюсь: придет он, окаянный,

И дворы мои разграбит белы!»

Так сказавши, отъезжает Марко

Со своим слугою Голубаном.

Как на роздыхе на третьем были,

Вечерять Кралевич-Марко начал,

Голубан вино ему подносит:

Только взял Кралевич-Марко чашу,

Вдруг напала на него дремота,

Опустил он чашу на трапезу,

Чаша пала, не пролив ни капли;

Голубан его тихонько будит:

«Государь ты мой, Кралевич-Марко!

Не в-перво́й ты на войну собрался,

Но ни разу не было с тобою,

Чтоб за тра́пезой тебе вздремнулось,

Чтоб дремавши выронил ты чашу!»

Ото сна Кралевич тут очнулся,

Говорит слуге он Голубану:

«Голубан возлюбленный и верный,

Мало спал я, чуден сон я видел!

Ах, не в час мне этот сон приснился:

Снилось мне, что подняла́ся туча,

Подняла́ся от Костура-града,

Над моим Прилепом разразилась,

Был в той туче Мина из Костура:

Он дворы мои разрушил белы,

Он конём на мать мою наехал,

Взял в полон мою подругу-любу,

Из конюшен всех коней повывел

И добро из ризницы похитил.»

Голубан на это отвечает:

«Не пугайся, Королевич-Марко!

Не вздремнуть чтоб мо́лодцу такому!

А что сон тебе теперь приснился:

Лжив бывает сон, Кралевич-Марко,

Бог один лишь истина святая!»

Как приехали к царю-султану:

Стал сбирать великую он силу,

Двинулась та сила через море,

На арапскую напала землю,

Побрала́ невесть-что градов-весей,

Сорок градов и еще четыре.

А когда дошла до Кар-Окана

Била три года Окан проклятый,

Но Окан султану не дается.

День и ночь сечет арапов Марко

И султану их башки приносит,

А султан дарит за это Марка.

Взяло турок горе и досада,

Говорят они царю-султану:

«Государь наш, Баязет могучий!

Не велик юна́к Кралевич-Марко:

Отсекает он башки у мертвых

И к тебе их на бакшишь приносит.»

Услыхал про то Кралевич-Марко,

Говорит султану Баязету:

«Царь-султан, отец ты мой назва́нный!

Завтра день великого святого,

Юрьев день, святой для нас и красный,

И мои опричь того крестины:

Отпусти меня, отец назва́нный,

Юрию святому помолиться

По обычаю и по закону;

Отпусти со мною побратима,

Побратима, царь, Агу-Алила,

Чтоб мне было с кем вина напиться!»

Как услышал царь-султан те речи,

Одолеть не мог для Марка сердца:

Отпустил Кралевича он Марка

Помолиться Юрию святому

И крестины справить по закону;

Отпустил с ним и Агу-Алила.

Марко едет на́ горы зелены,

Далеко́ от царской силы-рати,

Там раскинул свой шатер широкий,

Сел под ним он с милым побратимом,

С побратимом со своим Алилом,

Наливает чашу он за чашей.

Поутру, лишь-только встало солнце –

Что была передовая стража

У могучей у арапской рати –

Усмотрела стража, догадалась,

Что уж нет в султанском войске Марка,

Кличет стража ко своим арапам:

«Навалитесь вы теперь, арапы,

На турецкую ударьте силу:

Нету в ней уж страшного юна́ка,

На коне великом серой масти!»

Ринулося лютое арапство,

Ринулось арапство и посекло

Тридцать тысяч войска у султана.

Шлёт письмо султан Кралевич-Марку:

«Милый сын ты мой, Кралевич-Марко!

Воротися поскорее в войску:

Потерял я войска тридцать тысяч!»

Марко так султану отвечает:

«Царь-султан, отец ты мой назва́нный!

Где мне, царь, к тебе вернуться скоро:

Я еще как-надо не напился,

А куда уж было мне молиться,

Чествовать угодника святого!»

Как другое проглянуло утро,

Кличет снова стража у арапа:

«Навалитесь вы теперь, арапы,

На турецкую ударьте силу:

Нету в ней уж страшного юна́ка,

На коне великом серой масти!»

Ринулося лютое арапство,

Ринулось на турок и посекло

Шестьдесят их тысяч у султана.

Царь опять Кралевич-Марку пишет:

«Милый сын мой, Королевич-Марко!

Воротися поскорее в войску:

Шестьдесят мы потеряли тысяч!»

Марко так султану отвечает:

«Царь-султан, отец ты мой назва́нный!

Подожди ты малую-толику:

Я путем еще не нагулялся

С кумовьями, с милыми друзьями!»

Вот и третье утро засияло:

Снова кличет стража у арапа:

«Навалитесь, лютые арапы!

Нет того уж страшного юника,

На коне великом серой масти!»

Ринулося лютое арапство,

Сто посекло тысяч у султана.

Пишет он письмо Кралевич-Марку:

«По́ Богу мой сын, Кралевич-Марко!

Воротись ты поскорее к войску:

Мой шатер арапы повалили!»

На коня тут сел Кралевич-Марко;

Едет он к турецкой сильной рати.

Как на небе утро проглянуло,

Два могучие сразились войска;

Увидала стража у арапа,

Что явился вновь Кралевич-Марко,

Кличет громко своему арапству:

«Стойте, братья, лютые арапы!

Вон он снова тот юна́к могучий,

На коне великом серой масти!»

Тут ударил Марко на арапов,

На три части разметал их войско,

Часть посек своею саблей вострой,

А другую потоптал он Шарцем,

Третью часть пригнал к царю-султану;

Но и сам он в бое притомился,

Притомился и был весь изранен:

Семьдесят добыл он ран арапских!

На плечо в султану припадает;

Говорит султан Кралевич-Марку:

«Милый Марко, сын ты мой назва́нный!

Тяжелы ли у тебя, сын, раны?

Можешь ли ты, сын мой, исцелиться?

Посылать ли мне за лекарями?»

Говорит ему Кралевич-Марко:

«Царь-султан, отец ты мой назва́нный!

Я могу, отец мой, исцелиться!»

Царь в карманы – вынимает злато,

Вынимает тысячу червонцев

И дает их Королевич-Марку,

Чтоб он шол себе за лекарями;

Верных слуг дает еще он Марку,

Чтоб ему служили и смотрели,

Как бы он не умер у султана.

Только Марко лекарей не ищет,

А идет в харчевню из харчевня,

Чтобы высмотреть, вина где больше;

Сел, за чашей чашу наливает,

И когда вина напился вдоволь,

Исцелились у него все раны.

Тут пришло к нему письмо из дому,

Что разграблен двор его широкий,

Что потоптана конями матерь,

Что похищена подруга-люба.

Взяло горе Королевич-Марка,

Пал он на колено пред султаном:

«Царь-султан, отец ты мой назва́нный!

Двор широкий у меня разграблен,

Мать моя потоптана конями,

Верная в плену подруга-люба

И богатства в ризнице не стало:

Причинил такия мне напасти

Окаянный Мина из Костура!»

Утешает царь Кралевич-Марка:

«Милый сын ты мой, Кралевич-Марко!

Коли двор разграблен твой широкий,

Я дворы тебе поставлю лучше,

Со своими рядом их поставлю;

Коли в ризнице добра не стало:

Будешь, Марко, сборщиком ясачным,

Наберешь себе добра ты снова;

Коли верная в плену подруга,

Я сыщу тебе невесту лучше!»

Говорит ему Кралевич-Марко:

«Государь ты мой, отец назва́нный!

Государь мой, честь тебе и слава!

Как дворы начнешь ты Марку ставить,

Станет плакаться, тужить сиротство:

«Вот он пёс какой, Кралевич-Марко!

Коли те дворы его сгорели,

Пусть ему на этих будет пусто!»

Сборщиком твоим ясачным стану,

Не собрать мне ясака нисколько,

Коли все нужда кругом да бедность;

И опять восплачется сиротство:

«Вот он пёс какой, Кралевич-Марко!

Там его расхищено богатство,

Так и здесь ему пусть будет пусто!»

А что хочешь мне сыскать невесту:

Государь мой, стать ли мне жениться,

Коли прежняя жива подруга?

А ты дай мне триста янычаров,

Дай ты в руки им кривые косы,

А еще-то легкия мотики:

Я на град Костур ударю белый,

Может там сыщу свою подругу!»

Дал ему султан, чего просил он:

Дать ему он триста янычаров,

Наковал он кос кривых им триста,

Дал им в руки легкия мотыки.

Говорит Краль-Марво янычарам:

«Братия мои вы янычары!

Под Костур ступайте вы под белый,

Крепко вам обрадуются греки,

Скажут: «вот нам Бог дает и руки,

Добрых нам работников дает он,

В добрый час, для сбора винограду!»

Только вы работать не ходите,

А заляжьте под Костуром градом,

Пейте, братья, чистую ракию,

Пейте там, пока я вас не кликну!»

Двинулися триста янычаров,

Двинулися к белому Костуру,

Сам же Марко на Святую гору,

Причастился там даров Господних,

Исповедался в грехах монаху

И покаялся в пролитой крови;

Как покаялся, надел одежду,

Он надел одежду калугерову[14],

Отпустил он бороду по пояс,

Надевает на́ голову шапку,

Надевает шапку-камилавку,

Сел на Шарца, едет он к Костуру;

Как приехал в Мине из Костура,

Видит: Мина пьёт-сидит ракию,

Маркова ему подруга служит.

Молвить Марку Мина из Костура:

«Буди с Богом, калугер ты чорный!

Где конем таким ты раздобылся?»

Говорит ему Кралевич-Марко:

«Буди с Богом, государь мой Мина!

На войне я был с царем-султаном,

На войне против арапов лютых;

Бил у нас один там олух в войске,

Назывался Королевич-Марко:

Голову свою там положил он,

Схоронил его я по закону,

Так и дали турки на поминки,

Дали мне коня его лихого!»

Как услышал Мина эти речи,

На́ ноги от радости вскочил он,

Говорит Кралевичу он Марку:

«Исполать тебе, мой гость желанный!

Девять лет я дожидаюсь целых,

Дожидаюсь радостной той вести!

Марковы дворы пожог я белы

И увёл его подругу-любу;

Но не мог на ней досель жениться,

Дожидался Марковой я смерти.

Обвенчай теперь меня ты с нею.»

Марко взял святые книги в руки,

Обвенчал он Мину из Костура –

А и с кем? с подругой со своею!

После сели нить вино и водку,

Пить вино и сердцем веселиться.

Молвит любе Мина из Костура:

«Слышишь ли, душа моя и сердце!

Ты звалась до ныне Марковица,

Называйся ты, душа, отныне,

Называйся: минина подруга!

В ризницу, душа, теперь спустися,

Принеси три купы ты червонцев:

Отдарить хочу я калугера.»

Та пошла и принесла червонцев,

Взявши их не из богатства Мины,

Взявши их из Маркова богатства;

Принесла еще оттуда саблю,

Старую, заржавелую саблю,

Чорному вручает калугеру:

«На тебе все это, чорный инок,

На поминки по Кралевич-Марку!»

Принял саблю Королевич-Марко,

Оглядел ее и Мине молвит:

«Государь мой, Мина из Костура!

Во́льно ли потешиться мне нынче,

Поиграть по-калугерски саблей,

На твоей на свадьбе на веселой?»

Отвечает Мина из Костура:

«Поиграй! Зачем не во́льно будет?»

Как тут вскочит Королевич-Марко,

Как тут вскочит Марко да подскочит –

Ходенем хоромы заходили;

Как махнет заржавелой он саблей –

Отлетела голова у Мины;

А Краль-Марво кличет к янычарам:

«Навалитесь, братья-янычары!

Нет уж больше Мины из Костура!»

Навалились триста янычаров,

Разнесли дворы у Мины белы,

Разнесли, огнем их по-палили;

Марко взял свою подругу-любу,

Взял потом и минино богатство

И в Прилеп свой белый воротился,

Звонким горлом песни распевая.

Смерть Марка-Королевича

Раным-рано встал Кралевич-Марко,

В воскресенье, до восхода солнца,

И поехал он край синя моря;

Приезжает на Урвин-планину;

Как поехал по Урвин-планине,

Начал конь под Марком спотыкаться,

Спотыкаться начал он и плакать.

Стало Марку горько и досадно;

Говорит Кралевич-Марко Шарцу:

«Добрый вонь мой, разуда́лый Шарац!

Сто шесть лет я странствую с тобою,

А ни разу ты не спотыкнулся;

Что ж теперь ты начал спотыкаться,

Спотыкаться начал ты и плакать?

Не в добру ты, видно, Шарац, плачешь:

Быть беде великой, неминучей,

Либо мне, либо тебе погибнуть!»

Кличет вила из Урвин-планины:

«Побратим ты мой, Кралевич-Марко!

Знаешь ли, о чем твой Шарац плачет?

О своем он плачет господине:

Скоро Марку с Шарцем расставаться!»

Отвечает Марко белой виле:

«Горло бы твое на век осипло!

Чтобы Марко с Шарцем да расстался!

Я прошол всю землю и все грады,

От восхода солнца до заката,

Не видал коня я лучше Шарца

И юника удалее Марка!

Не расстанусь с Шарцем я во-веки,

Не расстанусь до своей до смерти!»

Бела вила Марку отвечает:

«Побратим ты мой, Кралевич-Марко!

Не отнимут у Краль-Марка Шарца,

Не умрешь ты от булатной сабли,

От копья, от палицы тяжолой;

Ни кого ты, Марко, не боишься;

А умрешь ты, Марко, от болезни,

От десницы праведной Господней.

А когда словам моим не веришь,

Поезжай ты прямо по планине,

Как доедешь до вершины самой,

Обернись направо и налево:

Ты увидишь тонкия две ели,

Широко́ те ели разрослися

И собой покрыли всю планину;

Студена течет вода меж ними.

Там коня останови ты, Марко,

Привяжи поводьями за ёлку

И нагнись ты над водой студеной.

Как себя ты в ней увидишь, Марко,

Ты узнаешь о своей о смерти.»

Билу белую послушал Марко.

Он поехал прямо на планину;

Как доехал до вершины самой,

Поглядел направо и налево

И увидел тонкия две ели,

Что по всей планине разрослися

И собой закрыли всю планину.

Тут коня остановил Краль-Марко,

Привязал поводьями за ёлку

И нагнулся над водой студеной:

Белое лицо свое увидел –

И почуял смерть Кралевич-Марко;

Слёзы пролил, сам с собою молвил:

«Обманул ты свет меня широкий!

Свет досадный, цвет мой ненаглядный,

Красен ты, да погулял я мало:

Триста лет всего мне погулялось!

А теперь пришлось с тобой расстаться!»

Говорит, а саблю вынимает:

Как махнет Кралевич-Марко саблей,

Снес он Шарцу голову по плечи,

Чтобы туркам Шарац не достался,

Чтоб не знал он никакой работы

И чтоб воду не возил в колоду.

Как посек Кралевич-Марко Шарца,

Закопал его глубоко в землю,

Почитая Шарца пуще брата[15].

Перебил потом свою он саблю,

Перебил он на четыре части,

Чтоб и сабля туркам не досталась,

Чтоб никто у них не похвалялся,

Что себе от Марка саблю до́был,

Чтоб свои не проклинали Марка.

А когда разбил он саблю востру,

Перебил он и копье на части,

И закинул на вершину ели.

Ухватил свой буздыган тяжолый,

Ухватил он правою рукою

И пустил его с Урвин-планины,

Опустил его на сине море,

И сказал тут Марко буздыгану:

«Как ты выйдешь, буздыган, из моря,

Народится мо́лодец уда́лый,

Мо́лодец такой же, как и Марко!»

Погубивши все свое оружье,

Марко вынул чистую бумагу –

Пишет Марко, пишет завещанье:

«Как придет кто на Урвин-планину,

Между елей, край воды студёной,

И увидит там Кралевич-Марка:

Знай, что мертв лежит Кралевич-Марко,

Подле Марка все его богатство,

Все богатство: три мешка червонцев;

На один пускай меня схоронят,

А другой возьмут на храмы Божьи,

Третий дар мой старцам перехожим,

Пищим старцам, слепиньким калекам:

Пусть поют и поминают Марка!»

Написавши Марко завещанье,

Положил его на ветку ели,

Чтоб с пути увидеть было можно,

А перо с чернильницей забросил,

Бросил он на дно воды студёной;

Скал потом с себя зеленый до́лман,

Разостлал по мураве зеленой,

Разостлал, перекрестился трижды,

На брови самур-колпак надвинул,

Лег-себе – и не вставал уж Марко.

Так лежал он край воды студёной,

День за днем он целую неделю.

Кто пройдет широкою дорогой

И под елкою увидит Марка:

Думает, что спит Кралевич-Марко,

И далёко в сторону отходит,

Чтобы Марко вдруг не пробудился.

Где удача, там и неудача,

Где несчастье, там, гляди, и счастье:

Привелось, по-счастью, той дорогой

Проезжать из церкви Вилиндары

Проигумну святогорцу Васу,

Со своим прислужником Исаем.

Как увидел проигумен Марка,

Он махнул рукой слуге Исаю:

«Тише, сын, не разбуди ты Марка!

После сна сердит бывает Марко:

Нам обоим го́ловы по-снимет!»

Так сказал и стал глядеть на Марка

И увидел на ветвях, на ёлке,

Марково писанье, завещанье.

Прочитал он Марково писанье:

Говорит оно, что Марко умер.

Тут с коня слезает проигумен,

Слез с коня, рукою тронул Марка:

Вечным сном почил Кралевич-Марко!

Горьки слёзы пролил проигумен:

Было жаль ему юна́ка Марка;

Взял с него червонцы, отпоясал

И себя он ими опоясал;

Стал он думать, где схоронит Марка,

Думал, думал и одно придумал:

На коня к себе кладет он Марка,

С мертвым Марком едет в синю морю,

На ладью у берега садится,

Едет с Марком на Святую гору,

К Вилиндаре церкви подъезжает,

Вносит тело во святую церковь,

Панихиду служит по усопшем

И хоронит Марка середь церкви,

Безо-всякой надписи и камня,

Чтобы место, где схоронен Марко,

Недруги его не распознали

И над ним по смерти не глумились.

Симеон-найденыш

Раным-рано встал отец-игумен

И пошол он в тихому Дунаю

Зачерпнуть в реке воды студеной,

Чтоб умыться и творить молитву.

Вдруг увидел он сундук свинцовый:

В берегу волной его прибило.

Думал старец: клад ему достался,

И понес сундук с собою в келью.

Отпирает он сундук свинцовый:

Никакого не было там клада,

В сундуке лежал ребенок малый,

Семидневный, мужеское чадо.

Вынимает мальчика игумен,

Окрестил и дал ему он имя,

Нарек имя: Симеон-Найденыш;

Груди женской не дал он малютке,

А кормить его стал сам он в келье,

Сахаром кормить его да мёдом.

Ровно год исполнился ребенку,

А на взгляд как-будто и три года;

А как минуло ему три года,

Был он точно отрок семилетний,

А как семь ему годов сравнялось,

Был он с виду, как другой в двенадцать,

А когда двенадцать наступило,

Все считали, что ему уж двадцать.

Скоро понял Симеон ученье,

Загонял всех парней монастырских

И отца-игумена святого.

Раз поутру, в светлый день воскресный,

Вздумали ребяты монастырски

Всякою потешиться игрою,

Стали прыгать и метать каменья –

Всех ребят Найденыш перепрыгал,

Стали в камни – обкидал и в камни.

На него ребята обозлились

И давай смеяться Симеону:

«Симеон ты, Симеон-Найденыш!

Без отца ты на́ свет уродился,

Нет тебе ни племени, ни роду,

А нашол тебя отец-игумен

В сундуке под берегом Дуная.»

Горько-горько стало Симеону,

Он пошол к отцу-игумну в келью,

Сел, читать Евангелие начал,

Сам читает, горестно рыдает.

Так нашол его отец-игумен;

Говорит игумен Симеону:

«Что с тобою, сын ты мой любезный,

Что ты плачешь, горестно рыдаешь?

Иль тебе чего на свете мало?»

Отвечает Симеон-Найденыше:

«Господин ты мой, отец-игумен!

Мне смеются здешние ребяты,

Что не знаю племени я роду,

А что ты нашол меня в Дунае.

Ты послушай, мой отец-игумен!

Заклинаю Господом и Богом:

Дай, отец, ты мне коня лихого,

Сем я сяду, по́ свету поезжу,

Поищу я своего род-племя:

То ли я от низкого отродья,

То ли кость господского колена?»

Стало жаль его отцу-игумну:

Воскормил он Сима будто сына.

Снарядил его отец-игумен,

Дал ему он тысячу дукатов

И коня дал из своей конюшни;

Сел, поехал Симеон-Найденыш.

Девять лет по белу свету ездит,

Своего род-племени он ищет,

Да найти-то как ему род-племя,

Боль спросить о том кого не знает.

Вот десятое подходит лето,

В монастырь назад он хочет ехать

И коня поворотил лихого.

Проезжает край Будима-града;

А и вырос он об эту нору,

Вырос Сима, что твоя невеста,

И коня он выхолил на диво,

Гарцовал Будимским чистым полем,

Звонким горлом распевая песни.

Увидала Сима королева

Из окошка, из Будима-града,

Увидала и зовет служанку:

«Ты ступай, проворная служанка,

Ухвати под ним коня лихого,

Позови его во мне ты в терем:

Звать, скажи, велела королева

На честную трапезу-беседу!»

Побежала за́ город служанка

И коня под мо́лодцом схватила,

Говорит: «пожалуй, витязь, в терем!

Звать тебя велела королева

На честную трапезу-беседу.»

Симеон вернул коня лихого,

Подъезжает под высокий терем,

Отдает коня держать служанке,

Сам идет он в терем в королеве;

Как вошол он в терем, скинул шапку

Королеве низко поклонился

И сказал: «Бог помочь, королева!»

Королева Симеону рада,

За готовый стол его сажает

И вином его, и водкой просит,

Сахарных сластей ему подносит.

Расходилась кровь у Симеона,

Наливает он за чаркой чарку,

Лишь не пьёт, не кушает хозяйка,

Все-то глаз не сводит с Симеона.

А как ночь-полуночь наступила,

Симеону королева молвит:

«Милый гость, неведомый мне витязь!

Ты скидай с себя свою одёгу

И ложись опочивать со мною,

Полюби меня ты, королеву!»

Хмель играл в ту пору в Симеоне:

Снял он платье, лег. он с королевой,

В белое лицо ее цалует.

Как на завтра утро засияло,

Соскочил хмелина с Симеона,

Видит он, какой беды наделал;

Горько-горько стало Симеону,

На проворные вскочил он ноги

И пошел искать коня лихого.

Оставляет Симу королева,

Оставляет на вино и кофий,

Но не хочет Симеон остаться:

Он садится на коня и едет,

Едет он Будимским чистым полем;

Только тут на ум ему припало,

Что с собой он из Будима-града

Своего Евангелия не́ взял,

А забыл его у королевы,

На окошке, в тереме высоком.

Повернул назад коня лихого,

На дворе коня он оставляет,

Сам идет он в терем королевин;

Под окном увидел королеву:

Под окном сидит она и плачет,

А сама Евангелие держит.

Говорит ей Симеон-Найденыш:

«Дай мою ты книгу, королева!»

Королева Симеону молвит:

«Симеон ты, горький горемыка!

В час недобрый ты нашол род-племя,

В час недобрый в град Будим приехал,

Ночевал с будимской королевой,

Цаловал ее в лицо ты бело:

Цаловал ты мать свою родную!»[16]

Как услышал Симеон про это,

По лицу он пролил горьки слёзы,

Взял свою у королевы книгу,

Белую у ней цалует руку,

На коня на своего садится

И домой к отцу-игумну едет.

Увидал его отец-игумен,

Своего коня узнал дале́ко,

Вышел он на встречу к Симеону;

Симеон с коня слезает на́ земь,

До земли отцу он поклонился;

Говорит игумен Симеону:

«Где ты, сын мой, столько загостился?

Где так долго прогулял, проездил?»

Отвечает Симеон-Найденыш:

«Ты не спрашивай про это, отче!

В час недобрый я нашол род-племя,

В час недобрый был в Будиме-граде.

Тут он горе старцу исповедал.

Как узнал о том отец-игумен,

Взял за белы руки Симеона,

Отворил смердящую темницу,

Где вода стояла по колено

И в воде кишмя кишели гады,

В ту темницу Симеона запер,

А ключи в Дунай-реку забросил,

Сам с собою тихо рассуждая:

«Боли выйдут те ключи оттуда –

И грехи простятся Симеону!»

Девять лет прошло и миновало

И десятый год уж наступает;

Рыбаки в реке поймали рыбу

И ключи нашли у ней во чреве,

Их к отцу-игумену приносят:

Заключенник пал ему на мысли;

Взял ключи у рыбаков игумен,

Отворил смердящую темницу:

В ней воды как-будто не бывало

И невесть куда пропали гады.

Видит старец: там сияет солнце,

Золотой в средине стол поставлен,

За столом сидит его Найденыш

И в руках Евангелие держит.

Ваня Голая-Котомка

Как пирует сам король Янёка

Во Янёке, граде белостенном;

С ним пирует тридцать капитанов

И гуляет тридцать генералов.

Вдруг подходит мо́лодец удалой;

Чудная на мо́лодце одёжа:

У чанчир прорехи на коленях,

У долмана провалились локти,

Сапоги – заплата на заплате,

А рубашки не было и вовсе;

По чакчиран златолитый пояс,

А за ним турецкие кинжалы,

Рукояти в се́ребре и злате,

У бедра привешен палашина,

Палашина мерой в три аршина.

Кабы знали, как юна́ка звали!

Звали: Вана Голая-Котомка.

Подошол он прямо к капитанам,

Подошол он, Божью помочь на́звал;

Капитаны Ване поклонились,

С королем его сажают рядом,

Тридцать чаш ему вина подносят:

Вилял разом, не моргнувши глазом.

Стали пить опосле капитаны,

Говорят они юна́ку Ване:

«Эх ты Ваня, голытьба Янецкий!

Для чего не хочешь ты жениться?

Нас пирует тридцать капитанов

И гуляет тридцать генералов,

Всякий Ване приберег невесту,

Кто сестру, а кто и дочь родную;

Попроси, какую пожелаешь

И отказа мо́лодцу не будет!»

Говорит им из Янёка Ваня:

«Честь и слава всем вам, капитаны,

И спасибо вам на добром слове,

Но зарок я положил пред Богом,

Положил зарок я не жениться

Ни на сербке, ни на той латинке,

А на дочери Аги-Османа

Из турецкого Удбина-града.»

Капитаны все переглянулись,

Меж собой смеются втихомолку.

Стало Ване горько и досадно,

Что над ним смеются капитаны,

Бросил пить он, встал на легки ноги,

Никому гостям не поклонился,

Вниз идет по лестнице высокой,

Палашом пересчитал ступени;

Он идет к себе в свой терем светлый,

Сундуки большие отпирает,

Достает богатую одежду:

Достает он тонкую сорочку,

По́ пояс из се́ребра и злата,

С пояса же белую шолко́ву;

Ту сорочку Ваня надевает,

Сверх сорочки надевает куртку,

А на куртку златотканый до́лман,

По долма́ну кованые латы:

Были латы шолком подосла́ты;

Надевает на́ голову шапку,

А на шапке было девять перьев,

Да еще десятая челенка,

Из челенки три висело кисти,

По плечам мотаются и бьются;

Да крыло из камней самоцветных,

Что лицо ему обороняло

От погоды и от стужи лютой;

Надевает на ноги чакчиры,

Жолтые чакчиры до колена,

Словно птица желтоногий сокол;

Надевает златолитый пояс,

Затыкает за пояс кинжалы

И четыре гданских пистолета;

Прицепляет свой палаш булатный

И коня выводит из конюшни,

Доброго коня себе выводит,

Достает богатое седельце

И чапрак зеленый пограничный,

Что живет у пограничных турок;

На коня садится он и едет,

Едет Ваня, держит темным лесом;

В Огорельцы к ночи приезжает,

В Огорельцах ночь его застала,

А на зорьке был он под Удбином;

Едет прямо к терему Османа;

Как подъехал, кашлянул и смотрит:

Кто-то свесил из окошка руку;

Шопотом опрашивает Ваня:

«Чья рука в окошке показалась?

То ль вдовицы, то ль красы-девицы?»

Отвечает голос из окошка:

«Не вдовицы, а красы-девицы,

Милой дочери Аги-Османа!»

Говорит ей Ваня из Янёка:

«О, Фатима, красная девица!

Покажися, выглянь из окошка,

Чтобы мог я вдосталь наглядеться.

Приходил я, кланялся три раза

Твоему отцу Аге-Осману

И просил тебя себе в замужство,

Да не хочет, знать, тебя он выдать;

Вот и еду в город я Кладушу,

Чтоб посватать Муину Хайкуну.»

Как услышала про то Фатима,

Говорит Ивану из Янёка:

«Кто ж ты будешь, мо́лодец уда́лый,

И откуда племенем и родом?»

Отвечает Ваня из Янёка:

«О, Фатима, красная девица!

Я из града белого Баграда,

«А зовут меня Баградский Муйо.»

Говорит ему краса-девица:

«Загони скорей коня в конюшню;

Как Осман вернется из планины,

Мы ужо его попросим вместе!»

Говорит ей Баня из Янёва:

«О, Фатима, ясное ты солнце!

Перед Богом дал себе я клятву,

Чтоб к Осману больше мне не ездить;

Коли хочешь вековать со мною,

Соберись ты, приберись в дорогу,

Подожду я полчаса, недолго –

Выходи, садися и поедем!»

Повернул коня он вороного,

А Фатима из окошка кличет:

«Подожди ты полчаса, недолго:

Соберусь я, приберусь в дорогу

И с тобою вместе мы поедем!»

Слез с коня он, на траву садится

И свою Фатиму поджидает.

Шум и звон пошол из белой башни:

Зазвенели кольца, ожерелья,

Зашумела толковая ферязь,

Застучали туфли и папучи –

И выходит ясная Фатима,

Под полой несет мешок червонцев,

А в руке тяжеловесный кубок,

Чтоб вина у ней напился Муйо;

Перед ним она вино становит

И цалует Муйо в праву руку,

Тот ее меж черными очами;

Выпил кубок, взял себе червонцы,

Привязал их у луки седельной,

На коня садится вороного,

Подает Фатиме белу руку

И сажает на седло поза́ди,

Вкруг нее обматывает пояс,

Едет прямо на́ гору-планнну.

Как доехал до горы-планины,

Три увидел он пути широких:

В город Нишу, в город Шибенику,

А и третий в град Баград турецкий.

Говорит ему Фатима сзади:

«Ты послушай из Баграда Муйо!

Я слыхала от отца Османа

Про пути-дороги по планине:

Ты не едешь в град Баград турецкий,

Едешь Муйо ты в Янёк гяурский.»

Отвечает из Янёва Ваня:

«О, Фатима, красная-девица!

Я не Муйо из Баграда града,

А я… чай, слыхала ты про Ваню,

По прозванью Голая-Котомка:

Так я буду этот самый Ваня!»

Тут спустились под гору-планину,

Видят: скачет мо́лодец уда́лый,

Конь в крови по самые колени,

А ездок по самые по локти;

Повстречался и с коня он кличет:

«А, здорово, из Янёка Ваня!»

– «Бог на помощь, из Баграда Муйо!

Где гулял ты и откуда едешь?

Не от нас ли из Янёка града?

Где ж твоя дружина удалая?»

Отвечает из Баграда Муйо:

«Точно, был я у тебя в Янёке,

Взял с собою тридцать провожатых,

Да напали на меня пандуры,

Изрубили всю мою дружину,

Я посек их пятьдесят-четыре

И уехал на коне ретивом.

Ты откуда, из Янёка Ваня?

Не от нас ли из Баграда града?

Где ж твоя дружина удала́я?»

Отвечает Ваня из Янёка:

«Нет со мною никакой дружины;

Силы-рати не хочу я брати,

С верой в Бога мне везде дорога!

Еду я из города Удбина,

Из Удбина, от Аги-Османа:

Я похитил дочь его Фатиму –

Посмотри: сидит за мною сзади!»

Говорит красавица-девица:

«Будь ты проклят, из Баграда Муйо!

Прогулял с побоищем невесту!

Он сманил меня твоим прозваньем:

Не назвался Ваней из Янёка,

А назвался из Баграда Муйо.»

Как услышал Муйо эти речи,

Говорит он Ване из Янёка:

«Ой ты, Ваня Голая-Котомка!

Вот какой ты гяур окаянный:

На чужия прозвища воруешь!»

Вынул Муйо пистолет турецкий

И стреляет он из пистолета

Не по Ване, по коню лихому,

Чтоб Фатиму сзади не поранить.

Ткнулся вонь, под Ваню спотыкнулся,

Придавил он Ване праву ногу,

А турчин коня лихого гонит,

Чтоб башку скорей Ивану срезать;

Только ногу высвободил Ваня,

Достает он пистолет свой гданский,

Выстрелил из пистолета в Муйю:

Знать, была судьба такая Муйю –

Угодил ему он прямо в сердце.

Взял коня лихого из-под турки,

Сед, Фатину за собою бросил,

И помчался к городу Янёку;

Он помчался, а турчин кончался.

Подъезжает Ваня из Янёка,

Подъезжает к городским воротам;

Как увидела Ивана стража,

Побежала к королю с докладом:

«Воротился наш уда́лый Ваня,

С ним туркиня да и конь турецкий!»

Но король, покуда не увидел,

Ни чьему докладу не поверил;

А увидел – подозвал он Ваню,

Три раза в чело его цалует

И такое задал пированье,

Словно землю захватил большую:

Целый день велел палить из пушек.

Окрестил свою Фатиму Ваня,

Зажил с нею, как с женой своею:

Только встанут, цаловаться станут.

Песня из войны сербско-мадярской

Вот письмо мадярин Перцель пишет

Во селе проклятом Сент-Иване,

Шлет письмо Кничанину Степану:

«Гей, Еничанин, гей – поутру завтра

На тебя с полками я ударю,

Я ударю в день святого Спаса,

В час, когда идет у вас обедня;

На глазах твоих село разграблю,

Чтоб по нем тебе уж не шататься,

В прах развею твою силу-войско,

Разорю я церковь на Мароше,

Из той церкви сделаю конюшню,

Своего коня туда поставлю,

По́ полю бачванов[17] стану вешать,

Капитанов ихних похватаю,

В страшных муках их я стану мучить,

Поведу их по Земле Мадярской –

Пусть над ними стар и мал смеется,

Пусть смеется и в глаза им плюет;

Окрещу потом их в нашу веру,

Окрещу и посажу их на́ кол.»

Как прочёл Степан, что Перцель пишет,

Он схватил чернила и бумагу

И в ответ он Перцелю ответил:

«Если точно, генерал ты Перцель,

На меня сбираешься ударить,

Нашу церковь разорить грозишься,

Хочешь биться в день святого Спаса,

В час, когда идет у нас обедня –

Так послушай: будь мне Бог свидетель

И святая истинная вера –

Я всяк час готов с тобой сразиться!

Из шатра я погляжу отсюда,

Как из рук моих ты увернешься,

Как-то поле наше будешь мерить,

И твои проклятые гонведы

И Бочкай-Рагонские гусары;

Буду гнать я их до их палаток,

До проклятого села Ивана.

Ждут тебя бачваны не дождутся,

Вострые свои ханджары точат,

Громко песни ходят-распевают,

С девками играют в хороводах;

Капитаны их сряжают кбней

И готовятся к кровавой битве:

Разобьют они твое все войско,

Причинят тебе печаль-досаду!

Хочется с тобою им побиться,

Славным боем освятить тот праздник.»

Как письмо то получил мадярин

И прочёл, что писано в нем было,

Написал тотча́с письмо другое

И послал его в Варадин город,

На колено генералу Кишу:

«Слушай, Киш, ты побратим мой верный!

Разверни ты шолковое знамя,

Насади ты яблоко на древко,

Собери под знамя силу-войско,

И кому солдатский плащ, что кровля,

Пистолеты, что друзья и братья,

А винтовка – матушка родная:

Тот идет пускай к селу Ивану,

Где стоят мои мадяры станом.»

Перцелев наказ дошол до Киша,

Киш прочёл, что писано в нем было,

Все как надо по наказу сделал,

И пришол он к Перцелю на помощь;

Оба вместе тронулись в Вилову,

И когда попали на дорогу,

Стали пушки наводить на наших;

Но лихие мо́лодцы бачваны

Услыхали звон и гром оружья,

Услыхали топот по дороге,

Выстрелил один – и сто винтовок

Отвечали вдруг ему на выстрел,

Тысячи тот выстрел услыхали;

Тут все поле дрогнуло под нами,

Затряслась как бы струна на гуслях,

Загудел от пуль и ядер воздух,

Тот кричит: «пропа́сть мне и погибнуть!»

А другой бегом уходит с поля.

Это было около полудня;

Сербы знали только что стреляли.

Видит Перцель, что не может биться,

Что чем дольше бьётся он, тем хуже –

И бегом он по́ полю пустился.

Сербы кинулись за ним в погоню,

И кричали: «гой еси ты, Перцель!

Что Вилово рано ты оставил?

Что бежать ты по́ полю пустился?

Еще пушек мы не разогрели,

Еще сердце в нас не разыгралось,

Маку-пороху еще довольно

И свинцового гороху много!

Воротись и бой давай докончим,

И сегодняшний прославим праздник.»

Но не слышит Перцель и уходит,

Из очей он горьки слёзы ронит:

«Бог убей проклятое Вилово!

Погубил я много силы-войска,

Верных подданных отца-Кошута,

Слуг покорных Перцеля Морица;

По клянуся верой и законом,

И святым мадярским нашим Богом:

Уж добуду это я Вилово,

Или в нем свои оставлю кости!»

Он отер свои полою слёзы,

И еще скорей бежать пустился:

Видно пули мимо засвистели!

Сербы славят день святого Спаса,

Пьют вино во здравье генерала,

Храброго Кничанина Степана:

Будь ему от нас во-веки слава!

Соловей

Распевала пташка мала,

Пташка мала соловейка,

В темной роще распевала,

Что на ветке на зелёной.

Три охотника проходят,

Увидали соловейку;

Говорит им соловейка:

«Не стреляйте, не губите!

Я спою за-то вам песню,

Во дубраве, в темной роще,

На шиповнике, на росе!»

Но охотники поймали

Малу пташку соловейку

И с собою пташку взяли,

Чтобы в клетке распевала,

Красных девок забавляла.

Да не стал им соловейка

Петь свои лесные песни:

Он не пьёт, не ест в неволе,

Отпустили соловейку

В темну рощу, в луг зеленый,

И запел он на свободе:

«Тяжко другу жить без друга,

Тяжко другу жить без друга,

А соловушке без луга!»

Молодец в хороводе

Хоровод ходил под Видином,

Да такой, что и не видано!

Подъезжает добрый мо́лодец,

Весь он за́лит златом-се́ребром,

Да и конь его разубран весь,

Конь разубран, разукрашен был.

На плечах у добра мо́лодца

До́лман был зеленый бархатный,

На долма́не тридцать пуговиц,

Сверх долмана куртка толкова

И богаты латы медные,

На ногах чакчири шитые,

На макушке шапка алая,

В шапку во́ткнут золотой салтан,

У бедра дамасска сабелька,

Золотая рукоять у ней

Крупным же́мчугом осыпана.

Все глядят на добра молодца;

Говорит им добрый мо́лодец:

«Не глядите, красны девицы,

На убранство на богатое!

Не гляжу и я на золото,

А выглядываю девицу,

Изо всех ли раскрасавицу,

Что вести бы можно к матушке,

Похвалиться ей, похвастаться!»

Тут одна сказала девица:

«Холостой ты добрый мо́лодец!

Ты назад возьми такую речь!

На богатство что ли смотрим мы,

На убранство кони во́рона?

Смотрим мы на́ добра мо́лодца,

Чтоб не даром кинуть матушку,

Да еще ли царство красное,

Царство красное – девичество!»

Мать и дочь

– «Пробегал молодец,

Пробежал по селу;

Я в потьмах, молода,

Проглядела его,

Стало мне на душе

Тяжело таково!

Ах, родная моя,

Вороти молодца!»

– «Что тебе в молодце?

Видишь, он не простой,

Не простой, городской:

Надо пива ему,

Надо ужин собрать

И постелю потом

Городскую постлать!»

– «Ах, родная моя,

Вороти молодца!

Вместо пива ему –

Чорны очи мои;

Вместо хлеба ему –

Белы щоки мои;

А закускою будь

Лебединая грудь!

А постель молодцу –

Мурава на лугу;

А покров – небеса;

В голова́ же ему

Дам я бело плечо,

Я плечо горячо!

Ах, родная моя,

Вороти молодца!»

Юноша и дева

– «Ах, душа ты, красная девица,

Ты на что глядела, выростая?

На зеленый, что ли, дуб глядела,

Иль на ёлку тонку и высоку,

Иль на брата моего меньшего?»

– «Ах ты, мо́лодец, мой сокол ясный!

Не на зёлен дуб глядя росла я,

Ни на ёлку тонку и высоку,

Ни на брата твоего меньшего,

Но глядела, друг мой, выростая –

На тебя я все, млада, глядела!»

Не бери подруги

Побратим ты мой,

Побратим Иван,

Как не грех тебе:

Досадил ты мне!

Красна девица

За тебя идет!

Так и просится

Сабля вострая

Зарубить тебя,

Брата-недруга!

Не бери моей,

Брат, подруженьки!

Нашим всем она

Полюбилася:

Моему отцу –

Златом-се́ребром;

Моей матери –

Родом-племенем,

А сестрам моим –

Долгим волосом;

Мне же, мо́лодцу,

Чернотой очей,

Что черны у ней,

Как осення ночь.

Не бери ж моей,

Брат, подруженьки!

Брат, сестра и милая

Темный бор в листу зеленом;

Брат с сестрою там гуляет,

Говорит сестрица брату:

«Что ко мне ты, брат, не ходишь?»

– «Я бы рад ходить, сестрица,

Да из дому не пускает

Молода краса-девица,

Ненаглядная подруга:

Я коня лишь оседлаю,

А подруга расседлает;

Саблю вострую надену,

А подруга саблю скинет:

«Не ходи, мой друг, далёко:

«Мутна речка ведь глубо́ка,

«Широко́ ведь чисто поле –

«Что, мой милый, за неволя!»

Мордах в Венеции

Когда мне подруга

Моя изменила

И храброе сердце

Во мне приуныло:

Однажды, я помню,

Той смутной порою

Далмат повстречался

Коварный со мною.

«Возьми-ка, он молвил,

Винтовку лихую,

Пойдем-ка с тобою

В столицу морскую!

Житьё, Алексеич,

Там нашему брату:

Душою там рады

Лихому солдату.

«Там денег, что камню:

Богаты мы будем!

Какие долманы

Себе мы добудем!

Нам грудь золотыми

Унижут кистями

И алую шапку

Дадут с галунами!

«А красные девки!..

Как станем порою

По селам веселым

Бродить мы с тобою:

Смоют, Алексеич,

Нам песню такую…

Пойдем, брат, скорее

В столицу морскую!»

Подда́лся я, глупый,

На хитрые речи,

Не думая, вскинул

Винтовку на плечи –

И вот очутился

От милого края

Далёко, далёко…

Но счастья не знаю!

Как пёс, я прикован,

И рвусь и тоскую,

И в хлебе насущном

Отраву я чую;

И девичья песня

Души не забавит,

И воздух заморский

Все душит, и давит!

Не ищут со мною

Красавицы встречи:

Пугают их, что ли,

Им чуждые речи.

Соотчичей старых

Не мог распознать я:

По нраву, по речи,

Мне братья – не братья!

От них не услышишь

Родимого слова,

Не скажешь им: братцы,

Здорово, здорово!

Покинул давно бы

Я сторону эту:

Есть сила, есть крылья,

Да – волюшки нету!

Соколиные очи

Ах, за очи соколины!

Соколиными очами

Я родне пришлась по нраву

И Осман-Аге по сердцу.

Раз мне мать его сказала:

«Ты послушай, дьявол-девка,

Не белись ты, не румянься,

Моего не тронь ты сына!

А не то уйдем мы в горы,

В них огородим двор тесовый

И затворимся там крепко!»

– «Что ж, подите, затворитесь!

У меня, ведь, черти-очи:

Захочу я, проверчу я

Двор тесовый, двор дубовый,

Все увижу сквозь ограду –

И Османа я украду!»

Женитьба воробья

Как задумал воробей жениться,

Стал он сватать девицу-синицу:

Три раза он по полю пропрыгал,

И четыре по горе высокой –

Сватал, сватал, наконец сосватал.

Взял в дружки он пегую сороку,

В деверья хохлатую чекушу,

В посаженые отцы витютня,

В кумовья болотную чапуру,

А в прикумки птицу шевермогу.

Собирались сваты по невесту,

И дошли до ней благополучно,

Но как стали возвращаться в дому

И пошли через Косово поле,

Говорит им так синица-птица:

«Не шумите, господа вы сваты,

Вы не спорьте, громко не гуторьте,

А не то ударит с неба кобчик

И отымет он у вас невесту.»

Только что она проговорила,

Как откуда ни возьмися кобчик,

Ухватил девицу он синицу;

Кто куда, все сваты разбежались:

Сам жених в овсяную солому,

А дружко-сорока на березу.

Марко-Кралевич и Филипп Сокол

Похвалялся Филипп Сокол,

Как вечор за стол садился,

Похвалялся пред женою,

Пред своею Соколихой,

Что убьёт он Браля-Марка –

Не убьёт он Браля-Марка,

А возьмет в себе в холопы,

Двор мести ему широкий

И ребят мальчишек няньчить.

Услыхала эти речи,

Услыхала Самодива,

Самодива горна дива,

И взвилась и полетела

Ко дворам широким Марка,

На его хоромы села,

Да как взвизгнет Самодива,

Самодива горна дива:

«Гой ты, гой еси, Краль-Марко,

Побратим ты мой любезный!»

Говорила Самодива:

«Побратим ты мой любезный!

Похвалялся Филипп Сокол,

Как вечор за стол садился,

Похвалялся пред женою,

Пред своею Соколихой,

Что убьёт он Краля-Марка,

Не убьёт – возьмет в холопы,

Двор мести ему широкий

И ребят мальчишек няньчить.»

рассердился крепко Марко,

рассердился, прогневился,

Взял пошол он лошадёнку

Неучоную, плохую,

Что узды совсем не знала,

В чистом поле не бывала.

Марко сел на лошадёнку,

В поле чистое пустился;

Как заскачет, как запляшет

Лошадёнка та под Марком,

Ажно пыль взвилась клубами.

Тут поехал в путь Краль-Марко,

В путь-дорогу чистым полем,

В путь поехал и приехал

К дому Сокола Филиппа.

«Выходи, Филипп ты Сокол,

Выходи со мной бороться.»

Как услышал Филипп Сокол

Зычный голос Краля-Марка,

Вышел к Марку Филипп Сокол,

Ворона коня выводит,

Выезжает с Марком в поле,

Чтоб по-биться, по-бороться

И в борьбе друг друга ранить.

Долго бились и боролись,

Одолел Филиппа Марко,

Говорит Филиппу Марко:

«Гой еси ты, Филипп Сокол,

Я возьму тебя в холопы,

А жену твою в холопки,

А ребят твоих в холопство.»

Отвечает Филипп Сокол:

«Гой ты, гой еси, Краль-Марко,

Не бери меня в холопы,

Лучше голову ссеки мне,

Погуби мне Соколиху

И детей моих парнишек.»

Говорит Филиппу Марко:

«Гой еси ты, Филипп Сокол!

Не хвалился бы ты лучше,

Не хвалился б, не грозился,

Что убьёшь ты Краля-Марка.

Мне не надо Соколихи

И детей твоих парнишек,

Только ты один мне нужен:

Девять лет служи мне верно,

И мети мне двор широкий.»

Ухватил его Краль-Марко

И отвел его Краль-Марко

Ко дворам своим широким.

Гой еси ты, Филипп Сокол,

Филипп Сокол, злой мадярин!

Марко-Кралевич отыскивает своего брата

Как собрал к себе Краль-Марко,

Как собрал к себе всех банов

Есть и пить и веселиться –

Всякий начал похваляться

Добрым братом иль сестрою,

А Краль-Марко похвалялся

Все конем своим уда́лым.

Осердились гости Марка:

«Похвалялись мы – кто братом,

Кто сестрою, а Краль-Марко,

А Краль-Марко конским мясом.»

Осерчал на то Краль-Марко,

Опросил он мать родную –

«Родила ль еще ты на свет

Добра молодца такого,

Как меня ли Краля-Марка?»

Мать кралёва отвечает:

«Был другой такой, как Марко,

Назывался он Андреем,

Да прошли тут злые турки,

Злые турки, анатольцы,

Взяли силою Андрея

И ушли с ним во-свояси.»

Отвечает ей Краль-Марко:

«Гой еси ты, мать родная,

Ты наполни, ты наполни

Вьюки золотом червонным,

Чтобы стало мне в дорогу:

Я пойду искать Андрея.»

Встал Краль-Марко и поехал

Прямо вниз к Сулину-граду.

Стал он сумрачен и грозен,

Грозен-сумрачен как турка.

Шол народ градской в мечети

И Краль-Марко за народом.

Турки кланялись в мечетях,

С ними кланялся и Марко,

А молился по болгарски.

Вышли турки из мечети

И Краль-Марко с ними вышел,

И пошол в корчму к корчмарке

И сказал ей: «дай вина мне,

Дай вина мне на червонец.»

А корчмарка отвечает:

«Есть вино, да не на деньги,

А на спор, кто больше выпьет.»

Говорит опять Краль-Марко:

«С кем же будет мне поспорить?»

Повела его корчмарка

К мужу, именем Андрею;

Заложили тут за Марка

Шарца кралева лихого,

За Андрея заложили

Молоду его корчмарку:

Кто напьётся пьяным прежде,

Тот заклад свой проиграет.

Три дни ели, три дни пили –

Марко перепил Андрея;

Говорит корчмарке Марко:

«Гой ты, гой еси, корчмарка!

Собирайся в путь дорогу –

И в Болгарию поедем!»

А корчмарка отвечает:

«Манафин[18] ты некрещеный!

У меня в Земле Болгарской

Есть Краль-Марко, милый деверь:

Он убьёт тебя гяура.»

Говорит корчмарке Марко:

«Гой ты, гой еси, корчмарка!

Вот он деверь твой Краль-Марко!»

А корчмарка отвечает:

Лжошь, гяур ты цекрещеный!

Я узнала б Краля-Марка!»

Говорит опять Краль-Марко:

«А почем бы ты узнала?»

А корчмарка отвечает:

«Я слыхала от Андрея,

Что Краль-Марко уродился

С золотыми волосами.»

Тут Краль-Марко шапку скинул

И как солнце заблистали

Кудри Марка золотые.

Побегала прочь корчмарка

Я давай будить Андрея.

А тем временем Краль-Марко

Приумылся, нарядился:

Узнавались оба брата

И за трапезу садились.

Ели, Ели, сколько съели,

Пили, пили, что есть силы,

А напившись встали оба

И в Болгарию собрались,

Едут, едут, много ль, долго ль,

Говорит Андрей доро́гой:

«Гой еси ты, брат мой милый,

Где бы мне воды напиться?»

Говорит Краль-Марко брату:

«Здесь воды тебе не держат,

Есть корчма по-край дороги,

У лихого Неседжии:

Попытай, шумни корчмарке –

Пусть отпустит на червонец;

Но с коня, смотри, не слазий.»

Тот поехал, громко крикнул:

«Гой ты, гой еси, корчмарка!

Дай вина мне на червонец.»

Говорит ему корчмарка:

«Слезь с коня, напейся даром.»

Как ту речь Андрей услышал,

Дался диву, слез и начал

Пить вино, а Кеседжия

Подскочил к Андрею сзади

И подсек его булатом.

Долго ждал Андрея Марко,

«Ждал, пождал, вздремнулось Марку;

Как очнулся, молвит тихо,

Молвит он своей золовке:

«Гой ты, гой еси, золовка,

Ты золовка дорогая!

Сгиб Андрей наш, не вернется:

Сон дурной сейчас я видел,

Что свалился на-земь волос

С головы моей уда́лой.»

Тут к корчме подъехал Марко

И кричит корчмарке Марко:

«Дай вина мне на червонец.»

Говорит ему корчмарка:

«Слезь с коня, напейся даром.»

Марко слез и вынул саблю,

Изрубил все Кеседжийство,

А корчмарку сжог живую,

И вернулся, и отвел он,

И отвел вдову Андрея,

Андриху молодую,

К старой матушке родимой.

Молодая Бреда

Бреда встала, чуть день загорелся;

Она ходит по двору, бродит;

Отперла высокое окошко,

На равнину вниз поглядела.

Как взглянула на ровное поле,

Видит мгла сбирается над полем.

«Встань-ка, встань, моя мать дорогая!

расскажи скорее, растолкуй мне:

От воды ли та мгла поднялася?

От горы ли она от высокой?

Али тучу, полную градом,

Из под неба к нам буря пригнала?»

Мать печально с постели вставала,

Мной дочери своей говорила:

«Не с воды та мгла поднялася,

Не с горы она, не с высокой,

И не тучу, полную градом,

Из под неба к нам буря пригнала:

Это – коней турецких дыханье;

По земле идет оно мглою.

Их полна зеленая равнина.

По тебя приехали турки.

Отчего же ты так побледнела?»

От испугу Бреда побледнела,

А от горя чувства потеряла.

«Что скажу я тебе, моя мати:

Не давай меня за-муж за чужого!

Турок зол, а свекровь еще злее:

Слух идет по целому краю,

Что на свете нет её хуже.

Восемь жен у сына уморила,

И меня уморить захочет:

Опоит в вине каким зельем,

Изведет, отравит меня хлебом.»

– «Ты послушай, дитя дорогое,

Что скажу я тебе на это:

Как захочет свекровь опоить-то,

На зеленую траву вино вылей,

Опрокинь на камень на серый,

Из которого делают известь;

Поднесет она хлеба да с ядом,

Ты отдай его щенку молодому.»

Как застонет Бреда, заплачет,

Своей матери так отвечает:

«Когда станешь приданое готовить,

Станешь класть в сундук мой дубовый,

Ты возьми мой белый платочек,

Положи в сундук его сверху:

Прежде всех мне его будет нужно,

Завязать чтобы на́ сердце рану.»

А еще Бреда говорила:

«Что скажу тебе, милая мати!

Как приедут сюда эти турки

И на землю с коней соскочат,

Посади ты их за стол пообедать;

Ты напой, накорми их досыта.

Как зачнут они напиваться,

Станут спрашивать молодую Бреду,

Тогда ты пошли за мной, мати,

И отдай меня злому турку!»

Стала мать приданое готовить,

Стала власть в сундук свой дубовый,

Как наехали турецкие сваты

И на землю с коней соскочили;

Мать за стол посадила их обедать,

Накормила их, напоила.

А как зачали сваты напиваться,

Еще стали просить они Бреду.

Скоро мать по нее посылала,

Отдавала ее злому турку;

За обед они ее посадили,

Дорогое вино с нею пили.

Привели тут коня молодого;

На коня того Бреда садится.

Они скачут по ровному полю,

Только вьётся вслед мгла густая

От дыханья коней турецких.

На бегу бредин конь спотыкнулся,

Спотыкнулся, седло покачнулось;

А в седле был кинжал запрятан –

Бреде в сердце он вонзился.

Молодой жених с коня сходит,

С коня сходит, сам говорит сватам:

«Это мать моя сделала злодейка!

Восемь жен у меня уморила,

И теперь уморить хочет эту;

Без неё я жив не останусь!»

Молодой жених продолжает,

Слуге малому приказ отдает он:

«Что скажу тебе, слуга мой проворный:

Ты поправь седло милой Бреде.»

А слуга на ответ ему молвит,

Говорит, жениху поперечит:

«Кто недавно цаловал Бреду,

Тот пускай и седло поправляет.»

Жениха к себе Бреда подзывает:

«Жених милый, что тебе скажу я!

Ты поди отопри сундук мой,

Ты достань мне там белый платочек:

Завяжу я платком этим рану.»

А еще Бреда говорила:

«Ты скажи мне, жених ты мой милый,

Далеко ль до города осталось?»

– «Не горюй, дорогая Бреда!

Скоро кончатся наши невзгоды:

Вот уж видна золотая стрелка,

И серебряны видны ворота.»

И спешат они по ровному полю,

Будто птица в воздухе несется,

Только вьётся вслед мгла густая

От дыханья коней турецких.

Как приехали они в белый город,

То на землю с коней соскочили;

Их свекровь во дворе дожидалась;

Молодой она Бреде говорила:

«Далеко по нашему краю

О твоей красоте слух несется;

Но лицо твое не столько румяно

Как молва о нем ходит но свету.»

Вот поит она молодую Бреду,

Пирогом ее угощает:

«Станешь пить ты красные вина,

расцветет лицо твое румянцем;

Станешь есть пирогов моих белых,

Снова будешь ты белее снегу.»

Бреда пить вино не стала,

На зеленую траву проливала,

Опрокинула на камень на серый,

Из которого делают известь –

И в минуту трава погорела,

И в минуту камень распался;

А пирог отдала собаке –

И собака околела на месте.

Говорила Бреда свекрови:

«Что скажу тебе, немилая свекровка!

Далеко по нашему краю

О твоей слух несется о злости;

Только злость твоя хуже гораздо,

Чем молва о ней ходит по свету.

Восемь жон ты у сына уморила,

И меня опоить захотела,

В пироге подала мне отраву.»

Жениху Бреда говорила:

«Ты послушай, что скажу тебе, милый!

Где приют для меня в твоем доме?

Где покой мой писанный – спальня?

Где постель у тебя постлана́ мне?»

А свекровь говорит ей на это:

«Никогда мне на мысль не вспадало,

Чтобы где-нибудь был такой обычай,

Чтобы где молодая невеста

Для себя бы покой попросила

И постель бы свою посмотрела.

Только есть у нас такой обычай,

Что невеста за печками смотрит.»

Как повел жених ее в спальню,

Показал он ей две постели.

Бреда в белую постелю ложилась,

Развязала на́ сердце рану

И в последний раз говорила:

«Лейся, лейся, кровь, ты из сердца!

Я пошлю тебя в матери милой,

Ей на память по мне отошлю я.

Про меня уж она не услышит

И меня самоё не увидит.»

Любушин суд

Гой, Влетава! что ты волны мутишь,

Сребропенные что мутишь волны?

Подняла ль тебя, Влетава, буря,

Разогнав с небес широких тучу,

Оросивши главы гор зеленых,

Разметивши глину золотую?

Как Влетаве не мутиться ныне:

Разлучились два родные брата,

Разлучились и враждуют крепко

Меж собой за отчее наследье:

Лютый Хрудош от кривой Отавы,

От кривой Отавы златоносной,

И Стятлав с реки Радбузы хладной,

Оба братья, Кленовичи оба,

Оба Тетвы славного потомки,

Попелова сына, иже прибыл

В этот край богатый и обильный

Через три реки с полками Чеха.

Прилетела сизая касатка,

От кривой Отавы прилетела,

На окошке села на широком,

В золотом Любуши стольном граде,

Стольном граде, светлом Вышеграде,

Зароптала, зарыдала горько.

Как сестра касатки той родная

Эти речи в доме услыхала –

Позвала княжну Любушу в город

Учинить великую расправу,

Звать на суд её обоих братьев

И решить их дело по закону.

Шлет послов княжна из Вышеграда

Святослава кликать из Любины,

От Любины белой и дубравной;

Лютобора витязя, что правил

На холме широком Доброславоком,

Где Орлицу пьёт синяя Лаба;

Ратибора с Керконош высоких,

Где дракона ярый Трут осилил;

Радована с Каменного Моста,

Ярожира от вершин ручьистых,

Стрезибора от Сазавы злачной,

Саморода со́ Мжи среброносной,

Кметов, лехов и владык великих[19],

И Стяглава и Хрудоша братьев,

Что за отчину враждуют крепко.

Как собрались лехи и владыки

В Вышеграде у княжны Любуши,

Всякой стал по сану и по роду.

К ним тогда княжна в одежде белой

Вышла, села на престоле отчем,

На престоле отчем, в славном сейме.

Вышли две разумные девицы,

С мудрыми судейскими речами;

У одной в руках скрижали правды,

У другой же меч, каратель кривды;

Перед ними пламень правдовестник,

А за ними воды очищенья.

Начала княжна такое слово

С золотого отчего престола:

«Гой вы, кметы, лехи и владыки!

рассудите братьев по закону,

рассудите братьев, что враждуют

Межь собой за отчее наследье.

Вы скажите нам святую правду

От богов всеведцев присносущих:

Вместе ль станут без раздела править,

Иль на части равные раскинут.

Гой вы, кметы, лехи и владыки!

Приговор мой разрешите ныне,

Коли вам по разуму придется;

А не то – закон поставьте новый:

Да рассудит разлученных братьев.»

Поклонились лсхи и владыки,

И пошли про это разговоры,

Разговоры тихие меж ними,

В похвалу речей княжны Любуши.

Лютобор, что проживал далече,

На холме широком Доброславском,

Встал и начал к ней такое слово:

«О, княжна ты наша в Вышеграде,

На златом отеческом престоле!

Мы твое решенье рассудили;

Прикажи узнать народный голос.»

И тогда собрали по закону

Девы-судьи голоса́ народа,

И в сосуд священный положивши,

Лехам дали прокричать на вече.

Радован от Каменного Моста

Голоса́ народа перечислил

И во всем сказал решенье сейма:

«Сыновья враждующие Клена,

Оба Тетвы славного потомки,

Попелова сына, иже прибыл

В этот край богатый и обильный

Через три реки с полками Чеха!

Ваше дело так решилось ныне:

Управляйте вместе без раздела!»

Встал тут Хрудош от кривой Отавы,

Закипела желчь в его утробе,

Весь во гневе лютом он затрясся

И, махнув могучею рукою,

Заревел к народу ярым туром:

«Горе, горе молодым птенятам,

Коль ехидна в их гнездо вотрется!

Горе мужу, если он попустит

Управлять собой жене строптивой!

Мужу должно обладать мужами,

Первородному идет наследье!»

Поднялась Любуша на престоле,

Молвя: «кметы, лехи и владыки!

Мой позор свершился перед вами –

Так творите ж ныне суд и правду

Меж собою сани по закону:

Править вами не хочу я боле!

Изберите мужа, да приимет

Власть над вами он рукой железной,

А руке моей, руке девичьей,

Управлять мужами не под-силу!»

Ратибор, что с Керконош высоких,

Встал и к сейму речь такую начал:

«Нам не след искать у немцев правды,

По святым у нас законам правда:

Принесли ту правду наши предки

Через три реки на эту землю.»

Сейм

Всяк отец над челядью владыка:

Мужи пашут, жены шьют одёжу;

А умрет глаза, начальник дома –

Дети вместе начинают править

И становят над собой владыку,

Что за них всегда на сеймы ходит;

Вместе с ним для пользы братий ходят,

Ходят кметы, лехи и владыки.

Встали кметы, лехи и владыки;

Похвалили правду по закону.

Песня под вышеградом

Гой ты, солнце ясно,

Вышеград наш крепкий!

Что стоишь высоко

Твердою твердыней,

Твердою твердыней,

Страхом супостату!

Под тобою речка

Быстры волны катит,

Под тобою речка,

Ярая Влетава.

Близко той Влетавы,

Той Влетавы чистой,

Выросла дубрава –

Летняя прохлада.

Весело там песни

Соловей заводит,

Весело и смутно:

Как его сердечко

Скажет и прикажет.

Ах! зачем не пташка

Я, не соловейка!

Полетел бы в поле:

Там, в широком поле,

Вечерами поздно

Милая гуляет.

Всех об эту пору,

Всех любовь тревожит;

Всякое созданье

В час вечерний просит

У любви отрады.

Так и я, бедняга,

Все тужу по милой.

Сжалься, дорогая,

Ты над горемыкой!

Гей славяне!

Гей славяне, гей славяне!

Будет вам свобода,

Если только ваше сердце

Бьётся для народа.

Гром и ад! что ваша злоба,

Что все ваши ковы,

Боли жив наш дух славянский!

Коль мы в бой готовы!

Дал нам Бог язык особый –

Враг то разумеет:

Языка у нас во-веки

Вырвать не посмеет.

Пусть нечистой силы будет

Более сторицей:

Бог за нас и нас покроет

Мощною десницей.

Пусть играет ветер, буря,

С неба грозы сводит,

Треснет дуб, земля под нами

Ходенем заходит:

Устоим одни мы крепко,

Что градские стены.

Про́клят будь, кто в это время

Мыслит про измены!

Садовник

У садовника в садочке

Выростает деревцо:

Чорны очи, белы плечи

И румяное лицо.

– «Где ты, где ты, наш садовник,

Розан эдакий достал?

У тебя еще алее

И еще он краше стал.

«С той поры, как появился

У тебя он на лугу,

С той поры на твой я розан

Наглядеться не могу.»

– «Не чужой мне этот розан,

Не чужой он мне цветок:

Сам его я возлелеял,

Сохранил и уберёг.

«В злую стужу-непогоду

Я присматривал за ним,

За цветком моим прекрасным,

Ненаглядным, дорогим.»

Нынче матери сбирайте

Дочерей – своих красот,

И садовнику отдайте

Под присмотр и под уход.

На лугу, между кустами,

У него житьё цветам;

Не одно за-то спасибо

Всякий парень скажет вам.

Дар на прощанье

Жил со иной голубчик,

Жил в счастливой доле,

Да порхнул голубчик

Во чисто́е поле –

Во чисто́е поле,

На зеленый дубчик:

Там теперь воркует

Милый мой голубчик.

Не воркуй, голубчик,

С дубу зелено́го,

Не мути голубке

Сердца ретиво́го!

«Поздно ты, голубка,

Поздно спохватилась!

Что ж, как не был дона,

Ты с другим слюбилась!

«Подарил я милой,

Милой ленту алу,

Чтобы ленту эту

В косы заплетала;

«Подарил другую,

Ленту голубую,

Чтобы не забыла

Ту пору былую.»

Ловкий ответ

Говорит мне снова

Нынче мать мило́ва,

Чтобы я забыла

Про её про сына.

На такия речи

Я ей отвечала,

Чтоб она покрепче

Сына привязала;

Привязала б сына:

Не ходи, мол, мимо!

К девкину порогу

Не топчи дорогу!

Бедность и любовь

Под окошком нашим

Протекает речка.

Кабы ты мне, мила,

Коня напоила!

«Я с конем не слажу:

Я коней ниразу,

Милый, не поила!»

Под окошком нашим

Выросла олива.

Кто, скажи мне, мила,

Кто тут ходит мимо?

«К нам никто не ходит,

Речи не заводит

Обо мне с родимой.»

Под окошком нашим

Расцветают розы.

От чего же, мила,

Проливаешь слёзы?

«Бедность одолела:

С ней я то-и-дело

Проливаю слёзы.»

Рассвет

Люди мне сказали:

«Будто время к ночи!»

А то зачернели

Моей милой очи.

Люди мне сказали:

«Зорька на востоке!»

А то разгорелись

Моей милой щёки.

Люди мне сказали:

«Проглянуло солнце!»

А то поглядела

Милая в оконце.

Несчастный милый

Мне сегодня сон приснился,

Что мой милый воротился;

А как утром я проснулась –

Нет мило́ва: мне взгрустнулось.

Кабы я посла достала,

Я бы к милому послала.

Ты лети, лети, посол,

Мой посол, ясе́н соко́л!

К замку со́кол подлетел,

Друг из замка поглядел:

«Воротись ты, со́кол мой,

Воротися ты домой –

«И скажи, что буду скоро

К ней до зорьки, до восхода!»

Солнце красное восходит,

Милый друг мой не приходит.

Вонь под ним играет, пляшет;

Милый друг рукой мне машет.

Повихнул конь борзый ногу:

Пал мой милый на дорогу –

Пал мой милый, встать не может:

Кто подымет? кто поможет?

«Что мне, мила, что мне помощь,

Что мне помощь, коли поздно!

«Лучше в колокол звоните

И меня похороните.»

Ах, увял мой красный цвет,

Что милей мне был, чем свет!

И того, по ком вздыхала,

Я на-веки потеряла!

На пути к милой

Солнце за горами,

Сумрачно в долине…

Ах, зачем ты, батюшка родимый,

Спишь теперь в могиле?

Спать ложусь, встаю ли,

Все я помышляю

О тебе, мой батюшка родимый,

О тебе вздыхаю!

Лишь одна кручина

Мое сердце гложет,

Что на наше счастье золотое

Он смотреть не может.

Где овес ты сеял,

Там взростил я жито,

И кругом у нас густой пшеницей

Поле все покрыто.

Там, где в землю пролил

Ты хоть каплю поту –

Там мне нынче золото-богатство

Сыплется без счоту.

Житницы, амбары

Полны и богаты…

Скоро-скоро будет к вам хозяйка,

Дворики и хаты!

Ах, когда б ты видел

Мою дорогую,

Словно яблонь, ты развеселил бы

Голову седую.

Конь мой, конь! как был ты

Жеребенок квилый,

Ты не знал, что на тебе поеду

За своей я милой!

Солнце за горами,

Темен дол туманный…

Ты лети, лети, мой конь ретивый,

К милой и желанной!

Чародейка

Вы сожгите её,

Утопите её:

Загубила она

Душу-сёрдце мое!

Чародейка она,

И хитра и умна,

Много чар у неё,

Всех чарует она.

Чары – очи у ней,

Чары – белая грудь;

Как увидишь ты их –

Свой покой позабудь!

Пятерых извела

Блеском чорных очей,

Красотою лица,

Белизною плечей…

Пятерых извела,

И шестому не в мочь:

Сам не свой, как шальной,

Бродит он день и ночь.

Ах, сожгите её,

Утопите её:

Загубила она

Душу-сердце мое!

Радость и горе

Ах ты, радость, ты, радость!

Деревцом вырастаешь,

Только жаль, что корней ты

Никуда не пускаешь.

И подует ли ветер,

Аль вода разольётся:

Деревцо молодое

Упадет и согнётся.

Может, может и встанет,

Да в иному уж лету….

Жаль мне, жаль, что корней-то

У тебя, радость, нету!

Ах ты, горе-кручина!

У тебя, у кручины,

Лишь один горький корень;

Без ветвей, без былины.

Много надобно вздохов,

Слёз широкое море,

Чтоб развеять кручину,

Чтобы выплакать горе!

Горький корень далёко,

Горький корень глуббво,

Без ветвей, без былины –

Горький корень кручины!

Сестра отравительница

Побежала раным-рано

На Дунай-реку Ульяна.

Проезжали там гусары:

«Эй, поедем, девка, с нами!»

– Я бы рада, я бы рада,

Да боюсь родного брата.

«Отрави ты брата ядом

И поедем с нами рядом.»

Я бы рада, я бы рада,

Да откуда взять мне яду?

«В темном лесе под ракитой

Змей гнездится ядовитый:

«Принеси его ты в хату

И изжарь на завтрак брату.»

Едет, едет брат из бору,

Тащит дерево-колоду.

Встречу брату выбегала

И ворота отворяла;

Отвела коней на место.

«Это что, сестра, за вести?»

– На-ка рыбки, брат Ванюша:

Пополудновай, покушай! –

«Где взяла ты рыбу эту:

Ни голов, ни перьев нету?»

– Я головки отрубила,

Под окошком их зарыла.

Как отведал он жаркое,

Побледнел одной щекою;

Как еще кусок откушал,

Побледнел и весь Ванюша;

А как третий съел кусочек,

Побледнел, что бел платочек.

«Принеси, сестра, напиться:

Хочет сердце прохладиться.»

Принесла воды из лужи –

Стало Ване еще хуже.

«Постели, сестра, постелю:

Клонит сон меня что с хмелю.»

– Ляг на камень головою

И усни уж, Бог с тобою!

В Бояно́ве зво́ны зво́нят:

Палачи Ульяну гонят;

В Мутеницах зазвонили:

С ней они в дороге были;

А звонить в Годо́не стали –

Палачи ее пригнали.

Как тесали гроб Ивану,

На возу везли Ульяну.

– Вы живьем меня заройте,

Только песенки не пойте!

Как Ульяну зарывали,

Девки песенку слагали;

Как совсем ее зарыли,

Девки песенку сложили.

Печаль

Уж не быть тому во-веки, что прошло, что было;

Не светить знать красну солнцу, как оно светило!

Не знавать мне прежней доли с прежней мощью-силой;

На коне своем уда́лом знать не ездить к милой!

Мне светило красно солнце в малое оконце,

А теперь светить не хочет, частый дождик мочит,

Частый дождик, непогода бьёт, стучит в окошко:

Заросла в моей любезной торная дорожка –

Заросла она кустами, заросла травою,

С-той-поры как я спознался с милою другою.

Изгнание

Светлая ты речка,

Речка ты Влетава!

Наше ты веселье,

Красота и слава!

Красное ты место,

Прага дорогая,

Наш престольный город,

Родина святая!

Да что нам Влетава,

Что нам наша Прага,

Коли в нас угасла

Сила и отвага!

Из дому нас гонят,

Все у нас побрали,

Только лишь с собою

Библию не взяли[20].

Татры, горы-скалы!

К вам идем мы в гости:

Здесь нам шить в ущельях,

Здесь мы сложим кости!

Собесский и турки

Погодите, братцы:

Перейдет Собесский,

Перейдет Собесский

Через холм Силезский –

Через холм Силезский,

Через Белу гору,

Через Белу гору,

На червонном ко́не –

На червонном ко́не,

С золотым кантаром[21],

С золотым кантаром,

На помощь гусарам –

На помощь гусарам,

На защиту Вены;

Тогда только суньтесь,

Турки-бусурмены!

Белград

Конь под Белградом стоит вороной;

На нем сидит,

Кровью покрыт,

Миленький мой.

Знаешь ли, мила, как битва живет?

Видишь: с меня,

Видишь: с коня

Кровь так и льёт!

Знаешь ли, мила, какой наш обед?

Наша еда –

Хлеб да вода:

Вот наш обед!

Знаешь ли, мила, где буду я спать?

Там, где убьют,

Там погребут,

Там мне лежать!

Знаешь ли, кто у меня звонарём?

Раненых стон,

Сабельный звон,

Пушечный гром!

Нитра[22]

Нитра, мила Нитра, ты веселье наше!

Где же, где то время, как была ты краше?

Нитра, мила Нитра, матушка родная,

На тебя мы смотрим плача и стеная:

Ты была когда-то всех околиц слава,

Где Дунай струится, Висла и Морава,

Где святой Мефеодий паству нас Христову

И учил народы божиему слову;

Ты была наследьем князя Святополка…

Ныне ж твоя слава стихла и замолкла;

Ныне здесь владеет чуждое нам племя:

Так-то свет изменчив, так проходит время!

Милый в поле

Люди мне сказали, будто в поле тучи,

А то зачернели миленького очи.

Люди мне сказали – поле загорелось,

А то у мило́ва личико зарделось.

Люди мне сказали, что гогочут гуси,

А то заиграли миленького гусли.

Люди мне сказали – пролетела пташка,

А то забелела милого рубашка.

Люди мне сказали – поле гулко стало,

Поле гулко стало – милый гонит стадо.

Ожидание

Месяца не видно

Середь темной ночи:

Жду я, жду мило́го –

Проглядела очи.

Жду я, не дождуся:

Не приходит Яся,

Хоть и обещал он,

Обещал вчёрася.

Во́ поле садочек,

Во́ поле прохладный;

Кто жь его украсил?

Яся ненаглядный.

Посажу цветочек

Рано до рассвету…

Ах, да не до цвету,

Коли друга нету!

Приуныл без друга

Зелен лес-лесочик:

Соловей не свищет,

Опустя носочик…

Краков

«Будь здорова, Соня!»

Молвил Соне Яков:

«Вороного ко́ня

Погоню я в Краков.

«Всем-то, всем украшен

Краков, город важный;

Что домов и башен

На улице каждой!

«Ездят там гусары,

С пиками уланы;

А где за́мок старый,

Там король и паны.

«Девки-бесеняты

Так и льнут повсюду…

Не забудь меня ты,

И я не забуду.»

Выпьем

Наши дни коротки –

Выпьем что-ли водки!

Что тут долго спорить –

Выпьем и вдругорядь!

Пусть жена и дети –

Выпьем-ка по третьей!

Все печали к чорту –

Наливай четвергу!

Пьём мы зачастую

Пятую, шестую,

А седьму подносят –

Почивать вас просят;

А восьмую выпьем –

Ляжем и не пикнем!

Изменник

«Дождик, дождик моросит,

Взмокла вся поляна.

Ах, люби меня, Ванюша,

Верно, без обмана!

– Я люблю тебя, люблю,

Много, как умею!

Коли стану изменять,

Чтоб сломать мне шею!

Только стал он выезжать

На большу дорогу –

Он головушку сломил,

А конь борзый ногу.

«Знать, тебе неверен был

Милый твой Ванюша:

Уж вдругорядь никого,

Дочка, ты не слушай!»

Смерть милого

Распевают пташки, громко распевают,

Моего Ванюшу кличут, выкликают –

Кличут, выкликают, стонут за дубровой;

Конь гремит подковой, на войну готовый.

«Не горюй, подруга: все в Господней воле!

Может, год, не боле, буду в ратном поле.»

Молвил и помчался. Год и два проходит,

А с войны Ванюша к милой не приходит.

Ждет его подруга, ждет и дни, и ночи,

Плачет и крушится – выплакала очи;

Вышла на дорогу: едут там уланы –

Едут там уланы, кони их буланы.

Под попоной чорной конь один поза́ди.

– Где же мой Ванюша? где коню хозяин?

«Ох, убит твой Ваня, в правый бок под душу,

В правый бок под душу ранили Ванюшу!»

Ранили Ванюшу в правый бок под сердце:

Плакаться я стану по чужим по сенцам.

«Ой, не плачь, красотка! не жалей Ивана:

Из полку любого выбери улана!»

Выбрать мне не долго из полку любого,

Да не будет Вани у меня другого!

Хоть бы я глядела, всех переглядела,

А такого друга все бы я не встрела!

Поцалуй

Рузя, что ж прошу я

Долго поцалуя!

Мы еще попросим,

Да как-раз и бросим!

Не гляди так строго:

Красных девок много

За быстро́й рекою,

Лишь махни рукою.

В молодые лета

Нет любви запрета:

Идут дни за днями,

Волны за волнами…

Хоть мороз и грянет,

Цвет весною встанет;

Старость кровь остудит –

Ничего не будет!

Верность до гроба

«Мне приснилось в эту ноченьку,

Что подруженька в гробу лежит.

«Ты седлай коня, мой хилый брат,

Ты седлай коней обоим нам!»

«Мы с тобой поедем в Жулицы,

Повидаемся с Шултихами:

«Мы узнаем, мы разведаем,

Как живется им, как можется.»

Мать-Шултиха ходит по́ двору;

На Шултихе платье чорное.

«Здравствуй, здравствуй, моя матушка!

Где же дочь твоя красавица?»

– «Нынче год ровным-равнёшенько,

Как свезли мы на погост ее –

«Что на паре ль вороных коней,

Да на паре белых коников.»

Повернул коня он бо́рзого

И поехал прямо в Кростицы –

Он поехал прямо в Кростицы,

На кладбище, на церковный двор.

Он вокруг объехал три раза,

Стал над гробом красной девицы:

«Пробудись, проснись, подруженька!

Возврати мои подарочки!

– «Ах, не встать и не проснуться мне,

Не вернуть твоих подарочков:

«На груди плита тяжолая,

Очи перстию засыпаны.

«Поезжай в моей ты матушке,

Пусть отдаст твои подарочки:

«Черевички с бантом, с лентами,

И платок богатый, толковый.

«Перстенек твой на руке моей:

Уж его мне не отдать тебе!

«Подожди еще годок-другой:

Ляжешь, милый, ты рядком со хной!»

Повернул коня он борзого

И поехал прямо в матери:

«Слышишь, старая ты матушка,

Вороти мои подарочки:

«Черевички с бантом, с лентами,

И платок богатый, толковый.

«Перстенёк мой на руке у ней:

Перстенек мой не воротится!»

Отдавала мать подарочки,

Горько плакал добрый мо́лодец.

– «Что ты плачешь, добрый мо́лодец?

Много в свете красных девушек,

«Что богаче и пригожее,

Что богаче и красивее.»

– «Коль с твоей не посчастливилось,

Мне других подруг не надобно!»

Повернул коня он бо́рзого,

Едет в мастеру гробовому –

Едет к мастеру гробовому,

Новый гроб ему заказывать.

«Как там лягу, где она лежит,

Перестану я грустить-тужить!»

Измена милаго

– «Пой, красна девица, песни!

Голос твой слышно далёко –

«Голос твой слышно далёко,

Вплоть до полей до Ясенских:

«Вплоть до чужой до границы

Слышно тот голос девицы!»

– «Песня мне петь, веселиться

Нынче совсем не годится.

«Пусть все в харчевне гуляют,

Горя-печали не знают;

«Мне ж там весёлости мало:

Я опущу покрывало,

«Прямо ни разу не гляну,

За двери прятаться стану.»

Милый по комнате ходит,

Видит ее – не подходит –

Видит ее – не подходит,

С нею речей не заводит;

Подле не станет, не глянет,

Белой руки не протянет.

– «Ах, ты мой милый, сердечный!

Что погордел, поважнел ты?

«Что ни словечка не скажешь,

Ласки своей не покажешь?»

– «Как же мне знаться с тобою,

С девкой, с мужичкой простою!»

– «Словно не знал ты, не ведал

Нашего племени-роду

«Прежде, чем знался со мною,

С девкой, с мужичкой простою!

«Лучше б со мной ты не знался,

В нам по ночам не шатался,

«Спал бы один себе дома,

Дома, в богатых хоромах –

«Ног на ходьбе не томил бы,

В избу к нам бед не носил бы

«Батюшки с матушкой горя,

Слёз разлива́нное море,

«Братьям и сестрам обиды,

Милым подружкам печали!»

Сча́стлив, кто сердце хоронит,

Слёз на постелю не ронит,

Парням в обман не дается,

Парню в глаза насмеется!

С виду все ласковы парни,

В сердце ж – хитры и коварны;

Красную девку заводят,

Дружбу не долго с ней водят:

Час и другой поиграют

И, поигравши, бросают…

Покорная дочь

Я на гору кверху поднялась

И в даль я с горы поглядела,

И вижу я: лодочка едет,

А в лодке три молодца добрых.

Что был всех пригожей, моложе,

Что в лодке сидел по-серёдке –

На мне обещал он жениться,

Хоша молоденек годами.

Он дал мне, девице, колечко,

Колечко, серебряный перстень:

«Возьми ты, девица, колечко,

Возьми ты серебряный перстень!

«Боль матушка спрашивать будет,

Откуда серебряный перстень –

Скажи, отвечай ты родимой,

Что перстень нашла на дороге?»

– Пред матушкой лгать я не стану,

Не стану кривить я душою:

А прямо скажу без утайки,

Что хочешь на мне ты жениться.

Легенда

Пускай узнает целый свет,

Что было в Уграх за́ сто лет.

Жил в Варадине славный князь –

И дочь у князя родила́си;

Лицом пригожа и светла

Новорожденная была.

Когда же стала подростать,

Не шла с подругами играть;

Но в божьих храмах день и ночь

Молилась княжеская дочь.

Минуло ей шестнадцать лет –

Она дает святой обет:

Оставить мира суету

И посвятить себя Христу.

Но слышит вести от родных,

Что к ней присватался жених,

Что красотой её пленён

Один владетельный барон.

И соглашаются отдать

Ему ее отец и мать;

Но дочь одно твердит в ответ:

«Дала я Господу обет

Весь век не ведать брачных уз;

Один жених мой – Иисус!»

Но ей отец, возвысив глас:

«Ты наша дочь – и слушай нас!»

И дочь, покорствуя отцу,

Пошла готовиться к венцу,

Кротка, спокойна и тиха,

Но не глядит на жениха.

Когда ж окончен был обряд,

Она ушла тихонько в сад

В своим возлюбленным цветам,

И на колени пала там,

И говорила так, молясь:

«Услыши, Господи, мой глас,

И укрепи во мне, Господь,

Изнемогающую плоть!»

И перед нею Он предстал,

И страх невесту обуял;

Но подал Он десницу ей –

И стала вдруг она смелей,

И новых сил живой родник

Ей в душу слабую проник.

И кротко в очи ей смотря,

Господь вещал ей, говоря:

«Возьми сей перстень золотой,

Залог любви Моей святой!»

Невеста розу сорвала

И жениху ее дала,

Пред ним колени преклоня:

«Прими залог и от меня!»

И обрученные пошли,

Срывая розаны с земли;

А он, на ней покоя взгляд,

Сказал: «пойдем в Мой вертоград!»

И, взяв, повел ее с собой.

И шли они рука с рукой,

И в вертоград к Нему пришли,

Где розы пышные цвели,

Алоэ, нард и киннамон,

И раздавался некий звон

Золотострунных райских лир,

И пел святых избра́нный клир.

И доведя ее до врат,

Он рек: «ты зрела вертоград!

Иди – пора тебе домой –

И мир да-будет над тобой!»

И опечалилась княжна:

Глядит – опять стоит она

Пред Варадином у ворот,

И стража кличет: «кто идет?»

Она, сробев и устыдясь,

Дает ответ: «Отец мой князь;

Об нем известен город весь:

Он воеводой главным здесь!»

Но возражает стража ей:

«У воеводы нет детей!»

Она же им твердит одно:

«Он воеводой здесь давно!»

И взяв, привратники ведут

Ее к судьям своим на суд;

Те стали спрашивать ее,

Она же им опять свое:

«Отец мой князь!» она твердит:

«Он воеводой здесь сидит.»

И диву судьи все дались,

И рыться в книгах принялись,

И там прочли они в ответ,

Что в Варадине за́ сто лет,

На праздник, в свадебную ночь,

Пропала княжеская дочь.

И судьи все решили так,

Что это вышней воли знак.

И, вняв княжне, они пошли

И ей пастора привели:

И, осенясь его крестом,

Она почила вечнымь сном,

Тиха, спокойна и ясна,

И благолепия полна.

Тому внимая, всякий чти

Святые Господа пути,

Зане Живый на небесах

И многомилостив, и благ.

Сноски

1

Один из паевых героев косовской битвы, происходившей на Косовом поле 15-го июня 1389 года, в Видов день, и решившей участь Сербского царства.

2

Род плаща со шнурами

3

Едрев – Адрианополь, старая столиа Турции.

4

Плавина – большая гора.

5

Каук – шапка или колпак, который турка обвиваю чалмою.

6

Вероятно азиатско-турецкий или так называемые новский язык, был несомненный признак турка, и испытывали сербов и болгар, которые большею частью говорят по европейски-турецки как турки.

7

То-есть – с сербиянкой из Шумадии, средней, лесистой Сербии, получавшей свое название от шума – леса.

8

Челенка – золотой или серебряный султан на чалме.

9

Последний сербский царь. Править с 1371 по 1389 год. В этом году. 15 июни, в Видов день, косовская битва решала участь Сербского царства. Малица – дочь воеводы Юг-Богдана, на которой Лазарь женился еще при жизни царя Стефана.

10

Хаджа – странник, бывший на поклонении гробу Мохаммеда.

11

Калугер – монах.

12

Горная нимфа.

13

Змея.

14

Калугер – монах.

15

Пуще брата Андрея, которого убил Кеседжия при Марке, и Марко уехал, не похоронив брата.

16

Известный издатель сербских песен, Караджич, замечает, что вероятно в Евангелии, за полах или вначале, было написано, кому принадлежит книга и зачем он ездит по свету.

17

То есть сербов из области Бачки, где происходили военные действия 1848 и 49 годов между сербами и мадярами. Сент-Иван, местопребывание Перцеля, и Вилово, главная квартира Кинчанина, находятся в этой области.

18

Азиатский турок.

19

Кмет – близкий человек в князю, его советник. Лех – богатый владетель, правитель; от них впоследствии произошли магнаты. Владыка – владетель небольшего участка, мелкий дворянин. Из них образовалось рыцарство и среднее дворянство. Лехи и владыки могли быть кметами, не переставая носить прежнее название.

20

Так называемую кралицкую библию, переведенную прямо с еврейского текста учоными чехами на чешский язык в XVI веке, в городе Кралице, на реке Мораве.

21

Род узды.

22

Когда-то стольный город Нитранского княжества, в Земле Словацкой; ныне главный город Нитранской области, на реке того же имени.

Content

Николай Васильевич Берг
Песни славянских народов

Откуда едешь?

Во поле снежок

Доля

Явор

Беда

Песня

Повей ветер

Сама хожу по камушкам

Нет милого

Проклятие

Был у матери сын сокол

Вдова

Царь Стефан празднует день своего святого

Построение Скадра

Банович Страхинья

Царь Лазарь и царица Милица

Разговор Милоша с Иваном

Косовская девушка

Юришич-Янко

Марко-Королевич и сокол

Марко-Королевич и Бег-Костадин

Марко-Королевич уничтожает свадебный откуп

Марко пьет в рамазан вино

Марко-Королевич и Мина из Костура

Смерть Марка-Королевича

Симеон-найденыш

Ваня Голая-Котомка

Песня из войны сербско-мадярской

Соловей

Молодец в хороводе

Мать и дочь

Юноша и дева

Не бери подруги

Брат, сестра и милая

Мордах в Венеции

Соколиные очи

Женитьба воробья

Марко-Кралевич и Филипп Сокол

Марко-Кралевич отыскивает своего брата

Молодая Бреда

Любушин суд

Сейм

Песня под вышеградом

Гей славяне!

Садовник

Дар на прощанье

Ловкий ответ

Бедность и любовь

Рассвет

Несчастный милый

На пути к милой

Чародейка

Радость и горе

Сестра отравительница

Печаль

Изгнание

Собесский и турки

Белград

Нитра

Милый в поле

Ожидание

Краков

Выпьем

Изменник

Смерть милого

Поцалуй

Верность до гроба

Измена милаго

Покорная дочь

Легенда

Сноски