Виктория Платова

Два билета в никогда

© В.Е. Платова, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Пролог

* * *

01 ч. 17 мин. Убийство

…Что она здесь делает?

Где она?

Раз-два-три-четыре-пять. Пятнадцать. А после пятнадцати – что идет после пятнадцати? Раз-два-три… Что идет после трех?

Пятнадцать.

Пятнадцать – оно круглое? Оно мягкое?

Круглое. Что-то круглое висит над ней. Отбрасывает свет.

Свет.

При свете должны быть видны пальцы. Они видны. Раз-два… Что идет после двух?

Пятнадцать. А после пятнадцати? Снег. После пятнадцати идет снег. Следует. Снег круглый? Он мягкий?

Эта штуковина.

Для чего нужна эта штуковина? Наверное, для чего-то важного, если отбрасывает свет. У штуковины должно быть название, определенно. И она знала его. И даже умела обращаться со штуковиной, вот только позабыла – как.

Надо вернуться к пятнадцати. Надо вернуться к снегу, хорошо бы еще вспомнить, что это такое. Само слово брезжит в сознании, но за ним ничего нет.

Пустота.

Ее окружает пустота.

Мягкая, круглая, пятнадцать, снег.

Двигаться все труднее. Труднее, чем пятнадцать назад. Чем снег назад. Хорошо бы понять – почему? То, что она чувствует сейчас, тоже как-то называлось. Оно приводило… хм-мм… к пустоте. Не той, которая окружает ее сейчас, – другой.

Внутри.

Это существо.

Оно шло за ней снег назад. Издавало какие-то звуки. Возможно – произносило слова. Существо уместилось бы на руке, которая оканчивается… Чем оканчивается рука? Она позабыла и это, хотя еще пятнадцать назад помнила.

И штуковина издает звуки. Возможно – произносит слова. Штуковина беспокоит. В отличие от существа. То, что она чувствовала к существу, тоже как-то называлось. Оно приводило… хм-мм… в то место, где нет никаких вопросов.

Только тепло.

Там, где она сейчас, нет никакого тепла.

Штуковина все еще беспокоит. Ее поверхность вспыхивает и гаснет; освещает пятнадцать. Освещает снег. И все остальное, подвешенное в пустоте. То, чьи названия потеряны для нее навсегда. Чьи имена.

Надо что-то делать, чтобы унять штуковину.

Но что?

Поскрести по ней. Ткнуть в нее. Да, так она и поступит – пока слово «ткнуть» не исчезло в пустоте, как все другие слова.

– ПРОЩАЙ, СУКА! – изрыгает из себя штуковина.

Что именно это могло означать – она не помнит.

– ПРОЩАЙ СУКА! СДОХНИ!

Прежде чем ее сознание разрывает ярко-красная вспышка и перестает существовать всё, абсолютно всё – даже пустота… Прежде чем телефон выскальзывает из ее рук… Она вдруг вспоминает, что за существо шло за ней, пытаясь предупредить об опасности.

Кот.

Длиннолапый кот с голубыми глазами.

Часть первая

Дневник

* * *

…Снег валил не переставая.

Снегопад начался ближе к вечеру, и с тех пор его интенсивность только нарастала. Кто-то успел проскочить в особняк еще до его начала, но таких счастливчиков оказалось немного. Остальным пришлось буквально пробиваться через снежные заносы. А за последними из гостей, застрявшими где-то в двух километрах от поворота на «Приятное знакомство», даже послали Михалыча на его самодельном, собранном из нескольких транспортных средств тягаче.

«Приятное знакомство» – так называлось это место задолго до того, как было куплено Беллой Романовной Новиковой – главой «Норд-Вуд-Трейда», большого концерна по переработке и экспорту леса. А так же владелицей других профильных и непрофильных активов.

Несколько десятков гектаров земли, перемежаемой невысокими холмами, вклинившийся в северное окончание участка сосновый бор и старая обветшавшая усадьба в центре – за это добро Белла Романовна отвалила (пользуясь знакомством в местной администрации) не слишком много: что-то около полумиллиона долларов. Гораздо больше ушло на прокладку подъездной дороги, дренажные работы, очистку сосняка от мертвых деревьев и – собственно усадьбу. Старая постройка была снесена вплоть до фундамента, и на нем отстроили особняк в его нынешнем виде: трехэтажное здание в викторианском стиле с башенкой, островерхими крышами, эркерами и террасой, опоясывающей весь дом. В правом крыле дома располагались кухня, кладовая, множество подсобок и несколько жилых комнат для персонала. В левом обустроили зимний сад.

Второй этаж занимали небольшая гостиная с камином, бильярдная, библиотека и два разведенных по разным крыльям просторных зала с панорамными окнами. Отсюда открывался чудесный вид на окрестности, а в хорошую погоду удавалось даже разглядеть расположенное в нескольких километрах Зеленохолмское озеро. Захватывающие дух ландшафты можно было наблюдать и из рабочего кабинета Беллы Романовны, вот только вход туда был заказан. Всем, за исключением ее личного секретаря и экономки.

Третий этаж целиком состоял из гостевых комнат, туда же втиснули небольшой тренажерный зал и массажный кабинет, подозрительно смахивающий на филиал буддистского дацана.

На прилегающей к особняку территории соорудили бассейн – иначе чем прихотью хозяйки (учитывая северные широты) назвать это было нельзя. По разряду прихотей проходило и поле для гольфа: саму Беллу Романовну трудно было назвать заядлой гольфисткой, как и тех немногих гостей, что время от времени посещали ее резиденцию. В основном – для конфиденциальных переговоров на высшем уровне, связанных с очередным слиянием и поглощением. Все остальные, не столь значимые, переговоры Белла Романовна проводила в своем городском офисе.

…В тот вечер в «Приятном знакомстве» ждали всех членов небольшого семейства Новиковых. Они должны были прибыть на празднование дня рождения хозяйки, по удачному (или, напротив, не самому удачному) стечению обстоятельств совпадающему с началом Нового года. Первого января Белле Романовне должно было исполниться семьдесят.

В течение года Новиковы почти не виделись друг с другом: родственные связи (и без того не слишком прочные) с годами ослабели окончательно. Совместных торжеств – с негласной подачи главы клана – избегали, оставив для встречи лишь один день в году – самый первый.

Встреча проходила по разряду обязательных: не приехать на нее было невозможно. Никакие оправдания Беллой Романовной в расчет не принимались. Так, во всяком случае, обстояли дела последние несколько лет. Проработанный до мелочей ритуал отдавал легкой казенщиной: официально разосланные приглашения, в которых указывалась точная дата начала мероприятия. И более чем официальный дресс-код. Рассадка за столом согласно визиткам тоже не добавляла в отношения тепла. Но к отсутствию тепла все давно привыкли: всего-то и надо было, что высидеть церемонию с намертво приклеенными к физиономиям улыбками. А до этого – поздравить именинницу и получить в ответ скупое «Спасибо, дорогие мои, я очень ценю ваше отношение».

«Дорогие мои» – не более чем фигура речи. Дорогих не третируют прилюдно, не унижают, как блох, выискивая недостатки. Не подчеркивают полную человеческую и профессиональную импотенцию – естественно, по сравнению с теми высотами, на которые удалось вскарабкаться самой Белле Романовне. Несмотря на гипертонию и проблемы с позвоночником.

Взывать к материнским чувствам владелицы «Норд-Вуд-Трейда» было бессмысленно, как и к простому человеческому участию. Возможно, они и теплились когда-то, но ежедневная борьба за существование в мире большого бизнеса ожесточила ее сердце. И рядом не оказалось никого, кто поддержал бы ее в этой борьбе и переложил на свои плечи хотя бы часть забот. Так, по крайней мере, казалось ей самой. Муж Беллы Романовны, Владимир Николаевич Новиков, бывший второй секретарь одного из районных комитетов партии, в самом начале девяностых переквалифицировался в бизнесмены. И, пользуясь наработанными связями, организовал экспорт круглого леса – так возник «Норд-Вуд-Трейд», небольшая поначалу компания с двумя филиалами в Сортавале и Игарке. Увидеть расцвет своей империи он не успел: киллеры расстреляли Владимира Николаевича на выходе из Мытнинских бань, куда он захаживал еще со студенчества и с возрастом привычке своей не изменил. Он вообще был человеком привычки. Белла Романовна тоже значилась одной из них, быть может, – наряду с Мытнинскими банями – самой застарелой. К своим тридцати плакатный райкомовский красавчик стал погуливать, но старался делать это аккуратно, чтобы не причинять душевных страданий Белле и сыновьям. Да и карьере чрезмерное увлечение женщинами могло навредить. Новое же, свободное от условностей время диктовало и новый стиль поведения: молодые любовницы при нуворишах стали его неизменным атрибутом. Имелись они и у Владимира Николаевича, но, к чести новоиспеченного миллионера, Беллу он не оставил.

А Белла не оставила его. И «Норд-Вуд-Трейд». Когда изрешеченный девятнадцатью пулями, выпущенными из автомата Калашникова, Владимир Николаевич Новиков ушел в небытие, у руля компании встала маленькая, ничем не примечательная женщина. Бывшая домохозяйка, в активе которой значился лишь ФинЭк, законченный с красным дипломом когда-то в юности. Это казалось тем более невероятным, что от желающих прибрать компанию к рукам отбоя не было. Но Белла (откуда что взялось?) проявила себя блестящим стратегом и не менее блестящим тактиком, способным создавать временные союзы с людьми, от которых сам отец-основатель «Норд-Вуд-Трейда» бежал как от чумы. Она ездила на стрелки к бандитам и ужом вползала в кабинеты бывших сослуживцев Владимира Николаевича. «Володиной вдове» мало кто отказывал, и постепенно Белла Романовна обзавелась уже своими связями. Лесная империя росла и ширилась, отвоевывая все новые пространства; Белла работала по двадцать часов в сутки, лично летала с инспекциями в самые отдаленные подразделения, научилась ругаться матом и пить водку с работягами. Сама-сама-сама, – ставок на сыновей она не делала изначально.

Не то чтобы они были неудачниками, её сыновья… Сказать так – означало бы покривить душой. Они просто не соответствовали масштабу.

И хватка.

Им недоставало хватки – как будто коренные зубы по какому-то недомыслию не прорезались и они до сих пор пускали в ход молочные.

Того и гляди – расшатаются и выпадут.

А воевать с пустыми деснами – значит обречь себя на поражение.

Впрочем, был кое-кто, к кому железная старуха в последние годы начала присматриваться. Осознание того, что на горизонте промелькнула родственная ей душа, наполняло существо Беллы Романовны смутной надеждой. Блуждающий огонёк казался едва различимым, из него еще предстояло раздуть пламя – и тут на первый план выходил фактор времени. Сколько его осталось? Чистого времени относительной физической крепости и ясности ума? Конечно, Белла Романовна как могла оттягивала процессы увядания. Нет, вовсе не морщины на лице волновали ее: в жизни она не сделала ни одной подтяжки, ни одного укола ботокса. И последние двадцать пять лет – с тех пор, как седина все настойчивее стала заметать голову, – не красила волосы. Речь шла совсем о другом: продержаться как можно дольше, не отвлекаясь на возрастные недуги. Над этой проблемой работал целый штат массажистов и тренеров, которым Белла Романовна платила бешеные деньги. Она заплатила бы и больше – лишь бы тело всегда подчинялось ей и его не покидала определенная легкость. После утреннего пробуждения она минут десять лежала в кровати, прислушиваясь к себе и множа в уме четырехзначные числа. Проделывать такие трюки она умела еще в средней школе, к вящему изумлению учителей, прочивших ей блестящую математическую карьеру.

Ответы находились незамедлительно, что несколько успокаивало Беллу Романовну: она все еще в седле и ничто ее не вышибет. Ничто – до тех пор, пока не найдется достойный преемник.

* * *

За 9 часов до убийства

– …В чем тут подвох? – спросила Женька.

– Не знаю. Может быть, и нет никакого подвоха.

Саша пристально вглядывался в дорогу, хотя с тем же успехом можно было просто закрыть глаза: снег набрасывался на лобовое стекло с остервенением хищника, дворники давно перестали справляться с ним.

– Не смеши. Она явно что-то задумала, твоя сучья мамахен.

– Может быть, – снова повторил Саша. – А может и нет.

– Не удивлюсь, если и эту чертову… э-э… – Женька задумалась, как будто нужное слово никак не хотело приходить на ум. – Ла бентиска… Метелица…

– Метель.

– Метель, да. Чертову метель организовала она.

– Не настолько она всесильна, кьярида[1]. Моя сучья мамахен.

– Тащиться сюда из Аликанте, через пол-Европы, чтобы застрять в снегу, который я не видела лет… м-мм… Да я вообще его никогда не видела!

– Теперь у тебя будет возможность познакомиться с ним поближе, – меланхолично ответил Саша. – И со всем остальным тоже… Со всеми остальными.

– Ну, если бы мне пришлось выбирать, с кем знакомиться поближе… Твои родственнички точно не вошли бы в мой wish-лист.

– Ты их не знаешь.

– Зато знаю тебя. И знаю, сколько страданий они тебе принесли… Мьерда де лос кохóнес![2]

Бросив бесполезный руль (машина вот уже несколько минут не двигалась с места), Саша всем корпусом повернулся к Женьке, взял в ладони ее руку и осторожно поцеловал запястье.

– Если ты думаешь, что это смягчит меня…

– Нет? – Он слабо улыбнулся.

– Да. – Она улыбнулась в ответ еще более слабой вымученной улыбкой. – Скажи, как тебе удается? Разбивать мое сердце раз за разом?

– Я не нарочно, кьярида.

– Я знаю.

Женька отняла руку и коснулась пальцами Сашиного подбородка.

– Тебе надо побриться.

– Зачем? Моя сучья мамахен этого все равно не оценит.

– У меня дурные предчувствия, Алекс. Не нужно нам было ехать…

– Она прислала приглашение. Впервые за десять лет. Я не мог отказать. Вдруг это что-то да значит?

– Всё еще хочешь вернуться?

– Нет. Хочу окончательной ясности.

Она рассмеялась, но это был горький смех.

– Ты ведь сам к ней не готов.

– Я готов.

– Тогда почему здесь я? Рядом с тобой, в этой чертовой машине, в чертовом снегу? В чертовой России, мьерда!..

– Потому что я люблю тебя. Ты – самый близкий мой человек. Единственный близкий.

Женькины пальцы, до сих пор рассеянно бродившие по Сашиному подбородку, переместились на губы:

– Куидадо, ниньо![3] Кому-то это может не понравиться!

Теперь засмеялись они оба – и на этот раз смех выглядел легким, освобождающим, словно пропасть, грозившая поглотить их, отодвинулась. И сразу стало возможным подтянуть веревку, воткнуть ледоруб в расщелину между глыбами слежавшегося льда и должным образом закрепиться.

– Я тут подумала… Наверное, мне лучше представиться испанкой, Алекс.

Саша с сомнением взглянул на девушку: легкий загар на лице, но не смуглая; русые выгоревшие волосы, серые глаза.

– И как долго ты думала?

– Какое-то время. И немного в самолете. А что?

– Не получится, кьярида.

– Почему?

– Масть. Масть не совсем подходит.

– Я не в масть, да? Не в масть… Всегда. Пора бы привыкнуть.

Пропасть снова придвинулась, и только что вбитый альпинистский крюк угрожающе заскрипел. Но великодушная Женька снова пришла на помощь Саше. Сама, как это бывало и раньше – тысячу раз в каждом из тысяч дней:

– Русские – жертвы стереотипов?

– Кто угодно – жертвы стереотипов. Испанцы тоже.

– А если басконка? Я могу представиться басконкой. Баски сплошь и рядом – светловолосые, белокожие. Эухения из Бильбао. По-моему неплохо звучит.

– Эухения из Сан-Себастьяна звучит еще лучше, но… Нет.

– Думаешь, она потребует паспорт? Твоя сучья мамахен?

– Не стоит начинать со вранья.

– Мьерда! – снова выругалась Женька. – И это говоришь мне ты?

Саша откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и громко сглотнул.

– Это ведь была твоя идея, кьярида. Напрасно я согласился… Но ты говорила, что справишься.

– Я справлюсь. Все в порядке, Алекс. Эухения из Сан-Себастьяна тебя не подведет.

– Оставайся лучше Женькой из города Энгельса.

Она ткнула Сашу кулаком в бок – несильно и совершенно беззлобно.

– Опять ты за свое! Я не помню, что такое Энгельс. Мы уехали оттуда, когда мне было четыре года… Господи, еще немного – и нас завалит окончательно! Может, ты позвонишь еще раз, Алекс?

– Незачем. Помощь уже выехала. Скоро будет здесь.

– Ты и пятнадцать минут назад это говорил.

– Значит, приедут на пятнадцать минут раньше.

– Но пока они не приехали… Тебе совсем не нравится моя идея?

– Совсем. Я не вижу в ней смысла.

– Эухения из Сан-Себастьяна ни слова не понимает по-русски. Это же очевидно, да?

– Допустим.

– Возможно, я смогу услышать то, что они хотели бы скрыть. От того, кто говорит на их языке. От тебя.

Ответить Саша не успел. В сплошной снежной пелене, размазанной по лобовому стеклу, вдруг появились желтые всполохи.

– Кажется, это за нами, – сказал он и, дернув за ручку, попытался открыть дверь.

Из-за налипшего снега та поддалась не сразу. А когда наконец распахнулась, перед Сашей предстал бородатый мужик в замызганном лыжном комбинезоне и ушанке.

– Александр? – спросил мужик, отплевываясь от снега.

– Да.

– А я – Михалыч. Так что будем знакомы. Велено доставить вас на место.

Стряхнув с руки огромную меховую рукавицу, Михалыч протянул Саше ладонь для рукопожатия: она оказалась жесткой, как наждак, и горячей.

– Сейчас закрепим трос и прокатимся. Всего делов.

Голос Михалыча звучал внушительно. Еще более внушительно выглядел транспорт, на котором он добрался сюда: огромные, едва ли не в человеческий рост, колеса, и небольшая кабина, утопленная в раму между ними.

Пока Михалыч ходил за тросом, из машины вышла Женька. Она зачарованно огляделась вокруг, а затем, нагнувшись, ухватила пригоршню снега и протерла им лицо.

– Холодно, – звонким голосом крикнула она. – Здорово!

– Это Россия, кьярида, – улыбнулся Саша. – А это – Михалыч.

Он кивнул подбородком в сторону подходящего к ним мужика.

– Буэнос диас![4]

Женька помахала рукой спасителю в ушанке. Михалыч, сверкнув диковатыми темными глазами, издал тихий рык: что-то среднее между «ого» и «угу». Скорее всего – «ого», учитывая Женькину точеную фигурку, распущенные волосы – длинные и вьющиеся и уже укрытые снегом.

– Помочь? – вежливо поинтересовался Саша.

– Да тут только петлю накинуть. Всего делов.

Процедура и впрямь заняла несколько минут, после чего мужчины коротко обсудили дальнейшие действия: Саша возвращается за руль, включает двигатель и дальше машина будет следовать в кильватере тягача. Два километра до поворота на «Приятное знакомство» и еще три – после.

Всего делов.

Они уже готовы были разойтись, когда снежная пелена вдруг выплюнула из своего чрева фигуру. Фигура появилась так неожиданно, что Саша вздрогнул. Огромная меховая шапка с длинным лисьим хвостом (хвост был перекинут на грудь и, как живой, вздрагивал от каждого толчка) и несуразный пуховик, горбом топорщившийся на груди. Все это было залеплено снегом, но общий абрис не оставлял никаких сомнений: обладатель лисьего хвоста – мужчина.

– Эй, братцы! – отчаянным голосом закричал Лисий Хвост. – Мне вас сам Бог послал, братцы! Выручайте!

– Застряли? – глупо поинтересовался Саша.

– Вроде того. Здесь рядом, метров сто. Хорошо еще, что я на вас наткнулся. Думал, пропадать мне тут. В Питер вот катил, да, видать, нужный поворот прощелкал. Ни зги же не видно.

Михалыч, внимательно вслушивавшийся в сбивчивую речь мужчины, перевел взгляд на Сашу:

– Ну, чего?

– Может, вызовем спасательную службу, когда доберемся до места?

– Дохлый номер, – цыкнув зубом, авторитетно заявил представитель «Приятного знакомства». – С такими заносами любая служба сюда только к утру пробьётся. Это при обычном раскладе.

– А сейчас?

– А сейчас – Новый год. Сами понимаете. Гуляет Рассея. Народу не до грибов.

– И что делать?

– Вам решать. – Михалыч пожал плечами. – Велено доставить вас – вас и доставлю. Моё дело телячье.

Наконец поняв, от кого зависит решение, Лисий Хвост повернулся к Саше. Разглядеть его лицо под засыпанной снегом шапкой не представлялась возможным, да и оттопыренный пуховик… Под ним явно что-то было. И это «что-то» останавливало Сашу.

– Я заплачý, – тихо произнес мужчина. – Сколько скажете.

– Деньги ни при чем.

– Да чёрт возьми… Не могу я тут остаться…

Саша и сам понимал – не может. За то недолгое время, что они крепили трос, от светового дня почти не осталось следа. Сумерки заметно сгустились, а через час наступит полная темнота. Или – через полчаса, или через пятнадцать минут. Не так уж важно – когда именно. Важно, что никто здесь больше не появится. И легкий до сих пор мороз обязательно усилится к ночи, оттепели никто не обещал. Единственный выход…

Мы должны взять его с собой.

Женька произнесла это по-испански, и Михалыч снова выдал на-гора свое универсальное «ого». А Лисий Хвост опустил голову и обнял обеими руками горб на пуховике:

– Что она говорит? Я не понимаю.

– То же, что и вы, – мягко объяснил Саша. И обратился к Женьке – тоже на испанском: – Хавьер страшно удивится, когда продерет глаза.

– Хавьер проспал все на свете. – Женька была безжалостна. – Его проблемы. А мы должны взять этого человека с собой. Так будет правильно.

– Да.

Пока они переговаривались, «этот человек» не сводил глаз с Женьки. А потом случилось невероятное: метель на секунду унялась, снег повис в воздухе на невидимых нитях, и сквозь него проступила лисьехвостая улыбка. Широкая, открытая и обезоруживающе детская.

Она и решила исход и без того решенного дела.

– Поедете с нами? – спросил Саша.

– Вы нас спасли! Спасибо, девушка! – Лисий Хвост сделал шаг в сторону Женьки и тут же остановился. А затем сделал шаг к Саше. И снова остановился. – Данке шон! Э-э… Сэнк ю!..

– Просто «спасибо» будет достаточно.

– Ну да, да. Конечно.

– Вам что-нибудь нужно забрать из своей машины?

Лисий Хвост на секунду задумался и задрал голову, как будто надеялся найти подсказку у падающих сверху снежных хлопьев. Если он отойдет – где гарантия, что добрые самаритяне не передумают и дождутся его? Где гарантия, что он снова не собьется с пути, как это было с поворотом на Питер? Да и метель разыгралась такая, что утонуть в ней – легче легкого.

– Нет. Ничего не нужно. Все самое ценное – со мной.

– Хорошо. Садитесь назад. С водительской стороны, так удобнее.

– Ну, чего? – подал голос до сих пор смирно стоявший Михалыч. – Двигаем или сопли жуем?

Через минуту все трое – Саша, Женька и Лисий Хвост – загрузились в машину, а еще через две – мягко покачивались на снежных волнах, полностью доверившись пыхтящему где-то впереди тягачу Михалыча.

Несуразному, но вполне надежному.

Первым нарушил молчание новый пассажир:

– Еще раз спасибо, ребята. Выручили. Я ваш должник.

Саша улыбнулся, поймав в панорамном зеркале лицо Лисьего Хвоста. Простодушное, если не сказать – простецкое, но чем-то к себе располагающее. Мужчине было около сорока, не меньше, но светло-зеленые, с легкой рыжиной глаза путали карты. Подумав про себя несколько секунд, Саша наконец нашел нужное определение: детские. Такие же детские, как и улыбка, которой Лисий Хвост совсем недавно одарил Женьку.

– Не мешало бы познакомиться, так? – Лисий Хвост поскреб подбородок. – Борис. Борис Вересень.

– Я – Александр, – отозвался Саша. – А это… Евгения.

Перегнувшись через сиденье, Женька в упор посмотрела на Бориса Вересня и протянула ему ладонь:

– Йо сой Эухения[5].

По лицу Лисьего Хвоста пробежала рябь. Очевидно, он столкнулся с неожиданной для себя дилеммой: пожать Женькину руку или галантно поцеловать ее – в благодарность за спасение. Вздувшийся в области грудины пуховик явно мешал Борису Вересню приложиться к руке, и поэтому он ограничился осторожным, но прочувствованным рукопожатием.

– Испанка, да? – спросил он, вглядываясь в Женьку.

– Ке?[6] – Женька приподняла бровь.

– Он спрашивает, не испанка ли ты? – улыбнувшись, снова перешел на испанский Саша.

Не дожидаясь ответа, Лисий Хвост продолжил:

– Я тоже знаком с одной… немкой. Очень хороший человек. И настоящий друг. А еще есть такой писатель – Мануэль Пуиг. Он хоть и не испанец… аргентинец. Но здорово пишет, уважаю. Не слыхали?

– Нет, – ответил Саша. – А тот, кто рядом с вами, – Хавьер. Может быть, он слыхал.

Он снова бросил взгляд в панорамное зеркало. Но теперь не на Бориса Вересня, а на еще одного пассажира рядом с ним: мужчину лет тридцати пяти. Тот сладко спал, привалившись головой к рюкзаку, который подпирал дверцу.

– Хавьер – писатель. Как и ваш Мануэль Пуиг.

Как и Мануэль Пуиг. Только лучше, – захотелось добавить Саше. Хавьер Дельгадо – это всегда превосходная степень. Лучший преподаватель теории литературы в Аликантийском университете, лучший рассказчик, лучший пожиратель тапасов[7], лучший яхтсмен на всем побережье Коста-Бланка. Комплименты, которые Хавьер Дельгадо делает женщинам, – самые изысканные; вино, которое он выбирает в ресторане, – отменного качества. Хавьер Дельгадо всегда одет с иголочки, на нем не морщат ни смокинг, ни роба моряка. Хавьер Дельгадо красив особенной страстной красотой завоевателей и конкистадоров. И тех, кто пересекал моря в призрачной надежде открыть Эльдорадо. Даже сейчас, когда он спит, привалившись к рюкзаку, – Хавьер Дельгадо безупречен. Небезупречен только рюкзак – и то только потому, что он – Сашин. А стильный дорогой чемодан Хавьера Дельгадо лежит в багажнике. Этой весной Хавьер выпустил свою первую книгу – о странствиях по Латинской Америке. И неважно, в чем странствовал Хавьер Дельгадо – в смокинге или в робе моряка (Саша склоняется к робе), он все еще остается завоевателем.

Конкистадором.

Пока Саша привычно размышлял о Хавьере Дельгадо, случилось нечто экстраординарное: горб под пуховиком нового знакомого ожил и пришел в движение. И стал издавать звуки, что-то вроде «хр-рррр-рр-рррр-ррааууу». Лисий Хвост смутился и успокаивающе похлопал по горбу, но звуки не стихли, наоборот – стали еще различимее.

«Чужой», – неожиданно пришло на ум Саше. Классика жанра.

Мы впустили в машину Чужого. Простака, в груди которого поселилось нечто склизкое и опасное, с выдвижной челюстью. Сразу несколькими челюстями, усаженными острыми зубами, с которых капает кислота. Через секунду монстр вырвется наружу и учинит здесь кровавую бойню. И от Саши и Женьки не останется следа. Исключение составляет лишь Хавьер Дельгадо: если ему и оторвут голову, то элегантно. С максимально возможным почтением. И ни одной капли крови не прольется на его девственно-белый свитер. Ни единой.

«Хр-рррр-рр-рррр-ррааууу» между тем набирало обороты. А когда к нему добавилось еще и трубное «Мааааа-ааввв», Лисий Хвост не выдержал и расстегнул пуховик. И в образовавшейся щели немедленно показалась голова Чужого.

Совершенно не похожего на монстра, но все равно – инопланетного.

Это был… кот.

Такого… Нет, та-ааакого! кота Саша не видел никогда в жизни. Огромные уши, треугольная морда, слегка косящие небесно-голубые глаза – наверное, все это встречается в живой природе. Но – по отдельности. А собранное вместе, оно произвело неизгладимый эффект. Существо, высунувшееся из пуховика Лисьего Хвоста, было таким забавным, что Сашины губы немедленно сложились в глуповатую улыбку.

– Вау! – вскрикнула Женька.

– Маа-ау! – передразнил ее инопланетный кот.

– Вот это да! – Саша на секунду бросил руль и рассмеялся: положительно, появление ушастого инопланетянина – лучшее, что случилось с ним за последние несколько часов.

Ободренный реакцией, Лисий Хвост расстегнул еще пару пуговиц, и кот выбрался на свободу. Он был длиннолапым, с длинным туловищем и длинным хвостом, напоминающим крысиный. Обычную шерсть коту заменял очень короткий и жесткий подшерсток, но разглядеть его полностью не представлялось возможным – из-за свитерка, натянутого на тело.

Девственно-белого, как у Хавьера Дельгадо.

– Вау, – еще раз произнесла Женька. На этот раз – шепотом. – Маравийосо![8]

Маравийосо легко вспрыгнул на колени к Лисьему Хвосту, а затем – так же легко – перебрался на переднее сиденье – к «Эухении из Сан-Себастьяна». Та сидела смирно, совершенно зачарованная четвертым (и самым необычным) пассажиром. Кот потянулся мордой к Женькиному лицу, осторожно обнюхал его, а затем положил переднюю лапу ей на плечо.

– Мандарин! – попытался одернуть кота хозяин. Без всякой, впрочем, строгости.

Мандарин. Вот как.

– Мандарин? – удивился Саша. – Его зовут Мандарин?

– Вроде того. Дурацкий парень, да?

– Маравийосо! Атрактиво![9]

Женькин голос был исполнен нежности и детской восторженности, еще никому (а Саша знал Женьку уже семь лет) не удавалось покорить ее сердце с такой легкостью. С такой быстротой. Обычно насмешливая и резкая, Женька сейчас просто таяла, вглядываясь в кошачьи глаза. А затем, поддавшись неожиданному порыву, чмокнула кота в розовый нос.

– Маа-ау! – В ответ на Женькин поцелуй Мандарин высунул кончик языка и лизнул девушку в подбородок.

После этого, посчитав миссию по приручению женщины выполненной, кот переключился на мужчин. А именно – на Сашу. Все прошло по той же схеме: обнюхивание Сашиного лица и последовавший за ним несильный, но требовательный удар лапой. На этот раз не по плечу, а по сгибу локтя.

– Я за рулем, дружок, – мягко сказал Саша. – Но позже мы обязательно познакомимся поближе. Если ты не возражаешь.

– Маа-ау! – Судя по всему, кот не возражал.

– Не приставай к человеку! – прикрикнул на Мандарина хозяин.

– Все в порядке… Борис.

– Ему только волю дай. Та еще липучка.

– Эль гвáпо! – Чуть нагнувшись, Женька погладила кота по затянутой в одежку спине. – Бен ака, эль гвапо![10]

– Что она говорит? – снова поинтересовался Лисий Хвост.

– Ваш кот – красавчик. Обаяшка. И вообще – прекрасный во всех отношениях парень. Никакой не дурацкий.

Лишь произнеся это, Саша вдруг подумал, что определение дурацкий парень — не так уж далеко от истины. Кот был грациозным, но и нелепым тоже, все в нем было преувеличено: размер ушей, длина лап, раскосость глаз, и еще этот белый свитер…

Он делал кота точной копией Хавьера Дельгадо. Хотя бы потому, что оба – и человек Хавьер, и кот Мандарин – одинаково действовали на людей. Они сражали их наповал. И какие механизмы при этом были задействованы – не так уж важно.

А потом Саша подумал о том, что случилось бы, не встреться они с Лисьим Хвостом и его подопечным посередине метели. Парням пришлось бы ой как несладко, и последствия могли бы оказаться самыми непредсказуемыми, самыми печальными. Уф-фф! Даже думать об этом не хочется! Саша и впрямь испугался задним числом, но решил, что раз все закончилось хорошо…

То все может хорошо кончиться и в принципе.

Появление в его жизни дурацкого парня — это знак судьбы. До этого она обходилась с Сашей не бог весть как справедливо, но теперь есть шанс переиграть ее.

И Саша этого шанса не упустит.

* * *

…Из дневника Ани Новиковой

Просто подонство какое-то! Здесь перебои с инетом!!!! Я в ярости!! ☹☹☹ И скука, скука, скука!!! Еще скучнее, чем в прошлом году. И народу значительно меньше, чем было тогда. Можно целый час слоняться по дому, прежде чем наткнешься на кого-нибудь из аборигенов.

Аборигенов трое – Михалыч, Эльви и Карина Габитовна – сторожевая овчарка при Ба и что-то вроде личного секретаря. Я думала, что ее уже смыло приливной волной старухиного самодурства, но ей удалось удержаться.

Даже удивительно.

Эльви – кухарка и домоправительница. А Михалыч отвечает за сад, зимнюю оранжерею и доставку продовольствия. Кроме овчарки Карины Габитовны есть еще два кавказца – самых настоящих. Днем они сидят в вольере, а ночью их выпускают на поле для гольфа – охранять территорию. Кавказцы появились только в этом году, и я с ними еще не знакома. Хорошо бы – не быть знакомой и дальше.

Продукты Ба привозят из Краснофлотского – это поселок километрах в пятнадцати отсюда. Пятнадцать километров – если верить навигатору, но по ощущениям выходит целая тысяча. За то время, что мы вечно тратим на дорогу к Ба из дурацкого Краснофлотского, легко можно было бы проехать Австрию, Германию и Лихтенштейн и еще осталось бы полчаса на кофе в Андорре.

Котовщикова уже там. Катается на горных лыжах, о чем объявила всему миру через Инстаграм. Гори в аду, Котовщикова! Ненавижу тебя! ☹☹☹

Лучше бы я уехала с классом в Прагу! ☹☹☹

До Краснофлотского мы добрались без особых приключений и даже без происшествий: ссора с Ма не в счет, в последний месяц мы ссоримся постоянно, без всякого повода. Но на этот раз повод был, да еще какой! Когда вместо Праги тебя запихивают в Тьмутаракань, нисколько не интересуясь твоими желаниями, – есть от чего расстроиться. Если бы мне было шесть лет, как Тёмке, я бы ещё смирилась с этим. Так и быть, сожрала бы на завтрак, как манную кашу. Но через две недели мне исполнится ШЕСТНАДЦАТЬ!!! Взрослый человек со своим собственным мнением относительно мироздания вообще и хутора, где окопалась Ба с приспешниками, – в частности. Пропади он пропадом, этот хутор!!! ☹☹☹

Самое интересное, что Ма думает точно так же. О чем и поведала мне в разгар нашей концептуальной и даже экзистенциальной склоки… О, ну ты и завернула, Анечко-деточко!  А склока стоит того, чтобы воспроизвести ее здесь.

МА: Не могу взять в толк, чем ты недовольна. Сидишь с кислой физиономией целый час. Мы, между прочим, едем к твоей родной бабушке, а не на прием к зубному врачу.

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Лучше бы к зубному врачу. Полчаса мучений – и свободен. Но когда мучения грозят растянуться на несколько дней – кто такое вынесет?

МА: Так вот как ты расцениваешь поездку к родным? Мучение, да?

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Все нормальные люди гуляют сейчас по Праге…

МА: Прага никуда от тебя не денется. Поедешь на весенние каникулы, я тебе обещаю.

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Вы уже обещали ее мне на Новый год. И что в результате? Все наши отчалили, одна я оказалась лохушкой.

МА: Так уж и все?

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Ну… почти все.

МА: И Настя Котовщикова?

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: А при чем здесь Котовщикова? Плевать мне на Котовщикову.

МА: Я что-то пропустила? Вы больше не лучшие подруги?

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Нет.

МА: М-м… Не хочешь об этом поговорить?

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Нет.

МА: Мы могли бы вместе разобраться…

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: А разве психоаналитикам разрешается работать с членами семьи?

МА (сбрасывая скорость до 40 км/час): Если моя дочь упомянула о психоанализе – это означает, что…

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Ничего это не означает. Я просто злюсь.

МА: Из-за Котовщиковой?

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Еще чего! Из-за Праги.

МА: Ты взрослый человек, Анюта. И должна понимать, что кроме удовольствия существует еще и долг. У бабушки юбилей, и мы обязаны на нем присутствовать.

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Мы и так присутствуем каждый год. И все эти домашние радости давно в горло не лезут. Ой, прости-прости.

МА: Юбилей – это совершенно особый случай.

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: То есть все будет не так, как всегда? Пригласили Мадонну? Или группу «Аэросмит»?

МА: Ты знаешь, как я ценю твой юмор. Но сейчас он неуместен.

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Ну да… «Аэросмит» Ба не потянет, не говоря уже о Мадонне. Так что будем слушать этого… Вячеслава Малежика.

МА: Малежик – не самый плохой певец, кстати.

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: А все это… вместе с Малежиком… не могло бы подождать до весны? Или до лета? Ничего ведь принципиально не изменится… И Ба никуда не денется от нашего почтения и всепоглощающей любви.

МА: Ну что за ернический тон?

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Ни разу не ернический. Я всего лишь стараюсь рассуждать здраво. Ты сама меня к этому всегда призывала, между прочим.

МА: Как можно быть такой нечуткой?

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Я – нечуткая? Ха-ха, я очень даже чуткая, особенно ко вранью. И насчет Праги вы мне соврали. Пообещали и не исполнили. А про Ба – с юбилеем или без… Я вообще молчу.

МА (увеличивая скорость до 100 км/час): Да. У нас с Беллой Романовной непростые отношения, ты знаешь. За эти годы всякое бывало…

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Да уж.

МА: Надеюсь, прошлогодний ужас не повторится.

АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Это зависит не от меня.

МА: От тебя тоже. От тебя – прежде всего. Мы должны быть с ней. Подарить ей несколько дней, будь они неладны. И сделаем это с открытым сердцем. Никаких гримас неудовольствия, обещаешь мне?..

Если кому-то и придется сильно постараться, чтобы отклеить от лица гримасу неудовольствия, – это точно буду не я.

Ма.

«Непростые отношения» – еще мягко сказано. Ба и Ма не очень-то ладят. Свекровь и невестка, что уж тут поделаешь! Но в нашей семье этот традиционный конфликт доведен до абсурда. Уж не знаю, чем Ма так раздражает Ба и кого Ба хотела видеть в роли жены своего сына – может быть, американскую актрису Деми Мур? Или ученую Марию Склодовскую-Кюри? Или олимпийскую чемпионку по прыжкам в высоту Исинбаеву? А, может, адскую помесь из всех троих с небольшими вкраплениями многоумной писательницы Улицкой?

Вообще-то, Ма действительно похожа на Мур – только не Деми, а Джулианну. Такая же рыжая, вся усыпанная веснушками. Такая же независимая и гордая. И спина у нее прямая. Вот только при встречах с Ба (а они случаются редко) от независимости и гордости Ма-Джулианны ничего не остается. А спина выглядит так, как будто из нее вынули позвоночник. Спина начинает походить на вопросительный знак, а суть вопроса сводится к уже привычному: «Чем я вам не угодила, Белла Романовна»?

И что-то подсказывает мне, что ответа Ма не получит. Никогда.

Возможно, когда Ба покинет этот мир, ответ и обнаружится – где-нибудь в ее дневниках (если Ба ведет дневники, как это делаю я). Или в виде послания за отклеившимися обоями. Или на древней видеокассете, записанной специально для родственников. Я прямо вижу эту кассету: Ба – царственная, аристократичная и седовласая (Маргарет Тэтчер нервно курит за углом). Губы у Ба морщатся в презрительной улыбке, а выцветшие глаза смотрят прямо в душу… Нет. «Душонку» – так сказала бы она, большой любовью к своей семье Ба не отличается.

«Ну что, канальи? – весело спросит Ба с кассеты. – Ждете – не дождетесь, когда я сыграю в ящик? Я ведь все про вас знаю, канальи. Побыстрее раздербанить наследство – вот чего вы хотите. Пустить по ветру все, что создавалось десятилетиями, что нажито непосильным трудом. Моим трудом – а вы все гиены. Падальщики. Уже запаслись ножами и вилками? А вот фиг вам, падальщики!..»

Скорее всего, Ба употребит другое выражение, а вовсе не «фиг вам», но суть дела от этого не меняется.

Если бы меня спросили, на чьей я стороне – кассеты или алчущих душонок, я бы затруднилась ответить. Ежу понятно, что при самых благополучных раскладах моему Папúто мало что обломится. Папито в домашнем кругу – слишком мягкий, без когтей и клыков. «Непрактичный» – когда-то сказала о нем Ба. В ее устах это прозвучало примерно как «прокаженный».

Когда Ба выдала это, Анечко только-только исполнилось семь. Или восемь. И она действительно была деточко – не то что сейчас. А деточко могла и не знать, что за зверь такой – «прокаженный». Но снисходительно-жалостливый тон Ба она уловила. Услышала. Как и многое другое, о чем впоследствии предпочла забыть. Но забыла ли на самом деле?

Нет. Нет-нет-нет.

У деточко – в семь (или восемь) есть одно преимущество: взрослые не замечают ее, когда ссорятся и осыпают друг друга проклятиями. Или когда – в порыве ненужной откровенности – вываливают с десяток тайн. Или – одну-единственную тайну, но обязательно – дурно пахнущую. Станет ли взрослый человек стесняться кошки или собаки? Ему и в голову это не придет: ну, маячит там что-то на заднем плане – с хвостом и четырьмя лапами, подумаешь! Деточко в свои семь (восемь) мало чем отличалась от кошки – с точки зрения Ба, разумеется. И с точки зрения тех сумасшедших, кто смел перечить Ба.

Их было немного – этих сумасшедших. Вернее, всего один.

Дядя Витя, старший брат Папито, старший сын Ба.

Дядя Витя похож на большое дерево. Крона дерева болтается где-то под облаками, производя постоянный – несмолкаемый и недовольный – шум. Дядя Витя недоволен Ба и тем, что Ба вечно сковывает его инициативу. Не дает встать у руля семейного бизнеса, хотя этот руль он, несомненно, заслужил.

Ба так не думает.

– Разберись сначала в своей жизни! Наведи там порядок, а потом поговорим, – заявила тогда Ба.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, конечно, не знаешь! – Смех у Ба страшно неприятный, скрипучий – как будто пенопластом царапают по стеклу. – О таких вещах мужья-рогоносцы узнают последними.

– О каких еще вещах?

– Твоя новая жена – шлюха!

Я хорошо помню этот момент. Кисти тихонько покачиваются перед глазами, в правой руке зажата кукла Барби, в левой – недогрызенное яблоко. Ни яблоко, ни Барби не ждут вторжения извне, но оно происходит – помимо их воли. В домик деточко залетает сорвавшаяся с губ Ба «шлюха».

Шлюхи встречаются в живой природе гораздо чаще, чем прокаженные. Так что с этим ужасным словом у деточко, сидящей под столом, задрапированным скатертью с тяжелыми кистями, не возникло никаких проблем.

– Не смей так говорить о ней!

– Иначе что? – продолжает поскрипывать Ба.

– Просто – не смей!

Дядя Витя перебирает ногами (из «домика» Деточко видны только ноги) и слегка подпрыгивает, как боксер на ринге. Он пропустил удар, но сдаваться не собирается. Я бы тоже не сдалась – ведь речь идет об Изабó.

Изабо – так зовут его жену.

Она – потомок старинного грузинского рода, а может – француженка, а может – инопланетянка. Она – самая красивая женщина на свете. И ни за что не расстанется со своим позвоночником, даже в угоду Ба. Если дядя Витя – дерево, то Изабо – птица. Райская птица. Ба просто завидует – ее красоте, ее свободе. Ее хрипловатому голосу. Даже нездешнее имя вызывает у Ба зависть – вот она и возводит напраслину.

Ба – не единственная, кому не дает покоя Изабо, Ма и Папито тоже обсуждают ее годы напролет.

– Не понимаю, что она нашла в Викторе, – пристает Папито к Ма. – Может, ты объяснишь как профессиональный психоаналитик?

– Деньги, – отвечает Ма.

– Но есть люди богаче. Намного, намного богаче.

– Есть. – Веснушки на лице Ма приходят в движение. – Твоя мать. Но выйти замуж за твою мать она не может. По объективным причинам. Вот и приходится довольствоваться малым. В надежде, что малое прирастет чем-то большим. Со временем.

Даже мне ясно, что она имеет в виду, говоря о времени. О естественном течении времени, когда Ба превратится в слабый оттиск на видеокассете. Не знаю, что уж там представляет себе Ма (Ба на смертном одре, в гробу, под плитой из черного мрамора ☦) – но в голосе ее слышатся мечтательные нотки.

– Ты говоришь глупости, Соня.

– Тогда не спрашивай меня о глупостях… А ты что здесь делаешь?

Вопрос обращен ко мне, ведь я всегда оказываюсь поблизости в самый неподходящий момент, «грею уши» – по меткому выражению Папито.

– Ничего. Просто мимо проходила.

– Подслушивать разговоры не очень-то красиво. Тем более – взрослые разговоры.

– Я уже сама взрослая, – с некоторых пор отвечаю я.

– Иди к себе, Анюта.

Вообще-то, я шла на кухню, сварганить себе бутерброд с сыром. Таким же скучным, как и взрослые разговоры моих родителей. А все потому, что они совсем не знают того, о ком говорят. Судят Изабо по себе. Вот и всплывает всякая фигня насчет денег и богатых мужчин, которых Изабо могла бы раздеть до трусов, если бы захотела.

Смешно слушать такие бредни. Но я не смеюсь – чтобы ненароком не выдать тайну. Она состоит в том, что мы с Изабо – друзья.

Упс.

Вот я и написала это – мы друзья. Не такие, как с Котовщиковой (Котовщикова оказалась сволочью ☹☹☹) – настоящие.

Я могу помнить об этом всю оставшуюся жизнь. А могу навсегда забыть. Но мы – друзья. И мы – настоящие. Все получилось само собой, почти три года назад, когда мне исполнилось тринадцать и Папито с Ма подарили мне мой первый айфон. 5S – и я в одно мгновение на целый корпус обошла Котовщикову, которая юзала всего лишь простую пятерку. А спустя несколько месяцев на мой все еще не потерянный, не залитый колой и не утопленный в унитазе телефон позвонили.

Это была Изабо.

– Привет, – сказало Изабо. – У тебя вроде день рождения?

Впрочем, в тот момент я еще понятия не имела, что это – Изабо, хотя голос показался мне знакомым, смутно знакомым; я точно знала, что слышала его. Такие голоса не забываются, они врезаются в память, как веревка в шею повешенного, – спасения от них нет. Они проникают даже не в сердце – в кости. И медленно разрушают их изнутри, превращая в желе. Мозги тоже становятся студенистыми, да. Весь процесс занимает секунд пятнадцать.

Анечко уложилась в три.

– Вообще-то, он давно прошел, – прошептала я. – А с кем я говорю?

– Да. Представиться не помешает. Изабо.

Ух ты.

Да, именно так я и подумала тогда – «ух ты». До этого «ух ты» мы виделись лишь несколько раз – у Ба на семейных праздниках и еще один раз на шашлыках, которые устраивал дядя Витя. И еще один – в Мариинке, на балете «Сильфида» (родаки вдруг решили, что пора приобщить дочь к высокому искусству). Мы устроились в партере, а дядя Витя с Изабо – в директорской ложе. То есть это потом я узнала, что ложа директорская – от Ма. Я заметила их первая и начала дергать Ма, тыкать пальцем в дурацкую ложу, где сидела Изабо.

Как птица в клетке.

– Печально, – сказала Ма в антракте, глядя в пространство.

– Что именно? – удивился Папито.

– Мы сидим где-то на выселках, а братец Виктор – в директорской ложе. Это все, что нужно знать о твоей семье.

– По-моему, мы сидим в партере. На хороших местах…

– Не прикидывайся дурачком. Ты ведь понял, что я имею в виду.

– Ты раздуваешь скандал на пустом месте, дорогая.

– Он делает все, чтобы унизить тебя. Он и твоя мать.

– У них тоже непростые отношения. Если это тебя утешит.

– Меня бы утешило совсем другое. Уважение со стороны твоих родственников, хотя бы минимальное. А они вынуждают меня чувствовать себя самозванкой, занявшей чужое место. Выскочкой. Парвеню.

– Если наша семья так уж плоха… Зачем тебе ее уважение, Соня? Это – вне логики.

Вне логики. Точно.

На второе отделение Изабо не осталась – упорхнула. Наверное, ей не очень понравилась клетка, и балет заодно. Ма тоже выглядела недовольной – но совсем по другому поводу. Клан, к которому – по явному недоразумению – принадлежал Папито, отравлял ей жизнь самим фактом существования.

Они ссорились и после спектакля, в машине. То есть – ссорилась Ма, а Папито лишь вставлял умиротворяющие фразы – гладкие, как морские камни-голыши. А я сидела в наушниках на заднем сиденье и делала вид, что слушаю Plumb. О, я великий конспиратор! Никто и никогда не узнает, что я думаю на самом деле, – если я сама этого не захочу.

– Не уважая меня, они высказывают неуважение тебе, дорогой мой. Дают понять, что наш брак – ошибка.

– Все совсем не так! Ты преувеличиваешь…

– Преуменьшаю. Я только и делаю, что преуменьшаю! Твою зависимость от родственничков…

– Нет никакой зависимости.

– Есть! Ты сам этого не замечаешь. Вот и сейчас – назвал ту семью «нашей». Хотя у тебя уже пятнадцать лет своя собственная семья. А ты все никак не можешь отлепиться от матери.

– Ну, что ты такое говоришь? Мы и видимся-то несколько раз в год.

– Потому что она так решила. – Ма сделала ударение на слове «она».

– Успокойся, пожалуйста.

Роль миротворца удается Папито хуже всего. Как только он надвигает на лоб голубую каску, Ма начинает палить в него из орудий всех калибров.

Не целясь.

– Ты… Ты даже не можешь защитить нас – меня, Анюту и Тёму!

– Вот только детей не приплетай, пожалуйста!

Папито понизил голос, и оба они повернулись ко мне. И увидели то, что должны были увидеть: их дочь Анюта, прикрыв глаза, покачивала головой в такт музыке. На разговоры взрослых ей было ровным счетом наплевать.

– Конечно, вашей семье проще отмахнуться от детей! – не унималась Ма. – Сбагрить их куда подальше, чтобы не вызывали дурных воспоминаний.

– Соня, я прошу тебя…

Но тон у Папито вовсе не просительный, в нем появляются стальные нотки. Есть территории, куда заходить не рекомендуется никому, даже Ма с ее самоходками и гаубицами. Иначе они будут сметены ответным шквальным огнем. В этой битве – битве за семейные тайны – Папито пленных не берет.

– Я уже молчу, что Виктор…

– Вот и молчи.

Единственно верная реакция, чего уж.

Когда Ма заявляет о ком-то или о чем-то «я уже молчу» – жди тирады на три часа. За это время можно было бы совершить массу полезных вещей: посмотреть киношку с Джонни Деппом, поплавать с дельфинами в дельфинарии, собрать картину «Вавилонская башня» из пазлов… Вы еще не в курсе, что Анечко-деточко – лучший в мире собиратель пазлов?

Первые опыты относятся к трехлетнему возрасту. Семейная легенда гласит, что тогда, из-под рук малютки, вышел не какой-нибудь Микки-Маус в разнесчастных четыре куска, а многофигурная композиция «Гийом Аполлинер в кругу друзей». Затем последовали другие многофигурные композиции, батальные сцены, сцены сбора урожая и катания на коньках по заливу Зейдерзее. И, наконец, подробные географические карты из трех тысяч деталей.

От человека, который складывает три тысячи мельчайших фрагментов в целую картину за пару дней, можно ожидать чего угодно. Так утверждает Папито.

Но, как правило, ожидания оказываются завышенными. Так утверждает Ма.

И только Изабо ничего не ждет от меня. Но она – лучшее, что могло случиться со мной. И случилось.

– Буду ждать тебя завтра, в три часа, у метро «Горьковская», – сказала Изабо по телефону. – Отпразднуем твой день рождения.

– А ничего, что он прошел?

– Пустяки.

«Ух, ты! – снова подумала я. – Интересно, как отреагирует на это Ма?»

– И не думаю, что стоит посвящать в наши планы посторонних. – Изабо как будто прочла мои мысли. – Но если тебя что-то не устраивает…

– Все. Все устраивает.

– Отлично. Тогда до завтра.

Если бы Изабо предложила мне встретиться в час ночи на Смоленском кладбище – даже это меня бы не остановило. Что уж говорить о таких пустяках, как метро «Горьковская», последний урок, с которого придется слинять, чтобы успеть вовремя, и – родители. Впрочем, родители волнуют меня меньше всего. В нашей с Изабо истории, которая вот-вот должна начаться, они и есть «посторонние».

Но укрепить тылы все же следует.

Я небрежно сообщаю Ма, что завтра, после школы, отправлюсь к Котовщиковой – готовиться к контрольной по алгебре. Буду ли я на связи? – о, да, конечно!

С Ма все прошло без сучка и задоринки, зато окучить Котовщикову оказалось гораздо сложнее. Нет, она не вовсе не отказывалась прикрыть меня, но жаждала узнать подробности. У Анечко свидание, да? Кто этот несчастный?

Свидание, да. В некотором роде. Так, один мальчик.

Ничего умнее «одного мальчика» мне в голову не пришло, но этого объяснения Котовщиковой оказалось достаточно. Кроме того, я поклялась, что завтра расскажу ей о свидании во всех подробностях.

Эти подробности – подробности нашей первой встречи с Изабо – до сих пор в моей памяти. Как кусочки пазла, из которых складывается удивительная картина. Прямо таки фантастическая. На первом – сама Изабо в кожаной куртке, кожаных штанах и низких сапогах с металлическими носами. На втором – «Кавасаки Вакуэро», мотоцикл Изабо.

Да-да, на встречу со мной она приехала на мотоцикле!

Я полна немого восхищения, я немедленно влюбляюсь в космический черный «Вакуэро», и в черные волосы Изабо, и в ее черный блестящий шлем.

Для меня приготовлен красный.

То есть пока еще я не знаю, что он – для меня.

– Привет, – говорит Изабо. – Как насчет прогулки за город?

– Мы… поедем на нем? – я киваю в сторону мотоцикла.

– Если ты не против.

В голове у Анечко разрываются петарды, а сердце… Оно разбухло и стало похоже на кита – огромного-преогромного, неповоротливого и легкого одновременно. Если кит решит подняться на хвосте и выпрыгнуть из горла – Анечко несдобровать!

– Нет. Я не против. Нет.

– Держи.

Изабо протягивает мне новехонький красный шлем. Несколько секунд я верчу его в руках, отчетливо понимая, что как только надену его на голову – исчезну для всего мира. Или мир исчезнет для меня, и останется лишь Изабо и ее мотоцикл. Только они.

От обоих вариантов у меня захватывает дух. Но от второго – захватывает больше.

– Садись, – Изабо тихонько похлопывает по коже сиденья позади себя. – Не бойся.

О-о! Видела бы меня сейчас Котовщикова! И все остальные, включая придурка Старостина и классную! Они бы просто офигели, дар речи потеряли бы!

Но пока дар речи теряю только я: рот забивает сухой городской ветер и черные волосы Изабо, змеями струящиеся из-под шлема. Справиться с ними нет никакой возможности: Анечко – не мангуст. Или все-таки мангуст?

Я машинально ухватываю и зажимаю зубами прядь ее волос – точка опоры найдена, йоу! Вторая точка опоры – куртка Изабо, в которую я вцепилась обеими руками, ну а третья – черный «Вакуэро», мотоцикл.

– Как его зовут? – изо всех сил кричу я, отплевываясь… нет, не от волос, мне нравятся волосы Изабо. От ветра.

– Кого?

– Ваш байк.

Вопрос нисколько не удивляет Изабо, и через мгновение я получаю ответ:

– Локо.

– Здорово!

Это относится не только к имени мотоцикла (я понятия не имею, что означает «Локо»), но и ко всему остальному: ветру, запаху духов и кожи, идущему от Изабо. Дома, улицы, реки и мосты сливаются в одну сплошную линию – вплоть до ближайшего светофора. Красные сигналы (и кто только их придумал?) вызывают у Локо недоумение. И даже негодование: он рычит и подрагивает, вынужденные остановки раздражают его.

Анечко же они только воодушевляют, ей кажется, что все-все люди на улицах смотрят на нее. Э-э… ни фига не кажется! Народ и впрямь не может отвести взгляд от космически-черного Локо. Котовщикова, где ты?

Старостин, ау!..

Как только мы выезжаем за город, Изабо прибавляет скорость.

– Держись! – бросает она через плечо, и я целую секунду вижу ее красивый и четкий профиль, как будто вырезанный из жести, из шёлка, из папиросной бумаги. Целую долгую секунду.

Вот теперь мы действительно летим. Парим над землей. И мое сердце, похожее на кита, – неповоротливого и легкого одновременно, – наконец выбирается из горла и получает свободу: я могу поклясться, что вижу его боковым зрением. И это и вправду кит. Или – электрический скат, или воздушный змей, или древесная лягушка…

Пока я решаю, кем же в действительности является мое сердце, шоссе делает крутой поворот. И перед тем как заложить вираж, Изабо поднимает левую руку. Она трясет в воздухе всей пятерней, а потом сжимает ее.

Всё. Дело сделано.

Прямо на лету Изабо крадет мое выпущенное на свободу сердце.

Местечко, где мы оказываемся спустя двадцать минут, называется «Шале». Ресторан или что-то в этом роде. Местечко окружено соснами (сосны здесь повсюду), сквозь них просматривается залив. Пока Изабо паркует мотоцикл, я переминаюсь с ноги на ногу и втягиваю ноздрями сырой воздух. Ма бы меня убила, если бы узнала, где я нахожусь. И главное – с кем! Она бы точно меня убила, а потом сто лет ходила бы к своей подруге – психиатру со стажем Калерии Витольдовне Пицек, чтобы восстановить душевное равновесие.

Папито отнесся бы к ситуации нейтрально и призвал бы Ма ее не драматизировать.

Но сейчас меня меньше всего волнует, что бы подумали мои родители. Я пристально вглядываюсь в Изабо, пытаясь сообразить, куда же она сунула мое сердце. В карман куртки, наверное, потому что на ее кожаных штанах карманов не просматривается.

– Ты в порядке? – перехватив мой взгляд, улыбается Изабо.

– Да. Крутая была поездка.

– Рада, что тебе понравилось. Идем.

В зале никого нет, кроме двух официантов и парня за стойкой – бармена. Очевидно, Изабо здесь не в первый раз. Кивком головы она здоровается с официантами и машет рукой бармену: «Привет, Сережа!»

Сережа машет в ответ и тут же расплывается в идиотской улыбке. Наверное, точно такая же улыбка была у меня, когда я примеривалась, как бы половчее вскарабкаться на Локо.

Все взгляды сосредоточены только на Изабо, меня никто не замечает, – интересно, как бы разложила ситуацию Ма? С психологической точки зрения?

Не в психологии тут дело.

В зеркале, возле которого я на секунду задерживаюсь, отражается ничем не примечательная девчонка в джинсах (это мои лучшие джинсы!), свитере с оленями (я люблю оленей еще больше, чем китов) и куртке-безрукавке (эту куртку я просто люблю).

Высокие ботинки на шнуровке в зеркало не попали.

Накануне вечером я долго размышляла над тем, в каком прикиде предстать перед Изабо. Расфуфыриваться не особо-то и хотелось – это, в конце-концов, не свидание с мальчиком. И Изабо не должна думать, что ее предложение о встрече повергло меня в шок и трепет.

Я – независимый человек, мало ли с кем мне приходится встречаться! Может, с тысячью людей, а может – с миллионом. Я отношусь к таким вещам совершенно спокойно. А то, что щеки у меня пылают… Это ветер, который всю дорогу дул мне в лицо.

Виноват он, а вовсе не Изабо.

В сопровождении одного из официантов моя инопланетная тетка проходит на летнюю террасу, даже не потрудившись удостовериться, следую ли я за ней или застряла где-то в районе входа.

…С террасы с десятком столиков открывался вид на залив и пустой пляж, по которому прогуливались собачники. Я до сих пор помню их собак (еще два кусочка пазлов в коллекцию) – маленькая такса и довольно крупный пес с шерстью песочного цвета. Тогда Анечко-деточко еще не знала, как называется эта порода, но теперь знает.

Золотистый ретривер.

Такса и ее хозяин довольно быстро слиняли, а вот песочный пес остался. Он гонялся за маленьким красным мячом и за чайками, и Анечко-деточко смотрела на пса не отрываясь. Это было не очень-то вежливо по отношению к Изабо, но…

Я еще не знаю, как вести себя в ее обществе.

Наверное, надо что-то сказать. Что обычно говорят в таких случаях?

Пока я тягостно размышляла, официант набросил плед мне на плечи и тут же получил от Изабо поощрительное:

– Спасибо, Влад.

Если бы у Влада был хвост, как у того глупого ретривера, – он бы обязательно завилял им, забил бы по дощатому полу.

– Вам как обычно? – спросил он.

– Да.

– А девочке?

В мою сторону Влад даже не смотрел, и я почему-то обиделась на него. И на Изабо тоже. Как будто она была виновата в том, что все пялятся только на нее, забыв об остальных. А остальные что – не люди? Даже маленькие дети – люди, как утверждает Ма.

Я – не маленькая.

– Мне тоже, как обычно, – сказала я, шмыгнув носом. И добавила, указывая подбородком на Изабо: – Как и ей.

– Э?

Ну, наконец-то Влад обратил на меня внимание! И принялся рассматривать, машинально дергая себя за мочку уха.

– Э? – снова повторил он.

– Разве ты не слышал? – Изабо беззвучно рассмеялась. – Девочке то же самое.

Влад исчез, оставив на столике две кожаные, тисненные золотом папки – меню.

– Выбирай.

– Что выбирать? – Я уставилась на Изабо.

– Мы ведь приехали сюда пообедать, нет? Так что выбирай все что захочешь.

Если бы сегодня действительно был мой день рождения, хм-ммм… Это был бы самый странный, самый неуютный ДэРэ. Я не знаю, о чем говорить с теткой, я вообще вижу ее четвертый или пятый раз в жизни, а разговариваю – так и вовсе в первый. К тому же она украла мое сердце.

Воровка!

– Я не знаю… Я не хочу есть.

– Лучше было отвезти тебя в «Макдоналдс»?

– Лучше было нажраться шавермы.

Неужели это сказала я? Точно я, Ма была бы мной недовольна. Я проявила крайнюю степень невоспитанности, а это свидетельствует о скрытых комплексах. С которыми надо бороться с младых ногтей.

– В следующий раз нажремся, – пообещала Изабо.

И снова рассмеялась своим беззвучным смехом. Если отделить смех от Изабо – из него получился бы взломщик или похититель драгоценностей, бесшумно крадущийся в ночи и обчищающий сейфы.

Вот бы он взял меня с собой!..

На горизонте появился официант Влад с подносом, на котором стояли два бокала с какой-то светло-коричневой жидкостью и две кофейные чашки.

– Ваш кофе, – провозгласил Влад. – Ваш коньяк. Выбрали что-нибудь?

– Дай нам пять минут.

Коньяк. Ух ты!

Дождавшись, пока официант уйдет, Изабо подняла свой бокал и посмотрела сквозь него на меня.

– С днем рождения! – сказала она.

– Он давно прошел, – снова напомнила я.

– Плевать.

Изабо сунула руку в карман куртки и вынула… Не мое сердце, нет. Пачку сигарет и зажигалку. Прикурив, она выпустила изо рта колечко и уставилась на меня.

– Вы обкуриваете ребенка.

Что это с моим голосом? Он почти не слышен, Не иначе как увязался за смехом Изабо – грабить сейфы.

– Плевать. – Еще одно колечко выплыло изо рта Изабо.

– Будете пить?

– Конечно.

– Вы же за рулем. Я не поеду с вами обратно.

– Пойдешь пешком?

Вот тут-то меня и накрыл безотчетный страх. Мало того, что я отправилась за город с малознакомым мне человеком, так еще и не поставила в известность Ма. Соврала ей, а у нас в семье так не принято: Ма – поборник откровенности и доверия. Поборник правды, «какой бы горькой она ни была».

И идти пешком необязательно: достаточно позвонить Папито и попросить, чтобы он забрал меня отсюда. Но тогда придется долго объясняться, каким образом его дочь Анюта оказалась здесь. А просить Папито не ставить в известность Ма – бесполезно. Ма даже не нужно подгонять землечерпалку, чтобы выудить из него все подробности: Папито ни разу не изменял кодексу семьи Новиковых – «откровенность и доверие».

– Просто у вас нет детей, – сказала я, впервые глядя в глаза Изабо. – Иначе…

– Иначе – что?

– Иначе вы не были бы такой безответственной.

Изабо отставила коньяк и посмотрела на меня с неподдельным интересом: тоже впервые.

– Но хотя бы покурить я могу?

Я кивнула головой и подумала, что никогда в жизни не видела ничего похожего на глаза Изабо. В них ничего не отражается, такие они черные. Даже зрачков не видно, сплошная темнота. Вы еще не в курсе, что Анечко-деточко боится темноты до чертиков и до сих пор спит со включенным ночником? Ма работает над этой проблемой, но решение пока не найдено и ночники сменяют друг друга. Ночник с совами, ночник с обезьянками, ночник со штурвалами и якорями, который потом перекочевал к Тёме в детскую.

Темнота – враг.

Так я думала еще вчера вечером, но теперь… В темноте могут скрываться тайны. Она может обнять тебя, укутать, набросить на плечи плед, как это сделал официант по имени Влад. Э-э, нет! Темнота-Влад – скучная.

Изабо – другое дело.

– Ты похожа на свою мать. – Колечки из сигаретного дыма множились и множились.

– Ни капельки не похожа.

– Значит – на отца? – высказала предположение Изабо.

– Нет.

– Сама по себе?

– Ага.

– Значит, это просто переходный возраст.

Мой переходной возраст – еще одно поле для приложения сил Ма, пару раз она проводила со мной беседы на эту тему. Мягкое пожелание: не бояться своих – не всегда адекватных – реакций на то или иное событие, но при этом фиксировать их. А также – не закрываться, идти на контакт, как бы трудно это ни было, и – говорить, говорить. Папито придерживается другой точки зрения, пофигистической: «Переходной возраст, как и война, все спишет».

– Все это враки. Про переходной возраст, – хмуро заявила я Изабо.

– Как скажешь.

Влад снова появился у столика, и Изабо, ткнув пальцем в раскрытое меню, что-то шепнула ему. А потом оба посмотрели на меня.

– Сок?

– Свежевыжатый. – Мне вдруг стало весело. – Грейпфрутовый, будьте любезны.

– Тогда два. – Изабо тоже развеселилась. – Будь любезен, Влад.

– Вы много курите, – сказала я, когда она достала из пачки очередную сигарету.

– Можно подумать, тебе это не нравится.

Вот черт. Изабо видела меня насквозь. Ей хватило одной поездки на Локо, чтобы понять Анечко-деточко. Одна поездка, пара пристальных взглядов и десять выпущенных изо рта колец. Ма потратила на все это гораздо больше времени: всю мою жизнь и часть своей. И – ничего не добилась. Я знаю, как обходить психологические ловушки, которые расставляет Ма. Иногда я взбрыкиваю, но чаще подыгрываю, главное – чтобы Ма была спокойна и не доставала меня. Ее душевное равновесие прежде всего. Я ведь люблю Ма.

Это очень простое чувство.

Такое же простое, как любовь к Папито и Тёме, и презрение к дураку Старостину, и привязанность к Котовщиковой («Шерочка с Машерочкой» – так называет нас Ма, а еще – «попугаи-неразлучники»). Ба вызывает во мне страх, к дяде Вите я равнодушна, и к актеру Роберту Паттинсону тоже. В пику Котовщиковой, которая тащится по нему, как удав по пачке дуста.

Все это просто, очень просто, да.

А Изабо – сложно.

Мне хочется нахамить ей, поставить в тупик; размазать по физиономии ее рассеянную улыбку, которая то и дело вываливается за контуры ярко-красной помады. Мне хочется расплакаться, снова поймать ртом ветер и лететь над землей, ухватившись обеими руками за куртку Изабо.

Крепко-крепко.

Долго-долго.

А еще я ненавижу ее. За то, что мое собственное душевное равновесие опрокинуто. Одним своим существованием Изабо сводит на нет попытки множества людей утвердиться в этом мире. Никто не станет смотреть на вас, если рядом Изабо. Никто не станет разговаривать с вами, разве что – по крайней необходимости; никто не станет смеяться. Можно, конечно, разинуть рот и протрубить «ах-ха-ха!» так, чтобы тебя услышали где-нибудь в городе Тосно.

Но беззвучный смех Изабо будет слышен не только в городе Тосно, но и в городе Токио. И на всех спутниках Юпитера, не говоря уже о Луне.

Черные прямые волосы, черные глаза, красные губы, белое лицо. В жизни не видела такого красивого человека.

– Нам давно пора познакомиться поближе, – сказала Изабо.

– Зачем?

– На правах родственников.

– Я и так всё про вас знаю.

– Неужели? – Тонкие брови Изабо слегка приподнялись. – И что же ты знаешь?

– Вы – шлюха.

Выпалив это, я втянула голову в плечи, ожидая немедленных последствий. Вот сейчас – сейчас! – она плеснет мне в рожу грейпфрутовым соком. Или кофе. Или коньяком (не пропадать же добру). Она может метнуть в меня пепельницей и, скорее всего, попадёт – но это не имеет никакого значения. Я сделала то, чего мне так хотелось последние полчаса: с особым цинизмом надерзила своей инопланетной тетке.

Теперь впору расплакаться. Мне, но лучше – ей.

Ничего такого не произошло. Лицо Изабо так и осталось безмятежным, а черные глаза – непроницаемыми.

– И это всё? – ровным голосом спросила она.

– Еще вы спите с дядей Витей за деньги. И… из-за вас Лора выбросилась из окна.

Ну, давай же, Изабо! Стакан, пепельница, расплакаться. Давай! Выпусти из темноты Бугимена, от которого не заслонишься ночником с обезьянками. И сигаретным дымом тоже. Давай!

Черные глаза, красные губы, белые зубы – белее, чем лицо. Изабо снова смеется, наблюдая, как валюсь в пропасть я – неблагодарная маленькая дрянь. Она просто хотела узнать меня поближе, проявила терпимость, познакомила меня с красавчиком Локо и сделала так, чтобы Анечко-деточко пережила самое прекрасное путешествие в жизни. Самое лучшее приключение.

Но Анечко все испортила. Вместо того, чтобы ухватиться за куртку Изабо и никогда больше не выпускать ее из рук (разве не об этом я мечтаю до сих пор?), она наговорила всякой фигни. Нет, это даже не фигня. Фигню можно простить, от нее можно отмахнуться.

А от того, что произошло с Лорой, первой женой дяди Вити, – не отмахнешься. Потому что это правда: она покончила с собой. Через полгода после того, как дядя Витя бросил ее, оставил ради Изабо. Я почти не помню Лору. Кажется, она была милая, очень добрая. С ямочками на щеках. Три из пяти кукол Барби, с которыми Анечко-деточко возилась в детстве, подарены ею. А еще – кукольный дом и пазлы. Четыре коробки с пазлами. Ма она тоже что-то дарила. И Папито. Что случилось с теми подарками – я не знаю, кукольный дом тоже куда-то исчез, а куклы остались.

И остался Марик – сын Лоры и дяди Вити. Марика я не помню вообще. Маленький мальчик, похожий на шар, вернее – на несколько шаров, связанных друг с другом. Круглая голова, круглое туловище, круглые ладони, а еще он косолапил. После смерти Лоры Марика забрали ее родители (дядя Витя не особенно сопротивлялся), а через несколько лет, когда он подрос, в дело вступила Ба. Это она настояла, чтобы моего двоюродного братца отправили в закрытую частную школу где-то в Англии. Не знаю, хорошо это или плохо и была бы довольна Лора.

Мне кажется, что нет.

История с Лорой просачивалась в мое сознание постепенно. Первой жены дяди Вити не стало, когда мне было семь, и я даже не заметила этого. Просто подарков на Новый год и день рождения стало меньше – на один или два. А до этого, в день Лориных похорон, Ма и Папито крепко поссорились. Ма настаивала на том, чтобы Анечко-деточко «приобщилась к таинству смерти, это крайне необходимо как безусловный и поучительный опыт», Папито же сделал все, чтобы это, «мать его, таинство» в жизни дочери не всплыло.

И вообще – не всплывало как можно дольше.

Папито победил – наверное, потому, что Ма была тогда слабой. Уязвимой. Смерть Лоры – ее самое большое профессиональное поражение. Она не помогла своей несчастной невестке, хотя были все предпосылки спасти ее, все возможности. Несколько сеансов в кабинете, на кушетке, под психоаналитические мантры Ма – и с Лорой не случилось бы непоправимого.

Но Ма прощелкала момент, когда Лору еще можно было затянуть на кушетку. Наверное, и сама Лора не хотела беспокоить родственников лишний раз – милая и очень добрая.

Так, никого не беспокоя, она взяла и вышла в окно.

И в сухом остатке получилось, что все страшно недовольны, обижены на «глупышку Лору»: Ма – из-за профессионального поражения, Папито – из-за Ма с ее пораженческими настроениями; Ба – из-за того, что на ее образцово-показательную семью легло несмываемое пятно. Как же, как же, великая и ужасная Белла Романовна Новикова и чертово самоубийство – две вещи несовместные.

И лишь дядя Витя остался совершенно равнодушным к произошедшему.

Для него существовала только Изабо, а на все остальное ему было ровным счетом наплевать.

Я хорошо понимаю дядю Витю. Сидя напротив Изабо, которая больше не курит. А просто смотрит на меня, подтянув к груди колено и опустив на него подбородок.

Просто – смотрит.

Наблюдает, как я валюсь в пропасть – неблагодарная маленькая дрянь. Кажется, мое лицо пылает, как факел, еще секунда – и от жара затрещат волосы и лопнет кожа.

Так тебе и надо, Анечко-деточко! Так тебе и надо!

– А ты? – неожиданно спросила она. – Не хотела бы, чтобы из-за тебя кто-то совершил что-нибудь серьезное? Непоправимое? То, что больше нельзя отменить?

Даже сейчас, когда мне шестнадцать (ну, почти), ответа на этот вопрос нет.

Зато у тринадцатилетней Анечко-деточко – тогда, на террасе ресторана «Шале», ответ имелся. Правда, чтобы получить его, Изабо должна была по-другому сформулировать вопрос: готова ли ты, Анечко, совершить что-то серьезное и непоправимое ради кого-нибудь?

Да.

Черные волосы, черные глаза, белая кожа, красные губы. Вот ради кого.

Мое лицо пылает, как факел. Хорошо, что Изабо ошиблась с вопросом.

– Такое хотят только плохие люди.

– А ты – хороший человек? – тут же подловила меня Изабо.

– Не знаю.

– Ты не имеешь представления, кто я такая, но при этом обозвала шлюхой. Хорошие люди так поступают?

– Не знаю. Наверное, мне лучше уйти.

– С собственного дня рождения? Не очень-то вежливо.

– Он давно прошел, вы ведь знаете.

– Тогда иди. Я тебя не держу.

Вот и всё. Всё.

Я вскакиваю и бегу к выходу, и где-то в районе барной стойки со всей дури врезаюсь в официанта Влада – он как раз направлялся в сторону террасы с подносом в руках. Влад не ожидал столкновения и не успел что-либо предпринять: тарелки валятся на пол и со звоном разбиваются.

– Эй, ненормальная! Ты чего? – летит мне вдогонку его голос.

Ненормальная и есть.

Нужно позвонить Папито, пусть он заберет меня отсюда поскорее! Я достаю из кармана телефон и пытаюсь найти номер в записной книжке. Не очень-то хорошо у меня получается, глаза застилают слезы, они льются и льются безостановочно.

И вокруг нет никого, в ком я могла бы найти утешение: незнакомое место, незнакомые сосны, незнакомый предвечерний ветер. Несколько машин на стоянке, одна из них, джип «Рендж Ровер», – такая же, как у Папито, только номер другой.

И цвет.

А потом я замечаю Локо.

Локо – единственное знакомое мне существо, почти родное. От Локо веет спокойствием, его черный корпус и хромированные трубы отсвечивают на солнце. Продолжая всхлипывать, я вскарабкиваюсь на сиденье, съеживаюсь на нем и утыкаюсь лицом в свою школьную сумку.

Бедная Анечко-деточко! Несчастная идиотка.

Ма никогда и ни о чем не узнает. И Папито тоже, я просто посижу здесь немножко, под присмотром Локо, а потом пойду в город. Буду идти и идти, сколько хватит сил. Или найду автобусную остановку, здесь ведь должна быть автобусная остановка.

Я люблю Ма, и Ма любит меня. Но ее главная цель – свести на нет психологические микротравмы, которых еще никому не удавалось избежать: такова жизнь. О полноценных травмах речи не идет, Ма тщательно следит за этим. Ее главная задача – «купировать возможные последствия», «выкурить гадость из подсознания, аккуратно снять ее слой за слоем». Чтобы мое будущее оказалось по возможности безоблачным и хорошо прогнозируемым.

Если бы она хотя бы раз в жизни наорала на меня – мне было бы гораздо легче.

Я люблю Папито, и Папито любит меня. Но он почти всегда занят, он слишком много работает, зависает на своих строительных объектах. У него вечные согласования, комиссии, срыв сроков. Иногда мы не видим его круглыми сутками. Так что идея позвонить ему – не самая лучшая, он не приедет. Он только лишний раз расстроится и тут же начнет подбирать варианты выхода из сложившейся ситуации. Самый простой, тот, что лежит на поверхности, – я должна позвонить Ма. И Ма заберет меня, если у нее окажется свободное время.

Мои родители – очень занятые люди. А я – очень одинокий ребенок.

Самый одинокий на свете.

Меня охватывает острый приступ жалости к себе, и рыдания возобновляются с новой силой.

– Детёныш!..

Кто это сказал?

– Детёныш? Эй?

Изабо.

Она осторожно отодвигает мою сумку и кладет ее рядом, на сиденье Локо. А потом – так же осторожно – обнимает меня за плечи.

– Успокойся, пожалуйста. Всё забыли, да?

Ее волосы касаются моего лица, и это похоже на пробуждение после долгого сна. Когда солнечный луч скользит по щеке – ласково и нежно. Ее глаза вглядываются в Анечко-деточко, не такие уж они непроницаемые. Или это я уже привыкла к темноте, обжилась в ней?

Так и есть.

Теперь я ясно вижу, что скрывала темнота: всё, что я люблю. Новогодняя елка, новогодний снег, такой белый, что даже синий… Кипы сухих осенних листьев, которые так замечательно подбрасывать вверх; отражение фар на мокром от дождя асфальте, пустые трамваи, пироженко «графские развалины» и много кока-колы, и много-много пазлов, и кормить белок, и ехать куда-нибудь в машине, и самолеты, и «куриные боги», и нырять с открытыми глазами, и сидеть в киношке в З-D очках. И треск бумаги, когда разворачиваешь подарки, и свечи на деньрожденческом торте – их обязательно нужно задуть с первого раза. И чтобы в наушниках орала музыка.

Где-то там, в дружелюбной темноте, между «куриными богами» и «сидеть в киношке», спрятано мое сердце.

Я не буду его искать.

Пусть оно там и останется – навсегда.

Слабо понимая, что происходит, я обвиваю Изабо руками и вжимаюсь лбом в ее куртку. Я все еще плачу, но это – сладкие слезы.

– Детёныш, – шепчет Изабо мне в макушку. – Детёныш…

Наверное, это и есть мое настоящее имя. Оно всегда было со мной, еще до рождения. Не то, что Анюта (как называют меня предки), не то, что Анечко-деточко (как я называю себя сама). Анька, Нютик, Нюсипусик, а есть еще строгое Анна, неподъёмное, как мешок с цементом. Мешок с цементом прислала Ба, Нюсипусик – вечный привет от Котовщиковой, для всех остальных я – Анька. И только вечный враг Старостин зовет меня по фамилии.

Но на самом деле я – Детёныш, всё оказалось так просто!

Изабо не торопится отнимать мои руки, наоборот, еще крепче прижимает меня к себе. Неизвестно, сколько времени длится это объятие: может быть, час, а может – минуту. Но время не имеет никакого значения. Ничто не имеет значения с тех пор, как Изабо украла мое сердце.

Наконец она отстраняется.

– Вот мы и познакомились. Близко.

Изабо целует меня в щеку и вытирает слезы рукавом куртки. У нее тоже увлажнились глаза – или это мне только кажется?

– Все в порядке, детёныш?

– Да.

– Что будем делать?

– Не знаю…

– Если честно, к шаверме я не готова.

– «Макдоналдс»? – слабо улыбаюсь я.

– Как вариант. Закинемся всяким дерьмом и сразу станем счастливее.

Я и так счастлива.

Как не была никогда в жизни.

Наш верный Локо летит по трассе со скоростью света, а мы с Изабо похожи на космонавтов – полковник военно-космических сил в черном шлеме и майор – в красном. Полковник сосредоточенно смотрит на дорогу, а майору остается только крепко держаться за него. Даже крепче, чем это необходимо.

Так же майор время от времени кричит «эге-гей!» и просто «аааааа!» – и несмотря на то, что наушники лежат в кармане, – музыка все равно звучит. Она начинается где-то у руля Локо, огибает шлем Изабо, съезжает по прядям ее развевающихся волос, а потом забирается мне прямиком в ноздри, уши и глаза.

Я не знаю, что это за музыка, но лучшей еще никто не придумал.

* * *

За 7 часов до убийства

– …Ты считаешь, это нормально? – спросила Женька. – Всё, что происходит, – нормально?

Саша пожал плечами:

– Ты ожидала другого?

– Да.

– От моей сволочной мамахен?

– По-моему, «сволочная» – слишком мягкое определение. Я даже не знаю, как это назвать.

– Встреча родственников после десятилетней разлуки, м-м?

– Вот именно! Тем более, что ее не было.

– Она просто отложена, кьярида. На несколько часов. Учитывая предыдущие десять лет, несколько часов – несущественная задержка.

Окно с низким и широким подоконником (Женька, как приклеенная, сидела на этом подоконнике вот уже десять минут), двуспальная кровать, кресло в углу, шкаф, пара стульев и низкий столик, напоминающий журнальный, – вот и все убранство. Просто и функционально, вместо штор – ролеты, вместо картин в тяжелых рамах (достояние первого и второго этажей) – постер, купленный в «Икее»: дряхлый мост в ошметках тумана. Почти гостиница – для полноты картины не хватает телевизора и мини-бара. И телефона, чтобы позвонить на ресепшен и заказать ужин в номер.

Но он все-таки состоится – ужин. В двадцать три тридцать, в обеденном зале, так им было сказано по прибытии в «Приятное знакомство».

Просьба выглядеть соответственно.

Лисьего Хвоста и Мандарина это не касается.

Все то время, что они с Женькой и Хавьером находились здесь, Саша периодически вспоминал о чужих – человеке и коте. Больше, конечно, о дурацком парне, как его отрекомендовал хозяин. Нелепый голубоглазый кот наверняка скрасил бы их одиночество (а они одиноки в этом огромном доме, несмотря на то, что приехали втроем). Устранил неловкость, которая неизменно возникает, когда не знаешь, как себя вести. Момент встречи Саша проигрывал в своей голове годами – должна же она состояться когда-нибудь, она не может не состояться! А с тех пор, как пришло приглашение от матери, видения стали навязчивыми. Вот Саша подходит к ней, и… Вот она подходит к Саше – и…

Они обнимают друг друга. И стоят долго-долго, не разнимая рук.

– Ты вырос, мой мальчик. Ты изменился, – скажет Белла. – Я так скучала по тебе.

Все это неправда.

За десять лет он не вырос ни на сантиметр. И почти не изменился, разве что прибавил несколько килограммов – за счет мышечной массы (занятия в тренажерном зале даром не прошли).

«Я так скучала по тебе» – тоже неправда.

Не было никаких непреодолимых препятствий для их встречи. Напиши Белла пять лет назад или три – он точно так же собрался бы и приехал. Правда, без Хавьера, но обязательно с Женькой, отправляться в пасть к Белле без ангела-хранителя – занятие рискованное.

Она – не скучала. И вряд ли скучает сейчас. Иначе встретила бы Сашу сама, а не послала бы эту странную женщину, то ли экономку, то ли секретаря. Скорее всего – секретаря, экономки не выглядят так официально.

Вот и выходит, что вопрос «в чем тут подвох?» не лишен оснований.

Когда они добрались, наконец, до «Приятного знакомства» и в сопровождении Михалыча вошли в дом, то сразу наткнулись на нее. Она стояла посреди холла, скрестив руки на груди: величественная, почти монументальная. Короткая мужская стрижка, кардиган мышиного цвета, и такого же цвета узкая юбка; безыскусная блузка, застегнутая под горло, и туфли на низком каблуке. Все выглядело добротным и – скучным. Лицо женщины тоже можно было бы назвать скучным, если бы не одна забавная особенность: по отдельности его черты казались прекрасными, почти совершенными. Они могли принадлежать женщине-воительнице из скандинавских саг, никак не меньше. Лоб – просторнее некуда, брови – ровнее не бывает (то же можно сказать о носе с фигурно вырезанными ноздрями); глаза – глядеть не переглядеть. Но в цельную картину эти восхитительные детали не складывались, и непонятно было, с кем вести диалог – со лбом или ресницами. Или с каменным, выпяченным вперед подбородком, и вовсе существующим автономно: еще секунда, и он отколется от лица. Упадет на начищенный паркет и разобьется вдребезги.

Как потом собирать осколки?..

– Добрый вечер, – ровным голосом произнесла женщина.

– Добрый, – ответил за всех Саша.

– Вы Александр?

– Да.

– Меня зовут Карина Габитовна.

– Очень приятно.

Его дурацкая вежливость, она во всем виновата! Саше не была приятна эта женщина, а ситуация и вовсе удручала. Вместо родных, которых он не видел целое десятилетие, его приветствует совершенно посторонний человек. И этому человеку нет никакого дела до Саши и его спутников, единственное, что его волнует, – следы на паркете. Достаточно проследить за взглядом Карины Габитовны, чтобы понять это. Вынырнув из метели, они принесли в почти стерильный дом остатки быстро тающего снега. И теперь он собирается в лужицы под ногами.

– Вас должно быть трое. – Карина Габитовна нашла в себе силы оторваться от лицезрения луж и снова уставилась на Сашу.

– Так и есть.

– Но я вижу четверых.

Воительница произнесла это так, как будто в холле находились только они двое, а остальных можно было не брать в расчет. Саша мельком взглянул на Женьку: обычно вспыльчивая и бурно реагирующая на любое хамство (а иначе, как хамством, поведение Карины не назовешь) она хранила молчание. И выглядела совершенно безучастной.

Эухения из Сан-Себастьяна, ни слова не понимающая по-русски. Ну да.

Зато Лисий Хвост, которому вовсе не обязательно было валять ваньку с национальной принадлежностью, понял все. Он отступил на шаг и попытался прилепиться к Михалычу. Михалыч включился тут же:

– Так это… Габитовна… Четвертого мы подобрали. У него машина застряла. Так же, как у ребят. Не оставлять же его на дороге? Верно?

Неверно.

Именно это читалось в холодных и бестрепетных глазах Воительницы. Притащить в богатый дом человеческий обмылок сомнительной этимологии – вещь совершенно недопустимая. И она уж точно бы так не поступила, но… Что сделано, то сделано. Остается только купировать последствия. Чем Карина Габитовна спустя мгновение и занялась.

– Проводите… товарища в гостевой домик, Степан Михайлович.

Михалыч и Лисий Хвост синхронно кивнули головами. А Саша вдруг почувствовал беспокойство за судьбу Мандарина. Что это еще за таинственный гостевой домик? Величина поместья, которую ему удалось приблизительно оценить (даже несмотря на непогоду), в принципе предполагала наличие подобных сооружений. Вот только будет ли там удобно дурацкому парню, не замерзнет ли он? Это здесь, в большом доме, царит расслабляющее тепло, но можно ли поручиться за пристройку?

Сомнения Саши оказались не напрасными.

– Так это… Его же протопить надо, – пожевав губами, изрек Михалыч.

– Вот и займитесь этим. А товарищ вам поможет.

На «товарища» Карина Габитовна даже не взглянула и, повернув голову, снова сосредоточилась на Саше и прибывших с ним людях:

– Для вас приготовлены комнаты наверху, Александр. Я так понимаю, это и есть ваша невеста?

Рыбий взгляд скользнул по Женьке без всякого любопытства. Скорее всего, Габитовна подсчитывала в уме, во сколько обойдется «Приятному знакомству» лишний рот.

Лишние рты.

– Ола! – Женька без всякого стеснения рассмеялась и помахала Габитовне рукой. – Комо эстас?[11]

Никак не отреагировав на Женькины реплики и телодвижения, чертова кукла Карина процедила сквозь зубы:

– Вы не написали, что она испанка.

– Это что-то меняет?

– Ничего. Но в нашем доме приветствуется ясность.

«В нашем», вот как! Кем возомнила себя эта женщина и кем на самом деле является? Саша был оторван от семьи десять лет; не исключено, что ее состав изменился. Но не настолько же!..

– Давайте попытаемся… расставить точки над «и». Эухения, моя невеста. Наверное, всем будет проще звать ее Евгенией.

– Испанский вариант тоже не представляет никакой сложности, – отстраненно заметила Карина Габитовна.

– Хорошо. – Саша почувствовал, как в нем закипает ярость. – Эухения, моя невеста. И Хавьер. Наш друг.

До сих пор Хавьер Дельгадо никак не проявил себя. Всю дорогу он благополучно проспал и проснулся лишь тогда, когда они, ведомые Михалычем, въехали на территорию поместья. Хавьер не успел толком познакомиться с дурацким парнем и русской la ventisca[12], зато теперь ему предстояло увидеть все остальное.

Всех остальных.

Саша нисколько не сомневался, что все пройдет по накатанной схеме, а значит – как нельзя лучше. Хавьер Дельгадо очарует его семью, несмотря на языковый барьер. Конечно, он здесь – не потому, чтобы помочь Саше справиться с ситуацией. Вернее, не только поэтому…

– Ола, гвапа![13]

Безукоризненный красавчик Хавьер сделал шаг в сторону Карины Габитовны, целясь в нее своей фирменной улыбкой. Эта улыбка покоряла целые континенты, приручала волны и ветер, разбивала одни сердца и давала надежду другим, она никого не оставляла равнодушным. Но тут что-то не сработало – впервые на Сашиной памяти.

Карина лишь мельком взглянула на Хавьера Дельгадо и снова обратилась к Саше:

– Идемте, я провожу вас. Комнаты на третьем этаже.

– Я хотел бы увидеться с матерью.

– Вы увидитесь. В свое время, – отрезала чертова кукла.

Мьерда.

Именно это слово должна была произнести сейчас экспансивная Женька. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Твоя мать – дерьмо, Алекс. И люди, которые ее окружают, слеплены из той же субстанции. И сама история… От нее ощутимо попахивает дерьмецом, и зачем только ты втянул меня во все это? А заодно и Хавьера. Понятно, что к нему-то как раз ничего и не прилипнет, он так и останется стоять среди потоков вонючей жижи – ослепительный и прекрасный, как всегда. Весь в белом – истинный яхтсмен, истинный конкистадор. И всё же, всё же…

Прости меня, Женька.

Но Женька молчала. Переводила взгляд с Саши на Карину Габитовну, улыбалась (как и положено жительнице Европы, ни бельмеса не понимающей в русской жизни) – и молчала.

– Хорошо, – сдался Саша. – Идемте.

Он поправил рюкзак на плече и подхватил Женькин чемодан. И даже, понукаемый холодным взглядом Габитовны, успел сделать пару шагов к лестнице, когда случилось непредвиденное. Живой маленький клубок проскользнул у него между ног, едва не запутавшись в них, – и стрелой промчался в сторону лестницы.

Дурацкий парень!

Каким-то образом Мандарин освободился от опеки Лисьего Хвоста и взлетел по ступенькам, чтобы через несколько секунд скрыться из вида где-то наверху.

– Ах ты чёрт! – с досадой воскликнул Лисий Хвост. – Мандарин! Вот паршивец!..

– Что это? – Левая бровь Карины дернулась и наползла на лоб. – Что это такое?

– Кот, – засмеялся Саша. – Наш маленький друг… кот.

– Ваш?

– Я понимаю… Кот тоже не оговаривался.

– Так это ваше… животное?

Саша едва удержался, чтобы не сказать «да» – не только в пику цепной собаке матери (и где только она рекрутирует такие малосимпатичные личности?). За то недолгое время, что они провели вместе, дурацкий парень покорил Сашино сердце.

– Моё, – громко сглотнув, подал голос Лисий Хвост. – Животное – моё.

– Животные в нашем доме не приветствуются.

Вот как. Животные не приветствуются, но приветствуется ясность. Не так уж сложно понять, что подразумевается под «ясностью» в квадратно-гнездовом сознании Карины Габитовны: ледяная пустыня всеобщего порядка. Ни пылинки, ни соринки, ни волоска – что уж говорить о кошачьей шерсти? И тем более о чувствах – живых и искренних. Эти – выметаются прежде всего. Недрогнувшей рукой, как дохлые насекомые, как трупики замерзших птиц. Проклятая сука! Котоненавистница!

– У кого-то аллергия? – поинтересовался Саша.

Котоненавистница снова уставилась на него рыбьим взглядом:

– Об этом нужно было побеспокоиться до того, как подбирать где-то неизвестного кота и приводить его в дом.

– Почему это он неизвестный? – Лисий Хвост, потеряв всякую осторожность, вступился за своего питомца. – У него и паспорт есть. И вообще… Это петерболд. Редкая порода.

Прекратив, наконец, цепляться за Сашу, рыбий взгляд Габитовны сфокусировался на приблудном «товарище».

– Мы проявили… э-мм-м… милосердие, позволив вам остаться здесь в непогоду. Но и оно имеет границы. Выходить за них не рекомендуется. Отправляйтесь в гостевой домик. Степан Михайлович вас проводит.

– А…

– А кот присоединится к вам. Сейчас или чуть попозже, когда мы его разыщем.

– Я бы сам хотел разыскать… Подобного с ним не случалось прежде. Он – большая умница… – всем телом задрожал Лисий Хвост. – Я поищу его… Если вы не возражаете.

– Это исключено, – отрезала Карина Габитовна.

– Дом вон какой большой. А кот маленький. Он может испугаться. Забиться куда-нибудь…

– Такое могло бы произойти с глупым котом. А ваш, как вы утверждаете, умница.

– Вот именно. К чужим людям он не пойдет.

Ситуация явно заходила в тупик, и Саша решил, что пора уже вмешаться и попытаться разрулить ее. В конце концов, это дом его матери. Его. Матери. Следовательно, Саша имеет здесь кое-какие права, как бы снулая рыба Габитовна ни настаивала на обратном.

Сделав рыбе знак рукой («помолчите, уважаемая»), он подошел к Лисьему Хвосту и тихо произнес:

– С Мандарином ничего не случится. Обещаю, Борис. Мы найдем его и сразу же дадим знать вам. Все будет хорошо.

Лисий Хвост тихонько засопел.

– Не о чем беспокоиться, – мягко продолжил Саша. – К вашему коту здесь отнесутся лучше, чем вы думаете. Никто не посмеет его обидеть. И вообще… Лично я больше люблю кошек, чем собак. Потому что кошки не работают в полиции…

Зачем он добавил последнюю фразу, Саша и сам не знал. Откуда она взялась – тоже. Наверное, вычитал ее в какой-то книжке – пусть и не такой блестящей, как книга Хавьера. Иначе Саша обязательно бы запомнил название. Но название на ум не приходило, а Лисий Хвост… Что-то неуловимо изменилось в его лице, стоило Саше упомянуть о полиции.

Не такой уж он простак, каким кажется.

Но развить эту мысль Саша не успел, отвлекшись на Карину Габитовну, которой во что бы то ни стало хотелось очистить плацдарм. Она уже шла по направлению к лестнице, и всем троим – Саше, Женьке и Хавьеру – ничего не оставалось, как последовать за ней.

Второй этаж оказался таким же пустынным, как и первый. От площадки между ними коридор уходил в обе стороны, зеркально повторяющие друг друга. Обшитые дубовыми панелями стены, картины в массивных рамах, ковры на полу. Все выглядело респектабельно и – безжизненно: ни единого звука, ни единого шороха. Саше на мгновение стало не по себе. Вся эта тишина никак не вязалась с матерью – такой, какой он помнил ее. Чрезвычайно деятельной, щедрой рукой разбрасывающей вокруг себя сгустки энергии. В ее присутствии, казалось, даже время течет быстрее, а воздух начинает вибрировать в нетерпении. И вот теперь – покрытая позолотой мертвечина.

Что изменилось?

Ничего. Во всяком случае, в полутьме коридора. Лишь где-то на его излете, в правом крыле, мелькнул чей-то невнятный силуэт. Мелькнул – и сразу же исчез – настолько быстро, что Саша даже не успел зафиксировать, кто именно это был. Мужчина, женщина или ребенок.

Ну да. Дети.

Его племянники. У него ведь есть племянник и племянница. Девочку зовут Аня, сейчас ей пятнадцать, может быть – шестнадцать, что-то около того. И мальчик, имя которого вылетело из головы. И немудрено, последний раз Саша виделся с семьей, когда мальчишка был совсем маленьким. И производил слишком много шума, в отличие от тихой Ани, его двоюродной сестры. С ним не было никакого сладу, точно. Во всяком случае, Лора с ним не справлялась…

Лора – мать мальчика, Сашина невестка. Единственная, кто проявил сочувствие. Если можно назвать сочувствием тайное пожатие руки. Едва слышный шепот: Мне жаль, что так получилось. Береги себя.

Уже осев в Испании, Саша пару раз порывался написать Лоре, но так и не написал. В конце концов, она жена Виктора. Прежде всего – жена Виктора. Она думает так же, как он. Делает только то, что он скажет. Поступает так, как ему выгодно. Как удобно. Десять лет назад Виктор посчитал удобным принять сторону матери. И Толя посчитал ровно так же. Следом за ней они вычеркнули Сашу из своей жизни. И ни разу о нем не вспомнили. Может быть, и вспоминали, но материальных свидетельств этому нет. За десять лет – ни одного письма, ни одного телефонного звонка, ни одной открытки на день рождения, пусть и электронной, от жизнерадостной интернет-команды Mail.ru. Или от других команд. Свой старый, заведенный еще в подростковом возрасте почтовый ящик Саша не грохнул именно по этой причине: вдруг кому-то придет в голову поинтересоваться, как поживает отщепенец? Кукушонок, выброшенный из гнезда.

На судьбу кукушонка всем оказалось наплевать. Но спасибо и на этом, хорошо, что не распяли. Зато теперь, когда он им зачем-то понадобился, отыскать Сашу не составило труда. Один клик «отправить» – и письмо (пусть и запоздавшее на десятилетие) соскользнуло в ящик. И все изменилось, в чем тут подвох? Кажется, именно об этом спросила Женька. А Женька славится тем, что простодушно озвучивает все тайные Сашины страхи. Вытаскивает на поверхность то, о чем бы он хотел умолчать, забыть навсегда.

В чем тут подвох?

Саша не знает этого, но скоро узнает.

Впрочем, ответ на один вопрос он уже получил: письмо. Никто из родных не писал его, слишком оно официальное. Застегнутое на все пуговицы. Его накарябала котоненавистница и снулая рыба Карина Габитовна (теперь это не подлежит сомнению). С ней же Саша договаривался относительно приезда – на это ушло еще два коротких письма. В первом обсуждались сроки, во втором – состав испанского десанта. Если бы Саша знал, что за бесстрастными электронными строчками стоит вовсе не мать, а совершенно посторонний человек, он бы повел себя по-другому. Не стал бы срывать с работы Женьку и уговаривать Хавьера отправиться в небольшой, но крайне познавательный трип в Русья. Он обошелся бы собственными силами. До сих пор ему хватало этих сил – чтобы выжить в чужой стране, выкарабкаться и остаться на плаву. И даже залечить рану, полученную когда-то.

Она больше не кровоточила, но неизвестно, что случится, когда Саша наконец увидит родных. Хватит ли у него выдержки? У матери и братьев ее оказалось с лихвой. Кукушонок вернулся, но никто не торопится выйти к нему навстречу. Послали вместо себя какую-то тетку – разве это не унизительно?

Нет.

После того, что они сотворили с Сашей, ничто его больше не унизит.

– …Сверим часы, – протрубила Габитовна, хотя никаких часов на ее запястье не просматривалось. – Сейчас половина седьмого.

Стоило ей произнести это, как в глубине дома раздался глухое «боо-ом!». Женька вздрогнула, а Хавьер завертел головой в поисках источника звука.

– Ровно в двадцать три тридцать жду вас в западной гостиной. Она находится в конце правого крыла, на втором этаже.

– А что нам делать до этого?

– Что хотите, – пожала плечами котоненавистница. – Я рекомендовала бы вам отдохнуть с дороги. Все-таки перелет. И разница во времени.

– Перелет не континентальный. И разница во времени не катастрофическая.

– Перекусить с дороги можно на кухне. Она на первом этаже, вы легко ее найдете. Эльви предупреждена. Эльви – наша кухарка.

– Мы воспользуемся вашим предложением.

И как-нибудь обойдемся без твоих рекомендаций, – хотел добавить Саша. Но вместо этого сказал совсем другое:

– Мои братья… Они здесь?

– Да.

– Они знают, что я приехал?

– Они извещены.

«Извещены»! Что, черт возьми, здесь происходит?

– Мы можем осмотреть дом?

– Безусловно. – Голос Карины Габитовны не изменился ни на йоту, он по-прежнему был сухим и бесстрастным. – Дом в вашем распоряжении. Вот только…

– Что?

Неужели в чопорном замке королевы-матери имеются потайные комнаты? Что-то вроде владений Синей Бороды?

– Через час мы выпускаем собак. Это обычная практика, ежедневная.

– Собак? – Саша моментально вспомнил о потеряшке-Мандарине, и сердце его ёкнуло.

– Собаки охраняют внешний периметр дома и прилегающую территорию. Если вы вдруг захотите выйти наружу…

– Это вряд ли.

– Хорошо. Но я должна была предупредить вас. Псы серьезные, и чужому человеку лучше не встречаться с ними. Чтобы не подвергать себя опасности.

– Доберманы? – рассеянно спросил Саша, думая о том, что главное слово произнесено.

Чужой.

Он здесь – чужой. В этом доме, о существовании которого даже не подозревал. В этой русской жизни, от которой давно отвык. Хавьеру и Женьке легче, они и прибыли сюда в статусе чужаков, но что делать Саше?

Переждать. Хотя бы непогоду.

– …Кавказцы, – уточнила Карина Габитовна.

– Действительно, серьезные псы. Я вас понял.

– Вот и отлично. Надеюсь, недоразумений не возникнет.

– Нет. Тем более, что все возможные недоразумения уже произошли.

– Что вы имеете в виду, Александр?

Его визит сюда – вот главное недоразумение. Но распространяться на эту тему перед котоненавистницей не хотелось, и Саша только пожал плечами. —

Проехали.

– Значит, в двадцать три тридцать, в Западной гостиной. Семейный ужин…

– В честь нашего приезда?

– Не только…

– Что, и Новый год отпразднуем?

– Похоже на то. – Карина Габитовна неожиданно улыбнулась, показав острые и крепкие желтоватые зубы. – Согласно календарю, он наступит через пять с половиной часов. Так что отвертеться не получится.

– Форма одежды?

– На ваше усмотрение. Но лучше выглядеть соответственно.

– Чему?

– Времени и месту.

– Вообще-то, карнавальные костюмы мы не захватили…

– Будет весело и без всякого карнавала, – хмуро пошутила Карина Габитовна, и Саша снова подумал о том, что все здесь – не те, кем кажутся. Сначала – Лисий Хвост, теперь – Карина. Но если нового знакомца со странной фамилией Вересень можно было с легкостью сбросить со счетов, то котоненавистница – совсем другое дело. Какое место она занимает в иерархии «Приятного знакомства»? Как давно находится рядом с матерью? Вынуждена ли слепо исполнять ее волю или обладает относительной свободой, которая легко может превратиться в абсолютную?

О, Саше известны такие случаи!

Судя по тому, с какой готовностью и даже раболепием подчинялся котоненавистнице Степаныч, Карина здесь – не последний человек. Возможно, именно она и управляет домом, вертит им как хочет, но… Это никак не вписывается во вселенную Беллы Романовны, Сашиной матери. Белла и только она руководит процессом. Без нее и солнце не взойдет, и чашка не разобьется – на все нужно высочайшее повеление.

Типичный контрол фрик или, как говорят испанцы, obseso del control – маньяк контроля. Это, конечно, не психическое заболевание, но явное отклонение от общепринятой нормы. И оно способно здорово испортить жизнь окружающим. И если бы только это!..

Саша вздохнул, решив про себя не слишком перечить подельнице матери: немного осторожности не помешает.

Другое дело – Женька.

Она моментально завелась, стоило им остаться одним – в комнате, похожей на номер в отеле.

– Я тебя не узнаю, Алекс, – сказала она, как только дверь за ними захлопнулась. – Какая-то пришлая баба делает из тебя дурачка, а ты молчишь.

– Ты могла бы вступиться за меня, кьярида. Что помешало?

– Незнание русского языка. – Женька желчно рассмеялась. – Я ведь испанка. Эухения из Сан-Себастьяна. Разве ты забыл?

– Ты сама выбрала эту неблагодарную роль.

– Твоя – еще хуже.

– Не начинай, пожалуйста, – взмолился Саша.

– Хорошо еще, что Хавьер действительно не знает русского. Иначе…

– Что – иначе?

– Он бы здесь не остался. Слишком гордый.

– Хочешь развить эту тему?

– Нет, – тут же сникла Женька. – Нет.

– Я пойду пройдусь.

– Составить тебе компанию?

– Я справлюсь сам, кьярида…

…Первым, с кем Саша столкнулся, спустившись на второй этаж, был мальчишка лет двенадцати. Он сидел на верхней ступеньке лестничного пролета и, казалось, кого-то поджидал. Появление Саши не удивило и не испугало его, мальчишка никак не отреагировал на его появление.

– Привет – Саша решил заговорить первым.

– Угу, – ответил мальчишка.

– Ты не видел здесь кота?

– Какого еще кота?

«Обыкновенного», – хотел было сказать Саша, но тут же сообразил, что такое определение никак не подходит дурацкому парню.

– Большие уши. Большие глаза. Тонкий хвост. И лапы… У него очень длинные лапы. И короткая шерсть.

– Не-а. Не видел.

– Если увидишь…

– Дам пенделя, – неожиданно пообещал мальчишка. – Терпеть не могу котов.

Еще один котоненавистник, ну надо же!

– Этот – хороший. Тебе понравится. Я посижу здесь, можно?

Не дожидаясь ответа, Саша устроился на ступеньке рядом с наглым подростком, и несколько минут они просидели в полном молчании.

– Не мешало бы познакомиться, как ты думаешь?

– Никак не думаю, – процедил мальчишка.

– Меня зовут Александр. Саша. Ну… или дядя Саша. Как тебе больше нравится.

– Никак не нравится.

– Понятно.

Саша приуныл. До сих пор знакомство с людьми не представляло для него особой сложности, но с этим малолетним перцем придется попотеть. Непонятно только, зачем перец сдался Саше. Он часть Сашиной потерянной семьи – вот зачем.

Ведь чужие здесь не ходят. И уж тем более не сидят на лестницах.

– Ты ведь Витин сын, так? И тебя зовут… э-э… – Саша сделал небольшую паузу, ожидая, что мальчишка представится. Но маленький упрямец вовсе не горел желанием помочь ему.

Ладно, зайдем с другого конца.

– Тебя зовут Криштиану Рональдо?

Мальчишка впервые посмотрел на Сашу с интересом.

– Не-а.

– Ладно. Вторая попытка. Барт Симпсон[14].

Псевдо-Барт раздвинул губы в беззвучной улыбке – как если бы зевнула кошка:

– Почти. Но не совсем. Я Марк.

Ну, конечно же Марк! Марик. Тот самый крохотный крутолобый шалопай, с которым не могла справиться Лора. Теперь Марик вырос, но лоб его все так же крут, а непокорные волосы топорщатся в разные стороны. У Марика красивое лицо с правильными чертами, даже слишком красивое – почти ангельское. И… он похож на Хавьера Дельгадо!

Не на своих родителей – Лору и Виктора (оба уже давно превратились в смутное воспоминание) – на Хавьера! В чем заключалось сходство, Саша так и не мог взять в толк, но оно несомненно было. Примерно таким и представлялся ему юный Хавьер Дельгадо, когда Саша думал о его детстве, проведенном в закрытом католическом колледже под Валенсией. Светлые, почти прозрачные глаза, нос с легкой, едва заметной горбинкой; подбородок – надменный и нежный, я тебя не трогаю, но и ты меня не тронь. И прямая матадорская спина – всегда прямая, в каком бы расслабленном состоянии ни находился Хавьер… Марк.

Ну да, Марк.

– Как поживают родители, Марк? Как мама?

– Никак. Она умерла.

Поначалу Саша даже не понял смысла сказанного. Мальчишка произнес «она умерла» тем же отстраненным тоном, что и свое универсальное «никак». И в ангельском лице не изменилось ровным счетом ничего, даже тень от невидимого полураспахнутого крыла не упала.

– Прости… Прости, пожалуйста. Я не знал. Мне очень жаль, поверь.

– С чего бы вам жаль?

Честный вопрос требовал такого же честного ответа. И Саша вспомнил прохладные Лорины пальцы на своей руке – береги себя. Никто – ни до, ни после – не говорил ему этих слов – простых и трогательных одновременно. Даже Хавьер, даже Женька.

– Она была хорошим человеком.

– Она была дурой.

– Что?

Наверное, Марик злится на мать. За то, что она оставила его, – вот и изрыгает из себя чудовищные вещи. Когда кто-то, очень любимый, оставляет тебя навек – можно либо плакать, либо злиться. Неизвестно, что правильнее. Для тебя самого – не для других. Марк не смирился с потерей – отсюда и злость. Ничем другим объяснить ее невозможно.

– Она была дурой.

– Я так не думаю. – Саша осторожно коснулся плеча мальчишки. – Не думаю, что она хотела уйти. Бросить вас с отцом… Если бы у нее был выбор…

– У нее был выбор.

Прозрачные светлые глаза Марика уставились на него в упор. И в этих глазах Саша не увидел ничего – ни злости, ни затаенного страдания. Так мог смотреть океан – абсолютно равнодушный к тем, кто опускается в его глубины. Если бы сейчас, за радужной оболочкой, промелькнул морской конек – Саша нисколько бы не удивился. Но, вероятнее всего, следует ждать мурену. Или – осьминога. Спрута, каким его изображали средневековые художники. Почему он вдруг подумал так?

Неизвестно.

– Мы могли бы поговорить… Если ты не против.

– Я вас первый раз вижу. – Мальчишке нельзя было отказать в логике. – О чем нам разговаривать?

– Ну… Я ведь догадался, что ты – Барт Симпсон. – Саша решил прибегнуть к уже опробованному трюку. Но, повторенная второй раз, шутка не подействовала.

– Я тоже кое о чем догадался. Вы – тот чувак, которого все кинули. Выставили вон. И сто лет не вспоминали.

– Он и есть.

– Ну, и зачем вы здесь?

– Сто лет не вспоминали, а на сто первый вспомнили.

– И вы вернулись?

– Как видишь.

– Вижу, что вы такой же дурак, как и Лора.

Марик так и сказал – «Лора». И губы его презрительно изогнулись, как будто Лора была вовсе не матерью, а девчонкой-ровесницей, отвергшей его робкие ухаживания. Или девчонкой постарше, которая застала его за мастурбацией в раздевалке и подняла на смех. Или совсем взрослой учительницей по математике, той еще стервой. Залепить кол прозрачным светлым глазам для математички – обычное дело. У таких глаз, как показывает практика, нескладушки с точными науками. У Хавьера они были – Саша знает это точно.

– Что у тебя по математике, малыш?

– У меня по математике отлично, малыш, – передразнил Сашу Марик. – Я первый ученик в классе.

– Учишься в Питере?

– В Англии. Меня тоже выставили вон.

– И как тебе Англия?

– Никак. Но я привык.

– Приехал к отцу на каникулы?

– Просто приехал.

– С ним… все хорошо?

– Лучше не бывает. Его новая жена умнее, чем Лора.

Саша все пропустил. Лорину смерть и женитьбу Виктора и… бог знает что еще.

– Умнее?

– Ага. Она свалила на хрен. Теперь выносит мозг кому-то другому. Наверное…

– Что случилось с Лорой?

– Вам и без меня все расскажут. Если захотят. А про какую кошку вы спрашивали?

– Не кошку – кота. Это мой знакомый кот. Очень забавный. Тебе бы он понравился.

– Мне он уже не нравится.

– Почему?

– Потому что нравится вам.

Дурацкое «вы» звучит в устах мальчишки издевательски, да и сами посиделки с Мариком на ступеньках – издевательство чистой воды. Будь на его месте другой мелкотравчатый негодяй, Саша давно отвесил бы ему подзатыльник: подзатыльники просветляют не хуже буддистской молитвы. Но Саша никогда не сделает этого, он и пальцем наглеца не коснется. Он будет и дальше глотать оскорбления и издевки – пока мальчишке не надоест. Не только в память о Лоре, которая действительно была хорошим человеком.

В память о юном Хавьере Дельгадо и его прозрачных светлых глазах.

С возрастом они нисколько не потемнели. Хавьер Дельгадо темноволос, но светлоглаз, что странно для испанца. И совсем не странно для яхтсмена, завоевателя и конкистадора.

– Я просто беспокоюсь о нем.

– О коте? – Марик смеется. Вернее, просто открывает рот – как рыба, выброшенная на берег.

– Мне сказали, что здесь есть собаки. Такие… серьезные псы.

– Петров и Васечкин?

– Не понимаю, о чем ты, Марк.

– Вы же про собак? Анька зовет их Петров и Васечкин.

– Почему? – удивился Саша.

– Потому что их двое. Собака Петров и собака Васечкин. Только к ним лучше не подходить. Загрызут.

– Были прецеденты?

– Не знаю.

Марик равнодушно пожал плечами, а Саша в одно мгновение воскресил в памяти старый детский фильм о приключениях Петрова и Васечкина, обыкновенных и невероятных. Петров и Васечкин – герои его собственного детства – были ужасными милягами. К псам, охраняющим периметр дома, это не относится.

– Аня – твоя двоюродная сестра. Правильно?

Вместо ответа Марик повернул голову и посмотрел куда-то за Сашину спину. А затем шмыгнул носом и улыбнулся – еще один кошачий зевок.

Женька.

Она выглядела взволнованной, но не настолько, чтобы забыть, что она – Эухения из Сан-Себастьяна. Потому и сказала по-испански:

– Можно тебя на минуту?

– Это кто? – поинтересовался мальчишка, раздув тонкие ноздри.

– Моя невеста. Эухения.

Женька нетерпеливо похлопала Сашу по плечу, и он поднялся, сетуя в душе на то, что их с Мариком беседа была прервана.

– Дурацкое имя.

– Обычное имя. Испанское.

– Так она испанка, что ли? – Марик вскочил на ноги следом за Сашей.

Он был невысок – почти на две головы ниже Саши и ниже Женьки. Смотреть на обоих молодых людей ему приходилось снизу вверх, но и теперь чувство превосходства – ленивое и чуть расслабленное – не покинуло Марика. А Саша снова подумал о юном Хавьере Дельгадо: именно так и должен был вести себя Хавьер во враждебном пейзаже католического колледжа под Валенсией. С чувством превосходства, которое как могло поддерживало спину, делало ее прямой.

Они с Мариком – не враги и, возможно, станут друзьями. Со временем.

– Испанка.

– А в русском она волочет?

– Нет. Но это не помешает…

Саша всего лишь хотел сказать, что это не помешает им стать друзьями. Со временем. Или что-то похожее – лживо-умиротворяющее. Но закончить фразу он не успел.

– Конечно не помешает. – Губы мальчишки разъехались едва ли не до ушей. – Вам же не мешает вдувать ей с утра до вечера.

– Прости?

– Ваша невеста – вдувательная телка. И сиськи зачетные. Мне нравятся. Она в порнухе не снималась?

– Прости? – снова повторил Саша, чувствуя себя полным идиотом.

– Жаль, если не снималась. Я бы на такую подрочил…

Если бы Женька была Женькой, а не Эухенией из Сан-Себастьяна, маленький негодяй скатился бы с лестницы после ощутимого пинка. И это – самое меньшее, что ждало бы его в наказание за дерзость и бесстыдство. Но рот Эухении забит испанскими артиклями, а уши – залеплены глагольными конструкциями presente de indicativo. Она не может постоять за себя по определению. Это должен был сделать Саша, но… Саши хватает только на то, чтобы быстро ретироваться, увлекая «вдувательную телку» за собой.

Под беззвучный смех и кошачьи зевки Марика.

– …Что это за урод? – зло прошипела Женька, когда они снова поднялись на третий этаж.

– Мой племянник.

– Он же оскорблял меня, Алекс! Говорил непристойные вещи. И ты его не остановил.

– У него умерла мать. Лора. Не помню, рассказывал я тебе о ней или нет?

– Нет. Ты считаешь чью-то смерть достаточным оправданием для мерзости, которую я выслушала?

– Он потерял самого близкого человека. Это не одно и то же.

– Быстро же ты изменился. – В голосе Женьки не было горечи, но Сашино сердце ёкнуло.

– Хочешь, я приволоку его сюда? Заставлю извиниться?

– Ничего ты с ним не сделаешь. И никто не сделает.

Девушка легонько подтолкнула Сашу к стене, поднялась на цыпочки и шепнула ему на ухо:

– Сердце у него червивое. Вот что.

Женькин русский всегда был безупречен, она типичная билингво, но долгая жизнь в Испании иногда дает знать о себе: Женька употребляет некоторые слова не по назначению. Обычно это выглядит мило и смешно. Но сейчас Саше было не до смеха.

– С чего ты взяла?

– Вижу. Странно, что ты этого не заметил.

– Он ребенок.

– Не такой уж ребенок. Сколько ему?

– Двенадцать. – Саша пожал плечами. – Или тринадцать. Какое это имеет значение?

– Никакого. Ты прав. Черви заводятся в любом возрасте.

– Прекрати! – вспылил он.

Но тут же осекся. Женька сделала ему большое одолжение, приехав сюда. Наступила на горло собственной гордости, сумела обуздать чувства – один Бог знает, чего это ей стоило. А Саша ведет себя как последняя сволочь. Так чем он лучше Марика?

– Извини меня, кьярида.

– Все в порядке, милый. Я не сержусь.

– Так что ты хотела сказать мне?

– Не сказать. Кое-что показать.

Распахнув дверь в «их комнату», Женька втянула Сашу вовнутрь и тихо произнесла:

– Осмотрись. Ничего не замечаешь?

– Можешь не шептать. Мы одни.

– Я ни в чем не уверена. Во всяком случае, в том, что касается этого дома. И его обитателей. Здесь кое-что изменилось. Пока я была в душе.

Кровать, шкаф, кресла, роллеты на окнах, икеевский постер на стене… Дряхлый мост в ошметках тумана. И – человек, лежащий на мосту. Собственно, не человек даже – стилизованное изображение человека: палка-палка-огуречик. И кривая рожица – всё, как в детском стишке. Саше и трех секунд не понадобилось, чтобы воспроизвести его в памяти. Кто-то испортил грустный фотографический ландшафт черным и красным фломастером. Черным был нарисован сам человечек, а красным – лужа под ним. Для пущей убедительности лужа была заштрихована, чтобы ни у кого (даже у испанцев) не возникло никаких сомнений:

это кровь.

Подломив ноги-палочки в коленях, человечек лежал в луже крови на мосту. Такой нелепый автограф мог бы оставить ребенок.

Марик, к примеру.

Это было первым, что пришло Саше в голову, но он тут же отбросил вздорную мысль. Во-первых, Марик – уже давно не ребенок, не маленький ребенок. И всё то время, пока Женька мылась и приводила себя в порядок, он просидел на лестнице рядом с Сашей.

– Мне оно не нравится, – сказала Женька. – Мне очень сильно не нравится это послание.

– Послание?

– А что это, по-твоему?

– Просто рисунок. Детский рисунок. Рисуют же дети на обоях…

– Ты хоть сам себя слышишь, Алекс? Здесь что, полно детей?

– Я понятия не имею. Может быть, здесь есть еще дети…

– Да даже если бы их собралась здесь целая подготовительная группа… – Досадливо махнув рукой, Женька подошла к постеру и постучала костяшками пальцев по его нижней кромке.

И Саша сразу же понял, что о детях можно забыть навсегда: слишком уж высоко висел проклятый мост, ни одному крохе до него не дотянуться.

Разве что – подставить стул.

– Думаешь о том же, что и я? – подмигнула Женька.

– Слишком высоко. С другой стороны… Подтащить к стене стул – не проблема.

– Для тебя – нет. И для меня тоже. Для всех, кто старше шести. Стул тяжелый. Малышу с ним не справиться.

– Если тебя это так раздражает, кьярида…

– Меня это пугает.

Примерившись, Саша снял постер и поставил его лицом к стене.

– Не пойдет. – Женька нахмурилась.

– Могу спрятать в шкаф.

– Разве шкаф что-то изменит? Тебя здесь не никто не ждет, Алекс. Никто не любит. Чем быстрее ты поймешь это – тем лучше.

Саше вдруг захотелось ударить Женьку – впервые за время их знакомства. Внутренне содрогнувшись от этого почти неконтролируемого импульса, он улыбнулся ей самой мягкой, самой утешительной из всех своих улыбок.

– Зачем-то же они позвали меня…

– Вот именно – зачем?

– Скоро мы это узнаем, кьярида.

– Я бы не стала дожидаться. А просто собрала бы вещички и умотала отсюда. Прямо сейчас. Мне не нравится это место. И эти люди.

– Ты ведь никого здесь не видела. Почти никого.

– Тех, что увидела, – вполне достаточно. Назови мне хоть одну причину, чтобы мы остались здесь.

Он не должен был этого делать. Сколько раз он давал себе клятву: никогда, ни при каких обстоятельствах не прибегать к дешевым приемам! И все же – не удержался, подошел к Женьке, обхватил ладонями ее лицо и коснулся губами уголка ее рта. Мягкого и безвольного. А ведь еще за секунду до этого он был жестким – чудо, да и только!.. Женькины ресницы затрепетали, веки сомкнулись, а на щеки взбежал лёгкий румянец. Несомненно, Женька была самой красивой девушкой из тех, что Саша видел в своей жизни. А поцелуй сделал ее еще красивее.

– Номер не пройдет, милый, – сбивчиво прошептала она, упершись ладонями в Сашину грудь. – Не со мной. Не в этот раз. Отпусти меня…

Будь Саша настойчивее, пойди он чуть дальше – и Женька позволила бы ему всё. Прямо сейчас, у стены, у моста с окровавленным рисованным трупом – да где угодно! В такие мгновения власть Саши над девушкой была абсолютной, и оба они понимали это. Неизвестно, что происходило с Женькой, но Саша чувствовал внутри себя только пустоту. Вселенский холод. И там, посреди этого холода и пустоты парил он сам – скорчившийся, маленький, никчемный.

И – опасный.

Похожий на раковую клетку, которая вот-вот переберется в Женькино тело, чтобы сожрать его изнутри. Не слишком приятное зрелище, да.

– Их как минимум две. – Саша наконец отстранился от девушки, и та с видимым облегчением выдохнула. – Причины, по которым мы не можем двинуться с места. Метель. Это раз.

– А вторая?

– Кот. Мы обещали тому парню найти его кота.

– Ты… Ты обещал.

– А ты разве не хочешь присоединиться к поискам?

– И что мы должны делать? Бегать по чужому дому с криками «кис-кис-кис»?

– Тоже вариант.

– Вариант, – согласилась Женька, почесав переносицу. – Может быть, кто-нибудь и откликнется. Например, твоя мамахен.

– Ценю твой юмор, – поморщился Саша.

– Ну, раз никакими другими способами ее не выкурить из укрытия…

Не закончив фразы, она вдруг приложила палец к губам: послушай! За плотно закрытой дверью их комнаты нарастал невнятный шум и раздавались голоса, резкие и отрывистые. Саша подошел к двери, распахнул ее настежь и выглянул в коридор. Он снова увидел племянника и совсем молоденькую девушку, почти девчонку – темноволосую, тонкую, с открытым симпатичным лицом.

Аня, – сразу же решил про себя Саша. Анька.

Аня и Марик самозабвенно ссорились, не обращая внимания на открывшуюся дверь. Вернее, ссорилась Аня, а Марик, легко пружиня ногами, скакал вокруг нее и время от времени отпускал короткие реплики.

– Как же ты меня достал, маленький ублюдок! Еще раз лапнешь – получишь по морде!

– А сиськи покажешь?

– Пошел вон!

Девчонка попыталась ударить Марика и почти дотянулась сжатой в кулак ладонью до плеча. Но в самый последний момент тот увернулся, отскочил на безопасное расстояние и что было силы завопил дурным киношным голосом:

– Сиськи, сестра!

– Я тебя убью.

Кипящая от негодования еще секунду назад, она произнесла свое «я тебя убью» неожиданно спокойно. И в этом спокойствии было что-то, что заставило Сашу поежиться и пристальнее вглядеться в темноволосую симпатягу. И ему вдруг показалось, что она намного старше своих пятнадцати. Или шестнадцати. Она может быть милой и ветреной и даже закосить под очаровательную недалекую идиотку; она может быть кем угодно – если этого потребуют обстоятельства. Но настоящую Аню Новикову не знает никто. И не узнает – если она сама не захочет этого. Только что она себя не помнила от ярости, и вот, пожалуйста, – абсолютный покой. Чтобы научиться так управлять эмоциями, Саше потребовались годы, а девчонка делает это легко и непринужденно.

Пожалуй, его собственная семья преподнесет ему массу сюрпризов.

– Брейк! – Саша произнес это громче, чем следовало, только потому, чтобы обратить на себя внимание. – Не ссорьтесь, девочки.

Аня резко повернулась и в упор уставилась на него. А Марик сунул руки в карманы джинсов и качнулся на носках с самым независимым видом.

– Не ссорьтесь, девочки. Ага, – насмешливо промурлыкал мальчишка. – А я пошел.

– Брысь отсюда! – бросила Аня в удаляющуюся спину и снова сосредоточилась на Саше. – Я – Анна.

– Я знаю.

– А вы – Саша. Я рада, что вы приехали.

– Правда?

– Здесь ужасно скучно. Одни и те же лица из года в год. А так – хоть какое-то разнообразие. Вы, конечно, не Мадонна и не Стинг, но тоже сойдет.

– Мне не показалось, что вы тут скучаете…

– Из-за этого сопляка? Не обращайте внимания. Он ненормальный. Больной на всю голову. Должно быть, повредился умишком в своей Англии.

Произнеся это, Аня сделала шаг в сторону лестницы и перешла на театральный шепот – тот самый, который без всяких усилий достигает галёрки.

– Ему несладко, бедняжке, уж поверьте. Закрытая школа и все такое. Там кого угодно загнобят, а такого чмошника сам Бог велел. Прямо представляю, как ему люлей навешивают в режиме нон-стоп. Охаживают битой по хребтине… Вот он здесь и отрывается, недоумок. Портит всем жизнь.

– Ты еще забыла, что мне ссут в кровать всем классом! – крикнул Марик откуда-то снизу.

– Ну, что я говорила?

– Вы просто не ладите. – Саша снова попытался набросить на себя привычную личину миротворца. – Такое бывает. И иногда проходит.

– Вместе с жизнью, – хмыкнула Аня. – Мы не просто не ладим. Я его ненавижу.

– Ненависть – слишком сильное чувство. Не стоит тратить его по пустякам.

– Экономлю как могу. Но до вас мне далеко.

У меня очень вежливые племянники, – подумал Саша. И это странная вежливость, она даст сто очков вперед любому хамству. Они подспудно хамят в каждом слове, называют тебя на «Вы», и – хамят, хамят. Испытывают на прочность. Несчастный (такой ли уж несчастный?) сирота Марик откровенно насмехался над ним. С девочкой Аней сложнее, для достижения цели она использует другие конструкции. «До вас мне далеко» – это всего лишь закамуфлированное желание указать Саше на его слабость. Он – слабый человек. И совсем не гордый, совсем. Когда-то с ним поступили несправедливо и неоправданно жестоко, но стоило ветру перемениться, чуть утихнуть – и вот, пожалуйста. Саша здесь, явился по первому зову.

Не дай тебе бог, детка, оказаться под его порывами – особенно когда он дует в лицо.

Ничего похожего Саша вслух не произнес, но, возможно, какой-то грустный отсвет упал на его лицо. И Аня с недетской прозорливостью почувствовала это. И мягко улыбнулась.

– Я не хотела вас задеть.

– Все в порядке.

– Я думаю, вы хороший человек.

– Я тоже так думаю.

– Можно я вас обниму?

Это было так неожиданно, что Саша растерялся. Девочка Аня оказалась куда великодушнее братца, она сравнялась в великодушии с покойной Лорой и продвинулась дальше. На пару сотен километров, а то и всю тысячу: примерно на столько отстоят друг от друга засушливая часть континента и омываемое ласковым морем побережье. Тайное пожатие руки и открытые объятия.

Она не стала дожидаться ответа, а просто обхватила его руками и на секунду прижалась лбом к Сашиной груди. Так они простояли несколько секунд, а потом ее пальцы, соскользнув вниз, коснулись его пальцев и легонько пожали.

– Держитесь меня. Вместе мы не пропадем.

– Не пропадем, – согласился Саша. – Может быть, тогда уже перейдем на ты? По такому выдающемуся случаю?

– Легко.

Отступив на шаг, его новая и пока что единственная союзница с видимым удовольствием произнесла:

– Ты.

– Ты.

– Саша.

– Аня.

– Друзья?

– Друзья.

– А с твоими друзьями ты меня познакомишь? С твоей девушкой?

– Я смотрю, новости здесь распространяются быстро.

– Со скоростью света. Эльви уже обо всем раззвонила. А инфу ей слила Карга. Так что сюрприза за праздничным столом не получится.

– Эльви? Карга? Кто это? – удивился Саша.

– Эльви заправляет кухней. А Карга – заправляет всем остальным. Карина Габитовна, хренов андроид.

Карга – это было из разряда Петрова и Васечкина, фантомных кавказцев, встреча с которыми смерти подобна. Внезапно возникшая в его жизни племянница нравилась Саше все больше. Если судьбе будет угодно, они и впрямь сблизятся, и тогда уже произнесенное, но еще пустотелое, как высушенная тыква-горлянка, слово «друзья» приобретет первозданный смысл.

– Ты уже видел Ба? – спросила Аня. – Я хотела сказать – бабушку…

– Нет.

Ее лицо, такое живое и подвижное, вдруг застыло, на мгновение приобретя сходство с глиняной маской. А потом маска пошла мелкими трещинами, через которые начала сочиться влага. Больше всего ее собралось в глазницах: она плескалась через край, готовая вот-вот пролиться. Впрочем, наваждение продлилось долю секунды, после чего все снова встало на свои места.

Смятение, непрошеные слезы? Неужели их вызвал Сашин ответ?

Но дело было не в ответе и не в их, разрушенных до основания, отношениях с Беллой, которую Аня коротко и отстраненно назвала Ба.

Хавьер Дельгадо.

Вот кто во всем виноват. Хавьер, возникший ниоткуда, явившийся на авансцену «Приятного знакомства» в традиционной для себя роли бога из машины, был как всегда безупречен: легкий светлый пиджак, льняные брюки, белая футболка с надписью «Puerto Piramides», белые мокасины. Одежда со вкусом подобрана, хотя и выглядит демократичной: она выгодно оттеняет смуглую кожу Хавьера Дельгадо. Несмываемый золотистый загар, который ни на одном пляже не приобретешь. Для этого найти уйти далеко в море, в идеале – пересечь в одиночку океан.

И всякий раз появление Хавьера застает людей врасплох. Всякий раз! Карга – исключение, лишь подтверждающее правило. Как назвала ее Аня? – андроид? Все так и есть: опция «поставить лайк» в роботах-андроидах не предусмотрена.

– Хавьер Дельгадо. Мой друг.

Настоящий, а не какая-нибудь пустотелая тыква-горлянка.

– Анна. Моя племянница.

– Анна, – повторил Хавьер.

Приблизившись к девочке, зачарованно смотревшей на него, он сделал то, что делал всегда, когда перед ним оказывалась женщина: с легким поклоном поцеловал ей руку. В этом жесте не было никакой нарочитости, все вышло совершенно естественно. Затем таким же естественным образом Анина рука переместилась в область сердца Хавьера Дельгадо, ненадолго задержавшись на надписи «Puerto Piramides» и, кажется, даже погладив ее.

– Твоя племянница – настоящая красотка, Алехандро. Я рад, что она появилась. Я рад, что появился хоть кто-то. Уже подумал даже, что Новый год мы проведем одни. В обществе той ужасной женщины.

– Которую ты тоже назвал красавицей? – не удержался Саша.

– О, это всего лишь дань вежливости. Как ты думаешь, она поняла это?

– Думаю, ей все равно. Она робот. Андроид. Так утверждает Анна.

– Это хорошая шутка. И я обязательно оценю ее. После того, как мы перекусим. Ужин здесь подают в номера?

– Ужин будет позже. Но если вы хотите есть… Я могу проводить вас на кухню.

Это сказала Аня.

Поначалу Саша даже не понял, что она ответила Хавьеру на испанском. А поняв, несказанно удивился и от удивления снова перешел на русский.

– Ты говоришь по-испански?

– Поко-поко.

Чуть-чуть.

Красивая девушка красиво лжет. Или просто кокетничает. На то, чтобы говорить так, как говорит Аня – мягко интонируя, чуть сглатывая окончания слов и не ошибаясь ни в одной глагольной связке, Саше потребовалось много лет. К тому же его поддерживала языковая среда. А что поддерживает его полную сюрпризов племянницу?

– Где ты научилась так хорошо говорить?

– Аудиокурс из тридцати уроков. А еще я люблю Ману Чао[15].

* * *

…Эльви оказалась полной противоположностью Карине Габитовне. При желании они могли бы составить комический дуэт или отправиться на борьбу с ветряными мельницами в качестве новоявленных Дон Кихота и Санчо Пансы. Маленькая, похожая на шар, эстонка и вела себя сообразно шару: она с такой скоростью летала по кухне, что в какой-то момент даже Саша испугался: вдруг она оторвется от пола и зависнет под потолком?

На вид Эльви около было шестидесяти, говорила она с сильным акцентом, но больше молчала. Прежде чем поприветствовать вломившуюся на кухню делегацию (к Хавьеру, Саше и Ане в самый последний момент присоединилась Женька), она пристально рассмотрела каждого по отдельности. А потом изрекла:

– Чэ-эрти нэрусс-ские?

– Испанцы, – подтвердила Аня.

– Но не все, – уточнил Саша. – Вы не видели здесь кота?

– Про кота слы-ышала. Но не ви-идела.

Функции переговорщика взяла на себя юная любительница испанского:

– Они хотят есть. Перекусить по-быстрому до ужина.

– Не-экогда мне этим заниматься. Вон холодильник. В холодильнике колбаса. Ма-асло на столе. Хлэ-эб в корзине.

Дав указания, Эльви отвернулась к плите, все конфорки которой были заняты кастрюлями и сковородками. В них что-то шипело, скворчало и булькало, от них тянулся умопомрачительный запах трав и специй. И Эльви не просто умело дирижировала всем этим хором звуков и запахов: она священнодействовала.

В перерывах между поклонением конфорочному алтарю эстонка с крейсерской скоростью отплывала к большому, размером с бильярдный, столу и проворно нарезала овощи для салата. На столе поменьше ее ждали стейки и вырезка, а на самом маленьком – рыба. Из всего рыбного разнообразия Саша сумел идентифицировать щуку, красных морских окуней и сибас. Быстрота и ловкость эстонского воздушного шара завораживала, и он совсем выпустил из виду своих спутников. А когда обернулся к ним, то увидел, что Хавьер, позабыв о наспех сочиненном бутерброде, так же восхищенно следит за Эльви. А обе предоставленные сами себе девушки разговаривают. Их беседа выглядела необязательной и светской, но когда дело дошло до Сан-Себастьяна, родного города Эухении, Саша насторожился.

– Вы живете в Сан-Себастьяне? – кротким голосом спросила Аня у Женьки.

– Я там родилась.

Эй, осторожнее на поворотах, кьярида!

– Значит, вы басконка?

Осторожнее, осторож…

– Эм-м… Да.

– Но говорите на кастильяно?

Девчонка свободно владеет классическим испанским, об этом Саша узнал пятнадцать минут назад. А прямо сейчас откроется еще одна, вполне закономерная для юного полиглота вещь: она еще и лопочет по-баскски. Языке, который похож на кастильяно примерно так же, как сам Саша похож на кота Мандарина. Что будет делать Женька, если Аня захочет попрактиковаться еще в эускара? [16]

– Да.

– А почему? Вы же басконка.

– Из-за Алекса. – Женька непринужденно рассмеялась. – Он и испанский-то с трудом выучил. Так что мучать его другими языками я не собираюсь.

– А мне нравятся языки. Дадите мне пару уроков?

– Прямо сейчас?

– Ну… как-нибудь. – Аня пристально посмотрела на Женьку.

Женька ответила ей таким же пристальным взглядом:

– Как-нибудь – обязательно.

– Саша красивый, – без всякого перехода сообщила его неугомонная племянница.

– Мне он тоже нравится.

– А вы ему?

– Надеюсь. Иначе… он не предложил бы мне стать его женой.

Напрасно он вытащил Женьку в Россию. Лучше было бы приехать сюда только с безмятежным, со всех сторон защищенным собственной исключительностью Хавьером Дельгадо… Нет. Это тоже не вариант. Лучше было приехать сюда одному.

Нет.

Лучше было вообще не приезжать. Встретить новый год в Аликанте, как он делал это все последние годы, за исключением трехдневной вылазки на Ибицу в позапрошлом. Пальмы, украшенные гирляндами, толпы народа на улицах, вино в пластиковых стаканчиках, двенадцать виноградин… Их необходимо съесть, пока часы отбивают двенадцать ударов, – и тогда твое желание исполнится. Так уж получилось, что желание у Саши было только одно – вернуться домой. Пусть ненадолго, но вернуться. Теперь, когда он вернулся, оказалось, что его дом не здесь. Там – в Аликанте. А здесь – только русская, давно забытая метель, за которой невозможно разглядеть лица тех, кого он любил когда-то, к кому был привязан. Любит ли он их по-прежнему?

Саша ни в чем не уверен.

– …А как вы с ним познакомились?

– Это долгая история.

Это – короткая история. Ее главное действующее лицо – бар «Blue and Green», где Женька работала официанткой. Собственно, она и сейчас там работает. Саша оказался в «Blue and Green» в не самый лучший момент жизни, ознаменованный крушением своей первой испанской любви. В тот вечер он напился и вдобавок забыл в баре сумку с телефоном, деньгами и документами. Дальше последовала ночь с дешевой и плохо организованной попыткой самоубийства: он набрал полную ванную воды и даже сумел забраться в нее, вот только ни лезвий, ни бритвы под рукой не оказалось. Саша так и заснул в ванной, а утром на пороге его маленькой квартирки на Крус де Пьедра появилась Женька с сумкой в руках.

И – осталась на трое суток.

Тогда она вытащила Сашу, спасла. Молча выслушивала его горячечный бред, вытирала сопли, крепко прижимала к себе по ночам. Вместе они справились с происшедшим, и, к чести Женьки, она никогда не напоминала ему о тех часах и днях, когда он был отвратителен: слаб, эгоистичен, несправедлив и жесток – к ней, прежде всего. Бессчетное количество раз он пытался выгнать Женьку, но хрупкое на вид растеньице, как оказалось, обладает мощным корневищем – такое не выкорчуешь. Впрочем, Саше и не хотелось. И никогда не захочется. Если уж жизнь так переменчива и насылает шторм за штормом – лучше заранее запастись якорем, чтобы удержаться на плаву.

Эгоизм чистой воды.

И Женькина любовь так же чиста, как Сашин эгоизм.

– …Расскажете ее, да? – не унималась Аня.

– Как-нибудь.

– А чем вы занимаетесь? Кроме того, что любите Сашу?

– Я работаю. Официанткой в баре.

– Да ладно. – Непонятно, чего в Анином голосе было больше – удивления или восхищения.

– Ты что-то имеешь против официантов, чикýля?

Ох, уж это знаменитое Женькино «чикуля», русское производное от вполне нейтрального испанского chica[17]. Оно не предвещает ничего хорошего для случайно попавшей под раздачу оппонентки. Будь-то торговка на рынке, обвесившая Женьку при покупке сельдерея, или цыганка с гипнотическими глазами, на дурик попытавшаяся спереть у нее кошелек. По-русски этот неологизм звучит довольно забавно. По-испански, как оказалось, тоже.

– Ничего. Это даже здорово, по-моему. Обязательно скажите об этом Ба. Ей не понравится.

– Почему? – удивилась Женька.

– Она плохо относится к обслуге… Э-э… так она называет, не я. Посмотрите потом на ее лицо, будет весело.

– По-моему, это глупо. А вовсе не весело.

– Ничего не поделаешь. Здесь полно глупых людей. И уроды найдутся, если хорошенько поискать.

Неизвестно, что бы еще наговорила Женьке Сашина, оказавшаяся такой общительной, племянница, если бы дверь на кухню не распахнулась и на пороге не появился Михалыч. От него валил пар, как бывает с человеком, попавшим из холода в тепло, а снег, плотно облепивший его шапку, тулуп и бороду, придавал сходство с Дедом Морозом из-под ёлки.

– Где Габитовна? – коротко рявкнул он.

– Кто-о ее знает. – Эльви пожала толстыми плечами и отвернулась к плите, продолжая что-то помешивать сразу в двух сковородках.

– Да что ж такое!.. Когда она нужна – век не сыщешь.

– А что случилось? – поинтересовался Саша.

– Случилось. Собак потравили. Я к вольеру подошел… Ну, значится, чтобы их выпустить… А они лежат. Дохлые.

Эльви так и не повернулась к Михалычу, лишь ускорила ритм: теперь за ее – и без того проворными – руками невозможно было уследить.

– Радуешься, поди, старая чухонка?.. Рад Яков, что пирог с маком?

– Ду-урак.

– Ты их терпеть не могла. Может, сама и притравила?

– Ду-урак, – снова повторила Эльви.

– Они ж никого к себе не подпускали. На меня и то скалились, а я им жратву ношу. Видать, в жратву яд и подмешали.

Для своей пейзанской бороды, общей косноязычности и видимой недалекости Михалыч оказался удивительно прозорливым. А Саша неожиданно рассердился на Аню и на ее своеобразное чувство юмора, которое позволило назвать кавказцев Петровым и Васечкиным.

Петров и Васечкин мертвы.

Звучит как название триллера, не сулящего ничего хорошего главным героям. Лучше бы псам было оставаться безымянными.

– Дурной знак, – ни к кому не обращаясь, пробормотала Женька. – Дурной знак.

– Вы понимаете русский?

Так он и знал. Так и знал, что этот вопрос настигнет Женьку рано или поздно. Неважно, кем он будет задан, но лучше… чтобы это не была Аня – чикуля, слишком внимательная для своего возраста, слишком цепкая. Но это была Аня. И теперь она смотрела на Женьку в упор. Странно, что известие о смерти псов не произвело на нее особого впечатления. А Женькина невинная фраза – произвела.

Петров и Васечкин мертвы, а теперь и Женька прокололась.

– …В общих чертах. – Сашина невеста из «Blue and Green» выдержала взгляд и даже позволила себе слабо улыбнуться, хотя обстоятельства к этому нисколько не располагали. – Что-то случилось с собаками, да?

– Их отравили.

– Ужасно.

– Ужасно глупо, – поправила Аня. – И смысла в этом ноль. Я же говорила. Здесь есть уроды. Вот они и активизировались.

Надо вмешаться, – решил про себя Саша. Если обе девушки углубятся в уродские филологические дебри – неизвестно, чем все закончится.

Известно чем.

Пришлые испанцы будут обвинены во вранье. Он, Саша, будет обвинен во вранье и клоунаде, а этого хочется меньше всего. Не сегодня, не здесь.

– Может быть, соседи постарались? – высказал предположение он.

– Нет тут никаких соседей, – тут же отозвалась Аня. – И забор пятиметровый. Взять можно только штурмом. И вообще… Я знаю, кто это сделал.

Все, кроме Хавьера, который пребывал в блаженном испанском неведении, как по команде обернулись к Ане. Даже Эльви на секунду оставила кастрюли без присмотра.

– Кто? – спросил Саша.

– Кто? – выдохнул Михалыч.

– Английский недоумок. Больше некому.

Напрямую обвинив Марика, Аня обвела присутствующих победительным взглядом. В нем было столько неприкрытого злорадного торжества, что Саша поежился:

– Зачем ему это нужно?

– Просто так. Потому что урод.

И сердце у него червивое. Так сказала Женька, которая никогда не ошибается в людях. Почти не ошибается, Саша – ее единственная ошибка.

– Ничего не бывает просто так, чикуля.

– Тебе виднее, чикуля, – парировала Аня Женькину назидательную фразу, тут же перейдя на «ты» – заносчиво и демонстративно. – Но с уродами все по-другому. Гадят по призванию.

– А они точно умерли, псы? – еще раз переспросил у Михалыча Саша. – Может быть…

– Околели. Сами сходите, посмотрите. Провожу.

– С ядом как-то не вяжется. Откуда ему взяться?

– Да есть у меня кое-какие химикаты в сараюшке, – помявшись, заявил Михалыч. – Летом садовых вредителей травлю. Габитовна, поди, расстроится. Она их взрослых взяла, натасканных. Того… Кучу бабок за них отвалила. Теперь вот новых покупать…

Никто, никто здесь не переживал о Петрове и Васечкине – живых существах. Эльви не любила их изначально, Аня была слишком увлечена своей ненавистью к «английскому недоумку» Марику, а Михалыч, сморщив узкий бугристый лоб, подсчитывал материальный ущерб.

Саше стало грустно и захотелось уйти.

– Что происходит? – наконец-то проявил себя Хавьер. – Кто-нибудь мне объяснит?

– Мелкие домашние неприятности, – солгал Саша. – Неважно.

– У него? – Cветлые глаза Хавьера остановились на Михалыче. – Русский национальный тип? Очень колоритно. Я бы хотел поговорить с ним.

– Прямо сейчас?

– Когда неприятности улягутся.

– Поговорите лучше со мной, Хавьер. – К способности Ани немедленно переключаться еще нужно было привыкнуть. – Я тоже – русский национальный тип.

– Хавьер – писатель, – пояснил Саша. – И национальные типы – его конек.

– Писатель. Ух ты.

– Ну, не пугай девушку, Алехандро. Книга пока только одна. А вообще, я преподаю теорию литературы в Аликантийском университете.

– Вы там познакомились с Сашей? В университете?

– Нет. – Хавьер Дельгадо послал Ане самую лучезарную из своих улыбок. – Мы познакомились на Ибице. А потом оказалось, что живем в одном городе. Забавно, правда?

– Правда.

Саша на секунду испугался, что вновь обретенная и не в меру любопытная племянница начнет делать подкоп под Ибицу и под Аликантийский университет заодно. Где еще учиться отпрыску интеллигентной и состоятельной семьи, как не в университете? Но правда состоит в том, что он не учился ни в одном университете ни дня. Он работает механиком в тойере[18] у поляка Рафала, а до этого подвизался в яхт-клубе, присматривая за яхтами, а до этого развозил пиццу, а до этого мыл овощи в китайском ресторане и одно лето провел на пляже в качестве штатного спасателя. В самом начале знакомства Женька пыталась пристроить его официантом в «Blue and Green», но он с треском провалил испытательный срок: слишком рассеянный, слишком бестолковый, вечно скучающий. Обслуживает так, как будто делает клиенту большое одолжение. И путает счета. Правда, целый семестр он исправно ходил на лекции Хавьера Дельгадо, но учебной части факультета ничего об этом неизвестно: Саша посещал занятия в частном порядке.

Из этих лекций он не запомнил ничего, кроме имени – Карлос Руис Сафон. Сафон – любимый писатель Хавьера Дельгадо. А Хавьер Дельгадо – любимый писатель Саши.

– И о чем ваша книжка? Я бы хотела ее прочесть.

– Не думаю, что тебе понравится. Она… грустная.

– Она о любви, – поправил Хавьера Саша.

– Это одно и то же, – сказала Женька.

– Всегда? – озадачилась Аня.

– Почти.

– Почти.

– Почти.

Их голоса сплелись, все три – Сашин, Женькин и Хавьера. У каждого из троих свой опыт, свои воспоминания о прошлом, или о настоящем, или о будущем. Этого опыта напрочь лишены Петров и Васечкин, им остается только позавидовать. Если кому-нибудь придет в голову завидовать мертвым псам. Почему Саше кажется, что так обязательно и случится?

– Я все равно хочу ее прочесть.

– Хорошо. У меня есть экземпляр. Я привез его с собой.

– Вы ведь дадите его мне?

– Если ты читаешь на испанском…

– Я читаю на испанском. Дадите ее мне прямо сейчас?

– Конечно.

– У вас красивая футболка.

Как будто и не было разговора о любви! Эта девочка с темными волосами и слишком взрослыми глазами не устает удивлять Сашу. И наверняка еще удивит.

– Обычная. Просто футболка.

– А где вы ее достали?

– Купил. По случаю…

– Я бы тоже хотела такую. – Кончиками пальцев Аня бесцеремонно коснулась надписи «Puerto Piramides».

– Она в единственном экземпляре. Как и книга. Но отдать ее тебе я не могу.

– Жаль.

Саша никак не мог взять в толк, что именно так пленило племянницу в этой самой обычной футболке. Таких футболок у Хавьера сотни, с надписями и без, с обрезанными рукавами, со швами наружу. А может… ей просто нравится Хавьер! Ну да, это все объясняет. Разве не самая распространенная девичья мечта – облачиться в рубашку своего возлюбленного и ходить по утрам по квартире, сверкая босыми пятками? Женька так и делала, когда оставалась на ночь у Саши на Крус де Пьедра. А Аня как раз в том возрасте, когда влюбляются напропалую и мечтают без устали. Периодически отвлекаясь на английских недоумков и совсем не отвлекаясь на мертвых собак.

За разговором никто не заметил, как исчез Михалыч. Да и Эльви, которая, очевидно, терпеть не могла, когда кто-то ошивается на кухне, стала посматривать на них косо.

– Мы уже уходим, – сказала Аня, чутко уловившая настроение эстонки. – Спасибо, Эльви.

– Спасибо прибереги-ите для ужина…

…Неизвестно, кто первым высказал эту мысль – отправиться посмотреть, что же случилось с собаками. Скорее всего, она принадлежала кому-то из девушек. Может быть, Михалыч что-то напутал и с псами все в порядке. Или будет все в порядке. А Михалыч напутал, что взять с деревенского мужика? Попутно выяснилось, что Хавьер давно хотел взглянуть на разгул русской зимы. Идти со всеми Саша отказался, сославшись на то, что должен поискать кота. Как и обещал Лисьему Хвосту.

Услышав о коте, Аня удивилась:

– Что за кот? Здесь никогда не было котов. Ба терпеть не может живность.

– Кота мы привезли с собой.

– Из Испании?

– С трассы. Подобрали мужика, а при нем оказался кот.

– И где этот мужик?

– Отправлен в гостевой домик, – развел руками Саша.

– Ба не отличается особым гостеприимством. Ты ведь знаешь.

При всем своем уме и проницательности Аня – всего лишь девчонка. Слишком непосредственная, чтобы следить за тем, как отзывается в Саше каждое ее слово. Но она и не обязана. И часа не прошло, как они узнали друг друга, а до этого никогда не встречались. Нельзя же всерьез считать встречами ее приходы с родителями в старую квартиру на Конногвардейском. Ту, где Саша и Белла Романовна так долго жили вдвоем. Он видел маленькую Аню лишь издали и смотрел на нее сверху вниз; все, что он может вспомнить, – веснушки. Сейчас их гораздо меньше, и волосы потемнели… Она и понятия не имеет, какой болью отдается в Саше малейшее упоминание о его матери. Для Ани она – Ба. Ба не любит живность и обслугу, а еще она не любит Сашу. То есть когда-то она его любила, а потом в игрушке кончился завод.

И Саша кончился.

– Смотри, не заморозь мне испанцев, – сказал он Ане, когда Хавьер и Женька отправились за верхней одеждой.

– Ничего с ними не случится. На сколько мне их нужно задержать?

Саша не сразу понял смысл вопроса:

– Задержать? Зачем?

– Не такая уж я дура.

– В этом тебя точно не обвинишь.

– Кот – это ведь только предлог, правда?

– Кот – это кот. И мне нужно его найти. Я обещал.

– Я думаю, тебе надо увидеться с Ба. Ты ведь из-за этого приехал?

– Какая она сейчас? – неожиданно для себя спросил Саша.

– Такая, как всегда. Не знаю, что ты хочешь услышать.

– А… Толя? То есть… твой отец?

– Папито? Папито – крут, он молоток. – На Анино лицо взбежала легкая улыбка. – И я его люблю.

– Он вспоминал обо мне?

– Не знаю, что ты хочешь услышать.

– Я уже услышал.

Так не бывает. Вернее, бывает только в книжках. В фильмах, где герои слишком торопятся жить, то и дело оглядываясь на хронометраж. Из-за катастрофической нехватки времени из их отношений выпадают целые куски, так что некоторые моменты приходится додумывать на ходу. Или слепо доверять титрам, что-то вроде «Прошло три года». За три года дружба героев подверглась не одному испытанию, которые были выдержаны с честью. За три года тыква-горлянка наполнилась до краев: самыми разными вещами, которые связывают крепко-накрепко. Вот и сейчас где-то на периферии Сашиного сознания маячит этот титр. А в сердце зреет новая привязанность – к девочке с бледными, едва различимыми веснушками и темными волосами. То, на что Женьке понадобилось… нет, не три года, целых семь, бледные веснушки получили за минуту.

Это – кровь. Ее тихий голос.

Кровное родство, от которого Саша все эти годы пытался отмахнуться, напомнило о себе. Поэтому сейчас он крепко сжимает Анины пальцы, и она отвечает ему такими же крепким пожатием.

– Хорошо, что ты приехал, Саша.

– Да.

– Плохо, что ты приехал. Тебе не понравится, Саша.

– Что? Что мне должно не понравиться?

– Эти люди. Не стоило к ним возвращаться.

– И к твоему… папито? Который молоток?

– Все равно не стоило.

Анины губы шевелятся, но разобрать слов Саша не может, до него долетают лишь обрывки. Что-то вроде убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай. И где-то совсем рядом раздается глухой пульсирующий звук: так звонит телефон, поставленный на виброзвонок.

– Телефон. – Саша все еще не в силах разжать пальцы. – У кого-то звонит телефон.

– У меня. – Аня тоже не в силах разжать пальцы.

– Ответишь?

– Потом. Тебе надо увидеться с Ба.

– Да.

– А Хавьер – хороший писатель?

– Лучшего я не читал.

– Это объективно?

– Субъективно.

– Но ничего не меняет?

– Ничего.

Ну вот, когда в дело вмешивается Хавьер Дельгадо, все становится на свои места. Все становится именно так, как Саша привык. Их руки легко размыкаются, тихий голос крови сходит на нет, и Аня вновь предстает перед ним просто девчонкой, которой пятнадцать. Или шестнадцать. Сашиной племянницей. Племяшкой. Не самое плохое приобретение. И – лучшее за сегодняшний день.

Снова звонит телефон.

– Ответишь?

– Потом. Не такой уж это суперважный звонок. Одна мудачка… одноклассница рвется рассказать мне, как проводит время в Андорре. Ты был в Андорре?

– Нет.

– А Хавьер?

– Возможно. Он любит путешествовать.

– И много где был?

– Да почти везде. А еще он ходит на яхте.

– Здорово. – Аня произносит это без всякого выражения.

Сверху уже слышны голоса – это спускаются великий путешественник Хавьер и Женька.

– Так ты идешь с нами? – весело спрашивает она, перевесившись через перила.

– Я отправляюсь на поиски кота.

– Так я и думала. Поэтому взяла твою куртку. Она теплее. И у нее капюшон.

Женька снова оправдывается за пристрастие к Сашиным вещам. Пора бы ей уже перестать делать это.

* * *

…Странно, что в таком большом доме так мало людей. И на кухне Эльви хлопочет одна, а ведь могла бы заручиться поддержкой нескольких помощниц. Средства Беллы это легко бы позволили. Они бы позволили наводнить «Приятное знакомство» целым штатом садовников, горничных и шоферов. А еще можно устроить в одной из башен домовую церковь и поселить при ней собственного духовника. Но Сашина мать нерелигиозна, во всяком случае, десять лет назад она поминала Бога не так часто, как поминает среднестатистический человек. Единственное, во что верит Белла, – это деньги и связи. Одно без другого не существует.

Саша едва не заблудился в дебрях первого этажа, столько здесь было ответвлений, коридорчиков и тупиков. Он даже обнаружил железную дверь с электронной панелью, на которой неярко горело «–18 °C». Холодильная камера, не иначе. В идеале там должны храниться запасы продовольствия, которые помогли бы выжить персоналу антарктической станции. Или гарнизону осажденной крепости. Но «Приятное знакомство» – не крепость и не антарктическая станция, и не нужно тратить целый день, чтобы добраться до ближайшего населенного пункта.

Бессмысленность такой холодильной камеры в частных владениях – очевидна.

– Бессмысленность очевидна, – негромко произнес Саша. А потом крикнул что есть силы: – Бессмысленность очевидна! Кис-кис-кис. Мандарин!

Как и следовало ожидать, никто не отозвался, и он продолжил блуждания по этажу. По ходу вспоминая, как ведут себя домашние коты, попадающие в незнакомую обстановку. Ничего утешительного не вырисовывалось: испуганное животное может забиться в дальний угол и просидеть там безвылазно несколько дней, ничем не обнаруживая себя. Это правило работает во всех случаях.

Сработает ли оно с любимчиком Лисьего Хвоста?

Переместившись в другое крыло, Саша наткнулся на зимний сад, истинного размера которого так и не смог оценить: все утопало в темноте, а выключатель не нашелся.

– Кис-кис-кис! – громко позвал он.

И тут же поразился тому, что голос не разошелся волнами, как это бывает в больших помещениях. Наверное, всему виной количество растений, их слишком много. Голос натыкается на них и не может пробиться дальше. Когда глаза немного привыкли к темноте, Саша увидел окна. Вернее, целую стеклянную стену. От нее шло методичное глухое постукивание – сродни тому, как стукаются о поверхность стола шарики для пинг-понга. Пусть и не сразу, но он все-таки сообразил: такой эффект создают ветер и снег.

Все еще призывая кота, Саша прошелся вдоль стены, держась за нее пальцами и удивляясь тому, что площадка перед окнами не освещена. Люди, которые обзавелись гигантской морозильной камерой и зимним садом, вполне могут позволить себе пару-тройку лишних уличных фонарей, чтобы залить светом окрестности. С другой стороны, такая плотная, кажущаяся бесконечной метель сведет на нет усилия любого фонаря.

Это Россия, детка. И метель здесь будет всегда.

Дойдя до конца стены, Саша постоял там пару минут в легкой задумчивости. Что имела в виду его новая чудесная подружка, когда сказала «тебе не понравятся эти люди»? Речь, конечно же, идет о матери и братьях. Один из которых – молоток, а второй – потерял жену и успел жениться на другой – для того, чтобы потерять и ее. Саша никогда не был особенно близок с братьями, сказывалась слишком большая разница в возрасте. Хотя… Это просто отговорка. Разница в возрасте здесь ни при чем, а вот Белла – очень даже. Она слишком любила Сашу, слишком оберегала его – и от чьей-то другой любви в частности. И она всегда была деспотична, в любых отношениях – семейных, рабочих, корпоративных. Даже странно, что до рождения Саши и еще несколько лет после властный характер матери никак не проявлялся. И лишь смерть отца, которого он совсем не помнил, заставила этот чертов характер явиться миру. И мир содрогнулся. Во всяком случае, та его часть, которая примыкала непосредственно к… Как называется империя, которую сумела сохранить и расширить Белла Романовна?

Что-то связанное с лесом.

– Лес рубят – щепки летят, – Саша снова произнес это вслух.

Словно отвечая ему, метель швырнула в стекло очередную порцию снежных шариков. И почти сразу за окном мелькнула какая-то тень. Он даже головой тряхнул и вплотную придвинулся к холодной прозрачной поверхности.

Человек!

Саша заколотил ладонью по стеклу, стараясь привлечь его внимание, но и без того неясная фигура немедленно растворилась в метели. Да и была ли она?

Никого нет. Ему просто показалось.

Уже выйдя в холл – тот самый, где их встречала Карина Габитовна, – он наконец напал на след Мандарина. Где-то в недрах второго этажа он услышал уже знакомый рык – ма-аа-уу! И со всех ног, перескакивая через ступеньки, бросился наверх. И почти сразу же увидел кота: он сидел посередине коридора, метрах в десяти от площадки.

– Ну, привет, дурацкий парень. – Саша присел на корточки и легонько постучал по полу кончиками пальцев. – Давно не виделись. Иди-ка сюда.

Кот и ухом не повел. Вернее – повел: сразу обоими. А затем склонил голову набок и снова рыкнул:

– Маа-ау!

– Кончай дурить. Тебя твой папа ждет. И беспокоится, между прочим. Скучаешь по папе, Мандарин?

– Маа-ау! – Репертуар дурацкого парня не отличался разнообразием.

– Может, пойдем покормимся? Эльви рыбку приготовила. А рыбка вкусненькая, сладенькая! Хочешь рыбки, Мандарин?

Так, заговаривая коту зубы, Саша продвинулся метров на пять. А потом еще на три. Оставалось только протянуть руку и ухватить дурацкого парня. Но в самый ответственный момент Мандарин дернулся и отпрыгнул. А потом и вовсе повернулся к Саше задом и затрусил по коридору прочь.

Ну, ладно.

Саша двинулся за котом, и когда дурацкий парень просочился сквозь не слишком плотно прикрытую дверь, шагнул следом.

И тотчас оказался в огромной, роскошно обставленной комнате с панорамным окном во всю стену. Еще одну стену занимали книжные шкафы из красного дерева, а справа от окна, в глубокой нише, висела картина. Девушка с птицей в руках. И девушка, и птица выглядели печальными. И Саша кивнул им, как старым знакомым – они и были знакомы. В прошлой Сашиной жизни картина украшала гостиную их с Беллой квартиры на Конногвардейском.

Света в комнате было немного, горела только большая напольная лампа, поверх которой был наброшен платок. Света было немного, но достаточно, чтобы разглядеть людей, находящихся в комнате:

Витя. Он сильно сдал.

Толя. Он почти не изменился.

Соня… ну да, Соня, Толина жена. Отчаянно рыжая и похожая на какую-то американскую киноактрису. Как Саша мог забыть о Соне и о том, что она такая рыжая?

А еще – Карина Габитовна. Что здесь делает Карга?

А еще…

Белла Романовна, Сашина мать, сидела в глубоком кресле за большим рабочим столом. Она сильно сдала. Она почти не изменилась. И она в упор смотрела сейчас на Сашу – бесстрастными выцветшими глазами.

* * *

…Из дневника Ани Новиковой

…Между чизбургерами и мороженым мы с Изабо переходим на «ты». Это ее идея, моё «вы» её напрягает, заставляет постоянно вспоминать о проклятой семейке. Под грифом «семейка» проходит Ба – по умолчанию.

– Любишь ее? – спрашивает у меня Изабо.

– Не знаю. – Я пожимаю плечами.

Это не совсем правда. На самом деле я боюсь Ба. Боюсь ее бесцветных цепких глаз и тихого, натянутого, как стальной трос, голоса. И железных пальцев, которыми она обхватывает мой подбородок при каждой встрече.

Ба ищет во мне принадлежность к своему роду.

«Кодле», как она любит выражаться.

Летом я боюсь Ба еще больше, чем зимой. А все потому, что на летнем солнце у меня проступают веснушки. Их намного меньше, чем у Ма, но все равно достаточно, чтобы вызвать у Ба брезгливую гримасу.

– Фу ты, – чеканит Ба, ощупывая меня глазами. – Материнская кодла. Ничего от Новиковых. Плохо.

В такие минуты мне хочется бежать от Ба без оглядки и забиться куда-нибудь. Даже кукольный дом бы подошел.

Но я молча пережидаю пытку. Просто жду, когда она закончится, – и все. И не только в трусости тут дело. Ма постоянно втирает мне, что первое, что я должна сделать в общении с другими людьми, – проявить эмпатию. А потом попытаться поставить себя на их место и понять побудительные мотивы.

Того или иного действия.

Хотя и без глубокого и всестороннего анализа ясно, что Ба движет природный сволочизм.

– …А я знаю. – Изабо снова ставит подбородок на прижатое к груди колено. – Ты ее терпеть не можешь.

– Почему?

– Потому что Я ее терпеть не могу.

Признание Изабо наполняет меня ликованием. Между чизбургерами и мороженым случилось то, что должно было случиться. Не могло не случиться. Незримая связь между Изабо и Детёнышем обрела крепость, майор никогда не оставит своего полковника.

Никогда.

– Посмотри на меня, детёныш.

Призыв запоздал – я и так не свожу с нее глаз. Как и все остальные в радиусе двадцати метров или даже пятидесяти. А если вспомнить Сережу за барной стойкой и официанта Влада – радиус увеличится километров до тридцати. Сто пятьсот миллионов человек хотели бы услышать от Изабо ее «посмотри на меня!» – но она выбрала Анечко-деточко. Сто пятьсот миллионов первую.

Или просто – первую.

– Посмотри на меня!

– Я смотрю.

Изабо вытягивает вперед левую руку: ладонь открыта, пальцы чуть разведены. До боли вглядываясь в эту ладонь, я стараюсь увидеть там… Сама не знаю что. Пророчества? Предсказания?

Линий на ладони слишком много, в один узор они не складываются, живут сами по себе.

И, повинуясь какому-то внутреннему порыву, я тоже вытягиваю руку и касаюсь пальцев Изабо кончиками своих пальцев.

Изабо улыбается: именно этого жеста она ждала от меня. Именно его и получила.

– Чувствуешь, детёныш?

Легкое покалывание кожи, легкий шум в голове, щенячий восторг – эй! эге-гей! ааааа!!! Вот что я чувствую. В отличие от Изабо, с линиями на моей ладони все ясно. Они сами собой складываются в девиз, которому майор в красном шлеме будет следовать и впредь. Всю оставшуюся жизнь.

Semper Fidelis.

Сэмпер Фай.

ВСЕГДА ВЕРЕН.

– …Мы похожи. Как в зеркале. Только попробуй сказать, что нет. – Изабо все еще не отрывает своих пальцев от моих.

– Как в зеркале?

Свободной рукой она расправляет салфетку и что-то пишет на нем помадой – такой же красной, как и ее губы. И, написав, подталкивает листок ко мне. Я вижу цифру 13, обведенную кружком. И рядом – еще одну, в таком же кружке:

31.

– Тебе тринадцать, детёныш, так?

– Угу.

– А мне – тридцать один. Зеркальное отражение. Здорово, да?

– Круто.

Так я узнаю о возрасте Изабо. До сих пор мне даже не приходило в голову, что у Изабо может быть какой-то там возраст. Вот у Ма он имеется, и у Папито, а Ба – такая старая, что наверняка еще помнит гигантских ящеров. Я прямо представляю себе эту картинку: Ба хватает за морду первого попавшегося тираннозавра Рекса и заглядывает ему в пасть:

– Фу ты. Материнская кодла. Ничего от Новиковых. Плохо.

Изабо не похожа ни на кого. И её тридцать один – такой же инопланетный, как и все остальное. Что он означает – загадка.

* * *

– Чем ты занимаешься?

– Ничем.

– Так не бывает.

– Еще как бывает, детёныш.

– И тебе не скучно?

– Теперь не скучно.

– Из-за меня?

– Мне нравится, как ты кричишь «эге-гей!». Это меня развлекает.

– А мне нравится Локо. Почему Локо зовут Локо?

– Потому что он – Локо. Он сам мне об этом сказал.

– Говорящий байк?

– Что-то вроде того.

– Так не бывает.

– Еще как бывает, детёныш. Кого угодно можно разговорить, если знаешь подход.

– Ма тоже так считает.

– Вот видишь. Твоя мать – умная женщина.

– Ага. Только разговорить у нее не всегда получается.

– А тебя? Если не хочешь – не отвечай.

– Я хочу. Э-э… Я знаю, чего она от меня ждет – вот и говорю это. Мы ладим.

– А с остальными как?

– И с остальными. Кроме дурака Старостина.

– Кто такой Старостин?

– Один урод. Мы враги.

– Настоящие?

– Мы дрались, и он мне нос разбил. Это настоящее?

– Я не знаю, кто такой урод Старостин… Но все может измениться в любой момент. Враги и друзья – это одни и те же люди.

– Это как?

– Как в кино, детёныш. И вот еще что: я ничего от тебя не жду.

– Это как?

– Я ничего от тебя не жду, и мне ты можешь говорить что угодно.

– Правду?

– Что угодно. Но и правда тоже сойдет.

Тринадцать – точно тридцать один. С другой стороны зеркала. Это мой самый счастливый год.

* * *

– Я знаю, кто такой Локо. Типа сумасшедший. По-испански.

– В инете нарыла?

– Ага.

– Ты всегда такая, детёныш?

– Какая еще?

– Хочу всё знать.

– Хочу всё знать о тебе. О вас с Локо. Мы ведь друзья, так?

– А что говорит инет? О нас с Локо?

– Ну… Четырехтактный двигатель. И эта… трансмиссия шестиступенчатая. Мотоцикл-круизер. Вот.

– Ты забыла про восемьдесят две лошадиных силы.

– Не забыла. Просто не успела сказать.

– Тухловато, детёныш. Твое «эге-гей!» впечатляет больше. Ну-у… Обиделась?

– Нет.

– Я просто хочу сказать, что так ты ничего не узнаешь о Локо.

– Узнаю. Если ты научишь меня водить. Ты ведь научишь?

– Я подумаю.

– Пожалуйста, Из!

– Как ты меня назвала?

– Из.

– Ну да. Это было легко предположить.

– Нет. Совсем нелегко. Пришлось помучаться.

– Разве?

– Из – означает «Из ветра». «Из колечек». «Из тысячи дорог».

– Из колечек?

– Мне нравится, как ты выпускаешь колечки, когда куришь. Ты ведь научишь меня?

– Я подумаю. Колись, детёныш, ты пишешь стихи! Угадала?

– Не-а.

– Всё равно. Мне нравится «Из ветра». Хотя я бы выразилась проще. «Из этого бутика мы сопрём сейчас платье от Каролины Эрреры». Или лучше сумку от Биркин?

– Я хочу стать писателем, Из.

– Упс.

– Я никому еще об этом не говорила. Тебе первой. Это тайна, понимаешь?

– Не волнуйся, детёныш. Тайна умрет вместе со мной. Если, конечно, ты не станешь писателем до того, как придется отклячиться. И… что ты будешь писать?

– Книжки.

– Их же никто не читает.

– А ты… Ты прочтешь мою книжку, когда я ее напишу?

– У меня есть выбор?

– Нет.

– Хорошо. Клянусь прочесть ее, даже если она будет скучная.

– Она не будет скучная.

– Ладно, я тебе верю. Автограф мне полагается?

– Конечно.

– Ты, наверное, уже придумала его, так?

– Ага.

– Ну, и?

– «Сэмпер Фай», Из.

– Что это означает?

– Всё. Больше я тебе ничего не скажу. Погугли в инете.

– Ни за что.

Это мой самый счастливый год.

Я заканчиваю его с кучей троек. И неудом по поведению за систематические прогулы, который исправляют на уд после нескольких кавалерийских наскоков Ма. Ей приходится таскаться в школу и унижаться перед директрисой и классной, но признать второе по счету профессиональное поражение в карьере она не готова. Ма часами висит на телефоне, перетирая происходящее с Калерией, для чего закрывается в ванной и пускает воду в конспиративных целях.

Папито тоже огорчен. Но не моими прогулами и трояками («переходный возраст, как и война, все спишет») – он переживает из-за Ма, ведь ее душевное равновесие нарушено. Папито переживал бы еще больше, если бы его не отвлекала работа.

На работе – очередная запендя с подключением коммуникаций к только что построенному жилому комплексу.

Пару раз к нам в гости приходит Калерия. Она приходила и раньше, но теперь меня заранее ставят в известность о ее визитах.

– Что ты делаешь сегодня вечером, Анюта? – вкрадчивым голосом спрашивает Ма.

– Уроки. – Я по-прежнему говорю то, чего она ждет от меня.

– Зайдет тетя Лера. Она давно тебя не видела. Присоединишься к нам?

Ма никогда ни на чем не настаивает.

– Зачем?

– Посидим. Посплетничаем по-девчоночьи.

– Ну, не знаю.

– Хотя бы чаю с нами выпьешь?

– Хорошо.

Чаепитие с Калерией проходит в обстановке полного взаимопонимания.

– Как дела в школе, Анечка? – ненавязчиво спрашивает Калерия после того, как они с Ма обсудили кучу вещей, включая нового Калериевского бойфренда. Бойфренд проходит по разряду «безусловного и поучительного опыта», вот они и не стесняются.

– Супер. Мои дела – супер.

– А учеба как?

– Супер. Вот, выдвинули на районную олимпиаду по алгебре. Но она совпадает по времени с олимпиадой по русскому. Городской. Не знаю, что выбрать.

Калерия подозрительно смотрит на меня и пожимает плечами.

– Так русский или алгебра? Вы бы что посоветовали, тетя Лера?

– Не врать! – взрывается Ма, впервые в жизни засовывая свою эмпатию куда подальше.

– Историю я тоже подтянула. Исправила с пятерки на сто двадцать два.

– Отправляйся к себе. – Ма все еще не в состоянии обуздать свой гнев.

Ма ведет себе непрофессионально. Очень жаль.

– С физкультурой все тоже очень хорошо. Освоила прыжки в высоту. Это меня мой… э-э… бойфренд натаскал.

– Не испытывай мое терпение, Анюта!

– Вы что, мне не верите? – Я перевожу взгляд с Ма на Калерию и обратно. Щеки и шея Ма покрыты румянцем, затмевающим веснушки. С Калерией никаких видимых изменений не произошло. – Могу показать дневник…

– Что ты такое несешь?! – Из красной Ма становится бордовой. – Какой еще бойфренд?

– Обычный. Его тоже показать?

– По-моему, нужно успокоиться. – Калерия совершает довольно энергичные пассы, как если бы дирижировала симфоническим оркестром. – Вам обеим.

– А я чего? Я спокойна. Вот только покурю – и стану еще спокойнее. Вы еще не бросили курить, тетя Лера? Угостите сигареткой?

– Во-он!! – орёт Ма.

Дурдом. Калерия должна чувствовать себя в своей тарелке.

Прежде чем уйти, уже стоя в прихожей, она советует Ма драть меня, как сидорову козу, офицерским ремнем, желательно – его пряжкой. Причем драть строго по расписанию, перед завтраком и после ужина, выходные и праздничные дни – не исключение. Иногда это – последний довод королей, когда все остальные средства исчерпаны.

Ма, несомненно, королева.

Слушать врачебные рекомендации Калерии мне не особенно интересно, и потому я плотно закрываю дверь в свою комнату. Через пятнадцать минут в нее скребется Ма, вновь обретшая способность к эмпатии.

– Анюта?

– Да.

– Тяжелый выдался вечерок, нет?

– Обычный.

– Я была неправа. Прости, детка. Мы давно не говорили…

– Совсем недавно говорили.

– Может быть, дашь мне еще одну попытку?

– Конечно.

Вошедшая в комнату Ма – воплощенное спокойствие.

– Показательные выступления тебе удались, Анюта.

– Тебе тоже, Ма.

– Честно говоря, я не против эпатажа, дорогая. Но. Для него необходимо время и место, чтобы весь этот… мм-м… перфоманс не выглядел убого. Ну, и чувство меры никто не отменял.

– Так это же эпатаж! Чувство меры ему противопоказано.

– Возможно, ты и права. – На щеках Ма снова проступает румянец. – Но вопрос в том, кого ты решила эпатировать. Мы с тетей Лерой – не твоя целевая аудитория.

– Ну да. Ты права. Надо было потренироваться на Тёмке.

– Предлагаю остановиться.

– Хорошо.

– А теперь скажи… Что это за разговоры о бой-френде? У тебя появился мальчик?

– Ты против?

Ма устраивается в моем кресле у стола и забрасывает ногу на ногу. Блокнот и ручка – вот чего ей не хватает для начала операции по извлечению гадости из моего подсознания.

Слой за слоем.

– Почему я должна быть против? Вовсе нет. К тому же тебе скоро четырнадцать.

– Как Джульетте. Ага.

– И… кто же Ромео? – Самообладанию Ма можно позавидовать.

– Ты его не знаешь.

– Так познакомь нас, дорогая. Я буду рада видеть его в нашем доме.

– Ну… Со временем. Может быть.

– Хорошо. Надеюсь, про сигареты ты упомянула для красного словца.

Я молчу. Так долго, что в глазах Ма начинает нарастать тоска по офицерскому ремню. Мне ничего не стоит сказать ей то, что она так хочет услышать.

Но я молчу.

– Я задала вопрос, детка.

– А… можно я тоже задам вопрос?

– Конечно.

– Как ты относишься к бабушке?

Брови Ма ползут вверх, а веснушки темнеют. Меньше всего она ожидала от Анечко-деточко такой подставы.

– Сложно, – наконец произносит Ма. А потом добавляет: – Сложно, но уважительно. Она, безусловно, незаурядный и яркий человек.

– А по-моему, она сволочь. И никого в грош не ставит. И лучше было бы, чтобы она сгорела в аду.

– Анюта! Прекрати немедленно!

– Но ты ведь тоже так думаешь. Разве нет?

Именно так Ма и думает, я знаю это точно. Она столько раз высказывала Папито неудовольствие его семьей. И главой этой семьи. Не было случая, чтобы Ба не унизила тех, кто попадает в поле ее зрения. И Ма – первая в этой бесконечной очереди на унижение.

– Нет. Я так не думаю.

– Значит, незаурядный и яркий человек? Достойный уважения?

– Я уже сказала. Не вижу смысла повторять.

Это я не вижу смысла говорить не то, что хочет услышать Ма. Говорить правду. Пусть все остается как есть. И в этом «как есть» Ма никогда не узнает об Изабо.

О том, что мы друзья. Она не узнает, что Из научила меня водить Локо. Правда, пока было только несколько пробных поездок, когда Изабо сидела у меня за спиной. А я сама – сама! – справлялась с дорогой и с Локо, который оказался вполне добродушным парнем.

И о том, что мы с Изабо ходим в кино, Ма не узнает. Из обожает блокбастеры, где все горит и взрывается и под воду уходят целые континенты. А еще дурацкие ужастики. А еще – фильмы студии «Дисней» и мультяшки.

И ей идут 3-D очки.

Перед сеансом мы покупаем два самых больших ведра поп-корна и много кока-колы. И никогда не сидим на местах, указанных в билетах. А когда гаснет свет, Изабо забрасывает ноги на переднее кресло, как какой-нибудь ковбой или босс мафии.

Иногда, если ей не очень нравится поворот сюжета, Изабо может лихо свистнуть в два пальца.

После кино мы отправляемся куда-нибудь «закинуться соком», и Из тут же начинает предлагать альтернативный вариант развития кинособытий.

– Они идиоты. Выбрали не того главного героя.

– Да ну, Из! Это же Джек Джилленхол. Он красавчик.

– Я и говорю – не тот. Ты помнишь парня, детёныш? Со шрамом над бровью…

– Нет.

– Ну как же? Он еще маячил у твоего Джека за спиной. С газетой в кармане… В той сцене, в метро. Газета – это важно. И развязанный шнурок на ботинке.

– Как только ты это замечаешь, Из?

– Я всегда знаю, куда смотреть. Вот и всё.

– А с Джеком что?

– И шрам. Он был свежим. Даже швы снять не успели. Шрам – это важно.

– А Джека куда?

– Не знаю. Сам куда-нибудь пристроится. В другой фильмец. В этом ему делать нечего. Этот – для того парня со шрамом. Он бы подошел.

Кино, которое Изабо сочиняет в своей голове, намного интереснее уже существующего.

Спереть платье от Каролин Эрреры нам так и не удалось. Зато мы умыкнули пиджак от Армани, две рубашки от Ральфа Лорена и кожаную жилетку от «Pepe Jeans». А количество украденных ремней, шарфов и перчаток не поддается исчислению.

Что происходит с ними потом – неясно. Как неясно, зачем Изабо вообще делает это: ведь при желании она могла бы скупить любой магазин в одно касание.

О дяде Вите мы не говорим. Как будто его не существует вовсе.

Зато существуют киты.

– Скажи, Из… Если бы ты уже не занималась… ничем. Чем бы ты занялась?

– Китами, детёныш. Чем же ещё?

– Э-э… А как это – заниматься китами?

– Понятия не имею. Но мне они нравятся больше всего на свете.

Наверное, я не должна задавать этот вопрос. И я никогда бы не задала его, если бы Изабо не украла моё сердце в первый день знакомства. То самое сердце, которое похоже на кита – неповоротливого и легкого одновременно.

Оно – не электрический скат. Не воздушный змей, не древесная лягушка. Оно – именно кит, ничто иное.

И потому я имею право на вопрос:

– Они тебе нравятся даже… больше, чем я?

– Ты вне конкуренции, детёныш!

Это мой самый счастливый год.

* * *

А потом мне исполняется четырнадцать. И мы с Изабо перестаем быть зеркальным отражением друг друга. Я не сразу понимаю это, ведь внешне все выглядит как обычно. Киношка с 3-D очками, поездки на Локо за город (мы успели смотаться даже в Выборг), «Макдоналдс»; еще один пиджак – теперь от Стеллы Маккартни. Есть и совсем новое – полигон для стендовой стрельбы рядом с парком Сосновка.

– Заедем в одно место, – говорит Изабо.

Она не старается поразить меня. И никогда не старалась. Все выглядит так, как будто в этом самом «одном месте» она что-то забыла – кредитку или ветхий телефон «Моторола» с облупившимися кнопками. На такой даже таджикская уборщица не польстится, всего-то и надо, что подъехать и забрать его.

Тридцатисекундное дело.

Мы задерживаемся на полтора часа.

Первые десять минут я изучаю местность: глубокий, просторный и изломанный ров посередине и ухоженные дорожки с искусственным покрытием по краям. Есть еще небольшие вышки, внутри которых стоят странные маленькие аппараты.

Машинки для метания тарелочек, вскользь поясняет Изабо.

Она здесь не впервые, это ясно. Иначе мы просто не попали бы туда, где постоянно слышатся громкие хлопки и треск разлетающихся в воздухе тарелок. Но появление Изабо заставляет стихнуть все звуки до единого.

Даже мишени ненадолго замирают в воздухе.

– Держись рядом, детёныш. Не отставай.

Ни за что не отстану. Ни за что не пропущу момент столкновения Изабо с другими людьми. Мужчинами. Их здесь большинство. И все они пялятся на Из, неестественно выворачивают головы. Забывают дышать.

Любимое представление Анечко-деточко. И на это представление у нее всегда имеется абонемент.

– Привет! – Приподнявшись на цыпочки, Изабо целует в щеку бородатого человека-гору в бейсболке и больших квадратных наушниках, сдвинутых на затылок.

– Привет, радость моя! – Он действительно рад, даже борода съехала немного в сторону от полноты чувств. – Давненько тебя не было.

– Скучал?

– Все глаза проглядел. – Человек-гора бросает взгляд на меня. – А это кто?

– Детёныш.

– Угу. Но ты сама понимаешь… Таким детёнышам сюда нежелательно. Нельзя.

– Можно. – Изабо сама безмятежность.

– Да, – тут же соглашается бородатый. – Можно. Кто бы мог тебе отказать… Постреляешь?

– Хотелось бы.

– Сейчас принесу твой «Кригхофф»[19].

Когда-то Анечко-деточко думала, что Изабо – птица. Но она еще и охотник, который никогда не промахивается. Тарелочки вылетают одна за другой, и Изабо бьет их влет – одну за другой. Ни одна не спаслась.

Никто не спасся и не спасется во веки веков – ведь это же Из!

Интересно, о чем она думает – всякий раз, когда вскидывает ружье? И где она научилась так метко стрелять?

– Офигенно! – мычу я, когда Изабо заканчивает очередную беспроигрышную серию. – Ты, наверное, какой-нибудь чемпион?

– Нет. Я всегда знаю, куда смотреть. Вот и все.

– А можно я тоже попробую?

– Не думаю, что это хорошая идея… Ружье тяжелое. Ты можешь не справиться с отдачей.

– Но я же справилась с Локо!

– Локо – совсем другое. Локо – свой парень, он к тебе привык. А ружье…

– Ну, пожалуйста, Из!

Изабо улыбается и быстро гладит меня по щеке:

– Кто бы мог тебе отказать…

Конечно, из этой затеи не выходит ровным счетом ничего. При первом же выстреле ружье так отдает мне в плечо, что я едва не падаю на землю. Но и отступить невозможно: не хватало еще, чтобы Из посчитала меня слабачкой!

Еще три выстрела в никуда. Плечо начинает болеть и чесаться. Сплошные мучения.

– Может быть, хватит, детёныш?

– Нет.

Еще десяток выстрелов. Полная безнадега. И хотя мои руки дрожат мелкой дрожью, а ружье все время норовит завалиться и выскользнуть из пальцев, я упорствую. И втайне жду, что Из придет мне на помощь. Заберет этоm чертов многотонный «Кригхофф».

Я больше не стану сопротивляться.

– Ты уже все доказала, детёныш. – Она все-таки решила прийти мне на помощь.

– Ничего я не собиралась доказывать…

– Упрямая.

– Пусть.

– Плечо болит?

– Пусть.

– Я и говорю – упрямая. Оно ведь болит.

– Пусть.

Больше всего мне хочется, чтобы Изабо пожалела меня – как в тот день, когда она украла мое сердце. Чтобы она снова притянула меня к себе и поцеловала в макушку. И чтобы можно было безнаказанно расплакаться – сладкими слезами.

Слезы понадобятся мне очень скоро, хотя в тот день, на полигоне, я еще не знаю об этом. Но уже что-то начинаю чувствовать.

Сначала – из-за колечек.

Всякий раз закуривая, Изабо выпускает их совершенно машинально. Колечки отличаются совершенством формы: идеальные, как будто выписанные циркулем круги. Так было всегда, а теперь все меняется.

Они больше не круглые.

Они становятся вытянутыми и слишком быстро исчезают, растворяясь в воздухе. А Изабо выглядит рассеянной и улыбается мне даже чаще, чем обычно.

Нет, не мне.

Нет-нет-нет.

Все становится на свои места в очередную встречу, и не в самой этой встрече тут дело. А в прощании.

– Когда увидимся? – самым независимым тоном произносит Анечко-деточко.

Так она говорит всегда. А Изабо всегда отвечает:

– Когда-нибудь. Я позвоню.

Но сейчас все не так.

– Боюсь, что мы не увидимся.

– Что?

Должно быть, у меня такое выражение лица, что Изабо покидает ее обычная безмятежность.

– Я хотела сказать, что мы не сможем видеться какое-то время.

– Почему?

– Я уезжаю, детёныш.

– Куда?

– Тебе не понравится.

– Почему?

– Это далеко.

– На Луну, что ли? – Кажется, это не очень удачная шутка.

– Хотелось бы. Но на самом деле это Аргентина.

За последнее время мы не видели ни одного фильма, где бы фигурировала Аргентина. Она никогда не всплывала ни в одном из наших разговоров, как и другие страны, окружающие ее. В киношке продаются мексиканские начосы[20], но мы ни разу не брали хреновые начосы – только поп-корн. Кажется, все мысли из моей головы выдуло сквозняком, и чтобы хоть как-то заполнить пустоту, я начинаю судорожно соображать, что знаю об Аргентине. Столица – Буэнос-Айрес. Солнце на бело-голубом флаге, большая протяженность морской границы – это все, что отложилось в памяти после уроков географии.

Жаль, что доклад по Аргентине делал урод Старостин, а мне (из-за контров с географичкой) досталась ничего не значащий Суринам.

Аргентина – не только география.

Есть еще танго и фильм «Эвита», его очень любит Ма.

– И что ты будешь делать в Аргентине?

– Навещу китов. Давно хотела.

– Где же там киты, Из?

– Полуостров Вальдес. Запомни это название.

– Ни за что.

– Дуешься?

– Еще чего.

– Значит, дуешься.

Я не дуюсь, нет. Из меня как будто выкачали весь воздух и наполнили им большой шар или, лучше сказать, – кокон. И сунули туда Анечко-деточко, чтобы она не натворила глупостей. Не полезла на Изабо с кулаками, не стала швыряться в нее оскорбительными словами или рыдать, давя на жалость. Но такие дешевые фокусы с Из не проходят. Никакие не проходят. Даже Дэвид Копперфильд сломал бы зубы об нее.

Изабо напрочь лишена эмпатии (Ма бы это не понравилось), она эгоистка (Папито бы только руками развел); ей ничего не стоит оторвать человека от земли и унести его ввысь, к облакам из папье-маше и нарисованным птицам. А потом, когда человек поверил, что облака и птицы – настоящие, просто разжать руки.

Она и вниз не станет смотреть, как он там летит, кувыркаясь.

Ненавижу тебя, Изабо!..

– Давно ты решила уехать в свою Аргентину?

– Такие мысли меня посещали, чего уж. А теперь подвернулась реальная возможность. Вот и подумала – почему бы не воспользоваться?

– И надолго… ты едешь?

– Я дам тебе знать, когда вернусь.

– Через месяц?

– Возможно.

– Возможно, но не факт?

– Я дам знать, детёныш.

– Или через полгода? – продолжаю глупо настаивать я. – Или через сто лет?

Изабо целует меня в макушку. Такие вещи срабатывают безотказно, от моей злости не остается и следа. Я немного грущу, но мне больше не хочется закатить истерику и ударить ее. В конце концов, на китов нельзя смотреть вечно. Она вернется – и все будет по-прежнему. Изабо и раньше пропадала на несколько недель, а однажды не объявлялась целых полтора месяца.

Как-то же я существую в ее отсутствие?

Вполне сносно, напрягает только Ма со своей нетающей, как антарктические льды, эмпатией. Она никогда не решилась бы спросить напрямую, почему у меня такая кислая физиономия (это противоречило бы профессиональной этике), и вместо этого включает психоаналитика. В такие минуты я начинаю думать, что сволочизм Ба образовался не на пустом месте.

– Я провожу тебя, Из?

– Куда?

– В аэропорт.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Я просто спросила. Вдруг… Ладно, проехали.

Ненавижу тебя, Из!

Она высаживает меня в двух кварталах от дома, как это делала всегда. Но сегодня все по-другому. Я уже собираюсь приложить два пальца ко лбу, отдавая честь (именно так майор прощается со своим полковником); я даже успеваю сделать это, когда Изабо крепко прижимает меня к себе и весело шепчет на ухо:

– Будешь скучать, детёныш?

– Ни за что!

– И я тоже – ни за что.

Вынув из кармана небольшую коробочку, она протягивает ее мне.

– Что это?

– Дерьмовый подарок. Ты заслуживаешь большего, но ничего умнее в голову не пришло. Посмотришь дома, хорошо?

Я несколько раз киваю, держась за полы ее куртки. Никакая сила не могла бы сейчас оторвать меня от Изабо. Она улыбается. Как всегда – безмятежно:

– Нравится куртка?

Нравишься ты.

Ненавижу тебя, Из!

– Напишешь мне из Аргентины?

– Конечно.

– Тогда я пойду?

– Давай.

– Передавай привет китам.

– Само собой, детёныш.

Наконец-то я отпускаю её. Бреду по улице, сунув руки в карманы, и стараюсь держать спину. Я до последнего надеюсь, что она окликнет меня. Окликнет – и всё изменится. Кроме Аргентины и китов. Они никуда не денутся, но ведь и я не денусь тоже. Всё, что мне нужно сейчас, – одна-единственная фраза: «Детёныш, эй!» И ещё одна: «Я скоро вернусь, детёныш! На третий такт «Smalltown Boy»[21]. Ты и оглянуться не успеешь». И ещё – «Я буду скучать по тебе».

И чтобы Изабо произнесла это грустным голосом.

Я жду. Я всё еще жду. Но вместо оклика слышу, как рычит Локо. Грохот байка постепенно затихает, растворяется в других уличных шумах. Всё – можно наплевать на спину, хоть бы она и согнулась колесом. Можно рыдать в голос и придумывать для Из самые ужасные слова, а для китов – самую ужасную кару. Пусть они выбросятся на берег полуострова, название которого я ни за что не запомню. Пусть совершат массовое самоубийство.

Все до единого.

Они ведь любят самоубиваться.

Пусть они сделают это, а Изабо пусть бродит по берегу, среди китовых туш. Может быть, она отыщет там и мое сердце.

И всё поймет.

Уже подходя к дому, я вспоминаю о «дерьмовом подарке». Ничем не перевязанная коробочка бледно-лилового цвета, со слегка облупившимися краями – для подарка Из могла бы выбрать что-то более подходящее, не такое поюзанное, не такое оскорбительное! Коробочка легко открывается, и я нахожу там ключ на брелоке. Мне хорошо знаком этот ключ, он – от Локо!..

Ненавижу тебя, Из.

И ты права – дерьмовее этого подарка не придумаешь. Я даже не знаю, где Локо будет ждать свою хозяйку! Да ладно. Тут и к гадалке не ходи – в Коломягах, там они живут вместе с дядей Витей. То, что мы никогда не говорим о нём, еще не означает, что его не существует. Интересно, как он решился отпустить Изабо в Аргентину? Ведь он и дня без нее прожить не может: не так давно Ма и Папито в очередной раз пережевывали эту тему. Так как он решился? Или эта поездка – совместная? Дядя Витя и Изабо, дерево и птица. Или он стал небом, чтобы Изабо не покидала его никогда?

Я ржу в голос, такой нелепой кажется мне эта идея. Дядя Витя – ничто. Старик, ему сорок пять. И внешность у дяди Вити так себе. Был бы он похож на Тома Круза – тогда да, хотя мне и не нравится Том Круз. Но он не Том Круз и даже не Дэниэл Крэйг. Чтобы представить дядю Витю в своем воображении – нужно очень постараться. Пусть кто-то другой старается, я не буду. Еще я не буду ломать голову над тем, зачем Изабо сунула мне ключ от Локо. Первая реакция – запулить ключом в стену или в дверь подъезда. Вторая – написать Изабо эсэмэску с забойным текстом, чтобы она поняла: ее подарок – издевательство, которого я не заслужила.

Она не ответит.

Она никогда не отвечает на мои эсэмэски. Даже если бы я написала «Я умерла, Из» – никакой реакции не последовало бы.

Там еще что-то есть, под ключом.

Тонкая золотая цепочка с маленькой подвеской-китом. Ну, конечно.

Ты украла моё сердце, Из, – живое и настоящее. А потом поколдовала над ним, как алхимик, сунула в печь, залила кислотой и раздробила молотком. И сделала еще массу вещей, сверяясь с алхимическим справочником. А может не сверяясь. И мое сердце съежилось, усохло, перестало быть живым. Теперь это всего лишь кусок металла, пусть этот металл – и золото.

Кому оно нужно? Никому.

Но спасибо, что вернула, ах-ха-ха!

Просто необходимо немедленно избавиться от дерьмового подарка. И таки запулить в стену: сначала медальон, потом ключи. Но я не делаю этого.

Смотрю и смотрю на подвеску с цепочкой. Потом переворачиваю китёнка. На обратной стороне выгравирована буква «А».

А… давай никогда не расставаться, детёныш!

А… давай вместе рванем в Аргентину, к китам!

А… давай напишем дневники мотоциклистов!

А… – аааа-абажаю тебя!

Нет.

Нет-нет-нет.

А… ветер и дождь терзают твое

Печальное от одиночества лицо.

Убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай.

Убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай.

Совсем как в «Smalltown Boy». Только это – не третий такт.

Нет.

Нет-нет-нет.

Август (в августе мы ездили в Выборг, было здорово)

Аргентина (без комментариев)

Армани (сворованный пиджак, о-оо!)

Нет.

Нет-нет-нет.

Это всего лишь мое имя. Анна, Анюта, Анечко-деточко. Анна, а вовсе не Детёныш. Изабо просто отстранилась от меня, разжала руки и даже не дала себе труд посмотреть, как я лечу вниз, кувыркаясь.

Назло тебе не разобьюсь.

А китёнок и вправду красивый. Трогательный. Еще секунду назад я готова была избавиться от него, но теперь…

В конце концов, это подарок.

Непослушными пальцами я приоткрываю колечко замка и завожу цепочку за шею. Всё, дело сделано. Интересно, как быстро медальон обнаружит Ма? Ведь снимать китёнка я не собираюсь.

* * *

Ма заметила его дня на два раньше, чем сказала мне об этом. Видимо, два дня ушли на проработку тактики: как бы половчее выведать у Анечко-деточко, откуда у нее такой попсовый медальон. Но так, чтобы это не выглядело допросом с пристрастием.

– Какая интересная штучка, – нейтральным голосом сказала Ма за завтраком, разглядывая мою шею.

– Ты о чем? – получилось в тон и так же нейтрально.

– Я о твоем новом украшении.

– А-а… Вот, купила. В ларьке, где газеты продаются.

– И за сколько же ты его купила?

– Не помню. Кажется, за полтинник.

– За полтинник?

– Ну, или дороже. Рублей на десять. Там была распродажа бижутерии. Симпотная вещичка, да?

Ма подозрительно прищурилась.

– Значит, бижутерии?

– А ты что подумала?

– Как-то на бижутерию это мало похоже.

– А на что похоже?

– Это ведь золото, детка. – В голосе Ма послышались трагические нотки. – Твоя мать не настолько глупа, чтобы не разбираться в этом.

– Ма… Ну сама подумай, откуда золото в обычном уличном ларьке?

– Вот и я удивляюсь. И другое удивляет не меньше: откуда у моей дочери деньги на золотые украшения?

– Версия с бижу не прокатила? – Я сочувственно посмотрела на Ма.

– Придумай что-нибудь другое. Поправдоподобнее.

– Кредит отпадает?

– А сама как считаешь?

Ма рассмеялась особенным смехом, известным в узких семейных кругах как «доверительно-дружеский».

– Нашла на улице?

– Уже лучше. И могло бы прокатить. Если бы ты с самого начала так и сказала, а не придумывала бы дурацкую историю про ларёк. Ты же знаешь, детка…

– …маленькая ложь рождает большое недоверие, – закончила вместо нее я.

– Итак.

– Далась тебе эта штуковина.

– Итак, – снова повторила Ма.

– Ну, хорошо. Это подарок.

Ма молчала так долго, что я успела доесть хлопья и налить себе чаю.

– Я должна о чем-то беспокоиться? – наконец спросила она.

– Нет.

– Кстати. Ты так и не познакомила меня со своим мальчиком.

Давай, Анечко-деточко!..

– Мы больше не встречаемся.

– Вот как?

– Он меня бросил. Это был его прощальный подарок.

– Хочешь об этом поговорить, детка?

– Я в порядке, Ма.

– Не думаю, что тебе следовало принимать…

– Почему нет? Должна же быть какая-то компенсация за душевные страдания? С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Ма смотрит на меня так, как будто видит впервые. И увиденное ей не очень-то и нравится. Для девочки, которую только что бросил мальчик, я веду себя слишком… э-э… цинично. Ма вообще против цинизма, она считает его разрушительным. Если человек решил удариться в цинизм – значит, с ним не все в порядке…

Со мной все в порядке.

Настолько в порядке, что я даже начинаю думать о Ба: сейчас бы она точно не сказала «Ничего от Новиковых». Возможно, я бы даже заслужила ее одобрительную ухмылку.

Вестей от Из нет.

Ее обещание писать не стоит ничего. И закидывать Изабо эсэмэс («пришли мне свое мыло») бессмысленно. Единственный номер телефона, который я знаю, выдает противоречивую информацию: сначала абонент находится вне зоны действия сети, затем он оказывается заблокированным. Но я еще на что-то надеюсь, сочиняя в уме длинные письма и подписи к ним:

Ччччмоке

скучаю. глаза щенка

вот такие дела

целую. и еще. и сюда. и вот здесь.

take care. bye

не целуюсь

Следующий этап («абонент в сети не зарегистрирован») воспринимается как данность. Изабо существует отдельно от нашего города. И от страны, наверное, тоже. И от Аргентины, о которой мне теперь известно практически все, вплоть до отметки 42 градуса южной широты. За ней расположен полуостров, название которого я ни за что не запомню.

Я учу испанский.

Я пишу роман. Ну… Это громко сказано. Накарябано всего четыре главы, три под большим секретом прочитаны Котовщиковой. Котовщикова считает, что я гений, но нужно что-то делать с сюжетом. Он смахивает на сюжет нескольких фильмов, названия которых вертятся у нее в башке, вот только ухватить их невозможно. А еще ей не нравится засилье байков, ружей «Кригхофф» и имя главной героини. Менять имя я не собираюсь даже в угоду своей лучшей подруге: весь его смысл состоит в том, что в нем не упоминается Изабо.

Ни в одной букве.

В моей жизни есть и другие изменения, и Изабо страшно удивилась бы, узнав о них…

Нет.

Нет-нет-нет.

Она никогда и ничему удивляется, а уж тем более, если речь идет о давно забытом детёныше. Выкинутом на помойку за ненадобностью. Но детёныш-то ничего не забыл (пичалька! ☹☹☹). Он постоянно прислушивается к разговорам Ма и Папито, не обсуждают ли они частную жизнь дяди Вити и его «шлюхи-жены»?

Обсуждают, хотя и не так часто, как мне хотелось бы.

– Что и требовалось доказать. – В голосе Ма чувствуется удовлетворение. – Она наконец бросила этого пентюха.

– Не факт. – Папито, как всегда, осторожен в оценках.

– Да что ты! Краля не показывается уже второй год. Какие еще факты тебе нужны?

– То, что ее не было на семейных торжествах, – еще не показатель. Ты сама соглашаешься участвовать в них со скрипом.

– Благодари за это свою маман!

– Не начинай, Соня.

– Если бы ты затыкал ей рот с той же интенсивностью, что и мне…

– Соня!

Папито, как всегда пытается спасти Ма. Не дать ей перейти за грань, отделяющую благожелательного психоаналитика от обычной вздорной женщины. Которая через час уже будет жалеть о том, что наговорила.

– А твой брат? Всё делает хорошую мину при плохой игре?

– Что ты имеешь в виду?

– Взял бы да объявил: что-то пошло не так. И мы бы поддержали его по-семейному. Объяснили бы… очень деликатно, что не стоит жениться на девушке много моложе. С сомнительной репутацией… В результате прошлая жизнь разрушена да и на месте новой одни руины.

– Не нам судить.

– Ну, конечно! Другого ответа я от тебя и не ждала. Так куда она всё-таки подевалась? Виктор тебе не сказал?

– Мы не говорим о таких вещах. И встречаемся редко, ты же знаешь.

– Чудесная семья! Высокие… высокие отношения.

А здорово было бы появиться в разгар их препирательств. И вывалить всё «кверху мехом», как выражается Котовщикова. И защитить Изабо – ведь они не знают её так, как знаю я. Они не парили на Локо над трассой «Скандинавия», и не стреляли из «Кригхоффа», и не болтали обо всем на свете. И не сочиняли забойные сюжеты к фильмам, и не сидели в киношке, задрав ноги на переднее кресло, – как какой-нибудь ковбой или босс мафии.

Ма сочла бы это крайней степенью невоспитанности.

А наши отношения с Из – какими сочла бы их Ма? Та её часть, которая ответственна за психоаналитическую кушетку, наверняка посчитала бы Изабо инфантильной или чего похуже. А та, в ведении которой находится семейный бюджет и завтраки по утрам… О, ей было бы где развернуться! Изабо обманом втерлась в доверие к глубоко несовершеннолетней девочке, чтобы настроить ее против самых близких людей – родителей. Поселить в душе нетерпимость и нигилизм. Эти прихваты как раз в растлевающем духе семейки Новиковых: перессорить всех со всеми, наговорить гадостей, сочинить подлость. И после всего – аккуратно прикрыть за собой входную дверь, ухмыляясь.

А ещё, а ещё!.. Изабо могла научить Анечко-деточко дурному, у меня как раз самый подходящий возраст для этого. Дурное – это сквернословить, пить пиво и сомнительные энергетики (вряд ли воображение Ма готово к большему); ну и наркота с грибами – страшный сон Ма.

Они не узнают.

Так легче для всех, так правильнее. Потому что когда на поверхность всплывают вещи, от которых всем хотелось бы держаться подальше, – это не очень-то приятно.

Одна из таких неприятных историй происходит на второй год отсутствия Изабо, в день рождения Ба, которое приходится на первое января. В дате нет ничего удивительного. Ведь вся суть Ба как раз и состоит в том, чтобы вечно портить окружающим не только жизнь, но и праздники.

Присутствие всех членов семьи обязательно – такие правила существуют столько, сколько я себя помню.

Папито, наверное, может сказать о себе то же самое.

Из-за этого кретинского ДэРэ мы вынуждены встречать Новый год дома, и все планы Ма встретить его в другом месте идут прахом. Неплохо было бы съездить в Тай или на Гоа, чтобы дети – Анюта и Тёма – могли погреться на солнышке. Неплохо было бы отправиться в Европу, куда-нибудь в Альпы. Или в Лапландию, к оленям. Но нет, мы привязаны к Ба первоянварскими цепями, хотя ей самой от нашего визита на ДэРэ – ни холодно, ни жарко.

Но это еще один способ указать бездарному семейству на его истинное место.

Первого января у Ба (сначала в квартире на Конногвардейском, а затем – в загородном доме) собиралась только семья: Папито и дядя Витя с женами и детьми. Как показала практика – стабилен только Папито, жены и дети дяди Вити – величина непостоянная. В идеале должен был присутствовать еще один человек —

Саша, младший сын Ба.

Я почти ничего не знаю о Саше, он давно не живет в России и ни разу не приезжал сюда. Так решила Ба, а может – он сам, они давно не общаются. И Папито, такой нежный с нами и Ма, проявляет к своему младшему брату удивительное равнодушие.

Об отношениях Саши и дяди Вити ничего не известно.

Ма и Папито, обсуждающие всё на свете, тему Саши старательно избегают. А по тем отрывочным репликам, которые доносятся до ушей Анечко-деточко, составить цельной картины не получается.

– Может, все так случилось потому, что он поздний ребенок? – как-то спросил Папито у Ма.

– Не глупи, дорогой. Ты прекрасно знаешь, что здесь задействованы совсем другие природные механизмы.

– Не хочу даже знать о них.

– Ты ведешь себя как ребенок. Хуже того – как ребенок, воспитанный дурной и невежественной матерью.

– А как бы ты поступила на ее месте?

– С точностью до наоборот. Я лояльна к любым проявлениям человеческой натуры. Это – часть моей профессии.

– Так уж и ко всем?

– Ну… Почти ко всем.

– А если бы это случилось в твоей семье? – Папито понизил голос. – Ты была бы так же… лояльна?

– Эм-м… Зачем говорить об этом?

– Считаешь, что это ответ?

– Предпочитаю решать проблемы по мере их поступления.

– Значит, ты все-таки считаешь это проблемой?

– Не хватай меня за язык!

Папито торжествующе засмеялся. Не так часто ему удается загнать в угол Ма, играя на ее поле. А потом его голос стал серьезным и даже озабоченным:

– Скажи мне только… Это ведь не передается по наследству?

– Какой же ты всё-таки тёмный человек! – Ма снова почувствовала превосходство над простодушным Папито. – Хоть бы литературу соответствующую почитал, что ли.

– Еще чего! В руки ее не возьму, эту литературу.

– Через печатную продукцию это не передается точно, – засмеялась Ма.

– А… по наследству?

– Нет.

Интересно, о чём они всё-таки говорили? О какой-то болезни, поразившей позднего ребенка Сашу? Такой опасной, что ему пришлось уехать подальше от семьи. На ум приходит только когда-то услышанное от Ба —

«прокаженный».

Но ведь это не так!

А как именно – я никогда не решусь спросить у Ма или Папито. Если влезу с расспросами, сразу станет ясно, что Анечко-деточко «грела уши», а это в нашей семье не поощряется. Это нарушает картину всеобщей семейной гармонии, которую без устали рисует Ма.

Крупными мазками.

В старой семье Папито гармония и не ночевала. Ничем другим нельзя было объяснить ужасную сцену между Ба и дядей Витей, разразившуюся после торжественного обеда в честь ее ДэРэ.

Хренов обед, как всегда, был полон многозначительности и потуг на аристократизм. Столовое серебро, саксонский фарфор (этот фарфор Ма и Папито каждый год обсуждают вплоть до православного Рождества), и – вишенка на тортик! – тисненные золотом визитки возле каждого места. Чтобы, не дай бог, никто ничего не спутал и не уселся туда, куда не положено.

БЕЛЛА

ВИКТОР

ИЗАБО

АНАТОЛИЙ

СОФЬЯ

АННА

АРТЁМ

Четыре из семи визиток принадлежали нам, но плевать мне было на эти куски бумаги. На все, кроме одного, с надписью «ИЗАБО».

Она вернулась? Она приехала и сейчас войдет сюда? Как мы встретимся после ее отсутствия? – такого долгого, что я успела прибавить в росте целых четыре сантиметра. И много чего случилось еще, но единственное, о чем я думала тогда, – как же хорошо, что Анечко-деточко удалось отбояриться от брекетов! Брекеты – незакрытый гештальт Ма, чье детство пришлось на «совок». Без всяких брекетов и анестезии, зато с мышьяком и цементом в пломбах. Сама лишенная детских стоматологических радостей, Ма просто мечтала воткнуть мне брекеты в пасть, чему я активно сопротивлялась. Не без поддержки Папито:

– Не мучай ребенка, Соня. У неё и так ровные зубы.

– Ровные, – соглашалась Ма. – А будут еще ровнее.

Наша с Папито оборона так и не была прорвана. И Изабо не увидит меня с железками на зубах, которые делают бессмысленным любое проявление чувств…

Чувств?

Я ничего не чувствую. Но почему-то оказываюсь в ванной Ба – за дверями, запертыми на замок. Из крана хлещет горячая вода, а я смотрю на себя в зеркало, затянутое паром. Щёки мои горят, глаза полны слез.

Они жгутся.

Соберись, идиотина!

Давай собирайся! Самое время придумать фразу, которой я встречу появление Изабо. С чего начинались мои, так и не написанные, длинные письма ей?

ну, короче так

в ящике пусто или мне кажется?

ну-ка!

я не скажу тебе

Хренушки! Никогда они так не начинались! Они начинались с «Сэмпер Фай» – каждое. И вряд ли Изабо удосужилась узнать, что это такое. Иначе все было бы по-другому, и она, устыдившись и раскаявшись, вытащила бы детёныша из помойки, куда сама и забросила. И…

Я, наверное, брежу.

Изабо и – раскаяться? Изабо и – устыдиться? Не смешите мои тапки, как говорит Котовщикова. Ничего этого не будет. Ничего этого и не надо. Все, о чем я мечтаю, – два мотоциклетных шлема в ее руках.

Черный и красный.

А… давай напишем дневники мотоциклистов, Из?

Как мы встретимся?

Кивнём друг другу, словно не слишком близкие родственники, которые время от времени оказываются за общим столом?

Нет.

Нет-нет-нет.

Даже не слишком близкие родственники обмениваются ничего не значащими поцелуями куда-то в область скулы и такими же бессмысленными фразами: «Привет. Как дела, как школа?» Ну да, в моем случае это именно школа. Школа, школа, школа, и – оопс! – каникулы. И поездки куда-нибудь с Ма и Папито или поездки, оплаченные ими. Всё.

Привет. Как дела, как школа?

Что ответить на это? Что-нибудь такое, что даст понять Изабо: детёныш ничего не забыл. Не забыл черную куртку и то, что он ненавидит тебя, Из.

Привет. Как киты?

Да, так я и скажу! Отлично. А потом она может делать все что угодно. Даже – вид, что знакома со мной не больше, чем с Тёмкой.

* * *

Все мои приготовления оказались напрасными.

Дядя Витя приехал один, как и в прошлый раз. Вот только выглядел он заметно хуже, чем год назад. Не знаю, почему я так решила. Его облик никак не хотел откладываться в моем сознании, так при чем здесь хуже-лучше?.. Но, кажется, у него стало меньше волос на голове, а те, что остались, были побиты сединой. И вообще он напоминал побитую собаку. Старую и несчастную.

Зато Ба цвела.

Гладкое лицо, которое почти не портили две хищные складки вокруг рта. И две борозды на лбу. Белые волосы аккуратно взбиты и уложены в прическу, губы подкрашены. А еще Ба нацепила на себя бриллиантовые серьги и воткнула в лацкан пиджака бриллиантовую брошь. Ну, и конечно, кольцо с бриллиантом «глупышка Лора».

Та-дам!!!

Анечко-деточко не рубит фишку в камнях, но даже она понимает, что этот камень – что-то необычное, выдающееся. Он слепит глаза. Не мне, конечно, – есть настоящие ценители. Ма, к примеру. Ма утверждает, что кольцо стоит целое состояние и на него можно было бы построить жилой комплекс средних размеров. С детсадом, крытым бассейном и банно-прачечным комбинатом. К этому сравнению Ма прибегла только для того, чтобы в очередной раз уесть Папито. В близкой ему строительной терминологии.

«Глупышка Лора» – название условное. В свое время Ба подарила кольцо первой жене дяди Вити, к которой – единственной из всех – питала так не свойственные ей теплые чувства. А потом, когда Лора совершила то, что совершила, теплые чувства улетучились. И кольцо – спустя довольно короткое время и неизвестно какими путями – снова оказалось у Ба. Оно – дополнительный раздражитель в и без того аховых отношениях Ма и Ба.

Но отдувается за это Папито – в те редкие моменты, когда Ма сбрасывает с себя траченную эмпатией овечью шкуру психоаналитика.

– Твоя мать мне сраной булавки за пятнадцать лет не подарила…

– Разве она обязана, Соня? – мягко увещевает Папито. – В конце концов, у тебя есть муж. Который неплохо зарабатывает и вполне в состоянии купить все, что ты хочешь. В разумных пределах, конечно.

– В разумных пределах?

– Алмаз «Граф Орлов» я точно не потяну.

– Дело же не в этом, дорогой. А в том, что… – Ма с трудом находит подходящие слова. – Что бы она ни сделала – все направлено на то, чтобы унизить нас. Сознательно или бессознательно.

– Вряд ли сознательно, – Папито, как всегда, проявляет чудеса дипломатии.

– Тем хуже для нее.

Визитка с именем Изабо – еще один из способов унизить. Но на этот раз не нашу семью, а дядю Витю.

Это стало ясно, когда все расселись по местам, а одно кресло так и осталось пустым. Выглядело оно неприятно, как если бы из челюсти выбили передний зуб. Все пялились на кресло и не понимали, что делать. Вроде бы надо подождать отсутствующего, но что, если он передумал и вовсе не придет?

Она не придет.

Из.

Привет. Как киты?

Заготовленная мной лихая фраза оказалась невостребованной, но никуда не делась. Она медленно проплывала у меня в голове: длинной узкой лентой, которая следует за самолетиком, летящим над морем. Где-нибудь на январском Гоа или в январском Тае, куда мы никак не можем добраться из-за происков Ба.

ПриветКакКитыТутМожетБытьВашаРеклама.

В полной тишине мы просидели минуты три. А может, все десять. Ба, поджав накрашенные губы, молчала. Молчали и остальные. И только Тёма вертелся на специально поставленном для него высоком стуле, не понимая, что происходит, и создавая ненужный шум. Веснушки на лице Ма побледнели: первый признак того, что на нее накатывает гнев. Управлять им в присутствии Ба – та еще задачка, но за долгие годы Ма успела натренироваться. Ма не отступит, зубы до корней сотрет, а не отступит.

Первым не выдержал Папито – он всегда был слабым звеном в семье Новиковых.

– Может быть, начнем праздновать, мама?

– Еще не все собрались, Толя. – Ба выразительно посмотрела на пустое кресло. – Подождем немного.

– Мне кажется…

– Если меня, паче обыкновения, заинтересует твое мнение, Толя, я спрошу тебя о нем. Тогда ты и сможешь высказаться. Но не раньше.

Папито не нашелся что ответить. Папито молчал. Мой добрый и нежный Папито, умеющий быть твердым, когда нужно. Иначе как ему справиться со своим бесконечным строительством, кучей согласований и войной с подрядчиками? Но перед Ба Папито бессилен. И беззащитен, как ребенок. Как Тёма – единственный из нас, кто не понимает, что происходит.

Счастливчик.

Ма тоже молчит. Она занята управлением гневом. Стоит в воображаемой психоаналитической рубке и вертит колесо психоаналитического штурвала: лишь бы ее корабль не сел на мель или не врезался в айсберг, как «Титаник». Потерпеть катастрофу у берегов Ба – самый страшный ее кошмар.

Если бы здесь была Из!.. Ведь это именно её ждёт Ба. Ба и кресло, больше похожее на капкан или ловушку, в которую попал дядя Витя.

Дядя Витя всегда был для меня пустым местом. И немножко злодеем. Но больше – пустым местом, которому самым невероятным образом досталось то, что не может принадлежать никому, – Изабо. Теперь мне жалко его. Невозможно смотреть, как слиплись и приклеились к вискам его волосы, а на кончике носа повисла капля.

Бедное, бедное дерево, оно сейчас рухнет.

– Может быть, ты позвонишь своей жене, Виктор? – издевательским тоном спросила Ба. – Я ведь приглашала вас двоих. Мы обговаривали это, не так ли?

– Да. – Голос дяди Вити был едва слышен.

– Второй год она проявляет неуважение к твоей матери. Манкирует семейными обязанностями и ритуалами. А ведь их не слишком много, не так ли?

– Да.

– Ты был недостаточно убедителен, передавая ей мою просьбу?

Дядя Витя молчал. И Ба продолжила вколачивать его в натертый до блеска дубовый паркет.

– Или недостаточно силен, чтобы справиться со вздорной девкой, которую подобрал на улице? В таком случае мне остается только пожалеть тебя. И я сделаю соответствующие выводы. Обещаю.

– Она не придет, – наконец-то решился дядя Витя.

– Почему? – В голосе Ба послышалась легкая грусть и даже сочувствие. – Произошло что-то серьезное?

– Ее нет в городе. Ей… нужно было уехать.

– Куда?

– Проблемы с родственниками.

Есть ли родственники у птиц? Или у людей, которые отправляются к китам на неопределенное время? У людей, состоящих из ветра, из колечек, из тысячи дорог?

– Медицинские? – Голос Ба стал еще тише, еще ласковее.

– Э-э… Возможно. Скорее всего.

– Тогда почему вы не обратились ко мне? Я могла бы помочь. Ты ведь знаешь – для меня нет ничего невозможного.

Ба не врёт. Она держит за горло сто пятьсот миллионов людей, бесконечно кого-то разоряет, сливает и заставляет играть по своим правилам. Она решает вопросы «в самых высоких кабинетах», за закрытыми дверями. И вопросы эти такого свойства, что Ма и Папито говорят о них даже не вполголоса. Они – шепчут, постоянно оглядываясь, нет ли в поле зрения Анечко-деточко, вечно греющей уши. Для своих преклонных лет Ба в отличной, прямо таки фантастической форме. Штат массажистов и личных тренеров по фитнесу неустанно заботится об этом. Но если вскроется, что Ба – вампир и питается кровью девственниц и христианских младенцев, я нисколько этому не удивлюсь.

Для нее нет ничего невозможного. Невозможна только Изабо. Нестерпима, немыслима – одним фактом своего существования. Пусть и где-то там, в Аргентине, в подбрюшье китов. Или в каком-нибудь другом месте.

Одним фактом своего существования Изабо сводит на нет все попытки Ба править миром.

– Проблемы не настолько серьезные, чтобы беспокоить тебя, мама. И…

– А по-моему, они очень серьезные. – Ба не дала дяде Вите закончить. – И не у твоей девки. У тебя. Как долго ты собираешься ломать комедию, Виктор?

– О чем ты говоришь?

– Ты и секунды не думал, разрушая свою прошлую жизнь. Спокойно ли тебе спится, дружок?

Дружок. Фигасе – дружок! Назвать так дядю Витю – сильный ход даже для Ба. В конце концов, он не только ее сын, а еще и управляющий каким-то там банком. С другой стороны… Побитых и несчастных уличных собак часто так и зовут – Дружок.

Универсальная кличка.

– Мама, я прошу тебя! – неожиданно для всех подал голос Папито. – По-моему, сейчас не время и не место для ссор. Мы ведь собрались здесь не для этого…

– Заткнись, Толя.

Это было слишком. Настолько слишком, что во мне немедленно проснулся дух Локо, парящего над трассой «Скандинавия». Loco – сумасшедший, безумный, помешанный. Он не обязан отвечать за последствия, какими бы ужасными они ни оказались. Но любые последствия лучше того кошмара, который разворачивается передо мной сейчас, сию минуту.

Схватив первое, что подвернулось под руку (кажется, это была тарелка), я грохнула ее об пол. А потом изо всех сил дернула на себя скатерть, и львиная часть саксонского фарфора перестала существовать. Не знаю, понравился бы этот выхлоп Изабо (наверняка понравился), но всех остальных он застал врасплох.

Как в тумане я видела вытянувшееся лицо Ма (она уже начала подсчитывать сумму ущерба, нанесенную Ба Анечко-деточко). И растерянное лицо Папито. И изумленное – дяди Вити. И радостное – Тёмы, ему нравится, когда все вокруг приходит в движение, грохочет и взрывается. Для того, чтобы Тёмино счастье было полным, не хватает только фейерверка.

Фейерверк будет позже, дома. Я получу от предков по полной, если только Ба не убьет меня прямо сейчас.

Дожидаться расправы Анечко-деточко не стала и выскочила из-за стола. «Убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай» – стучало у меня в висках.

Отвернись, убегай. В этом было что-то неправильное – в том, что слова, казавшиеся мне очень важными, всплыли сейчас. Как будто бы я разменяла их на пустяки, позволив страху овладеть собой. Он гнал меня все дальше и дальше от обеденного зала, и я остановилась только тогда, когда налетела на женщину в строгом брючном костюме.

– Все в порядке? – спросила женщина, легонько встряхнув меня за плечи.

– Да.

– Я могу чем-нибудь помочь тебе… Аня?

– А вы кто?

– Меня зовут Карина Габитовна.

Впервые слышу это имя. Впервые вижу эту женщину. Наверное, очередная секретарша Ба, они меняются со скоростью звука и надолго не задерживаются. В прошлом году на заднем фоне празднества мелькала совсем другая физиономия (теперь и не вспомнить какая). И вот теперь – Карина Габитовна, ну и погоняло, ах-ха-ха! И запоминать не стоит, вряд ли эта тётка доживет в компании Ба до следующего года. В отличие от несчастных нас, связанных с Ба узами родства, – у тёток всегда есть выбор. Уйти или остаться.

И они не просто уходят. Они бегут. Как крысы с корабля, который никогда не потонет.

– Так я могу помочь?

Ага. Пойди уплати за бой посуды. Склей хренов саксонский фарфор – черепок к черепку, и тебе зачтется.

Ничего этого я, понятно, не сказала.

– Я в порядке. Спасибо.

Она чем-то похожа на Ба или мне это только кажется? Тот же цепкий взгляд, те же сухие губы, крепко-накрепко прижатые друг к другу. Даже странно, что через них могут просачиваться слова. Волосы Карины Габитовны зализаны и забраны в хвост. У нее правильные черты лица, но… какие-то безжизненные, что ли. Робот-полицейский, блин. Чертов андроид ☹☹☹.

– Тебе, наверное, нужно вернуться к родным. Я провожу тебя.

– Вообще-то, я шла попúсать. Если вы не против.

– Понятно. Туалет прямо по коридору и налево. Вторая дверь.

– Угу. Я в курсе. Но спасибо за участие.

Я гордо прошествовала мимо Карины Габитовны и свернула за угол. Там, в конце коридора, находился зимний сад. Единственное место в загородном доме Ба, которое мне нравилось. В зимнем саду много зелени и цветов, и он совсем не такой пафосный, как остальные комнаты и залы. Просто – зелень и цветы, растрепанные и свежие. Живые – в отличие от позолоченной и антикварной мертвечины, которую культивирует Ба. Здесь есть лианы, и островок тростника, и целая бамбуковая плантация, и малютки-бонсаи. Штук двадцать или тридцать. Они очень красивые, и когда я смотрю на их крошечные переплетенные ветки и на листья размером с ноготь, мне хочется плакать.

Когда ты не знаешь, как защитить беззащитного, – всегда хочется плакать.

За окнами зимнего сада – заснеженная равнина с торчащими кое-где невысокими холмами и черной щеткой леса вдалеке. Все пространство – насколько хватает глаз – принадлежит Маркизу-Карабасу Ба.

Это поле для гольфа. Каким оно бывает в своем естественном виде – посреди зеленого июля или серо-зеленого августа – я не знаю. Ба купила загородный дом три года назад, год в нем шел ремонт, а потом она переселилась сюда. И в прошлом январе мы впервые отмечали ее ДэРэ здесь. Тогда поле выглядело так же: снег и кое-где торчащие из него палки. И, учитывая устроенный мною разгром, я вижу это поле – хотя бы и зимнее – в последний раз.

Скорее всего.

Не отрывая взгляда от покатых холмов, я устроилась в кресле прямо против окна и начала думать о людях, которые подрезают лианы и время от времени рубят тростник мачете. И укачивают на руках бонсайчики.

Наверное, это очень хорошие люди.

Ба в их число не входит, и робот-андроид Карина Габитовна тоже.

Не знаю, сколько я просидела, съежившись в кресле и глядя на поле для гольфа. Не очень долго, а потом повалил снег и стало стремительно темнеть.

Меня до сих пор не ищут, чтобы надавать по ушам за саксонский фарфор, странно.

Стоило мне подумать об этом, как где-то неподалеку раздались голоса. Один я узнала сразу – это был голос Ба. Наверняка ее направил сюда андроид, его работа в этом и состоит: ничего не упускать из виду, все подмечать и облегчать жизнь Ба по максимуму.

Когда Ба прихватит меня за жабры, ей, несомненно, станет легче.

Утихший было страх снова заворочался внутри Анечко-деточко. Я сползла с кресла и юркнула под сень тростника.

Первой в поле моего зрения показалась Ба, а затем – дядя Витя.

Они подошли к окну и несколько минут стояли молча, разглядывая пейзаж за окном. Первым нарушил тишину дядя Витя.

– Ты этого добивалась? – спросил он. – Чтобы праздник был испорчен? Твой праздник.

– Правда. Вот и все, что мне было нужно. Слишком долго меня водят за нос. Я этого не люблю.

– Какую правду ты хочешь услышать?

– Любую. Но только правду. Куда подевалась твоя девка? Она тебя бросила?

Дядя Витя молчал.

– Что ты успел ей рассказать?

– Ничего.

– Верится с трудом. В ее присутствии ты теряешь разум. Отвратительно было наблюдать все эти годы, как она вьет из тебя веревки. Шлюха.

– Она не шлюха, мама.

– Вы расстались?

– У меня нет ответа на этот вопрос. – Голос дяди Вити прозвучал очень грустно.

– То есть с тобой она больше не живет? Съехала? Или выкинула из дому тебя? Мне нужно вмешаться?

– Я сам во всем разберусь…

– Ты уже шесть лет разбираешься. Пока она ставит тебе рога. Даже не удосужилась родить тебе ребенка.

– С каких пор ты озабочена этой проблемой?

Ба резко обернулась к дяде Вите и ухватила его за подборок. Похожие вещи она неоднократно проделывала и со мной. И так же, как затравленная Анечко-деточко, дядя Витя не предпринял никаких попыток, чтобы ослабить хватку.

– С тех самых, как разочаровалась в своих сыновьях. Тряпки. Что у вас в яйцах, черт возьми? Силикон? Пенопласт?

– Не будь вульгарной, мама.

– Я имею право быть такой, какой хочу. Пока волоку всё на себе. Кому я это оставлю? Вашим бабам, которые готовы меня на части разорвать?

– Да ты сама порвешь кого угодно.

– Только поэтому мы еще держимся на плаву. – Ба сделала долгую паузу, а потом спросила: – Как Марик?

– Он… в порядке.

– Почему ты не забрал его на каникулы?

– У него были другие планы. Насчет каникул.

– Какие?

– Господи… Почему бы тебе самой не спросить у него? Ты ведь его бабушка.

– А ты – отец. Жаль, что ты редко вспоминаешь об этом.

– Не тебе меня судить.

– О чём это ты?

– Ты знаешь о чём. – Дядя Витя сделал упор на слово «знаешь».

– Та тема закрыта навсегда. – Ба сделала упор на слове «та». – Сейчас мы говорим о тебе. И о том, что ты пренебрегаешь родительскими обязанностями.

– Это не так.

– Это так. Что же с тобой сделала твоя сучка? Как ей удалось тебя приворожить? Я ведь хорошо знаю тебя, Виктор. По своей воле ты не мог вляпаться в такое дерьмо.

– Такое дерьмо, как любовь?

Ба откинула голову назад и захихикала.

– Оставь пафос для годового собрания акционеров, дружок.

– Ну, конечно. Откуда тебе знать про все это…

– Посмотри на себя, Виктор. Она из тебя все соки высосала. Лишила воли. Боюсь, что и ума тоже.

– Ты повторяешься.

– И еще тысячу раз повторюсь. Если бы ты существовал сам по себе, меня нисколько не волновало бы твое душевное состояние. В конце концов, ты взрослый мальчик. Но я не хочу, чтобы пострадало дело…

Ба на шаг приблизилась к окну и забарабанила по нему пальцами.

– Оно не пострадает.

– Теперь нет, – спокойно произнесла она. – Я приняла меры.

– Твоя предосторожность излишня. Во всяком случае в том, что касается… Изабо.

– Где она?

Так и не получив ответа, Ба продолжила:

– Я могла бы узнать сама. Средств и возможностей хватает. Но это было бы унизительно по отношению к тебе.

– Ты и так достаточно меня унизила, мама.

– Тебя унижает твоя шлюха. Не я.

От всего этого разговора веяло могильным холодом. И холод был так ощутим, что я тряслась, как осиновый лист, думая только о том, как бы не вывалиться на дорожку. Лица Ба и дяди Вити были неразличимы в сумерках, хорошо просматривались лишь их силуэты на фоне заснеженного окна.

Зомби, вот кто они такие!

Самые настоящие зомбаки, которые жаждут сожрать все самое лучшее, что есть в жизни. Не только у Анечко-деточко – вообще. Колечки, ветер, тысячи дорог… Но это им не по зубам.

Нет.

Нет-нет-нет.

– Оставь ее в покое, мама. Оставь нас в покое.

– И не подумаю.

– Не можешь простить ей, что она такая настоящая? Такая живая? Что она в тысячу раз лучше тех, кем ты себя окружила?

Ба снова захихикала. Странное дело, если в голосе у нее всегда слышится металл, то смех представляет собой полную противоположность. Он мягкий, складчатый и в то же время – неприятный, как кусок половой тряпки. Наверное, так Ба удобнее хлестать по лицу всех желающих.

– Ты уверен, что она – живая?

– В каком смысле?

Ответить Ба не успела. Чей-то голос вежливо и негромко окликнул ее:

– Белла Романовна?

– Фу ты черт! – Плечи Ба вздрогнули. – Я уже просила тебя, Карина. Не подкрадываться и не стоять у меня за спиной. Если ты не усвоишь этих элементарных вещей, нам придется расстаться.

– Простите.

– Что еще произошло?

– Звонил Печатников. Что-то срочное.

– Хорошо. Я поднимусь в кабинет.

Через секунду Ба как ветром сдуло. За ней, шаркая ногами, потянулся дядя Витя. А я еще некоторое время сидела в своем укрытии, ухватившись пальцами за стебель тростника. Интересно, куда подевались Ма с Папито? Почему не ищут свою лапочку-дочку?

– …Долго еще будешь прятаться?

Голос, раздавшийся где-то совсем близко, заставил меня вздрогнуть.

– Я знаю, что ты там. Вылезай.

Карина Габитовна сидела в том же кресле, в котором до того сидела Анечко-деточко. Включив миниатюрный, размером с половину авторучки фонарик, она посветила мне в лицо.

– Вам неясно было сказано? – щурясь от света и обмирая от собственной наглости, процедила я. – Будете подкрадываться – вылетите с работы.

– А чем занималась здесь ты?

– Не ваше дело, – огрызнулась я. – Чем бы не занималась – меня точно не уволят. Сами понимаете. Уберите свет.

Карина Габитовна недовольно хмыкнула, но фонарик все же отключила.

– Тебя искали родители, – примирительно сказала она.

– Да.

– Мне кажется, имеет смысл вернуться к ним.

– Сама решу, что делать.

Снежный свет, идущий от окна, падал на лицо робота-андроида, нисколько не смягчая его. Даже странно, что Карина Габитовна может двигаться бесшумно: с такими физическими данными она просто обязана издавать скрип и лязг при ходьбе.

Я все пялилась и пялилась на нее, пока в роботе-андроиде что-то не щелкнуло. Клянусь, я слышала этот щелчок! Он запустил в недрах Карины Габитовны неведомую мне реакцию, и ее губы раздвинулись в подобии улыбки:

– Я не враг, Аня.

– Я знаю. Вы – никто.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. А улыбка, кажется, стала еще шире.

– Нам пора. Или ты собираешься здесь ночевать?

– А если так – то что? Это мой дом.

– Боюсь, ты ошибаешься.

Секунду назад она еще сидела в кресле – и вот уже нависает надо мной, ухватив рукой за плечо. Хватка у Карины Габитовны железная.

Я и пискнуть не успела, как она уже подталкивала меня к выходу из сада. Сопротивляться этому было неразумно – черт его знает, что написано у робота-андроида в инструкции по эксплуатации? Вдруг он обязан аннигилировать объект при малейшем противодействии?

– Странное у вас имя, – сказала я, когда мы вырулили в коридор.

– Ты полагаешь?

– Ну, Карина – еще куда ни шло. Даже красиво. А Габитовна – это что такое?

– Отчество, – коротко ответил робот-андроид. – Если оно тебя смущает, можешь звать меня Карина.

– А можно я буду звать вас КарГа? Такой… сокращенный вариант от имени и отчества…

Выпалив это, я остановилась и пристально посмотрела на Карину Габитовну. В тайной надежде, что у робота-андроида перегорят предохранители и он задымится.

Но возгорания не произошло.

– Тогда я буду звать тебя маленькой сучкой. Ты не против?

– Смущает слово «маленькая», – бестрепетно ответила я. – Не такая уж я маленькая, если разобраться.

– Ты права. Тогда просто – сучка.

Неизвестно, чем бы закончился наш разговор, если бы на горизонте не появилась Ма. Она стояла в холле, уже облаченная в пальто и застегнутая на все пуговицы. В руках Ма держала мою куртку.

Нас выперли, ага. Кто бы сомневался.

В прошлом году мы ночевали здесь, в гостевых комнатах, и уехали на следующий день с утра. Теперь, после моих показательных выступлений, никто даже не подумал оставить «Анатолия-Софью-Анну-Артёма», несмотря на снегопад, приближающуюся ночь и плохую дорогу. Представляю, что успела наговорить родителям Ба, прежде чем Ма застегнула пальто на все пуговицы.

Нет, не представляю.

– Сколько можно ждать тебя, Анна! – Ма прожгла меня взглядом.

Анна. Ого. Всё серьезно.

– Уже уезжаем? – Я постаралась придать своему голосу беспечность. И даже наивность, свойственную Анечко-деточко периода кукольного дома и воскресных катаний на карусели в «Диво-острове».

– Да. Марш в машину.

Затем Ма повернула голову в сторону робота-андроида, и голос ее смягчился:

– Спасибо, что нашли ее… э-э…

– Карина, – подсказал робот. И, слегка подтолкнув вперед, прошептал мне в затылок: – Прощай, сучка.

– Ага. Прощайте, – так же шепотом ответила я. – Думаю, больше не увидимся.

* * *

Первые полчаса мы ехали в полном молчании. Папито за рулем, Ма – рядом с ним, на пассажирском сиденье, а мы с Тёмой – сзади. Тёма давно уже спал в своем детском кресле, а я слушала музыку в наушниках.

По обыкновению последних полутора лет – испанскую.

С тех пор, как от Из нет вестей, я учу испанский, да.

¿Por qué? ¿Por qué no estás aquí? – грустили «Почилл» и Жанаина,

Почему, почему тебя здесь нет?

Эти слова я написала тебе.

Почему? Ведь ты нужен мне.

Слушай!

Я пою тебе эти слова.

Забывшись, я даже стала подпевать «Почиллу», в том месте, где «мое одиночество – это ты». И пришла в себя только тогда, когда Ма перегнулась через сиденье и стала дергать меня за полу куртки.

– Совсем уже? – голосом, не предвещающим ничего хорошего, отчеканила она.

– Подумаешь… Уже и спеть нельзя.

– Поражаюсь твоей наглости, Анюта. Сотворить такое, а потом песенки распевать? Ты хоть знаешь, сколько стоил этот проклятый фарфор?

– Как алмаз «Граф Орлов»? – предположила я.

– Господи ты боже мой! – Ма судорожно приоткрыла рот, как будто ей не хватало воздуха, а потом обратилась за поддержкой к Папито: – Ты только посмотри на эту засранку! Она еще и издевается. Подожди, доберемся до дома.

Призрак офицерского ремня встал передо мной в полный рост.

– Только не пряжкой, – сказала я.

– Что?

– Пряжкой бить не надо.

– Вот и что прикажешь с ней делать, дорогой?

Папито молчал. Ма вздыхала и раздувала ноздри, но тоже молчала. Так мы проехали еще минут пять, а потом…

– По-моему, это было круто! – Папито ударил ладонью по рулю. – Нет, это было просто здорово!

И засмеялся. Сначала тихо, как будто про себя. А потом – все громче и громче. Через пару мгновений он уже ржал в голос. Ма посмотрела на него со страхом. Затем страх сменило недоумение, но в конечном итоге заулыбалась и она.

– Нет, Сонь, это была фантастическая сцена, разве не так?

– Да я вообще очумела. – Теперь Ма тоже смеялась, вторя Папито.

– Жаль, не засняли эту феерию!

– Нужно было все там разнести к чертям!

– К чертям, точно!

– И шторы поджечь! – веселилась Ма.

– И высадить пару стекол! – веселился Папито.

– И скрутить краны!

– И сорвать в ванной занавеску!

– И… и выбросить телек с третьего этажа! На голову ее охраннику! – Воображение Ма заработало с бешеной скоростью.

Они никак не могли остановиться, предлагая все новые способы расправы с ненавистным домом Ба. А я пыталась припомнить, когда видела своих родаков такими отчаянно-веселыми. Пыталась – и не могла.

Отсмеявшись, Ма всё-таки вспомнила о том, что родители не должны поощрять детский вандализм.

– Но на будущее учти, Анюта, – согнав с лица улыбку, сказала она. – Крушить посуду, поддаваясь неконтролируемым импульсам, – последнее дело. Ты уже взрослая и должна держать себя в руках. Обещаешь мне?

– Я постараюсь, Ма. Только думаю, что в следующий раз нам поставят бумажные тарелки.

– И всучат пластиковые вилки, – поддержал меня Папито.

– Да ну вас! – снова улыбнулась Ма.

Мы проехали еще немного, и когда в своем кресле зашевелился и открыл глаза Тёма, Папито неожиданно съехал на обочину. И выключил двигатель.

– Что случилось, дорогой?

Ма коснулась плеча Папито, и он накрыл ее руку своей ладонью:

– Снег.

– Снег, – зачарованно повторила Ма.

– Выйдем ненадолго? Подышим воздухом?

Не дожидаясь ответа, он выбрался из машины и прошел чуть вперед. А затем спустился с обочины вниз – туда, где простиралась снежная целина. И, стоя почти по колено в снегу, помахал нам рукой:

– Идите сюда!

Мы с Ма подхватили Тёму и спустя пару минут присоединились к Папито, который уже успел подготовиться: первые три снежка полетели в нашу сторону. Мне удалось увернуться, но Ма оказалась вовсе не такой ловкой: снежок угодил ей в плечо.

– Значит, так? – крикнула она. – Ну, держись, злодей!

И началось невообразимое!

Забрасывая друг друга снежками, мы валялись в снегу, и неизвестно, кто веселился больше: радостно визжащий Тёма или радостно визжащая Ма. Или Папито, оглашающий окрестности львиным рыком.

Я люблю вас, семейка придурков!

Да, именно так я и думала в те минуты: я люблю вас, чуваки, и как же я счастлива, что вы – это вы, никто другой!

А потом, среди этого падающего с неба счастья вдруг возникло какое-то щемящее чувство потерянности… Ну да, я потеряла что-то важное. Которое ничем не заменить – ни любовью других людей, хоть бы их и было сто пятьсот миллионов. Ни очками 3-D, ни куриными богами, ни самолетами, ни новогодними елками, ни тоннами свежего и мягкого снега – такого белого, что он даже синий.

Я потеряла что-то важное.

Кого-то.

Мне нужно было крепче держать её за хренову кожаную куртку, может быть, тогда бы она не уехала?..

Нет.

Нет-нет-нет.

Она отдала бы мне эту куртку – и всё равно ускользнула. «Нравится куртка?»

Нравишься ты.

Я лежала в снегу, и сверху тоже падал снег и касался моего лица легкими и нежными пальцами. А потом в наушниках зазвучал Ману Чао. Я знала, что он зазвучит. Я ждала его.

Который час, сердце моё?

(оставайтесь у радиоприемников)

(12 ночи в Гаване, Куба)

(11 ночи в Сан-Сальвадоре, Эль Сальвадор)

(11 ночи в Манагуа, Никарагуа)

А где же Буэнос-Айрес, Аргентина? Где, я вас спрашиваю? И сколько сейчас там – одиннадцать? Двенадцать?..

Мне нравятся самолеты, мне нравишься ты

Мне нравится путешествовать, мне нравишься ты

Мне нравится утро, мне нравишься ты

Мне нравится ветер, мне нравишься ты

Мне нравится мечтать, мне нравишься ты

Мне нравится море, мне нравишься ты

Что я буду делать? Не знаю

Что я буду делать? Я уже не знаю

Что я буду делать? Я потерян

Который час, сердце моё?

Мне нравятся мотоциклы…

О, Локо! Я скучаю по тебе, красавчик, amigo, как же мне не хватает тебя!..

Мне нравятся мотоциклы, мне нравишься ты

Мне нравится бежать, мне нравишься ты

Мне нравится дождь, мне нравишься ты

Мне нравится возвращаться, мне нравишься ты

Мне нравится марихуана, мне нравишься ты

Мне нравится кокаин, мне нравишься ты

Мне нравится гора, мне нравишься ты

Мне нравится ночь, мне нравишься ты

Что я буду делать? Я потерян

Который час, сердце моё?..

Анечко-деточко – противник наркотиков, а в остальном Ману Чао прав.

Я просто запомню это. И закрою главу, которая никогда не будет написана. Которая не войдет в мой роман, состоящий пока только из четырех глав. А будут еще пятая, шестая и девятнадцатая – на радость Котовщиковой, которая считает, что «Нюсипусик – гений» ☺☺☺ .

Имя героини я оставлю прежним, хотя теперь это не имеет никакого значения.

Лети, как снег, Из. Падай, как снег.

Я отпускаю тебя.

Спасибо за тринадцать и тридцать один – мой самый счастливый год. Он нарисован на салфетке из «Макдоналдса» и обведен красной помадой. Ужасно вульгарной, безвкусной, но тебе идет. Надеюсь, что и китам она понравилась.

И всему полуострову, название которого я не запомню ни за что. Хотя… Теперь можно. Вальдес. Полуостров Вальдес.

Я отпускаю тебя, Из.

Лети, падай.

Осталось только зафиксировать время падения. Время полёта.

Который час, сердце моё?

– …Ух ты черт! – раздался где-то вдалеке голос Папито. – Уже полдевятого! Ну и дали мы гари! Сворачиваемся, ребятишки! Анюта?

– Я здесь, пап! – бодро крикнула я. – Уже иду!

Прощай, Изабо.

* * *

– …Слишком экстремально. Это, конечно, твой свободный выбор, – осторожно говорит Ма.

Я так и чувствую, как внутри себя она замерла «солдатиком» и вытянула руки по швам – лишь бы не задеть меня. Ничем не ущемить мой свободный выбор.

– А тебе нравится, дорогой?

– Ну… Имеет право на существование – Папито дипломатичен даже больше, чем обычно. – Почему нет?

– Просто хотелось бы узнать… – Каким бы ни был «солдатик», он все равно мечтает стать генералом от психоаналитики. – Почему именно этот цвет? Черный?

– Просто так. – Я пожимаю плечами. – Захотела покрасить волосы – и покрасила.

– По-моему, твой естественный цвет не так уж плох. Редкий каштановый оттенок…

– Редкий? Не смеши, Ма.

– А… что говорит Настя Котовщикова?

С Котовщиковой мы больше не друзья, гори в аду, Котовщикова! ☹☹☹

Гори в аду! После того, как ты сдала мои мотобайки с ружьями «Кригхофф» нескольким мудакам, а те – раззвонили о недописанном романе по всему классу. Кое-кто из мудаков даже распечатал отдельные куски, где упоминались марихуана и кокаин. Почему это до сих пор не дошло до классной – непонятно. Но наверняка когда-нибудь дойдет и Ма снова придется лететь в школу и тушить пожар.

Теперь меня дразнят писакой.

И это – самое невинное из определений.

– Котовщиковой нравится. – Я лаконична.

– Не знаю… В этом есть что-то тревожаще-субкультурное.

– Ну, и с каких пор ты против субкультуры как проявления индивидуальности, Ма?

– Нисколько не против. – Ма делает круглые глаза. – Скажи, Анюта… Ты… эмо?

– Что? – Теперь уже я округляю глаза. – Эмо?

– Ну, да… Или как это называется?

– Успокойся. Я не эмо и даже не фотографирую свое отражение в зеркале. И вообще… Эмо как субкультура уже не актуально. Лет пять как. Я просто покрасила волосы. Это эксперимент. Вот и всё.

Единственный, у кого мой новый облик не вызывает вопросов, – урод Старостин.

Враги и друзья – это одни и те же люди.

Кто это сказал? Я не помню.

Мы с уродом сидим в «Макдоналдсе» – друг напротив друга.

– Посмотри на меня, – говорю я.

– Я смотрю.

Он мог бы не произносить этого. Его глаза преследуют меня повсюду. На переменах, на уроках и после уроков. Когда бы я ни обернулась, я натыкаюсь на его взгляд. Я не знаю, как давно это началось. Может, это и не заканчивалось никогда – даже в те времена, когда он разбил мне нос. Тогда урод Старостин легко шел на сближение, вторгаясь в мое личное пространство: в основном чтобы взорвать его, наводнить страхом, посеять панику. Теперь Старостин не приближается больше чем на три метра.

Или на два.

Этого расстояния достаточно, чтобы рассмотреть его: надо же, уроды тоже меняются. У него синие растерянные глаза (а какие были раньше?), смешно торчащие в разные стороны темные волосы (а какие были раньше?), прямой нос (а раньше у него был нос или нет?), четко очерченные припухлые губы и ямочка на подбородке. И еще одна – на щеке: она вылезает из укрытия только тогда, когда урод Старостин улыбается.

Долгое время я не подозреваю о ее существовании.

Урод провожает меня из школы домой. Провожает, конечно, громко сказано: он плетётся позади, держа всё ту же дистанцию – два или три метра. Иногда я вижу его на противоположной стороне улицы. И почти всегда – возле дома. Стоит только выглянуть в окно, и наткнешься на урода, сидящего на лавочке с самым независимым видом.

Кого ты хочешь обмануть, Старостин?

Кого убедить в том, что часами сидеть на скамейке в десятиградусный мороз – удовольствие выше среднего?

Когда столбик термометра опускается еще на два градуса, я решаюсь. Набросив куртку, я выскальзываю из квартиры, спускаюсь вниз и оказываюсь на улице. Старостин, не ожидавший моего появления, затравленно смотрит на меня.

– Старостин? – Я стараюсь придать своему голосу некоторую долю укоризны.

– Новикова? – Едва шепчет замерзший как цуцик Старостин.

– Какого хрена, Старостин? Что тебе от меня нужно?

– Ничего.

– Ничего? Точно?

– Ничего.

Два или три метра – расстояние ни о чем, преодолеть его можно за секунду. Странно, что урод Старостин до сих пор этого не понял. Приблизившись к нему вплотную, я кладу руки ему на плечи и изо всех сил вдавливаю рот в старостинское ухо.

– А может быть, чего? Может быть, вот этого?..

Мой рот, пропахав щеку урода, на секунду замирает у его губ, а потом я целую.

Я.

Целую.

Старостина.

Это очень странное ощущение. Сначала я не чувствую ничего, кроме холода, как если бы прислонилась к заиндевевшему стеклу. Но очень быстро холод начинает отступать, и – где-то в эпицентре столкновения наших со Старостиным губ – возникает что-то похожее на циклон. Ну да, это циклон. С ураганным ветром, разрядами молний и штормовым предупреждением по всему побережью.

Интересно, как это выглядит с земной орбиты?..

Отстранившись от Старостина, я заглядываю ему в лицо. Глаза урода закрыты, мокрые ресницы дрожат – и когда они успели отрасти настолько, что занимают полщеки?

Ну, почти.

Невозможно понять, улыбается Старостин или морщится от нестерпимой боли. Я пытаюсь отстраниться, но ничего не выходит: урод держит меня за куртку мертвой хваткой.

– Нравится куртка? – спрашиваю я.

– Нравишься ты, – выдыхает он.

Неизвестно каким образом мы оказываемся в подъезде. Но это – правильное решение, самое логичное: в подъезде намного теплее, чем на улице. К тому же Старостин прислонил меня к батарее отопления и со всех сторон окружил собой. Я и двинуться не могу, чтобы не наткнуться на руки Старостина, свитер Старостина, старостинский пуховик. Один циклон сменяет другой, придумывать им все новые и новые имена нет никакой возможности.

– Ялюблютебя, люблютебя, – безостановочно шепчет Старостин, тычась ресницами мне в лоб и висок. – Давно. Всегда.

Сэмпер Фай — всплывает в моем сознании.

ВСЕГДА ВЕРЕН.

Девиз морских пехотинцев, а Старостин как раз и похож на морского пехотинца. Высокий (выше меня почти на голову), широкоплечий, длиннорукий. Девчоночьи ресницы несколько выбиваются из образа, но и с ними можно справиться. Обрезать ножницами, в конце концов. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. И Старостин улыбается в ответ.

Наконец-то я вижу ямочку на его правой щеке, выползшую из укрытия.

– Ялюблютебя…

Такова суть морского пехотинца. Один поцелуй – и он сражен.

– Расскажи мне о полуострове Вальдес, – шепчу я.

– Что? – шепчет Старостин.

– Ты же готовил доклад об Аргентине.

– Когда?

– Сто лет назад.

– Я не помню. Но если тебе нужно… Я могу…

– Не нужно, Старостин. Проехали.

Год, в котором мне все ещё пятнадцать, проходит под знаком циклонов, ураганов, девятибалльных землетрясений и цунами. Это – глобальные потрясения, но есть и локальные: в виде торнадо, выброса вулканического пепла и техногенных катастроф. Можно подумать, что всему виной Старостин, но всему виной – я. Мы почти не расстаемся, и единственное, чего он хочет… чего хотел бы – чтобы я стала его девушкой. Официально, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вроде – сидеть за одной партой, обниматься на переменах, целоваться на тусовках и зависать дома друг у друга под предлогом подготовки реферата по информатике.

Знакомство с родителями, ах-ха-ха!

Конечно, это не единственное, чего хочет Старостин, хотя он никогда не признается в остальном. Но к большему, чем поцелуи (мы целуемся постоянно, мы намотали на поцелуях сто пятьсот миллионов часов), – я не готова. Старостин согласен подождать. Давно. Всегда.

Старостин согласен на все – даже на то, чтобы об отношениях урода и писаки не пронюхали классные мудаки.

– Ну, и что ты думаешь делать дальше? – спросила я в первый вечер, стоя у подъездной батареи.

– Любитьтебя.

– Тогда не стоит посвящать в наши планы посторонних.

Старостин мог бы работать контрразведчиком. Агентом под прикрытием. Кротом, угнездившимся в ЦРУ или даже в госдепе. Когда я публично огребаю очередную порцию дерьма от почитателей моего таланта, он не вмешивается. Хотя его синие глаза темнеют до фиолетового, а руки сами по себе сжимаются в кулаки.

Костяшки старостинских пальцев такие белые, что даже синие.

Убегай, отвернись, убегай, отвернись, убегай. Акустическая версия.

– Это неправильно, – рычит Старостин, обнимая меня в очередном подъезде. – Я им всем морды набью, сволочам. Я их по стенке размажу.

– Нет. – Я глажу Старостина пальцами по подбородку. – Ты обещал. Ты не должен вмешиваться.

– Но почему? Почему?

– Считай, что это эксперимент.

– И как долго он продлится?

– Не думаю, что долго. Они сами отвянут. Вот увидишь.

– Ялюблютебя…

Довольно часто мы ходим в киношку, но никогда не садимся на указанные в билетах места. Я кормлю Старостина поп-корном из рук, а когда гаснет свет, мы забрасываем ноги на передние кресла. Как какие-нибудь ковбои или боссы мафии. Когда мне не нравится поворот сюжета, я свищу в два пальца, и старостинские губы тут же оказываются поблизости от моих губ.

– Ты… Ты просто улётная!..

В свете, идущем с экрана, я наблюдаю за кадыком Старостина – как он судорожно дергается от избытка чувств. И все не могу решить, кто же там, внутри? Кит? Электрический скат, воздушный змей, древесная лягушка?..

Именно кит, ничто иное.

Мы упиваемся тайными свиданиями. Старостин, которому поначалу не очень нравилась идея скрывать наши отношения от всех, окончательно втянулся. Случайно соприкоснуться пальцами, пока классные мудаки заняты своими делами; столкнуться взглядами в районе школьной столовой; уйти порознь, чтобы через пятнадцать минут встретиться на платформе метро «Горьковская» и сесть в разные вагоны – в этом есть что-то по-настоящему офигенное.

Улётное ☺☺☺.

Но и в разных вагонах мы не выпускаем друг друга из виду. Наблюдаем друг за другом сквозь двойные стекла и улыбаемся. Наш метро-трип заканчивается на «Удельной»: достаточно далеко от Петроградки, чтобы встретить кого-то из одноклассников. И поэтому мы безнаказанно влипаем друг в друга, когда поднимаемся по эскалатору. Я становлюсь на ступеньку выше и обнимаю Старостина за шею, и ерошу волосы у него на затылке. А он щекочет мне ухо своим бесконечным ялюблютебя. Ялюблютебя заключено во все старостинские истории, гораздо менее интересные, чем история полуострова Вальдес. Но они все равно нравятся мне.

Они прикольные.

Гораздо менее прикольно выглядит разговор с Ма. Он начинается с традиционного:

– Ты ничего не хочешь рассказать мне, Анюта?

Ну почему этот вопрос всегда застает меня врасплох?

– Смотря о чем ты хочешь спросить. Если о школе…

– Тетя Лера…

– Откуда же мне знать про тетю Леру? Это ведь твоя подруга, а не моя.

– Тетя Лера видела тебя на Удельной.

Упс. Интересно, что делала на Удельной Калерия Витольдовна Пицек? Её дурдом находится совсем в другом районе города.

– Это исключено, – твердым голосом говорю я. – Что я могла забыть на Удельной? Подумай сама.

– Она видела тебя в метро. С каким-то мальчиком. Вы поднимались по эскалатору. И не просто поднимались, а…

– Что? Не пугай меня.

– Вы обнимались, – наконец выпаливает Ма. – И… он тебя целовал.

– У тети Леры больное воображение.

– Не думаю. Она успела хорошо рассмотреть тебя и мальчика. И говорит, что он похож на… э-э… юного Марлона Брандо. Прямо вылитый.

Тут на лице Ма появляется мечтательное выражение, а я тупо думаю о том, что не мешало бы нагуглить юного Марлона Брандо. Кажется, это актер.

– Кажется, это актер?

– И очень хороший. Не то, что нынешние маловразумительные статисты. – Лицо Ма становится еще мечтательнее. – Он играл в «Крестном отце».

– Ну, супер. Если когда-нибудь увижу Марлона Брандо на Удельной, обязательно попрошу автограф.

– Не передергивай, Анюта. Просто скажи мне правду.

– Я ни с кем не целовалась ни на каком эскалаторе.

– Выходит, Лера ошиблась?

– Скорее всего.

На лице Ма отражается борьба чувств. Она отчаянно хочет поверить мне – и не может. Ее веснушки темнеют, как бывает всегда в минуты душевного волнения, а глаза увлажняются.

– Ну, хорошо, – наконец произносит она. – В принципе этот разговор должен был состояться рано или поздно. Тебе пятнадцать лет…

– И скоро будет шестнадцать, – в тон добавляю я.

– Да. Самое время для… первой влюбленности. Я в твои годы… Ого…

– Избавь меня от подробностей, Ма.

– Я хотела сказать, что тоже влюблялась напропалую. Когда-нибудь я обязательно расскажу тебе об этом.

– Когда-нибудь с удовольствием послушаю. Но я не влюблена.

– Это случится…

– Рано или поздно, ага.

– Да-да… Естественно, возникают совершенно новые ощущения, с которыми бывает трудно справиться.

– Какие же?

Веснушки на лице Ма делаются еще темнее.

– Я имею в виду влечение. Сексуальное влечение.

Видимо, из-за страстей по Марлону Брандо Ма все забыла. Она уже несколько раз пыталась поднять тему подросткового секса, но ввиду отсутствия прямой угрозы всякий раз отступала. Теперь же намерена проиграть диск до конца.

– Ага. – Мое невнятное мычание лишь подзадоривает Ма.

– И потом, есть еще такая вещь, как гиперсексуальность. Она в большей степени свойственна мальчикам…

– Почему же, некоторые девочки иногда дадут сто очков вперед любому мальчику.

На Ма жалко смотреть. А в наполненных слезами глазах явственно читается тоска по офицерскому ремню. Надо как-то прекратить эту пытку и отвести, наконец, Ма от эскалатора на Удельной.

– Если ты хочешь спросить… э-э… есть ли у меня… э-э… ну, ты жжешь, Ма… интимные отношения…

– Я не настаиваю… – Ма смотрит на меня не мигая.

– Мой ответ – нет. Это правда.

– Я просто призываю тебя к осторожности, Анюта. Как говорится, люби, люби, но не теряй головы.

– Не переживай. Я уже прочла в Интернете, как не потерять голову.

– Иногда с тобой бывает так сложно, детка…

– Ты справишься. – Кажется, мой голос прозвучал ободряюще. – Все будет хорошо. Я же твоя дочь.

– Это меня и пугает.

Я обнимаю Ма, чувствуя, как ее покидает напряжение. Но не до конца, что-то еще мучает ее.

– И все-таки…

– Тетя Лера ошиблась, Ма. Да у нее и со зрением давно не все в порядке, разве нет?

– Что правда – то правда. – Вздох облегчения. Наконец-то! – У нее минус пять.

– Вот видишь.

– Но если ты встретишь Марлона Брандо…

– Ни за что его не пропущу.

Душевное равновесие Ма восстановлено, но теперь я гораздо более осторожна, чем раньше. Мы со Старостиным резко меняем вектор движения и теперь катаемся по ветке в противоположную сторону – до метро «Московская». И садимся в маршрутку, и отправляемся в сторону Пулково, смотреть на самолеты. Иногда мы пристраиваемся в хвост очереди, идущей на посадку на какой-нибудь рейс.

Чаще всего это оказывается очередь на рейс в Буэнос-Айрес. С пересадкой где-то в Европе, но сути дела это не меняет. Добраться до Аргентины можно в любой момент.

– Почему Аргентина? – недоумевает Старостин.

– Не вся Аргентина. Полуостров Вальдес.

– Почему он?

– Киты. Я хочу посмотреть на китов.

– Офигеть! Я тоже хочу посмотреть на китов. Возьмешь меня с собой?

– А ты – возьмешь меня с собой?

– А ты?..

– А ты?..

– Давно. Всегда.

Ялюблютебя выгибает спину, наполовину выскакивает из воды, бьет огромным хвостом, оставляя после себя тучу прохладных брызг. Мне нравится смотреть на ялюблютебя.

Старостин считает, что я полна сюрпризов – и каждый новый сюрприз круче предыдущего. Последний из них я приберегаю на начало осени, и мой личный морской пехотинец снова сражен. Теперь уже – окончательно и бесповоротно, хотя и до этого было окончательно и бесповоротно. Давно. Всегда. Ничто не может оторвать Старостина от Анечко-деточко, попроси я отдать за меня жизнь – он бы сделал это не задумываясь.

Но такая жертва мне не нужна, достаточно осознания того, что она может быть принесена. Это придает сил двигаться дальше.

– Посмотри на меня.

Мы сидим в «Макдоналдсе» – друг напротив друга. Обычно мы сидим рядом, крепко обнявшись, но сегодня – особенный случай. И «Макдоналдс» особенный, с ним определенно что-то связано. И я бы обязательно вспомнила – что, но сейчас занята совсем другим. Я вытягиваю правую руку в направлении Старостина и слегка растопыриваю пальцы.

– Посмотри на меня.

– Я смотрю.

Он тоже вытягивает руку осторожно касается моих пальцев кончиками своих. Старостинская рука чуть подрагивает, и я чувствую, как от соприкосновения под кожей разливается особенное покалывающее тепло.

– Скажи… Готов ли ты совершить что-то серьезное ради кого-нибудь? Совершить непоправимое?

Кадык Старостина дергается, но теперь я точно знаю, что за ним ничего нет. Даже завалящей древесной лягушки.

Давным-давно я украла его сердце. Кем бы оно ни было.

– Готов, – шепчет Старостин, и его ярко-синие глаза темнеют до фиолетового. – Ты сама знаешь. Ради тебя.

Часть вторая

Вечерние посетители

* * *

Спустя 9 часов после убийства

…Ни хера себе за хлебушком сходили! – подумал Вересень. Даже с каким-то восторгом. Гибельным – сказал бы поэт. А еще Вересень подумал, что если бы не застрял в служебной командировке, то сейчас бы прогуливался по Ростову Великому вместе с чудесной немкой Мишей Нойманн и капитаном Литовченко. О встрече Нового года в декорациях Золотого кольца России они договаривались на протяжении последних пяти месяцев, и капитану даже удалось подогнать к искомым датам свой куцый недельный отпуск. Об отпуске договорился и Вересень, но привычка начальства везде и всюду затыкать им дыры сыграла со следователем злую шутку. За две недели до Нового года его откомандировали в Выборг, помочь местным ребятам в поисках убийцы криминального авторитета Васи Подковы, в последние годы промышлявшего контрабандой сигарет. Дело оказалось не то чтобы таким уж сложным, но вязким и муторным, и освободился Вересень лишь к утру тридцать первого декабря, когда на идее Ростова Великого можно было смело ставить крест. То есть гипотетически он мог бы добраться до Ростова к новогодней ночи и даже раньше: расстояние было не так уж велико, всего-то семьсот километров по прямой. Но в результате они с Мандарином не доехали даже до Питера. Застигнутый врасплох стремительно ухудшающимися погодными условиями и собственным (расцветшим на почве хронической усталости) слабоумием, Вересень свернул не на ту дорогу и оказался в окрестностях поместья «Приятное знакомство».

Нельзя сказать, что знакомство с некоторыми его обитателями было таким уж приятным, но Вересень был благодарен небу за то, что не замерз в машине посреди снежным заносов (а такой исход был вполне вероятен), а получил пристанище и кров.

Повезло, – сказал он сам себе вчера вечером.

Повезло… как утопленнику. Вот черт, – это был девиз сегодняшнего утра, которое началось с трупа.

Вересень стоял рядом с ним, посередине снежной пустоши, метрах в трехстах от особняка с башенками, и в голове его заезженной пластинкой прокручивалась одна и та же фраза: «Ни хера себе за хлебушком сходили – ни хера себе за хлебушком сходили – ни хера…» Впрочем, пластинка отнюдь не мешала ему оценивать ситуацию и делать первые прикидки по месту преступления.

Слегка припорошенное снегом тело принадлежало пожилой женщине. Взглянув на нее, следователь поёжился: одежда потерпевшей состояла из легкого шелкового халата, наброшенного на шелковую же пижаму. Из-под задранных, задубевших на морозе штанин торчали босые ноги. Вересень покрутил головой в поисках тапочек – не могла же старуха прийти сюда босиком! При таком морозе и двадцати метров без обуви не пройдешь, скопытишься, а тут речь о трехстах.

Тапочек нигде не было.

Старуха лежала ничком, привалившись на правый бок, а с левой стороны, в районе сердца, на пижаме и халате, расплылось большое красное пятно. Мгновенная смерть – это было так же очевидно, как и то, что на Борю свалилось очередное убийство.

– Уходите. Нечего вам здесь делать! Убирайтесь.

Карина Габитовна – кажется, так. Вчера вечером она тоже не радовала Вересня теплым приемом, но сегодня… Сегодня она взирала на следователя едва ли не с яростью.

Что ж, вас можно понять, мадам.

– Вы разве не слышали? Убирайтесь отсюда. Это семейное дело, – еще раз повторила Карина Габитовна и обернулась к топтавшемуся тут же Михалычу. – Возвращайтесь в дом, Степан Михалыч и позовите мужчин. Но только мужчин. Нам нужно будет перенести тело.

– Я бы не рекомендовал вам его трогать. Во всяком случае, пока, – спокойно произнес Вересень. – И это не семейное дело, как вы изволили выразиться. Это убийство.

Ничего экстраординарного он не сказал. Просто обозначил то, что и так лежало на поверхности. Но Михалыч, который уже успел отойти на пару шагов, резко остановился. А домоправительница (суровая женщина наверняка была домоправительницей, кем же еще) встала между Вереснем и телом, как будто хотела защитить свою хозяйку. Пусть и после смерти.

– Даже если это убийство, вам-то что? Мы пустили вас в дом из сострадания… – Она вдруг осеклась, а потом продолжила, медленно подбирая слова: – Мы пустили вас в дом… Может быть, зря? Может быть, это вы?..

– Вряд ли. Я, конечно, имею отношение к убийствам… Но, так сказать, с другой стороны. Я – следователь городского Управления, зовут меня Вересень Борис Евгеньевич.

Вересень протянул Карине Габитовне свое удостоверение, и долгую минуту она изучала его. Если домоправительница и была удивлена, то явно сумела это скрыть. С тем же безучастным выражением лица она вернула корочки владельцу.

– Следователь. Интересно. Зачем вы здесь?

– Не понимаю вас.

– Вы же почему-то приехали сюда?

– Вы знаете, почему. Я сбился с дороги. Мне помогли выбраться. Пустили в дом. Кажется, так вы сказали.

– Значит, это была случайность?

– Абсолютная.

– Что ж. Может, это и к лучшему.

– Надеюсь, что так.

– Что я должна делать?

– Ответить на несколько вопросов для начала. – Вересень снова посмотрел на голые пятки покойницы. – Кто это?

– Белла Романовна Новикова, – отчеканила Карина Габитовна. – Хозяйка дома. Сегодня мы собирались отметить ее юбилей. Семьдесят лет со дня рождения.

– Ждете гостей?

– Нет. Только семья. Это традиция. Все свои дни рождения Белла Романовна отмечает… отмечала… в кругу семьи.

– Им придется нелегко. В ближайшее время.

– Я позабочусь о ее близких.

Вересень как будто увидел Карину Габитовну в первый раз: широкие плечи, крепкие ноги, подтянутая фигура легкоатлетки (дисциплины – бег с барьерами и/или метание молота). Гордо посаженная голова покоилась на обломке древнегреческой колонны, лишь по недоразумению названной шеей. Эта – позаботится, решил он про себя. Усадит всех на свою шею и потащит в будущее, через горы и моря… При условии, что она верна этому дому. И своей хозяйке.

– Теперь о вас.

– Добрáшку Карина Габитовна. – Женщина пристально посмотрела на Вересня, ожидая стандартной реакции веселого недоумения, чтобы немедленно погасить ее.

– Интересная у вас фамилия, – меланхолично заметил Боря.

– Румынская. Не добряшка. Не дурашка. Не – да, бражка! Добрашку.

– Я понял, понял.

– Я – личный секретарь Беллы Романовны.

– Как давно вы работаете у нее?

– Последние два года. Почти два. Без одного месяца.

– Когда вы в последний раз видели ее? Живой, я имею в виду.

– Вчера. Незадолго до полуночи.

Вчера, незадолго до полуночи, Вересень сидел в гостевом домике в обществе Михалыча, двух бутылок водки и немудреной закуски. Ее ядро составляли корейская морковь, консервы «Бычки в томате» и две упаковки сарделек. Среди всего этого великолепия инородным телом смотрелся мясной торт – воздушный, нежный, тающий во рту. Торт перепал Михалычу и – заодно – Вересню с барского новогоднего стола.

Водку пил в основном бородатый Михалыч, Вересень же налегал на торт и сардельки. И думал о Мандарине, о его выходке с побегом в дебри чужого особняка. Впервые за время их счастливой и исполненной гармонии жизни вдвоем Мандарин подвел его. Или это он – Боря Вересень – подвел? Таскает животное по городам и весям, а ведь это кот! Не собака, не обезьяна, не хорёк – кот! Котам приличествует теплый дом – вот Мандарин и намекнул на это обстоятельство. Занятый своими переживаниями Вересень пропустил новогоднюю речь президента и первые одиннадцать ударов курантов. И, очнувшись только на двенадцатом, пожелал дурацкому парню здравия, а себе – как можно меньше дел, связанных с умышленным лишением жизни.

И вот пожалуйста. Умышленное с утра пораньше. Прилетело так прилетело. Здравствуй, жопа, Новый год.

Кажется, Вересень пробормотал это вслух, и Карина Габитовна посмотрела на него с недоумением.

– Вы что-то сказали?

– Э-мм… Разве хозяйка не встречала Новый год с семьей? Или это вы не встречали?

– За праздничным столом ее не было. – Личный секретарь Новиковой пожевала губами, подбирая нужные слова. – Ей нездоровилось. Она чувствовала себя неважно. Вот и решила остаться у себя.

– Понятно. Это вы нашли тело?

– Да. Я и Степан Михалыч. Видите ли, вчера случилось нечто экстраординарное. Кто-то отравил собак.

Вересень уже знал об этой истории от бородача, но послушать версию госпожи Добрашку тоже не повредит.

– Событие из рук вон, как вы понимаете. У нас две взрослые собаки. С семи вечера до восьми утра они охраняют поместье. В восемь Степан Михалыч загоняет их и делает обход территории. Это обычная практика. Ежедневная. Сегодня, ввиду происшедшего накануне, к нему присоединилась я.

– Предполагали возможность внешнего проникновения?

– Кто-то же отравил собак.

– Только тот, кто находился в доме, – резонно заметил Вересень. – Никак не за внешним периметром.

– Это меня и смущает.

– За территорией ведется видеонаблюдение?

– В данный конкретный момент нет. Мы меняем оборудование, старое демонтировали два дня назад. Третьего января должны приехать техники, чтобы установить новое. Я настаивала на переносе даты, но увы. Праздники.

– Члены семьи знали об этом?

Несколько секунд Карина Габитовна молчала. А потом произнесла, медленно подбирая слова:

– Не думаю. Постоянно здесь проживают всего лишь несколько человек, включая Беллу Романовну. Ее родственники приезжают нечасто.

– Нечасто?

– Раз в год, – выдавила из себя Добрашку. – На день рождения главы семьи.

– Я смотрю, родные и близкие не балуют старушку визитами…

На скулах Карины Габитовны заиграли два красных, ярко очерченных пятна (и когда только они успели появиться?), а рот вытянулся в струну.

– Старушку? Вы сказали – старушку?

– Ну-у…

– Да будет вам известно, что Белла Романовна Новикова – глава крупной корпорации с миллиардными оборотами. Действующая глава. Решения о встречах, в том числе с родными, она принимает сама.

Вересень с легким сомнением взглянул на окоченевшие ступни главы корпорации:

– Это меняет дело.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вырисовался мотив. Причем довольно убедительный.

Он должен был это сделать еще пятнадцать минут назад, сразу же, как увидел труп. Несмотря на раннее утро Нового года. В котором никто не готов получать дурные вести. И меньше всего – непосредственный вересневский начальник – старший советник юстиции Николай Иванович Балмасов. В записной книжке Вересня имелся его мобильный, по которому Боря и звонил-то всего несколько раз в жизни, в самых крайних случаях. Сейчас был именно такой случай – крайний.

– Минуту, – бросил Вересень Карине Габитовне, прежде чем отойти от нее. А затем достал мобильник, нашел номер Балмасова и, вздохнув, нажал на кнопку вызова.

Старший советник юстиции отозвался после пятого гудка. Голос у него был сонный и хриплый и не предвещал звонившему ничего хорошего:

– Слушаю. Ну?

Порядком струхнув, Боря пролепетал в трубку:

– С Новым годом, Николай Иванович.

– Кто это?

– Вересень.

– А-а, ну привет, Боря. Ты хоть на часы иногда смотришь? На календарь? Первое января как-никак. Отдыхал бы.

– Я смотрю на труп.

– Что?

– В данный конкретный момент я смотрю на труп. У нас убийство, Николай Иванович.

На другом конце провода повисла секундная тишина, после чего Балмасов произнес уже своим обычным «рабочим» голосом:

– Умеешь ты… поздравить с праздничком. Откуда труп?

– Область.

– Ты еще в Выборге, что ли?

– Нет. В Выборге я все закончил.

– А в области начал? По ходу пьесы?

Балмасов пробормотал что-то нечленораздельное, вроде «свинья болото всегда найдет», и Вересень решил было обидеться, но в последний момент передумал.

– Не понял вас?

– Я говорю, область – не наша юрисдикция. Где ты застрял?

В Бориных глазах замелькали синие указатели с трассы – Пионерское, Красная Долина, Краснофлотское. Все они были залеплены снегом, к тому же снег повалил и в «Приятном знакомстве». Небольшая утренняя передышка кончилась.

– Это район Краснофлотского. Место называется «Приятное знакомство».

– Тем более не наша, – обрадовался Балмасов. – Если уж тебе производственная вожжа под хвост попала, свяжись с местными. Их труп – пусть сами и разгребают.

– Да тут не просто труп, – выдохнул Вересень и тут же поправился: – Не простой труп. Некто Новикова Белла Романовна. Глава крупной корпорации. Застрелена в собственном поместье. Хорошо бы следственную группу сюда направить.

– Боря, голубчик… У вас как там с погодой, под Краснофлотским?

– Завалило, – коротко отрапортовал Вересень.

– Вот и у нас… Валит до сих пор.

– А вертолетом? Не рядовой же случай, Николай Иванович! Не бытовуха какая-нибудь.

– А борт номер один тебе не подогнать?

Сказав это, Балмасов снова надолго замолчал. Молчал и Вересень.

– Ты здесь еще, Боря? – наконец пробубнил старший советник.

– Да.

– Труп точно криминальный?

– Стопроцентно. Огнестрел.

– Еще раз… Как зовут потерпевшую?

– Новикова. Белла Романовна.

– Сделаем так. Я наведу справки. Свяжусь с областными. Если получится – следственная группа прибудет.

– «Приятное знакомство», – снова повторил Вересень. – Они должны знать.

– А ты там действуй по обстоятельствам. Опроси свидетелей, пока суть да дело. Ну, не мне тебя учить… И будь на связи.

– Понял вас, Николай Иванович. Жду.

Вересень уже готов был отключиться, когда услышал вопрос, который ему уже задавали:

– Ты-то как там оказался?

Он ответил так же, как уже отвечал:

– Случайно.

– Ну-ну…

Все последнюю минуту разговора со старшим советником юстиции Вересень наблюдал, как к нему приближается группа из трех человек. Мужчина, выскочивший из дверей дома первым, бежал по целине, не разбирая дороги, то и дело пригибаясь и увязая в снегу. Когда он приблизился на достаточное расстояние, следователь сразу же узнал его.

Саша.

Тот самый парень, с которым они проехали вчера остаток пути до «Приятного знакомства». Знакомство с ним тоже оказалось приятным, а его спутники-испанцы выглядели милыми людьми. Кроме того, после неожиданного демарша дурацкого парня Саша обещал найти Мандарина и присмотреть за ним.

– Мама! – крикнул он, подбегая. – Что случилось, мама?!

Мама?.. Вересень удивился. Саше не набегало и тридцати, Белле Романовне сегодня должно было исполниться семьдесят. Выходит, он сын покойной? А выглядит как внук.

Вересень попытался удержать Сашу на ближних подступах к телу и даже сделал рукой предупреждающий знак, но тот лишь оттолкнул следователя. И как подкошенный рухнул на колени перед мертвой Беллой Романовной.

– Не советую вам трогать что-либо на месте преступления…

Вересневское воззвание повисло в пустоте. Бессильный повлиять на ситуацию, Боря лишь молча наблюдал, как парень, сорвав с себя свитер, кутает ноги матери и то и дело бессвязно выкрикивает:

– Ей же холодно! Сделайте что-нибудь! Мама. Мама?

– Сделайте что-нибудь, – шепотом повторил Сашины слова Вересень, обращаясь к Карине Габитовне. – Отведите его.

– Сами и отводите, – отбрила Борю этническая румынка. – Вы ведь теперь у нас главный. Вы всем рулите.

– Место преступления хотелось бы сохранить в неприкосновенности.

– Да? – Добрашку с сомнением посмотрела на все усиливающийся снегопад. – Думаю, это вряд ли получится.

Вересень и сам понимал, что сыскать концы в при таком погодном раскладе будет чрезвычайно трудно. А о следах, которые гипотетически мог оставить преступник, придется забыть навсегда. Если они и были изначально, то теперь погребены под снегом.

Окончательно и бесповоротно.

Второй подошедший к ним мужчина оказался похож на сына гораздо больше, чем Саша. Ему было около сорока или слегка за сорок: худощавый брюнет с приятным, незапоминающимся лицом. Очевидно, он так и не понял до конца, что именно произошло, и потому выглядел спокойным. Более спокойным, чем того требовали обстоятельства.

– Что здесь происходит, Карина? Ваш бородатый несет какие-то глупости…

А вот голос Вересень запомнил сразу и впоследствии не спутал бы его ни с каким другим. Глубокий, казалось, проникающий в душу, и в то же время – мягкий баритон. Такими голосами говорили старые актеры академических театров, застать которых Вересню не удалось. Зато теперь он мог в полной мере насладиться неподражаемой русской школой актерского мастерства, восходящей корнями к Качалову, Тарханову, Кторову и Плятту.

– Боюсь, что это не глупости… У меня плохие известия, Анатолий. Белла Романовна…

– Что?

Но Анатолий уже и сам понял – что. Он двинулся к матери и брату, бросив на ходу:

– Черт!!! Вы же должны были следить за ней, Карина! Да что ж такое…

Личный секретарь в легком замешательстве (чего за ней не наблюдалось раньше) потерла переносицу и оглянулась на Вересня.

– Это Анатолий. Средний сын Беллы Романовны.

– Я уже сообразил.

Значит, есть еще и старший, который почему-то не нарисовался. Вересень двинулся следом за обладателем волшебного баритона, на ходу вынимая свое удостоверение. Анатолий между тем приблизился ко все еще стоящему на коленях Саше и крепко ухватил его за плечо.

– Что это, Толя?

– Успокойся, пожалуйста.

– Успокоиться? – Саша нервно сглотнул. – Ты предлагаешь мне успокоиться?

– Ты ничего не можешь изменить. И ты не единственный, кто страдает.

– Здесь же кровь, Толя! – Пальцы молодого человека заскользили по темным пятнам на халате и пижамной куртке старухи. – Что это значит?

Вересень посчитал, что самое время вмешаться:

– Это значит, что ваша мать убита.

Он всего лишь констатировал очевидное, но его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Оба брата синхронно повернули голову в сторону следователя, и на их лицах отразилось недоумение.

– Вы кто? – строго спросил Анатолий.

– Мы вчера подобрали его на трассе… Кажется, я говорил… Или нет? Не помню… Мужик с котом…

– А-а… Кот. Тот самый. В свитере. Понятно.

Упоминание о дурацком парне заставило сердце Вересня забиться сильнее, но поднимать тему Мандарина вблизи от тела жертвы было верхом идиотизма.

– Упреждаю вопрос. – Боря попытался придать своему голосу мягкость, но до баритона среднего сына Анатолия ему было явно далеко. – Подобрали меня случайно. Все остальное – не случайность.

– Что вы имеете в виду? – Анатолий заслонил тело матери в надежде отодвинуть от него следователя как можно дальше.

То же самое проделала совсем недавно Карина Габитовна.

– Убийство – не случайность.

С этими словами Вересень сунул в руки Анатолия свое удостоверение.

– Что там? – поинтересовался Саша.

– Этот человек – следователь.

– Вересень. Борис Евгеньевич. Я попрошу вас вернуться в дом и подождать меня там. Мне придется допросить каждого. Таков план действий на ближайшее время.

– Мы сами решим, что нам делать. – Анатолий посмотрел на Вересня с откровенной неприязнью.

– Не в этом случае. В любом другом – да. Но не в этом.

– Что вы хотите сказать?

– На территории вашего поместья совершено преступление. И убийца до сих пор может скрываться здесь. Среди находящихся в доме.

– Вы в своем уме?

– Конечно, – уверил Анатолия Вересень. – Еще раз настоятельно рекомендую вам вернуться в дом и оставаться там до приезда следственной группы.

– А мама? – Саша все еще не мог отлепиться от Беллы Романовны.

– Тело… – Полный муки взгляд Саши заставил Вересня поперхнуться. – Она… Она останется здесь.

– Нет. Она не останется.

– Я должен провести хотя бы первичный осмотр места преступления.

– Проводите. Делайте что хотите. Но она не останется.

Вересень испытующе посмотрел на Сашу и сдался:

– Хорошо. Но сначала… отойдите, пожалуйста.

Сыновья старухи безмолвно исполнили его приказание, и следователь занял место у тела. Вот он, проклятый этический момент, когда ему придется обшаривать труп на глазах у безутешных родственников! Проклиная в душе свою удивительную способность вечно оказываться не в то время и не в том месте, Вересень сосредоточился на карманах жертвы. Их было три: один (нагрудный) на пижамной куртке и два на халате. Пижама скупо выдала ему карамельку «Барбарис», зато халатный улов оказался намного богаче. Спецпакета у Бори не было, и он стянул с головы роскошную лисью шапку с хвостом – предмет зависти не только коллег-следователей, но и знакомых оперов во главе с и.о. начальника убойного отдела капитаном Литовченко. Через минуту в шапке уже лежали: еще одна карамелька – на этот раз «Дюшес», пара фантиков от конфет; несколько испещренных буквами и цифрами стикеров (из тех, что клеятся на холодильник), сложенный вчетверо листок с какой-то схемой, носовой платок и кусочек пазла.

И флешка.

Правое запястье Беллы Романовны обвивал узкий кожаный шнурок, который оканчивался карабином со сломанной застежкой. Подумав секунду, Вересень поманил пальцем Карину Габитовну:

– Знаете, что это такое?

– Шнур.

– Я сам вижу. Для чего он?

– М-м… Хозяйка носила на нем телефон.

– Ага. Осталось только найти его.

– Я могу посмотреть в рабочем кабинете, – начала было Карина, но следователь перебил ее:

– Большая просьба. В кабинет не входить.

– Хорошо. – Добрашку пожала плечами.

– Это касается всех. – Вересень чуть повысил голос, чтобы его услышали еще и мужчины. – Без исключения. В рабочий кабинет жертвы не входить.

Под его присмотром Саша и Анатолий уложили тело матери на покрывало, предусмотрительно захваченное Михалычем (до сих пор тот отирался поблизости, шумно вздыхая и дергая себя за бороду), и со своей скорбной ношей медленно двинулись в сторону особняка. За ними потянулась Карина, и лишь Михалыч остался стоять на месте.

– Что ж ты ничего не сказал, а, Боря? – с обидой бросил он. – Водку мою пил, Новый год вот вместе встретили, а ничего не сказал.

– Что я должен был сказать?

– Что ты того… такая важная птица. Я перед тобой, можно сказать, сегодня ночью всю душу вывернул. А ты… ни гу-гу.

Это была чистая правда. Полночи Михалыч потчевал Вересня историями из своей забубенной жизни, в которой чего только не приключилось. Михалыч участвовал в штурме дворца Амина («вот сидишь ты тут, Боря, и не знаешь, что перед тобой подполковник ГРУ»), выиграл по очкам бой со знаменитым кубинским боксером Теофило Стивенсоном («вот сидишь ты тут, Боря, и не знаешь, что перед тобой мастер спорта международного класса) и едва не попал на околоземную орбиту («вот сидишь ты тут, Боря, и не знаешь, что перед тобой член отряда космонавтов). Михалыч был лично знаком с Фиделем Кастро и членами Политбюро Пельше, Долгих и Капитоновым. А после первой бутылки водки к ним прибавились балерина Майя Плисецкая и актриса Людмила Гурченко. Михалыч, конечно, врал как сивый мерин, но это было безобидное вранье. Настолько занятное и цветастое, что Вересень даже не стал ловить бородача на явных несуразностях. Лишь позволил себе спросить один раз:

– Как же ты, при такой героической биографии, очутился здесь?

– А вот так и очутился, – ушел от прямого ответа Михалыч. – Человек предполагает, а Бог располагает. От тюрьмы до от сумы не зарекайся. Знал бы прикуп – жил бы в Сочи.

У Вересня была надежда подбить Михалыча на тайный визит в особняк – там они могли бы поискать дурацкого парня. Но Михалыч слишком много выпил и, упав головой на стол, захрапел прямо посередине рассказа о товарище Пельше, снабжавшем ЦРУ разведданными.

– …Хозяйка-то хорошая была, Михалыч?

– Змея.

– А про Карину что скажешь?

– Змея.

– А дети?

– От осинки не родятся апельсинки.

– Как думаешь, кто мог желать ее смерти?

– Хе-хе. Захотели от кошки лепешки, а от собаки блина.

Получив столь исчерпывающие ответы, Вересень приуныл. Союзников в этом доме он вряд ли сыщет. А союзник был ему просто необходим. Михалыч на эту роль не годился, потому что оказался болтлив и не слишком умен. Но он был единственным, о ком Вересень мог сказать с высокой степенью уверенности: не убивал. Ведь большую часть ночи он провел у Бори на глазах.

– Так, значит, это ты нашел тело?

– Мы с Габитовной нашли, да. Она первая заметила, а я первый подошел.

– Как это произошло?

– Как подошел, что ли?

– Как вы ее заметили? С какой точки?

– С холма. Здесь холм поблизости. С него и засекли. Габитовна еще сказала: «Взгляните, Степан Михалыч, там, кажется, человек лежит» Ну, я и… взглянул.

– Где этот холм?

– Вон там. Сосна кривая слева, а холм правее.

Михалыч махнул рукой куда-то в сторону. Проследив за движением, Вересень целую минуту пялил глаза в указанное им место. Но – из-за обилия сочащегося с низких облаков снега – не узрел ни сосны, ни холма.

– Когда вы обнаружили тело, снег уже шел?

– А я помню? Да он все время идет, мать его. Террасу чистить не успеваю. Кто его только придумал?

В этом моменте Вересень был полностью солидарен с Михалычем. Нынешний затяжной снегопад делал трасологическую экспертизу[22] почти бесперспективной. Какие к черту следы, если уже сейчас он не в состоянии определить на глаз, где лежало тело Беллы Романовны?

– Погодка, ч-черт!

– Это да. Съел бы грибок, да снег глубок, – поддакнул Вересню Михалыч.

Надо бы застолбить место обнаружения трупа.

Вересень повертел головой в поисках предметов, которые сгодились бы в качестве ориентира. И только сейчас заметил неподалеку от себя поникший флажок на тонком древке. Вид маленького стяга вызвал в нем смутные воспоминания.

– Это что, поле для гольфа? – осенило следователя.

– Оно, – с готовностью подтвердил Михалыч.

– Тащи сюда вешку. Видишь ее?

– Эхе-хе… Глаза, как плошки, не видят ни крошки… – проворчал добровольный помощник Вересня, но за флажком все же отправился.

Пока Михалыч, утопая в снегу, прорывался к искомой вешке, а потом с силой выдирал ее, Вересень успел ответить на звонок. Звонил участковый из Краснофлотского, представившийся лейтенантом Калязиным.

– Товарищ Вересень? – бодрым и даже каким-то взвинченным голосом начал беседу лейтенант.

– Он самый.

– Это Краснофлотское. Опорный пункт охраны правопорядка. Лейтенант Калязин. Тут мне телефонограмма пришла…

Последние слова Калязина заглушил грудной и призывный женский смех. Да и сам невидимый собеседник Вересня не сдержался и глупо хихикнул.

– Что? – не понял Вересень.

– Телефонограмма, говорю. У вас ЧП какое-то?

– Не у меня. У вас. В «Приятном знакомстве». Знаете, где это?

– Так точно.

– Здесь произошло убийство.

Последовавший за этой фразой очередной смешок Калязина вывел Вересня из себя:

– Что веселого-то?

– Виноват!

– Выдвигайтесь, лейтенант. Буду ждать вас на месте.

– Прямо сейчас выдвигаться?

– Нет. Ко Дню защитника Отечества, – мрачно пошутил Вересень. – Немедленно. Сколько вам нужно времени, чтобы сюда добраться?

– Кто ж его знает?

– Это не ответ.

– Машина не на ходу, – скуксился краснофлотский защитник правопорядка. – Да и не пробьешься сейчас на машине.

Вересень молчал.

– Надо где-то транспорт искать. Посерьезнее который.

– Ищите.

– Да где же его найдешь? – Калязин засопел. – Первое января. Народ не в кондиции. Отдыхает. Сами понимаете, товарищ Вересень.

– Хотите получить представление о неполном служебном соответствии?

Вересень хотел всего лишь припугнуть ленивца в погонах, но эффект получился обратным. Калязин засопел еще сильнее и выпалил в трубку:

– Во-во. Я – представление, а вы сюда, участковым. Да и похлебайте грязь сапогами. Поякшайтесь с контингентом. Посмотрим, на сколько вас хватит.

Нарушение субординации было таким вопиющим, что Боря опешил.

– Вы пьяны, лейтенант? – осенило его.

– Никак нет. Одну только рюмку и махнул. За здоровье президента и процветание страны.

Вересень, который тоже был не против процветания страны, а очень даже за, попытался представить объем рюмки, выпитой не известным ему участковым Калязиным. Получилось что-то вроде емкости размером с кубок УЕФА, да еще какая-то баба за кулисами… С другой стороны – полицейский тоже человек. И ничто человеческое ему не чуждо, особенно в праздники. Особенно в провинциальной унылой дыре, коей несомненно являлось Краснофлотское.

Ты сноб, Боря. И может так статься, что Краснофлотское – вовсе не дыра.

– Ищите транспорт, товарищ Калязин, – смягчившимся голосом сказал Вересень. – Я понимаю ваши трудности… Местный, так сказать, колорит. Но вдруг получится.

– «Вдруг» – не получится. Но я постараюсь.

Надежды на скорое прибытие подкрепления нет никакой. Почти нет – следователь понимал это. Хотя его начальник Николай Иванович Балмасов уже стал действовать, и действовать оперативно. Один звонок участкового спустя всего лишь полчаса после его разговора со старшим советником юстиции чего стоит!.. Балмасов всесилен, он без труда приводит в движение колесики и шестеренки любого дела – во всяком случае, на подведомственной ему территории.

Но здесь – не подведомственная ему территория.

Здесь – юрисдикция экстремальных погодных условий, которая пусть и на время, отменяет весь тот арсенал, на которой Вересень привык опираться: судебно-медицинская и трасологическая экспертизы, тщательный осмотр места происшествия бригадой криминалистов, первоначальный сбор данных о личности потерпевшего и подозреваемых. Поддержка технического отдела и спецлабораторий, да мало ли что еще!..

В предлагаемых обстоятельствах он может надеяться только на себя.

– Вот, принес, – подбросив в руке вешку, Михалыч протянул ее Вересню. Боря сунул древко с полинявшим флажком в снег, примерно в середине того места, где по его прикидкам находилось тело Беллы Романовны. И принялся вкручивать поглубже. Поначалу вешка шла легко, как по маслу, но потом дело застопорилось – словно тонкое дерево наткнулось на какое-то препятствие. Вересень решил было, что всему виной мерзлая земля. Он присел на корточки, собираясь немного разгрести сугроб, и тут пальцы его наткнулись на маленький предмет, который и помешал флажку.

Телефон!

Вересень тотчас же вспомнил кожаный шнурок с карабином на запястье старухи. Скорее всего, карабин не ко времени сломался и телефон соскользнул в снег. Это можно было считать настоящей удачей, хорошим знаком. Судьба как будто подмигивала Боре Вересню – не бойся, я с тобой! Ничем иным, как ее ободряющей улыбкой, объяснить нахождение столь миниатюрной коробочки посреди снежного океана было невозможно. Ткни Вересень палку на сантиметр левее или правее – телефон вряд ли бы нашелся.

А тут – такая удача.

Он бегло осмотрел находку и удивился: аппарат никак не вязался с имиджем главы крупной корпорации с миллиардными оборотами (а ведь именно так позиционировала госпожу Новикову ее личный секретарь). Это был вчерашний день телефонии: не какой-нибудь обсыпанный бриллиантами «Верту» в платиновом корпусе и не навороченный айфон-6 за баснословные деньги. И даже не смартфон, классом пожиже, но такой же многофункциональный. Вересень держал в руках самый обычный кнопочный «Самсунг». Лет пять назад у него был точно такой же, но и тогда уже носить в кармане столь простецкую вещь считалось не комильфо.

Все еще недоумевая, Боря щелкнул клавишей активации, и экран тотчас же загорелся. Этим-то и отличается старая кондовая техника от новой – нежной и трепетной. Любой навороченный смартфон, пролежи он под снегом энное количество времени, обязательно захандрил бы. И на его реанимацию потребовалось такое же энное количество усилий. А этому привету из прошлого хоть бы что!..

Заставка на дисплее была самой незамысловатой – маковое поле, да и входящих звонков в журнале было немного, около десятка. А исходящих не было вовсе. Последний по времени принятый звонок относился к сегодняшней ночи.

01:17 ночи.

Он не был пропущен. На него ответили. Скорее всего, сама Белла Романовна. Против даты и времени стояло имя «ВИКТОР».

– Кто такой Виктор? – спросил Вересень у Михалыча.

– Старший сын хозяйский. А что?

– Он не приехал?

– Почему не приехал? Вперед всех приехал.

– То есть сейчас он здесь, в особняке?

– Где же еще ему быть. Здесь.

Вересень вспомнил Сашу, судорожно укрывающего своим свитером ноги мертвой матери. И Анатолия, который положил руку на Сашино плечо в знак поддержки.

– Ты сообщил ему о смерти матери?

– Кого нашел, тем и сообщил.

– А Виктора не нашел?

– Нет.

– А искал?

– Искал дед маму, да попал в яму.

– Чего? – оторопел Вересень.

– Искал ножа, а напоролся на ежа… Не видел я этого Виктора, вот что.

– Ладно, разберемся.

Вересень еще раз подергал вешку, проверяя, крепко ли она стоит. Вешка держалась, но теперь к ней надо было прицепить какой-нибудь опознавательный знак: на всякий случай. Чтобы не спутать место, а сразу отыскать его, когда уляжется непогода. Сгодился бы носовой платок, или шарф, или что-то похожее.

– Есть шарф? – спросил Вересень у Михалыча.

– Отродясь не было.

– Про носовой платок я даже не спрашиваю.

– А зря, Боря. Степан Михалыч Писахов – это тебе не какой-нибудь нищеброд. А…

– …член отряда космонавтов. Я помню.

Михалыч крякнул и извлек из своего тулупа полотнище размером с детскую футболку. Вопреки ожиданиям Вересня – довольно чистое. Вересень крепко обвязал полотнище вокруг древка и отошел на шаг, любуясь работой.

– А теперь чего? – спросил у него бородач.

– А теперь вернемся в дом. Проводить допрос свидетелей.

* * *

Спустя 10 часов 15 минут после убийства

…Зал, в котором Вересень собрал обитателей особняка – временных и постоянных – назывался Восточной гостиной. Он был практически пуст, если не считать большого концертного рояля, двух обитых бархатом диванов и дюжины стульев. Изначально стулья стояли вдоль стены, но Михалыч, следуя указаниям следователя, расположил их полукругом. Теперь они отстояли друг от друга на расстоянии вытянутой руки, дугой обтекая рояль, возле которого и стоял сейчас Вересень.

Четверых из присутствующих он уже видел раньше – Сашу, Анатолия и двух испанцев: девицу и молодого человека лет тридцати трех. Если девицу можно было назвать просто симпатичной, то парень являл собой воплощение какого-то неведомого Вересню божества. Странно, что Боря не удосужился разглядеть испанца в машине: ведь встречать таких красивых мужиков ему еще не приходилось. Испанец мог бы украсить любую голливудскую картину. И любой модный журнал мечтал бы заполучить его на обложку. Обычно Вересень относился к красоткам мужского пола с известной долей скептицизма, подозревая их во всех мыслимых тайных и явных пороках. Но в данном конкретном случае Вересневский скептицизм уступил место сдержанному восхищению и любопытству: и как только человек обходится с такой внешностью, как с ней справляется? Из всех известных Вересню красавцев к парню по имени Хавьер Дельгадо мог теоретически приблизиться лишь капитан Литовченко, известный пожиратель женских сердец. Но и Литовченко, со своей соцреалистической харизмой застрял где-то на дальних подступах к Хавьеру.

И все же, все же…

Существовал еще один персонаж, сила воздействия которого была столь же убедительной, – никто иной, как Мандарин. Отсутствие дурацкого парня сильно беспокоило Борю, хотя краем уха он слыхал, что с котом все в порядке. Но явиться ему все же не мешало. Так, для равновесия дневных и ночных звезд. И общего успокоения вересневской души.

Хавьер сидел на самом ближнем к двери стуле, рядом с ним расположилась девушка по имени Эухения. С противоположной – оконной – стороны места заняли Карина Габитовна, девочка-подросток и рыжеволосая женщина, чье лицо показалось Вересню смутно знакомым. Ее имя – Софья – не вызывало у Бори никаких воспоминаний, но они точно виделись!.. Вересень уже знал, что Софья – жена Анатолия (даже сейчас они сидели рядом, держась за руки), а девочка – их дочь Аня. Аня читала разложенную на коленях книгу. Или делала вид, что читает; в любом случае, за то время, что Вересень топтался у рояля, она ни разу не оторвала глаз от страниц.

Между испанцами и женским трио устроились Саша и Анатолий. А Михалыч как особа, приближенная к следственным органам, подпирал теперь дверной косяк. И посматривал на находящихся в Восточной гостиной слегка надменным взглядом конвоира. Впрочем, этот надменный взгляд был не единственным. Вересень заметил то же выражение в еще одной паре глаз – только многократно усиленное. К надменности примешивалось еще и презрение, и даже брезгливость. А самым удивительным было то, что взгляд принадлежал мальчишке лет двенадцати. Отпочковавшись от остальных родственников, он оккупировал диван и теперь полулежал на нем, забросив ноги в светлых кроссовках на подлокотник.

Паршивец, – подумал про себя Вересень, воспылав к мальчишке неожиданной неприязнью. Говна кусок.

Кусок Говна звали Мариком. Марком. На худосочном генеалогическом древе семейства Новиковых он занимал самую проблемную для Вересня ветку. Она принадлежала отцу Марика, Виктору, которого так и не нашли. Хотя его джип стоял на парковке среди других машин. Это страшно беспокоило Вересня, как и произошедшее с кухаркой Эльви. Но об этом он пообещал себе подумать попозже, когда общее собрание членов кооператива «Приятное знакомство» завершится.

– Итак, – слегка откашлявшись и прочистив горло, начал Вересень. – Как уже известно некоторым из вас, зовут меня Вересень, Борис Евгеньевич. Я следователь Главного следственного управления по городу Санкт-Петербург. Оказался тут случайно, но, в общем, хорошо, что оказался. Учитывая события прошлой ночи. Позвольте выразить членам семьи мои соболезнования.

Супруги Новиковы, Анатолий и Софья, синхронно вздохнули и еще крепче сжали руки. А Эухения положила ладонь на Сашино колено: успокаивающий жест, которого тот даже не заметил. Юная любительница чтения по-прежнему пялилась в книгу. А полулежащий на диване малолетний паршивец ехидно хмыкнул, отчего Вересню немедленно захотелось запустить в него подсвечником, стоящим тут же, на рояле.

– Теперь по существу. Дело классифицируется мной как предумышленное убийство. И в связи с этим до приезда следственной группы мною же будет проведен комплекс соответствующих мероприятий. Просьба отнестись с пониманием.

Речь получилась не очень, Вересень и сам это осознавал. Слишком суконная, слишком официозная, выставляющая Борю в дурном свете. Кондовый и недалекий простофиля-следак, отрицательный эпизодический персонаж в большинстве сериалов.

– И что это за комплекс соответствующих мероприятий? – поинтересовалась рыжая Софья.

– Начнем с опроса свидетелей.

– Свидетелей чего? Лично я ничего не видела.

– Вот это мы и выясним в ходе допроса. Что вы видели, а что нет…

– Допроса? – Рыжая даже подпрыгнула на стуле и всем корпусом повернулась к мужу: – Ты слышишь, милый? Допрос! Только что был опрос, а теперь нас собираются допрашивать. Мы что, преступники?

– Успокойся, Соня, – пророкотал Анатолий и тут же уставился на Вересня немигающим взглядом. – Действительно, Борис…. э-э…

– Евгеньевич, – подсказал Вересень. – Борис Евгеньевич.

– Вот именно. Нас в чем-то подозревают?

– Не в чем-то, а в убийстве матери, милый.

Баритон оказался типичным подкаблучником. Это было видно по тому, как он прислушивался к жене, как ловил каждое ее слово. И как держал за руку свою взрывоопасную женушку. В обширной следственной практике Вересня несколько раз встречались такие вот парочки попугаев-неразлучников. Одна из них взламывала банкоматы (самый невинный вариант), другая обвинялась в мошенничестве в особо крупных размерах, ну а третья… Третьи были просто душегубами. Несколько лет они держали в страхе целый городской район, нападая на таксистов и убивая их ради выручки – иногда смехотворной. Жертвы они закапывали в лесах под Питером, а их автомобили продавали на запчасти одному сомнительному автосервису в Купчино. Вопреки расхожим представлениям о таких преступных сообществах заправляла всем жена, а муж лишь слепо выполнял ее приказы. Правда, главная злодейка была не рыжей, а брюнеткой модельной внешности.

Может, пронесет, – подумал Вересень, глядя на неразлучников. Супруги Новиковы, Анатолий и Софья, ему нравились.

– Пока я никого не обвиняю. Просто хочу разобраться в ситуации. И надеюсь, что вы мне поможете. Сделать это быстро и максимально честно – в ваших же интересах.

– Тогда приступайте. Мы готовы ответить на вопросы. – Голос Анатолия дрогнул. – В рамках разумного.

– Разумного? – удивился Вересень.

– Есть определенный этический момент, момент, как вы понимаете. Личная жизнь семьи… Не хотелось бы, чтобы ее касались посторонние.

– Как показывает практика, – Боря снова почувствовал себя героем третьесортного полицейского сериала, – личная жизнь в подобного рода делах – источник всех бед. Побудительный мотив, так сказать.

– На что вы намекаете?

Вместо Вересня ответил мальчишка:

– Фэмили замочила грэндмазер. Все просто.

Даже следователь, чье знание английского ограничивалось несколькими фразами из рекламы «Фольксвагена», понял, что хотел сказать Марик. Не возникло трудностей с переводом и у всех остальных: головы, как по команде, повернулись в сторону дивана. И лишь девочка Аня по-прежнему не отрывала глаз от книжки. Но это не помешало ей бросить в пространство:

– Заткнись, проклятый идиот.

– Сама хлебало завали, дура! – нашелся Кусок Говна.

– Сейчас не лучшее время для ссор, дети, – рыжая Софья произнесла это примирительным голосом и даже совершила несколько пассов руками. А Вересень вдруг подумал об испанцах: как-то они воспринимают происходящее? Даже не зная языка, можно многое считать по интонации. И по напряжению, царящему вокруг. А оно, безусловно, было, и электрическая дуга, сверкая и плюясь искрами, пролегала между маленьким паршивцем и любительницей чтения.

Та еще семейка.

Взрослые еще кое-как держат себя в руках (а может, и не «кое-как», а «очень даже», иногда продуманно включая растерянность и отчаяние). Зато детки не такие искушенные, вот и не считают нужным скрывать свое истинное отношение друг к другу. Понятно, что маленькому сопляку и соплячке постарше делить особо нечего, а вот у их родителей есть отличный повод, чтобы сойтись в схватке. Богатая старуха и сыновья. Глава корпорации и наследники. Главное – побыстрее спихнуть гроб в могилу, а уж потом начнется дележка и разгуляево. Да такое, что только клочки по закоулочкам полетят. Вересню моментально вспомнились убийства богатеньких буратин, за которыми просматривались только два мотива: заказ конкурентов и семейные разборки.

Семейные разборки – вторые по популярности после заказухи.

И неприятно, что все это видят иностранцы. У них такое тоже встречается – сплошь и рядом, но не хотелось бы, чтобы они думали, что это происходит и в России. Великой и бескорыстной стране.

Пожурив себя за не ко времени вспучившийся патриотизм, Вересень тем не менее сказал:

– Я так понимаю, что среди нас есть иностранные товарищи.

При слове «товарищи» Кусок Говна залился тонким смехом, а остальные посмотрели на Вересня едва ли не с состраданием.

– Вы переводите им, Александр?

Саша утвердительно кивнул, хотя Вересень ни разу не видел, чтобы он наклонялся к испанцам и что-то им шептал.

– А про хлебало переводить не стоит.

Еще один отрешенный кивок.

– Это просто какой-то ужас, – все никак не могла успокоиться рыжеволосая. – Вы действительно подозреваете кого-то из нас?

– Пока у меня нет для этого оснований.

– Но вы же сами сказали про личные мотивы…

– Я сказал, что не исключаю их.

– Из того, что Белла Романовна была состоятельным человеком, вовсе не следует, что мы желали ее смерти.

Невестка покойной старухи слишком рано начала «гнать волну», отпихивая от себя обвинения, которые никто не выдвигал, – и это не понравилось Вересню. К тому же Софья заметно волновалась, и на лице ее горел лихорадочный румянец. Она и сама это почувствовала и потому приложила ладони к пылающим щекам.

– Да, она была сложной. Иногда – тяжелой в общении и очень категоричной в суждениях. Но мы любили ее. Мы понимали… Когда везешь на себе такой воз ответственности за все – на сантименты нет времени и сил. И мы всегда ее поддерживали. Ведь так, Толя?

– Да, милая. Успокойся.

– Я не могу успокоиться, не могу! Нам тут вменяют черт знает что… настоящее людоедство… а мы должны молчать?

Ха-ха-ха.

Нет, проклятый мальчишка не смеялся. Он просто произнес это с самым серьезным выражением лица. Ха-ха-ха вылетело из его липкого мокрого рта подобно дротикам, и дротики начали разить всех наповал. Досталось даже Вересню; во всяком случае, Боря почувствовал легкий укол в область грудины. И лишь ничего не понимающий Хавьер Дельгадо счастливо избежал последствий атаки.

– Ха-ха-ха, – снова повторил паршивец. – А вчера вы говорили совсем другое, тетя Соня. Вчера вы сказали бабуле: «Скоро ты сдохнешь, гадина». Помните?

В зале повисла звенящая тишина. А затем мизансцена начала стремительно меняться. Тетя Соня всхлипнула и уронила голову в колени, Анатолий склонился над ней, как будто стараясь защитить, а Карина Габитовна злорадно улыбнулась.

Тут-то и выступила до сих пор никак не проявлявшая себя девчонка. Она вскочила и, бросив книгу на стул, ринулась к обидчику матери. Секунда – и она уже трясла его, ухватив за грудки. Голова Марика закачалась на хлипкой шее, и Вересню на мгновение показалось, что она вот-вот оторвется и покатится прочь. И замрет где-нибудь в углу, ощетинившись дикобразьими иглами «ха-ха-ха».

– Ах ты урод! Дрянь! Я говорила тебе, что я тебя убью? Так я тебя убью! Урою, тварь такая! Ты и дня не проживешь!..

– Убери руки, сучка! – просипел урод, не делая никаких попыток освободиться.

– Мразота!..

– Шлюха!

– Ублюдок мелкий! Ничего тебя не спасет!..

– Я и про тебя тоже кое-что знаю, шлюха! Хочешь, расскажу?

Это стало последней каплей: она не выдержала и ударила Марика кулаком в лицо. Удар получился смазанным, но ощутимым. Или просто у мальчишки оказался слабый нос: из него тонкой струей хлынула кровь.

– Это только начало, сволочь! – дрожащим голосом предупредила Аня.

– Это только начало, сволочь! – эхом отозвался Кусок Говна и распялил в улыбке залитые кровью губы.

Первой опомнилась Софья:

– Да что ж такое! Анна, прекрати немедленно! Ты ведешь себя чудовищно!

– Я?!!

Девчонка была так изумлена, что даже не сопротивлялась, когда отец и Саша оттаскивали ее от Марика. Марик же вытер кровь рукавом свитера и обвел присутствующих победительным взглядом. А потом сосредоточился на Софье и подмигнул ей – обоими глазами:

– Ну что, тёть Сонь? Будем колоться?

Кусок Говна стоил того, чтобы присмотреться к нему повнимательнее. Высокий лоб, всклокоченные волосы, нежный, почти девичий овал лица; тонкие, будто выписанные тушью, брови и ноздри. И светлые глаза, казавшиеся темнее из-за длинных ресниц. Безмятежную красоту портил лишь рот: губы мальчишки все время извивались, а в их уголках пузырилась слюна.

Падший ангел из продлёнки.

И вот теперь ангел не без удовольствия демонстрировал власть над простой смертной по имени Софья. Она смотрела на Марика не отрываясь, вжав голову в плечи, еще мгновение – и женщина с гордым профилем начнет умолять сопливого мальчишку… О чем?

О чем? – грустно подумал Вересень. Не так все просто в этой семье. Не все пытаются согреть мертвого бесполезными шерстяными тряпками, стоя перед ним на коленях. Но даже если мальчишка не врет (а интуиция подсказывала Вересню, что он не врет) и дурные слова действительно были произнесены… Ничего из этого не следует. Между словами и действием – дистанция огромного масштаба. Можно годами угрожать расправой, но так ничего и не сделать. Можно не угрожать вовсе – и спокойно совершить задуманное.

Одних и тех же правил в такой деликатной вещи, как убийство, не существует.

– Ма! – в отчаянии крикнула девчонка, которую до сих пор крепко держал за локти отец. – Да не унижайся ты перед этим говнюком! Пожалуйста, Ма!..

Мольба дочери наконец-то была услышана. И произошло то, чего Вересень уже не ожидал: простая смертная расправила плечи и вздернула подбородок, на ходу превращаясь в богиню. Рыжие кудри богини развевались на несуществующем ветру, а горящие нестерпимым огнем глаза метали молнии. Она могла бы испепелить взглядом не только падшего ангела, но и любого из присутствующих, но обратила его на Вересня.

– Вы ведь уже состряпали версию?

– Нет, – непонятно почему струхнул Боря. – У меня нет достаточных оснований…

– Но теперь они появились, не так ли? После того, что вы услышали от Марка.

– Ты ведь этого не говорила, Соня! – взмолился Анатолий. – Ты просто не в себе! Мы все не в себе. Но это не значит, что ты должна возводить на себя напраслину.

– Неважно. Это уже неважно, милый… Прости, я должна это сказать.

– Что – «это»?

– Ты знаешь.

Птичий язык неразлучников, да. Эти двое понимали друг друга с полуслова. И только Вересень оставался в неведении – о чем именно они толкуют.

– Ты должна хорошо подумать, детка. – В голосе Анатолия не было и намека на укоризну, только всепоглощающая нежность.

– Я уже подумала. К черту все. Обстоятельства изменились – и придерживаться уговора больше нет смысла.

– Он и так не продлился бы долго.

– Тем более.

– Ты предательница, Соня.

Это сказал Саша. Он не смотрел на ту, кому были адресованы эти слова. Лицо его сморщилось от нестерпимой боли, а пальцы сжались в кулаки.

– Можешь называть меня как угодно. Плевать. Я должна защитить свою семью, и я ее защищу. А мертвым все равно. И тебе должно быть все равно. После того, что сделала с тобой твоя мать.

– Ты предательница.

– Хотелось бы понять, что здесь происходит, – не выдержал Вересень.

– Я объясню. – Рыжая богиня сделала глубокий вдох, собираясь с силами. – У нас были сложные отношения с Беллой Романовной. Мягко говоря. И если бы это касалось только меня… В конце концов, свекровь и невестка не обязаны ладить. Но она была нетерпима к своим сыновьям… Делала их жизнь невыносимой.

– Говори о себе, – устало отозвался Саша.

– Да. Все, что я сказала о ней раньше, – правда. Кроме одного. Я ее не очень-то любила. – Софья снова обернулась к мужу: она искала поддержки и просила прощения одновременно. – Черт. Я не любила ее совсем. Но никогда бы не причинила ей зла. И уж тем более… не подняла бы на нее руку. Даже если предположить на секунду, что я закоренелая преступница, которая жаждет завладеть ее деньгами…

– Как всегда жжешь, Ма! – Аня смотрела на мать с неподдельным изумлением.

Софья не удостоила девчонку и взглядом, она в упор смотрела на Вересня.

– Даже если предположить это… Я бы и пальцем не пошевелила. По той простой причине, что ситуация очень скоро разрешилась бы сама.

– В смысле? – Вересень яростно поскреб подбородок, пытаясь сообразить, к чему клонит женщина.

– Глупо убивать человека, который уже умер.

Опаньки. Час от часу не легче. Где-то в недрах вересневского организма начало зреть глухое раздражение и злость на рыжую возмутительницу спокойствия. Вместо того, чтобы просто и доходчиво объяснить ситуацию, она еще больше запутывает ее. Устраивает театр одного актера, не брезгует мелодраматическими эффектами, напускает туману. И вообще, ведет себя, как абитура какой-нибудь сраной Щуки, а не как взрослая тетка, жена и мать.

– Тут вы ошибаетесь, Софья… – Вересень исподтишка заглянул в листок с именами всех присутствующих. – …Леонидовна. Ваша свекровь умерла, потому что была убита. Никакой другой последовательности не существует.

Софья Леонидовна, жена и мать, пропустила его замечание мимо ушей.

– Прости, Толечка. И ты, Саша. Но той Беллы, которую мы все знали, нет. Она перестала существовать еще до сегодняшней ночи. Нет, я не могу… Это труднее, чем казалось.

– Давайте тогда уж я.

Голос Карины Габитовны, ровный и спокойный, резко контрастировал со взвинченными интонациями рыжеволосой. Облегченно вздохнув, та произнесла:

– Спасибо, Карина.

– Дело в том, что в последнее время Белла Романовна страдала болезнью Альцгеймера. Причем в тяжелой и ураганно прогрессирующей форме. Вы понимаете, о чем я говорю?

Вересень попытался припомнить хоть что-то, связанное с Альцгеймером. Но на ум приходила лишь болезнь Паркинсона – там вроде бы сильно тряслись конечности… Ага, вот. Старики. Альцгеймер поражает стариков, старческое слабоумие и все такое. Из головы вылетает то, что помнил раньше, включая имена близких. Их просто перестаешь узнавать. Перестаешь узнавать всё. Забываешь о самых простых вещах. О том, что нужно покормить дурацкого парня, к примеру. И самому покормиться. Спасения от этого нет. Или медицина уже шагнула так далеко, что можно повернуть болезнь вспять?.. Судя по грустному лицу Саши, врачебное сообщество пока бессильно.

– В общих чертах представляю, – сказал Вересень. – Это история о том, как человек превращается в растение. Все правильно?

– Все сложнее. Но для первого приближения сойдет.

– Она что, никого не узнавала?

– Я не готова обсуждать это… – фразу Карина Габитовна не закончила, но Вересень понял, о чем она хочет сказать.

Я не готова обсуждать это публично, в присутствии близких родственников. И людей, которые не имеют к семье никакого отношения.

– А как же ее работа? Как она могла управлять своей корпорацией в таком состоянии?

– Э-э… Мы как раз решали данную проблему, – ушла от прямого ответа личный секретарь. – Ситуация щекотливая и очень непростая… Все в «Норд-Вуд-Трейде» было завязано на Белле Романовне…

– Ну, это же не в одночасье произошло? Нет так, чтобы она проснулась поутру – и привет, новая реальность?

– Конечно нет. Но повторюсь… я бы не хотела обсуждать медицинские аспекты.

– Воля ваша, – быстро согласился Вересень. – Тогда обсудим криминальные. Схема остается той же. Я произведу допр… опрос свидетелей. Под протокол. В доме наверняка найдется диктофон…

– Да. Я предоставлю вам свой.

– Отлично. Приступим прямо сейчас.

…Дурацкий парень появился неожиданно: он как будто возник из воздуха и теперь сидел на стуле, который прежде занимала девчонка. Но особой мистики в этом не было: Вересень, сосредоточенный на тихой, едва тлеющей трагедии семейства Новиковых, наверняка пропустил момент, когда Мандарин просочился в зал. А может, он просто все это время прятался за шторой, обижаясь на Борю. А теперь решил сменить гнев на милость. Вот он я, Боря, ешь меня с маслом!.. Как бы то ни было, за те часы, что они не виделись, с дурацким парнем ничего страшного не произошло. Даже белый свитерок не испачкался. То, что Мандарин жив и здоров, несказанно обрадовало Вересня. Правда, сильно напрягал тот факт, что дурацкий парень даже не пытается подойти к нему.

Как будто они незнакомы.

Как будто Мандарин сто лет живет здесь, в этом особняке, и знать не знает о маленькой квартирке на улице Мира, их с Вереснем доме. Сердце у Бори закололо, а Мандарин вдруг коснулся лапой книжки, оставленной девчонкой. А потом осторожно подпихнул за корешок, и книжка свалилась на пол с глухим стуком.

DOS BILLETES A LA NADA —

было набрано крупным шрифтом на обложке. К названию прилагался рисунок, выполненный в так любимом Вереснем стиле наив: островерхие горы-близнецы, речушка между ними; пара птиц, похожих на облака, и человек в шляпе и пончо, похожий на птицу. Поначалу Боря даже не сообразил, на каком языке издана книга. Явно не немецкий (в школе он учил немецкий). И не английский. Но девчонка, девчонка-то какова!..

Мандарин, между тем словно посчитав, что дело сделано, спрыгнул со стула и затрусил в сторону Вересня. И как ни в чем не бывало прыгнул с пола Боре на грудь, обхватил его шею лапами и тихонько заурчал.

– Извините, – только и смог пробормотать Вересень, почесывая кота за ухом.

В груди у него разлилось блаженное тепло, Белла Романовна Новикова (со своим Альцгеймером и заиндевевшими пятками) оказалась на секунду позабыта, равно как и ее странные и неуравновешенные родственники. Но Вересень тотчас вспомнил о них – тем более что все без исключения (кроме разве что мальчишки) пялились на не менее странного следователя с котом. А не связанные по рукам и ногам общим горем испанцы даже заулыбались. Застенчиво улыбнулся и Вересень, подумав про себя: наверное, смотрюсь конченым мудаком.

Но это даже и к лучшему: в доме совершено убийство, и есть немаленькая вероятность, что убийца все еще здесь. В доме. В этом зале. И Боря разговаривал с ним – или еще заговорит – не только в качестве следователя, но и в качестве конченого мудака. Простофили, таскающего за собой кошку. То есть так будет думать убийца: Борис Евгеньевич Вересень – простофиля и недалекий человек, и кого только не заносит судьба прореживать грядки правосудия! Посчитав так, убийца наверняка потеряет бдительность и совершит ошибку.

А только этого Вересню и надо.

* * *

…Своим временным пристанищем Вересень избрал рабочий кабинет Беллы Романовны. Прежде всего потому, что именно здесь могут находиться вещи, проливающие свет на ее кончину. Что это могут быть за вещи, Вересень не имел ни малейшего понятия, но по прошлому опыту знал: в таком деле, как сбор улик, важна любая мелочь. Похожие мелочи некоторое время пролежали в его шапке, а теперь были извлечены и разложены на поверхности стола. Прежде чем начать сортировку, Боря несколько минут медитировал над кучкой извлеченного из карманов старухи мусора. Самым ценным предметом, безусловно, была флешка, самыми бесперспективными – карамельки «Дюшес» и «Барбарис», носовой платок и пазл, похожий на крошечного осьминога. Между этими двумя полюсами находилось все остальное: фантики от конфет, стикеры и нарисованная от руки на листке бумаги схема.

От фантиков можно было бы избавиться с легким сердцем, но Вересень почему-то медлил. Их оказалось не два, как он думал первоначально, а три: один из них был вложен в другой. И фантики не просто смяли и бросили в карман, съев конфету. А расправили и аккуратно сложили вчетверо на манер конверта. Двух конвертов. Теперь Вересень проделал обратную операцию с немудреным оригами – и увидел названия, которые его позабавили:

ПЛОТНИК КОЛЯ

КОЧЕГАР ПЕТЯ

КОЛХОЗНИЦА ГЛАША

Наверняка они позабавили и владелицу халата. Если, конечно, к тому времени, как были съедены конфеты, Белла Романовна еще не разучилась читать. Как там сказала тихушница-румынка? Тяжелая и ураганно прогрессирующая форма? Не дай бог с таким столкнуться!

– В общем так, – обратился Вересень к Мандарину, сидящему у него на коленях. – Если будут звоночки, сразу пускаешь меня в расход.

– Ма-а-ауу! – отозвался Мандарин, что должно было означать: «Не пудри мне мозги, Боря, Бог дал – Бог и взял, а я – принципиальный противник эвтаназии».

– Ладно. Обращусь к Литовченко. Уж он-то мне не откажет.

Стоило Вересню упомянуть вслух фамилию и.о. начальника убойного отдела, как в кармане его пиджака раздались первые такты замшелой, но не потерявшей своей актуальности песни «Wonderful Life» – именно этот рингтон Литовченко сам выбрал для себя в начале их дружбы.

– Ну вы где, бродяги? – протрубил капитан в трубку.

– А вы?

– Мы – по Ростову Великому гуляем с фройляйн Нойманн. Как и собирались. Тебя-то ждать или нет?

– Не знаю. Но думаю – вряд ли получится.

– Ага. – Литовченко хмыкнул. – Ну ладно тогда.

– Даже не спросишь, что у меня случилось?

– Очередная запендя. Что ж еще. Хоть не убийство?

– Убийство, – вздохнул Вересень.

– У меня тут тоже… – Литовченко перешел на шепот. – Похожая ситуация. Вопрос жизни и смерти.

– Что еще за хреновина?

– Не хреновина, а хочу с ней объясниться.

– С Мишей?

Литовченко уже давно неровно дышал к полицейскому комиссару из Франкфурта. После того, как она появилась в их с Вереснем жизни, бравого капитана как подменили. Он бросил волочиться за юбками, не назначал свидетельницам свидания в ближайшей пельменной; сжег свой стокилометровый донжуанский список, который вел с 1993 года, и ударными темпами изучал немецкий.

– Как думаешь, пошлет? Или есть надежда?

– Пошлет. Но надежда есть.

– Я тут Гейне подпряг. «Твои глаза – сапфира два» вызубрил, на языке оригинала. Как думаешь, клюнет?

– Надо было еще и Гёте подпрячь. Тогда бы точно клюнула.

– А так нет?

– Кто знает. Но надежда есть.

– Умеешь ты поддержать, Боря, – с тоской в голосе произнес и.о. начальника убойного отдела. – Может, и хорошо, что ты не явился. И не светись здесь, не порть мне харизму. Сиди, где сидишь…

– Сижу, сижу. Даже до Питера не доехал.

– А где застрял?

– Место называется «Приятное знакомство». Ну, да это тебе ни о чем не скажет… Так вот, застрелили здешнюю хозяйку. Некто Белла Романовна Новикова.

– Погоди-ка… – засопел Литовченко, – Она случайно не лесом занимается? Конторка «Норд-Вуд-Трейд»? Не?

То, что капитан назвал «конторкой», а Карина Добрашку – «корпорацией с миллиардными оборотами», действительно существовало под вывеской «Норд-Вуд-Трейд». И Вересень в очередной раз поразился тому, как тесен бывает мир. И как нити самых разнообразных случайностей, сплетаясь между собой, образуют полотно железной закономерности бытия.

– Ну… Вроде кого.

– Не поверишь, Боря! Этот «Норд-Вуд» – мое первое дело! Хе-хе! Тогда конторкой ее муж заправлял, пока не грохнули. Бандитские разборки, лихие девяностые. Заказчиков мы быстро вычислили, да только не ухватить было. Ну, да жизнь потом все на места расставила, кое-кто следом тоже пулю схарчил. А кое-кто так и проскочил в новое время безнаказанно. Надо же… Выходит, теперь и вдовицу прибрали? А я думал, закончилась дележка, устаканилось все. Не фига, долбанутые на марше. А вообще тетка мощная была…

– Да, так все и говорят…

– Э-э, нет. Это я тебе говорю. На похоронах мужа ни одной слезинки не пролила, сам видел. Спокойная как удав у гроба стояла. Уверен был тогда – сметут вдовицу, а хрен. Она потом где-то еще всплывала, в каком-то деле… Его уже не я вел, так что ничего конкретного сказать не могу. Не вспомнить сейчас. Но если вспомню – позвоню. Так думаешь, нужно было с Гёте начинать? Или по нашим ударить, чтобы наверняка? Есенин там… Блок, Сан Саныч. Или Эдуард Асадов?

– Не спец я в любовных отношениях, Витя! Хватит меня мучать! – взмолился Вересень.

– Зато – видный теоретик. Хе-хе.

– Извини, у меня параллельный звонок.

– Понял. Мандарину привет.

Параллельный звонок.

Это была чистая правда, а вовсе не желание слить влюбленного милягу-капитана. Номер на дисплее ни о чем не говорил Вересню. Втайне он надеялся, что звонит кто-то из мощной и хорошо экипированной следственной группы, которая с минуты на минуту должна постучать в ворота «Приятного знакомства». Но надежда на это оказалась еще более призрачной, чем надежды Литовченко затащить в постель полицейского комиссара Мишу Нойманн посредством декламации стихов.

Звонил Калязин из Краснофлотского:

– Товарищ Вересень? Это лейтенант Калязин. Докладываю. Я тут переговорил с одним местным умельцем и вроде как спецтранспортом разжился. Выезжаю к вам.

– Хорошо, лейтенант. Жду вас.

Все то время, что Боря разговаривал по телефону – сначала с Литовченко, а затем с Калязиным, – он изучал разложенные на столе стикеры. Смысл написанного в них был неясен, а попытки хоть как-то классифицировать приводили только к одному неутешительному выводу – это всего лишь набор слов.

ФАРФОР ХАРАКТЕР

БИЛЕТ ПОЕЗД

КУРТКА КОЛЬЦО

ВЕСНУШКИ УТРО

ПАКГАУЗ ГЛАЗА

Глядя на четкие, выведенные бестрепетной рукой печатные буквы, Вересень чувствовал себя как при прохождении теста на IQ, который начинал бесчисленное количество раз – и столько же раз проваливал. Если верить результатам, то состояние вересневского разума было весьма плачевно и соответствовало состоянию разума олигофрена в степени дебильности. Максимум, на что он был бы способен при подобном раскладе, – клеить коробочки и складывать спички в спичечные коробки, развивая мелкую моторику.

Включи логику! – призвал Боря сам себя. Ведь все же очевидно. Характер может быть хрупким, как фарфор. Да и у фарфора имеется свой характер, иногда – национальный: немецкое изделие ни за что не спутаешь с китайским!..

Спутаешь, еще как, только маркировка и спасает.

С билетом и поездом все тоже более или менее понятно: чтобы сесть в поезд – надо купить билет. Но что общего между курткой и кольцом? Или это – десантная куртка, а кольцо от парашюта? Пакгаузу все равно где стоять: в аэропорту, или просто в порту, или у железной дороги. Но за ним как за помещением, где хранятся грузы, всегда присматривают. Поскольку грузы частенько бывают ценными, а за ними нужен глаз да глаз.

Теперь веснушки. Иногда они случаются с людьми. Иногда веснушек бывает очень много, и они не умещаются на лице, и переползают на плечи, руки и даже тело. Софья Леонидовна Новикова, так похожая на голливудскую актрису Джулианну Мур…

О-о-о!!!! Вот Вересень и вспомнил, кого именно напоминала ему рыжая жена Баритона. Актрису, ну конечно. Не сказать, что сходство было таким уж поразительным, но общее между Соней и Джулианной, несомненно, имело место, и зиждилось оно на веснушках. И еще на чем-то совершенно неуловимом, свойственном всем красивым и незаурядным женщинам.

А еще всех красивых и незаурядных женщин объединяет то, что они никогда даже не взглянут в сторону Вересня.

Вздохнув, Боря перешел к следующему стикеру. Исповедующему совершенно иную логику и иной порядок.

БАЛЛАСТ

БАЛЕТ

БЕГОНИЯ

БОЛЬ +

КОЛИБРИ +

КОРРИДА

КОФЕМОЛКА +

ЛАКРИЦА

ЛАМАНТИН +

ЛИБРЕТТО

ЛЮБОВЬ

МОТОЦИКЛ +

ОКСЮМОРОН +

ШАПКА

ЩАВЕЛЬ

ЭБОНИТ

ЯБЛОКО

Алфавитный порядок и отсутствие общих признаков у рядом стоящих слов намекали на то, что они просто выписаны из словаря. Для чего? Тут Вересень вспомнил о болезни Беллы Романовны. Что, если таким образом старуха пыталась удержать в памяти их значение? Не дать себе забыть, что на свете существуют ламантины и лакрица.

– Ламантин – это ведь зверь такой? – поинтересовался Вересень у Мандарина. – Что-то вроде тюленя, нет?

– Маа-ауау-уу! – ответил дурацкий парень, что должно было означать: не совсем тюлень, но похоже. Поинтересуйся у морских биологов, если уж так припекло.

Старуха Новикова наверняка разбиралась в ламантинах намного лучше Вересня и Мандарина, иначе возле этого слова не стоял бы плюс. А вот рядом с любовью никакого плюса не было.

Покончив со словами, Вересень сосредоточился на цифрах. И сразу утонул в их бессмысленном нагромождении. Более или менее понятной оказалась часть таблицы умножения, отвечающая за семерки. Она была приведена полностью, от 7 × 1 до 7 × 7, все остальное представляло собой вольные четырех-, пяти– и десятизначные комбинации, пару раз встретились и одиннадцатизначные. В какой-то момент Боря устал бороться с арифметической ахинеей и приступил к десерту: листку со схемой. Посередине листка легкими штрихами был нарисован прямоугольник, а вокруг него расположились имена.

БЕЛЛА

ВИКТОР

ИЗАБО

АНАТОЛИЙ

СОФЬЯ

АННА

АРТЁМ

Одно имя из этого списка не говорило Вересню вообще ни о чем – Изабо. А об Артёме он знал только то, что это младший сын Софьи, шестилетний мальчик, который тоже приехал сюда с родителями и сестрой. Дабы не травмировать ребенка происходящим, его с утра усадили за просмотр мультиков.

Если исходить из того, что в бумажке перечислены члены клана владелицы «Норд-Вуд-Трейда» (а именно так оно и было), то не хватает еще двоих – Саши и Марика. Из бессвязных реплик Софьи Леонидовны следовало, что между покойной Беллой и Сашей существовали трения. А Марик проявил себя таким демоническим образом, что Вересень первым вычеркнул бы его не только из этого списка, но и из всех остальных. Какие только имеются.

Пускай подличает где-нибудь в другом месте.

Вересень отодвинул от себя бумажки и еще раз проверил диктофон, которым его снабдила Карина Габитовна. А потом почесал дурацкого парня за ухом.

– Приступим?..

* * *

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА КАРИНЫ ДОБРАШКУ

– Как давно вы работаете здесь?

– Я уже говорила – год и десять месяцев. Я – личный секретарь Беллы Романовны… Была.

– Круг ваших обязанностей?

– Упорядочиваю ее жизнь в «Приятном знакомстве». Занимаюсь домом и персоналом. Отвечаю за встречи, которые здесь проходят…

– Иначе говоря, вы – домоправительница.

– Белла Романовна предпочитала термин «личный секретарь». Давайте на нем и остановимся.

– Хорошо. Вы постоянно проживаете здесь?

– Да.

– Сколько людей живет здесь постоянно?

– Вместе со мной и Беллой Романовной – четверо.

– Для такого большого дома – не густо.

– Мы справляемся. Есть еще приходящая прислуга. Две уборщицы и горничная. Приезжают из Краснофлотского по субботам, раз в неделю.

– Личная охрана для вашей хозяйки не предусмотрена? Исходя из ее статуса?

– До недавнего времени она была.

– Что изменилось теперь?

– Обстоятельства.

– Это как-то связано с… болезнью госпожи Новиковой?

– Мне бы не хотелось обсуждать эту тему с вами.

– Мы уже ее обсуждаем. Произошло убийство, Карина Габитовна. И это автоматически снимает запрет с любых тем. В противном случае докопаться до истины будет трудно.

– Я понимаю. Личный телохранитель и шофер Беллы были уволены два месяца назад.

– Кто принимал решение об увольнении?

– Сама хозяйка. Тогда она еще… была в состоянии принимать решения.

– Как им объяснили причину увольнения? Я хочу сказать, не был ли кто-нибудь из них обижен?

– Нет. Они отреагировали адекватно. Если учесть сумму компенсации, которая им была выплачена.

– Они знали о болезни?

– Нет. Возможно, о чем-то догадывались. Некоторые вещи трудно скрыть, как ни старайся.

– Они обсуждали это с вами?

– В нашей среде не принято обсуждать хозяев.

– Кем вы работали до того, как поступили на службу к Новиковой?

– Тем же, кем и у нее. Только в другом доме. Это имеет значение?

– В деле об убийстве все имеет значение.

– Мои прежние работодатели – Максим Вольченко и его жена. Может быть, вы помните – «Булочные Вольченко». Я проработала у них пять лет. Два года назад они перевели бизнес в Италию и уехали туда на ПМЖ. На работу к Белле я устроилась через рекрутинговое агентство. «Диктум Фактум». Вы можете навести справки.

– Что еще вы обычно указываете в резюме?

– По первому образованию я искусствовед. Специалист по декоративно-прикладному искусству Южной Африки.

– Должно быть, это интересно. А в Южной Африке бывали?

– Несколько раз. Еще в студенческие времена.

– Работы по специальности не нашлось?

– Не нашлось достойной зарплаты.

– А нынешняя вас полностью устраивала.

– Абсолютно. И зарплата, и работа, и отношения с Беллой. Они были доверительными.

– А ее отношения с родными? Какими были они?

– Сложными. Для них прежде всего. Не для нее.

– Э-мм-м… Не могли бы вы остановиться на этом поподробнее, Карина Габитовна?

– Об отношениях с матерью вам лучше будет спросить у них самих.

– Само собой. Но мне интересно ваше мнение.

– Хорошо, я скажу… Несколько раз я была свидетельницей ее разговоров с сыновьями. Случайной, как вы понимаете.

– Конечно.

– Мне кажется, сыновья не оправдали ее ожиданий. Надежды, которые она них возлагала, оказались напрасными. У них не было той хватки, которая отличала их мать. Отсюда ее раздражение. Злость. Я понимаю Беллу…

– У вас есть дети?

– Это тоже имеет отношение к убийству? У меня нет детей. Предваряя другие ваши вопросы… Я не замужем и никогда не была. Моя семьей в последние два года была Белла Романовна.

– А до этого… супруги Вольченко?

– Нет. Это совсем другая история. Мы с Беллой сразу понравились друг другу. Еще при первой встрече. Для меня это личная потеря.

– Мои соболезнования, Карина Габитовна. Сыновья Новиковой имели основания обижаться на мать?

– Повод для обиды всегда найдется. Учитывая, что Белла была человеком резким… Она никого не щадила. Прежде всего себя.

– Могли бы они…

– Ну что вы! Для этого нужен другой темперамент… Как мне кажется. К тому же они полностью от нее зависели.

– Материально?

– Я бы сказала – ментально. Если вы понимаете, о чем я.

– Я понимаю значение слова «ментально».

– Она их подавляла.

– И… бунт на корабле был полностью исключен?

– Как показывает жизнь… ничего нельзя исключать. То, что произошло с Беллой… Не сегодня, раньше. Такого развития событий предвидеть не мог никто. Она сама – прежде всего.

– Сыновья приезжали сюда нечасто, как я понял?

– Последний раз они собрались здесь ровно год назад. Где-то в конце мая заглянул Виктор, старший сын. Я могу поднять записи, если вас интересует конкретная дата. Возможно, они встречались в городе…

– Вы фиксируете все визиты в «Приятное знакомство»?

– Это моя обязанность. Я получаю устные распоряжения Беллы и отзваниваюсь приглашенным.

– Даже если это ее сыновья?

– Порядок заведен не мной. В мае я позвонила Виктору и попросила его приехать.

– По распоряжению матери.

– Да.

– А сами они никогда не проявляли инициативы?

– Мне об этом ничего не известно.

– Выходит, до сегодняшнего дня вы виделись с родными Беллы Романовны всего лишь несколько раз?

– Да. Если быть совсем точной – один раз с Анатолием и его семьей. На прошлый Новый год. И три раза с Виктором.

– И успели составить представление о них? И об их отношениях с матерью?

– Иногда и нескольких минут бывает достаточно, чтобы понять происходящее. Многие вещи, как ни странно, лежат на поверхности.

– Вы такой хороший психолог?

– Я два года отучилась на факультете психологии… прежде чем заняться декоративно-прикладным искусством Южной Африки. Этого достаточно, чтобы понимать базовые модели поведения. Ну, и жизненный опыт. Его никто не отменял.

– Да, конечно. Александр тоже встречал тот Новый год со всеми? Почему-то вы его ни разу не упомянули.

– Александр живет в Испании. Уже много лет.

– То есть тогда он не приезжал и появился только сейчас?

– Да. Вчера я увидела его впервые.

– Что можете сказать о нем?

– Ничего. Вас ведь не интересуют характеристики в стиле «милый молодой человек»?

– Меня интересует история, о которой упомянула жена Анатолия… Софья. Как она выразилась, не припомните?

– Нет.

– «После того, что твоя мать сделала с тобой». О чем шла речь?

– Наверное, вам лучше спросить у Софьи.

– А вы не в курсе дела? Несмотря на доверительные отношения с Беллой Романовной?

– Я – личный секретарь, а не наперсница. И я всегда знала свое место.

– Ну, а об Александре вы знали?

– Узнала не так давно. Уже после того, как у Беллы стали проявляться первые серьезные признаки болезни.

– Вы говорили о нем?

– Мы не говорили. Я просто нашла несколько листков. Там было написано его имя.

– Что конкретно было написано?

– Разве я непонятно выражаюсь? Листки с именем Саша.

– Такие же, как эти?

– Да. Стикеры.

– Они сохранились?

– Нет.

– Слова вот на этих стикерах что-то означают?

– Ничего. Кроме самих слов. В минуты просветления Белла пыталась вспомнить их. Восстановить цепочку ассоциаций. Если получалось – ставила плюс.

– Она сама подбирала слова?

– Поначалу – да. Выписывала их из словаря. Потом это делала за нее я. Но в последнее время даже такая технология перестала срабатывать. Увы.

– Вернемся к Александру. Они не общались с матерью?

– Насколько я могу судить – нет.

– А стикеры с именем… Белла Романовна объяснила вам, кто это?

– Она пыталась. Не очень удачно, впрочем.

– Но вы догадались?

– Навела кое-какие справки. Это было несложно.

– Узнать подробности ссоры Александра с матерью оказалось сложнее?

– Я не ставила перед собой такой задачи. И я не уверена, что это была ссора.

– Тогда что это было?

– Я попробую объяснить… Белла, как человек занятой и эмоционально нейтральный, не тратила время на такой пустяк, как ссора. В ее понимании пустяк, разумеется. Она высказывала свою точку зрения и закрывала тему. Чужая точка зрения ее не интересовала в принципе.

– Не самое лучшее качество для ведения успешного бизнеса, а?

– Я говорю сейчас о человеческих отношениях, а не о бизнес-партнерстве. С этой стороной ее жизни я знакома мало.

– И все-таки Александр приехал.

– Это я пригласила его. По просьбе Виктора.

– Не согласовав с хозяйкой?

– Исходя из сложившихся обстоятельств. Виктор же дал мне адрес электронной почты брата.

– Остальные члены семьи были в курсе?

– Я сообщила им, что на Новый год мы ждем гостей из-за рубежа.

– Когда?

– Вчера.

– Для них это было неожиданностью?

– Не самой главной.

– Хотите сказать, что родственники были не в курсе того, как протекает болезнь Беллы Романовны? Это как-то… м-м-м… странно.

– Предварительно я встретилась с Виктором, старшим сыном Беллы. За три недели до Нового года. И все ему рассказала. Тогда-то и возникла идея вызвать Александра. Виктор попросил не сообщать ему о болезни матери.

– То есть, собираясь в Россию, тот ничего не знал?

– Нет. Оттого и приехал с невестой и приятелем. Хотел поскорее навести мосты, бедняга.

– А его спутников нельзя было отменить? Объяснить Александру, что лучше было бы приехать одному?

– Поздно было отменять. Нас поставили перед фактом.

– Вас?

– Меня и Виктора.

– Он приезжал сюда?

– Нет. Мы увиделись в городе. Сразу после визита к врачу, который последние полгода наблюдал Беллу.

– Я могу с ним связаться?

– Да, конечно. Я передам вам его координаты. Кубаев Федор Валентинович, один из лучших специалистов-неврологов. Накануне встречи мы получили результаты последней МРТ, и они оказались неутешительными. Атрофия коры головного мозга прогрессировала ускоренными темпами.

– А когда был поставлен диагноз?

– В середине лета. Но кое-какие симптомы… незначительные… возникли раньше.

– С середины лета семья пребывала в неведении?

– Белла отчаянно боролась с недугом. Пока могла. Она не хотела, чтобы семья видела ее в таком плачевном состоянии. Я получила четкие инструкции на этот счет.

– От нее?

– Да.

– Они были сформулированы в устной форме?

– Часть из них.

– Значит, есть еще и письменные указания?

– Да.

– Я могу взглянуть?

– Все хранится в банковской ячейке. И то, что там находится, касается не только меня. Не столько. Слава богу, Белла успела привести в порядок свои дела.

– Речь идет о завещании?

– В частности.

– Цифры на стикерах что-то означают?

– Где вы их нашли?

– В кармане покойной.

– Боюсь, что это та же история, что и со словами… Видите ли, Белла была блестящим математиком. Она легко множила в уме четырехзначные и пятизначные цифры.

– Здесь есть десятизначные…

– Десятизначные – как комбинация.

– И зачем она это делала?

– Привычка расслабляться. И в то же время держать себя в тонусе. Математический талант помог ей построить бизнес. Но перед болезнью оказался бессилен.

– Компанию унаследуют сыновья, как я понимаю?

– Я не видела завещания.

– А кто управлял ею в последнее время? Ведь такую вещь, как тяжелая болезнь главы корпорации, невозможно скрыть, не так ли?

– Ее заместитель, Юрий Дыховичный.

– Для человека, который занимается только домом, вы прекрасно осведомлены, Карина Габитовна.

– Еще и поэтому я предпочитаю термин «личный секретарь».

– Он был в курсе существующей проблемы?

– Да. Он приезжал сюда несколько раз в течение осени. Беседовал с Кубаевым на строго конфиденциальной основе. Он же готовит заседание совета директоров, где будет объявлено о том, что Белла Романовна покидает свой пост.

– Его до сих пор не провели?

– Это вопрос как-то связан со смертью Беллы?

– Просто интересуюсь.

– Вы должны понимать… «Норд-Вуд-Трейд» – ее детище. И долгие годы Белла была в нем единственной хозяйкой. Момент слишком деликатный, чтобы решать все кавалерийским наскоком.

– А конкуренты? Они существуют?

– Конкуренты существуют всегда. Как и возможность решать дела цивилизованно. Белла была сторонницей цивилизованного решения вопросов.

– Выходит, врагов у нее не было?

– Тех, кто хотел бы расправиться с ней?

– Да.

– Возможно, кто-то и хотел отодвинуть ее. Но не таким способом. Сейчас все-таки не девяностые.

– У вас есть предположения, кто бы мог совершить убийство?

– Нет.

– А кто мог отравить собак?

– Наверное, тот, кто выстрелил в Беллу. Ничего другого на ум не приходит.

– В доме есть оружие?

– У Степана Михайловича есть карабин «Сайга». Есть еще несколько охотничьих ружей… Покойный муж Беллы был заядлым охотником. Но они спрятаны в сейфе.

– У кого находятся ключи?

– У меня.

– Вы проверяли сейф после того, как… все произошло?

– Нет.

– Я видел большую ключницу не первом этаже, рядом со входом. Ключи хранятся в ней?

– Оружие всегда может выстрелить. Даже незаряженное. Даже спрятанное. Такими принципами руководствовалась Белла. До осени ключами от оружейного сейфа распоряжалась она. Они лежали здесь, в кабинете. В личном сейфе хозяйки.

– Ключи от сейфа лежали в сейфе?

– Не совсем понимаю вашу иронию, Борис Евгеньевич.

– Простите. Значит, теперь ключи у вас?

– С тех пор, как Белла Романовна потеряла возможность… хоть чем-то распоряжаться – да.

– Вы имеете доступ к личному сейфу Новиковой?

– Хотите взглянуть на него?

– Официальную выемку из сейфа произведет следственная группа. Вам знакома эта вещь?

– Конечно. Деталь от пазла.

– Как думаете, почему она оказалась в кармане убитой?

– А почему бы ей там не оказаться? В ее сейфе полно этого добра. Белла собирала пазлы. Пыталась собирать. Еще один способ борьбы с болезнью. Пока разум не отказал ей окончательно, она сопротивлялась. Искала разные варианты. Пазлы – один из них.

– Это рекомендации врача? Или ее личная инициатива?

– Рекомендации. Инициатива. Мы перепробовали все.

– Но даже не удосужились поставить в известность семью.

– Я следовала ее указаниям. В конце концов, деньги мне платит она, а не ее сыновья. Когда ситуация стала совсем безнадежной, я сообщила Виктору. Кажется, я говорила вам…

– Меня интересуют подробности разговора.

– Пожалуйста. Он приехал в клинику к Кубаеву. Переговорил с ним, ознакомился с результатами анализов, увидел Беллу…

– И?..

– Реакция была сдержанной. Он не был ни подавлен, ни особо расстроен. Мне кажется, он так до конца не поверил в произошедшее.

– Что было дальше?

– Кубаев предложил хороший диспансер с проживанием и полным медицинским сопровождением. За плату, разумеется. Ведь недалек тот день, когда Белла перестанет сама себя обслуживать. И это было бы лучшим решением проблемы. Так он сказал.

– Виктор согласился?

– Ему нужно было посоветоваться с братом. Таков был ответ. Мы договорились созвониться в самое ближайшее время. Но он не позвонил.

– Как он это объяснил, когда приехал?

– Никак.

– Вас это не удивило?

– У меня слишком много дел, чтобы удивляться.

– Как я понимаю, вопрос с диспансером так и не был решен?

– Вы обращаетесь не по адресу. Спросите об этом Виктора.

– Обязательно. Когда он найдется.

– Я наняла сиделку. Опять же по рекомендации Кубаева. Она прекрасный специалист и очень нам помогла. К сожалению, вчера утром она уехала, еще до снегопада – праздновать Новый год с семьей. Должна вернуться сегодня к вечеру. Я уже позвонила ей. Сказала, что возвращаться не обязательно, а в течение недели можно получить расчет.

– А разве можно было оставлять больную… в таком состоянии?

– Ну, оно не столь криминально, как кажется. Белла безобидна. Мы ждали приступов агрессии, но худшего развития сценария удалось избежать. Проблески сознания все еще присутствуют, но она тихо угасает. К тому же этой ночью за ней должна была присматривать Эльви.

– Кухарка?

– По первому образованию она – медсестра.

– Удивительно… Здесь все не те, кем кажутся на первый взгляд.

– Возможно. Но в одном точно нельзя сомневаться.

– В чем же?

– В личной преданности этому дому.

– Это касается Эльви?

– Эльви и меня.

– Как давно она работает здесь?

– Когда я пришла – она уже была.

– А Михалыч?

– Степана Михайловича нанимала я.

– Требовались мужские руки и карабин «Сайга»?

– Требовались мужские руки.

– А кто такая Изабо?

– Хм-мм… Я слыхала о ней, но никогда не видела. Это жена Виктора.

– Мать поганца? Э-э… Я хотел сказать… Марика.

– Нет. Изабо – его вторая жена. Мать Марика погибла много лет назад, насколько я знаю. А мальчишку отправили в Англию, учиться. Сейчас он на каникулах.

– Она не русская? Изабо?

– Я не в курсе.

– Марик приехал с отцом?

– Да. Вчера утром.

– Мне кажется, он доставляет массу хлопот окружающим.

– Переходный возраст. Закрытая английская школа. Минимум контактов с соотечественниками. Я отношусь к этому философски.

– А Изабо? Почему она не приехала? Или она была здесь?

– Нет. Ее не было ни на этот Новый год, ни на прошлый.

– Почему? Я нашел листок… Там, среди других имен, есть и ее имя. Вот, взгляните.

– Ага. Это схема рассадки гостей за столом. Я ее помню. Белла всегда ответственно относилась к таким вещам. Я даже заказывала специальные визитки.

– Так почему не приехала Изабо?

– Насколько я знаю, ее давно нет в стране.

– Но визитки были заказаны? И я не вижу здесь имен Александра и его спутников.

– Это прошлогодняя схема.

– А в этом году?

– В этом – все по-другому. Грустный Новый год. Грустный юбилей. Мертвые собаки. И очень грустный финал.

– И тем не менее вы его встретили?

– Новый год? Конечно. Деваться было некуда.

– За столом присутствовали все?

– Кроме Эльви и Степана Михайловича. Были и присутствующие чисто номинально. Аня, дочь Анатолия… весь вечер читала книгу. Наш гость… Хавьер… подарил ей какой-то свой роман. Даже представить не могла, что он писатель.

– Книга на испанском? Я ее видел сегодня.

– Да. Анна читает по-испански, как оказалось. Наверное, это и к лучшему, что ей удалось себя занять. От такого праздника лучше абстрагироваться.

– Как долго вы пробыли все вместе?

– Около двух часов. Марика отправили спать раньше.

– И он согласился уйти? Мне показалось, что это очень своенравный молодой человек.

– Он дерзил гостям. Задирал Анну.

– Они не ладят?

– Это еще мягко сказано. Терпеть друг друга не могут, уж не знаю почему. Ну, и вообще, мальчишка вел себя вызывающе. Отец накричал на него и практически выставил вон. Это произошло в половине первого.

– Вы так точно запомнили время?

– Я сидела напротив больших кабинетных часов. Они как раз пробили половину. Собственно, по ним мы и встретили Новый год.

– Даже не включали телевизор?

– В Западной гостиной нет телевизора. Белла считала, что когда собирается семья, отвлекаться на телевизор неуместно. Неуместно – очень точное слово. Учитывая обстоятельства.

– Вы обсуждали… семейные проблемы?

– Нет, это тоже было бы неуместно. В присутствии чужих людей. Кстати, девушка Александра – не испанка.

– Нет?

– Скорее всего, русская.

– С чего вы взяли? Мне она представилась как испанка.

– Она солгала. Уж не знаю, по какой причине.

– Так почему вы решили, что она – не испанка?

– Она реагировала на разговор так, как будто понимала его. Не всегда, но пара моментов была. Рефлекторные реакции трудно контролировать.

– Если вы правы…

– Я права. Просто поговорите с ней – желательно на русском. Здесь все не те, кем кажутся.

– А испанец… Этот Хавьер… Дельгадо. Он настоящий?

– Судя по тому, что издал книгу на испанском, – скорее всего.

– Понятно. Спасибо за наблюдение. Я обязательно учту его. А за то время, что вы провели в гостиной, кто-нибудь отлучался из-за стола?

– Софья получила сигнал от радионяни. Ее младший сын боится темноты. Очевидно, он проснулся, испугался и вызвал мать.

– Не совсем понял… Что такое радионяня?

– У вас нет детей?

– Только кот.

– Это обычная рация, реагирующая на движение младенца. Дети постарше могут пользоваться ею самостоятельно.

– Понятно. Как долго она отсутствовала?

– Может быть, минут двадцать. Полчаса.

– Та фраза, которую ей приписывает Марик… Она действительно была произнесена?

– Я ее не слышала.

– Больше никто не выходил? В районе часа – половины второго?

– Естественно. Кто-то выходил. По естественным надобностям.

– А вы?

– Естественно.

– Надо полагать, это не занимало много времени?

– Не занимало. Туалетная комната находится рядом.

– В котором часу все разошлись?

– Я не могу говорить обо всех, потому что ушла первой. У меня разболелась голова.

– Я понимаю.

– Но не только это. Мне показалось правильным оставить членов семьи одних.

– А до этого не казалось?

– До этого все было относительно тихо. Тихая грустная ночь. Немного сентиментальная. Они вспоминали детство. А потом они начали ссориться.

– Кто именно?

– Саша и Виктор.

– Из-за чего вспыхнула ссора?

– Я не уловила момент ее начала. Собирала грязную посуду со стола. Обычно это делает Эльви, но в эту ночь Эльви находилась рядом с Беллой.

– Посуды было много?

– Да. Но хлопот это не доставляет. Тарелки просто сгружаются в специальные поддоны и ставятся в лифт рядом с гостиной.

– Лифт?

– Ну, это громко сказано. Небольшая платформа, шестьдесят на шестьдесят сантиметров. Она опускается по шахте прямо на кухню. И точно так же поднимается, когда нужно накрыть на стол. Очень удобно.

– Значит, вы собрали со стола и ушли?

– Да. Но перед этим случился небольшой инцидент. Я уронила один из поддонов. Уже в коридоре. Разбилось с десяток тарелок и несколько бокалов. Грохот был тот еще, но, слава богу, никому это не помешало.

– Все были увлечены ссорой Виктора и Александра?

– Да. Как раз в это время вернулась Софья. Она помогла мне собрать осколки.

– Очень благородно с ее стороны. Средний брат принимал участие в ссоре?

– Напротив, старался погасить напряжение. Мне кажется, Анатолий вообще очень спокойный человек.

– Понятно. И что сделали потом? После того, как покинули гостиную?

– Отправилась к себе. Что же еще?

– Не заглянули к хозяйке? Узнать, как ваша подопечная?

– Зачем? Она ведь находилась под присмотром Эльви. Если бы что-то произошло, Эльви бы мне сообщила.

– Как видите, произошло. И она не сообщила.

– Бедная Эльви. Да.

– Вы встретили кого-нибудь, когда возвращались к себе?

– Кого я должна была встретить, если все оставались в гостиной?

– Да, действительно. Значит, вы вернулись к себе…

– …приняла таблетку от головы и проспала до утра. Дальше вы все знаете. В восемь мы со Степаном Михайловичем отправились обойти территорию. Обычно он делает это один.

– Но сегодня вы решили к нему присоединиться.

– Меня волновало то, что собаки были отравлены.

– Опасались внешнего проникновения? Но ведь собак мог отравить только тот, кто находился в доме. У вас есть предположения?

– Я бы не хотела их озвучивать.

– Мальчишка, да?

– Мальчик действительно неуравновешен.

– Да. Даже странно, что он не перетравил всю семью.

– Он вам тоже не нравится, Борис Евгеньевич?

– Мои чувства не имеют никакого значения. Равно как и ваши. Мальчик мог отравить собак, но вряд ли он стрелял в собственную бабушку. Для двенадцатилетнего парня это слишком непосильная задача.

– Вы полагаете?

– А вы нет?

– Пожалуй…

* * *

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА СОФЬИ НОВИКОВОЙ

– Я хотела ее смерти. Это правда.

– Прежде чем мы продолжим, я обязан предупредить вас, Софья Леонидовна. Вы имеете право не свидетельствовать против себя.

– Я хотела ее смерти. Все эти годы. Все то время, что знала ее. Она была плохим человеком. Жестоким. Несправедливым. Она могла унизить… Да черт возьми, она только и делала, что унижала. Одним своим видом давала понять: вы – никто. Проклятая старуха!

– Софья Леонидовна!..

– Господи, наконец я могу это сказать!.. Я ее ненавидела. Нет человека, который причинил бы столько боли нашей семье. Толе, мне. Не говоря уже о Сашке.

– На вашем месте я был бы осторожней в выражениях.

– Я и так была осторожна. Даже чересчур. Все эти годы я молчала. Молча жрала все ее пренебрежение и хамство. Таскалась вместе с детьми на дурацкие дни рождения, портила себе каждый Новый год… Что там говорит народная мудрость? Как встретишь Новый год – так его и проведешь? Вот именно! Вот я и проводила его носом в дерьме. И молчала, молчала…

– Почему? Не проще ли было прекратить общение, раз уж так невмоготу? Или… все дело в дивидендах, которые вы надеялись получить?

– Дивидендах? Думаете, я рассчитывала на то, что нам перепадет что-то от старухиных щедрот?

– Разве нет? Разве не ваш муж наследовал состояние матери в случае ее кончины? Вместе с братьями, разумеется?

– Ха-ха! Надеяться, что с Беллой что-то случится, – это все равно что надеяться на цветение вишни в феврале. Старуха блюла себя. Массажисты, тренеры по фитнесу… Раздельное питание. Не удивлюсь даже, если она пила коктейли из крови младенцев по утрам. А все для того, чтобы протянуть до ста двадцати, портя нам жизнь.

– Думаю, это было не единственной ее целью.

– Но одной из главных.

– Так почему вы продолжали общаться?

– Все дело в Толе. Он любил мать.

– Несмотря на унижения?

– Он хотел мира.

– Даже ценой тех страданий, которые претерпевали вы?

– Он не понимал их глубины.

– А вы пытались объяснить? Поговорить с ним?

– Время от времени. Но с Толей все намного труднее, чем с моими пациентами.

– Вы врач?

– Я психоаналитик.

– Вот как… Еще один специалист по психологии.

– Не понимаю вас.

– Личный секретарь Новиковой… Карина Габитовна.

– Она психолог? Я не знала. У Беллы был своеобразный подход к персоналу. Не очень удачный, надо сказать. Особенно это касается людей, которых она упорно называла личными секретарями.

– А на самом деле? Кем они были?

– Мальчиками для битья. Иногда – девочками. За семнадцать лет знакомства со старухой я их десятки перевидала. Ну, пятнадцать как минимум. Каждый Новый год, каждый ее проклятый день рождения – новое лицо.

– Были и мужчины?

– Было несколько юношей… О, нет, это не то, о чем вы сейчас подумали…

– Откуда вы знаете, о чем я подумал?

– Интимные отношения, не так ли? Первое, что приходит в голову. Но я сомневаюсь, что Беллу это вообще интересовало. Перверсивной личностью в классическом понимании она, конечно, не была. Но ее отношения с людьми… Изощренный садизм, вечное желание доминировать… Иначе, как психологической перверсией без сексуального подтекста, назвать это я не могу.

– Мудрено.

– Ничего сложного. Но если отказаться от терминов… Старуха унижала своих наемных работников так же, как и нас, членов семьи. Самодурствовала. Самодурствовать было ее естественным состоянием. Мне кажется, она любого человека испытывала на прочность.

– Опасное занятие. Так и врагов нажить немудрено.

– Она хорошо платила за свои капризы.

– Думаете, что тушить такой пожар можно большими деньгами? А вдруг не сработает?

– Срабатывает, как правило. Практически никто не уходил от нее добровольно.

– Вы хорошо осведомлены, Софья Леонидовна.

– Несколько лет назад моим пациентом был один из ее бывших личных помощников. Пришлось выводить его из состояния глубокой депрессии.

– Удалось?

– На тот момент – да.

– Очевидно, он многое рассказал о своей работодательнице?

– Ничего такого, о чем бы я не знала. Или хотя бы не догадывалась.

– Выходит, госпожа Добрашку была единственной, кто прошел испытание на прочность?

– Кто это? Госпожа Добрашку?

– Карина Габитовна. Нынешний ее секретарь.

– Да-да. Я поняла. Она подзадержалась, это правда. Мы имели счастье лицезреть ее второй год подряд.

– Как думаете, почему?

– Скорее всего, этому благоприятствовала болезнь Беллы. Она просто воспользовалась ситуацией, эта… Добрашку. Ужасная фамилия.

– Румынская.

– Час от часу не легче! Какая ирония, согласитесь. Третировать окружающих на протяжении десятков лет, чтобы потом полностью оказаться во власти какой-то румынки.

– Ну… Она еще искусствовед, не только румынка. Специалист по декоративно-прикладному искусству Южной Африки.

– Я впечатлена. Но прежде вы говорили, что она психолог.

– Училась какое-то время на психогическом… Так она утверждает, во всяком случае. Где у нас готовят психологов? В университете?

– Да где угодно! Масса факультетов распихана по самым разным ВУЗам…

– А где учились вы?

– В Санкт-Петербургском университете. Это имеет какое-то значение?

– Просто интересуюсь. Вы ведь примерно одного возраста с госпожой Добрашку… Могли оказаться в одной студенческой среде…

– Моей средой был Толя. Я довольно рано вышла замуж.

– И у вас сразу же начались нелады со свекровью?

– Она всегда считала наш брак мезальянсом.

– Э-э?..

– Смущает термин?

– Да нет. Я понимаю, что такое мезальянс. Но не могу понять, что конкретно не устраивало в вас Беллу Романовну.

– Сам факт моего существования.

– А если бы на вашем месте оказалась другая?

– Думаю, ее постигла бы та же участь.

– Ваш муж так сильно привязан к матери?

– Не могу сказать, что в этом есть что-то болезненное. Никакого Эдипова комплекса, поверьте. Он довольно ровно относится и к матери, и к брату… Братьям… И он слишком много работает, иногда – по двадцать часов в сутки. При таком режиме особо не порефлексируешь.

– Чем он занимается?

– Строительством жилых комплексов. Он подрядчик.

– А в бизнесе матери ваш муж никакого участия не принимал?

– Нет.

– Это было его решение?

– Решения обычно принимает Белла Романовна. Но не думаю, чтобы Толя так уж страдал оттого, что не вовлечен в экспорт и обработку древесины. Ему нравится его работа.

– А Виктор?

– Виктор – управляющий банка. Что-то небольшое, региональное…

– И, надо полагать, аффилированное со структурой матери?

– Возможно. Я никогда не интересовалась этим вопросом.

– А что скажете насчет Александра?

– Он не живет в России, последний раз я видела его десять лет назад. Накануне отъезда. Тогда он был совсем мальчишкой.

– Это был вынужденный отъезд, насколько я понимаю?

– Да. Старуха просто выжила его. Выкинула, как щенка. Взяла – и перерезала нить. И рука не дрогнула.

– Что произошло?

– Это не моя тайна. Есть такая вещь, как этика… Она распространяется не только на профессиональную среду…

– Слишком много слов, Софья Леонидовна, слишком много слов. Просто объясните мне…

– И диктофону?..

– Считайте, что его нет.

– Но он есть.

– Неужели так сложно ответить? Он что, цинично обокрал мать? Переметнулся на сторону конкурентов? Спустил в казино семейное состояние?

– Это не моя тайна.

– Другого ответа не будет?

– Нет.

– Вы так защищаете Александра, как будто он очень вам близок. Прямо родственные души!.. Надо полагать, все эти годы, несмотря на его отъезд, вы поддерживали отношения? Назло старухе? А, Софья Леонидовна?

– Мы не поддерживали отношений.

– Почему?

– Так получилось. Мне жаль, что так получилось.

– Десять лет солидаризировались с узурпаторшей, а теперь жалеете?.. Ну, хорошо. Вы, в общем, ему не родственница. Не кровная родственница. А ваш муж? Он тоже позабыл о существовании брата?

– У него свои резоны. Я относилась к ним с пониманием.

– А к Александру не относились с пониманием? У него были причины ненавидеть мать?

– Я бы на его месте возненавидела… Если бы не была на своем.

– Вы знали, что он приезжает?

– Нет. Я узнала об этом вчера. Как и о болезни Беллы.

– Когда конкретно?

– Сразу после того, как приехала в «Приятное знакомство» с детьми.

– А ваш муж?

– Он появился позже. Днем. В городе его задержали дела. Сдача объекта. Все как обычно – аврал и штурмовщина.

– Кто вам сообщил дурные вести о свекрови? Или это были радостные для вас вести?

– Сейчас это не имеет значения. Мне сказал об этом Виктор.

– Не удивились, что он не поставил вас в известность раньше? Все-таки болезнь Альцгеймера не случается с человеком в одночасье.

– Естественно, я была удивлена. Когда отошла от первого шока. Во-первых, я – психоаналитик и могла бы помочь на первых стадиях развития болезни… Во всяком случае, хоть ненадолго замедлить ее ход…

– Вы бы и впрямь это сделали? Учитывая ваше… столь нежное отношение к Белле Романовне?

– Да. Но правда заключается в том, что вылечить Альцгеймер нельзя. Слегка замедлить ее ход – да, продлить существование пациента – да. Хотя это будет именно существование, до тех пор, пока больной человек не забудет окончательно, как правильно дышать.

– И такое случается?

– Случается разное, но исход один. Полное разрушение личности и смерть. Вряд ли Белла хотела бы себе такой судьбы. Она и в страшном сне не могла себе этого представить. Вчера, когда я ее увидела… Я впервые пожелала ей скорой смерти. Искренне и от души.

– «Скоро ты сдохнешь, гадина». Это оно? Пожелание?

– Ах, господи… Мальчишка…

– Так он не соврал?

– Единственное, чего я не понимаю, – как он мог это услышать? Я была совсем одна… Стояла в зимнем саду, перед окном. Смотрела на поле для гольфа. Метель только начиналась. Я даже не уверена, что произнесла это вслух… И вокруг никого не было. Ровным счетом никого…

– Этот парень – тот еще геморрой, так?

– Я не была бы так категорична в оценках.

– Правда?

– Его жизни не позавидуешь.

– Честно говоря, я бы тоже так помучался. Под британским флагом.

– И согласились бы пережить то, что пережил он? Смерть матери, которая произошла на его глазах.

– Я не знал этого.

– Видите ли, Лора… Первая жена Виктора, мать Марка… Она не умерла. Вернее, не просто умерла. Она покончила с собой. Марку тогда было четыре года.

– И он запомнил, как это произошло?

– Не думаю, что в подробностях. Детская психика достаточно мобильна, какие-то вещи она отказывается воспринимать, а какие-то просто загоняет в подкорку. Переформатирует в сознании. С ним не мешало бы поработать хорошему специалисту… Убрать хоть часть проблем, которые преследуют его с детства…

– И кто бы мог это сделать? Вы?

– Помочь его матери я не успела. Или просто оказалась недостаточно внимательна к ней. Лора была прекрасной женщиной, очень ранимой, очень деликатной. И… вот черт, как же я могла позабыть об этом… Она была единственной, к кому благоволила старуха. Если вообще в ее случае имеет место какая-то человеческая расположенность. Она любила Лору. По-своему, но любила. И кажется, не простила сыну того, что произошло.

– И что же он сотворил?

– Ушел к другой. Банальная история.

– Другая – это Изабо?

– Вы и это знаете? Личная секретарша старухи нашептала?

– Имеются и другие источники.

– Я осуждала Виктора. И тоже не прощала ему Лоры… Пока не увидела Изабо. Устоять перед ней не было никаких шансов…

– Не совсем понимаю, о чем вы. Она что, супермодель какая-нибудь?

– Нет. Хотя могла бы при желании сделать карьеру в модельном бизнесе.

– Красивая женщина? Вы тоже – красивая женщина. Извините.

– Это пишется на диктофон?

– Э-э-э… Да.

– Мы как-то слишком удалились от основной темы…

– Мы просто беседуем. Значит, она красивая.

– Это слишком приблизительное определение.

– А какое было бы в точку?

– Не знаю… Может быть, животный магнетизм. Она ведь не была особенно умна. И не старалась понравиться. И не прибегала ни к каким женским ухищрениям. Да и поговорить с ней было не о чем… Во всяком случае, мне. Но она… завораживала.

– Вас?

– Психоаналитика трудно чем-то удивить. Он видит то, что не видят все остальные: скрытые механизмы, которые заставляют человека поступать тем или иным образом. Тем или иным образом подавать себя. Но в Изабо не было никаких механизмов. Ни шестеренок, ни болтов. Ничего рукотворного. Сплошная органика.

– Животный магнетизм. Я уяснил.

– Старуха ее ненавидела. Называла шлюхой. Пыталась унизить, как унижала всех. Но нужно знать Изабо. На ней где сядешь – там и слезешь.

– Номер не прошел?

– Нет. Хотя неоднократно возобновлялся. С одним и тем же плачевным эффектом. И тогда Белла начала отыгрываться на Викторе. Особенно когда Изабо уехала.

– Куда?

– Откуда же мне знать – куда? Просто уехала. Оставила его.

– И давно?

– Года три назад. Или около того.

– Он искал жену?

– С Виктором мы никогда не были близки. Знаю, что он ездил куда-то за границу, но, кажется, безрезультатно. Белла подобные вояжи не приветствовала, называла его соломенным вдовцом. Экзекуция была публичной – вот что являлось самым неприятным. Самым отвратительным.

– Вы присутствовали всей семьей?

– Я не люблю об этом вспоминать. Если бы тогда Виктор угробил мать – я бы не удивилась.

– Но он терпел? Как и все остальные?

– Возможно, по-другому. Но терпел. А Белла получила сполна. Она ведь понимала, что с ней происходит.

– Дети были в курсе болезни бабушки?

– Мы с Толей и сами не были в курсе до вчерашнего дня.

– Но когда узнали – сообщили?

– Нет. Все-таки – Новый год. Не имело смысла портить Анюте праздник. Она и так была недовольна, что приехала сюда. Вместо того, чтобы отправиться в Прагу с классом. А Тёма слишком мал, чтобы что-то понимать. В общем, мы решили отложить разговор на сегодня. Как видите, все получилось еще хуже.

– А разве можно испортить праздник, который и без того испорчен? Она ведь уже не поехала в Прагу… И отсутствие бабушки за столом… Это ее не удивило?

– Она была увлечена книгой. Так и просидела с ней за столом весь Новый год.

– Той, что подарил ей испанец?

– Да.

– Она так хорошо знает испанский?

– Представьте себе. И прекрасно говорит! Выучила язык самостоятельно. И это наша безалаберная Анюта, которую и за уроки-то не засадишь.

– И как ей книга?

– Честно говоря, я давно не видела, чтобы она читала хоть что-нибудь с таким интересом.

– И даже Марк ей не мешал?

– М-мм-м… Отношения у них из рук вон. Это правда. И я не понимаю, почему. Просто какая-то иррациональная ненависть. Они ведь даже незнакомы толком. Последний раз встречались, когда были детьми. Четыре года и семь лет. Ну, пусть почти восемь. Какие воспоминания можно сохранить?

– Сложновато сохранить, согласен. Вот разве что переформатировать и сунуть в подкорку. А потом, по прошествии времени, вынуть и сложить пазл заново.

– Почему вы вспомнили о пазлах?

– Белла собирала их, чтобы удержать сознание на плаву. Вы не знали о таких практиках?

– Их существует великое множество, но все они – не панацея. К сожалению. В детстве Анюта тоже любила собирать пазлы. Потом забросила… Вообще, она очень хорошая девочка. С остро развитым чувством эмпатии.

– Эмпатии, ага.

– Смущает термин?

– Хотелось бы уточнить… Сверить, так сказать, позиции.

– Всего лишь способность сопереживания эмоциональному состоянию собеседника.

– На Марка это не распространяется, как я понял.

– Собственно, это никакая не тайна. То, что произошло за столом. Мальчишка ее донимал. Она мне жаловалась еще днем, что чертов недоносок несколько раз… пытался прикоснуться к ней. Облапать, да.

– Простите, кто? Чертов недоносок?

– Я так сказала?

– Угу.

– Это… это прямая речь моей дочери. Иногда она умеет… приложить.

– Того, к кому не испытывает эмпатии.

– Я попыталась объяснить ей, что Марк всего лишь мальчик с расшатанной психикой. И к нему нужно относиться терпимо. Если уж совсем невмоготу – лучше свести контакты к минимуму. Или иронизировать над ситуацией. И ее участниками заодно.

– Просветительская беседа возымела действие?

– Анюта сказала, что услышала меня и попытается держать себя в руках.

– И тем не менее за новогодним столом снова возник инцидент?

– Да. Марк попытался опрокинуть стакан с соком на Анютину книжку. Слава богу, книжка не пострадала, но они сцепились. И когда Виктор попытался разнять их, нахамил и отцу. Сказал что-то вроде… «Ты мне никто».

– Сильный ход.

– Что еще ожидать от подростка, который видит отца не чаще нескольких раз в год? А то и одного. Пока Виктор жил с Изабо, он вообще не интересовался ребенком.

– А Изабо? Она тоже не интересовалась? Не захотела налаживать контакты с пасынком?

– Тогда Марк жил у родителей Лоры. Его отправили к ним сразу после похорон. Куда-то в Карелию…

– А богатая бабушка Белла Романовна не захотела взять на себя заботы о внуке?

– Неужели вы думаете, что он в чем-то нуждался? Старуха, конечно, была сволочью, но на Марка она раскошеливалась постоянно. В память о Лоре.

– А потом мальчика отправили в Англию? Прямиком из Карелии? Вы бы рассказали эту историю своей дочери… Прежде чем взывать к эмпатии. Значит, Марка выставили из-за стола?

– Да.

– Кто-нибудь еще надолго оставлял гостиную?

– М-ммм… Я. Я поднималась в нашу комнату, к Артему. Малыш тяжело привыкает к новому месту. Он боится темноты и плохо спит. Для таких случаев мы купили радионяню. Она работает по принципу рации…

– Я знаю.

– Где-то в половине первого она сработала. И мне пришлось уйти.

– Как долго вы отсутствовали?

– Время я не засекала. Может быть, полчаса. Тема действительно проснулся и не хотел засыпать. Пришлось даже почитать ему пару глав из Петсона и Финдуса. Это любимая Тёмина книжка. Финдус – котенок. Такой же славный, как ваш кот… Как его зовут?

– Мандарин.

– Вы почти как Петсон и Финдус. Только Петсон – фермер, а вы – следователь. И Финдус ходит в штанах, а ваш Мандарин – в свитерке.

– Спасибо, я тронут.

– Мы отвлеклись, понимаю.

– Ничего… Потом вы вернулись обратно в гостиную? Когда сынишка заснул?

– Да. Я бы осталась с ним… Но Толя выпил лишних пару рюмок… Ничего криминального. Просто лучше ему находиться под присмотром.

– Александр и Виктор уже ссорились, когда вы вернулись?

– А они ссорились?

– Карина Габитовна утверждает, что да.

– Возможно, был какой-то разговор на повышенных тонах. Я не прислушивалась.

– Кто ушел первым?

– Она и ушла. Карина. А до этого грохнула поднос с посудой в коридоре, чертова идиотка. Вы представляете? Я только что с трудом уложила сына, а она такое устроила!

– Грохот был сильный?

– А как вы думаете? Ночью, в пустом коридоре!..

– Надеюсь, вы проявили эмпатию?

– Во всяком случае, я помогла ей собрать осколки.

– И потом она отправилась к себе?

– Наверное. Сказала только, что у нее болит голова. Я предложила ей таблетки… Всегда вожу с собой очень качественный испанский ибупрофен. Но она ответила, что обезболивающее у нее есть. После чего удалилась.

– А остальные?

– Разошлись очень быстро. Сначала Виктор, потом испанцы и Саша. Потом мы с Толей.

– А Аня?

– Ее невозможно было оторвать от книги. Она сказала, что подойдет попозже. Когда она вернулась, я не слышала.

– Вам не показалось, что девушка-испанка… Не совсем испанка?

– Не понимаю вас.

– Зато она прекрасно понимает русский. Но делает вид, что не говорит на нем.

– С чего вы взяли?

– Некоторые реакции ее выдают. Разве вы не заметили этого? Как психолог?

– Как психолог я бы скорее сказала, что русский язык понимает этот парень. Приятель Саши, Хавьер. Просто очень хорошо это камуфлирует.

– Почему?

– Он слишком нейтрален. Невосприимчив к интонациям. К любому повышению голоса. Там, где любой человек насторожился, он не выдает никаких эмоций. Так ведут себя глухие, но он не глухой.

– Он писатель.

– Хотела бы я знать, о чем его книга.

– Вы всегда можете спросить об этом у вашей дочери.

– Могу. Но… Диктофон еще работает?

– Выключить?

– Как хотите. Я всего лишь хотела сказать, что правды от нее не добьешься.

* * *

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА МАРКА НОВИКОВА

– Если я скажу, что тебя здесь никто терпеть не может, парень, ты сильно удивишься?

– Не-а.

– И какие ощущения?

– Чумовые.

– А если я скажу, что все склоняются к тому, что ты отравил собак? Ощущения по-прежнему чумовые?

– Ну… Не такие чумовые, как когда я смотрел, как они дохнут. И дергают лапами. Но тоже ничего.

– Значит, это сделал ты.

– У них еще пена изо рта шла. И головы тряслись. Было круто.

– Значит, ты.

– Больше ведь некому. Пена изо рта не всякому понравится.

– А тебе понравилась.

– Было круто, да.

– И зачем ты это сделал? Просто так?

– Не-а. Мне они не нравились – раз. Клички у них дурацкие. Петров и Васечкин. Два. Они тупые. Три. Достаточно?

– Достаточно, чтобы упечь тебя. За жестокое обращение с животными.

– Ни хрена не упечете. Я несовершеннолетний. Вломите штраф папаше. Вот и все.

– И где ты достал яд?

– А чего его было доставать? Он у местного бородатого хмыря в сарае стоит. В большом пакете. На пакете так и написано – яд.

– А то, что это живые существа, – ты не подумал?

– Они были злые. Эти существа. Могли кота загрызть.

– Побеспокоился о коте, выходит?

– Здесь еще есть маленький мальчик. Тёма. О нем тоже.

– И как ты это провернул? Технически?

– Сунул яд им в еду. Пока стыли плошки, а хмырь отвернулся. Потрусил опять в свой сарай.

– А если бы не отвернулся?

– Не-а. Исключено. В сарае обвалилась полка с инструментами. А на нее обвалился брусок. Брусок висел на толстой веревке. Подрезанной на две трети. Веревка продержалась три минуты. Исходя из веса бруска. Как и было задумано. Как рассчитано.

– А рассчитал ты?

– Не вы же.

– Соображаешь в математике?

– Не только. Я первый ученик в классе. Факультативно изучаю физику.

– Собак не жалко?

– Не-а.

– А бабушку?

– Могу сказать, что жалко. Но это будет неправда. Вам же не нужна неправда?

– Нет.

– Тогда я скажу, что мне все равно. Я ее не знал. И она не стремилась меня узнать.

– Она оплачивала твою учебу.

– Оплачивал фазер. Но я не просил. И не просил, чтобы меня отправляли в Англию.

– Лучше было бы учиться здесь? В России?

– Мне все равно. Я был бы первым учеником где угодно.

– Для тебя это важно?

– Для меня это правильно. А вы, наверное, были троечник.

– С чего ты взял?

– Выглядите как мудак. Как неудачник. Но кот у вас зачетный. Мне нравится. Можно погладить?

– Погладь.

– Как его зовут?

– Мандарин.

– Мандарин. Хороший. Расстроились из-за мудака? Не расстраивайтесь. Здесь все мудаки. Лгуны. Небольшого ума люди.

– Прямо-таки все?

– Думаете, так не бывает?

– Нет.

– Думаете, не все врут?

– Не все.

– Можем поспорить. На сто фунтов.

– У меня нет ста фунтов.

– Вот видите! Вы уже допускаете, что я могу выиграть.

– Просто у меня нет ста фунтов. А забиваться на пари, не имея денег, – нечестно.

– Давайте тогда на вашего кота.

– Не получится.

– Скажите еще, что он ваш друг.

– Он мой друг. А у тебя есть друзья?

– Давайте поспорим просто так. Я утверждаю, что все лгуны. Исключаем только кота как не тождественный всем остальному элемент.

– И собак.

– Собаки сдохли, так что их мы вообще не рассматриваем. Смотрите. Все говорят, что им жалко грэндмазер. И все врут.

– Почему?

– Потому что она была богатая. А теперь деньги ей не нужны. Но нужны всем остальным. И они их получат. Просто так, на пустом месте.

– Кое-кому ее действительно было жалко. Тем людям, которые жили здесь. А теперь им придется искать новую работу. Они сильно проигрывают. Так что их печаль вполне искренняя. Ты проиграл, парень.

– Нет. Мы еще не рассматривали частности. Например, Алекс.

– Саша?

– Да. Он здесь самый главный по вранью. Всем сует в нос свою невесту, а на самом деле он – гомик.

– Что?

– Он гей. Не ожидали, да?

– С чего ты взял, что он гей?

– Вчера ночью я видел, как он целовался со своим дружком-испанцем. Прямо в коридоре, возле комнаты этого Хавьера. А потом они туда ввалились и двери захлопнули. А невеста ночевала одна. Это не вранье? Вранье.

– Нет. Это по-другому называется.

– И как же?

– Донос. Подлость. Выбирай, что тебе нравится больше.

– Я выбираю кота. Можно я его еще поглажу?.. А вы за геев?

– Я против доносов.

– Вот вы и попались. Говорите, что против доносов. А сами что делаете? Вызываете всех по одному и заставляете стучать друг на друга. Кто где был, когда пристрелили грэндмазер. Кто что говорил. Кто оказался не в то время и не в том месте. Ну и все такое. Скажете, нет?

– Ты путаешь. У следствия другие задачи. Не поймать на вранье, а установить истину. Найти убийцу.

– А если убийца не один? Если они задумали убийство все вместе? Фазер и компания? Захотели избавиться от грэндмазер поживее, к тому же она впала в слабоумие. Смысла в ее жизни ноль, а все равно надо кормить и поить, пока не загнется. А сердце у нее здоровое, она еще лет сто протянет.

– Ты откуда знаешь?

– Да так… Слушаю всякие разговоры. А-ааа… Подслушиваю, так лучше?

– Так вернее.

– Вы вроде не против этого сейчас?

– Я даже не против версии, которую ты начал озвучивать.

– Про фазера и компанию лгунов?

– Да.

– Смотрите. Они все сговорились. Придумали друг для друга алиби. Или вообще полностью поменяли картинку. А вам преподнесли фальшивую. Один покрывает другого, и все срабатывает.

– Про картинку хотелось бы подробнее.

– Ну… Кто-то один убил грэндмазер, и все знают – кто. Но при этом убийцу усиленно выгораживают и доказывают вам, что убийца был с ними. В тот момент, когда произошло убийство. Вот и все.

– Как вариант засчитано. А ты где был в момент, когда произошло убийство?

– Меня подозреваете?

– Ты же отравил собак. А с человеком справиться еще легче. В новогоднюю ночь все сидели за столом.

– Я тоже сидел за столом.

– Но тебя очень быстро выгнали. Что ты делал после того, как тебя выгнали?

– Пошлялся по дому и спать пошел.

– А свидетели у тебя есть?

– Ну вы же несерьезно.

– Серьезно. Твоя теория работает в обе стороны. При ее помощи можно, конечно, обелить убийцу. Но и подставить невиновного тоже можно.

– Вообще-то, у меня есть свидетель. Если это ребенок – засчитывается?

– Смотря какой.

– Спящий. Маленький спящий мальчик. Я нашел книжку в холле. Какая-то детская фигня. «Рождество в домике Петсона», что ли. И решил отнести ее в комнату, где живут родители этой сучки Аньки.

– Ты ее терпеть не можешь?

– Почему? Это она меня терпеть не может. А мне она нравится. И сиськи у нее классные.

– Не рановато ли думать о сиськах?

– Не-а.

– Книга – только предлог?

– Ну да. Просто хотел в сумках порыться. Это хуже, чем донос и подлость?

– Не лучше точно. Много наскреб?

– Поначалу ничего. Пришла Анькина мазер, так что срочняком пришлось прятаться за штору.

– А прятаться зачем? Ты же просто хотел вернуть книжку. В фальшивой реальности это выглядело бы именно так.

– В фальшивой реальности… Там, где книжка. Пришлось бы извиниться и отвалить. Но я выбрал правильную. За шторой.

– И полчаса там простоял?

– Полчаса? Почему? Она и заходила-то на минуту. Порылась в сумке и ушла. Я потом туда тоже заглянул.

– И что нашел?

– Можно я поглажу кота?..

* * *

Спустя 5 дней после убийства

…Что-то не связывалось, как задумал Вересень.

Что-то не связалось с самого начала. С самой смерти Беллы Романовны Новиковой, абсолютно бессмысленной, если учесть то состояние, в котором она пребывала. Зачем было убивать старуху, если она и без того практически перестала существовать как личность? И признание ее недееспособности было вопросом времени – очень и очень недолгого. После этого ее засунули бы в тот самый чудесный пансионат с полным медицинским сопровождением, который рекомендовал светило неврологии Федор Валентинович Кубаев. И уж там за сравнительно небольшую (или наоборот, весьма внушительную) плату безобидный цветочек по имени Белла тихо и шаг за шагом довели бы до ума. Одними медикаментозными средствами пристроили в могилу. И никакой эвтаназии не надо, ударный курс феназепамчика или еще какого-нибудь вполне привычного, но дающего побочные эффекты препарата. При этом все будет шито-крыто, не подкопаешься. И останется только торжественно и со всеми почестями похоронить рядом с мужем и сыном.

Исчезнувший в ночь убийства Беллы Виктор нашелся. Он прибыл в «Приятное знакомство» во второй половине дня, вместе с лейтенантом Калязиным на странного вида транспортном средстве, больше похожем на крытую гондолу на гусеничном ходу. Краснофлотский лейтенант оказался румяным и улыбчивым парнем лет тридцати и чем-то неуловимо напомнил Вересню его друга капитана Литовченко. Литовченко-lite, весь залепленный снегом по самую макушку, лихо козырнул Вересню и гаркнул:

– Лейтенант Калязин прибыл в ваше распоряжение! – А потом интимным шепотом добавил: – Не один.

Неужели привез зазнобу из телефонной трубки? Учитывая калязинское отношение к субординации, с него станется, – еще успел подумать Вересень. Но ответ Калязина огорошил его:

– С трупом.

– С трупом?

– Так точно. Подобран мной на обочине, с правой стороны, по ходу движения. Метрах в двадцати пяти – тридцати от дороги.

– Тридцать метров – это уже не обочина.

– Виноват.

– Как далеко отсюда? – В душе Вересня зашевелились нехорошие предчувствия.

– Метров восемьсот отсюда. Поначалу думал, просто человек замерзает. Или замерз окончательно. Таких у нас и в Краснофлотском пруд пруди. Каждую зиму пропадают, а каждую весну находятся. Вылезают, подснежнички. Вот, решил не дожидаться весны. А прямо сейчас и сорвать.

Сопровождаемый лейтенантом Вересень подошел к гондоле и заглянул под ее полог. От увиденного у него на секунду потемнело в глазах: труп и правда окоченел и выглядел неважнецки, но при жизни судьба вряд ли хоть когда-нибудь могла бы забросить его в Краснофлотское.

Это был мужчина лет сорока пяти, лысоватый, с холеным, тщательно выбритым лицом, искаженным гримасой недоумения и какой-то детской обиды. Одежда неизвестного состояла из дорогого костюма-тройки, белой рубашки и лакированных туфель. Кадык подпирал сбитый набок галстук, а на груди чернело пятно запекшейся крови. Такое большое, что заходило за лацканы пиджака. В самом центре пятна зияла дыра.

– Не повезло бедняге, – сочувственно сопя, сказал Калязин. – В упор стреляли.

– Похоже на то. Вы пометили место, где обнаружили труп, лейтенант?

– Так точно. Тут в салоне лыжи валялись – их и воткнул. Не знаю, правда, продержатся или нет. Видите, как метет?.. До вечера точно не угомонится.

– Как думаете, из чего стреляли?

– Судя по ране, ружье охотничье. Но точно не двустволка. А мужик явно отсюда, из «Приятного знакомства». Больше неоткуда ему там было взяться, на дороге.

Вересень и сам понимал, что лейтенант прав, и даже знал, кто лежит сейчас перед ним в сбитом набок галстуке. Но вот о том, кто выстрелил в идеально сидящий дорогой костюм, он не имел ни малейшего представления.

– Больше никого не встретили по дороге? – Вопроса глупее и придумать было невозможно, но Боря все-таки задал его.

– Да кого же тут встретишь? Сам еле пробился. Как метель стихнет – второстепенные дороги еще дня два расчищать будут, минимум.

– Ладно. Давайте-ка перенесем тело в дом. Для опознания.

Через десять минут неизвестный в галстуке был опознан постояльцами «Приятного знакомства» как Виктор Владимирович Новиков. Старший сын Беллы Романовны Новиковой.

…И вот теперь, спустя пятеро суток после произошедшего, Боря Вересень лежал на диване в своей квартирке на улице Мира, с дурацким парнем под мышкой и никак не мог связать концы с концами. Небольшой ружейный арсенал, хранящийся в «Приятном знакомстве», потревожен не был. Да и лейтенант Калязин ошибся: мать и сын Новиковы были застрелены не из охотничьего ружья, а из спортивного: предположительно «Кригхофф» с двумя вертикальными стволами. Кроме того, на безымянном пальце правой руки Новиковой была содрана кожа. А на сгибах локтя имелись следы от инъекций. Таковы были скромные выводы судебно-медицинской и баллистической экспертиз.

Флешка, извлеченная из халата Беллы Романовны (именно на нее Вересень возлагал основные надежды), тоже оказалась фуфлом. Ну, не совсем, конечно. Мандарину она понравилась чрезвычайно, поскольку вся была забита не какими-нибудь ценными файлами и документами, относящимися к деятельности «Норд-Вуд-Трейда», и даже не личной перепиской Беллы Романовны, а эмпэтришками с записями песен. Опять же – не группы «Ленинград», не украинской певицы Джамалы и даже не Дэвида Боуи.

А китов.

Песни китов – самых настоящих, плавающих в океанах, – распирали флешку изнутри.

Слушая это курлыканье, сипение и повизгивание, Вересень периодически впадал в легкий транс и начинал думать о фальшивой реальности, навязанной ему странным мальчиком Мариком. Что, если члены семьи Новиковых (не все, но некоторые) сговорились между собой? И привлекли на свою сторону не только невролога Кубаева, не только бизнесмена Дыховичного, но и даже несчастную кухарку Эльви. С которой произошел довольно неприятный инцидент в ночь вынужденного дежурства у постели Беллы Романовны. В чай, который она принесла с собой, кто-то подмешал снотворное, и Эльви благополучно проспала первую половину дня, очнувшись только к опознанию тела Виктора Владимировича Новикова. Что, если они придумали Белле ее болезнь и угробили здорового человека, чтобы добраться, наконец, до наследства?

Конечно, оставалась еще штуковина, переданная ему Мариком. Подаренная за возможность лишний раз погладить дурацкого парня. Но она уж точно не монтировалась с убийством.

А «Кригхофф» монтировался. И нужно во что бы то ни стало найти это чертово ружье. Над этим работал сейчас лейтенант Калязин. Работал – в самом прямом смысле, рыл носом землю, вернее – снег. И два раза в день звонил Вересню. Докладывать обстановку.

Сегодня он позвонил в третий – внеплановый раз.

– Нашли! – выдохнул Калязин в трубку.

– Ружье?

– Ружье. И при нем тело. И при нем телефон. Нерабочий, но думаю реанимировать можно.

– Вы молодец, товарищ Калязин. Имя-то я узнаю когда-нибудь?

– Чье?

– Ваше.

– А-а… Иван.

– Ты молодец, Ваня. Очень большой молодец.

– И вы молодец, товарищ Вересень. Очень большой.

– Выезжаю. Жди.

* * *

Спустя 8 дней после убийства

…Они снова сидели в Восточной гостиной особняка «Приятное знакомство». Мизансцена почти полностью повторяла мизансцену восьмидневной давности: тот же импровизированный амфитеатр из стульев, сгрудившихся вокруг рояля, у которого стоял Вересень. Только теперь к первому – расширенному – ряду добавился второй. Места во втором ряду занимали Михалыч и Эльви, а состав первого не претерпел никаких изменений. Карина Габитовна, Анна, рыжая Софья, Анатолий, Саша и двое испанцев. Круглый сирота Марик все так же полулежал на диване с брезгливо-снисходительной улыбкой на лице. А вместо Михалыча дверной косяк подпирал лейтенант Калязин.

– Когда улетаете? – мягко спросил Вересень, обращаясь сразу к троим на испанском фланге.

– Мы остаемся. – Саша пристально посмотрел на следователя. – Еще на некоторое время. Я и Хавьер.

– Улетаю я, – на чистейшем русском ответила бывшая Эухения. – Завтра днем. Если, конечно, у вашего следствия нет ко мне вопросов.

– У следствия – никаких. У частного лица Бориса Вересня… Может быть, один. Сложно быть испанкой, будучи русской среди русских?

– Наверное, нет. Если предварительно потренироваться. Просто у меня не было времени на тренировки.

– Если предварительно потренироваться, можно изобразить все что угодно. Например, то, что вы незнакомы. Даже если вы знакомы. Даже если учились на одном курсе в университете. И даже в одной группе. Не так ли, Карина Габитовна? Софья Леонидовна, ау?

Щеки Софьи вспыхнули так ярко, что у Вересня заслепило глаза, а Карина, наоборот, побледнела как полотно.

– Поднять архивы было несложно. И найти пару ваших сокурсников. Они утверждают, что вы были не разлей вода на первых курсах. А потом Софья Леонидовна удачно вышла замуж, а Карина Габитовна нашла себя в Южной Африке. Не только как специалист по декоративно-прикладному искусству. Вы ведь занимались ювелиркой? Оценивали алмазы? Когда вас нашла Софья Леонидовна? Минуты на размышление хватит?

Вересень всем корпусом повернулся к Саше.

– Хавьер ваш близкий друг. Теперь вы и сами это не скрываете. Я правильно вас понял?

– Да.

– Ничьё прайвиси не нарушено?

– Нет.

– Когда-то вам навсегда отказали от дома и вычеркнули из жизни именно за это? За то, что вы гей?

– Я бы не хотел это обсуждать с посторонним человеком.

– Обсудим ваш разряд по стрельбе?

– При чем здесь это?

– К слову пришлось. А так совершенно ни при чем.

Сказав это, Вересень бросил Сашу и смотрящую на него исподлобья Женьку и протанцевал в сторону Софьи.

– Интересная история получается с этим грустным Новым годом. Карина Габитовна утверждает, что вы единственная, кто уходил из-за стола надолго. И примерно в то же время, когда произошло убийство.

– Я сказала вам то же самое, если вы помните. Я поднималась к сыну. Он проснулся и…

– Я помню. Вы также сказали, что провели в комнате около получаса. Читали сыну книжку. «Петсон и Финдус». Кажется, так.

– Да. И что?

– А потом мальчик заснул, и вы спустились обратно в гостиную. И подошли к ней как раз в тот момент, когда эта чертова идиотка… как вы выразились… грохнула поднос с посудой.

– Да. И что?

Вересень перевел взгляд на госпожу Добрашку.

– Все было именно так, Карина Габитовна?

– Да.

– Вы разбили эту проклятую посуду, и малознакомая вам женщина, которую вы видели два раза в жизни… Жена сына вашей хозяйки. Помогла вам собрать осколки.

– Да. Да. Да. Все именно так и было.

– Это утверждаете вы. И она. Две университетские подруги, которые почему-то скрывали свое знакомство. Никаких других свидетелей нет. Да и посуда разбилась вовремя. Ровно тогда, когда на улице раздался выстрел. Не факт, что он был бы слышен в доме. Но подстраховаться не мешало. Тем более, что в коридоре вы были одни. А Софья Леонидовна подошла чуть позже. Ровно тогда, когда все осколки были собраны.

– Инсинуации, – слабым голосом произнесла Софья и ухватилась за ладонь мужа так, что у нее побелели костяшки пальцев. – Ты же не веришь всему этому, милый?

– К сожалению, это не инсинуации. – Вересень посмотрел на обеих женщин даже с каким-то сочувствием. – В деле имеется свидетель, который видел, как вы зашли в комнату, где спал ваш сын, и через минуту вышли. Кое-что там оставив. Артем ведь не просыпался, не так ли? Где вы провели полчаса? И что оставили в комнате?

То, что произошло в следующий момент, стало для Вересня самой настоящей неожиданностью. Софья прижала руки к лицу и начала раскачиваться, как китайский болванчик. А потом, отняв ладони, закричала, с трудом сдерживая ярость:

– Где я была? Где была? Сдирала со старухиного пальца чертов бриллиант!!! Ах, ты боже мой!! С меня семь потов сошло, пока я справилась. А эта тварь… Эта тварь смотрела на меня бессмысленными глазами. А потом появился кот… Да я чуть коньки не отбросила, когда он заорал!

– Соня, заткнись, пожалуйста, – устало отозвалась Карина Габитовна. – Зачем рыть себе могилу на ровном месте?

– Ты предлагаешь мне заткнуться? Когда меня напрямую обвинили в убийстве?! Тебе-то что? Подмешала чухонке снотворное, тарелки разбила – и все? Взятки гладки?

– Ну ты жжешь, Ма, – в который раз повторила Аня, глядя прямо перед собой и сжимая пальцами лежащую на коленях книгу. – А бриллиант-то где? Это «Глупышка Лора», да?

– Это «Жозефина», – ответил вместо Софьи Вересень. – Очень редкий камень. В свое время Белла Романовна купила его на аукционе. Рыночная стоимость – два миллиона двести тысяч долларов.

– Два миллиона триста семьдесят пять тысяч, – поправила Вересня Карина Габитовна. – Но это частности… Психоаналитик хренов!

С дивана раздалось тихое повизгивание. Это смеялся Марик.

– А почему нужно было вытаскивать кольцо с таким сложностями? – Вересень уставился на личного секретаря Беллы Романовны с неподдельным любопытством. – Неужели нельзя было это сделать в спокойной обстановке? У вас ведь был доступ к телу двадцать четыре часа в сутки.

– Слишком приметная вещь. Слишком дорогая. Белла носила его, не снимая, много лет. Оно почти вросло в палец. Его хорошо знали. И семья, и бизнес-партнеры. Тот же Дыховичный. А круг людей вокруг Беллы в последнее время был узок. И только сейчас расширился. В эти дни. Появились новые лица.

– На кого можно было бы все спихнуть?

– Возможно. Кто-нибудь из испанцев вполне бы подошел. Или вот маленький поганец. Дрянной мальчишка. Самая лучшая кандидатура.

– Пожалуй.

И снова дрянной мальчишка захихикал, а Вересень взглянул на дверь. Лейтенант Калязин, подпиравший дверь последние полчаса, исчез.

– Кстати, непосредственно в убийстве вас никто не обвинял, Софья Леонидовна. Оно произошло чуть позже.

Пора.

Едва лишь он подумал об этом, как в гостиной раздался звонок. Впрочем, это был не совсем звонок. Начало какой-то испанской песни, где явственно слышалось слово «карасон». Когда-то Вересень знал, что означает слово. Но теперь забыл.

– У кого-то телефон, – сказал он. – Звонит. Кажется, у тебя, Аня.

Она даже не сделала попытки вынуть телефон из кармана джинсов, лишь еще крепче вцепилась в книгу.

– Ты не ответишь?

– Нет смысла. Звонит один урод из Праги. Поехал туда со всем классом. А теперь названивает.

– Так ты не ответишь?

– Я устала от него. Не хочу разговаривать. И разве это не мое личное дело?

– Костя не в Праге, Аня. – Голос Вересня стал мягким, как воск. – Это родителям он сказал, что едет в Прагу. А сам приехал сюда. Еще до Нового года. Тридцать первого числа. Ты ведь знаешь об этом.

– Нет.

– Где вы достали ружье?

– Какое ружье?

– «Кригхофф». С вертикальными стволами.

– Впервые слышу о таком. Я девочка, и мне не нравятся ружья.

– А Костя Старостин тебе нравится?

– Не особенно.

– В его телефоне много эсэмэсок от тебя.

– Интересно. И что я там пишу?

– Я люблю тебя. В одно слово.

– Как ялюблютебя?

– Да.

– Ну, может быть. Мы встречались в прошлом году. Потом он мне надоел. Я с ним порвала.

– Это было не так давно?

– Не так. Что это меняет?

– Он погиб, Аня. Замерз в лесу. Заблудился в метели и замерз.

– Это… правда?

– Да. Мы нашли его три дня назад. Здесь, неподалеку.

– Поэтому у вас его телефон?

– Да.

– А зачем было звонить по нему? Разыгрывать комедию? Мне жаль, что Старостин умер. Но я не знаю, что он делал здесь.

– Убивал. Потому что ты его попросила.

– Какие глупости. Как я могла попросить убить кого-то? И кто бы на это согласился?

– Тот, кто отвечает на «я люблю тебя» – «я люблю тебя». В одно слово.

– Я люблю тебя – не повод убивать.

– Еще какой, девочка. Еще какой.

Вересень не понимает, что происходит. Как будто все пространство вокруг обложено ватой, имитирующей снег. В таком снегу три дня назад нашли Костю Старостина, одноклассника Ани Новиковой. И ружье «Кригхофф» со спиленными заводскими номерами. Но главное – во внутреннем кармане Костиного пуховика обнаружился телефон. У технического отдела ушли целые сутки, чтобы реанимировать безнадежно переохладившийся аппарат, но теперь Вересню известно все. Или почти все. Это «всё» заключается в «ялюблютебя», «ничего не бойся», «ты готов?», «я на месте», «что мне делать?» «С НОВЫМ ГОДОМ-ОН БУДЕТ ТВОЙ»; в исходящих и входящих, последний из которых (исходящий) датируется вечером тридцать первого декабря.

Аня трубку не взяла.

Слишком много смс, слишком много неотвеченных и пропущенных звонков, которые сжирают батарею без остатка.

Пространство вокруг Вересня обложено ватой; все, находящиеся в комнате, исчезли. Остались только они с Аней. Глаза Ани пусты и черны, и самое страшное – он не понимает природы этой пустоты.

Я всего лишь хотела сказать, что правды от нее не добьешься.

– Хочешь, я расскажу тебе, как все было?

– Уверена, что так не было и не могло быть никогда. Но валяйте.

– Ты терпеть не могла свою бабку. Наверное, у вас были основания ненавидеть друг друга.

– Не было никаких оснований. Или нет… У других их было больше. Но валяйте. Даже интересно.

– Ты договорилась со своим мальчиком. Костей Старостиным…

– Он не мой мальчик. Он хотел им быть. Но он не мой мальчик. Я вас внимательно слушаю.

– Он приехал сюда. Скорее всего – на каких-то попутках. Еще до метели. Утром или днем. Он был поблизости. Пока собаки не были отравлены.

– Я не травила собак.

– Ты попросила об этом Марика.

– Глупости. Марик – урод и сумасшедший. Вы тоже сумасшедший.

– Его ведь нетрудно было уговорить? Марика? Существуют рычаги… О которых ты знаешь.

– Хотите сказать пошлость? Валяйте. Даже интересно.

– Когда собаки были отравлены, ты впустила Костю внутрь поместья.

– Я? Я даже не выходила на улицу.

– А он оставался на улице. Мерз несколько часов. Встретил Новый год в темноте. Ждал, пока ты решишь, что все успокоится, и выведешь цель на линию огня.

– Я читала книгу в гостиной. И никого не выводила.

– Здесь, в сарае у Михалыча, Костя забыл свою шапку. Или она просто слетела с его головы. А потом, когда выстрел был сделан и Костя побежал посмотреть, попал ли он в цель, его увидел твой дядя. Виктор. Из дома. Окна его комнаты как раз выходят на поле для гольфа. Их с Мариком комнаты.

– Я знаю, что вы скажете сейчас. Что дядя Витя понял, что посторонние на территории и что случилось что-то ужасное. И побежал за Старостиным. А Старостин побежал от него. И оба выскочили за ворота. И там Старостин убил его. Потому что у него было ружье. И он защищался.

– Примерно так и было.

– Почему я не работаю следователем? У меня бы получилось, как вы думаете?

– Костя умер, Аня. Погиб. Замерз. Его больше нет.

– Мне очень жаль. Очень.

* * *

…Из дневника Ани Новиковой

В ящике пусто, или мне кажется?

Теперь я все знаю, Из.

Эта дрянь обманула меня. Я должна была предвидеть. Какая же я идиотка, что поверила ему! Зачем я вообще отыскала его адрес? Зачем написала и спросила про тебя? О чем я думала, Из? Спрашивать человека, который ненавидит, – о том, кого он ненавидит. Это верх глупости, Из. Это… Это даже не глупость.

Ччччмоке

Ты бы нашла определение. Я знаю.

Дрянь написала, что тебя убили в Аргентине. По поручению Ба. И дрянь знает это точно. Потому что она – первый ученик в классе. И посещает факультатив по физике. И еще хакерствует на досуге. И как-то раз, от нечего делать, влезла в ящик и вскрыла личную почту Ба. И нашла там письма о тебе и об Аргентине. Почему-то – о Буэнос-Айресе, а не о полуострове Вальдес. Тебя убили в Буэнос-Айресе, посмейся, Из!

Дрянь переслала мне это письмо. Где все свидетельствует о том, что у Ба длинные руки. И шлюха должна перестать раздражать, наконец, вкусовые рецепторы дяди Вити.

Вот такие дела

Дрянь предложила мне уничтожить Ба. Потому что у дряни тоже есть счетец к ней. Есть должок. Очень старый должок. Дрянь тебя недолюбливала, но Ба она ненавидела сильнее всего. Я должна была предвидеть. Хотя бы ради Старостина.

скучаю. глаза щенка

Потому что я люблю Старостина, Из. А его больше нет. Он замерз в лесу. А до этого мерз в сарае – как раз в тот самый момент, когда я сказала дряни, чтобы она все отменила. Вытащила Старостина из сарая. Провела в дом и спрятала в укромном месте, которых здесь полно. Я послала дрянь за Старостиным. Потому что он перестал отвечать на звонки. Потому что я уже кое-что знала про тебя, не соответствующее Буэнос-Айресу. Но тогда я еще не сердилась на дрянь, потому что понимала чувства дряни. Дрянь сказала, что ей жаль, что такой хороший план сорвался. Такой красивый. С морским пехотинцем Старостиным, вооруженным до зубов ружьем «Кригхофф», которое он достал где-то по большому блату. И за дикие деньги. Потому что для Старостина не существует ничего невозможного, когда речь идет об мне.

целую. и еще. и сюда. и вот здесь.

Ни один красивый план не стоит Старостина, мерзнущего в сарае. Дождаться естественного угасания Ба, о котором я узнала за новогодним столом, – план похуже. Но Старостину не придется мерзнуть. Не придется стрелять. Он будет в безопасности. Почему я сама не пошла за Старостиным?

не целуюсь

Из-за дряни. Дрянь сказала, что мне не о чем беспокоиться. И что он все устроит. А еще я хотела хоть еще немного прочесть о тебе, Из. Пару страниц, может быть – три. А Старостин подождал бы в тепле. Что бы с ним случилось – в тепле? Я была спокойна… То есть… Я не была спокойна с того момента, как увидела Хавьера Дельгадо.

Ты ведь знаешь Хавьера Дельгадо, Из?

Красавчика в футболке «Puerto Piramidas». Такие футболки продают именно там. В деревне Пуэрто-Пирамидас. На полуострове Вальдес.

Там, где киты. И ты, Из, тоже.

И немножко Хавьера.

я не скажу тебе

Он написал о тебе книгу. О тебе. И тебя там зовут так, как всегда звали – Изабо. И это самая лучшая книга на Земле. Про то, как ты жила на полуострове Вальдес. Сначала у тебя был мотоцикл – Локо Второй. Красавчик, amigo. А потом Локо сменили киты – красавчики, amigos. А потом ты уплыла с китами. И больше не вернулась.

ну-ка!

Я не плакала, Из. Потому что это самая красивая история на свете. Самая грустная. Такая красивая и грустная, что стоит купить билет. В Буэнос-Айрес, где тебя не убили, несмотря на уверения дряни.

Несмотря на уверения дряни, он не вытащил Старостина из сарая. Нет. Он вытащил на поле для гольфа Ба. Вывел за руку, как какое-то животное, – и подтолкнул вперед. И Старостин выстрелил. Он не промахнулся, несмотря на холод. Он хорошо стреляет.

Но плохо ориентируется в лесу. Когда начинается метель. Когда убиты двое. А мог бы не пострадать никто.

Я не знаю, как мне жить без Старостина, Из. Я ненавижу дрянь. Мы очень долго прикидывались, что ненавидим друг друга. Хотя были заодно. Но теперь я ненавижу его по-настоящему. Но никогда ничего ему не сделаю.

Потому что билет в Буэнос-Айрес уже куплен. И мы скоро встретимся, Из. Знаешь, как называется книжка?

«ДВА БИЛЕТА В НИКОГДА». Это ведь круто? Или не очень? Или полная фигня?

Как ты думаешь?

take care. bye

К О Н Е Ц

Примечания

1

Дорогая (исп.).

2

Грёбаные куски дерьма! (исп.)

3

Осторожно, малыш! (исп.)

4

Добрый день! (исп.)

5

Я – Эухения (исп.).

6

Что? (исп.).

7

Маленькие испанские закуски к пиву или вину.

8

Великолепный! (исп.)

9

Обаяшка! (исп.)

10

Красавчик! Иди сюда, красавчик! (исп.)

11

Привет! Как поживаете? (исп.)

12

Метель (исп.).

13

Привет, красавица! (исп.).

14

Персонаж популярного мультсериала «Симпсоны».

15

Французский музыкант испанского происхождения.

16

Самоназвание баскского языка.

17

Левочка (исп.).

18

Автосервис (исп.).

19

Марка ружья.

20

Начосы – чипсы из кукурузной муки.

21

Песня группы «Bronski Beat».

22

Криминалистическая наука о следах.

Content

Виктория Платова
Два билета в никогда

Пролог

Часть первая Дневник

Часть вторая Вечерние посетители

Примечания