Алексей Петрухин

Клан душегубов

ОТ АВТОРА

Эта книга задержалась с выходом на пять лет. История ее создания получилась долгая, запутанная, но интересная – сначала был мой пересказ этих событий режиссеру Олегу Степченко, потом у него, совместно с Александром Карповым, родился сценарий, по которому мы создали фильм «Мужской сезон. Бархатная революция». И уже после всего этого меня не оставляли мысль и желание высказаться до конца, в деталях и подробностях. Так и родилась книга. Можно сказать, что без сценария и без помощи моих друзей и настоящих творческих личностей – Олега Степченко и Александра Карпова она бы не появилась. Как не появился бы и фильм о жизни сотрудников Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков и их борьбе с мировым наркосиндикатом. Эту историю посмотрели десятки миллионов зрителей и не остались равнодушными...

А при содействии моих душевных друзей, критиков, горцев Миланы Касакиной и Дмитрия Иванова были написаны оба произведения – «Идеальный штурм» и тот роман-приквел, что вы сейчас держите в руках. Мне трудно выразить словами благодарность всем, кто помогал мне в создании романа, но я абсолютно уверен – без вас, дорогие друзья и коллеги, без вас, Милана и Дмитрий, их не было бы! А после выхода нашей первой книги «Идеальный штурм», по откликам читателей и критиков, можно смело утверждать, что она помогла тысячам людей осознать, понять, рассказать детям, а многим и справиться с этой бедой нашего времени – с наркотиками... Да и другие аспекты и реалии нашей жизни оценить по-новому.

Спасибо издательству «Эксмо» за доверие, за выпуск большого тиража «Идеального штурма», за экономические риски... Но каждый проданный экземпляр приносит пользу, и именно это ценят читатели в вашей продукции, в вашем выборе, и именно поэтому вы являетесь лидерами на книжном рынке России. Огромное вам спасибо, друзья!

Храни вас БОГ!

Алексей А. Петрухин

Уважаемый и дорогой читатель!

Предваряя эту книгу, не могу удержаться и не процитировать слова архимандрита Кирилла, так глубоко запавшие в душу и, по сути, оказавшие сильное влияние на мое отношение ко многим вещам в жизни. И эта книга, и предыдущая – «Идеальный штурм» – писались под влиянием его слов, как пишется и следующая – «9 мм до прощения»... Итак, ниже те несколько предложений, вняв которым мы сможем изменить мир.

«...Всякому живому существу, и в частности человеку, присуще чувство самосохранения – постоянное стремление поддерживать и сохранять свою жизнь, и по возможности избегать опасностей и всего для нашей жизни и благосостояния пагубного и вредного, и, напротив, желать и искать всего для нашей жизни и благосостояния полезного. И вот, руководствуясь этим чувством самосохранения разумно и помня, что наше личное благо тесно связано с благом окружающих нас людей, мы среди попечений о своем благополучии стараемся поддерживать и благополучие ближнего, который, в свою очередь, помогает нам в том, что необходимо и полезно для нас. При таком взаимодействии, при такой дружеской и взаимной помощи людей друг другу, естественно, благоустраивается и возвышается счастье людей, и чувство самосохранения становится благотворной силой, устроителем счастья человеческого.

Но часто под влиянием чувства самосохранения, ложно направленного, мы выходим за пределы справедливости и, заботясь о себе преувеличенно, впадаем в самолюбие, а потому попираем права ближнего и ради собственных выгод наносим ущерб его счастью. Естественно, обиженный ближний старается оградить свое право и дать отпор нашим несправедливым притязаниям. И отпор этот, по большей части, не ограничивается только делами самозащиты, но принимает более обостренный характер, потому что ближний наш, оскорбленный и раздраженный нашей несправедливостью, старается сам навредить нам – и так разгорается вражда...»

Любой комментарий к этим словам излишен. Не секрет, что вход в большинство острых жизненных проблем нам всем известен, а вот выход каждый ищет для себя сам, потому что найти его намного сложнее. В этой книге такие рассуждения порой имеют отношение к детективному сюжету, а порой не имеют никакого. Просто – это мои мысли. Будьте к ним построже. Нет, это не значит, что книгу я написал как прикладную инструкцию, повествующую о том, как надо жить. Да и кто я, чтобы поучать читателя, наверняка знающего все эти вопросы лучше меня. Просто – мысли, и делайте с ними, что хотите.

С пожеланием мира, терпения и Любви

Алексей А. Петрухин

Книга основана на реальных событиях. Все имена изменены или вымышлены. Любые совпадения имен, фамилий и названий СЛУЧАЙНЫ...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Источник сообщает. Суворовцев – настоящая это фамилия или нет, пока не удалось выяснить – сотрудник специального секретного управления, созданного в России в конце 90-х годов с целью обеспечения национальной безопасности и противодействия коррупции. Более точные, или сегодняшние, цели работы Суворовцева источнику пока неизвестны, доступ к такой информации крайне затруднен. Не подлежит сомнению, что в Главное управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков он внедрен не для «улучшения кадровой работы», как это звучит в официальном приказе. Суворовцев не кадровик. Он аналитик, профессиональный контрразведчик. Дополнительной информации немного. Все пока очень скудно и стандартно. В общении сдержан. Разносторонне развит. Имеет опыт совместной работы с подразделениями Интерпола и иностранных спецслужб. Достоверной информации о привычках и связях, устойчивых личных отношениях – пока нет. Работаем над этим.

Я не знаю, чем все это закончится. Все эти мои записи в дневнике, которые уже превратились, можно сказать, в книгу. Да – это уже книга. Это жизнь. Моя жизнь. Хотя это – одно и то же. Моя книга – моя жизнь. Я пишу только о том, что знал и видел лично, своими глазами. А моя жизнь – это книга. Правда, я не знаю, какой у нее будет финал. Человеку не суждено знать, и это большое счастье, кстати.

Так вышло, что жанр этих записей – то есть этой книги, то есть моей жизни – определился сам собой. У меня не получилась лирическая проза, и фантастика тоже как-то не пошла – хотя все это тоже можно в моей жизни обнаружить, в некоторых количествах. У меня получился современный жесткий детектив. Я не выбирал жанр книги, нет. Я выбрал нечто другое – жанр жизни, которой живу. Потому что я сам выбрал профессию. Или мне только кажется, что выбрал сам... Но, как бы там ни было, у меня отличная профессия, я ею доволен. Моя профессия – бороться с плохими, очень плохими, плачевно плохими людьми, которых почему-то всегда больше, они лучше информированы, финансированы и вооружены. Интересно почему? А у них активы, офшоры, продажные чиновники, депутаты и пресса. Вертолеты и танки. А у нас мало сторонников, патронов и рычагов, только вера в себя. В общем, все это сложно, в двух словах не расскажешь. Одним словом, я – сотрудник одной из российских спецслужб, подполковник Суворовцев.

Я не писатель, я разведчик, но профессии эти близки – обе основаны на способности рассуждать и делать выводы. Я никому не показываю свои записи, и, думаю, мне никогда не разрешат опубликовать их, ставших моей книгой. Потому что вряд ли устареют имена и технологии, которые знаешь в силу профессии. Вот интересно, устареют ли когда-нибудь проблемы, которыми приходится заниматься? Вряд ли. Всегда будут существовать те, кто делает деньги на оружии и наркотиках и при этом чувствует себя отлично, и те, кто тоже мог бы этим заниматься, тоже чувствовать себя отлично, но почему-то вместо этого борется с такими. А сам чувствует себя – да в общем тоже хорошо. На здоровье, моральное и физическое, вроде бы, не жалуется. Через десять минут – у них тренировка. Правда, и я на здоровье, моральное и физическое, вроде бы, не жалуюсь.

* * *

Сотрудники Главного управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков не знали, почему незнакомый им человек пришел в спортивный зал, в который приходили только свои, случайных посетителей здесь не было. Все, тягавшие здесь штангу и дружелюбно бросавшие друг друга на видавшее виды татами, были оперативниками со стажем, а это значит, что лишних вопросов они обычно не задавали. Пришел – значит, имел право прийти, а кто такой – если надо, сам скажет. А не скажет – скоро станет ясно.

Но незнакомый им сотрудник ничего не сказал. Он коротко и доброжелательно кивнул – всем присутствующим и одновременно никому конкретно, – после чего удалился в самый дальний угол зала. На нем было кимоно. Когда он проходил по залу, оперативники, тоже одетые в кимоно, – в прошлом многие из них были мастерами спорта по дзюдо и самбо, – с насмешкой посмотрели на его белый с желтой полосой, почти самый низший, пояс. У них у всех был черный – спортивные победы давали им это право. А когда незнакомец сел на пол и отсутствующим взглядом уперся в белую стену, и вовсе потеряли к нему интерес – ну, вот, все ясно, новичок из отдела транспорта, или что-то в этом роде, купил кимоно час назад в спортивном магазине, в спорте блистал разве что в игре в города, да и то в детстве. В зал пришел, потому что по штатному распорядку всем сотрудникам положено поддерживать физическую форму. Зачем физическая форма «ботанику», правда, непонятно. Ну, пусть будет, жалко, что ли. Пусть сидит в углу – не мешает же, кушать не просит.

Так, или примерно так, думал и майор Вершинин. Он был матерым опером, что называется, старой школы – с лицом, на котором, как иногда казалось, из всего богатства мимических красок владельцем его были оставлены только три выражения на все случаи жизни: просто свирепое, свирепо-печальное и свирепо-веселое. Но в коллективе его любили. За что? Примерно за то же, за что в русских сказках народ любит бывалого солдата или Ивана-дурака: за то, что человек хороший, говорит, что думает, и денег копить не умеет. Плюс – конечно, за подвиги. В этом смысле Вершинина было за что любить – по части подвигов он настоящая звезда Управления. Все наиболее громкие, в прямом и переносном смысле, операции по уничтожению организованных преступных схем проходили с его участием. В общем, если где-то в преступном мире что-то горело и взрывалось – как правило, в эпицентре взрыва или возгорания находился Вершинин, а еще чаще – он и являлся причиной возгорания.

Вершинин удостоил новичка в идеально белом кимоно коротким равнодушным взглядом. И снова переключился на штангу. Вряд ли он даже стал в этот момент задумываться, кто это такой. Вершинин предпочитал задавать себе этот вопрос только в самых крайних случаях – например, если не знакомый ему человек стоял в трех шагах и целился в него из пистолета. Да и то, даже в этом случае Вершинин предпочитал сначала разрядить пистолет в незнакомца, а потом, с любопытством глядя на дуршлаг в грудной клетке вероятного врага, задавать себе этот вопрос – кто же это такой? Был.

А этот незнакомец в белом кимоно не целился ни в кого даже взглядом – он сел на пятки, расслабленно положил руки на колени, выпрямил спину и теперь смотрел прямо в белую стену. Оперативники с насмешкой переглядывались, глядя на новичка: «Йог, ёпт!»

* * *

Что такое добро и что такое зло – вот что я должен понять, чтобы узнать свой путь. Что такое путь, если не линия, проложенная между добром и злом? Она не бывает прямой, прямым может быть меч, но он тоже должен знать, что такое добро и что такое зло.

Конечно, мне неведома грань между добром и злом. Мудрым, жившим до меня, и всем ищущим мудрости, живущим сейчас, и всем забывшим мудрость, которые будут жить после, – всем им, всем нам не дано до конца понять, что такое добро и что такое зло. Точнее, не дано выразить это словами, прямо, четко, раз и навсегда. Границы между добром и злом ежедневно, ежечасно, ежесекундно меняются. Они живые, так же, как и мы. Все границы между государствами придуманы человеком, и потому они живут вместе с ним, живут его жизнью, нарушаются, рушатся и снова восстанавливаются. Границы между добром и злом ничем не отличаются от государственных. Они так же условны и так же зависят от человека, от его представлений о них, от его готовности следовать им и чтить их.

У каждого человека границы между добром и злом – свои. Личные. Потому и разные. В мирное и военное время. Они разные даже в лесу или в пустыне. Разные, когда денег в кармане много или мало, когда ты один или в окружении толпы, когда пьян или трезв, вооружен или безоружен. Они разные.

Вот первая линия, которую я мысленно черчу на этой белой стене. Она означает первую мысль, которая может быть высказана мной с уверенностью, заслуживающей этой белой стены. Я не могу выразить, что такое добро и зло. Мне не дано это знать. Не дано. Вот линия.

Я могу только чувствовать. И каждый может это чувствовать. Есть что-то такое внутри, что подсказывает, где именно, сейчас, здесь, именно для него, определенно и явственно, проходит его личная граница. Каждый. Это точно. Я знаю это точно и очень хорошо. Вот вторая линия на белой стене. Очень хорошо. А я, пожалуй, молодец.

* * *

Незнакомец в белом кимоно встал и несколько секунд смотрел в зал. Никто не обернулся в его сторону.

Новичок несколько секунд смотрел на майора Вершинина, потом вышел из зала, так же тихо и незаметно, как вошел.

* * *

Источник сообщает. Майор Вершинин. Заместитель начальника Главного управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. В спецслужбе – с 1989 года. На персональном счету более двадцати успешных операций по пресечению деятельности преступных группировок, занятых наркоторговлей, десятки «перекрытых» трафиков и наркопритонов. Фанатично предан делу. По отношению к врагу беспощаден. Склонен к проявлению жестокости, в ходе проведения операций лично застрелил семь человек. Это только по официальным данным, но источник полагает, что эта цифра занижена. Непредсказуем, из-за этого есть проблемы с руководством и карьерным ростом. К карьере, впрочем, особо не стремится. В отношениях с руководством неуживчив и резок. В кругу коллег низшего и среднего звена пользуется уважением за прямоту. Женат, есть дочь. Жена Вершинина страдает наркотической зависимостью, что является на сегодняшний день нашей существенной победой. Контролировать его впрямую или завербовать источник не видит возможности, но не видит и необходимости. По мнению источника, фактор наркотической зависимости жены Вершинина в сочетании с его эмоциональной неустойчивостью даст возможность косвенно манипулировать его служебными действиями.

* * *

Я много о нем слышал, об этом Вершинине. Да, когда он узнает, что я теперь буду с ним рядом, и не просто рядом, а за его спиной, всегда – за его спиной, пристально наблюдая за каждым его шагом, не упуская ни единой мелочи, докапываясь до самой сути того, чем он занят, а если понадобится, так и до самой сути того, кто он есть, представляю, что он скажет. Таких дуболомов я видел много. Будет грубить, конечно. Я буду молчать в ответ. Потом он будет говорить в курилке другим таким же дуболомам, с интонацией неудачника, знающего жизнь: «Да, еще один карьерист на нашу голову! Прислали! Только таких и двигают по службе, только таким и везет! Все у них как по маслу, как по нотам. Звания – пожалуйста, отпуск – держите путевочку! А тут всю жизнь пашешь, пашешь, а ничего не прилипает!»

Если бы у меня было желание поспорить с этими «обиженными жизнью», я в первую очередь спросил бы – а кто виноват в том, что к тебе «ничего не прилипает»? Да ты же сам, дуболом, и виноват. Потому что прилипает только к гладким, чистым поверхностям. А ты? Колючий, шершавый, бесформенный пень. Что к тебе может прилипнуть, кроме неприятностей, которыми ты гордишься, считая их признаком своей порядочности? Но быть по уши в проблемах – еще не значит быть хорошим человеком. И, тем более, – хорошим оперативником. Быть им – по-моему, значит делать дело, быстро, четко, без эмоций и без обид. На «несправедливую жизнь». Я считаю, что жизнь абсолютно справедлива. Жестока? Да, вероятно. Но абсолютно справедлива. Сильным она помогает, слабых убирает с дороги. Жестоко, согласен. Но почему несправедливо? Все справедливо. Естественный отбор. Если идешь к волкам, зачем берешь с собой сачок для ловли бабочек?

Да, я карьерист, и доволен этим, даже горжусь. Потому что у моей карьеры есть цель, есть идея, идеология. Я знаю, чего хочу достичь, и знаю, зачем хочу достичь этого. Но главное – знаю, что буду делать, когда это случится. Это делает мою личную войну со злом осознанной, имеющей смысл.

Такие, как Вершинин, считают, что добро должно быть с кулаками. А я всегда считал, что добро в первую очередь должно быть с головой. По-моему, я прав.

Конечно, я знаю о нем и много хорошего. Службе он отдал все. Все, что у него было. Молодые годы своей жизни, свое здоровье, которым Бог его не обидел, свои нервы, которыми, по правде сказать, Бог его обидел. Знаю, что он никогда не позволит себе взятки, подтасовки фактов. Не позволит ни себе, ни другим. Он честен и прям. Этим чертам его характера не могу не отдать должное. Прекрасные черты, а для нашей профессии – прямо-таки обязательные. Иначе – яма. Но. Бессребреник, опять же, само по себе еще не значит – праведник. Все зависит о того, для чего отказался от серебра. В чем идея, какова идеология? Какова идеология такого человека, как Вершинин? Честно говоря, у таких, как он, по-моему, ее вовсе нет. Она им не нужна. Я знаю его, хоть мы и не знакомы. Я смотрел на него в зале секунд пять, не больше, но я его понял.

Он просто считает, что делает хорошее дело – искореняет преступность и коррупцию, стоит на страже, так сказать. А уж зачем, как и во имя чего он это делает – его не волнует и, скорее всего, даже не приходит ему в голову. Эдакий Портос – «Я дерусь, потому что я дерусь». Но этого мало, майор Вершинин. В современном мире этого мало, слишком сложным, развращенным и извращенным он стал, а вместе с ним и мы, его специальные отряды. Наша миссия в том, чтобы постоянно задумываться, для чего мы это делаем, ради какой идеи. Иначе станем просто – мясники.

Более того, если ты борешься со злом просто «потому что я дерусь», в один прекрасный момент ты можешь стать тем же, против кого борешься. Это легко – стать монстром. Потому что превращение происходит незаметно, а в ряде случаев – еще и сопровождается приятными ощущениями. Ощущениями власти.

Со злом надо не бороться, его надо обнаруживать, вскрывать. И оно погибнет само, как колония бактерий, не переносящих дневного света. Зло не переносит ясности, оно обретается в мутной воде, в сумерках путаницы, туманных фраз, кавычек, тайных делишек при закрытых дверях. Зло всегда требует тайны, в этом его основа, ему всегда есть что скрывать, будь то мысли или доходы. Добро, напротив, как растение, всегда поворачивается к свету.

Добро не в борьбе, а в ясности. Мудрость учит отказу от борьбы. Не борись, ибо ты неизбежно становишься тем, против чего борешься.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Удар тяжелым панчем пришелся Клерку точно в лоб. Он получился хлестким, а звук от него – коротким и, странное дело, гулким, будто в голове у Клерка, кроме двух-трех мыслей да щепотки кокса на ее донышке, ничего не было. Седой улыбнулся. За весь сегодняшний день, проведенный на поле для гольфа, это был первый более или менее приличный удар. Клерк рухнул как подкошенный. Седой никогда не любил спорт, в любом его проявлении. В школе он сбегал с уроков физкультуры, за что был презираем своими товарищами, а иногда и бит. Позже, в институте, под любым предлогом саботировал все эти тупые спортивные соревнования и праздники. Когда, наконец, попал в армию, казалось, здесь от спорта не уйти. Однако он изловчился и пристроился где-то при штабе не то чертежником, не то писарем. У него был особый, незаменимый дар – умение найти теплое место и быстро его занять.

Да, Седой не любил напрягаться, поэтому так относился не только к физкультуре, но и ко всему, что связано с физическими упражнениями. Много позже, в середине 90-х, уже будучи признанным авторитетом в криминальном мире, он попытался, чтобы не отставать от всех этих клоунов от политики и бизнеса, заняться теннисом, но тут же охладел к нему, раз и навсегда. То же самое произошло и с горными лыжами. И вот теперь гольф.

Он понравился ему в ту самую минуту, когда впервые почувствовал в руке приятную тяжесть металлической клюшки. И хоть его всегда окружали телохранители – Щука и Скала, эта тяжесть длинного металлического предмета в руке усиливала ощущение почти полной защищенности.

Игра сегодня не задалась с самого утра. Со скрипом дотянув до пятой лунки, на шестой Седой встал как вкопанный. Масса вопросов, связанных со встречей беспрецедентно огромной партии наркотиков, не давала ему покоя и мешала сосредоточиться на игре. И еще этот голос! Высокий, скрипучий голос Клерка за спиной раздражал его сейчас больше всего.

– Он подошел ко мне сзади, я даже не успел застегнуть ширинку, – заунывно проскрипел Клерк.

Седой не спеша покачивал клюшку около мяча, пытаясь сосредоточиться на игре.

– Надеюсь, он тебя... А?

– Нет! – Клерк взбодрился, босс вступил с ним в диалог, и это сулило хорошие перспективы. – Хуже!

– Хуже? Интересно, что же для тебя – хуже! Он тебе отказал?

– Он приставил мне пистолет к заднице! Представляете?! Холодный металл к теплой заднице! Кошмар!

– Кошмар, точно. Пистолет должен был запотеть. И заржаветь через некоторое время, – ядовито предположил Седой.

– И он начал меня обыскивать! Я не мог сопротивляться. Он сказал: только дернись, и я как будто случайно нажму на курок. А ведь он не имел никакого права меня обыскивать. Никакого!

Седой выпрямил затекшую спину. Терпеть этот голос, слушать все эти уродливые подробности стало невыносимо.

– Не имел права, – угрожающе произнес он. – Чудно! Не имел права обыскать мужчину, со спущенными штанами нюхающего кокаин в женском туалете. Конечно! А ты имел право совать свой вечно обдолбанный нос в мои дела, а после – меня же шантажировать?!

– Это не так!

Клерк не успел договорить. Резко замахнувшись клюшкой, Седой попал ему точно в лоб, и он упал.

Седой посмотрел на него, но пожалел, кажется, себя – чем приходится заниматься в такой день.

День был удивительно солнечным. Где-то высоко в небе заливалась какая-то глупая и, видимо, плохо информированная птица, а на краю поля, в высоком «грине», Седой разделывался с Клерком, нанося удар за ударом.

На другом конце поля Скала нагнулся и поднял мячик.

– Гейм овер, – сказал он и, подбрасывая мяч в руке, двинулся по полю к своему боссу.

Вскоре Щука догнал его, и они вдвоем пошли по ухоженной траве, аккуратно поднимая ноги, будто им позволили идти по дорогому ковру, не снимая обуви.

* * *

Клерк лежал на мягкой, неестественно зеленой траве, широко разбросав руки, как человек, уставший после долгой дороги. Он был едва жив – и от боли, и от ужаса внезапной и жестокой расправы.

Седой обливался потом и тяжело дышал. Для человека, давно разменявшего шестой десяток, это была нелегкая работа. В руках он вертел исковерканный панч, клюшка погибла безвозвратно.

– Заберите этого идиота, – приказал он подошедшим Скале и Щуке, – пока я его не убил.

– Че будем с ним делать? – осторожно спросил Скала, тонко чувствовавший перемену настроения своего босса.

– Что хотите. Только не убейте его, иначе он не скажет, что должен вернуть. Это надо было сделать еще вчера. – Седой отшвырнул от себя испорченную клюшку и пошел прочь. Неожиданно остановился и добавил: – Позвонит Философ – немедленно соедините. Я должен знать, что там происходит!

* * *

Седой. Теневой наркобарон. Контролирует прибыль от оборота примерно 25% тяжелых наркотиков, поступающих в центральную часть России. Имеет ряд бизнесов, используемых им для прикрытия нелегальной деятельности по продаже наркотиков. Имеет широкие связи в мире бизнеса в России, США, Израиле. По агентурной информации, во время поездок за рубеж неоднократно встречался с лицами, имеющими отношение к спецслужбам других стран.

* * *

Да, старый знакомый. Вот усмешка судьбы. Нормальные люди, если в часы уединения просматривают фотографии и изучают биографии, то – чьи? Фото – своих предков, родных, близких. Ну, в крайнем случае, каких-нибудь знаменитых актеров. Биографии – великих ученых и полководцев. Нормальные люди получают, таким образом, заряд положительных эмоций и кучу хороших примеров – для подражания, так сказать. Я тоже каждый день просматриваю фотографии, изучаю биографии. Но... наркоторговцев, мафиози, убийц, аферистов. Тоже получаю заряд, только совсем с другим знаком. Подражать им – желания нет, а вот удушить – очень даже. Но я всегда помню – не борись со злом, просто выводи его – на чистую воду. К свету.

Получается, у меня тоже – «пашешь, пашешь, а ничего не прилипает», в смысле, хорошего. Монстры одни, и я, их изучающий, прямо как Иван Павлов какой-то над лягушками. Ладно. Продолжим изучать живую природу. Раздел – чудовища, отряд – приматы. Кто там следующий, заходите!

* * *

Суворовцев изучал фото Седого на мониторе своего ноутбука, уютно проживающего в небольшом чемоданчике, с которым он в последнее время не разлучался.

Затем открыл следующий файл.

* * *

Клерк. В прошлом – младший научный сотрудник Московского госуниверситета. Был уволен с кафедры экономики из-за конфликта с руководством на почве личных отношений. По имеющейся информации, проходил по уголовному делу как участник драки с нанесением тяжких телесных повреждений коллеге по кафедре. Дело закрыто за взятку. В 90-х годах занялся бизнесом. В это же время познакомился с Седым. Стал его подручным. По агентурной информации, именно Клерк расплачивался с исполнителями 4 заказных убийств, в результате которых гибли конкуренты Седого по нелегальному импорту наркотиков. Сам имеет устойчивое пристрастие к наркотикам (кокаину). Находится под влиянием племянницы Седого.

* * *

Ну вот, пожалуйста. Вот биография. И как это объяснить? Жил-был на свете младший научный сотрудник. Как говорится, жил себе, никого не трогал. Потом какие-нибудь десять лет, и этот младший научный сотрудник – член преступного клана, расплачивается с киллерами. В какой сказке возможны такие превращения? В сказках, конечно, они тоже есть. Царевна в лягушку – это запросто. Обратно – уже с затруднениями и всевозможными испытаниями, что, в общем, справедливо и правдиво полностью. Потому что стать лягушкой из царевны легко, достаточно один раз ошибиться, а вот наоборот – это уже целый проект, требующий вложений, сил, времени, и вообще. Большого упорства и профессионализма. А вот в жизни почему-то превращения чаще всего необратимы. Жил младший научный сотрудник – стал наркоманом и бандитом, и все. Обратно младшим научным сотрудником, берусь утверждать, уже не станет. Не расколдуется. Стал лягушкой – ею и помрет. Кстати, лягушки полезны и занимают важную роль в экосистеме, а мне лично даже симпатичны, уважаю я их – за оптимизм. Так что использование их в этом примере – случайно. Да, о чем это я? Клерк. Ну и гад же ты, научный сотрудник!

А почему, интересно, эти превращения так необратимы? Вот ни разу такого не видел, чтобы, например, получил человек власть большую – и вдруг бац, стал лучше в сто раз. Обычно становятся хуже. Пришлось с ним знакомиться заново. Знакомлюсь заново и вношу поправки в его файл: все, он теперь не такой, каким был много лет, он теперь вот такой – упырь. А вот чтобы наоборот, – к примеру, знал я одного упыря, а он потом – бац – и хорошим стал, каким до этого был, – такого я не видел. Получается, перемена человека от хорошего к плохому – необратима. То есть, если выпил водицы из лужицы и стал козленочком – все? Так и будешь козлом? До гробовой доски и алых подушечек? Но почему? Потому что стать хуже – легче, чем стать лучше? Да, наверное. Еще и потому, что для того, чтобы стать лучше, надо обязательно что-то потерять. А для того, чтобы стать хуже, – не обязательно.

Сколько же грустных мыслей может прийти в голову из-за одного младшего научного сотрудника! Да. Глазки у тебя нехорошие. Помяни мое слово, плохо кончишь ты, младший научный.

* * *

Суворовцев закрыл файл Клерка и открыл следующий.

В нем были короткие досье на телохранителей Седого.

Приступив к ним, он снова едва заметно усмехнулся.

* * *

Щука. Один из подручных Седого «по специальным поручениям». Несколько раз арестовывали в ходе специальных мероприятий за незаконное хранение оружия и наркотиков. Благодаря покровительству Седого и его широким связям всегда уходил от правосудия. По агентурной информации, причастен как минимум к двум убийствам, жертвами которых стали конкуренты и должники босса. Самоуверен. Жесток. Дерзок. Склонен к психопатии и неадекватным действиям.

* * *

Скала. Профессиональный спортсмен. Начинал с занятий боксом в детской спортивной школе, где потом сам работал тренером. Став профессиональным боксером, спортивную карьеру продолжить не захотел, предпочел в начале 90-х годов зарабатывать деньги, принимая участие в нелегальных боях без правил. Охотно соглашался на предложения заработать, оказывая давление на конкурентов, должников. В 1996 году оказался под следствием по обвинению в убийстве совладельца крупной коммерческой фирмы. Был освобожден за недоказанностью вины, на самом деле – выкуплен Седым, искавшим опытного и исполнительного подручного. Имеет широкие связи с низовыми представителями криминального сообщества. В результате спортивных травм несколько заторможен. Склонен к агрессии. Скрытен. Немногословен.

* * *

Да, ну что тут скажешь. Красавцы. Показательные отморозки. Я таких люблю. Ходячие кувалды.

Мы всегда считали в своей работе, что глупые – а встречаются иногда просто адски глупые, просто реально безмозглые – гораздо опаснее для общества. Потому что умному достаточно намекнуть, что с ним будет, если что-то пойдет не так, как нам бы хотелось, и он, умный, сам себе нарисует картину того, что с ним будет, причем гораздо страшнее, чем даже ему хотели нарисовать, и откажется от своих планов. Я не раз с успехом использовал этот прием. Иногда даже на грани блефа. Да, бывало и такое – предполагая, что данный персонаж может наделать больших глупостей, я иногда намекал ему – конечно, блефуя, – что мы «уже работаем по нему, и его ждет большой сюрприз», даже гораздо больший, чем те глупости, которые он задумал. И лицо, и интонация у меня, видимо, получались настолько убедительными, что «персонаж» отказывался от своих планов, а потом еще и благодарил меня – за то, что так «вовремя предупредил». Можно сказать, спас. Смешно даже.

Да, на самые разные, часто дерзкие, психологические ходы идешь в нашей работе. Конечно, спору нет, лучше работать «по фактам» и твердо стоять обеими ногами на земле, имея точные данные и проверенные сведения. Но не всегда так бывает – актером в нашей работе тоже надо быть. Хотя этот театр, увы, действует не на всех. Как всякий театр, он рассчитан только на тех, кто может понять мысль актеров и режиссера, кто обладает умом и, в конце концов, осознает, во что может вляпаться. Более того, иногда и сам способен «накрутить» себе страхи и мысли и благодаря им опомниться, остановиться. А есть ведь такие, кто никакую «режиссерскую мысль» понять не смогут – какое там.

Скала и Щука, по виду, именно из этих. Им пока кровь не пустишь, пока руку не сломаешь, или лучше обе, не то что не остановятся, вообще не поймут, о чем речь, будут идти напролом и шашкой махать во все стороны. Тут и страдают все, кто оказывается рядом. Вот это действительно страшно.

Увы, отсюда и частая жестокость оперов в отношении задержанных – на всякий случай, лучше «проработать материал», так сказать, «промять пюре» как следует. А то пока разберешься, умный он или глупый, этот задержанный такое наворотить может, что тебе же от начальства и достанется – опасного врага не разглядел.

Потом, когда начинаешь заниматься еще более «высоким эшелоном», понимаешь и другое. Что отморозки часто служат не тому, у кого физическая сила, а главное – у кого оружие. Потому что Зло считает так же, как я, – важно быть не столько с кулаками, сколько с головой.

Получается, что по ряду вопросов наши взгляды со злом совпадают? Получается так. А что делать? Умные все-таки действительно опаснее глупых. Впрочем, и эти двое – не такие уж дурачки, какими хотят получаться на фотографиях. Дурачки в этом мире так долго не живут и так близко к кашалоту типа Седого не подбираются. Для дурачков наезд на владельцев табачной палатки – потолок. Скала и Щука – ребята если не с мозгами, то уж совершенно точно – со своими планами.

Да, теплая компания. Нет, что ни говори, а в этой теплой компании Вершинина не могу себе представить. Конечно, со Скалой и Щукой он быстро нашел бы общий язык. Язык бейсбольных бит. А вот с Седым... Не могу представить их рядом. Нет, пока не могу. Хотя есть множество вещей, которые я себе не могу представить. Например, что я буду собирать досье на своих. Так, пожалуй, и на себя самого скоро папочку собрать попросят. Интересно, кстати, было бы почитать досье на меня. Есть ведь такое, и не одно. Надо будет почитать, при случае.

* * *

Суворовцев закрыл файлы с досье. Потом быстро и деловито проверил почту. Задержал на секунду взгляд на баннере, который отчаянно убеждал:

Создай личный блог. Еще одна жизнь!

Улыбнулся и закрыл ноутбук.

Еще одна. Куда уж больше. Нет, спасибо.

* * *

Все теперь у майора Вершинина было плохо. А начиналось, вроде бы, замечательно. Юридический факультет университета – отличником там, конечно, не был и усидчивостью в библиотеке не отличался. Но в общем учился не хуже многих, а главное – не хотел распределения в теплое спокойное местечко, о котором мечтали многие его сокурсники – сесть в мягкое кресло где-нибудь в адвокатской конторе или юридическом отделе нефтяной корпорации. Из возможных неприятностей в жизни – только неисправность кондиционера в кабинете, к тому же легко поправимая. Вершинин, напротив, еще на первом курсе заявил, что собирается стать оперативником, хочет туда – на улицы, в банды, в расклады, в группировки, в самое пекло, где никакого кондиционера и сплошные неприятности. Декан факультета сам был в молодости оперативником и таких, как Вершинин, любил. Поэтому опекал его буйну головушку все пять лет учебы, а потом позаботился, чтобы он получил хорошее распределение. Конечно, хорошим оно было в том только смысле, что гарантировало все, что угодно, кроме спокойной жизни. Вершинин попал тогда в едва образованное, лишенное опыта, профессиональных кадров, должного финансирования и должной юридической базы Управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Было это на заре 2000-х, когда сам факт незаконного оборота наркотиков только начали признавать как факт. Хотя наркомафия уже давно существовала – как факт и как класс. Ее ключевые руководители с усмешкой встретили новость о создании такого Управления. И неудивительно – ну какую угрозу оно могло для них представлять? Первоначальный состав был пестрым – кого здесь только не было: и бывшие милиционеры, и экономисты, вообще мало что понимавшие в оперативной работе, и крошечная группа бывших гэбэшников, у которых плачевно не сложилась карьера и которым вновь созданное Управление едва ли давало шанс эту карьеру начать заново – разве что дотянуть кое-как до пенсии. В общем, безобидный сброд – так восприняли поначалу эту команду в наркоэлите.

Но уже через несколько лет все стало хоть и медленно, но неуклонно меняться. Случайные люди уходили, а вместо них приходили опытные профи, разочарованные в перестроечном мире, сулившем много денег за мало времени тем, кто бросал службу и уходил в бизнес. Те, для кого присяга и служба Родине в свое время не были пустым звуком или чисто меркантильным выбором, возвращались в спецслужбы, чтобы сделать их другими – обновленными, испытавшими много разочарований, но готовыми стать сильнее. Так формировалось Управление, которое уже через пять лет стало боеспособной машиной, с отличной аналитикой, отменной оперативной службой и разветвленной сетью информаторов, синтезировав в себе лучший опыт КГБ, МВД, ФСБ, а потом направив это грозное оружие, смесь опыта и спецтехнологий, на врага – наркотрафик. К этому времени непонятное словцо «наркотрафик», которое, казалось, выпрыгнуло из какого-то фильма о Джеймсе Бонде, стало обыденным и никого уже не удивляло. Россия была частью мирового наркотрафика и уже не боялась в этом себе признаться.

Весь этот непростой путь прошел вместе с Управлением и Вершинин. Карьера его шла в гору, как танк – медленно, но верно. Нельзя сказать, что он был любимчиком у начальства – этому мешал его непокорный характер, не умел он кланяться и вообще принимать правильные позы подчинения. Но и руководители, и коллеги знали, что делу он предан и дело свое знает. Так что генералом Вершинин не стал, конечно, но стал майором и даже замом начальника Управления. Можно было бы даже сказать, что к этому времени своей карьерой он был более чем доволен, если бы умел оперировать таким понятием, как карьера.

В личной жизни у него тоже все складывалось хорошо: красавица жена, а потом и славная дочка. Это было время, когда, просыпаясь, он мог сказать себе: все у меня хорошо! И так и делал. Это было. Когда-то, давным-давно.

Теперь же майор Вершинин лежал на потрепанном диване в своем кабинете и не мог уснуть.

«Когда же это началось, в какой момент?» – думал он. Так хотелось это понять, все последнее время хотелось понять. Для него это было очень важно.

Конечно, сказать по правде, мысли Вершинина выражались иначе, короче и выразительней, и полностью отражали понимание сути текущего момента в его биографии:

«Сука, как же я попал в эту ж..?»

Сегодня он четко вспомнил этот момент.

Эта большая «Ж» началась, когда его назначили заместителем начальника Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

Точно. Он прекрасно помнил этот день. Помнил его не как день триумфа, потому что не особо рвался к этой должности. Вообще считал, что самая лучшая работа – реальная, оперативная, потому как она – живая. А кабинетную работу Вершинин не любил, не уважал и ни во что не ставил. По его глубокой убежденности, кабинетное начальство было придумано нечистой силой для того, чтобы мешать таким, как он, делать свое дело. Впрочем, вся система его мистических и религиозных взглядов была столь запутана и при этом столь примитивна, что пока ее следует опустить.

Да, Вершинин помнил, что его вызвал тогдашний начальник Управления и довольно долго хвалил, что сразу его насторожило, он понял, что против него готовится какая-то гадость. Давно привык, что его обычно обширно ругают – за самоуправство и нарушение субординации, ну, а в конце сдержанно хвалят за ликвидацию чего-то и кого-то. А тут его просто хвалили – за морально-волевые качества, например. И к концу похвал за морально-волевые качества до него дошло, что против него готовится не просто гадость, а полноценная диверсия.

И не ошибся – ему было предложено кресло заместителя начальника Управления. Шеф так и сказал – кресло, что совсем добило Вершинина. Он даже весь взмок и емко про себя подумал:

«Мне пипец».

Такие апокалипсические мысли редко посещали его, даже в крутых переделках. Чаще фразой «Тебе пипец» он сообщал о наступлении этого состояния другим – своим врагам, наркоторговцам.

Но в тот момент именно так подумал о себе, сразу представив себя сидящим в кресле, почему-то в нарукавниках, какие носили бухгалтеры во времена Остапа Бендера. Ему стало дурно.

Шеф воспринял его угрюмое молчание и растерянное выражение лица как знак согласия и долго тряс его руку, повторяя: «В добрый час, в добрый час, майор».

Но час, по всей вероятности, был недобрым.

После назначения нарукавники Вершинин, конечно, надевать не стал. Он остался верен своему боевому уличному стилю работы, но объективно работы прибавилось вдесятеро. Теперь надо было не только делать кучу своей работы, но и куче других людей сообщать, что им делать, и проверять, сделали ли, и бить по мозгам, а иногда и по мордам, тех, кто не сделал или сделал плохо.

Уже через пару месяцев такая работа полностью поглотила его. Он в ней буквально растворился.

* * *

Ничего удивительного. Я вообще считаю, что лидерами не становятся, ими рождаются. Это точно. Потому что лидер – это не профессия, даже не набор навыков. Это склад ума и состояние души. Конечно, из Вершинина начальник был никакой. Он ничего никому не доверял, во все дела впрягался сам, особенно в ответственные, и тащил этот воз, который со временем требовал все больших усилий, а главное, времени. А вот его-то как раз становилось все меньше и меньше. Финал такой истории известен: бесконечный аврал, потом – истощение, дефицит уже не только времени, но и сил, затем – усталость, снижение адекватности принимаемых решений. А дальше – все, обвал.

Постепенно он, конечно, понял, что дорога от дома до работы и обратно, отнимавшая пятьдесят минут, – это, конечно, расточительство, и начал оставаться ночевать в своем кабинете. Я давно заметил такую интересную закономерность – все известные мне прирожденные руководители – тоже трудоголики по складу, но у них находится время и на семью, и на спорт, и на путешествия, на хобби и всякие глупости, даже на философские размышления. Вот у меня, например, всегда оно есть. Я очень много работал, но никогда не зашивался. Конечно, приходилось иногда работать в авральном режиме, не спать ночами или спать в машине – без этого работа оперативного сотрудника просто немыслима. Но все дело в пропорциях и в твоем отношении к ним. Если начинаешь думать, что спать в машине месяцами, пахнуть, как партизан, и питаться в «Мак-авто» – это круто, ты пропал. А вот все известные мне плохие руководители обязательно живут в постоянном аврале. У них всегда звонят два телефона, и они не понимают, кто звонит и, главное, в каком кармане звонит, у них всегда уже полчаса, как должна была начаться следующая встреча, а они никак не закончат текущую, потому что на нее на сорок минут опоздали, у них первое дело в блокноте назначено на восемь утра, а последнее – на полвторого ночи. Учитывая опоздание, нарастающее к концу дня, последнее дело приходится на три часа ночи, отбой – на пять утра. Ну, и так далее. Паранойя.

Как говорил один из моих бывших друзей... Ничего себе, сказанул и тут же споткнулся, как на бегу об упавшее дерево. Вот выражение – бывший друг... Я и сам не думал, что так бывает. Но бывает. Спотыкаешься. Бывший друг – он и есть упавшее дерево, которое прерывает твой бег, и ты падаешь, а потом нужны силы, чтобы подняться. Дзигоро Кано, отец дзюдо, которого считаю одним из своих духовных учителей, хоть мы никогда и не виделись и не беседовали, именно так, кстати, объяснял правильное использование ног при исполнении подножек в дзюдо. Твоя подставленная нога – это упавшее дерево, об которое должен споткнуться и упасть бегущий противник. Но это – противник. А почему сам падаешь, споткнувшись не о сухое, упавшее, мертвое дерево, а об живого человека, к тому же друга? Нет, не сейчас. Сейчас не хочу об этом, очень длинный разговор. И не очень веселый. Может быть, когда-нибудь, позже, тоже напишу об этом книжку.

Столько всего в голове, столько всего можно бы написать. А чем занят? Разбором полетов упырей? Хотя рожденный ползать, как обещал Горький, летать не может. А ничего подобного, Алексей Максимович. Да запросто летает, ну, конечно, не на своих крыльях, но на личном самолете – запросто. Когда-нибудь, когда мы победим... Нет, так не правильно. Ждать полной победы – неверно. Ждать победы – вообще неверно. Надо просто побеждать, и все. По-моему, у меня в духе Вершинина формулировочка получилась. И слово вылетело, ты смотри, явно вершининское – «формулировочка». Все-таки умею вживаться в образ мыслей объекта. Да. Книгу о бывших друзьях – напишу. Решено. Поставил в список задач.

Так вот, один из моих бывших друзей говорил: если сотрудники задерживаются допоздна и работают по ночам, значит, они плохие сотрудники, потому что не успевают сделать то, что должны сделать за «штатное время работы». Это так. И кстати, есть одно точное наблюдение: если вдруг «пришли поговорить» ночью, можешь с уверенностью на 99 процентов заключить – это, так сказать, бандиты или «оборотни». Настоящие опера «ходят» в правильное время, не боятся дневного света. А, как правило, это раннее утро, чтобы вместе с солнцем.

Опять все сводится к свету. Все светлое – стремится к свету, все темное – к себе подобному. Как же все-таки все на свете стройно, правильно устроено, если вдуматься. Почему не получается так же правильно и стройно организовать хотя бы свой рабочий день? Интересно, приходила ли хоть раз такая мысль Вершинину, в его крепкую, избегаемую сомнений голову? Нет.

* * *

Через три месяца после своего нового назначения Вершинин перестал бывать дома неделями. Он это вспомнил потому, что вдруг ясно увидел свою дочь, кричавшую на него:

– Пап, после этого дебильного твоего повышения! Три месяца прошло! А посмотри! На кого ты стал похож! Ты не ночуешь дома – сколько уже, а?! Ты не живешь с нами – неделями!

Он вспомнил, как дочка кричала и плакала, а он ничего тогда не сказал, думая про себя, что она еще маленькая и просто не понимает, как это важно – работа.

Потом служебный кабинет Вершинина начал обрастать вещами, не имевшими, собственно говоря, к службе никакого отношения: постельное белье, домашние тапочки, полотенце, зубные щетка и паста, носки и прочее – вот далеко не полный перечень предметов неуставного характера. Кабинет стал его домом.

Потом случилась трагедия. Вернее, авария, которая сама по себе не была трагедией. Его жена попала под машину, но осталась жива, всего один перелом, да и тот, вроде бы, простой, ну, плюс ушибы, сотрясение – такой диагноз в мире, в котором под колесами гибнут целые города, не означает трагедии. Ее положили в больницу, он, конечно, ездил к ней, еще сильнее опаздывая на последующие встречи по работе. Однажды даже не доехал до нее. И на встречу с информатором-наркодилером так и пришел – с цветами и мандаринами. Жена тогда очень обиделась.

Потом врач вдруг сказал ему, что вынужден оставить жену еще на две недели – начались какие-то осложнения с легкими, вероятно, в результате ушиба грудной клетки.

Так в жизнь его семьи, в жизнь самого Вершинина вошла больница, этот кошмарный объект, который он ненавидел. Жена пролежала, в общей сложности, полтора месяца, но от этого не выздоровела. Скорее, наоборот, очень изменилась. Глаза стали пустыми. Она уже ничего не говорила, когда он не успевал заехать к ней. Вернее, просто равнодушно бросала: «А, ты... Привет», когда на следующий день он приезжал с цветами и неизменно с идиотскими мандаринами.

Это его дочка так сказала: «Пап, ты бы придумал хоть что-нибудь новое! Мандарины эти идиотские!» Одновременно – вдруг, как-то сразу, в один день, и, как назло, именно в это время – стала взрослой дочь. Вершинину пришлось узнать, что мировой наркотрафик порой ничто в сравнении с проблемами переходного возраста. Ему, Вершинину, можно сказать, грозе преступного мира, она заявляла: «Папа, ну ты что, совсем, да? Ни бум-бум, да? Пап, ты лучше молчи, а то как скажешь, мне прям стыдно за тебя... Пап, как тебе это объяснить, блин, даже не знаю, ты вряд ли поймешь...»

Теперь, уткнувшись в потрескавшийся старый диван, Вершинин пытался привести свои мысли хоть в какой-нибудь порядок. Пытался понять – почему, когда дела на работе, казалось бы, пошли в гору и он даже раздал часть мелких долгов, которые сопровождали его всю жизнь, как слепни – деревенского коня, почему именно в этот момент они тут же обрушились с этой горы. Хотя ему было трудно себя в чем-то обвинить.

* * *

Это всегда так, это меня не удивляет. Человеку всегда трудно себя обвинить. Каждый человек – суровый обвинитель, если речь идет о другом человеке, и все мы – блестящие адвокаты для самих себя. Почему? Потому что других мы видим со стороны, а себя – нет. Это верно, но это только часть правды. Все дело в любви – каждый любит себя гораздо больше, чем других. А разве можно обвинять того, кого любишь? Когда так любишь, прощаешь все. Трудно, правда, назвать Вершинина себялюбцем, да и в эту яму, я знаю, он попал не из-за яростной любви к себе.

Вообще, тут что-то не так. Есть причина, по которой неприятности у него начались именно тогда, когда он стал что-то решать, что-то значить в Управлении. Стал влиятельной фигурой – и тут же был опутан сетью проблем. Кто-то грамотно спланировал эти неприятности? Возможно. Но кто?

* * *

Вершинин решительно отказывался себя в чем-то обвинить. Ну что, что сделал не так? Мало или, может быть, плохо работал? Нет. Работал много и, в общем, хорошо, что бы там кто ни говорил. Мало уделял времени жене и дочке? Ну, уделял, сколько мог. Не предпочитал ведь уделять его развлечениям и праздности, бутылке или симпатичным девчонкам, которых в секретариате Управления, кстати, было немало, и многие, между прочим, провожали плечистую фигуру Вершинина восхищенными взглядами. Ничего такого себе не позволял. Работа – дом. А потом и вовсе формула сократилась: работа – работа. Так, может быть, тут и искать ответ? В работе?

Вершинин успел подумать, что, пожалуй, он близок к ответу и, пожалуй, что ни говори, он тоже мог бы стать хорошим аналитиком, если бы не считал, что на хрен вообще нужна эта хрень, но развить эту перспективную мысль не успел, потому что глупо провалился в сон.

Он уже крепко спал, когда в темноте, в двух шагах от него, вспыхнул луч фонарика. Кто-то тихо вошел в кабинет и бесшумно, как тень, скользнул по нему, стараясь лучом не попасть на спящего на диване Вершинина. Движения луча были уверенными, но торопливыми, из чего можно заключить, что незнакомец не знал точного местонахождения предмета или предметов, которые искал, и спешил, понимая, что пробуждение Вершинина означает катастрофу.

Луч погас почти одновременно с резким звуком телефонного звонка.

Вершинин проснулся не сразу, поэтому у незнакомца было время, чтобы спрятаться за шкаф.

В темноте сначала что-то грохнулось, потом зажегся неяркий свет настольной лампы, и, нащупав телефонную трубку, Вершинин поднял ее.

– Да? Да, это я. Какой клерк? Вы куда звоните? Чего?! Я не знаю никакого клерка. И вообще, я ненавижу банковских работников. Какие двести тысяч? На каком стадионе? Ты че, разбудил меня и прикалываешься надо мной, что ли?! Я щас вот вычислю, откуда звонишь, и засуну тебе трубку... – На последнее замечание трубка ответила испуганно короткими гудками. – Совсем охренели, что ли! – свирепо буркнул он и снова упал на диван, а еще через пять минут уже спал сном уставшего праведника.

Незнакомец мгновенно испарился из кабинета.

Ему предложили деньги, я знаю. Это серьезная вещь – деньги. О том, что такое деньги, написаны тысячи трудов экономистами, тысячи книг романистами. А что я сегодня об этом думаю? Наверное, я должен сказать, хотя бы сам себе. Деньги – это... В двух словах и не скажешь. Ну, ладно, попробую в нескольких предложениях. Деньги – это как бы суть сегодняшнего мира, его цель. Почему сегодняшнего? А что, в каком-нибудь Древнем Египте или Вавилоне было не так? Да точно так же. Всегда было так. С тех пор как мир существует в том виде, в котором он существует – как мир обмена ценностями и их накопления, с тех пор как накопивший их в большом количестве считается удачно прожившим жизнь, то есть всегда – всегда все так и было. Деньги – не просто мера обмена и какого-то там товарооборота, об этом кому интересно – идите к Марксу. Я просто скажу: деньги – это цель. У каждого человека должна быть цель, и не только должна, она обязательно есть. Люди различаются не прочитанными в детстве книгами (или непрочитанными), не ростом и не одежками – они различаются в первую очередь именно целями. А еще точнее, различаются по своему отношению к деньгам – сколько их хотят, что готовы для этого сделать и что сделать не готовы. Если знаешь, как на эти вопросы ответит некий конкретный человек, ты знаешь об этом человеке все. Знаешь его цель – значит, знаешь его суть, чего от него можно ожидать, на что он способен и на что – не способен.

Кстати, вот интересное замечание по ходу дела. Очень часто – особенно в моей работе – жизненно важно знать не столько на что человек способен, сколько – на что не способен. То есть где он провел для себя границы и насколько они у него прочны. Границы у каждого есть, но расположены они по-разному и по-разному удалены от того, что считает дозволенным общество, то есть от УПК. Так что очень важно знать, на что человек не способен. Если не способен убить – это уже хорошо. Не способен предать в самый важный момент – это вообще отлично! Значит, перед тобой – вполне приличный человек, и ты можешь на него рассчитывать.

Деньги и пределы – такая, значит, тема. Вершинин. Ну хорошо. Давай порассуждаем. В конце концов, я люблю порассуждать, меня это успокаивает. Впрочем, не всегда.

Сколько денег хочет Вершинин? Все его счета я уже проверил. Счетов за границей вообще нет, или пока не удалось найти. А те, что есть в стране, – пусты, как пейзажи Сахары. Последний раз движение по счетам было в связи с покупкой в кредит холодильника. Кредит отдал, кстати, но с опозданием и, судя по всему, с трудом. Да... Вывод? Или святой, или очень хорошо прячет счета. Или чист, или артист. На кого больше похож? Плохой вопрос. Мало ли кто на кого похож?

Вот мне, например, многие говорят, что я похож на Джейсона Стэтхема, голливудского актера, снимающегося в боевиках. Посмотрел я все его фильмы. Ну, что скажешь, да, внешне похож вроде. Но есть одна разница – у него пистолет не настоящий, реквизит. Хорошо быть смелым, когда пистолет не настоящий. Нет, я вовсе не к тому, что хочу умалить таланты этого парня, он мне нравится, хорошо бегает. Да и кто знает, может, он и в жизни парень крепкий, как и в кино, – всякое бывает. Правда, я почему-то не встречал актеров, которые могли бы, видя, как одиннадцать вооруженных плохих людей бьют одного невооруженного хорошего, остановить машину, медленно выйти из нее, закурить и сказать всем одиннадцати: «Эй, вы, куски дерьма! Да, это я вам. Это что вы тут хулиганите, а? Вот я вас щас а-та-та с использованием кунг-фу и автоматического оружия!» Не видел я таких актеров. Но мало ли, кого и чего я не видел. Я еще молодой.

И все-таки, что ни говори, приятно иметь врага, когда знаешь, что он – тоже реквизит. Ранение – грим, кровь – грим, сгоревшая машина – спецэффекты. Порванная одежда – Готье. В смысле, Готье любезно предоставил для съемок, нате мол, ребята, это из моей новой коллекции, порвите это, пожалуйста, в кадре. Хорошо.

Чуть сложнее, когда все то же самое, но все настоящее. Враг, кровь, наркотики, подкуп, измена, предательство – все настоящее. Никаких съемок. Все – по-настоящему, все каскадеры, включая меня, – так сказать, одноразовые. Готье я тоже уважаю. Но бегать по крышам старой Москвы за очередным негодяем – увы, стараюсь переодевшись. Жалко пиджак.

Но есть и свои плюсы в моей жизни. Например, радость, что пока жив, – тоже настоящая, не реквизит. Жив, еду домой с операции, и даже пиджак не порвал. Хорошо!

Так все-таки сколько денег хочет Вершинин? Сколько и какой ценой? Повтор получается – денег и ценой. Интересный повтор, кстати. Действительно, получается, что человек стремится заработать как можно больше денег – единиц мирового обмена. Но, чтобы заработать их, каждый должен пойти еще на один, и не на мировой, а на свой личный обмен. А именно: взять у мира деньги, а в ответ тоже что-то дать миру – свои сильные руки, или быстрые ноги, или быстрые мозги, или трезвые мысли. Или душу. Обмен обязателен. Нет обмена – нет и единиц обмена, правильно? Нет, Вершинин явно не святой, не похож. Святой должен быть худым, затурканным. Он, правда, тоже выглядит затурканным, но здоровый бугай, и морда свирепая. Я бы к такому за советом, как дальше жить, не пришел. Страшно. Нет, не похож на святого. На подонка, правда, тоже не похож. Потому что у подонков только в кино морды свирепые, как у Вершинина. На самом деле, в жизни свирепые морды бывают, конечно, у отморозков – таких как Скала и Щука. А у подонков «элит-класса» – таких как Седой – лица ухоженные, улыбчивые, гладкие, форматные.

Ясно, что я не располагаю цифрой, сколько денег для полного счастья нужно Вершинину. Плохо. Значит, я его не знаю. Но можно попытаться. Если смогу его раскрыть – может, узнаю и на что он способен. И на что не способен.

Потому что это важно – знать, на что человек не способен.

Именно на что НЕ способен.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Теперь, когда все было готово к началу операции и оставалось только ждать, у Вершинина появилась минута, чтобы хоть как-то проанализировать все, что произошло за сегодняшнее утро.

О ночном звонке он вспомнил не сразу. Проснувшись, как обычно, очень рано, когда в Управлении, кроме охраны, никого еще не было, он почистил зубы, умылся, выпил с Большим Джоном – сотрудником Управления, прозванным так за огромный рост, – чашку кофе, и только потом, вернувшись в кабинет, он вспомнил.

Несколько секунд смотрел на телефонный аппарат, который уже дышал на ладан из-за того, что верно служил ему. Именно поэтому очень часто аппарату бывало больно, когда Вершинин вонзал в него трубку, кроме того, аппарату бывало часто и обидно – он не только вонзал в него трубку, а еще почему-то ему, аппарату, после этого часто говорил плохие слова – вообще-то, они относились к собеседнику, но почему-то доставались телефону. В одном месте аппарат был даже перевязан изолентой, как ветеран. Это было неизбежно – все предметы и многие люди, которые верно служили Вершинину, тоже через некоторое время оказывались перемотанными изолентой.

Вершинин смотрел на телефонный аппарат и, сосредоточившись, восстанавливал в памяти ночной разговор.

Да, тогда, ночью, он был слишком зол, адски хотелось спать, поэтому просто вонзил трубку в аппарат, вместе с голосом наглеца, который лишил его этого короткого сна с кошмарами. В последнее время ему постоянно снились кошмары. А еще хуже было то, что, просыпаясь, он совершенно не испытывал того волшебного, ни с чем не сравнимого чувства, которое испытывают дети, просыпаясь после страшного сна, – чувства радости, что все это – всего лишь сон, а на самом деле – все в порядке.

Сны у Вершинина были, как у пограничной собаки, – служебные и злые. В своих снах он преследовал врагов, а они в панике стреляли в него, пытались даже взорвать огромными количествами взрывчатки, как стратегически важный мост, но ничего у них не получалось – Вершинин горел и от этого становился еще страшней, продолжая преследовать своих врагов. Несмотря на такие далеко не радужные сны, Вершинин разозлился, когда был разбужен невнятным звонком. Недосыпание было кошмаром в его жизни – еще худшим, чем кошмарные сновидения его снов.

* * *

Действительно, нет пытки хуже, чем пытка бессонницей. Мне довелось испытать ее. Сначала – в качестве тренировки, когда меня готовили в учебном центре... Вот, хотел сказать – где, а потом поймал себя на мысли, что делаю паузу, не могу сказать это даже в мыслях, самому себе! Качественно нас готовили, все-таки школа нашей разведки – это была старая школа! Английская, американская и израильская, то есть лучшие мировые разведки, всегда готовы были платить огромные суммы за любые методики этой школы, за знания даже самых слабых ее учеников...

Почему пытка бессонницей считается и является самой страшной? Ведь в ней нет фактора боли – человеку ничего не ломают, не выкручивают, не прижигают и не пропускают через него ток? Потому что это пытка направлена на самую уязвимую и нежную часть организма – человеческий мозг.

Сколько существует человечество, столько существуют и пытки. Забавная мысль. Малоприятная, но забавная. Да, человек очень давно придумал пытки, потому что давно придумал войну. А во время войны – все равно, горячей или холодной – ему надо узнать планы врага, а для этого нужно развязать язык тому, кто знал эти планы.

А тот, кто их знал, рассказывал о них очень охотно только потому, что его пытали. Чем человек становился современней, тем пытки и методы, имеющие целью развязать язык, становились изощренней. Дыба и раскаленные клещи сменились психотропными препаратами, детекторами лжи и, конечно, – пыткой бессонницей. Пытка бессонницей ломает психический ритм человека, а вместе с ним и саму психику, потому что она у человека ритмична, как и сама его жизнь. День должен быть отделен, отбит от следующего дня ночью, паузой. Иначе все смешивается в кошмарную кашу, в которой исчезают всякие ориентиры. Лишившись этих простых ориентиров, личность быстро разрушается. Хорошо помню это состояние. Во время обучения я смог продержаться – не спать – более трех суток, но потом, конечно, чувствовал себя, как космонавт, которого забыли в космосе. Но когда продержали меня пять суток без сна в Африке – это было совсем не то, что в учебном центре. Трое суток являются, собственно, пыткой. Тебе сначала дают немного уснуть, но через три минуты будят и снова на допрос. Это не просто мучительно, это наполняет мозг какой-то особой адской щекоткой. Но я уже знал это ощущение и знал один метод, который нам в учебном центре преподавали. Я сосредотачивался на сверхположительных эмоциях – попросту начинал хохотать. Конечно, это не был здоровый смех, а истерика. Почти шизофрения. Но эта защитная реакция позволяла не только продержаться трое суток, но и здорово потрепать нервы ведущего допрос врага. Потому что враг был сведущ в этих спецметодиках не хуже, чем я, и знал, что этот смех – методика и его невозможно прервать. То есть выходило пока, что защитная методика оказывалась сильнее пытки, и пытка «не доходила» до цели – мозга. Беспокоила, но еще не разрушала.

По-настоящему «доходить» она начинает на пятые сутки, и мозг сдается. Пытка становится сверхпыткой, переходя пределы человеческих возможностей. Для пятых суток просто нет, не придумано контрметодики защиты. Все известные мозгу защитные механизмы уже не работают. Примерно такое действие оказывают – правда, не на всех – современные психотропные спецпрепараты, «разговорники». Ты полностью перестаешь отдавать себе отчет в своих действиях, растворяешься, ты больше – не человек, а стул, на котором сидишь на этом допросе, стена, на которую смотришь, сигарета, которую тебе предлагают. Разрушаются границы личности, и разрушается она сама – потому что личность состоит из связей, которые мозг ежесекундно проводит между человеком и всем, что его окружает. Пытка бессонницей в течение пяти суток полностью рушит эти связи и разрушает последние сторожевые пункты, имеющиеся не просто у разведчика – у человека. Последний сторожевой пункт – его «Я», его сознание. Ведь даже самый подготовленный разведчик – все равно человек, значит, его можно сломать, отняв у него возможность осознавать себя как разумную личность.

Не знаю, как у меня в Африке получилось выстоять? Честно скажу, в этом нет никакой моей заслуги, потому что на пятые сутки, по сути, меня уже не было. Было тело, в котором или над которым витали какие-то обломки личности. Но была, видимо, какая-то сила, которая пришла мне на помощь – просто выключила. И никакими способами они не могли меня разбудить, чтобы продолжить пытку. Это означало, что мозг отказался работать, предпочитал погибнуть, и он бы это сделал, но, к счастью, это вовсе не входило в их планы. Если бы мой мозг разрушился, он стал бы для них совершенно бесполезен. Все скрытые в нем знания были бы потеряны – а они все еще надеялись их получить.

Как тогда я все это выдержал? Что это была за сила, которая мне помогла? Бог? Значит, ему пришлось присутствовать на этих допросах? И видеть все, что со мной проделывают? Он пожалел меня? Приятно так думать. Но за что? Приятно думать, что есть за что. Может быть, он меня считает не таким уж плохим?

У Вершинина, это я могу сказать как человек, прошедший через подобное, все последнее время потихоньку ехала крыша. Нет, конечно, не в том смысле, что он становился психом. Он всегда им был, так что тут, как говорится, ничего нового. Но я явственно ощущал – по всем его поступкам этого периода, – что он «поплыл». Вся эта история с женой, плюс нагрузки по работе, бесконечные накладки, природная неспособность удерживать в голове одновременно несколько плотных потоков информации, природная неспособность доверять часть работы подчиненным, плюс природная вспыльчивость. И плюс – бессонница. Пытка бессонницей, которую он устроил сам себе.

Все это предопределило весь кошмар, который начался для него в тот день, когда он, как всегда своевольно, принял роковое решение провести эту «операцию» на стадионе.

* * *

Холодная вода освежила голову и мысли, и теперь Вершинин понял, что имел дело, конечно, не с телефонным хулиганом. В телефонных хулиганов, знающих его прямой номер и должность, он не верил.

Конечно, это звонил человек от Седого, с которым у него были свои счеты. Что было по крайней мере странно. Нет, не счеты, а странно то, что в три часа ночи его разбудил звонок от человека Седого. Седой далеко не глуп и очень осторожен – только поэтому еще жив. Он должен был понимать, что вот так звонить по личному телефону Вершинина – неслыханная дерзость. Что же толкнуло эту старую осторожную лисицу со много раз обкусанным хвостом сунуться прямо к охотнику?

И потом – ему назначили встречу на стадионе. Ну никак не подходящее место для тайной «стрелки». Это могло быть или подставой, или большой удачей. Большая удача в жизни встречается примерно в тысячу раз реже большой подставы – это Вершинину тоже было прекрасно известно. Так что нужно, соответственно, не менее тысячи раз подумать, прежде чем идти на такое свидание – оно могло быть не вполне безопасным, вообще, стать последним – такие, как Седой, на дерзкие маневры идут редко, но если идут – то до конца.

И уже совсем не понятно было прозвучавшее идиотское предложение.

От него требовали возвращения какой-то вещи, которую он, Вершинин, якобы незаконно изъял у какого-то клерка и за которую теперь ему предлагают сумасшедшие деньги. Назначенную сумму страшно было не только произнести вслух, но даже представить себе.

«Бред какой-то! Хоть бы намекнули! Да мало ли я вещей изъял незаконно! Всего не упомнишь!» – резонно думал Вершинин.

Да, надо тысячу раз все взвесить, все обдумать. А этого он делать как раз не любил, считая это участью трусов.

Значит, получается так. Ему, майору милиции, заместителю начальника Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, преступники предлагают деньги, неважно за что, главное – это шанс, шанс взять их с поличным, которым глупо не воспользоваться.

Вершинин вдруг вспомнил дочку, считающую его неудачником без бюджета, – жаль, что она не слышала, какую сумму ему предложили, и не знает, как высоко ценится ее отец на черном преступном рынке, наверняка по-другому взглянула бы тогда на своего отца, поняла бы, какими серьезными вещами он занимается, когда не ночует дома.

Это чувство гордости Вершинин еще так и эдак посмаковал с полминуты – имеет же он право, в конце концов, получать от работы и положительные эмоции. Потом начал действовать – решительно и быстро, как неделю не жравший хищник. Времени на согласование со своим начальством не было, потому что согласование с начальством – это ад, так что всю ответственность за операцию Вершинин взял на себя. Для ее молниеносного проведения он привлек лучшие силы, самых лучших ребят. Кроме того, через своего старого друга, командира отряда специального назначения капитана Сорокина, подтянул группу прикрытия. На всякий случай.

* * *

Не перестаю и, наверное, никогда не перестану удивляться – насколько же все вещи двойственны, неоднозначны. Вот, казалось бы, такие черты, как решительность, отвага, способность взять ответственность на себя. Что это? Это же набор черт типичного положительного героя, о котором мы узнаем еще в детстве из книг – от романов про индейцев до сериалов про милицию. Но в реальной жизни почему-то всё, скажем так, не совсем как в книгах. Есть небольшие расхождения. Решимость, отвага и способность взять ответственность на себя могут стать опасными чертами.

Вся биография Вершинина это доказывает. Да, множество блестящих операций. Но еще более обширная коллекция выговоров от руководства и, что намного хуже, – целый ряд непредвиденных ситуаций в ходе проведения операций из-за их недостаточной подготовленности. А что такое «непредвиденная ситуация» и «недостаточная подготовленность» в нашей работе? Это очень серьезные вещи, серьезней некуда.

Не хочу обидеть другие профессии, я уважаю их в равной мере. Но что такое непредвиденная ситуация в работе библиотекаря или токаря? Ну книжка порвалась, деталь вышла с браком. Плохо, конечно, плохо. Но книжку можно склеить, и процент брака, в конце концов, предусмотрен токарным производством. Есть только две профессии, в которых процент брака может напрямую означать – смерть человека. Это профессии врача и оперативника. Плохо подготовил операцию – и человека нет. Но если у врача на столе умирает сердечник, хоть и это трагично, они оба – и врач, и больной – знали, что речь идет о больном человеке, который либо умрет, либо будет жить, то при плохо подготовленной операции против преступной группировки могут умереть здоровые люди. Здоровые мужики, друзья и коллеги, которым Бог дал здоровья на сто лет вперед, других не держат, все спортсмены. У Вершинина, правда, такого греха за душой нет. Но ранения сотрудников во время его операций были. Что он об этом думал? Что сейчас думает? Помнит ли об этом? По-моему, нет.

Вот это очень плохая черта, не нравится она мне. И вообще, не нравится мне этот Вершинин, вот что я скажу. Что-то с ним не так. Такое безумное решение, которое принял он по операции на стадионе, можно принять либо будучи совсем сумасшедшим, либо, наоборот, очень хорошо информированным, причем не только с одной стороны. Но Вершинин – явно не сумасшедший. Склонность к психопатии, конечно, есть. Как говорится, налицо. На лице. Но шутки шутками, а он – не клоун в цирке. Он – офицер, и в немалой должности. Если офицер упивается своей отвагой, решимостью – это не подвиг, а опасная ошибка, преступный эгоизм. Если он берет ответственность на себя исключительно потому, что знает: победителей – не судят, он в шаге от того, чтобы перейти главную черту, отделяющую человека с оружием, защищающего закон, от человека с оружием, который опасен и, по определению, живет вне закона.

Если Вершинин эту операцию и все, что потом случилось, провел, имея какие-то иные, не имеющие отношения к психопатии и бездумности причины и мотивы, – значит... Значит, что? Значит, Вершинин, прямо или косвенно, играет на две стороны. Ну тогда он артист, просто заслуженный артист. В этом случае он может рассчитывать на мое признание его актерских способностей, но – никак не на мою любовь. Я таких «актеров» – не люблю.

* * *

Меньше чем через час спецназовцы сидели в засаде, за невысоким парапетом на самом дальнем ярусе трибуны. На противоположной стороне почти пустого стадиона, в четвертом ряду, устроились два сотрудника Управления, переодетые в спортивные костюмы. Задачу им Вершинин поставил простую и ясную.

Они должны были встретиться с человеком от Седого, взять деньги, якобы для Вершинина, и передать им мяч для регби, напичканный кокаином, который сейчас один из сотрудников вертел в своих руках. Это была подстава, но другого такого случая взять людей Седого с поличным может больше не представиться.

Конечно, подстава с мячом для регби придумана не слишком затейливо, но времени на более изощренные способы у Вершинина просто не было. Не было времени плести хитроумные сети, да он никогда и не работал в таком «паучьем» стиле, хотя некоторые общие черты со Спайдерменом у него, безусловно, были, в части супергеройской отваги и любви к ночным прогулкам по неблагополучным районам города. Но на этом их родство заканчивалось. В остальном Вершинин больше тяготел к Терминатору. Но, опять же, с той существенной разницей, что он был Терминатор, который никогда не станет губернатором Калифорнии – из-за аллергии на кабинетную работу.

Что касается последнего, однажды он на полном серьезе так и мотивировал свое постоянное отсутствие в кабинете, когда этот вопрос был остро поставлен руководством Управления.

– Почему в кабинете не бываю? Так... У меня эта, аллергия, на пыль. – Присутствовавшие тогда на совещании сотрудники едва удержались от того, чтобы не загоготать, а Вершинин уточнил: – С детства. На пыль, и еще на это. На полевые цветы.

Тут сотрудники Управления все-таки заржали, а возмущенный шеф просто не нашелся, что ответить. Ну что такому скажешь?

* * *

Опер. Оперативный сотрудник Главного управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Выпускник юридической Академии. По рекомендации сотрудника Управления был принят в Управление на стажировку. Успел зарекомендовать себя как исполнительный и добросовестный сотрудник, неформально подходящий к исполнению своего дела. Пользуется уважением сотрудников.

Проявляет излишнюю поспешность в действиях, излишне самоуверен. Творческое начало личности развито чрезмерно, что может мешать в дальнейшей работе. Подчеркнуто уважителен в отношениях с заместителем начальника Управления майором Вершининым, считает его образцом для подражания, что также может мешать в дальнейшей работе.

* * *

Для фиксирования операции Вершинин приказал молодому сотруднику по прозвищу Опер снимать все на пленку.

Опер служил в Управлении только третий месяц. За это время добрый и отзывчивый малый привязался к майору, как к старшему брату, и поэтому служил не за страх, а за совесть. Вершинин чувствовал эту привязанность и все более требовательней относился к Оперу.

Ему, конечно, нравилось быть кумиром этого молодого пацана. Нельзя сказать, что по своему характеру он был излишне падок на лавры, да и слишком редко они ему доставались, в основном в виде коротких скупых служебных поощрений – «Выражаю благодарность за успешно проведенную операцию». А иногда и вовсе лавры доставались в виде выговора. Чаще всего – за нарушение субординации. Поэтому Вершинин уже давно считал нормой, что его работа и вся его карьера усыпаны далеко не розами. Розы явно забирал себе кто-то другой, а ему доставался дикорастущий шиповник. Но он особо не переживал. А вот искреннее восхищение в глазах Опера, которое нередко замечал, когда возвращался с очередного разгрома наркопритона, было приятно. Вершинин, конечно, вида не показывал, но втайне считал, что вот, хоть в такой малой форме, но пришло к нему признание правоты его жестких методов и справедливости его сурового подхода.

Опер практически всегда таскал с собой цифровую камеру. Он обожал снимать, обожал кино, каждый день качал из Интернета пару новейших фильмов, не пропускал, по возможности, премьеры фильмов в кинотеатрах, честно приносил прибыль видеопиратам, первым покупая все фильмы на «Горбушке» еще до их выхода на мировые экраны. Опер мечтал, что когда-нибудь снимет свое кино – естественно, это будет боевик. Главную роль, возможно, сыграет он сам – к тому времени изрядно подкачается, плюс поработает над лицом, и будет здорово похож на своего начальника. Вершинина он тоже, конечно, пригласит, и его в первых же кадрах убьют, а Опер потом весь фильм будет за него мстить, потому что они были напарники. Вот такие мысли рождались в его голове.

Вершинин, естественно, не знал, что Опер мечтает снять свое кино, тем более, не знал, что в первых кадрах его убьют, а тот отомстит за него – Опер не решался пока рассказывать о своих сюжетных задумках. Поначалу эту камеру, постоянно присутствующую в руках Опера, Вершинин не одобрял, считал баловством. Но потом стал считать такое увлечение полезным, видя, что Опер частенько тайком снимает его, и как-то даже подумал: может, когда-нибудь, потом, через много лет, записи Опера будут смотреть молодые сотрудники и говорить: «Да, вот раньше работали люди!»

С тех пор майор хоть и не высказывал удовольствия от постоянного присутствия рядом этого «всевидящего ока» камеры, но и не запрещал Оперу себя снимать.

Вершинин повертел в руках камеру, нажал на большую красную кнопку и, поднеся ее к глазам, заглянул в экран камеры, но увидел только синий фон.

– Вы ее не включили, товарищ майор, – робко заметил Опер.

– Ты сказал нажать красную кнопку. Так?

– Так.

– Это кнопка красная? Красная, – раздраженно бросил Вершинин. Он не дружил с техникой, кроме огнестрельного оружия, конечно.

– Но вы не повернули флажок.

– Какой еще флажок?

– Надо повернуть вот этот флажок, потом нажать на красную кнопку. На экране возникнет надпись «Рекорд». Это значит «Запись», – терпеливо и предельно тактично объяснял Опер. – Товарищ майор, может, лучше я? Да и некогда вам.

– Может, лучше помолчишь? Ты не знаешь, что надо снимать.

– Так вы мне скажите, – не сдавался Опер.

– Дольше объяснять. Тебе что, заняться больше нечем?

– Нечем. Тут и без меня народу хватает.

Народу действительно было многовато.

– Ладно, возьми камеру, но снимать будешь то, что я тебе скажу. Усек?

– Усек, – улыбаясь, ответил Опер.

* * *

Почему вокруг него постоянно крутится этот Опер – пока не понимаю. Вершинину приятны лавры наставника? Вот уж чего-чего, а не заподозришь в нем педагогического таланта. Не представляю, что он может научить чему-то хорошему. Ну вообще-то, буду справедлив к Вершинину – он опытный оперативник, в этом смысле, конечно, много знает и умеет. Но, как бы это сказать потактичнее, все, что он знает и особенно умеет, носит очень уж эксклюзивный характер, методы уж больно авторские, вряд ли им можно научиться. С такими методами и с такой мордой надо родиться.

А может быть, за этим действительно что-то есть? Опер постоянно ведет видеозапись – и отнюдь не бесед о природе, а большинства операций с участием Вершинина. Разумеется, все эти записи – с разрешения руководства, они не копируются и хранятся только в Управлении. Но кто знает? Незаметно скопировать запись или тайком слить ее кому нужно, ничего не стоит. За эти любительские съемки стажера Опера какой-нибудь Седой, к примеру, с радостью заплатил бы совсем не стажерские, а вполне профессиональные деньги. Стоп, стоп! Что ты этим хочешь сказать? Подозреваешь Опера в том, что он – агент? Этого мальчишку? Ну, это уже паранойя, заработался.

Хотя, с другой стороны, почему бы нет? Опять же, в сегодняшнем мире все не так, как во вчерашнем. Мальчишка-хакер сегодня может на пару дней остановить весь Пентагон, или ограбить до нитки банк, или разработать и осуществить кровавое убийство. Почему же мальчишка-оперативник не может работать на врага?

Да, если так будет продолжаться, скоро я начну подозревать самого себя, точно. Так нельзя. Это просто мальчишка, которому нравится быть оперативником, ездить на операции с Вершининым и любоваться его красивой грубой работой. Все очень легко и чисто по-человечески объяснимо. Ну конечно!

А все-таки надо будет узнать, как, кстати, Опер попал в Управление? Кто его рекомендовал?

* * *

Вершинин выглянул из укрытия. Надо было осмотреться и принюхаться перед началом операции. Да, именно два этих слова он применял, когда говорил о подготовке к операции, предпочитая именно – осмотреться и принюхаться. Превыше всего Вершинин ценил свою интуицию оперативника. Это тем более удивительно, что проколы у этого могучего служебного инструмента бывали. Но о своей интуиции он думал так же, как и о своей работе в целом, – проколы у каждого случаются, не ошибается только тот, кто ничего не делает. В кабинете легко выглядеть умным.

«Стрелка» была забита на двенадцать часов пополудни, времени оставалось все меньше. Не упустить бы чего. Поэтому Вершинин теперь осматривался и принюхивался. Делал он это очень простым способом – угрюмо смотрел даже не по сторонам, а как бы никуда конкретно. Этот метод действительно часто давал результаты. Такой поверхностный взгляд на место операции очень часто позволял увидеть то, что можно пропустить, педантично «высматривая» каждый квадратный метр. Пока Вершинин не видел ничего «лишнего».

* * *

Что я могу сказать – интуиция, конечно, прекрасная вещь. Но при одном условии – если удается сохранить отстраненность. А это очень трудно. Мы не видим и не слышим себя со стороны – вот почему так странно бывает услышать свой голос в записи или увидеть у себя какое-то странное, будто не родное выражение лица. Нам не дано полноценно воспринять себя со стороны. А интуиция – встроенный в нас инструмент. Она может говорить правду, но может и обманывать, точнее, обманываться. Каждый человек склонен к самообману. Например, если ты знаешь, что все хорошо обдумал и подготовил, нужно обладать огромным запасом самокритики, чтобы позволить интуиции допустить, что все идет не так. Или хотя бы что-то идет не так. Ну а если ты и вовсе не склонен к тщательному планированию, а всецело полагаешься на интуицию, – тогда вероятность, что она тебя обманет, очень велика. Потому что нет такого объективного источника – интуиция. Интуиция – это часть нас. Подсказать что-то полезное и правдивое она может, только если ей не мешают. Работать.

Интуиция – это голос опыта, причем даже не твоего личного. Это обобщенный опыт твоих предков, сумма всех ситуаций, в которых они бывали, сумма всех удач и неудач, которые они переживали. Но чтобы воспользоваться этим громадным багажом, надо позволить этим голосам явственно и отчетливо звучать. А этого, чаще всего, не происходит, потому что голоса предков звучат тактично и тихо. А голос самоуверенности, наоборот, впечатывает слова прямо в ухо, золотом по граниту.

Ничего удивительного, что Вершинин не увидел тогда главного.

* * *

«Осмотревшись и принюхавшись», он немного успокоился, не заметив ничего «такого».

А на поле тем временем две команды молодых крепких ребят играли в американский футбол. Игра никому толком не знакомая в нашей стране, а потому не популярная. В какой-то момент Вершинин даже засмотрелся на спортсменов и увлекся игрой.

Тот, кого он не заметил, сидел на большой высоте, плотно прислонившись спиной к металлической ферме, спрятавшись за рядами прожекторов на одной из осветительных мачт стадиона.

* * *

Да, представляю, как это было. Он пришел заранее, задолго. Часа за четыре до начала игры, может, и еще раньше.

Когда появились Вершинин со товарищи, он был готов. Оставалось просто ждать. Это его ни раздражало, ни угнетало. Ожидание для киллера – одна из главных составляющих профессии.

Во многих фильмах работу киллера-снайпера показывают как короткое, стремительное и очень эффектное приключение, доставляющее ему самому немалое удовольствие. Пришел, увидел, застрелил. Спокойно вернулся в бар, к своей спутнице, а она и коктейль даже допить не успела.

На самом деле, работа снайпера – одна из самых физически, а в еще большей степени – морально сложных. Существует много специальных книг и методик для обучения этому искусству. Но ни одна из них не поможет воспитать настоящего снайпера, если он лишен природной способности – ждать.

Эта способность есть только у хищников. Она сформирована веками голода и веками выживания. Ждать, несмотря на то что все внутри не ноет, а орет: жрать! жрать! сейчас же – жрать! Но если выбежать из засады раньше времени, если выдать себя – это промах, это еще одна безрезультатная охота, на новый бросок сил завтра может уже не хватить, значит – голодная смерть. Мало кто знает о том, что все эти «прирожденные убийцы» – волки, львы, леопарды – очень часто умирают от голода, и не только зимой, летом тоже. Потому что только примерно один из десяти волков действительно осваивает главный элемент любой охоты – ожидание.

Ожидание требует от снайпера огромной выдержки и полнейшего умиротворения. Он должен считать, а еще лучше, чувствовать, что времени – нет, не существует. Два часа прошло, двенадцать часов прошло – не имеет никакого значения. Имеет значение только одна секунда – когда происходит прицельный выстрел. Не имеют значения и другие ощущения. Нет холода, даже если эти восемь часов лежишь на снегу. Нет жары, даже если эти восемь часов в «африканском» июле.

Если этот главный навык – ожидание – у снайпера развит недостаточно, его может постичь и, чаще всего, постигает та же участь, что и незадачливого волка: смерть.

* * *

Снайпер был совершенно спокоен не только потому, что он отменный профи, а и потому, что задание действительно несложное. На встречу, назначенную здесь, на стадионе, должны прийти Скала и Щука, которых он знал в лицо, и некий оперативник. Он принесет что-то Скале, передаст ему это «что-то» и примет от него тоже «что-то». Если сделка состоится, киллер – то есть он – и вовсе не потребуется. Но, в любом случае, ему заплатят – за ожидание, потому что даже ожидание без выстрела – у него недешево стоит. Если же она не состоится – нужно сделать один выстрел, второй в его работе обычно не бывает нужен.

Задание простое, но, как говорится, лишь бы платили. Он посмотрел вниз. С высоты прожекторной башни стадион был виден как на ладони. На поле играли футболисты, на самом последнем ярусе, плотно прижавшись друг к дружке, сидели омоновцы – обычная штатная охрана. Им хуже всех. День был солнечный, и они изнывали от жары, облаченные в свои доспехи. На противоположной трибуне сидели два человека. Снайпер уже давно вычислил их – очень похоже, что они ожидают встречи, так как к матчу не проявляют ни малейшего интереса. Все понятно, но почему их двое? Если они – участники встречи, то в кого из них стрелять? Если пойдут оба – в обоих? Нет, не то чтобы ему жалко патронов, человеком он был, как говорится, не прижимистым. Но ему заплатили только за одного. Не в его правилах дарить заказчику подарки, таких «бонусов» в его работе не существует.

Впрочем, опять же, его немалый опыт учил его спокойствию, и он отогнал от себя преждевременные, а значит, лишние мысли. Придет время – все станет ясно. Сейчас только – ждать.

* * *

Мне доводилось участвовать во многих операциях. Не смогу назвать точное число. По молодости, признаться, как любой начинающий оперативник, я вел им счет, наблюдая, как растет это число, и чувствуя себя все более опытным. Смешно сейчас вспоминать. Когда цифра перевалила за сорок, сбился, а потом и вовсе перестал считать. Но каждый раз этот момент все равно остается таким, каким был в первый раз, – кровь приливает к лицу, сердце колотится учащенно, целые ведра адреналина выливаются в организм. Нет, конечно, мандраж начинающего очень быстро прошел, но волнение в момент начала операции осталось навсегда. Потому что всегда ощущаешь, что пересекаешь в этот миг невидимую черту, после которой остановить и отменить уже ничего нельзя.

Счастье, если этот момент застает тебя хорошо подготовленным, уверенным в том, что все предусмотрено, что сюрпризов не будет. Хотя при этом всегда понимаешь, что они будут. В этой работе они бывают почти всегда, потому что в операциях участвуют живые люди. Всегда. С обеих сторон.

* * *

Скала и Щука невозмутимо шли по беговой дорожке. Они были наглыми типами, и присутствие зрителей на трибунах их не смущало. Зрителей было немного, да и те настолько увлечены спортивным состязанием, что им нет никакого дело до двоих мордоворотов, с ленцой идущих по беговой дорожке. Может, запасные игроки.

Они бы прошли мимо оперативников, если бы последние не окликнули их. Скала и Щука в нерешительности остановились, а после, недолго подумав, быстро двинулись вверх по трибуне к операм, ловко перепрыгивая через ряды скамеек. Скала еще на беговой дорожке понял, что ни один из двух молодых людей, окликнувших их, даже отдаленно не похож на опера по фамилии Вершинин, фотографию которого час назад ему показал Адвокат и с которым здесь забита «стрелка». Правильнее было, конечно, тут же развернуться и уйти, но Скала привык доводить дело до конца. И потом, если вот так взять и уйти, придется объясняться с Адвокатом, который наверняка станет изводить, как он обычно это делает, Скалу своими дотошными вопросиками.

Скала сам не остановился и не остановил Щуку.

До их встречи оставались теперь всего несколько рядов стадиона.

Через несколько секунд эта встреча неминуемо – теперь уже неминуемо – произошла.

* * *

Источник сообщает. Суворовцев производит активную проверку по финансовой информации и счетам майора Вершинина. Также он произвел ряд запросов по его ближайшему окружению. Источник полагает, что необходимо обеспечить фактическую базу для дальнейшей и полной дискредитации майора Вершинина.

Суворовцев отличается подозрительностью и тщательностью в работе с фактами и документами, поэтому источник обращает особое внимание на необходимость соблюдать максимальную достоверность при формировании материалов по Вершинину и способов попадания этой информации к Суворовцеву.

* * *

Один из оперативников, выдержав необходимую паузу, спросил:

– Принесли деньги?

Скала не спешил с ответом, интуитивно чувствуя что-то неладное.

Все шло не по плану, потому что вместо Вершинина пришли каких-то два молодых и явно самоуверенных опера. Это было не просто не по плану, а плохо, очень плохо. Должен был прийти Вершинин, а пришли два каких-то опера, один из которых держал в руках мяч для регби. На хрена ему мяч на такой «стрелке»? Скала вовсе не был полным отморозком – отморожения, конечно, в его голове присутствовали, но это не мешало ей в критических ситуациях соображать довольно живо.

Теперь он уже не сомневался в том, что надо валить, и лихорадочно соображал, как это сделать, желательно, с наименьшими потерями. Одно Скала понимал явственно: пока надо тянуть время.

– А где же мой лучший друг? Вершинин? – с ухмылкой спросил он, хотя Вершинина видел один раз, и то на фотографии.

– Деньги – принесли?! – снова спросил оперативник, глядя ему в глаза с легким, едва заметным напряжением.

«О, браток, – мысленно присвистнул Скала. – Ты, это, тоже отсюда бы свалил поскорее с удовольствием. Что же вы тут нам приготовили, суки? Че у вас в мяче этом, а? Прослушка? Точняк. Не, камера. Точняк. Щас передают нас по телику, бляди. Что ты, мудак, улыбаешься? Чему ты радуешься? Минута славы, что ли?»

Последнее было адресовано Щуке. Тот, с видом какой-то непонятной дебильной гордости, сбросил с плеча сумку, тяжело опустил ее на скамейку и одним движением расстегнул молнию, открыв восхитительный вид на аккуратно сложенные пачки денег.

– Закрой нах! – Скала готов был его убить в эту минуту. – Так это, где сам-то? Вы кто такие вообще?

– Какая разница. Мы те, от кого ты получишь то, за чем пришел, – с усмешкой ответил второй оперативник.

Это был уже откровенный вызов. Скала понял, что надо не просто валить, а валить бегом, и лучше всего – прямо сейчас.

А еще почувствовал, что валить придется не просто бегом, а бегом с препятствиями.

– Ну, если такое отношение, пацаны, то можно, конечно, обсудить, только сами знаете, так дела не делаются, некрасиво, пацаны, поступаете, мы так и обидеться можем, – скороговоркой выпалил он, на секунду сбив оперативников с толку.

Этого времени ему хватило, чтобы ткнуть в бок застывшего как истукан Щуку, развернуться и, перепрыгивая через скамейки, выскочить на беговую дорожку. Через две секунды Скала и Щука уже во весь опор валили из этой переделки через стадион.

Зрители с уважением посмотрели на них – приятно видеть, как два свирепых запасных игрока отчаянно разогреваются, значит, скоро выйдут на замену, придав игре новую интригу.

Все, что произошло в дальнейшем, Вершинину не хотелось вспоминать даже спустя много времени. То, что операция срывается, он понял раньше всех. Поэтому на сообщение «Они уходят!», полученное по рации от второго оперативника, участвовавшего во встрече, он среагировал мгновенно и заорал в рацию:

– Мяч! Дай им мяч, и берем их!

Скала и Щука уже приближались к выходу со стадиона, когда окрик одного из оперативников остановил их.

– Э! Лови!

Скала развернулся в тот момент, когда метко посланный мяч уже был на подлете к его голове. Мгновенно среагировав, он схватил его обеими руками, но мяч все же больно ткнулся ему в грудь и чуть надорвался от удара о грудную клетку. Знакомый привкус кокаина на губах совершенно сбил Скалу с толку. Потом, увидев в глазах Щуки неподдельные изумление и ужас, взглянул на себя. То, что он увидел, заставило его мысленно резюмировать ситуацию:

– Ах ты, ёпт!

Белый порошок, выбившийся из лопнувшего мяча, осыпал его с головы до ног так, что он походил сейчас на приготовленную к жарке, обваленную в муке рыбу.

«Тупой, сука, а как бегать – то первый! Красавец!» – мелькнула у Скалы мысль при виде взмыленной спины бегущего впереди него Щуки.

Стартовав мощным спуртом, они точно успели пробежать пятидесятиметровую дистанцию, прежде чем услышали за спиной далекий окрик: «Стоять! Стрелять буду!»

Это кричал первый опер, участник сегодняшней исторической «стрелки». Он уже вынул пистолет, стоял на изготовке для стрельбы и, наверное, выполнил бы свое грозное обещание, если бы вдруг не осел на землю, а после не завалился бы на бок, уткнувшись виском в мелкие колкие камушки гравия.

Второй оперативник, мгновенно оценив ситуацию, а именно появление нового непредвиденного фактора в виде снайперского огня, лежал, намертво вжавшись, на дне сточной канавки, проходившей вдоль беговой дорожки.

Сидевший на вышке снайпер тоже был несколько растерян и в этот момент подумал: «Не знаю, этого или второго надо было. Ну, один есть, за одного заплатили – одного получите и распишитесь. Палиться вторым выстрелом причины не вижу. Пойду я, пожалуй».

Таким образом, к этому роковому моменту желание валить из этого места было у всех участников событий, кроме, разве что, игроков на поле.

* * *

Когда допускаешь роковую ошибку, будь готов к последствиям. А они таковы, что выходят из-под контроля. Вообще, можно с натяжкой говорить о том, что находится под нашим контролем – на все воля божья. Но если ты подготовлен, если просчитал, проанализировал заранее все возможные варианты развития событий – ну, хорошо, пусть не все, потому что всегда есть еще пара вариантов, хотя бы основные, наиболее вероятные, – это уже кое-что, как говорится, это уже повод для оптимизма. И повод называться гордым словом – «профессионал». Только дети думают, что профессионал – это Бельмондо, потому что умеет красиво умирать под грустную музыку. На самом деле, профессионал в нашей работе – это тот, кто умеет все делать тихо, умно и оставаться в живых, быстро свалив без всякой музыки.

Когда Скала и Щука начали убегать и когда застрелили оперативника, я представляю, что должен был чувствовать Вершинин. Что это за чувство? Ужас? Навряд ли, он притупляется от нашей работы. За много лет успеваешь столько увидеть ужасного, что ужаса уже не испытываешь. Страх? Ведь за все это придется ответить тебе, организатору операции, закончившейся разгромом оперативной группы, ее истреблением. Нет, в такие секунды даже не успеваешь об этом подумать.

В такие секунды есть только одно чувство.

Увы, в таких переделках, когда все перестает идти по плану, я тоже бывал. И не просто перестает идти по плану – начинает идти по плану, который выстроил не ты. Это хуже всего. Значит, ты не просто проиграл, а проиграл кому-то, тебя переиграли, кто-то знал, что будешь делать ты, и сделал ход первым, значит, кто-то умнее и быстрее тебя. Значит, ты – худший. Я это кошмарное ощущение помню хорошо.

Это самая страшная ошибка, которую только может допустить оперативник. И именно ее допустил в тот день Вершинин. Эта ошибка – грубое непонимание, с врагом какого уровня имеешь дело. Нет большей глупости, чем недооценивать своего врага или считать его идиотом. Вот тогда обязательно идиотом станешь сам, и очень быстро. Я уже давно завел для себя это твердое правило: кем бы ни был твоей соперник, всегда старайся видеть в нем человека не только равного тебе, но много высшего, чем ты. В первый миг это, вероятно, покажется унизительным. Но вскоре ты убедишься, что подобный подход дает огромное преимущество, и тогда узнаешь радость победы. Если же не станешь его исповедовать – узнаешь позор.

События вышли из-под контроля. Теперь Вершинину предстояло ощутить уж точно не радость победы. События устремились туда, куда устремляются, когда их никто не контролирует, – к хаосу, к катастрофе.

* * *

Через минуту большой джип, сорвав с петель металлические ворота, ворвался на стадион и, не снижая скорости, помчался по беговой дорожке, выбрасывая из-под колес гравий и выплевывая из окон длинные пулеметные очереди. Не дождавшись какой-либо команды Вершинина, привлеченный им к операции отряд спецназа в ответ открыл по джипу огонь короткими автоматными очередями. Теперь на стадионе начался не просто хаос, а настоящий бой.

А Вершинин смотрел на все происходящее, как на последний день Помпеи или как на последний день своей работы в Управлении и вообще – в правоохранительных органах. Но он не чувствовал ужаса от того, что, скорее всего, его карьера раз и навсегда закончена. Вообще ничего не чувствовал. С ним в этот момент случилось самое страшное, что только может случиться с оперативником, не считая смерти, конечно.

* * *

Это был момент полной растерянности. Кто угодно может проявить растерянность, но только не человек с оружием в руках, который привел кучу своих товарищей на бойню. Такие вещи я считаю непростительными. Это не просто ошибка, это череда ошибок. И с Вершининым все это произошло в первую очередь потому, что много лет он культивировал в себе «крутого», что, кстати, присуще отнюдь не только оперативникам и силовикам, но и политикам, и даже звездам кино. А потом, рано или поздно, получается так, что на любого «крутого» находится другой «крутой», чаще – еще более «крутой». Хорошо, если все кончается простым падением с воображаемого пьедестала, бывает и намного хуже. Вот политик и тиран Саддам – каким был «крутым», а упасть все равно пришлось. Сначала с пьедестала, потом – с виселицы. Когда человек считает, что он «крутой», он влюблен в себя. Но почему-то весь остальной мир скоро перестает разделять эту любовь. Тогда наступает время позора и возмездия. Позор и возмездие – вот два слова, которые обязательно должен помнить каждый «крутой».

* * *

Спецназовцы уже неслись на поле с верхних ярусов трибуны, когда дымящийся, изрешеченный ими джип намертво впечатался в рекламный щит, поставив собой жирную точку в длинном спортивном девизе, призывавшем: «Быстрее! Выше! Сильнее!» Когда они высыпали на поле, произошло то, что майор Вершинин не мог вообразить себе даже в самом кошмарном сне.

Наперерез спецам, как по команде невидимого тренера, ринулись футболисты в красной форме. В полном составе. В следующую минуту на поле разгорелось настоящее рукопашное ристалище. Облаченные в каски и надежную защиту, с той и другой стороны, участники этой жуткой рукопашной напоминали средневековых ландскнехтов, а все происходящее на поле здорово смахивало на какую-нибудь Грюнвальдскую битву. Любителям реконструкций исторических сражений и радикальным «толкиенистам» было на что посмотреть.

«Мне пипец, – коротко и честно подумал Вершинин. В последнее время ему уже несколько раз приходилось мысленно так говорить себе, но только теперь это выглядело не преувеличением, а констатацией факта. – Я сплю. Да, слава богу, сплю. Но почему мой сон снимает на камеру Опер?»

А тот действительно снимал все происходящее на камеру, думая в этот момент: «Это ж раз в жизни бывает! Увидеть такое – и можно умирать. Какой кадр! Бетонный «Оскар»!»

Через миг Вершинин просто закрыл глаза. Не было сил смотреть на весь этот ад.

* * *

На основании анализа всех событий, предшествовавших операции на стадионе, а также хода самой операции считаю, что есть все основания подозревать майора Вершинина в прямой или косвенной связи с группировкой Седого. Прошу разрешения на полный доступ ко всей служебной, финансовой информации и документации, с которой работал или к которой имел отношение Вершинин за весь период своей работы в Управлении. Также считаю необходимым вести прослушку всех телефонных разговоров Вершинина, запросить имеющиеся записи его разговоров в период работы в Управлении и записи принятых и отправленных эсэмэс. Кроме того, считаю необходимым установить наблюдение за членами семьи Вершинина, произвести выборочную прослушку их телефонных разговоров и в неофициальном порядке получить историю болезни жены Вершинина, которая, по неясным причинам, уже длительное время находится в больнице.

Все указанные материалы изучу лично, в привлечении помощников и аналитиков пока не нуждаюсь.

О результатах своего расследования сообщу в рабочем порядке.

* * *

Все рухнуло. Мысли больше не хотели выстраиваться по полкам, наоборот, словно издеваясь над ним, валились одна на другую, превращаясь в нагромождение неубедительных фактов и жалких аргументов.

Четверо раненых. Один – в критическом состоянии. Это врачи так осторожно говорят – в критическом состоянии. А на самом деле он, сотрудник Управления, один из двоих, отправленных Вершининым на встречу со Скалой и Щукой, стоял одной ногой на том свете – с той минуты, когда на стадионе в него выстрелил снайпер. Выстрел был безупречный, в сердце. Спасло ему жизнь то, что он находился в движении, а это всегда доставляет проблемы снайперу.

И все же он попал. Но пуля прошла в пяти миллиметрах от сердца. Пятью миллиметрами – всего! – правее, и она ударила бы в стенку сердца, в результате – внутреннее кровотечение и смерть в течение последующих тридцати секунд. Но эти тридцать секунд его миновали. И теперь у него все еще шли минуты и часы случайно спасенной жизни. В отделении реанимации. И Вершинин чувствовал каждый этот час и даже каждую эту минуту. Он много раз звонил в больницу, его голос уже узнавали и раздраженно отвечали:

«Ну что вы звоните каждые десять минут?! Какие могут быть новости, вы думаете, что говорите?! Состояние прежнее. Стабильно тяжелое. Не звоните так часто, отвлекаете только. Будут новости, узнаете».

Вершинин тоже злился в ответ. Ну что это значит? – стабильно тяжелое? Звучит как-то издевательски. В какой-то момент он даже усмехнулся. Пожалуй, так можно сказать о нем, о всем последнем периоде его жизни и работы, обо всем, что с ним в последнее время происходило: стабильно тяжелое состояние.

И какие могут быть «новости», о которых он узнает? Умер? Он тут же представлял себе лица жены и детей Валеры – так звали оперативника, который был тяжело ранен во время операции на стадионе. Что сейчас они думают о Вершинине?

Ведь все уже знают всё. Хоть Управление номинально и является секретной организацией, но внутри самой секретной организации никаких секретов нет. Во всяком случае, все плохие новости секретными быть очень быстро перестают. Поэтому всем уже известно, что во время операции все пошло не так и оперативников перестреляли бы всех, как в тире, если бы не ураганный огонь отряда прикрытия, который они, фактически по своей инициативе, не получив приказа от Вершинина, открыли по джипу. В джипе – пара трупов, и они ничего не расскажут о том, откуда и от кого получили указание сделать то, что сделали: ворваться на стадион и устроить побоище. А почему Вершинин не дал приказа открыть огонь по джипу сразу? Потому что растерялся и потерял контроль над ситуацией. А почему он вообще не знал, как руководитель операции, о таком возможном повороте, как этот джип с пулеметом на борту? Почему заблаговременно джип не вычислили, ведь он наверняка терся где-то поблизости? Почему не приехали на место заранее, чтобы изучить обстановку и все возможные повороты в ней? Почему, опять же, как руководитель операции, он не предусмотрел возможность ведения снайперского огня сверху, с вышек, в результате которого был тяжело ранен сотрудник? Ведь он пошел на эту встречу, доверяя Вершинину? Наконец, почему не было предусмотрено то развитие событий, которое навязали Скала и Щука, – не увидев на «стрелке» майора, они решили попросту уйти, и именно поэтому оперативники вынуждены были покинуть трибуну и почти насильно всучить Скале контейнер с кокаином и тем самым подставиться под выстрелы снайпера. И почему сотрудники не были в бронежилетах, а пошли на встречу в легких спортивных костюмах? Почему, почему? Все эти тяжелые неразрешимые вопросы имели только один возможный ответ.

Потому что Вершинин проявил преступную небрежность при организации операции, в результате чего были ранены четверо и тяжело ранен еще один сотрудник Управления. Потому что он проявил себя как руководитель, не способный обеспечить успех операции и сохранность жизни своих людей.

А что на другой стороне весов? В правом верхнем ящике стола в кабинете Вершинина лежала кассета, снятая Опером. На кассете зафиксирован прием Скалой контейнера с партией кокаина. И сам Скала – весь в кокаине с ног до головы, с ничего не понимающим лицом. Если бы всего этого – перестрелки и потерь – не случилось, Вершинин праздновал бы победу – еще бы, от такой «компры» Скала не отмоется теперь никогда! Можно брать его и спокойно тянуть за ниточку, пока не выведет на Седого.

Но теперь эта победа была всего лишь жалкой кассетой, стоившей ровно столько, сколько стоит сама кассета. Что это по сравнению с жизнью товарища?

Теперь ему предстояла встреча с коллективом и с начальством.

* * *

Вершинин привык жить в системе координат: победителей – не судят. Вот в чем была его проблема. Если долго живешь в этой системе координат, начинаешь считать ее единственно возможной, правильной, естественной, и кажется, что так будет всегда, так было всегда. Так, наверное, казалось волку, который одиннадцать раз обошел все капканы и на этом основании считал, что и в двенадцатый раз получится. Но двенадцатый капкан старый охотник постарался поставить немного по-другому. Вернее, с виду, вроде бы, такой же, но на самом деле – лишь декорация, призванная заставить волка свернуть с тропы в сторону, чтобы упасть в яму. Старый охотник многих волков пережил.

Теперь в яме – Вершинин. Теперь, если только он не играет на стороне Седого сознательно и давно, ему предстоит узнать, что победителей тоже судят. Ну а уж неубедительно победивших и вовсе судят всем миром.

Теперь ему предстоит познать ад.

Кстати, интересно, есть ли специальный ад для оперативников? Ну вообще, по идее, Управление, в котором мне предстоит трудиться, считается организацией закрытой, секретной, относящейся к специальным подразделениям. Значит, для специального подразделения и ад должен существовать специальный? Специально оборудованный. Для соблюдения необходимой секретности.

Интересно, как он выглядит? Могу себе представить. Нет, в нем нет котлов и шампуров. В нем лица погибших по твоей вине товарищей и улыбающиеся лица врагов, которые оказались умнее и сильнее тебя и теперь по-прежнему живут и радуются, а ты – не живешь и не радуешься.

В аду для оперативников самая удачная операция длится секунду, а проваленная – год. Наверное.

А еще там есть лица обычных людей. Они молча смотрят на тебя, но ты можешь слышать, что они думают: «Мы-то считали, что ты – настоящий, сильный, надеялись на то, что ты защитишь нас и наших детей от тех, кто продает им отраву. А ты, оказывается, слабак и дурак. Больше не будем надеяться на таких, как ты. Теперь мы знаем, что надеяться не на кого».

Вот как, наверное, выглядит этот ад. А может, и еще хуже.

Но если есть ад, наверное, есть и рай? Хорошо бы.

* * *

Встречи с начальством Вершинин не боялся. Ему много раз приходилось оказываться крайним и виноватым, это было уже привычное для него состояние. Он всегда утешал себя тем, что, мол, пусть ругают, все равно без меня – никуда, я нужен делу, потому что я свое дело знаю. Но сейчас уже не мог себе сказать с такой самоуверенностью – «я свое дело знаю», и все же встречи с начальством не боялся. Пусть делают что хотят. Пусть уволят, пусть даже посадят. Не страшно.

Больше всего он боялся встречи с ребятами из Управления. Ведь все уже всё знали.

– Всем привет! – не поднимая глаз, поприветствовал Вершинин своих подчиненных.

Молчание в ответ показалось ему не просто недружелюбным, но еще и протестным.

Первый раз в коллективе, который был для него всем, он почувствовал себя чужим.

Инстинктивно ища хоть какой-то поддержки, Вершинин выделил из группы Опера и обратился персонально к нему:

– Опер, спасибо тебе.

– За что, товарищ майор? – удивленно отозвался тот.

– За то, что зафиксировал, как положено, на пленку, какой я мудак. А то ведь коллектив столько лет с таким начальником мучался, мучался... Но, понимаешь, фактов не было, чтобы дать мне под зад коленкой. А ты вот помог нам с ребятами избавиться друг от друга. Пойду, начальство тоже порадовать надо!

– Да я ниче! Ничего такого! Не снимал! – растерянно кричал Опер вслед Вершинину, когда тот быстрой и злой походкой уходил в сторону кабинета начальства.

Сотрудники хмуро переглядывались. Неуютно и пасмурно было на душе у всех.

* * *

Бердяев. Звание: полковник. Должность: начальник Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

Прошел армейскую школу. Воевал в составе советской группы войск в Афганистане. Был ранен, находился в плену. Был освобожден при участии сотрудников международной гуманитарной миссии. На службе в правоохранительных органах зарекомендовал себя как опытный руководитель и удачливый «службист». Обладает высокими морально-волевыми качествами, личной дисциплиной. Большое внимание уделяет вопросам планирования и организации операций, отлично владеет всеми теоретическими и практическими навыками оперативной работы. Обладает широким кругозором. По мнению коллег, быстро сделал карьеру благодаря невероятному везению и чутью. В отношениях с сотрудниками официален и сдержан. Друзей среди сотрудников Управления не имеет. Необщителен. О личной жизни, дружеских и родственных связях Бердяева в настоящий момент данных нет.

* * *

Вершинина ждал, изрядно раздраженный этим ожиданием, полковник Бердяев. Едва взглянув в глаза шефу, Вершинин подумал: «Лучше бы меня вчера ранили, а еще лучше – убили, с мертвых спросу меньше. Да, точно, всем здесь было бы от этого только лучше. Давай, Бердяев, рви меня, давай! Настал твой час».

Вершинин знал, что Бердяев его недолюбливал, и отвечал ему взаимностью. Да они и не могли симпатизировать друг другу, слишком уж были разные.

* * *

Вот интересная вещь – принято считать, что разноименные полюсы притягиваются, одноименные – отталкиваются, и все такое. Да, на самом деле, часто бывает, что союз двух очень разных людей оказывается гармоничным и продуктивным. Они дополняют друг друга: у одного – флегматичный ум, внимательность и любовь к анализу, к примеру, у другого – масса энергии, горячая страсть к делу, способность убеждать. Но иногда это же сочетание вместо любви рождает глубокую неприязнь, конфликты, войну. Почему в одних случаях разные люди становятся прекрасными друзьями, напарниками, даже мужем и женой, а в других – служебный, дружеский или семейный союз разваливается, с кучей обломков, искр и взаимных обид?

Мне кажется, все дело в неготовности человека признать другого человека не только другим, а равным, более того – не просто равным, а превосходящим в чем-то. Если ты видишь, что у твоего друга есть что-то, чего тебе Бог не дал, и признаешь это с легким сердцем, с любовью, ты становишься сильнее и богаче – ровно на это вот качество, Бог дал другу больше, а тебе не хватило. Так происходит взаимное дополнение и обогащение – и в переносном, и в прямом, кстати, смысле. Если партнеры верят, что могут быть друг другу полезны, – их союз на многое способен. А если ты видишь, что кто-то отличается от тебя, но думаешь, что это отличие – его изъян, раздражение неизбежно. Или думаешь, что это отличие дано ему не по заслугам, ошибся, мол, Бог, не тому дал, тогда – это зависть. В том и другом случае, испытывая раздражение или зависть к другому человеку, ты никогда не построишь с ним эффективный союз. Такие «разности» могут только отталкиваться.

Вершинин и Бердяев именно так и думали друг о друге. Бердяев считал Вершинина недалеким мясником, которого приходится терпеть за высокую раскрываемость. А почему она у него такая высокая – просто везет придурку. А Вершинин считал Бердяева бездушным службистом, быстро продвигавшимся по служебной лестнице благодаря высокой раскрываемости. А почему она у него такая высокая – просто везет карьеристам.

Да, Бердяев и Вершинин. Как же они все это время работали вместе? Не понимаю.

* * *

Молчание затянулось, но Вершинин не спешил его нарушать первым. Излюбленный начальственный прием – смотреть в упор на подчиненного, молчать и ждать, когда последний первым нарушит молчание.

«Нет уж, меня на мякине не проведешь. Я молчу. Я ж дурачок, не видно, что ли?» – подумал Вершинин.

Бердяев, будто прочитав его мысли, усмехнулся и неторопливо начал вращать ворот «испанского сапога».

– Ты сегодня дома смотрел телевизор?

– У меня теперь нет дома, – сказал Вершинин, и это была почти правда. – Разрешите переодеться? – добавил он и, не дожидаясь ответа, начал прилежно укладывать в шкаф подушку и одеяло.

– Так ты смотрел или нет? – Ворот совершил еще один оборот.

– А что, случилось что-то? Из органов ушли все проходимцы? В стране кончились наркотики? Меня признали героем? – не сдавался Вершинин.

Бердяев был спокоен, и это настораживало.

– Значит, ты не знаешь, что с сегодняшнего дня американский футбол стал в нашей стране самым популярным видом спорта? – Бердяев подошел к телевизору, бесхозно стоящему в углу кабинета. – Хочешь посмотреть?

– Так он что, еще и работает?! – Вершинин ухмыльнулся, но, на самом деле, ему не понравился такой «заход».

Бердяев нажал на кнопку, и на экране возникло миловидное лицо телеведущей. Вершинин и так ее терпеть не мог, теперь он ее ненавидел.

Телевизионщики постарались на славу. Вчерашняя операция на стадионе была представлена массовому зрителю в лучших традициях американских боевиков типа «Крепкий орешек».

«Сволочи, – подумал Вершинин. – Все против меня. Даже телевидение. Окружили со всех сторон».

«...Теперь нам остается ждать внятного комментария от правоохранительных органов о произошедшем вчера, поистине кошмарном, кровавом побоище на стадионе «Металлург». Может быть, наши доблестные органы все-таки смогут нам хоть как-то объяснить все случившееся!» – сурово закончила дикторша и для чего-то улыбнулась, как показалось Вершинину, очень ядовито и в его личный адрес.

«Чему ты радуешься, мышь белая?» – окончательно разозлился майор.

А дикторша, словно издеваясь над ним, продолжила сообщать новости из далекой Африки.

«Очередная бархатная революция переросла в вооруженное восстание, бои продолжаются. Противостояние между правительственными войсками и оппозицией достигло предела. Страна погрузилась в хаос, а новый президент, пользующийся поддержкой Старого и Нового Света, уже наметил ряд поездок по миру с дружественными визитами. Через пять дней он посетит и нашу страну».

– То, что крутят по телевизору, это еще ничего. Это, так сказать, для общественности, а вот, – взял со стола видеокассету Бердяев и вставил ее в деку магнитофона, – то, что передал мне сегодня утром адвокат. Тех милых и, заметь себе, ни в чем не виноватых парней, которых вчера, как он утверждает, ты незаконно задержал. С применением оружия и насилия, не имея никаких санкций.

Когда Вершинин увидел съемку на кассете, он понял не только то, что его окружили со всех сторон, но и то, что ему не выкрутиться. В этот раз – никак.

На кассете была снята вся незатейливо придуманная им «подстава» на стадионе. То есть там была снята полная ее версия. Во всех деталях и подробностях, как в учебном фильме «Не надо нарушать закон!». Сразу вспомнились испуганные глаза Опера.

– Что, обосрался? – спросил Бердяев.

Он умел, как никто другой, правильно построить композицию пытки. Вежливое, неторопливое начало. Потом – неожиданно выброшенный и абсолютно победный козырь. И четкое определение состояния, в котором находится подвергаемый пытке. Теперь эта пытка сразу, без пауз, входила в следующую фазу: подведение итогов. Кошмарных для Вершинина.

– Как ты понимаешь, на нашу организацию упала тень, и не просто тень, а большое черное, несмываемое пятно, – угрожающе медленно и печально продолжал Бердяев. – Их адвокат просит, даже требует, и я считаю, справедливо требует, чтобы ты лично принес извинения этим ребятам, для начала. Иначе съемка сегодня же станет достоянием общественности.

– Я могу извиниться... – начал Вершинин. – Но...

– Я знал, что ты правильно поймешь. Да, твои извинения мало что изменят в той катастрофе, к которой ты привел все Управление. Но это – первое, с чего начнется все то, что теперь с тобой будет. Майкл Джексон – выдающийся, талантливейший работник искусства, признанный певец, которому нет равных. Но стоило ему один раз преступить закон, и весь мир говорил о нем как о педофиле, а не как о... лучшем певце ХХ века! И для всех его имя так и осталось запятнанным! – произнес Бердяев с таким чувством горестной потери, будто Майкл Джексон был его сыном. – Не надо нарушать закон, кем бы ты ни был – Майклом Джексоном или майором Вершининым.

– Джексон, значит. Я что, похож на негра? – решившись пусть глупо, но дерзко контратаковать, спросил Вершинин.

Это оказалось последней каплей. Нет, Бердяев не взорвался и не швырнул в него никакого предмета. Это было не в его стиле. Но посмотрел так, что Вершинину стало не по себе. Без угрозы посмотрел, без гнева, как на пустое место, как на обреченного. Вершинин вдруг подумал, что Бердяев – далеко не просто службист, а по-настоящему – страшный человек.

– Значит, так, майор, – заговорил Бердяев, отчеканивая каждое слово так, словно отливал пули из свинца. – Пойдешь и извинишься. Как милый. Со всеми пирогами. Унизительно, несколько раз, как следует извинишься. Понял меня?

Подавленный Вершинин молча кивнул головой.

– Не слышу, майор! – Видимо, Бердяеву этого было мало.

– Так точно, – подчеркнуто вежливо произнес майор.

Бердяев стремительно прошел через кабинет к двери, приоткрыл ее, выглянул в коридор и приветливо сказал кому-то:

– Ты уже здесь? Чего стоишь? Проходи. Полюбуйся, какую он развел тут антисанитарию. Вот это и есть – Вершинин!

Вершинин изумленно и раздраженно посмотрел на входную дверь. В его глазах был отчаянный вопрос к самой судьбе: «Кто еще – против меня?»

* * *

Решающие минуты. В такие минуты происходит перелом от плохого к хорошему, а нередко – наоборот. В такие минуты решается, что это будет за переход. Это моменты, когда ты должен сказать что-то важное, сделать что-то главное или увидеться с кем-то, чье появление в твоей жизни может все переменить, когда самое главное – отбросить все. Пустота. Должна прийти только пустота.

Снова вспоминаю уроки Дзигоро Кано. Интересно, я говорю – уроки, хотя на его уроках побывать не довелось – мы жили в разное время. Вообще, часто жалею, что со многими людьми жил в разное время. А поговорить было бы о чем, и было бы чему у них научиться.

Основатель дзюдо говорил, что, выходя на татами, настоящий боец должен отбросить все, достичь пустоты. Как же так, мастер? – удивлялись ученики. Как это – все отбросить, почему – пустота? А как же желание победить, ненависть к сопернику, ярость, подавляющая соперника отвага, наконец? Как выходить на бой без отваги? Дзигоро Кано только улыбался в ответ и отвечал, что отвага и ярость – это чувства, которые нужны бойцу, неуверенному в себе. Потому что это всего лишь – внешние чувства, они изменяют лицо, позу и волю бойца, искажают их, значит, мешают ему. Подлинно боевое состояние – это состояние пустоты. Когда ничего нет. Нет отваги, нет ярости, нет даже победы. Ничего нет. Есть только квадрат татами и соперник напротив. Ты – и он, в пустоте. Почувствовав в тебе пустоту, добавлял Кано, твой соперник будет подавлен куда больше, чем увидев твое искаженное яростью, а от этого просто смешное лицо. Полностью отказавшись от желания кого-то победить, ты победишь каждого.

В тот день Бердяев должен был представить меня Вершинину. От этой встречи многое зависело, и я это знал. Как минимум мне предстояло, как у нас говорят, «работать по Вершинину». А может быть, предстояло работать и против него.

Кто бы он ни был, я должен был прийти к нему, не неся ничего с собой, никакой «тени». Ни симпатии, ни антипатии, ни предубежденности, ни раздражения. Ничего, одна пустота. Кроме ноутбука, конечно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Дверь распахнулась, и в ее проеме возникла новая проблема майора Вершинина. Проблема эта была вполне осязаемая, в лице человека с аккуратно выбритым лицом, внимательным и благожелательным взглядом. Выше среднего роста, крепкого телосложения и приблизительно одних с Вершининым лет. Но это, пожалуй, было единственное сходство между Вершининым и тем, кто в эту минуту первый раз пересек порог его захламленного кабинета.

В противоположность Вершинину, человек этот – само спокойствие, которое он, казалось, излучал собой. Двигался он неторопливо, но стремительно, не делая лишних движений. В жестах был скуп. Одет с иголочки: дорогой, идеально подогнанный по его фигуре костюм, красивый галстук с правильной булавкой, завязанный странной манерой, черные туфли с нереально острыми носами и, разумеется, белоснежная сорочка. По всему было понятно, что молодой человек одевался так не только по праздникам и «круглым» датам, это его повседневная форма. В левой руке он держал небольшой плоский портфельчик – ноутбук.

«Ниче се, – подумал Вершинин. – Ясно. Мой могильщик. Ну, что? Могильщик знатный. Я примерно так себе его и представлял. Человек с ноутбуком, в костюмчике стоимостью, ну не меньше суммы моих общих долгов».

– Знакомьтесь, майор Вершинин, майор Суворовцев, – коротко представил молодого человека Бердяев и начал озвучивать то, что Вершинин и без того уже понял. – Вершинин, познакомишь Суворовцева с коллективом, введешь в курс дела, короче, передашь ему свои полномочия. Не спеши, неделя у тебя есть. А там решим, что с тобой делать дальше. Да, вот так, Вершинин. Больше пока мне сказать тебе нечего. Все понял?

Вершинин не услышал вопроса, потому что, прикидывая, сколько денег надето на этом пижоне, уже возмущенно решил, что больше суммы его общих долгов, и даже завяз, определяя стоимость галстучной булавки.

– А ты, Суворовцев, – обратился Бердяев к молодому человеку, пропустив молчание Вершинина как должное, – давай, дела принимай сразу и невзирая ни на чьи тут заслуги. Пару дней тебе даю, максимум. Служебная машина у вас пока одна на двоих. Катайтесь по очереди, а там решим. – Он ободряюще посмотрел на Суворовцева, еще раз одарил Вершинина уничтожающим коротким взглядом, развернулся и направился к выходу. Но в дверях неожиданно остановился и, повернувшись вполоборота, спросил у Суворовцева: – Когда ты входил в кабинет, ты прочел на двери надпись? – Тон его был странно серьезен.

Суворовцев не удивился вопросу, который поставил бы в тупик любого на его месте – хотя бы серьезностью, с которой был задан, и твердо ответил:

– На двери нет никакой надписи.

– Напиши. Это же не сложно. Майор Суворовцев, зам. начальника того-то того-то, – хмыкнул Бердяев и закрыл за собой дверь.

* * *

Да, когда я увидел его кабинет, мне многое стало ясно. Вообще-то, первая мысль, которая у меня возникла, – не может быть. Не может быть, чтобы такой человек и был «каналом утечки», «засланным казачком». Ведь для того, чтобы вести такую тонкую игру, надо обладать хорошей, и внешней, и внутренней, организацией.

А какая может быть организация у человека, в кабинете которого... Словами не передать.

Что ни говори, а о многом говорят вещи. Беспорядок в вещах – это беспорядок в мозгах. Так всегда, или почти всегда. Потому что вещи, окружающие человека, всегда не случайны. Человек сам выбирает их, то есть притягивает к себе те или иные предметы, более того, определяет их местоположение. Так что если вещи расставлены по своим местам, это как минимум говорит о такой же упорядоченности в мыслях и чувствах того, кому они принадлежат. Хочешь узнать человека, загляни в его гардероб, его дом, его кабинет. Вещи скажут о нем многое.

Правда, не факт, что аккуратный человек – всегда хороший. Сейчас вот задумался и понял, что часто, пожалуй, даже наоборот. Многие известные мне хорошие люди довольно бестолковы и не слишком педантичны, скажем мягко, в быту. А многие известные мне «акулы в галстуках» – отборные педанты. Пылинки с себя сдувают. Вот тут открывается еще одна важная вещь. Все хорошо в меру. Если человек чрезмерно аккуратен, слишком педантичен – в этом тоже есть какая-то болезненность.

О себе могу сказать, что беспорядок в вещах для меня непереносим в принципе, на физическом уровне. Но, вроде бы, держу себя в норме и под микроскопом свои туфли не рассматриваю.

Конечно, то, что я увидел в кабинете Вершинина, рассказало мне многое. Да, тут простой уборкой не отделаешься. Тут нужна, как бы это выразиться, полная очистка помещения, с влажной уборкой моющими средствами и обязательным длительным проветриванием.

* * *

На столе радостно зазвонил телефон.

«Значится, вот ты какой. Вдумчивый, причесанный. Отличник, конечно. Думаешь, что сядешь здесь, за мою парту, и начнешь получать пятерки? Ничего, ничего, я посмотрю на тебя, когда ты залезешь в своем нарядном костюмчике по шею в дерьмо, будешь разгребать его целыми днями, не снимая запонок, и при этом еще получать каждый день по своей шее в галстучке от начальства», – мстительно размышлял Вершинин, глядя прямо в спокойные глаза Суворовцева.

Телефон продолжал звонить. Теперь уже обиженно.

– Я подниму? – подчеркнуто деликатно спросил Вершинин. – Не возражаете, товарищ? Это, наверно, еще меня.

Действительно, ему. Звонила дочь.

Между ними уже давно сложились, мягко говоря, непростые отношения. Или, вернее, самих отношений, по сути, уже не было. Дочь обращалась к нему, когда была нужда – не столько в нем, в отце, как таковом, сколько в деньгах, которых со временем требовалось все больше. При этом с папой она не церемонилась и разговаривала, даже не пытаясь изобразить нежную дочернюю любовь. И к этому он тоже давно уже привык, чувствуя свою вину перед семьей.

Теперь он, под внимательным взглядом Суворовцева, терпеливо выслушивал все, что о нем думает его родная дочь. А она сообщала, что у мамы опять кризис и ее опять увезли в больницу, но, главное, что снова нужны деньги, и довольно немалая сумма.

Когда он в очередной раз услышал о том, что должен достать деньги, много и срочно, ему стало нехорошо, и именно в этот момент в дверь кратко постучали и сразу же вошли двое бодрых сотрудников Управления, с большими картонными коробками в руках.

Суворовцев невозмутимо подошел к столу, заваленному огромным сугробом бумажного хлама, и вежливо спросил у Вершинина:

– Так я начну?

– Валяй!

Коротким равнодушным движением смахнув сугроб со стола на пол, на освободившееся место Суворовцев аккуратно водрузил свой портфельчик.

– Спасибо! Правильно сделал! Валяй, валяй! Мне здесь ничего не нужно! Все выбрасывай, а хочешь – все сожги! – возбужденно продолжал Вершинин, но Суворовцев только понимающе кивнул в ответ.

Вершинин хотел было удивиться, но продолжал слушать тираду дочери – о том, что отцовский долг должен выражаться хотя бы в деньгах, и лучше, если сегодня же. Тем временем сотрудники поставили принесенные ими коробки на пол, а сами, расположившись в разных концах комнаты, начали не спеша, методично разбирать и укладывать в них папки с документами, валявшиеся на полу, а также на полках, на подоконнике и в ящиках шкафа.

Суворовцев же уселся в кресло за стол и, раскрыв свой ноутбук, погрузился в работу.

Он очень аккуратно, непонятно по какому признаку, выдергивал из груды бумаг на полу нужные ему, затем неторопливо переносил содержимое бумаги в память ноутбука, после чего бумажка отправлялась в коробку. Постепенно бумажные завалы таяли, становясь опрятными стопками и перекочевывая в коробки.

– И у вас что, есть санкция прокурора на это? – кисло пошутил Вершинин, переступая через одну из них.

Суворовцев посмотрел на него так серьезно, что Вершинин даже пожалел о своей шутке, потому что Суворовцев, чего доброго, сейчас возьмет и достанет из кармана своего пиджачка санкцию. Наверняка такие типы ничего не делают без санкции, так, или примерно так, подумал бы, вероятно, Вершинин, но в этот момент ему пришлось срочно прощаться с дочкой, которая уже что-то орала в трубку, и не хотелось, чтобы Суворовцев видел, точнее, слышал, что на него орет его же собственная дочь.

– Я тебя люблю, дочка, и постараюсь. Извини, у меня сейчас обыск, я тебе перезвоню, – попрощался он и выключил телефон.

А Суворовцев, даже не поднимая глаз на Вершинина, продолжал спокойно и деловито стучать по клавишам своего ноутбука. Делал он это ловко и быстро, как пианист-виртуоз, играющий некую сложную кантату.

«Маньяк кабинетный», – подумал Вершинин, швырнул листы обратно в коробку, для чего-то подошел к сейфу, открыл его и вынул свое табельное оружие. Эти действия заинтересовали Суворовцева, и он, прервав свое занятие, посмотрел на Вершинина.

– Это – больной город, – издалека начал майор, – пятнадцать миллионов жителей. Тысячи группировок, от наркобаронов – наверху до мелких дилеров – внизу. Они пихают это дерьмо везде – в школах, клубах, притонах, просто на улицах. И у каждого – крыша. – Он стремительно набирал обороты. Подошел к стене, увешанной фотографиями самого неприглядного криминального содержания, и, тыча в них пальцем, продолжал свою гневную речь. – Этих выслеживаем годами, ловим и отпускаем. Заметь, по закону отпускаем! Этих – уже давно нет в живых, но схемы, которые они выстроили, работают! Это – система! Понимаешь? А?

* * *

Не самая сложная и не самая тонкая из провокаций, с которыми доводилось сталкиваться. Эта пламенная речь имела, конечно, целью не сообщить мне, насколько успел развиться незаконный оборот наркотиков.

Варианты? Простые, судя по лицу Вершинина. Либо просто клоунада, чтобы вывести меня из равновесия, но это наивно, либо... даже не знаю, что предположить, глядя на это прекрасное лицо.

* * *

– Для чего ты мне все это рассказываешь? – спокойно спросил Суворовцев.

– Займи денег, – неожиданно произнес Вершинин.

– У меня кредитная карточка, – улыбнулся Сувороцев.

«Сволочь! – коротко подумал Вершинин, вернул пистолет в сейф и медленно направился к выходу. – Лучше бы просто послал. «Карточка»! Совсем озверели люди!»

– Но я могу обналичить, – вдруг негромко, и будто сам себе, сказал Суворовцев.

– Что?! – изумленно обернулся Вершинин.

– Могу обналичить, – продолжая что-то печатать, подтвердил возможность чуда Суворовцев.

– А знаешь, я рад, что именно тебе достался мой кабинет, – возвышенно проговорил Вершинин, но не забыл подстраховаться: – Ловлю на слове. Спасибо! – И вышел из своего, теперь уже бывшего, кабинета.

А его новый владелец чему-то улыбнулся и продолжил свою беззвучную кантату на компьютерной клавиатуре.

* * *

Не знаю, зачем я это сделал в тот день. Можно сказать, у меня не было никакой цели. Нет, что-то недоговариваю. Я никогда не делаю ничего без цели. Даже бесцельно гуляю с определенной целью – я думаю. Раскладываю мысли по местам. В них должен быть порядок, так же, как в вещах.

Но в тот день, именно в тот день, когда я познакомился с майором Вершининым, я сделал это. Да просто вспомнил этот баннер: «Создай свой блог» – и через пять минут создал. Залез в Интернет и создал, благо дело недолгое. Зачем, тут же спросил себя. Мне что, не хватает общения? Хватает, с лихвой. Хотя вот тут обязательно надо уточнить – какого общения. Настоящего, доверительного – конечно, всегда не хватает, особенно если занимаешься тем, чем занимаюсь я, то есть формулированием, сбором и анализом подозрений. Но это работа. Она меняет склад характера и склад ума, да, это так. Меняет и душу. Конечно, общения, если иметь в виду не обычное: «Как ты? А, и у меня хорошо», а настоящее общение с человеком, которому веришь, – не хватает. Но в тот день я создал свой сетевой дневник не для этого. Может быть, я сделал это потому, что в голове много мыслей, и все они выпрыгивают из головы и пищат мультяшными голосами: запиши, Суворовцев, а то меня забудешь, а я – ценная, хорошая мысль! Можно было бы из мыслей делать книги, есть ведь такой выход. Но кто мне позволит такое издать? Книга с грифом «секретно, для служебного пользования»? Смешно!

Как бы то ни было, я это сделал. Ну нет, конечно, я не создал блог под своим именем. Этого уж точно не могу себе позволить и, скорее всего, никогда не смогу. Работа такая. Но создал себе ник, подобрал себе аватар. А что такого? Думаю, не ошибусь, если скажу, что половина жителей Сети живут в ней под чужими именами и аватарами. Мир фантомов. Ну что случится, если в этом мире фантомов прибавится еще один? Сначала я думал, какой же мне взять ник. В нашей работе нам тоже часто приходится сталкиваться с никами. Клички преступников – ники. Условные имена информаторов – ники. Даже у операций условные названия – ники, так что мне не привыкать. Поразмышляв, я придумал очень точный, как-то связанный со мной и, вместе с тем, никак не связанный ник – Охотник. В конце концов, вся моя работа – это что такое? Охота. Лицензия у меня есть, и право на ношение оружия – тоже. Вершинин в этом смысле уже, скорее, браконьер. То есть лицензия у него тоже есть, но нормы отстрела все время норовит нарушить. А я держу себя в рамках. Да, хорошо – Охотник. Никогда не догадаешься, что это – я, потому что в реальной жизни охоту я не люблю, не понимаю, что это за охота, когда из карабина с пятисот метров убивают зверя, у которого нет шансов. Не понимаю, что это такое – когда у мишени нет шансов. Вот в нашей работе так не бывает, за это ее и люблю. У нас все честно – у зверя всегда есть шанс уйти от охотника, очень часто – обмануть его, а иногда и поохотиться на него. Так что смотри в оба.

Итак, Охотник. Хорошо. Ну, а с аватаром все оказалось вообще просто. Я взял всем известную, очень душевную фотографию Хемингуэя, где он такой, с доброй ухмылкой, с бородой и в грубо связанном свитере. Заядлый был охотник, кстати, и великий писатель. Надеюсь, он не обидится. Ничего плохого, пользуясь его внешностью, делать не собираюсь. Потом, правда, я подумал, что некоторые юзеры, чего доброго, не знают, как выглядел Хемингуэй и вообще кто он такой, и решат, что этот аватар – мое реальное фото. Ну и пусть. Я готов быть с бородой и с доброй ухмылкой. Свитер немного не в моем стиле, но, в конце концов, что за условности, когда речь идет об Интернете? Место, где можно все. Непонятно только, зачем?

Зачем я это сделал в этот день? Ну, ладно, потом разберусь.

Нужна же первая запись в моем блоге. Ладно. Она будет короткой.

И я написал:

«Охотник вышел на охоту. Привет всем, кто живет в этом темном лесу».

Нормально. Буду писать в таком сказочном стиле, и пусть думают. Не стану же, как все, излагать свои мысли о мировом финансовом кризисе, Ксении Собчак и сомалийских пиратах? Что я о них думаю, кстати? Кризис – был неизбежен, пираты Сомали и Собчак, в общем-то, тоже. Да, вот все, что я думаю об этом. Все-таки рефлексировать на злободневные темы – точно не мое. Буду писать байки и сказки. Так интереснее.

Да, а ведь сегодня охотник и правда вышел на охоту.

Вершинин – канал утечки? Нет, не понимаю. Пока ничего не понимаю. Темный лес.

* * *

Когда через некоторое время Суворовцев оглядел свой кабинет, его было не узнать.

Не осталось ни бумажных завалов, ни посторонних и бесполезных предметов, ни даже старого дивана. Вся информация, которая хранилась в кабинете, теперь была аккуратно помещена в маленький плоский ящичек.

Весь вид пока изрядно портили только фотографии, лохмотьями облепившие все стены, но и с этим Суворовцев сейчас успешно справлялся. Вооружившись фотоаппаратом, ходил от стены к стене, перефотографировал снимки, после чего срывал их, а отснятый материал, уже в виде файлов, опять же, вносил в свой волшебный чемоданчик.

* * *

Я люблю фотографии. Всегда любил смотреть фотоальбомы – семейные, армейские, всякие. Фотографии и, особенно, семейные альбомы – еще в большей степени, чем жилище, могут все сказать о человеке, о мире, в котором он вырос и который, следовательно, несет в себе. Удивительное дело – эти фотографии. Конечно, цифровые фотографии – это нечто совершенно иное, чем старые, пленочные, черно-белые. В них нет той поэзии, художественности, как в старых черно-белых пленках. Но зато в цифровой фотографии есть нечто иное – поразительная бесстрастная четкость, фиксация мира. Все можно разглядеть. Меньше поэзии, зато просто океан информации и деталей. А в деталях тоже, я хочу сказать, скрыто многое, а иногда и главное. Вот смотришь на фотографию – ну, снимок и снимок. Мне иногда приходилось рассматривать фотографии, на которых были запечатлены преступники в неформальной обстановке. Стоят рядом упитанные такие дядечки, обнимая худых таких тетечек – моделей. Обычный банкет, к примеру, в загородной усадьбе одного из них. Но когда присмотришься, увеличишь фотографию, и прекрасно видно, как за спиной наркобарона его помощник, правая рука, смотрит на него и совсем не улыбается, видно, не готов был к снимку, и потому «спалился», то есть смотрит так на своего «обожаемого» босса, что сразу понятно – при любой возможности сдаст. Любому, кто предложит хорошую цену. Или, например, один дядечка обнимает тетечку-модель, а другой дядечка, тоже наркобарон, на какую-то долю секунды попадает в кадр, когда успевает обменяться с этой тетечкой коротким, но выразительным взглядом, и я сразу понимаю – это второй дядечка попросил тетечку побыть с первым дядечкой. Вот что позволяет мне понять иногда в работе хорошая цифровая фотография. Позволяет не просто остановить мгновение, но тщательно его разобрать, препарировать.

Мой «Мак» способен вместить под своей тонкой крышечкой десятки тысяч изображений. Года, наверное, мне не хватит, чтобы все это пересмотреть, даже хотя бы взглянуть по разу. Давно уже стало и все никак не перестанет быть модным подсчитывать, сколько лет своей жизни среднестатистический человек тратит на сон, на еду, на стояние в пробках, на корпоративные совещания, на приготовление себе кофе утром, на «смотрение» новостей и тупых сериалов, на чтение белиберды в метро, даже на сидение в сортире, ну и на прочие вещи, из которых якобы и состоит жизнь этого самого среднестатистического человека. Вроде как, получается, мы и не живем почти «в чистом виде», а только совершаем манипуляции технического и физиологического характера. Интересно, а сколько лет мы отдаем просмотру ненужных изображений – рекламных, навязанных нам, случайно увиденных? Наконец, своих собственных? Сегодня ведь каждый человек имеет архив с подписями: «я и девочка», «я и белочка...», «я и «Феррари», правда, не мое, но ниче», «я и Танька, одноклассница», «я и Светка, правда, не помню вообще, че за Светка, вроде с Валеркой пришла». Я – два года назад, я – сегодня. Как будто кому-то интересно, каким ты был два года назад и каким стал сегодня. Кому? Никому. Большая часть вот тех самых старых черно-белых альбомов сегодня уже никому не нужна. Дети и внуки редко так любят пересматривать архивы родителей и предков, как люблю я. Для большинства – это просто нечто пыльное, что лежит, в лучшем случае, где-то на антресолях или в гараже, в сумке. Пока живы те, кто на снимках, вроде вот так взять и выбросить – неудобно. А потом последние из тех, кто позировал на старых фото, уходят. И находится внук или правнук, который резонно спрашивает: «А это че такое? Я ж тут не знаю никого. Дядьки и тетьки какие-то нелепые. Свадьбы какие-то, че-то смеются все. Радуются. А кто такие? Не знаю. И зачем они тут лежат, мешают моему евроремонту? Натах, тебе это надо?» – «Не», – кричит Натаха, ставя новый американский фильм в китайскую дивидишку. «Ну я тогда выброшу?» – «Ага», – кричит Натаха, даже не слыша толком, о чем он спрашивает, потому что уже пошли первые кадры, и в полицейских уже стреляет приятной внешности маньяк.

Нет, конечно, в нашей работе принято внимательно относиться к фотоматериалам и, на всякий случай, не выбрасывать, если не знаешь точно, что не пригодится. Я понимаю, что поэтому так и «занесло пургой» кабинет Вершинина. Ведь в нашей работе бывают совершенно другие по значимости фотографии, иногда вовсе не художественной. Если человек пропал два года назад и уже два года гниет в сугробе где-нибудь в придорожной лесополосе, а те три снимка, которые были сделаны случайно его подругой, – это последний день его жизни, тогда конечно. Тогда «следаки» эти фотографии распечатают, приобщат к делу, а может, и на стенку повесят. Может, даже появится потом на досках под заголовками «Их разыскивает милиция» неузнаваемый ксерокс, на котором некий гуманоид, человек без четких контуров лица...

Потому что в нашей работе изображение, иногда даже случайное, может стать фактом, может даже уликой. Но в обычной жизни зачем плодить столько изображений? Скоро айфоны и карманные видеокамеры, наверное, будут включаться каждые пять минут, чтобы снять в автоматическом режиме, как вы говорите по телефону, стоите в пробке, сидите на идиотском совещании, жуете, смотрите сериал про то, как сто плохих людей, как ни стараются, не могут победить одну хорошую девушку с ребенком на руках и огромной волей к жизни. И можно будет выкладывать эти объемные файлы, с тайтлами: «Я живу, 2010 год». А в файле – весь год, день в день, минута в минуту. Кто хочет смотреть, пожалуйста, подробнейший фотоотчет. Появятся даже цифровые маньяки, которые всю жизнь будут проводить, фиксируя все, что делают. Проснулся – тут же снял. Выпил кофе – снял с трех точек. Вечером цифровой маньяк смотрит, что снял за день. Все правильно, все зафиксировано. Будут существовать даже единые хранилища отчетов о жизни, куда начнут складывать информацию, исчисляемую какими-нибудь квазибайтами.

Зато, чтобы детально изучить день из жизни одного гражданина, скажем, подозреваемого, другому гражданину, скажем, следователю, не придется бегать с вытаращенными глазами по ста свидетелям. Съездил в квазиархив и, пожалуйста, все увидел. Квазибайты его алиби, например, тоже неделю отсматриваешь. Квазибайты идут, служба идет, попкорном запасся, 3D-очки надел – смотришь материалы к делу. Не работа – сплошное удовольствие.

Я помню времена, когда фотографии проявляли в ванной комнате, с выключенным светом, под красной лампой... Магия. Тайна. «Папа, ты что там делаешь?» – «Не входи! Я фотографии печатаю!» Алхимия! За всю жизнь у человека могло остаться не больше десятка пленок.

А во времена моего деда фотографий было еще меньше. Если от человека оставалось одно четкое фото за жизнь, это уже хорошо. Одно это фото могло быть и на стене его квартиры, и на всех его документах для властей, и на его могиле. По нему же, по этому старому фото, его внуки-правнуки представляют себе – если, конечно, им это интересно – характер своего предка, его жизнь, его привычки. Но разве можно разглядеть человека на изображении? Можно было бы снять такое кино и назвать его «Одна фотография». История одной фотографии полузабытого предка. О том, как жил человек, трудился, воевал даже и была у него за жизнь – всего одна фотография, и осталась после него – одна нечеткая фотография. Большая пальмовая, считай, в кармане. Да, много фильмов можно было бы снять. Я люблю кино. И когда-нибудь сниму свой фильм. Когда-нибудь...

И люблю разглядывать фотографии. Вот даже у Вершинина на стене их – сотни. Но что по ним можно понять? И кого на них можно узнать?

Для меня всегда было загадкой, как некоторые наши спецы умеют «собрать» из отрывочных показаний свидетелей фоторобот преступника. Смотришь на такой фоторобот – ну, чистый марсианин. Приметы такие: мужчина средних лет, волосы темные, одет в штаны. Но самое удивительное – есть у нас такие спецы, что по этим фотороботам находят того самого, средних лет, в штанах, и он реально оказывается ТЕМ самым преступником. И плачет: как вы меня нашли? Да так, по фотороботу, милый мой.

Интересно, как бы выглядел мой «словесный портрет»? Высокий мужчина средних лет, одет в костюм, похож на Стэтхема, вооружен, при задержании соблюдать осторожность. Да, и ведь такой, как Вершинин, нашел бы меня! «Взял» бы – не факт, но ведь нашел бы. Что ни говори, а есть у нас кадры.

Что дальше делать по Вершинину? Пока не знаю. Пока ограничимся генеральной уборкой в его кабинете. Теперь – моем. А мне здесь нравится. А это кто? Ничего себе.

* * *

Суворовцев заметил в центре варварски собранной Вершининым на стене гигантской фотографической композиции большой, вырезанный из какого-то глянцевого журнала снимок Наоми Кэмпбелл. Как человек, привыкший во всем разбираться методично, он остановился на нем и, видимо, какое-то время размышлял о той сложной операции, которую проводил Вершинин и в ходе которой в круг подозреваемых попала чернокожая дива. Так и не представив себе ясно эту операцию, Суворовцев, как делал со всеми другими фотографиями, просто сорвал ее со стены. Под фотографией Наоми, прямо на стене, красной помадой было четко написано: «Вершинин – ты идиот!»

Это был явно крик раненой женской души, и Суворовцев даже рассмеялся. Беззвучно.

* * *

Могу, пожалуй, уточнить свои планы. Новая метла – по-новому метет. Мне нужно повести себя, как подобает новой метле. Поднимется пыль. И не только. И, возможно, в этих – пыли и не только – я найду нечто интересное.

* * *

Служебные материалы Вершинина изучил и архивировал. В материалах мной обнаружено несколько изображений, прямо указывающих на интерес Вершинина к ключевым наркогруппировкам и их руководителям. Очевидно, что Вершинин в ходе оперативной работы сталкивался и работал с информацией, представляющей большой интерес для представителей таких группировок. Однако материалов, прямо или косвенно подтверждающих нештатное общение Вершинина с таковыми, не обнаружено.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Маршрут до больницы, куда поместили жену, Вершинин знал наизусть, поэтому ехал, не задумываясь о светофорах и поворотах.

Это была даже не больница, а скорее клиника высокого уровня, поэтому ее услугами пользовались многие чиновники и даже представители посольств. Почему супруга выбрала именно ее, Вершинин не задумывался. Хорошая клиника, и все.

Он все время, и не только потому, что по его поводу теперь было начато служебное расследование, думал о чудовищном провале на стадионе. Как могло случиться, что операция, подготовленная и проведенная фактически без подготовки, почти с ходу, была так тщательно отслежена и отснята? Конечно, подстава, и высокого уровня. Но кто занялся его, Вершинина, дискредитацией с таким профессионализмом? Он сразу понял, что кассету, показанную Бердяевым, снимали не телевизионщики. В той неразберихе они бы так не сняли. Да и вообще, до начала побоища на поле шла игра, и они снимали игру, им было не до того. А тот, кто снимал кассету, с самого начала «работал именно по нему».

Вершинин шел по длинному коридору клиники и с каждым шагом все яснее понимал, «откуда дует ветер». Кассету Бердяеву передал некий адвокат. Можно предположить, что это человек Седого и съемку делали его люди. «Это логично, это понятно. Но вот зачем передавать ее Бердяеву? Зачем заставлять меня приносить извинения? И чего же они от меня хотят? Что это за вещь такая, которую я должен им вернуть?»

В последний вопрос он уперся, как в стену, и вынужден был прервать свои размышления, тем более что встретивший его лечащий врач жены, по своему обыкновению, едва поздоровавшись, уже что-то настойчиво и увлеченно рассказывал.

– Вы меня слушаете? – попытался врач привлечь его внимание.

– Да, еще бы. Вы сказали, кризис миновал. И что-то еще про синдром абстиненции, кажется.

– Странно, у меня было полное ощущение, что вы в своих мыслях и не слышите меня.

– Да ладно. Я могу слушать пятерых человек одновременно. И еще думать при этом. У меня с детства так. Поэтому пошел в милицию.

– Вот как, – растерянно произнес врач. – Это очень интересно, знаете, это ведь...

– Так что там с кризисом? – перебил его Вершинин.

– А, с кризисом... Кризис миновал, вечером мы ее отпускаем, можете забирать. Но... – «Это неизбежно будет повторяться, сами понимаете, очень тяжелая зависимость. Очень», – предугадал Вершинин его слова, ошибившись только в построении фразы. – Очень. Очень тяжелая зависимость. Сами понимаете, это неизбежно будет повторяться, – вслух продублировал его мысли доктор. И хотел еще что-то добавить, но у Вершинина зазвонил мобильник.

– Одну минуту, – извинился он и поднял трубку. – Слушаю.

– Вас беспокоит адвокат Родионова, – представился по телефону неизвестный.

– Кого? – Фамилия Родионов, как, впрочем, и Иванов, Петров, Сидоров, сама по себе Вершинину ничего не говорила.

– Вам, надеюсь, уже сообщили наше требование. Вы должны принести извинения господам Родионову и Тагирову за нанесенный моральный ущерб.

– Значится так, адвокат, или как вас там, давайте-ка для ясности будем всех называть своими именами, а еще лучше – кликухами. Перед кем это я должен извиняться?

– Если вам так удобнее, извольте, – ядовито отозвался адвокат, нисколько не смутившись. – Скала и Щука. Так вот, через полчаса их выпускают из КПЗ, за отсутствием состава преступления, а вернее, из-за грубейших нарушений процессуального кодекса при задержании. Замечательно, если к этому времени вы будете на месте, и лучшим извинением станет та вещь, которую вы так и не вернули моим клиентам.

Вершинин секунду размышлял. А потом «включил дурачка» – этот прием он в совершенстве отработал на своем начальстве в Управлении.

– Да я-то не против. Просто это, знаете, у меня много разного хлама. Я ж не все помню. Тут такая жизнь, себя не помнишь, не то что вещь какую-то. Что за вещь? Не пойму.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я. – Номер не прошел, адвокат холодно и резко оборвал его.

Такая реакция моментально заставила Вершинина прибегнуть к другому испытанному приему – к короткому яростному ору.

– Или скажи, че те надо от меня, или иди-ка ты в жопу, адвокат! – рявкнул он, но трубка ответила короткими гудками. – Извините, доктор. Работа.

– Я понимаю.

– Так. Вы сказали, очень тяжелая зависимость...

– Собственно, я все сказал. Потребуется длительное амбулаторное лечение. И здесь вы должны будете ей помочь. Не только материально, но и поддержать ее, быть рядом. Это крайне важно. Сейчас она отдыхает, лучше ее не беспокоить.

– Понимаю, – кивнул головой Вершинин.

На самом деле в этот момент он не понимал, о чем говорит врач, и мучительно думал – в какую же историю он ухитрился вляпаться на этот раз. Было уже совершенно ясно, что вляпался он крепко, но от этого было еще обиднее, что не понимал, во что. Вернее, понимал, что вляпался в дерьмо, в другие субстанции вляпываться он просто не умел. Но вот – в какое? Какое конкретно? И как выбираться, если не знаешь, куда влип?

Тут с шумом распахнулась дверь одного из боксов, и из него трое чернокожих военных не слишком почтительно выволокли под руки пожилого негра в больничной пижаме. Громко стуча коваными ботинками, странная группа проследовала по коридору.

Старик при этом смешно семенил ножками, стараясь поспеть за своими конвоирами. В середине коридора он обмяк и бессильно повис у них на руках. Дальше они волокли его за руки, уже безо всяких приличий, пока не исчезли в дверях главного входа.

Дверь громко хлопнула, а на полу в пустом коридоре сиротливо остался лежать стариковский тапок.

Вершинин вопросительно посмотрел на доктора.

– Не смотрите телевизор? – спросил тот.

– Боюсь новостей с детства.

– Очередная бархатная революция в Африке. Смена власти. Этот старик теперь уже «бывший» полномочный посол. Светлая голова. Пять языков. Жаль.

– Чего жаль? – спросил Вершинин.

– Не выживет, – спокойно пояснил доктор. – Ишемическая болезнь сердца. Тяжелая форма. А там у них – Африка, пытки, казни, каннибализм.

При слове «пытки» Вершинин почему-то вспомнил о дочери. Почему? Вероятно, потому, что телефонные разговоры с дочерью о деньгах в его голове были прочно связаны с ощущением пытки.

– Скажите, а моя дочь... – начал Вершинин.

– Она сейчас у матери, – не дал ему договорить доктор. – Можете подождать ее в сквере.

«Гад в белом халате, – подумал Вершинин, провожая взглядом долговязую фигуру эскулапа, с длинными, как у гориллы, руками. – Когда он Гиппократу давал клятву, наверное, за спиной пальцы держал крестом».

* * *

Я включил полезную штуку – уведомления на телефон о сообщениях в своем блоге. Каково же было мое удивление, когда телефон сообщил мне о куче ответов на мой первый, до смешного скупой, пост про Охотника. Охотник, оказывается, тут же заинтересовал многих.

Этот парадокс Интернета многих начинающих его «жителей» вводит в заблуждение. Все дело в том, что любой, самый «ни о чем» сайт и любой новый пост тут же вызывает некую начальную волну интереса – кто это там появился? И обязательно находится десяток, два, а то и больше бездельников, кто зайдет туда, удовлетворяя свое любопытство. Конечно, потом эти бездельники тут же разбредутся и никогда больше не придут второй раз. Я все это понимаю и никаких иллюзий не испытываю. Я вообще стараюсь избавляться от ненужных иллюзий.

Вот интересная, кстати, тема. Иллюзии бывают нужные и ненужные. Естественно, вторых больше, чем первых. То есть первых вообще очень мало. Например, иллюзия, что все будет хорошо, – нужная иллюзия. Она дает надежду и силы. А вот иллюзия, что все будет хорошо всегда, – ненужная. Потому что мир изменчив, и надо уметь читать книгу перемен. Читать терпеливо и спокойно.

И все-таки я не смог удержаться. В Управлении, наверное, посмеялись бы, если бы узнали, что, прервав свое специальное расследование, я заглянул на свой «секретный блог», чтобы посмотреть на ответы.

Посмотрел. Муть и придурки, конечно же. Почти все стер. Кроме двух сообщений. Аватар – девушка из мультика про цветочек аленький, который мне нравился в детстве. Хороший мультик, вообще, все старые советские мультики – шедевры. Из-за аватара этого не стал стирать, не читая. Имя пользователя – Настенька, ну, естественно. Так, что пишет Настенька? Наверняка ерунду. Читаю. Пишет:

Настенька to Охотник

Привет, Охотник. Удачи в темном лесу. Расскажи, на кого собираешься охотиться.

Ерунда какая-то. Ну ладно, отвечу. Надо же поддерживать иллюзию жизни на своем блоге. Самому уже смешно. Надо будет удалить завтра блог, что за глупость. Но так и быть, напишу ей ответ.

Охотник to Настенька

Привет, Настенька. На кого охотиться? Так ведь известно, на кого. На зверей страшных, лютых охотиться буду. Спасать буду людей добрых, хороших. Как думаешь, получится?

Пусть думает, о чем я. Надо же. Настенька! Чем я занимаюсь? Самому смешно.

Но вот еще одно сообщение. Такое ощущение, что человек сам с собой говорит, а может, перепутал меня с кем. Но сообщение интересное.

Небо to Охотник

Вот ответ Иеромонаха Макария: «В Римско-католической церкви 14 февраля совершают память мученика Валентина. Вместе со своими учениками он принял смерть за Христа около 270 года, во время преследования христиан при Клавдии II. Это была одна из многократных попыток на протяжении двух с половиной сот лет уничтожить под корень христианскую веру. Вот таков истинный «день Св. Валентина».

Я не зря начала свои мысли с цитаты Иеромонаха Макария, и тема дня Св. Валентина – это как пример, один из миллионов. Православная церковь, разумеется, чтит память этого святого – но не 14 февраля, а 12 августа. В январе 2003 из Терни в Москву была доставлена частица мощей св. Валентина. Она находится в храме Христа Спасителя.

Откуда же взялся День влюбленных? В Западной Европе с глубокой древности бытовала примета – в середине февраля ласточки разбиваются на пары и начинают строить гнезда. По совпадению дат у людей возникла ассоциация с днем памяти святого. В Британской энциклопедии (изд. 2000 г.) на этот счет говорится об отсутствии связи со св. Валентином или событиями его жизни. Так что все истории о такого рода связях для доверчивых слушателей проходят по разряду «творчества сивого мерина». Характерно, что в Средние века День влюбленных в народном понимании был неотделим от создания семьи, рождения детей. Но впоследствии ситуация меняется. Уже в Гамлете Валентинов день становится предметом непристойного бреда обезумевшей от горя Офелии, а дьявол в Фаусте цитирует эти строки, издеваясь над Маргаритой.

С чем ассоциируется сегодня Валентинов день? Его недавнее вторжение в нашу жизнь из «цивилизованных западных стран» несет с собой безошибочную печать назойливой коммерции и разврата. Мерчендайзинг, так сказать. Сами видите, много ли христианского в этом «празднике»...

Охотник to Небо

Вот и не знаю, что сказать. В том смысле, что я полностью согласен, идущее с других стран не все надо принимать на ура, это понятно. У нас своего хватает, более чем.

Небо to Охотник

Но я о другом. О власти. Наверное, невозможно на этой планете, в этом веке примирить людей. Я сейчас говорю о святом – о Церкви. Христиане, высшие представители церковной лестницы – не могут найти общий язык, католики на православных, православные на католиков. Наша вера правильная! Нет, наша! Ну а о буддизме, мусульманстве – вообще речи нет. Это все ересь. Все у них неправильно!

Уж если высшие руководители позволяют обвинять в неправильности взглядов другие религии, то что делать простому обычному человеку, как разобраться в смысле правильной религии и, вообще, в смысле жизни? Ему-то, бедному, что делать?

Уму непостижимо – Христианство, и не придет к единому знаменателю, а конфессии пытаются друг друга обвинять. А Бог-то един! Какая разница, где человек исповедуется, в каком храме, мечети? Главное, чтобы он верил в силу Всевышнего, его милость к нам, грешным, и этот человек не нес зла в окружающий мир. А высокое руководство все что-то делит... Делит Государственная дума, делят в регионах, областях, мэриях, жэках, всем всего мало, мало. Потом делят общий диван, на котором спали еще недавно вместе...

Охотник to Небо

А самое страшное, что это не ситуация нашего времени, не примета наших дней. Это человеческая сущность в принципе. Так было всегда.

Небо to Охотник

Надо искать Бога в душе, надо видеть его в собственных поступках, надо просить помощи и защиты у Него от самих себя же.

Мне что-то очень неспокойно в последние пару недель. Я, конечно же, не найду ответов на свои вопросы, но, так или иначе, и успокоиться невозможно, потому что какие-то намеки, знаки постоянно попадаются на пути. Я уже немного научилась читать окружающий мир по знакам. Но все не расскажешь в рамках сообщения, все не передашь, и все не всплывает в минуты написания текста, это как с рассказами, пришла новая тема, мысли, не записал в ближайшие пару недель, и все ушло в небытие. А может, так и надо? Есть очень хорошее выражение, к сожалению, не знаю, чье, – «Спасибо, Господи, за все, что у меня есть, и трижды за то, чего у меня нет»...

Охотник to Небо

Самое интересное в жизни – познавать мир, но самое тяжелое понять: а что я в этом мире делаю?

* * *

Интересная получилась беседа с Небом. Но Небо больше мне не ответило, видимо, мой лимит вышел. Ну что же, надеюсь, я не обидел собеседника. И тут, видимо, свой закон.

* * *

Мобильник Скалы пропищал мотивчик из «Бригады», когда еще лежал в металлической коробке для изъятых вещей. Тут же ему ответил «Бумером» телефон Щуки.

– Дай мне телефон, а остальное оставь себе, на х.., – грубо поторопил Скала дежурного по КПЗ.

Эти слова не произвели на старшего лейтенанта ни малейшего впечатления.

– Проверьте ваши вещи, – спокойно сказал он. И, поставив коробку на стол перед Скалой и протянув ему два бумажных листка, добавил: – Если все в порядке, подпишитесь здесь и здесь. В следующий раз не забудьте выключить свои телефоны, а то я словно на дискотеке.

– Следующего раза не будет, – огрызнулся Щука.

– Не зарекайся, – спокойно парировал дежурный.

Скала, не читая, поставил на листах две закорючки и поднял трубку.

Звонил Адвокат.

– Вас уже отпустили? – спросил он.

– Да не. Привыкли к нам, плачут, – ответил Скала, кивнув на дежурного.

– Седой очень недоволен происшедшим. Значит, так, – начал давать распоряжения Адвокат. – Никуда не уходите. Дождетесь майора. И будете его катать до тех пор, пока он не вернет то, что взял у Клерка. Ключи от машины у дежурного. Машина на улице. Сделайте все, как надо. Раз в жизни.

– Ключи? – спросил Скала у дежурного, выключив телефон.

Старший лейтенант молча протянул ему ключи.

– Как мне все это нравится, – ухмыльнулся Скала. – Жизнь налаживается! – Его приподнятое настроение портил только кислый вид мента. – Может, к нам? А? А чего? Сделаем из тебя человека.

– Из мента – человека?! – зло вставил «свои три копейки» Щука.

Он только что закончил проверку возвращенных ему вещей и был зол, потому что недосчитался двух пластинок жевательной резинки.

– Я лучше здесь уж как-нибудь. Целее буду, – все так же спокойно ответил дежурный. За время службы он, видимо, уже привык к подобного рода высказываниям.

– Ну стой, стой. Может, чего и выстоишь, – бросил ему Скала и вместе со Щукой направился к выходу.

Настроение у обоих превосходное, наступающий вечер обещал быть, как всегда, приятным во всех отношениях. И если бы не поручение Адвоката, все вообще было бы замечательно.

– Хочу жрать, как пес, и трахаться, как кролик! – сказал Щука и, заржав, добавил: – КПЗ – для здоровья полезно, понял, а?!

* * *

Скалу и Щуку отпустили. Интересно. Почему отпустили, понятно – на них, как ни странно и печально для Вершинина, ничего нет. Но возникает другой вопрос – зачем было брать? Не понимаю. А мне не нравится, когда я чего-то не понимаю. Вот странное свойство. Наверное, даже вредное. Из-за него я не могу быть счастлив. Не то чтобы вообще, но редко могу себе позволить это нештатное состояние – счастье. А почему? Потому что нормальный человек, если чего-то не понимает, подумает об этом, ну, пару секунд, ну, минуту. И махнет рукой. Очень полезный навык, кстати. Уметь махнуть рукой – важно, иначе можно надорвать голову. А я вот не боюсь надорвать. Если чего-то не понимаю – ну, хоть режь меня, не успокоюсь, пока не пойму. Зачем Вершинин организовал эту бойню на стадионе? Нет. Я не думаю, что он специально организовал бойню. Бойню он, конечно, устроить любит, это видно по лицу, но, видимо, он все же пытался организовать операцию. Задержание Скалы и Щуки? Ну хорошо. Задержать этих двоих отморозков, да еще и с поличным, – это дело. Но «с поличным» пытался устроить уже сам, значит, не имел фактов. Не имел ничего, кроме собственного убеждения, что этим двоим на свободе – не место. Глеб Жеглов, «вор должен сидеть в тюрьме». Да, знакомый стиль. Но зачем Скала и Щука там оказались? Откуда Вершинин знал, что они там окажутся? Они пришли на встречу с нашими сотрудниками. Зачем? Почему на встречу не пошел сам Вершинин? Испугался? Это вряд ли. С трудом могу себе представить, что его может напугать. Отваги у Вершинина не занимать, хотя всем было бы лучше, если бы отваги у него было меньше, это точно. Тогда почему? Пока – сплошные вопросы.

По-прежнему не могу понять, что там происходит с его женой. Я получил ее фотографии. Вот опять, к разговору о фотографиях. Был цветущий человек, потом авария, не самая страшная. И потом – месяцы в клинике. На фотографиях – мягкое, немного растерянное лицо, ничего особенного не вижу. Но что-то там есть. Не вижу, но чувствую, есть что-то.

В конце концов, мне деньги платят за это. Зато я умею чувствовать то, что не схватывает даже цифровая фотография.

* * *

Она лежала на больничной кровати, вытянувшись в струнку, но не напряженно, а спокойно и безмятежно. На лице, еще недавно бывшем мертвенно-бледным, появился легкий румянец. Красивая женщина. Даже казенная, застиранная ночная сорочка в кошмарный мелкий голубенький цветочек не портила ее, а, наоборот, придавала ей еще большую женственность. Она спала.

Так думали все – и врач, и медсестры, заходившие к ней в палату каждые полчаса, и даже дочь, стоявшая сейчас около постели.

Но это неправда. Она летала, даже не летала, а парила, и эту правду знала только она одна. Такое парение не сравнимо ни с чем. Она чувствовала, как ее тело растворяется в пространстве и от нее самой остается только ОНА, одинокая, застывшая в ожидании чего-то еще большего и прекрасного. Мимо летели века, планеты... Было легко. Так легко.

Но потом приходило ЭТО.

Тело, наливаясь свинцом, опять начинало обретать вес и свою мерзкую материальную сущность. Наступала расплата за полет. Теперь она уже лежала на красной, выжженной земле, и сквозь нее медленно, но неуклонно пробивались молодые, сильные и упругие побеги бамбука. Бесконечно медленно раздвигая и прорывая ткани, они нанизывали на себя ее тело.

Но сейчас ей было хорошо.

Она улыбнулась, и ее влажные губы прошептали:

Во сне сегодня я летала,

Кружилась и парила.

Мне фея этот дивный сон

Любезно подарила...

Врач заботливо обнял за плечи ее дочь, заглянул ей в лицо и улыбнулся.

– Сейчас ей хорошо, поверь мне, уж я-то знаю. Лекарство для мамы я приготовил, вечером заберешь. Иди, тебя ждет отец. Вот, передай ему. – Врач вложил ей в руку свернутый вчетверо лист бумаги и добавил: – Там все написано. Цены, кстати, указаны тоже.

– Он заплатит, я вам обещаю.

– Ты пойми, это лекарство даже по рецепту не выдается. Клятва Гиппократа здесь не работает. Ну, беги.

Девочка посмотрела на счастливо улыбающуюся мать и еще раз твердо сказала: «Он заплатит».

Когда за ней закрылась дверь, врач подошел к постели больной, слегка отбросил одеяло и, скрестив на груди руки, задумчиво застыл.

Он откровенно рассматривал ее и странно улыбался.

Она тоже слабо улыбалась.

Но врач, как никто, знал, что улыбается она – не ему.

* * *

А Вершинин сидел на скамейке в больничном сквере в окружении стариков и старушек, которые на непонятном ему языке о чем-то бесперебойно ворковали. В руках он держал две порции обжигающе холодного мороженого и размышлял. Да, как ни удивительно, так же, как и его коллега Суворовцев, Вершинин любил поразмышлять. Правда, делал он это много реже, чем Суворовцев. И размышлял в других ситуациях. Это с ним случалось, когда, пусть даже на короткое время, он выпадал из обоймы или, иными словами, вынужденно отдыхал. Вечер был чудный, и думать о работе хотелось меньше всего, тем более, о предстоящей встрече со Скалой. В этот короткий миг Вершинин размышлял о том, что – да пошли они все! Это была одна из самых любимых его мыслей, которую он открыл для себя давно и время от времени совершенствовал, прибавляя к ней различные выводы и заключения.

В этот раз он сформулировал эту поразительную мысль так: да пошли они все, буду есть мороженое.

На высоком крыльце клиники неожиданно возникла знакомая фигура дочери. Немного постояв и оглянувшись по сторонам, она заметила отца, быстро сбежала по ступенькам и направилась к нему через больничный двор.

«Как же быстро они растут! Эта женщина – моя дочь! Че они расти стали так быстро, а? Может, экология? Надо их за город вывозить почаще, там воздух лучше. Ну то есть хоть раз», – подумал Вершинин и, улыбаясь, как умеют улыбаться только два человека – Бельмондо и Вершинин, двинулся навстречу дочери.

– Будешь клубничное или ванильное? – спросил он и в ту же минуту почувствовал себя великовозрастным идиотом.

– Мороженое я могу купить себе сама, – ответила она и, прямо и больно, добавила: – Было бы на что. – Потом сунула ему в карман записку врача. – Там все написано. Цены тоже. Вечером забираем ее. Не забудь привезти деньги.

Он не нашелся, что ей сказать, а может, говорить ничего и не стоило. Когда она исчезла в воротах клиники, он еще раз мрачно лизнул мороженое и пошел прочь.

Любимая мысль – да пошли они все – покинула его.

* * *

Мы никогда это не афишируем, но за информацию приходится платить. Информаторам, естественно. Для этого существуют специальные средства. Вот и за эту «информашку» мне пришлось заплатить из «специальных».

Зато теперь передо мной – история болезни жены Вершинина. Я, пожалуй, в некоторой растерянности. То, что мы, сотрудники спецслужб, тоже иногда испытываем состояние растерянности, стараемся, конечно, не афишировать. Намного хуже, когда это уже нельзя скрыть, потому что сама жизнь афиширует это. До сих пор испытываю стыд за спецслужбы, когда вспоминаю «Норд-Ост». Да, никто не был готов, как не были готовы и американские спецы к 11 сентября. Состояние растерянности – это хуже всего. Оно разочаровывает обычных людей в том, что есть на свете и такие, кто не знает, что такое – растеряться, потерять контроль над собой и над ситуацией.

Нет, сейчас, конечно, я не испытываю такой полной растерянности. Но поневоле растеряешься, когда узнаешь, что, оказывается, жена зам. начальника Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков страдает острой абстиненцией. Попросту говоря, наркоманка. Что это значит? Так вот на что поймали Вершинина? Если это так, то, при всей своей открытости и прямоте, он уже сам себе не принадлежит. Если жена – наркоманка, тут что-то не так. Тут что-то есть, есть камень за пазухой у этого «рубахи-парня». Значит, все-таки он – канал утечки?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сорс ступил из самолета на трап, и лицо его обдало палящим африканским зноем. С высоты трапа он увидел вдали небольшое стадо пасущихся винторогих антилоп, и ему стало не по себе.

«Все-таки надо было выбрать что-нибудь севернее», – подумал он и надел солнцезащитные очки.

Однако господин Сорс лукавил. Ни севернее, ни восточнее, ни западнее, ни где-либо еще нельзя было найти более подходящего места, чем эта крохотная африканская республика, которую и на карте можно отыскать, только вооружившись лупой. Монархическая республика с конституционной, при этом шаманской, диктатурой, населенная полукочевыми племенами, где власть менялась всегда, вместе с сезонами дождей, с грязной нищей столицей, уставленной соломенными бунгало. Что может быть лучше? Страна, которая более чем подходила господину Сорсу и его далеко идущим планам.

Место приземления самолета, которое нельзя назвать ни взлетной полосой, ни, тем более, аэродромом, было оцеплено войсками, точнее, вооруженными людьми, облаченными в лохмотья военной униформы, некогда бывшей зеленой, теперь же вовсе потерявшей свой первоначальный цвет.

Здесь же присутствовали и, так сказать, официальные лица, в составе новоиспеченного, в буквальном смысле, африканским солнцем, «президента», его родственников и членов высшего руководства страны, тоже, разумеется, родственников. Вся эта «правящая верхушка» располагалась около роскошного черного лимузина, бог весть как попавшего в эти края, скорее напоминающие красный марсианский пейзаж, нежели нашу голубую планету.

Сорс ступил с трапа на землю, и его белые ботинки тут же покрылись красной въедливой пылью. Навстречу ему, отделившись от группы, двинулся «президент». Именно двинулся, потому что при невысоком росте вес его зашкаливал далеко за центнер.

Объятий не было, были рукопожатия. Стороны встретились, обменялись любезностями и прошли в лимузин. Жара стояла нестерпимая, поэтому Сорс, спасаясь от нее, первым полез в салон.

Однако в машине было еще жарче.

– А что, кондиционер не работает? – обливаясь потом, с надеждой в голосе спросил он.

– Я от ваших кондиционеров болею, – прохрипел «президент». – Сегодня не жарко, всего тридцать восемь градусов. Зима.

– Да, холодный денек, – смирился Сорс. – Поговорим о деле.

Лимузин рванул по саванне, оставляя за собой клубы красной пыли.

Поговорить действительно было о чем, поскольку дела предстояли преважные. Надо сказать, все, что сейчас окружало Сорса – этот прием, все эти люди и сам «президент», были воплощением его собственной идеи. Поэтому сейчас он наблюдал за происходящим несколько настороженно и придирчиво-отстраненно, как автор пьесы, пришедший на премьеру в театр, где не очень умелые актеры, того и гляди, испортят его гениальный замысел.

Что же касается самой пьесы, то есть идеи, приведшей этого «президента» к власти, а Сорса в этот лимузин без кондиционера, то идея эта, даже для Сорса, человека искушенного и многоопытного в международном наркобизнесе, она казалась не просто трудновыполнимой, но и откровенно авантюрной.

Вопрос о принципиально новом наркотрафике витал в умах международных наркобаронов уже не один год. А в последнее время он встал, как никогда, остро. Конечно, предпринимались какие-то попытки, и не раз, наладить безопасную доставку крупных партий наркотиков от производителей к потребителю по новым «трассам». Что-то получалось, чаще – нет. Спецслужбы разных стран тоже не зря ели свой хлеб. Но даже когда получалось, все равно это были случайные удачи, которые никак нельзя было назвать отлаженными трафиками. Шли разговоры о том, что сейчас двадцать первый век, век передовых технологий, и время требует нового подхода к делу, и так далее и тому подобное. Однако разговоры на том и заканчивались, а новые технологии дальше банальных доисторических караванов и наркокурьеров, доставлявших товар в своих многострадальных желудках, не продвинулись. Картели несли убытки, а проблема оставалась неразрешенной.

В это время и объявился господин Сорс. Нет, он не был новичком – ни в этом бизнесе, ни вообще на Востоке. Американский гражданин, а ныне известный в определенных кругах международный деятель и правозащитник, прожил на Востоке значительную часть своей жизни. Начав когда-то давно свою работу в Афганистане в качестве военного инструктора, под прикрытием благотворительной миссии врачей, он прикипел к Востоку сердцем и больше не покидал его никогда, за исключением, конечно, деловых поездок.

Однажды он возник перед главами крупнейших восточных наркокартелей как провидение и предложил им свои услуги. Изложив в общих чертах свою схему, он пояснил, что техническую сторону проекта берет на себя, от них же требовались финансовые вложения. И немалые. Риск был велик, однако при положительном исходе проект сулил не только многократное покрытие расходов, но и неслыханные прибыли. Кроме этого, трафик гарантировал спокойный сон и здоровые нервы. Склады были переполнены товаром, а Запад и Россия страдали от нехватки наркотиков, и это был еще один аргумент в пользу положительного решения.

И его приняли. В распоряжение Сорса были выделены требуемые средства и предоставлена вся полнота действий.

Сейчас, когда он задыхался в лимузине, половина проекта уже осуществилась. На полученные деньги он утроил бархатную революцию, или, попросту говоря, быстрый и не слишком шумный, что называется, «семейный», а в общем-то, чисто африканский переворот в этой карманной республике и привел к власти нового «президента», который сейчас с важным видом сидел напротив него и, тыча толстым пальцем в окно на мелькающие в нем лачуги, что-то рассказывал на корявом английском языке.

«Да, с этими клоунами, которые до сих пор поклоняются курам, будет трудно, – подумал Сорс. – Но оно того стоит».

За окном плавила воздух зима. Заметали красно-желтые песчаные метели.

* * *

По имеющимся у меня данным, жена Вершинина страдает наркотической зависимостью. Данный факт Вершинин тщательно скрывает от коллег по работе, что косвенно подтверждает версию о его возможном сотрудничестве с организациями, осуществляющими наркотрафик. Вероятно, наркотическая зависимость жены была использована для вербовки Вершинина. Для проверки данной версии прошу разрешения на проведение всего комплекса оперативных действий.

* * *

...Порыв ветра поднял облако желтой пыли, обдал им стоящих в шеренге солдат и унес его куда-то в горы.

Солдат было пятеро. Изможденные, с черными от солнца, копоти и пыли лицами, в обрывках некогда белого нательного белья, с ранами и кровоподтеками, они стояли в ожидании своей участи. В стороне на земле сидели душманы, курили анашу и, гогоча, шумно спорили, кто же из них будет участвовать в расстреле. Мимо строя прокатился шар перекати-поля. Подгоняемый ветром, он проворно унесся прочь, не желая становиться невольным свидетелем наступающей кровавой драмы...

...Бердяев открыл глаза и, перелетев через пространство и время, оказался в своем кабинете. Его подчиненные, расположившись на стульях в вольном порядке, продолжали совещание. После доклада капитана все настолько увлеклись жарким спором, что его отсутствие осталось незамеченным. Совещание затянулось, и надо было заканчивать эту болтовню. Бердяев сделал рукой еле заметный жест, и оживленный разговор постепенно сошел на нет.

– Ну что. Пора как-то все это подытожить. – Он встал из-за стола, засунул руки в карманы брюк и подошел к окну.

– Ваш бывший начальник, майор Вершинин... если кто еще не знает, сообщаю, сегодня утром моим приказом отстранен от занимаемой должности, надолго, очень надеюсь, навсегда. Так вот, ваш бывший начальник сослужил всем нам плохую службу, если не сказать хуже. И речь здесь идет не только о репутации нашего отдела, хотя и о ней тоже. Операция майора Вершинина, извините за слово «операция», обнажила весь чудовищный непрофессионализм наших сотрудников, низкую физическую и техническую подготовку отдела в целом, и так далее, и так далее. Так вот, время требует решительных действий, вплоть до коренной реорганизации. И здесь уже не обойтись полумерами. С сегодняшнего дня всем сотрудникам отдела необходимо пройти переквалификацию, начиная с меня. По всем показателям. Я не потерплю в нашем отделе любителей и полупрофессионалов. И еще. Я требую, чтобы с этой минуты вся информация о проведенных, проводимых и, главное, готовящихся операциях была у меня на столе. Вся информация, все ваши сведения, планы, намерения, идеи и даже мысли. У кого они есть. – На этом месте своей речи Бердяев закурил и сделал паузу. Потом сухо продолжил: – Я буду карать. Карать беспощадно. Исключений не будет ни для кого. Два года работает у нас, всю жизнь работает у нас – смотреть не буду, выгоню в шею в тот же день. На этом всё, все свободны. Суворовцев – останься.

Дважды повторять не потребовалось, через полминуты кабинет опустел. Только Суворовцев оставался невозмутимо сидеть на подоконнике.

– Я тебя прошу, – уже более доверительно обратился к нему Бердяев, – наведи порядок. Пускай Вершинин сдает тебе дела и не крутится больше под ногами. Если будет приставать, гони в шею. Со служебной машиной, обещаю, решим в ближайшее. Ну, как тебе Москва? Был где-нибудь?

– Еще нет, – ответил Суворовцев.

– А ты Вершинина попроси. Он тебе такие места покажет!

– Я уже кое-что сделал.

– Что? – не понял Бердяев.

– Вы просили все систематизировать, привести в порядок. Я подготовил базу данных. Готов предварительно представить ее вам.

Бердяев не верил своим ушам. За всю его, в общем, не короткую службу он не помнил подобного молниеносного исполнения его приказа, особенно в части бумажной работы.

– Молодец! Ну-ка, давай, конечно! – заинтригованно попросил он.

Суворовцев не спеша прошел к столу, вынул из портфельчика ноутбук, быстро и ловко приготовил его к работе. Вскоре на экране появилась навороченная заставка некой программы, а затем интерфейс, напоминающий современный поисковик.

Бердяев на эту компьютерную «игрушку» посмотрел с удивлением.

– И как у тебя работает эта балалайка? – настороженно спросил он.

– Можно по адресам, можно по датам, можно по фамилиям, кличкам, роду преступной деятельности, даже по отпечаткам пальцев. При желании, и по генетическим кодам. – Суворовцев говорил негромко и спокойно, а потому очень убедительно.

Бердяев, явно впечатленный, развернул к себе ноутбук и тут же уверенно залез в меню.

Уже через несколько секунд он открыл файл из базы и сказал:

– Сейчас проверим. – Потом остановился и повернул монитор к Суворовцеву так, чтобы тому было лучше видно изображение. Суворовцев сразу узнал этот файл с разделом вещественных доказательств, в котором было больше всего неразберихи. – Вот, к примеру, телефонная сим-карта. У нас таких изъятых – килограммы. Но, как ты понимаешь, сама по себе она звонить не может. Вывод? Значит, у каждой был телефон. А где база по аппаратам? Где поиск по физическим адресам, на которых фигурант бывал или жил? Удобно ведь – по адресам? Так что, база неплохая, но сырая еще. Работай. Доведешь ее до ума – покажешь. – Вполне удовлетворенный собой и разговором, Бердяев вышел из кабинета.

Суворовцев спокойно посмотрел ему вслед.

* * *

Ничего себе! Вот это интересно. Значит, Бердяев работал с этой базой данных. С ходу эту программу не расщелкаешь, тем более, не найдешь ее слабые места. Я думал, только я такими «секретными программами» увлекаюсь, в Управлении о них и слыхом никто не слыхивал. А о Бердяеве и вовсе думал, что он на компьютере только приказы об увольнении в «Ворде» набивает. Что ни говори, а здесь становится все интереснее. Жена Вершинина подсажена на героин. Бердяев подсажен на новейшие «проги». И ничего не понятно. Да. Темный лес. А чего я хотел? Было бы все просто, меня бы не послали.

Опять пришло уведомление на телефон.

И опять – Настенька пишет Охотнику. Настырная.

Настенька to Охотник

Слушай, Охотник. Каждый раз, когда в жизни случается хоть самая незначительная мелочь, хочется, чтобы это кто-нибудь заметил. Сегодня вот волосы с утра сами прекрасно легли, безо всякой укладки. Я хожу и ловлю себя на мысли, что все время озираюсь. Мне интересно – все ли видят, как у меня волосы легли здорово, и ведь безо всякой укладки? Мне это важно! Чтобы заметили...

Вот раньше люди вели дневники. Только не электронные – бумажные. И не для рейтинга – для души. Считалось, что прочесть чужой дневник – это, ну, фактически преступление. Их нельзя было читать! Это что-то очень личное, как нижнее белье, или даже еще «личнее»...

А сейчас все здесь, в Сети, стараются показать. Нет, не показать даже, а предложить примерить свое белье каждому встречному – сколько каментов к твоему последнему посту? Так много? О, да ты крутой! Твоя жизнь так интересна всем! Твое личное так всем подходит! Значит, что получается? У твое «исподнего» такой удобный размер, что всем – подходит. Безразмерка.

Вот и я тебе еще один камент сейчас накатаю, Охотник, совсем крутой станешь. А кто, собственно, я такая? Ты же не знаешь. Может, я – бот? Или клон? Таких в Сети полно: сами постят, а потом сами же под своими постами каменты пишут под другими никами... Создают иллюзию читаемости дневника. Потому что теперь ведь дневник – уже не дневник, если его никто, кроме автора, не открывает?

У меня тоже есть дневник: по статистике, мой журнал читает куча людей – и хоть бы один камент оставили! Кто все эти люди, «гости в моем мире»? А может, это и не люди вовсе? Где-то я читала, что на некоторых сайтах их авторы заводят специальных роботов-чатеров, чтобы общались с посетителями, жизнь поддерживали. И бывает такое, что, к примеру, на двух таких сайтах посетителей нет, и тогда приходится роботу с одного сайта общаться с роботом с другого, жизнь поддерживать же надо. Вот так сидят, представляешь, Охотник, роботы и чатятся. Они же умеют общаться, не хуже людей. Ты как? Нормально, а ты? И я. Ты че делаешь? Ниче, вот с тобой чатюсь, а ты? И я. Ну, давай поговорим о жизни и душе. Давай. Как ты думаешь, что такое жизнь? Я? Да, ты. Ну, жизнь – это то, что сейчас происходит, наше общение, наш чат. Согласен. Жизнь – чат. ЖЖ-жизнь. Вот так они и чатятся. Им хорошо. Представляешь? Смешно или страшно? Ну ладно, Охотник, не буду тебя грузить. А то тебе, наверное, охоту испорчу. ПАКА.

Сразу захотелось что-то ответить этой Настеньке. А что, хорошая она, и думает о том же, о чем и я. Почти так же, как я. Вот интересная вещь, кстати. Человек, который думает о том же, о чем и ты, так же, как ты, уже на этом основании кажется тебе хорошим, «своим» человеком. А почему? Потому, что себя же по определению считаешь хорошим, да? Интересно, есть ли на свете человек, который думает про себя: «Я – негодяй, полный негодяй, мерзавец законченный». Или нет таких людей? Интересно, как о себе думает Сорс? «Человек я, в общем, хороший, ну просто наркотиками торгую, людей убиваю пачками, а кому сейчас легко?»

И все-таки отвечу что-нибудь этой Настеньке. Сейчас. Вот так пусть будет.

Охотник to Настенька

Хороший ты человек, Настенька. Таких в лесу мало. Держись там. Согласен с тобой насчет дневников. Только получается, и ко мне, и к тебе это ведь тоже относится. Ты ведь тоже почему-то не бумажный дневник завела, а?

* * *

Когда Вершинин подъехал к месту забитой «стрелки», вместе с ванильным мороженым в его руке растаяло и терпение Скалы. К этому моменту уже больше часа Скала ни за что ни про что распекал несчастного Щуку, просто потому, что никого другого, на ком можно было бы сорвать свою злость, рядом не было. Вершинин опаздывал уже почти на полтора часа, и это было явное издевательство. Вместо того чтобы получать радость от жизни, что Скала любил и умел, в своем, конечно, понимании, он сидел в машине со Щукой и ждал Вершинина.

А когда Вершинин, по-детски семеня и отставив далеко в сторону руку с мороженым, чтобы оно не накапало на брюки, подошел к их машине, Скала подумал, что сразу убьет его. Но все же повод их встречи совсем другой, так что Скала страшным усилием воли попытался удержать себя в руках.

– Принес? – процедил он сквозь зубы.

– Что? – удивился Вершинин.

– То, что должен. То, что увел у Клерка. – вступил в разговор Щука, потому что у Скалы от невинно-глупого выражения лица Вершинина пропал дар речи.

– Я принес вам мороженое, – радостно ответил Вершинин и, распахнув дверь, сел на заднее сиденье рядом со Щукой. Потом нежным тоном прибавил: – Только лизать будете по очереди.

Последние слова были сказаны напрасно.

– Сейчас ты у меня будешь лизать! – взвился измученный за последние полчаса Щука. – Засунь его себе знаешь куда...

– Стой! – коротко и зло остановил его Скала. – Я никого в жизни не ждал больше двух минут, – говорил он медленно, вкладывая в каждое слово всю ненависть ко всему ментовскому сословию, – а на тебя, гнида, потратил восемьдесят четыре. Поэтому не разочаровывай меня. Принес то, что должен был принести?

– Да я же говорю. Ну, что вы, как эти, как нелюди? Я же к вам со всей душой. Вот, принес вам мороженое, – простодушно проговорил Вершинин. – Допустим, вы его не любите, даже ненавидите. Вас от него пучит, потому что вы уже большие мальчики, и в вашем организме нет нужного фермента, так что после принятия каждого стаканчика этого лакомства вы часами не слезаете с унитаза. Но это проблема ваша, не моя. Что же это получается? Человек к вам – с душой, с мороженым, а вы? Позволяете себе наезжать на меня, даже угрожать, вместо того чтобы... – Это был уже перебор, и Вершинин не успел договорить.

– Пошел вон! – истерично заорал Скала.

– Плохие вы, ребята, злые какие-то, честное слово. А я вам ванильное взял. По двенадцать рублей, хорошее...

Внезапно Щука выхватил пистолет, передернул затвор и ткнул его Вершинину в лицо, и тот в одну секунду принял на первый взгляд глупое, но, наверное, единственно верное решение – насадил на ствол пистолета стаканчик с мороженым.

– Ванильный глушитель, – пояснил он свои действия и мгновенно выскочил из автомобиля.

Взревел двигатель, и машина, визжа колесами, рванула с места.

– Все! Ну урод! – высунувшись из окна, кричал Скала. – Теперь не я тебя буду ждать, а ты, как шавка, будешь бегать по Москве и искать меня!

– Все равно вернешь, что взял, мусор! – поддакивал из своего окошка Щука.

– Верну, если вспомню! – улыбнулся Вершинин и проводил взглядом быстро удаляющуюся машину.

Он уже направлялся к своему автомобилю, когда за его спиной прогремел страшной силы взрыв.

В следующее мгновение, инстинктивно закрывая голову и втянув ее в плечи, Вершинин летел в сторону, отброшенный взрывной волной, с ужасом наблюдая, как огромный, почти трехтонный джип, в котором он сидел еще минуту назад, подбросило, как игрушку. Сделав в воздухе невероятный кульбит, машина тут же разорвалась на части.

* * *

Есть предположения, и есть догадки. В той работе, которой занимаюсь я, иногда они могут заменять факты – если фактов пока нет. Но замена эта – всегда временная, потому что нет ничего прочнее фактов. А факты таковы, что Скала и Щука были в джипе, взлетевшем на воздух. А Вершинин, каким-то чудом, вышел из нее меньше чем за минуту до взрыва. Что это такое? Чудо? Но я не верю в чудеса. Не то чтобы совсем не верю. Нет, конечно, верю. В чудо дружбы, в чудо любви. Но это другое, это лирика, в нашей работе чудес не бывает. Если кто-то должен погибнуть, он погибает. Бывает, что спасает случайность, и кто-нибудь наивный может считать ее чудом. Потому что всегда, покопавшись, обнаруживаешь у чуда причину. Очень конкретную, иногда бытовую. Так что чудесное спасение Вершинина – отличный сюжет для сказки. Но сказки пусть пишет Охотник, а мне – нельзя. Так почему Вершинин уцелел? Становится все длиннее цепочка фактов, говорящих в пользу его причастности к утечке информации в Управлении, источник которой мне и поручено, что называется, «найти и обезвредить». Да, Вершинин – артист, большой артист. Не ожидал. Век живи – век учись, народная мудрость. Надо будет рассказать ее Охотнику.

Какая коварная вещь – Интернет, прямо затягивает. Уже интересно, что там еще пишут Охотнику жители леса. Но сейчас не до блога, не буду смотреть.

* * *

Машина Скалы, вернее, то, что от нее осталось, еще слабо дымилась.

Вокруг сновали пожарные, скатывая рукава и сворачивая пожарные расчеты. Тут же теснилась прорва машин с мигалками всех мыслимых и немыслимых ведомств. В стороне толпилась обязательная стая зевак. Еще парочка машин «Скорой помощи» дополняла эту массовую сцену под каким-нибудь дурацким названием: «Кошмар на улице Огуречной» или что-нибудь в том же роде, какие в ходу у газетчиков. Оставалось удивляться, как такая уйма машин и людей уместилась на улочке, которую и улицей невозможно было назвать. Вокруг бестолково ходили какие-то люди, что-то кричали, махали руками.

У Вершинина ужасно болела голова, нет, это не совсем точно. Вершинин чувствовал вместо головы ком ваты, а в ушах гудели провода. Двое в черных костюмах задавали ему какие-то вопросы, и он рассеянно на них отвечал. И все-таки в одном участке его головы было если не светло, то, по крайней мере, более или менее ясно. Вот там-то и бились две одинокие мысли. Первая: «Что же это за хреновина, которую они так от меня хотят, что даже жизни за это не жалко?», и вторая: «Если бы Скала со Щукой не психанули и не прогнали меня из машины, вон тот парень в оранжевой куртке сейчас соскребал бы меня с асфальта и совком ссыпал в черный пластиковый мешок».

В это же время две фигуры неспешно шли по направлению к фээсбэшной машине, где стоял Вершинин. Это были Бердяев и Суворовцев.

«Тут как тут, кабинетные герои, – зло подумал Вершинин. – Сейчас Бердяев скажет, скривив рот чуть влево: «Я не сомневался, Вершинин, если где-то что-то рвануло, где-то рядом найдут тебя. Хорошо бы, чтоб уже, наконец, не живого».

Поравнявшись с майором, Бердяев приостановился и заговорил, скривив губы чуть влево:

– Я не сомневался, что если где-то что-то рвануло, где-то рядом будешь ты, Вершинин. Хорошо, что пока живой...

– Товарищ полковник, я не виноват. Пытался погибнуть, придя на встречу с преступниками. Не получилось. Ваши чувства понимаю. Буду дальше работать в этом направлении.

– Надеюсь, майор, у тебя есть алиби? – неожиданно серьезно спросил Бердяев и тут же, будто потеряв к Вершинину интерес, быстро пошел к своей машине, черному служебному авто, стоящему поодаль.

Суворовцев последовал за ним, догнал его, когда тот уже плюхнулся на заднее сиденье, но сам садиться в автомобиль не стал, а остановился рядом, поглядывая в сторону фээсбэшников.

Белые воротнички, или черные галстучки, что, в общем, одно и то же, если говорить о «спецах» и экспертах силовых структур, уже заканчивали свою работу. Надев на бедного Вершинина наручники, они запихали его в свою машину. Сейчас один из них, видимо старший, отдавал какие-то распоряжения следователею, который, внимательно слушая, опасливо посматривал в сторону несчастного Вершинина.

– Садись, чего стоишь? Ждешь приглашения? Его не будет, – раздраженно бросил Бердяев Суворовцеву.

– Разрешите задержаться?

– Что, интересно? Да. Вот такой у тебя был горе-предшественник. Ну как хочешь. Дело твое, оставайся. Поехали! – приказал он водителю.

– В отдел? – уточнил шофер.

– Обедать, – мрачно возразил Бердяев.

Машина плавно укатила, а Суворовцев, проводив ее взглядом, направился к работникам федеральной безопасности.

Их старший сейчас разговаривал с экспертом, худосочным молодым человеком в эспаньолке. «Эспаньолка» держал в руках два пластиковых мешка, заполненных чем-то всего на четверть.

– И что, это все?! – показывая на мешки, спросил старший.

– Все, что наскребли, к сожалению. Заряд был мощный, хватило бы на танк, даже два. Приведен в исполнение, скорее всего, дистанционно.

– Ну и кто из них кто?

– Вот это, – приподнял мешок в правой руке «Эспаньолка», – кажется, Скала, а это, – указал он на левый, – Щука. Или наоборот. Сейчас установить сложно.

– Ладно, грузите в машину и на экспертизу, – сказал старший и, посмотрев на Вершинина, язвительно добавил: – Ну ты и садюга! Меньше пластита класть надо, пуговицы, и те поплавились! А нам ведь с этим работать, о коллегах бы подумал!

– Вы здесь руководите? – негромко спросил Суворовцев старшего.

– Ну руковожу, если не мешают, – прищурившись, ответил тот.

– Майор Суворовцев, заместитель начальника отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, – представился Суворовцев.

– Майор Мамочкин. Только сразу предупреждаю: не надо упражняться по поводу моей фамилии. Будет хуже.

– Упражняться я не собирался. Отойдем-ка?

Вершинин увидел из окна, как Суворовцев с фээсбэшником отошли от машины и, пристроившись около «Скорой помощи», завели неспешный разговор. При этом больше говорил старший. Он мотал головой, пожимал плечами, разводил широко руки и постоянно показывал то в сторону сгоревшей машины, то в сторону Вершинина.

Суворовцев слушал его молча. Затем вдруг что-то негромко и подчеркнуто доверительно стал говорить старшему.

Вершинин, смеха ради, представил, что Суворовцев говорит:

«Сдадим Вершинина в психушку, я скажу, что у него припадки, что он угрожал погубить весь мир, а вы подтвердите, а? Он оттуда никогда не выйдет, не волнуйтесь. Ему там дадут таблетку, после которой он не сможет держать в руках ничего, тяжелее этой таблетки. Ну что, идет? Ну соглашайтесь. Кому нужен на воле этот дикарь?»

Старший внимательно выслушал Суворовцева, подумал немного и нехотя согласился.

После чего пошел к машине, открыл дверь и стал снимать с Вершинина наручники.

«Точно, в психушку! Сволочи, как быстро договорились! Зачем наручники снимает? Усыпить бдительность хочет. Если сейчас скажет – давай с тобой проедем в одно хорошее место, бью его в подбородок головой и убегаю. Пусть стреляют в спину!»

Но убегать Вершинину не пришлось, и подбородок старшего уцелел, потому что он с сожалением сказал:

– Выходи, майор. Свободен. Тут вот твой коллега нам все объяснил. Взял ответственность, так сказать. Ну что, я вынужден отпустить. Повезло тебе с коллегами.

Потирая затекшие запястья, майор вылез из машины. Она тут же круто развернулась и, резко рванув с места, исчезла в конце улицы.

– Зачем ты меня отмазал? – подошел Вершинин к Суворовцеву.

– Не из симпатии.

– Я догадался, но все равно приятно.

– У меня к тебе есть вопрос.

– Для тебя – все что хочешь. Но... только в присутствии адвоката, друг.

– Где здесь можно поесть?

* * *

Очень важно уметь сохранять адекватность. Например, важно хотеть есть. Если ты еще хочешь есть, значит, во-первых, ты живой, а во-вторых, адекватен, не в шоке, не в трансе, не в мандраже, в общем, ни в одном из нештатных состояний. Во время своей первой серьезной операции, помню, есть совершенно не хотелось. Не то что не хотелось – не мог. Ни есть, ни спать. Это плохо, так быстро доходишь до ручки. А этого делать нельзя. Молодой тогда был. За пять дней – семь кило долой, без всяких там диет и фитнеса. Да, наша работа – лучшая диета, один час заменяет сто часов фитнеса, точно. Адреналин. Но с тех пор прошло много времени, много было операций, много всяких неприятностей и приятностей. Я стал опытнее и не пропускаю прием пищи. Это тоже часть работы, в конце концов. Если есть аппетит, значит, ты в строю.

Интересно, где мне предложит поесть Вершинин. Могу себе представить. Какая-нибудь богадельня в китайском квартале. Впрочем, в этом городе нет китайского квартала, он растворен в вещевых рынках. Значит, студенческая столовая. Но их, по-моему, уже не существует. Вот интересно – есть вещи, о которых я уже не знаю, например, есть они или нет. Например, я знаю все технологии переработки героина из пакистанского сырца и могу по оттенку цвета наркотика определить его происхождение, знаю, кто из основных деятелей наркосети сейчас на свободе, а кто в тюрьме и когда выйдет, а есть ли на свете студенческие столовки – не знаю. Вот что значит – среда обитания определяет круг интересов. А ведь были времена, когда с друзьями мы могли забежать в столовку, подкрепиться после тренировки.

Я понял, куда Вершинин предложит мне сходить поесть. Это будет, скорее всего, заведение, которое он пару раз разгромил и в котором с тех пор его бесплатно кормят.

День, уже к этому часу сумасшедший, нормальнее к вечеру вряд ли станет. Ничего. Я готов.

* * *

Вершинин и Суворовцев сели в машину Вершинина, причем за рулем оказался Суворовцев.

– Нам ее дали на двоих, – сказал он.

– И какое же у тебя звание, «майор»? – поинтересовался Вершинин, намекая на разговор с фээсбэшником.

– Не генерал, – усмехнулся Суворовцев.

Этот короткий разговор, на самом деле, был их первым настоящим разговором, одним из тех, в которых люди говорят друг другу мало слов, но много информации. Оба поняли, что знают друг о друге многое и явно собираются узнать больше. Хороший первый разговор двух оперативников, по призванию, только очень разных – по стилю.

День клонился к закату. Ветер стал прохладнее, и жара начала потихоньку спадать. Что ждало впереди этих двух людей, столь непохожих друг на друга, было известно одному Богу. А Он, в отличие от людей, своими планами раньше времени делиться не любил, потому что знал жизнь и был мудрым.

...Ресторан «Лагуна», куда Вершинин вез своего преемника отужинать, был известен не столько тем, что здесь подавали отменный суп с мидиями и не имеющие никакого отношения ни к лагуне, ни вообще к морю свиные рульки, сколько тем, что здесь всегда можно было приобрести наркоту и девочек, в любом количестве, неплохом качестве и со скидками для постоянных клиентов. Сам Вершинин бывал в этой забегаловке три, ну, может, четыре раза, и то только по делам службы. Нет, «Лагуна» не была в их отделе на особом счету, как одно из самых злачных мест в городе, но все-таки в разнарядке на облавы против нее всегда стояла твердо заслуженная галочка.

В этом ресторане Вершинин хотел убить по крайней мере двух зайцев. Во-первых, накормить Суворовцева, тем самым хоть как-то отблагодарить его за свое освобождение из цепких рук ФСБ. И, во-вторых, к тому же самое главное – ему нужен был Клерк, или тот, кто стоял за этим именем. Сама по себе кличка Клерк, ему ни о чем не говорила. Больше того, впервые он услышал ее по телефону от Адвоката, а позже – от ныне покойного Скалы. Если люди Седого не ошибаются, а скорее всего это так, то он, Вершинин, где-то встречался с Клерком и вполне мог у того что-то изъять, даже сам того не зная. И встреча эта могла произойти именно в «Лагуне», на стоянку которой сейчас медленно въезжал Суворовцев.

«Здесь я бывал, может, здесь и изъял? Проверю, хуже не будет. Даже если сегодня здесь не окажется никакого Клерка, – размышлял Вершинин, – все равно, тут работает один человечек, который, может, расскажет мне о нем. В общем, не знаю, как двоих, а одного-то зайца я здесь точно прибью».

Так, или примерно так, рассуждал Вершинин, входя в «Лагуну». А Суворовцев просто подумал: «Как же хорошо я все-таки знаю уже Вершинина. Знаком с ним один день, но знаю. Точно, он громил это заведение».

Вскоре они сидели за столом, внимательно изучаю меню.

– Любишь это место? – как бы невзначай поинтересовался Суворовцев.

– Не. Место меня любит. Зовут и зовут. Не могу отказать.

– Я так и думал.

– Тебе что, здесь не нравится?

– Да пока, вроде бы, нравится. А у тебя какие планы?

– У меня? Да какие у меня планы? Планы простые. Служить стране, – мрачно ответил Вершинин, оглядываясь по сторонам и явно высматривая кого-то. – Ты вот что, спаситель, пока заказывай, а мне тут надо кое с кем перетереть.

Суворовцев поднял руку, к нему через зал поспешила аппетитная официантка, а Вершинин, хмыкнув, куда-то исчез.

* * *

Я не хотел, вроде бы, смотреть, но все же, пока принесут, почему не посмотреть. Мне опять пришли «каменты» на мой блог. Рейтинги растут, хорошо.

Снова куча какой-то чуши. Все-таки блог надо удалить. Зачем зря Сеть засорять? Мало там, что ли, своих любителей поговорить? И роботов-болтунов, или как их, о которых писала Настенька. А вот, впрочем, снова пишет она.

Настенька to Охотник

Привет, Охотник. Да, ты прав. Я ничем не лучше. Тоже веду дневник не на бумаге, а здесь, в Сети. Я даже хуже, потому что еще и осуждаю, типа, всех за это. А сама делаю так же. Но надеюсь, ты меня простишь, потому что таков человек, а я, Охотник, человек.

Я сейчас в лифте была, и у кого-то на телефоне заиграла «Огней так много золооотых...». Такой миленький винтаж: старая, давно забытая песенка и старая, вообще наглухо забытая жизненная позиция. «Его я видеть не должна – боюсь ему понравиться!» Это ж надо... Вот об этом напишу сейчас пару строк. Не то чтобы тебе, скорее, сама себе. Да, вообще-то, в Сети, если вдуматься, все пишут сами себе, потому что лица собеседника не видишь и вообще его не знаешь. Разговариваешь как бы со всеми, то есть ни с кем. Нормальная городская шизофрения. Почему городская? А что, нет? Ты можешь себе представить деревенского жителя, который сидит на форуме или в социальной сети? Типа, народ, у меня отелиться корова должна, что делать? Оставляйте каменты!

Так вот, очень интересно это – «Боюсь ему понравиться». Можно себе такое представить сейчас? Так же легко, как, например, пастуха-блогера. А почему? Что это за черта – «боюсь ему понравиться»? Да это ж не что иное, как женская скромность и стеснительность, во! Было так принято – девушка, молодая женщина должна быть скромна, в движениях – тиха и спокойна, а при встрече с мужчиной – опускать глаза. Как же это было красиво, я считаю. И думаю, что мировая поэзия и живопись всем своим золотым фондом обязаны именно этой традиции, потому что поэтов и живописцев именно это вдохновляло. Разве нет?

Сейчас бы такое и в голову никому не пришло. Журналы и телевизор продавливают совершенно другое – нужно пытаться понравиться, нужно уметь соблазнить, нужно уметь раздеться и раздеть. На обложках журналов девушки в трусиках уже считаются одетыми в пальто. Думаю, что скоро журналы, посоветовавшись, откажутся и от этой последней досадной детали, которая тоненькой ниткой удерживает связь современного человека с приличием. Сейчас это приличие находится на границе физиологической откровенности. Перейти эту границу – и там уже только порно. Ой, Охотник, извини, что я девушка, а с тобой такие темы обсуждаю. Ну Сеть, она на то и Сеть, что тут все можно.

Вот если я определяла бы, куда идти моде, то настаивала бы, что лучший винтаж должен быть не в одежде, не в оправах очков, а в манере вести себя. Если бы опять появились девушки, «боявшиеся понравиться», мне кажется, это было бы круто.

Ты спросишь, ну, а ты сама? Стеснительна, скромна? Должна тебе признаться, не очень. Да и положение в обществе, понимаешь, обязывает. Быть, как это пишут в журналах, неотразимой хищницей. Смешно!

Ладно, по-моему, я накатала тебе уже слишком «многабукоф». А, кстати, ты, Охотник, как относишься к этой теме? Ну к той, что выше? Тебе какие женщины нравятся? Ты любишь хищниц, Охотник?

Ничего себе, как говорят в Сети, «жжот» Настенька! Ну что я могу сказать? Да, опускающая глаза при виде мужчины юная княжна и укрывающая свои громадные печальные глаза за тонким шелком черкешенка – наверное, это было красиво. Более того, все эти девушки на обложках, в позах стриптизерш из придорожного бара для дальнобойщиков, меня мало, как бы это сказать, трогают. Мне подавай внутренний мир. Хотя, конечно, красоту внешних форм оценить тоже могу. Но когда она сама лезет в глаза, как отравляющий газ, это, конечно, бесит. Одного не понимаю, а как себе представляет Настенька жизнь «застенчивой» девушки сегодня? Над ней же все смеяться будут. Будет одна. В конце концов, наверняка начнет грустить, разочаруется, выпивать начнет, опустится. Господи, ну что я говорю? Почему, если застенчивая, обязательно опустившаяся алкоголичка? Нет, конечно. Я не это хотел сказать. Просто такие черты, как скромность и стеснительность, сегодня не востребованы. Не катит такой винтаж. Это правда. И скорее всего, судя по интонациям, Настенька и сама это понимает. Да, представляю ее. Какая-нибудь мечтательная студентка факультета экологии. Представляет, наверное, как было бы здорово, если бы на всей земле цвела сакура, пели брачные песни киты и бегали босые дети. Увы, Настенька, в мире сейчас, как бы это тебе сказать, чуть другие оси развития.

А что, кстати, ответить ей?

Судя по всему, эту еду несут мне.

Отвечу быстро. Если ей нравится скромность у девушек, то должна нравиться и скупость в словах мужчин. Стоп, я что, уже хочу ей понравиться? Бред.

Так. Пишу.

Охотник to Настенька

Настенька, предположу, что ты способна на тот «винтаж души», о котором пишешь.

Предположи и ты, что кто-то еще на это способен. Например, я. Ничего не имею против скромности и прочего. Отлично.

Ну а дальше? Что мы будем делать в темном лесу? Нас просто съедят, Настенька. А этого я себе позволить, видишь ли, не могу. Я ведь Охотник. Охотник – этот тот, кто охотится, а не тот, кого жарят на ужин. Слушай, а ты? Какие у тебя планы? Как думаешь жить среди «хищниц»? Расскажи. Извини, прервусь, я не в лифте, я в ресторане. Охотник.

Как и предполагал Вершинин, никакого Клерка сегодня в ресторане не было. Ну или, во всяком случае, он не встретил ни одного знакомого лица, у которого бы он за последнее время что-то изъял.

А вот бармена искать было не нужно. Тот неизменно стоял на своем посту, за барной стойкой, и сейчас что-то увлеченно рассказывал одному из клиентов. Вот к нему Вершинин и направился. Мрачно и решительно.

– Я, говорит, только пробу сниму, – с жаром говорил бармен, не подозревая о нависшей угрозе, – и выкладывает, блин, дорогу на полстола! Прикинь! Я ему говорю, ты че делаешь?! Это что, по-твоему, дорожка?! Это, браток, не дорожка, это шоссе в никуда... – Вдруг он увидел Вершинина, и глаза его наполнились ужасом. – Ты же знаешь, я не имею дел с китайцами, – дробной скороговоркой начал он. – Я... Я даже не умею говорить по-китайски. Вот спроси, спроси меня что-нибудь по-китайски! Я тебе не отвечу! Не потому, что не хочу, а потому, что этого языка не знаю. – Вершинин молчал и неумолимо приближался. Расстояние между ними сократилось до опасного для бармена. И все-таки для второй попытки спастись у бармена еще была возможность. Как ему казалось. – Я не видел ее! Уже неделю, даже две. Точно, точно две недели. Ты же в курсе, наш ресторан только для взрослых, малолеток мы даже в фойе не пускаем. Ведь я же ей говорил: «Подумай о родителях, у тебя такой замечательный отец, у него такая профессия, он целыми днями гоняется! За преступниками! Чтобы ты, чтобы мы! Чтобы все жили счастливо, а ты отвечаешь ему черной неблагодарностью». Вот. Я ей говорил.

Вершинин в это время был уже у стойки.

– Это был не мой кокаин! – заорал несчастный. – Мне его подбросили! И машину я теперь паркую правильно. Чего тебе надо?! Если двум девушкам нравится один парень, и этот парень готов платить мне деньги, то это совсем не значит, что я сутенер. Может, я ему просто нравлюсь!

Все, времени для попыток спастись с помощью переговоров с Вершининым больше не было. Вообще, переговоры с Вершининым всегда занятие малоперспективное, и это, как правило, быстро понимал всякий, кто пытался вести их с ним. Правда, еще оставалась пара секунд для того, чтобы броситься бежать. Именно это единственно оставшееся решение бармен и принял. Но не всегда единственное оставшееся на первый взгляд решение является единственным правильным. Бармен этого пока не знал, да и не думал об этом. Он просто бежал и через две секунды был уже на кухне.

Однако фора в две секунды бармена не спасла. Вершинин настиг его. Гремели кастрюли, падали стеллажи, уставленные посудой, визжали поварихи и поварята, бывший начальник отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков находился «в ударе». Он схватил первую подвернувшуюся под руку раскаленную сковороду и нанес бармену удар точно по темени. Тот взвыл, свернулся калачиком и, обняв свою бедную голову, начал смешно и трогательно сучить ножками.

– Только не надо мне говорить, что ты не знаешь, где найти Клерка! – эффектно начал с чистого блефа Вершинин. – Ты снабжаешь его наркотой и просто не можешь не знать, где он. Теперь я хочу, чтобы об этом мы знали оба. Так честнее. А?

– Да, не спорю, так честнее. Но я не знаю, где искать! Он же... Крут! Он приходит сам. Честное слово! Поверьте мне, – жалостливо хрюкнул бармен.

Второй удар сковородой был не столь сильным и болезненным, сколь первый, скорее, удар-предупреждение о следующем ударе без пощады.

– Не ври! – коротко пресек его Вершинин.

– Он уехал, с девочками. К себе, – не выдержав, выдавил бармен и заплакал.

Столовые приборы, аккуратно разложенные на столе, уже призывно поблескивали, а желудок Суворовцева уже успел выдать первую порцию необходимого для усвоения пищи сока, когда в зал стремительно вошел раскрасневшийся, но довольный собою Вершинин.

– Пошли отсюда! – бросил он на ходу.

– Но я уже заказал, – печально заявил Суворовцев.

– Мы уходим. Я там немного огорчил повара, так что вкусно все равно не будет.

Суворовцев еще печальнее посмотрел на стол, где могла бы состояться его размеренная трапеза, и последовал за Вершининым. Он умел не огорчаться по таким мелочам.

* * *

Да. Становится все интереснее и интереснее. Если играет на два фронта, должен был изо всех сил держаться от меня подальше, должен был почувствовать, что новый человек в этот момент появился в Управлении не зря. Вот Бердяев, по-моему, почувствовал. Вида не подал, но что-то почувствовал. Бердяев не прост.

Но неужели Вершинин настолько не прост, что специально держится ко мне поближе, понимая, кто я и откуда? Этот его вопрос – в каком ты звании, майор? Понимает. Но тогда зачем сейчас тащит меня за собой? Очень смело для ведущего двойную игру. Ну какой бы она ни была – двойной, тройной или еще какой, я ее принимаю. Играть я люблю, и чем партия сложнее, тем интереснее.

Ох, мне бы твои заботы, Настенька. Опять пишет мне. Похоже, ей нравится морочить голову незнакомому человеку.

Настенька to Охотник

Привет еще раз. Так ты – в ресторане. Я сразу поняла, кто ты. Ты обедаешь и ужинаешь в ресторане. У тебя, конечно, есть дом и, весьма вероятно, жена и семья. Но ты бываешь дома редко, так что они уже давно привыкли, что ужин и просмотр семейного кино проходит без тебя, а ты давно привык, что вопрос, с какого блюда начнем, тебе задает не жена, а официант. Ты – бизнесмен, я думаю. Предпочитаешь добротную, слегка консервативную кухню. Европейскую, по настроению – японскую. Знаешь толк в еде, но и не слишком ею заморочен.

Должна тебе признаться, я тоже сейчас уже с трудом вспоминаю, когда последний раз готовила. А ведь я это, как ни смешно, умею и люблю. Причем не просто умею – делаю это весело, а не мучительно.

Я считаю, что настоящая стряпня – это праздник. Это кайф. Но только когда в доме все-все есть, до мельчайшего ингредиента. Тогда я готовлю очень вкусно. А если, например, нет в доме ажгона, тогда все, фиг вам бухарский плов, будете есть макароны с сосисками! Вот такой уж я человек. Можно, конечно, плов и без ажгона приготовить, но это будет уже не плов. Это будут макароны.

Поэтому я готовлю редко. К тому же дела, все на бегу. Так что фраза «я в ресторане» мне о многом сказала.

Значит, ты тоже. Живешь на бегу. А я-то думала, ты такой суровый мужчина у костра. Захотел поесть – пошел в лес, убил. Поел. Сидишь потом, смотришь на журавлиный клин.

Кстати, хмели-сунели у нас толком смешать не умеют.

Да, слушай! Я вот ни разу не видела в составе ни одной смеси для плова ажгона, и только в одной – барбарис. А ведь спросите любого узбека – это основные компоненты, которые делают плов пловом. А карри тут вообще ни при чем – это приправа из другой страны и другого времени. Все-таки раньше я любила готовить. А твоя жена, что она любит, Охотник? Кроме тебя, конечно?

Извини за «многабукоф» и наглость в вопросах, просто стояла в пробке. Так что спасибо, что, сам не зная, развлек меня. Удачной охоты в меню!

Ну и несет эту Настеньку. А она с юмором, даже начинает мне нравиться. Как виртуальный собеседник, я имею в виду. А ей, похоже, я тоже начинаю нравиться. Ну, конечно, я не склонен относить эту заслугу на свой счет. Это все аватар Хемингуэя. Удачные я нашел ник и аватар. Романтичные.

Все-таки надо бы удалить этот блог. Отвлекает. И вообще, нехорошо морочить голову студенткам, которые думают, что пишут бизнесмену, любящему французскую кухню.

Удалю блог, решено.

* * *

Клерк метался по своей огромной квартире, голый и несчастный, демонстрируя присутствующим здесь же девицам свои прелести, но не столько их, сколько многострадальные части своего израненного тела – шеф его здорово обработал, не пожалев даже дорогую клюшку.

Теперь Клерк жаждал сочувствия и душевного тепла. И не находил их. «А ведь перло. Да еще как перло! И когда меня подобрал Седой и пристроил к делу. И когда появилось бабло, а потом даже начало вываливаться из карманов. И позже, когда, уже оперившись и поняв, что к чему, начал потихоньку отпочковываться от Седого и «мутить свое». И вот теперь – все обвалилось. А что случилось-то? Да ничего не случилось. Просто встретил на своем пути мента. Обычного мента. И вся жизнь полетела в жопу, как кокос на сквозняке! Седой – тоже зверь, настоящий! Ну, отнял мент у меня эту хрень! На то он и мент, с него и спрашивайте. А меня-то за что? И где справедливость, где человечность и, главное, где искать теперь этого мента?»

Все, дальше с этого места думать Клерку не хотелось. Хотелось нюхнуть и забыть обо всем.

– Кто-нибудь в этом доме сделает мне дорогу? – Не дождавшись к себе внимания, он начал его требовать.

Надо заметить, Клерк не страдал недостатком женского общества. Разумеется, за деньги. Он любил девочек, и об этом знали многие проститутки, их подруги и подруги их подруг, поэтому к Клерку приходили женщины в любое время суток. Вернее, времени неурочного не было. Приходили нюхнуть, у Клерка кокса всегда было вдоволь, и, надо отдать ему должное, он не был жадным, приходили просто перекантоваться, приходили принять душ и просто так приходили, ни за чем.

Выставив на всеобщее обозрение свою филейную часть, Клерк склонился над стеклянным столиком, усыпанным горками белого порошка, и начал перебинтованными пальцами демонстративно беспомощно ладить себе из него дорожку.

– Давай я сделаю, – послышался чей-то слабый, почти детский голос из дальнего темного угла комнаты, и из темноты вышла молоденькая девушка. Почти девочка.

– Что? – переспросил Клерк, силясь вспомнить, кто это такая.

– Я говорю, давай сделаю тебе дорожку, – повторила она.

– Ты кто такая? – Девушка не ответила, и тогда Клерк обратился ко всем присутствующим девицам – их было еще три: – Кто это такая?

Вопрос остался без ответа. Девушки продолжали заниматься своими делами. Одна из них делала себе педикюр, устроившись на диване, вторая, облаченная в его, Клерка, рубашку, вышагивала по квартире, бесконечно разговаривая по телефону, а третья, судя по шуму воды в ванной, сейчас принимала душ.

– Ты кто? У тебя есть имя, паспорт? И вообще, ты можешь отличить муку от кокса? Дорожку она сделает, тоже мне. Сестра милосердия, да?

– Имя есть. Паспорт есть. Отличить могу. Я дизайнер.

– Дизайнер? – На израненном лбу Клерка проявилась усиленная работа мозга. В голове начали проворачиваться какие-то шестеренки, лопнула пружина, и вдруг что-то прояснилось.

«Дизайнер! Ах да! Когда же это было? Ну да, месяца четыре назад. Правильно, четыре месяца назад я пригласил дизайнера, чтобы... – Лопнула еще одна пружинка, и какая-то шестеренка выскочила из паза. – Чтобы расписать одну из стен гостиной. Все правильно. Так, и что, она здесь торчит уже четыре... Интересно. То есть интересно, а что со стеной?»

Клерк, сбивая стул, кинулся к дальней стене гостиной и застыл около нее, как изваяние.

Передать, хотя бы приблизительно, содержание этой росписи было невозможно, но можно было дать ей название. И звучало оно так: «КОКАИНОВЫЕ ГРЕЗЫ».

– Так, все подошли сюда! – громко крикнул Клерк. Он хотел, чтобы все присутствующие оценили этот шедевр, обменялись мнениями. – Что вы видите?

Однако мнений, как ни странно, не было.

– Похоже на татуировку. На лобке, – задумчиво сказала та, что с педикюром, и все снова разбрелись по квартире.

Шедевр остался неоцененным. Клерка опять игнорировали.

Он вернулся к столику, сел перед ним в кресло и еще раз попытался принять дозу. Руки не слушались, кредитная карточка выпадала из пальцев, и кокаин сыпался со стола.

– Почему я обо всем должен просить?! Видя мое состояние, мои страдания, неужели вам не захотелось задать вопрос?

– Какой? – спросила та, что с педикюром.

– Что – какой? – удивился Клерк, плохо помня только что сказанное, как большинство кокаинистов.

– Какой вопрос?

– А, вопрос... «Милый, а не помочь ли тебе сделать дорожку?»

– Милый, а не пошел бы ты в жопу, – ласково ответила девушка и включила фен, чтобы просушить лак на ногтях.

Клерк часто замигал, и у него на глазах выступили слезы. Ему до жути было жалко себя.

– Дай сто долларов, – сказала девица с телефоном, не отрываясь от трубки.

– Ты еще ничего не сделала!

Теперь Клерк хныкал и не стеснялся этого.

Не дожидаясь разрешения, девушка вынула из портмоне, лежащего тут же на столике, стодолларовую купюру и ловко скрутила ее в трубочку. Потом изящно выдернула из ноздри Клерка ватный окровавленный тампон и воткнула трубочку в освободившееся отверстие.

Через четыре минуты Клерк был уже в норме. В голове стало ясно и прохладно. Пошел «приход». Теперь он видел мир в правильном свете. И его понесло.

– Все пошли вон! Вон!

Он бегал по квартире, сбивая на своем пути мебель, орал как оглашенный, судорожно собирая в большой ворох то тут то там разбросанные предметы женского туалета. Потом открыл дверь и безжалостно выбросил на лестничную площадку собранный урожай женского белья. Туда же вытолкал и всю стайку полуобнаженных барышень.

В его адрес с лестничной клетки сыпались какие-то ужасные и одновременно смешные девичьи проклятия, но он в ответ только сильно хлопнул дверью и, наконец, остался один.

Нужно было «догнаться», тем более что из ноздри по-прежнему торчало стодолларовое приспособление. Не тратя времени на всякие деликатности, он просто вонзился им в кучку кокаина и втянул порошок в себя. От этого упоительного занятия его отвлек пронзительный дверной звонок. Бесконечно длинный.

– Всё, сучки, надоели! – «прожужжал», ощущая себя в этот момент насекомым, Клерк. Звонок не унимался. – Что? Соскучились по папочке?

Он спикировал к двери и широко распахнул ее. Нет, это были не девушки. Но кто это был, он не успел рассмотреть, потому что резко согнулся в поясе от сильной боли ниже живота, а в следующее мгновение ощутил в затылке острый укус, посильнее комариного.

Больше для него ничего уже не существовало, ничего.

* * *

Все-таки пока едем в лифте, надо ей ответить.

Вершинин смотрел на меня вопросительно и подозрительно, наверное, думал, что шлю эсэмэску руководству: «Я с Вершининым, он куда-то ведет меня, прошу помощи».

Но я писал Настеньке.

Охотник to Настенька

Теперь я еду в лифте, а ты, наверное, в ресторане. Не угадала – я не бизнесмен, и жены у меня тоже нет. Попробуй предположить еще раз. Я тоже предположу. Итак, ты студентка, эколог или психолог, единственный ребенок в семье, возраст 22—25, увлечения: фитнес, фотовыставки, путешествия. Не замужем. Вредные привычки: курение. Любимый напиток: текила.

Все, отправил камент.

Думаю, ошибся только с текилой. Скорее всего, белое вино.

* * *

Лифт приятно заурчал, стремительно и мягко полетел вверх.

На седьмом этаже они услышали доносившийся откуда-то лай собаки.

– Мы едем не в ресторан, – сказал Суворовцев. – Можешь объяснить цель наших передвижений?

– Почти приехали. О, как быстро, вот что значит скоростной лифт, – попытался уйти от вопроса, на который сам не знал точного ответа, Вершинин.

– Ты не ответил.

– Я выполняю распоряжение начальства. Сдаю дела.

Лифт деликатно остановился и так же деликатно раскрыл двери. Собака лаяла на этом этаже. Они вышли на площадку с оружием на изготовку. Дверь в квартиру Клерка была приоткрыта. Собака завывала из квартиры напротив.

Первым в проем двери проскользнул Вершинин, за ним Суворовцев.

Труп Клерка увидели сразу. Голый, он сидел на диване, уткнувшись лицом в рассыпанный на столике кокаин.

Они рассредоточились по квартире. Первый двинулся к трупу, находившемуся в огромной гостиной, второй начал осматривать прилегающие комнаты.

Никого не обнаружив в остальных комнатах, Суворовцев заинтересовался компьютером Клерка. Устроившись перед ним в удобном кожаном кресле, он начал его потрошить.

– У него была веселая смерть, – крикнул из гостиной Вершинин.

Суворовцев выключил компьютер. Кроме порносайтов, в нем ничего не было. Вернее, все остальное было кем-то тщательно уничтожено. Еще раз оглядев комнату, он пошел в гостиную.

Вершинин стоял у столика, высоко запрокинув голову Клерка. На лице трупа, от уха до уха, красной губной помадой была нарисована улыбка.

– Улыбается, – пояснил Вершинин относительно веселой смерти.

– Или смеется над нами, – предположил, в свою очередь, Суворовцев.

– Кто?

– Ну не труп же.

– Так или иначе, принимай хозяйство. Итак, дело под номером, забыл каким. В квартире обнаружен труп молодого мужчины с множественными побоями на теле, приблизительно двух-трехдневной давности. Труп еще теплый, что свидетельствует о недавней смерти, но не от передозировки, как хотел представить нам картину предполагаемый убийца. Речь идет о насильственной смерти, то есть об убийстве. Записываешь? Запоминаешь? Скорее всего, его замочили около двери, а потом труп усадили на диване в позе человека, приятно проводящего свое свободное время.

– Все это здорово, но нас здесь быть не должно, – остановил его Суворовцев.

Они вышли на лестничную площадку и прилежно прикрыли за собой дверь. В соседней квартире по-прежнему скулила собака.

– Ну что, звони. Докладывай, – почему-то шепотом сказал Вершинин.

– А ты поговори с соседями. И пусть успокоят животное. Почему она так разрывается?

– Чует труп, наверное, – пожал плечами Вершинин и нажал на кнопку дверного звонка.

Через минуту из-за двери раздались шаркающие шаги.

– Кто там? – спросили с той стороны.

– Милиция. Полковник Ворошилов.

– А что вам нужно? Я милицию не вызывал.

– Поступила жалоба. У вас собака лает.

Щелкнул дверной замок, приоткрылась дверь, и в проеме возник пожилой человек лет пятидесяти пяти, в глухом, под горло, женском халате.

– Это она на чужих, – пояснил он.

– И давно она у вас начала лаять?

– Минут двадцать назад. Может, полчаса. Я сейчас попробую ее успокоить.

– Попробуйте. А то время, знаете ли, уже позднее, и вообще. – Вершинин развернулся и пустился вниз по лестнице.

– У нас лифт! – крикнул ему вдогонку старик.

Но Вершинин его уже не слышал.

Суворовцев нагнал его только на первом этаже.

– Это что, у тебя комплексы? – спросил он.

– Что? – не понял Вершинин.

– Ну это.

– Что это?

– «Полковник Ворошилов» и все прочее.

– Знаешь что, друг? Если хочешь, чтобы я тебе спокойно сдал все дела, не заводи меня. Понял? Который час?

– Двадцать один девятнадцать, – удивленно ответил Суворовцев.

– Да что же это такое?! Опять дочь обманул! Почему всегда так получается? Два часа назад я должен был забрать жену из больницы.

– А что с ней?

– Болеет, – быстро и неопределенно ответил Вершинин.

Через три минуты они уже мчались по вечерней Москве. Оба были погружены в свои мысли и молчали.

* * *

Чем дальше в лес... Да, становится все интереснее, но не могу сказать, что начинает мне больше нравиться.

Клерка убили, и это уж точно не Вершинин. Правда, в ресторане он отлучался, но даже Человек-паук не успел бы за это время оказаться в этой квартире, убить Клерка и снова вернуться в «Лагуну».

А теперь – вопросы. Кто убил, зачем убил? Откуда Вершинин знал, что это случится? Вообще, откуда знал Клерка? И опять же, почему потащил меня с собой? Сознательно использует как прикрытие? Ну если это так, то совсем уж наивно и бессовестно.

Выходит, в клане начались проблемы и срочные чистки. За пару-тройку дней до того, как убить, Клерка здорово обработали твердым предметом. Вершинин? За что?

Ощущения у меня нехорошие. Вокруг Вершинина, а вместе с ним и меня, сгущались какие-то тучи. А ведь задача у меня совершенно другая – найти источник утечки информации в Управлении. А я пока весь состою из вопросов, и никаких ответов.

А может, не надо бояться? Страх – враг. В конце концов, как говорили мудрые, Вселенная тобой слишком дорожит, чтобы ты пропал зря. А как Вселенная определяет, интересно, где проходит граница между «зря» и «не зря»? Хорошо бы, чтобы у нее были четкие критерии. Надеюсь на это.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Самолет включил «продувку», из сопла вырвался столб раскаленного воздуха, и с огромного дерева, стоящего неподалеку, сорвалась стая каких-то больших носатых птиц.

Погрузка подходила к концу. В грузовой отсек с большой предосторожностью уже были погружены массивные, с виду похожие на дорожные, чемоданы, черные контейнеры с героином. Около трапа «президент» давал какие-то указания своим подчиненным, роем столпившимся вокруг него. Военные проверяли обмундирование и готовились к посадке. А в стороне какая-то отбившаяся от стада антилопа жевала свою бесконечную жвачку и флегматично наблюдала за этой человеческой и наверняка, с ее точки зрения, тупой суетой.

Она была не одинока. На противоположной стороне, опершись на капот черного лимузина, стоял господин Сорс и с тем же равнодушным выражением наблюдал за происходящим. Он был спокоен. Все шло по намеченному плану, за исключением кое-каких шероховатостей, и то связанных, по большей части, с разностью ментальностей. Однако им он не придавал особого значения, понимая, что Африка – это Африка. Это не Европа и не Америка.

Так что, в общем, он был спокоен и даже доволен. Все шло по плану, и это был его план.

Неожиданно оцепление военных разомкнулось и пропустило оранжевый задрипанный грузовичок, который резво подкатил и остановился прямо у трапа, обдав пылью столпившуюся группу провожающих лиц.

Из кабины выскочил водитель и спешно подбежал к «президенту».

– Привез? – коротко спросил тот.

– Да, господин.

– Грузите в самолет, – распорядился «президент».

Водитель кинулся к двери кузова, открыл ее и вместе с подбежавшими грузчиками с осторожностью начал доставать из нее большую клетку с перепуганными растрепанными курицами.

– Это что такое? – настороженно спросил подошедший Сорс.

– Ритуальные птицы.

– В каком смысле, ритуальные? – удивился, все еще не веря своим глазам и ушам, Сорс, относя, видимо, в этот момент свое недопонимание к несовершенному английскому «президента».

– Без них нельзя, – пояснил тот. – Они нам помогут.

– О, я очень чту ваши обычаи. Понимаю, понимаю. Обычаи – это прекрасно. Но, может, не надо их в самолет? – Помня о диких нравах местных племен, Сорс был, как мог, деликатен.

– Мои люди никогда не летали на самолете. – «Президент» не терпел возражений, тем более, в присутствии своих клевретов. – Они думают, что птицы помогут им взлететь.

– А, вот как, – потрясенно вздохнул Сорс. – Понятно.

– Что встали? – сердито махнул грузчикам «президент». – Тащите в самолет!

Грузчики схватили клетку и прытко поволокли ее по трапу.

– Ладно. Птицы так птицы, – тихо проговорил Сорс и отошел от самолета.

«Это надо просто пережить. Просто пережить. И все», – подумал он, и антилопа, как ему показалось, утвердительно мотнула головой.

* * *

Она пишет мне опять. Ответила сразу же. Ждала?

Настенька to Охотник

Сначала удивил. Не бизнесмен? Интересно, а кто же ты? Еще и не женатый не бизнесмен? Не может быть, чтобы я так ошибалась. Может быть, ты морочишь мне голову? Нет, у тебя явно другие цели. Какие, Охотник?

А ты, между прочим, тоже ошибаешься. Нет, все угадал, студентка, правда, теперь уже в прошлом. Путешествия, фитнес – правильно. Только времени на все это стало ужасно не хватать. В общем, если ты хотел произвести впечатление проницательного, умудренного опытом охотника, ты его произвел. Доволен?

Только текилу я ненавижу. Люблю белое вино. И еще ненавижу, когда люди не говорят друг другу, что думают. Смешно, да?

О чем ты на самом деле думаешь, Охотник?

Ничего себе. Это что, она в самом деле думает, что я вот так вот, незнакомой девушке, которая, кстати, вообще неизвестно, девушка ли вообще, – скажу, о чем я думаю? Ну это или очень глупо, или очень дерзко. Нет, она не глупа. Ну тогда она мне действительно начинает нравиться.

Смешное образовывается положение фигур на доске. В деле, которым сейчас занимаюсь, мне все не нравится. Зато в личном блоге – красота, сам с неба упал прекрасный собеседник, требующий исповедальной искренности уже в третьем разговоре. Пожалуй, сегодня я еще не удалю свой блог.

Должно же быть что-нибудь, что мне нравится и не связано с пресечением наркотрафика. И вообще, пошли они все! Я стал мыслить, как Вершинин. Способность перенимать образ мыслей другого человека – во время обучения меня хвалили за это. А вот какие у такого умения могут быть последствия для его обладателя? Об этом предупредить забыли.

Значит, напишу ей так:

Охотник to Настенька

Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, о чем думаю? Пожалуйста. Как Вселенная отличает «зря» от «не зря»? Никак не могу разобраться, может, ты поможешь, не-студентка, ненавидящая текилу?

* * *

Вершинин обнаружил ее посередине комнаты сразу, как только вошел в квартиру. Она была без сознания. Все очень просто. Он не принес денег, ей не дали «лекарства», значит, она не приняла «дозу», потом у нее началась «ломка», и, в завершение всего, она потеряла сознание. Развитие сценария было знакомо от и до. С той только разницей, что Вершинин никогда не тревожил жену, то есть всегда оставлял ее там, где обнаруживал, будь то балкон, прихожая или ванная. Если же была зима или холодная ветреная погода, он ограничивался тем, что укрывал ее теплым одеялом, по-прежнему не беспокоя и оставляя ее на том же месте, пока она сама не приходила в себя.

Сегодня же он, никак это себе не объясняя, решил нарушить правило. Подошел к ней, осторожно взял на руки и понес на кровать. Но потом началось...

Не надо было этого делать. Эта нежность никому, во всяком случае, тому, на кого была направлена, не была нужна. Все-таки есть вещи, которые нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах.

Она пришла в себя и тут же заорала на него, отпуская проклятия:

– Что? Боишься, да? Боишься признаться, что меня сбили машиной из-за тебя, из-за твоего упрямства, из-за твоей твердолобости! Ты все равно ни хрена не можешь сделать и никогда не мог! Только строишь из себя героя! Посмотри на себя в зеркало. Ты хуже их! Да ты просто кретин с пистолетом! За что ты надо мной издеваешься? Хочешь моей смерти?! Вы оба хотите моей смерти! Даже эта маленькая тварь... Она ничего не принесла мне! Говорит, что ты не дал ей денег. Но я знаю, ты даешь ей деньги, она покупает наркоту и колется сама, а мне не дает. – И тихо зарыдала.

Нельзя сказать, что все, что она бросала ему в лицо, было правдой. Но доля правды присутствовала. Это Вершинин знал. По его вине случилось это ДТП, в котором сам он не пострадал только чудом, а она пострадала, попала в больницу, а потом, при весьма странных обстоятельствах, пристрастилась к наркотикам. И с тем, что он кретин с пистолетом, тоже нельзя было не согласиться.

Но такие приступы ярости, такие потоки проклятий и обвинений ему приходилось видеть и слышать раньше. И он со временем стал равнодушен к ним – так происходит со всеми, кто вынужден жить рядом с героиновым наркоманом. Каждый, кто видел такие припадки три, пять и более раз, начинает относиться к ним спокойнее, понимая, что несчастный, или несчастная, в такие минуты адской пытки просто не понимает, что говорит, и не ведает, что творит.

По-настоящему же сейчас его беспокоило только одно – где дочь? Он прошелся по комнатам и почувствовал, что его что-то неприятно отвлекает. По всей квартире были разбросаны маленькие меховые брелки – новомодное увлечение подростков, цепляющих их на свои рюкзачки. Все бы ничего, но их здесь было слишком много. В спальне их тоже было много. Его жена ползала на четвереньках по комнате, что-то бормоча себе под нос, и методически выворачивала каждый из них. После осмотра очередного брелка в сердцах отшвыривала его от себя.

– Где дочь? – тихо спросил Вершинин.

– Она сказала, что нам отказали в лекарстве. Но я-то знаю, она его спрятала.

Жена залезла под кровать, выудила оттуда еще охапку брелков и, замкнувшись в себе, продолжала их осмотр.

Вершинин больше не мог этого видеть. Он вышел в гостиную, достал телефон и набрал Суворовцева.

– Далеко уехал?

– Нет, не далеко.

– Нам нужно срочно прокатиться в одно место. Заодно посмотришь ночную Москву.

– Ночную Москву? Спасибо, сейчас буду, – ответила трубка спокойным голосом Суворовцева.

Вершинин оглядел комнату, для чего-то взял со стула брелок – розового зайку – и вышел из дома.

* * *

Настенька to Охотник

Ты серьезно? Ну, пожалуй, удивил. А ты мне начинаешь нравиться, Охотник. Ну не то чтобы нравиться – как может нравиться экран монитора? Но мне нравится, что ты думаешь о Вселенной. Я уже несколько лет не встречала человека, который думал бы о Вселенной. Раньше знала одного, вернее, знаю его и сейчас. Но общаться, в общем, мы с ним не можем, он далеко. Жизнь, сам понимаешь, темный лес.

Как Вселенная различает «зря» от «не зря» – думаю, очень просто. Все, что сделал для себя, – зря. Все, что сделал для других, – не зря.

Вселенная слишком дорожит тобой – ты ведь об этом? Ну если тебя заботит кто-то, кроме себя любимого, и пополнения счетов, тогда тебе нечего бояться. Тогда, думаю, Вселенная о тебе позаботится. Кстати, не обольщайся. Позаботится не значит – не даст пропасть. Но – не даст пропасть зря. Надеюсь, мои ответы помогли тебе найти тропинку в лесу. Впрочем, судя по всему, лес ты и вправду знаешь неплохо, Охотник. Пока.

Успокоила, нечего сказать. Нет, если предложенная ею система координат верна, мне на самом деле нечего бояться. Если пропаду, то не зря. Звучит оптимистично.

Есть только одно «но» – пропадать я не собираюсь.

У меня совершенно другое задание.

* * *

– Слушай меня сюда, – заговорщицки прошипел бармен. – Верблюжонок – пропишутся тормоза. Понимаешь? Ни времени, ни пространства. Лошадка – будешь скакать всю ночь.

Бармен скабрезно хохотнул. Девушка, его собеседница, тоже улыбнулась. Бинт, обмотанный вокруг головы бармена, смешно оттопыривал ему уши.

– Как скакать? – уточнила она.

– Как, как... Галопом! А тебе советую сделать качели: сначала быстрее, потом медленный вариант добавить, потом вдогонку еще один быстрый, и все. Караул. Благодарить меня будешь неделю.

Суворовцев сделал последний кадр, и бармен был присовокуплен к делу, в разных ракурсах. Затем убрал свой портативный фотоаппарат в боковой карман и вышел из-за стола, прихватив с тарелки кусочек черного хлеба. Ему опять не удалось поужинать, он ехал любоваться ночной Москвой.

Занимался новый день. «Поливалки» уже освежили улицы, а лица ранних редких прохожих еще не разгладились от ночного сна.

Машина Суворовцева лениво въехала на стоянку перед Управлением. За рулем теперь сидел он, как человек, проводящий эту, прямо скажем, странную ночную экскурсию.

Нет, им не удалось посмотреть достопримечательности. Хотя в каком-то, криминально-мрачном смысле Вершинин был подлинным знатоком достопримечательностей столицы. В поисках дочери Вершинин провез своего нового начальника по всем злачным местам, которые только знал.

Теперь в голове полусонного Суворовцева мелькали разноцветные огни забегаловок всех мастей, размалеванные лица проституток и каменные подбородки их сутенеров, лоснящиеся физиономии геев, тупые, ленивые хари вышибал и прочее.

Но дочери Вершинина они так и не нашли.

Машина чихнула и заглохла. Бензин был почти на нуле.

Суворовцев лениво потянулся, вышел из машины и вяло побрел в Управление.

– Может, тебя отвезти в гостиницу? – предложил Вершинин.

Видно было, что он испытывает некое слабое чувство вины перед Суворовцевым, которого лишил и сна, и обеда, и ужина.

– Нет, спасибо. Я в кабинете. А ты?

– Я домой.

– Домой – это хорошо.

Суворовцев постучал в стеклянную дверь. Через минуту за дверью нарисовалась физиономия Большого Джона – сотрудника Управления, нередко остававшегося на ночь в его стенах. Он узнал его и впустил внутрь.

* * *

Получается смешно, когда замечательные и знаменательные фразы относишь к этой работе. Нашей работе. Например, вначале было Слово, потом – Дело. А у нас что? Целая кипа дел, миллионы слов в них. Вначале было Слово, потом их стало чуть больше, но все равно мало. Слова дорого стоили. Но это было очень давно. С тех пор цена слов резко упала. Я еще помню времена, когда писатель считался «большим человеком». Уважаемым. Сейчас у нас книг не пишет только ленивый. Не только каждая кухарка, а и вообще – несуществующие в природе люди, то есть фантомы, псевдонимы и псевдонимные личности, все строчат книги. Книги эти выходят гигантскими тиражами. Но цифры этих тиражей еще ничего по сравнению с цифрами посещаемости популярных блогов. А кто их пишет? Тоже писатели. Сетевые. Как говорит Вершинин – это кто такие еще? Откуда, из какой группировки? Была у земли ноосфера, теперь и блогосфера появилась. Каждый считает себя вправе назвать себя писателем. При этом в среде этих любителей-писателей идет совсем не любительская, а вполне профессиональная, циничная и техничная борьба за читателей. Читатель тоже изменяется, потому что он тоже пишет «каменты». Читатели, смешно, переквалифицируются в писателей и других писателей читать не хотят. Вымирает читатель как вид. Для кого же ежедневно пишутся миллионы новых слов? Книг, газет, блогов, постов, комментариев к ним, сайтов, электронных писем? Все они хранятся в одной огромной базе данных.

Мало кто знает, и еще меньше тех, кто, зная, задумывается о том, что все когда-либо отправленные электронные сообщения и письма можно при желании «поднять» и прочесть. Эти рукописи точно не горят.

Как-то недавно я не поленился и не побоялся представить себе это глобальное хранилище информации. Сейчас они уже есть, более того, по роду своей работы мне иногда приходится ими пользоваться. А в ближайшем будущем создают такие, что можно будет хранить ВСЕ телефонные разговоры, ВСЕ эсэмэски и ВСЕ письма, ВСЕ коммунальные платежи, ВСЕ налоговые декларации и прочие документы, на которых человек хоть раз поставил свою подпись или в которых хоть раз был упомянут, «проходил», как у нас говорят. Так вот, ВСЕ данные на ВСЕХ граждан страны можно будет хранить в одном месте. Сначала это будет целым зданием. Потом японцы постараются и превратят здание сначала в пару комнат, потом – в комнату, потом – в чемоданчик.

Это будет очень тонкий такой чемоданчик, типа моего. Чемоданчик, который знает все про всех. Конечно, доступ при этом к нему будут иметь не все, потому что если все будут знать всё – наступит хаос. А этого мы, сотрудники силовых структур, допустить не должны, поэтому доступ к чемоданчику, знающему все, будет тоже – только у нас. Есть в этом, что ни говори, какая-то исключительность. А ей я напишу:

Охотник to Настенька

Спасибо, Настенька, успокоила. Если все так, как ты говоришь, то мне нечего бояться. Если пропаду, то не зря. Есть только одно «но» – пропадать я не собираюсь. У меня другие планы.

У меня к тебе два небольших вопроса. Почему ты мне пишешь? И каков твой план? На жизнь.

* * *

По черному небу были рассыпаны мириады звездных крошек. Где-то внизу, в темноте, спала земля. Заунывно урчал двигатель, а в конце салона подвыпившая группа военных никак не могла угомониться. Они громко разговаривали на непонятном языке и играли в какую-то азартную, судя по разгоряченным лицам, игру, отдаленно напоминающую то ли игру в кости, то ли в бабки.

Сорс устало вздохнул и прикрыл глаза. Последние дни вконец измотали его. Забыться не получалось, и он попытался переключиться на что-нибудь более приятное. Однако и здесь его ждала неудача, память, как синяя стрелка компаса, показывающая на север, неизменно возвращала Сорса в один и тот же день. День, когда он в последний раз встречался с самыми влиятельными наркобаронами, элитой преступного мира.

Встреча была назначена в одной европейской стране, в доме одного из лидеров международного криминала. Гнездо этого господина находилось далеко за городом, в предгорье Альп, и представляло собой роскошный дворец с огромным, идеально ухоженным парком с фонтанами, бассейнами, бесконечными газонами и прочими атрибутами богатства и пафоса.

К несчастью, Сорс на эту сходку опаздывал, поэтому воспользовался вертолетом, самым удобным видом транспорта, особенно в гористой местности. Тем не менее, когда он приземлился на роскошный луг перед дворцом, все уже были в сборе и, как выяснилось, ждали только его.

– Ну что же это ты? Видишь, мы собрались здесь по-семейному, скромно, без показухи, а тут вдруг вертолет. Нехорошо, зачем это? – мягко сделал ему замечание пожилой седовласый господин.

Одно время Сорс с ним плотно работал, но каждый раз забывал его имя.

– Прошу прощения. Обстоятельства... как всем известно, выше нас, – уклончиво ответил ему Сорс и присоединился к остальным.

Пожилой господин, сделавший Сорсу замечание, не врал. Почти все съехавшиеся на встречу мафиози были людьми, мягко говоря, преклонного возраста, и почти все прихватили с собой внуков и внучек, которые сейчас беспечно резвились на лугу под бдительным присмотром «нянек», облаченных в черные костюмы, с большими пистолетами под мышками. «Няньки» добросовестно отнеслись к возложенным на них обязанностям и даже пытались поддержать детвору в их веселых и наивных играх, что выглядело, в каком-то смысле, достаточно трогательно.

Наконец-то, когда все уселись за роскошный стол, поставленный здесь же, на лугу, и выпили первый тост за гостеприимного хозяина, Сорс взял слово. Надо заметить, что эта встреча носила неофициальный характер, это была своего рода «тусовка», целью которой являлся обмен мнениями, информацией и – выражение некоего общего «договора о намерениях».

Сорс уже получил внесенные в дело взносы и уже начал действовать, тем не менее, необходимо было поставить кое-какие точки над кое-какими немаловажными «i». И, разумеется, выслушать в ответ пожелания.

Для начала он поведал обо всех тонкостях и сложностях задуманного предприятия. Потом рассказал о перспективах их, теперь уже общего, дела. Воодушевленный благосклонным приемом слушателей, Сорс закончил так:

– Европа, Азия, Россия, и это еще далеко не все регионы, которые мы хотим включить в наши планы. В тех же странах, где прошли перевороты, уже разбиты сотни гектаров плантаций и вовсю строятся заводы для переработки сырья. Иными словами, наш бизнес приобретает цивилизованный облик. Очень скоро вы сможете реально оценить плоды ваших вложений!

Он хотел было поставить на этом точку, но вдруг руку поднял Рамирос, прилетевший сюда из Мексики и бывший, скорей всего, просто наблюдателем.

– Амиго, я не могу понять, для чего меня сюда пригласили? Людей, уполномочивших меня на эту встречу, интересует наш северный сосед. Мы готовы вложить миллиарды, чтобы проложить такой же трафик в Штаты.

Вопрос был в самую точку. Сорс выдержал паузу.

– Господа, хочу напомнить, что наш бизнес процветает до тех пор, пока наши интересы лежат в русле политических интересов Соединенных Штатов. – Здесь он немного помолчал, так как считал, что нужна в этом месте пауза, почти угрожающая. – Вы, господин Рамирос, и ваши люди, наверное, еще не испытывали на себе ковровых бомбардировок. Так спросите у тех из присутствующих, кто их еще помнит. – И добавил: – Не рубите сук, на котором сидите.

...Сорс открыл глаза, вынырнув из воспоминаний. Урчали, теперь уже почти успокаивающе, движки самолета. В салоне было тихо.

«Да. Если все получится, я открою новую страницу истории, и обо мне будут говорить – конечно, в узких кругах – как о новом Капоне. Но если хоть что-то пойдет не так и вся схема обвалится, виноватым во всем тоже сделают меня...» А вот про это ему думать совсем не хотелось. И он снова закрыл глаза.

* * *

Вновь и вновь возвращаюсь в своих мыслях к одному вопросу – что делает человека таким, каким он становится к зрелому возрасту и каким, чаще всего, и остается потом до конца. Почему Клерк увлекался наукой в юности и был в молодости научным сотрудником? Почему Седой и Сорс могли бы стать лидерами крупных компаний, руководить крупными, в масштабах, может быть, даже целой страны – значимыми проектами, позитивными, созидательными? И почему все трое, и каждый из них, оказались «по ту сторону»? И где, собственно, все время про это думаю, проходит эта самая «сторона»? Где эта черта?

Обычно в таких случаях принято пенять на детство, среду и все такое. Мол, все закладывается в детстве, все определяет семья, воспитание. Конечно, само по себе это так, и с этим трудно поспорить. Но как раз-таки могу поспорить, что даже самый предубежденный сторонник «теории детства» не отыскал бы в Сорсе-ребенке грядущих признаков монстра. Не верю в то, что ребенок может быть монстром. Я не хочу сказать, что все дети – ангелы, но и в детей-мафиози, у которых на лбу или на детской коляске четко написано – голубым по розовому – вот будущий душегуб и наркоторговец, тоже не верю. Мне кажется, что в детстве закладываются основы личности, да, формируются привычки, даже характер в целом. Но все это, как бы сказать, лишь формирует некий музыкальный инструмент в человеке. Например, создается внутри человека скрипка. Но вот играть потом эта скрипка может совершенно разный репертуар, плюс еще и с совершенно разным чувством, плюс еще и с совершенно разными целями. Одна и та же скрипка может играть Моцарта и может играть на похоронах, может играть авангардный джаз на высоколобых фестивалях, а может играть в ресторанах похабщину, может звучать гармонично и светло, а может издавать душераздирающую какофонию. И все это – та же скрипка. Так и Клерк, Седой, Сорс и прочие пауки и паучки. Что-то случилось с ними в какой-то момент, и не в детстве, вероятно, даже не в юности и не в ранней молодости. В какой-то момент они четко и навсегда выбрали, что будут играть на своих скрипках. Выбрали репертуар, определились даже с публикой. Когда же?

Со временем я все чаще думаю, что это происходит с человеком тогда, когда он начинает даже не понимать, а чувствовать: пора что-то решать. Молодости пора переходить в зрелость. Пора застолбить свое место под солнцем. Еще хуже, когда человек в этот момент вдруг начинает думать, что то, чем он бредил в детстве, увлекался в юности, чему учился, к чему стремился, – это как-то... Не то. Не дает тех возможностей, которых он заслуживает. Не то место – мало солнца, много тени. И тогда человек начинает смотреть не в глубь себя, а по сторонам. И видит, что, пока он сидит в своей тени, другие вовсю загорают на солнце. У других места намного лучше, а почему? Разве они лучше его? Нет, они не лучше. Они хуже. И тогда человек перестает помнить о себе, каким был в детстве и юности, и хочет побыстрее стать большим. Большим бизнесменом, большим авторитетом, большим говнюком, наконец. Неважно – главное, что большим.

Вот тогда-то талантливый управленец становится главой клана, а младший научный сотрудник – теневиком. Конечно, в главу клана вчерашний скромный менеджер превращается не сразу, на это уйдут годы. Но в этот момент он уже – глава клана, потому что решил им стать и будет идти по головам, а если надо, то и рубить головы, чтобы им стать. Он выбрал свой путь, поняв, где его место под солнцем.

Иногда даже мне кажется, что существует не просто полоса в жизни, даже не год или месяц, а день и час, когда это происходит. Я уверен, что был такой час, когда младший научный сотрудник выбрал путь, который окончился в роскошной квартире с горами кокса, а затем в черном полиэтилене. Был такой час, когда «младший» сидел и думал: ну, это какая-то ерунда, почему я должен всю жизнь оставаться младшим? А чтобы выйти в академики, ой, сколько надо поработать – и мозгами, и локтями. Академия наук, если в ней покопаться, – ведь тоже саванна. А вот приятель, с которым вместе учились, бросил эту фигню, занялся бизнесом и неплохо себя чувствует. Может, тоже заняться бизнесом? Правда, приятель этот вечно в проблемах, налогах и проверках – по уши. Нет, не то. Много тени, мало солнца. А вот другой приятель непонятно чем занимается, мутный какой-то, но всегда веселый, весь в деньгах, поездках во Францию, весь в «Бриони». Пиджак – младшему научному надо открыть заново таблицу Менделеева, чтобы купить такой. И то неизвестно, сколько сегодня заплатили бы за таблицу Менделееву. Может, и кинули бы гения, запросто. Да и вообще, таблицу эту уже подло открыл Менделеев, занял это место под солнцем. А чем он, интересно, занимается, этот приятель в «Бриони». Вряд ли, конечно, чем-то законным, это понятно. Зато как выглядит! Легко. Уверенно. Всегда загорелый. Сразу видно – нашел человек место не в тени, а под солнцем. Скорее всего, в этом нет ничего сложного, и изобретать ничего не надо. Надо просто сказать себе – я хочу так же – и начать делать то, что для этого нужно.

Был такой час, и были такие мысли у Клерка – ну, конечно, не буквально такие, я не читаю мысли, тем более, давние мысли, тем более, трупов, но похожие, я уверен. Эти мысли, эти соблазны и этот выбор сначала заставили его скрипку играть мажорную мелодию «прухи». Потом превратили мелодию в какофонию кокаина. А потом заставили скрипку замолчать. Уколом в шею.

Вот такая судьба. Да, Настенька, завидую тебе. Живешь в своем мире сетевой романтики. Если бы видела то, что видел я, ты вообще никогда не выходила бы. Ни из дома, ни в Сеть.

Все. Мыслей больше нет. Пустота. Сплю. Спокойной ночи, люди.

* * *

Правая рука затекла до самого плеча. Хотелось вытянуть ноги, но колени уперлись во что-то твердое и никак не желали выпрямляться. Если добавить к этому тупую боль в затылке, то сложится картина кошмарного тревожного сна, которым спал Вершинин.

В следующую секунду он подскочил как ошпаренный, сильно ударившись при этом головой в крышу машины. Затекшая рука почувствовала свою независимость и непроизвольно нажала на клаксон. Раздался резкий звук, от которого Вершинин проснулся окончательно.

Пробуждение было не менее кошмарным, чем он.

Взъерошенный, он выглянул в окно. Солнце уже жарило вовсю. Было раннее утро. Мимо него спешили школьники, увешанные непропорционально большими ранцами. Прошла еще одна группа детей, и он почувствовал на себе чей-то странный пуговичный взгляд. Это был Микки-Маус. Он висел на ранце одного из детей и... УЛЫБАЛСЯ. Вершинину почему-то стало не по себе. Мимо прошел розовый слоненок, за ним два желтых зайчика, потом мышонок, еще мышонок, потом прошли разом мишка, попугай и кенгуру, потом пробежал какой-то экзотический представитель фауны, которого Вершинин вообще не решился причислить ни к какому отряду.

Ему вдруг показалось, что он принимает парад меховых детских игрушек и параду этому нет конца. «С ума сойти! И ведь кто-то это производит?! Вот вам, пожалуйста, спрос рождает предложение. Так ведь это ж!!! Ниче себе!!» Вершинин быстро поднялся по ступенькам и даже не вошел, а почти вбежал в Управление. Большой Джон сделал вид, что не заметил его, и беспрепятственно пропустил.

Если бы майор не увидел в кресле спящего Суворовцева да в углу знакомый шкаф, он подумал бы, что ошибся дверью. Кабинет было не узнать. От прошлой обстановки не осталось ничего, даже фотографии Наоми. Вместо нее теперь почему-то висел портрет выдающегося русского химика Дмитрия Ивановича Менделеева.

«Бедолага. Видно, че-то есть в моем кабинете такое. Ломает людей кабинет мой. Магнитная аномалия, сто пудов, надо сказать Бердяеву, что под кабинетом – аномалия, пусть решает, что делать», – подумал Вершинин, глядя на нового заместителя. Суворовцев действительно расположился в кресле в странной и неестественной позе. И не расположился вовсе, а скорее притулился, сложив руки на колени, подобно несчастным пассажирам метро, совершающим бесконечное ежедневное путешествие через всю Москву, или космонавтам.

– Я не сплю, – вдруг отчетливо произнес «космонавт», не открывая глаз и не меняя позы.

– В моем шкафу есть все необходимое для жизнедеятельности человека. Как на космической станции. А вот с диваном ты погорячился. Он был старенький, но еще послужил бы! – поучительно заявил Вершинин.

– Все в порядке, – не согласился Суворовцев. – Мне удобно.

– Ну-ну. – Вершинин прошелся по кабинету и пристроился на подоконнике. – Сначала человек остается ночевать в своем кабинете, потом теряет друзей и сразу за этим увлечения, потом начальник начинает называть его дураком, а мама – придурком, затем его бросает жена, и в довершение ко всему он отвыкает от телевизора. Этапы падения. Деградация личности – твоя перспектива. Готовься, и не говори, что я тебя не предупредил.

– Там, на столе, – не открывая глаз, кивнул на стол Суворовцев. Из-под папки торчала аккуратненькая тоненькая стопочка нерусских денег.

– Это что? Деньги? – не поверил своим глазам Вершинин, уже давно разуверившийся в людской доброте. Месяца три назад ему твердо и без сочувствия перестали давать в долг коллеги.

– Угу.

– И что, я могу их вот так просто взять?

– Угу.

– Ну смотри, я их беру. Сейчас возьму, и уже ничего нельзя будет вернуть.

– Ты что, не возвращаешь долги? – без особого удивления поинтересовался Суворовцев.

– Почему не возвращаю? – неубедительно возразил Вершинин. – Возвращаю. По мере поступления, в хронологическом порядке. У меня своя бухгалтерия.

– Представляю. Записываешь на ордерах на погром?

Вершинин посмотрел на Суворовцева и, все еще не веря в человеческую бескорыстность, подошел к столу, беря деньги двумя пальцами.

– Я, майор Вершинин, – начал громко докладывать он, – беру эти деньги в качестве займа, а не подкупа. Эти деньги даны мне майором Суворовцевым в трезвом уме и, я надеюсь, в твердой памяти. Однако взятый мною заем не обязывает меня чистить означенному майору Суворовцеву ботинки и стирать ему носки. Записали? – закончил он, обращаясь к мнимому «слухачу», и поднял трубку телефона. На душе у него сразу запели неизвестно откуда взявшиеся птицы, и с дочерью он говорил уверенно и даже весело. – Привет, дорогая. Ну все. Извини. Я чуть задержал. Пока обналичил, одно-другое. Можешь приехать за деньгами. Нет, не украл. Почему убил? Никого я не убил еще, сегодня. Наоборот, сегодня я всех люблю. А тебя – больше всех!

Он положил трубку, посмотрел на Суворовцева, и на лице его появилось загадочное выражение.

– Пока тебя покинут твои сладкие сны, в которых ты генерал, точнее, генерал-лейтенант, я тебе кое-что расскажу. О... мягких игрушках. – Вершинин сделал многозначительную паузу, ожидая, что Суворовцев хоть как-то отреагирует, но тот по-прежнему сонно моргал. Или делал вид, что никак не может проснуться. – У тебя были в детстве мягкие игрушки? Ну там, слоники, зайчики, мишки всякие. Были? Наверняка были, я вижу это по твоей позе. Сонный слоник, просыпайся, к следственной работе присоединяйся!

– У меня детства не было, – тихо ответил Суворовцев, не меняя позы.

– Да, ты родился майором, я так и думал. Ну неважно. Так вот, послушай. У каждого ребенка, от шести до шестнадцати, иногда и старше, сегодня на ранце, сумочке или рюкзачке висит по одной, а то и по две игрушки.

– И что? – усмехнулся Суворовцев. – Тебя это тревожит? Они же дети. А что у них должно висеть? Автоматы?

– Да нет. Ты слушай, слушай. Дети снуют по городу и, как вода, проникают всюду. В школы, всякие там секции, клубы, дискотеки, кинотеатры...

– Понятно, понятно. Ты сделал ряд поразительных наблюдений. И что?

– А то, что эти брелки – идеальные контейнеры для наркоты! Теперь ты можешь себе представить?! Масштабы?

– И у тебя уже что-то есть?

– Кое-что есть. Надо встретиться с одним очень умным человеком. Так что – подъем!

Суворовцев поднялся и уже через пару минут был бодр, словно провел ночь в постели и спал как минимум часов десять.

В дверь постучали, и в проеме возникла взъерошенная голова Опера.

– А вы чего не в тире?

– У вас есть тир? – с неподдельным интересом спросил Суворовцев.

– Ты у меня спрашиваешь? – в тон ему ответил Вершинин.

– Бердяев сказал, кто не сдаст нормативы по стрельбе, будет отстранен от службы.

Зазвонил телефон, однако ни старый, ни новый хозяин кабинета не спешили поднимать трубку.

– А кто уже отстранен? – уточнил Вершинин.

– Не знаю.

– А что, может, пойдем, постреляем? – предложил Суворовцев.

– Да я по неживым мишеням как-то... Не люблю.

– Понимаю. А ты представляй, что они живые.

– Слушай, а это мысль. Ты умница, Суворовцев. Я даже знаю, кого будут представлять конкретно.

– У вас телефон звонит, – робко заметил Опер.

Оба майора вопросительно посмотрели друг на друга.

– Я возьму? Это, наверное, уже мне, – предположил Суворовцев.

– Может быть, это все еще мне? – язвительно ответил Вершинин. – Все-таки я тут прожил жизнь, люди знают меня, звонят, просят о помощи.

– Сейчас проверим, – просто сказал Суворовцев и нажал на кнопку громкой связи.

– Вы так и не принесли извинения, – заговорил телефон знакомым голосом Адвоката. – К сожалению, Скалы и Щуки с нами уже нет. И все же то, что вы должны были передать им, будьте любезны, найдите время и передайте мне. Господин Суворовцев, повлияйте на него. Вы-то должны понимать. С вашей-то информированностью. Посоветуйтесь. Две головы лучше, чем одна.

– Эй ты! Можешь внятно объяснить, чего тебе надо?! – схватил трубку Вершинин, но трубка ответила гудками. Он мрачно посмотрел на Суворовцева, буркнул: – Пойдем стрелять! – и первым вышел из кабинета.

Через несколько минут майор шел по тиру и не узнавал его. На том месте, где когда-то рядком лежали потертые маты, теперь стояли стеклянные, со вкусом выполненные современные стенды. А мишени были снабжены какими-то хитроумными механизмами, так что сотрудникам теперь не нужно было совершать после каждой серии стрельб двадцатипятиметровую пробежку. «Грамотно», – оценил Вершинин увиденное и направился к Суворовцеву, стоявшему у крайнего стенда. Прицелившись, методично, с равными промежутками времени между выстрелами, он выпускал пули в мишень.

– Дяденьки, можно пострелять? – громко пошутил Вершинин.

– Нельзя. Еще пристрелишь кого-нибудь, – ответил кто-то из сотрудников.

Опер стоял у стенда рядом с Суворовцевым и пристально разглядывал подъехавшую к нему мишень. Поиски оказались безрезультатными. Мишень была девственно цела. Тогда он поцокал языком, поднес старенький «ТТ» близко к глазам, для чего-то понюхал ствол, не обнаружив ничего подозрительного, тяжело вздохнул и нагло заявил:

– Прицел сбит. У пистолета.

– Дай-ка. – Вершинин взял вистолет, ловко перезарядил и вышел на линию огня.

– Прицел, говорю, сбит, – сказал Опер, выглядывая из-за его плеча. – Сильно.

– Ага. Отойди, а то еще в тебя попаду. – Вершинин прицелился и разом выпустил в мишень всю обойму.

Суворовцев закончил стрелять, и его мишень теперь подъезжала к нему. Изображенный на ней силуэт был точно поражен в плечи, руки и ноги.

– Так ты стрелять не умеешь?! – прокомментировал майор увиденное.

Его замечание Суворовцев проигнорировал, повернулся спиной к стенду и громко обратился ко всем присутствующим:

– Внимание! Всех свободных от стрельб прошу подойти ко мне!

Сотрудники вяло потянулись к стенду нового заместителя.

– Прошу всех обратить внимание на следующее, – продолжил Суворовцев спокойно-доброжелательным тоном. – Стрельба в человека не предполагает обязательно его убийство. Посмотрите на мою мишень.

– Лучше бы ты сразу его убил. Такие мучения! – ввернул Вершинин.

– Подозреваемый получил ранения в оба плеча, предплечья, бедра и обе голени.

– Садист! – не унимался майор.

– Иными словами, – серьезный настрой Суворовцева сбить было невозможно, – ни один из жизненно важных органов не пострадал. Уже завтра вечером, после незначительной медицинской помощи, наш подозреваемый будет в состоянии давать первые показания.

– А, так вон оно как! Почему же мне никто раньше об этом не сказал! – съязвил напоследок Вершинин.

Вдруг у стенда Опера раздался возбужденный гул. Оба майора протиснулись сквозь толпу сотрудников, сбившуюся около только что подъехавшей мишени. На минуту воцарилась гробовая тишина. Только одна пуля была выпущена точно в середину лба силуэта, все остальные кучно изрешетили ему пах.

– Скажи, майор, у тебя что, был личный мотив? – нарушил тишину кто-то из сотрудников.

Поржав немного, все начали медленно разбредаться.

Вершинин вернул Оперу пистолет и добавил:

– Прицел нормальный. А ты – мешок.

В тир вошел знакомый капитан из экспертного отдела и, заметив Суворовцева и Вершинина, направился к ним.

– Здорово! А че все ржали? Я пропустил что-нибудь интересное?

– Вон, посмотри, как Опер мишень измочалил.

– Ни фига себе! Это Опер? За что он его так?

– Зверь, ничего человеческого! – сказал Вершинин, незаметно подмигнув Оперу.

Капитан опасливо посмотрел на Опера и сменил тему:

– Кстати, я осмотрел труп Клерка.

– И что? Убийство?

– Передозировка. Возможно, была инсценирована.

– А соседа опросили? – спросил Суворовцев.

– Соседей, – уточнил капитан. – Оба трупы.

– Что, и старик?.. – не поверил Суворовцев.

– Почему старик? Молодая пара. Жена хорошенькая такая, симпатичная. Была. И что характерно, у них была и собака. Преступник ее не убил, только лапы и морду скотчем связал. Пожалел, наверное. Вот такие дела. Слышь, Опер, дай-ка мне твой ствол. Здорово пристрелян!

Капитан взял у Опера пистолет и пошел к стенду. Суворовцев и Вершинин стояли молча, красноречиво уставившись друг на друга. Говорить не хотелось. Теперь они оба знали убийцу в лицо, и он их тоже. Еще они знали, что вчера вечером они оба были на волосок от смерти. Или от жизни. Но это уже кому как больше нравится.

* * *

Настенька to Охотник

Зачем я тебе пишу? Да, ты прав. Я пишу тебе слишком много и слишком часто, наверное. Как будто мне больше делать нечего. Просто не знаю. Мне показалось, что мы давно знакомы. Хотя я тебя не знаю, и никогда не узнаю. Сразу предупреждаю, что я не сторонник превращать виртуальный роман в реальный. Ой, почему я сказала слово – роман? Как-то вырвалось. Но не стала стирать, хотя смотрела на кнопку delete с полминуты. Нет, не буду стирать. Вырвалось и вырвалось, так честнее. В конце концов, мы взрослые виртуальные люди противоположного виртуального пола. Да, у нас может быть роман. Или просто короткая повесть.

Мне показалось, что тебе я смогу сказать больше, чем принято. И могу редко искать пальцем delete.

Пока так. Дальнейшие свои планы сообщу. А ты молодец, Охотник. Бьешь издали. И сразу в цель.

А планы на жизнь? У меня они часто менялись.

Сейчас я стала думать, что есть кто-то, кто мой план на жизнь составит лучше меня. Я в него верю.

А знаешь, пиши мне еще, Охотник. Я хотела бы, чтобы это продолжалось. Не обольщайся, это только предложение продолжать переписку. Ничего личного. Ни сейчас, никогда.

Настенька, да с тобой можно было бы иметь дело, если бы работала у нас. Слов немного, но все – без «как бы», я таких людей люблю. Не могу сказать, что знал много таких людей. А таких женщин – и того меньше. Занесены в Красную книгу. Видимо, ушли в горы, как туры.

И с последним согласен. Если и есть смысл в виртуальном романе, так только в том, что у него не будет продолжения в быту.

Хорошо, я еще напишу тебе. Я тоже хочу, чтобы это продолжалось. Вот не было печали...

* * *

Из Управления они вышли только через час. Бердяев взялся за дело круто, затеяв такую шуточную «перестройку». За последние двое суток ни один сотрудник отдела ни разу не открыл порученного ему дела. Но зато каждый заполнил целую кучу формуляров и анкет и ответил не менее чем на сотни три вопросов по всевозможным мыслимым и немыслимым тестам. И это не считая переэкзаменовок на повышение квалификации.

Самым идиотским был тест на правильное ведение допроса. Только в извращенной голове Бердяева могла родиться подобная идея. Состояла она в том, что верно проведенный допрос – целая наука, а значит, каждый сотрудник должен ею владеть.

Для овладения этой наукой даже спешно переоборудовали одно из помещений. Устроено оно было так. Непроницаемым и непробиваемым зеркалом большой кабинет разделялся на две части: одна, меньшая, с глухими стенами, с одним столом и двумя стульями, предназначалась, собственно, для дознания, вторая, более комфортная, для приемной комиссии, была уставлена длинным столом, удобными, глубокими креслами и оснащена переговорным устройством. Сам тест проходил следующим образом: в комнату для дознания пригласили одного из временно задержанных граждан, потом туда же впускали, как на бой с гладиатором, по одному из сотрудников отдела. Задача состояла в том, чтобы грамотно и квалифицированно провести допрос – без «пристрастия».

В это время комиссия наблюдала за процессом, делала поправки и замечания и, в конце концов, выносила свой вердикт по десятибалльной системе. Такое вот экзаменационное извращение.

«Гладиатора» Бердяев выбрал не слабого, иначе исчезал смысл теста. Это был отвязный перец с солидным «послужным» списком, теперь проходивший по делам о нелегальном распространении наркотиков, продаже их малолетним и, кажется, двух изнасилованиях. Да еще, плюс к этому, с мерзким характером, склонным к психопатии. Одним словом, Бердяев постарался.

Когда в комнату вошел Суворовцев, тест был на грани провала. Ни одному из бывших до него сотрудников не удалось мерзавца не только разговорить, но даже наладить с ним хоть какой-то мало-мальский контакт. Впрочем, с одной симпатичной сотрудницей он согласен был побеседовать, но при одном жестком условии – «один ответ – один минет». Бедная девушка не могла пойти на это соглашение, хотя бы потому, что за стеклом сидела высокая комиссия, ставшая свидетелем этого издевательства над ней, которое устроил наглый подонок, явно понимавший, что происходит и что пришел его черед поизмываться от души над всем личным составом, причем совершенно безнаказанно.

Суворовцеву удалось продвинуться дальше всех. Перед тем как войти в клетку, он тщательно подготовился и собрал на негодяя массу, так сказать, неофициальной информации. Как, например, секретная связь подозреваемого с правоохранительными органами или сведения о других связях, например, гомосексуальных, и так далее. Прошло полчаса, и Суворовцев почти припер его к стене, но тут в комнату неожиданно вошел Вершинин, который был на подъеме.

– Ну ты скоро? – нетерпеливо спросил он. – У нас нет времени. Или я поеду один.

– Ты что, не видишь? Занят. Разговариваю с человеком, – раздраженно ответил Суворовцев.

– С кем?! – не понял Вершинин. И только тут, рассмотрев физиономию визави Суворовцева, решительно направился к тому. – А че с ним разговаривать?

Дальше произошло то, чего не ожидал Суворовцев и, меньше всего, члены комиссии. «Гладиатор» вскочил со стула, кинулся к зеркалу и начал бешено по нему тарабанить.

– Уберите! – истерично орал он, показывая на Вершинина пальцем. – Уберите его! Все скажу, все подпишу, только уберите!

Его с трудом успокоили. Униженная сотрудница была вполне отомщена. Теперь, когда они уже ехали в машине на встречу с «умным человеком», Суворовцев, вспоминая этот «тест», искоса поглядывал на Вершинина и чему-то тихо улыбался.

* * *

Источник сообщает. Суворовцев сближается с Вершининым, что плану не противоречит. Проводят вместе значительное время. Вопреки ожиданиям, у них установились доброжелательные отношения. Вместе с тем Суворовцев активно запрашивает в архивах и изучает всю информацию относительно следственной работы Вершинина, явно ведя запланированную проверку по нему. Для реализации плана по дезинформации Суворовцева на данный момент есть все необходимые условия.

* * *

Воодушевленный последней «игрой» с Клерком в гольф, Седой за двое суток ни разу не выпустил клюшку из рук. Даже когда ложился спать, то клал ее рядом и, как ребенок, засыпал, крепко сжимая приятный металл.

В его офисе, на последнем этаже под стеклянной крышей, для любимой игры был оборудован небольшой стадион, покрытый искусственным газоном. В этот поздний вечер он самозабвенно предавался ей, пытаясь отвлечься от разного рода неприятных мыслей. Но ему не давали этого сделать, и прежде всего его помощник с простым, но пафосным прозвищем Адвокат. Сейчас он стоял рядом и своим кислым выражением лица действовал Седому на нервы.

– Он или полный дурак, или слишком умен, – неожиданно сказал Адвокат. – Я склонен думать, что просто дурак.

Он, пожалуй, единственный человек из окружения Седого, которому тот позволял первым открывать рот. Они уже давно работали в «связке», и Адвокат был не просто посвящен во все дела Седого, но и входил в «семью», что свидетельствовало о безграничном к нему доверии.

«Слишком безграничном», – все чаще подозрительно думал Седой. И не без оснований.

Адвокат от природы был одарен чуткостью, позволявшей ему безошибочно не только считывать патовые ситуации, но даже задолго предчувствовать их, а впоследствии принимать единственно верное решение. Когда много лет назад Седой увидел его, тот трудился в одной из бесчисленных юридических конторок. Но и тогда чуткость и внимательность ко всему, что происходит, не подвели Адвоката. Он сделал тогда все, чтобы этот господин обратил на него внимание и предложил ему «попробовать себя в чем-то более серьезном». Это был шанс – единственный шанс. И Адвокат его не упустил.

Вот уже несколько последних лет, как эта же самая чуткость посылала Адвокату сигнал о надвигающейся опасности. И он начал действовать, чувствуя, при всем кажущемся благополучии, что век Седого подходит к концу. Так как у того не было преемника, он стал медленно, но неуклонно и незаметно, как ему казалось, переводить все активы на себя.

– Если ты склонен думать, что он дурак, то скажи мне, почему он не сел в машину к Скале? – Седой замахнулся и сильно ударил по мячу. Сильнее, чем то требовалось. – И еще ответь мне. Если он не сел в машину, то какая нужда была в том, чтобы убрать моих людей?

– Я уже докладывал. Вы сами слышали запись. Скала и Щука сорвали встречу, за это и поплатились. Да, Вершинин вел себя, мягко говоря, некорректно, но это не давало им основания...

– Некорректно?! Да я замочил бы этого наглого пса на месте! – истерично заорал Седой. – Странно, почему они этого не сделали? Кстати, на них тоже ведь была оформлена какая-то собственность? Что теперь с ней?

– Пока я перевел ее на себя, – спокойно ответил Адвокат.

Седой пристально посмотрел в его холодные глаза и хотел задать последний вопрос, наверное, самый неприятный, но вдруг зазвонил телефон.

– Это Философ, – доложил Адвокат и передал трубку Седому.

– Здравия желаю, товарищ... Каждый раз забываю твое звание. Кто ты у нас?

– Неважно, – ответили на том конце трубки.

– Звони мне почаще, ты вселяешь в меня уверенность в завтрашнем дне. Кстати, о завтрашнем дне. У тебя все готово для встречи самолета?

– Почти. Остались детали.

– Детали? Надеюсь, ты не считаешь деталью этого Вершинина. Информация, которой он завладел, пока все еще у него. Я не могу спокойно спать, а я – человек пожилой, и мне просто необходим спокойный, здоровый сон. Ты это понимаешь?

– Ну, не стоит сгущать. Он не знает, чем владеет. И я сделаю все, чтобы он никогда об этом не узнал.

– Вот и хорошо. У меня отлегло. Все-таки ты действуешь на меня благотворно. Так какое все-таки у тебя звание?

Но Философ уже повесил трубку.

– Ну не буду вам мешать, – сказал Адвокат и развернулся, чтобы уйти.

– Кто ты такой? – неожиданно спросил Седой.

– Как кто? Ваш помощник, – с непонимающим видом повернулся к нему Адвокат.

– Я не об этом. Чем ты мне можешь помешать? Кто ты такой, чтобы мешать? Может быть, ты депутат? Так ведь и они стоят в моей приемной и ждут, когда я их приму. Не кажется ли тебе, что ты много на себя берешь?

Адвокат состроил на лице постное выражение и приготовился ждать. Это явно было начало речи, которая могла затянуться надолго.

Грозя кулаками и слегка подпрыгивая, Седой что-то истошно орал, при этом походил не на грозного и влиятельного босса, а на вздорного, выжившего из ума старикашку, страдающего геморроем и подагрой.

Неприятная картина.

* * *

А вот это вообще интересно. Надо же. Нет, все-таки жизнь тоньше и изящнее всех наших о ней предположений. Никогда не мог предположить такое о Вершинине.

Ну я и Восток – это понятно. Эта культура, вся основанная и призывающая к созерцанию, спокойствию и балансу, понятно, каким образом связана со мной. Но с Вершининым? Вот это да.

Пока есть две минуты, напишу две строки.

Охотник to Настенька

Да, я тоже хотел бы, чтобы это продолжалось, хотя это ничего не значит. Я тоже не хочу, чтобы мы увиделись, потому что это не нужно, да и, скорее всего, невозможно.

Скажи, Настенька, на какой вопрос ты ждешь от меня ответа?

Пусть думает.

Так. Значит, Вершинин решил меня удивить. Что ж, у него получилось. Или в очередной раз это получилось у самой жизни?

И все-таки я же сразу предположил, что Вершинин питается в китайском квартале. Не зря я так люблю жизнь – это потому, что я ее немного знаю!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

– Мэн-цзы говорил так: «Шунь родился в Чжупине, переселился в Фуся и умер в Минтяо. Он был из Восточных И. Вэнь-Ван родился в Цичжоу, умер в Би-ин, был из племен Западных И. Эти места отстоят друг от друга более чем на тысячу ли, а по последовательности поколений – более чем на тысячу лет, между тем, воля, которую им удалось осуществить в Срединном владении, была у обоих одинакова, словно сложенные половинки бамбуковой бирки. Выходит, что как у прежних, так и у последующих мудрецов соображения относительно пути истины едины».

– Слова ценят за то, что в них есть смысл. Но смысл откуда-то приходит, а это уже невозможно выразить словами. И все-таки в мире ценят слова. Пусть, пусть в мире их ценят, я же не считаю их ценными, – высказывал свои мысли Яо-цзы, или Учитель Яо, как его называл Вершинин.

Вершинин уплетал рисовые шарики, ловко орудуя палочками. Суворовцев сидел рядом, внимательно слушая. Его явно интересовало происходящее.

Яо – не стукач, даже не банальный информатор Вершинина. Если у последнего и были в жизни друзья, то, пожалуй, единственным другом он считал именно его, Яо.

В своих соображениях относительно брелков как контейнеров для наркоты Вершинин, пытаясь найти ниточку, окончательно запутался. Скорее всего, размышлял он, это бизнес какой-то восточно-азиатской группировки, в этом он был почти уверен, но – на этом цепочка его рассуждений обрывалась.

Дальше шли многочисленные варианты, и ни одного точного. А действовать нужно было наверняка. Он заставил себя на время забыть об истории со Скалой и Щукой и туманных и загадочных звонках помощника Седого, Адвоката, тем более что и мыслей-то по этому поводу у него пока не было.

За помощью к Яо Вершинин обращался крайне редко, не желая утруждать Учителя разного рода мирскими проблемами. Но в этот раз он решил прибегнуть к его помощи, и Яо согласился на встречу.

Уже битый час они с Суворовцевым сидели в этом китайском заведении, неотрывно наблюдая за трапезой Яо, смиренно выслушивая его малопонятные мудреные речи и чувствуя, что постепенно впадают в состояние, близкое к медитативному. Подсчитав, что за это время Яо успел влить в себя семнадцать стопок рисовой водки, Суворовцев подумал: «Силен. Однако если он и дальше будет сохранять этот темп, мы так и не услышим конца истории».

– Сетью пользуются при ловле рыбы. Поймав рыбу, забывают про сеть, – продолжал Яо плести свои даосские умственные сети. Вопреки прогнозам Суворовцева, держался он отлично и не проявлял решительно никаких признаков опьянения. – Ловушкой пользуются при ловле зайцев. Поймав зайца, забывают про ловушку. Словами пользуются для выражения смысла. Постигнув смысл, забывают про слова. Где бы мне найти забывшего слова человека, чтобы с ним поговорить?

Верный последователь Конфуция прервал свое повествование, чтобы опрокинуть новую стопку, а Суворовцев, улучив момент, шепнул Вершинину на ухо:

– Дед отличный. Но зачем мы сюда пришли?

– Слушай, слушай, вся информация между строк, – жуя, тихо ответил ему Вершинин.

– Мои слова легко понять и легко им следовать, но никто в мире не понимает их, и никто им не следует...

В следующую секунду голова Яо-цзы мирно и безмятежно повисла. Даосский мыслитель покинул беседу. Впал в глубокую медитацию и продолжил свой разговор с каким-нибудь бодхисатвой, более искушенным в тонких эзотерических материях, нежели Вершинин и Суворовцев, сидевшие напротив и глупо моргавшие глазами.

– Ну, мы его потеряли. Теперь поведай мне, что ты там прочел между строк? – прервал, наконец, затянувшееся молчание Суворовцев.

Вершинин не знал, что ответить. Конечно, он кое-что прочитал между строк Учителя, но это кое-что не имело никакого отношения к наркотикам и ко всему этому узлу с вещью, которую у него просят вернуть и даже убивают ради это людей пачками.

– Я понял. Спасибо за беседу, – поклонился глубоко спящему и уже даже похрапывающему Яо Суворовцев и встал из-за стола.

В это время от дальней темной стены отделилась маленькая хрупкая фигурка молоденькой китаянки, быстро просеменила по залу и подошла к Вершинину.

– Учитель Яо просил, когда он уснет, передать вам это, – прозвенела колокольчиковым голоском девушка, протянула Вершинину листочек бумаги и тут же исчезла, так же быстро, как и появилась.

Это был обыкновенный ресторанный счет.

– Я за твой рис платить не буду, – опережая, сказал Суворовцев.

Вершинин пропустил последнее замечание мимо ушей и внимательно рассмотрел счет. Кроме сумм, предъявленных к оплате за съеденное и выпитое, он прочел МЕЖДУ СТРОК имя «Чанг» и адрес.

– Я заплачу, – сказал он, довольный собой, и аккуратно порвал счет на мелкие кусочки.

Чанга Вершинин знал. И теперь понимал, что все намного серьезнее, чем он думал.

* * *

– Сережа, проверь еще раз правый сектор. Тот, что у рябинки.

– Уже проверил, товарищ полковник.

– И ребятам скажи, чтобы внимательней там.

– Уже сказал.

– Ну, вот и хорошо.

Бердяев выключил селектор и пошел дальше по длинному коридору в другой конец дома. Путь был неблизкий, времени подумать хватало.

Обход собственного загородного дома перед сном стал для него твердо устоявшейся привычкой, с годами отточенной и доведенной до неизменности ритуала. Охранникам, поступавшим к Бердяеву на службу, предписывалось не только формальное ознакомление с основными пунктами этого ритуала, но и безукоризненное практическое исполнение всех его положений. А именно: ежечасный обход территории по указанным маршрутам, визуальный осмотр закрепленного за каждым из охранников сектора посредством прожекторов и так далее. Периодически Бердяев устраивал практические занятия или, иными словами, боевой расчет с разнообразными вводными, например, на случай пожара или нападения.

И все-таки, несмотря на все вышеизложенные меры предосторожности, Бердяев каждую ночь, перед тем как отойти ко сну, лично обходил все посты, лично разговаривал с каждым из охранников и, только убедившись, что все в порядке, удовлетворенный, уходил в свою спальню. Это тоже был ритуал.

– Коля, что у тебя там со связью? – Бердяев уже дошел до конца коридора и теперь говорил по селектору с охранником четвертого поста.

– Уже наладили, товарищ полковник.

– А что было?

– Сбой программы. В общем, пустяки.

– Коля, я не люблю этого слова. Самые большие проблемы возникают именно из-за пустяков.

– Виноват, товарищ полковник.

«Уволю я тебя, вот и будут тоже пустяки», – подумал Бердяев и тронулся в обратный путь.

Когда он вошел в спальню, телефон уже вовсю трезвонил. Это был Суворовцев. Он попросил взвод спецназа для подкрепления в проведении операции.

– Я не верю своим ушам, – усмехнувшись, прервал его Бердяев. – Ты всего третий день у нас и уже просишь спецназ? Что же будет через неделю? А через месяц? Скажи, Вершинин сейчас рядом с тобой?

– Так точно, – не сразу ответил Суворовцев.

– Я так и думал. Разочаровываешь меня, Суворовцев. Я-то думал, что ты-то! Уж никак под влияние нашего Рэмбо не попадешь, с твоими-то мозгами. Конечно, если Вершинин с тобой, – то, конечно, спецназ. Таманскую дивизию предупредить? Чтобы тоже движки вертолетов держали прогретыми и парашюты проверили, нет? Так вот, майор, я такого приказа не дам! Ты меня понял?! Все.

Бердяев повесил трубку, беззвучно выругался и пошел к кровати – роскошному, двуспальному лежбищу. Отбросил одеяло, немного подумав, прошел к шкафу и достал из него манекен мужеского пола. Уложил его на постель вместо себя и плотно накрыл одеялом. Придав кукле естественную позу спящего человека, посмотрел на дело рук своих и остался вполне доволен. Теперь можно было устраиваться спать и самому. Он выключил свет, взял подушку, бросил ее под кровать и полез туда сам.

Страх, давно и прочно поселившийся в душе этого человека, заставлял его совершать такие поступки и диктовал такое поведение, что постороннему они показались бы по крайней мере странными. Но в том-то и дело, что между ним и его Страхом никого из посторонних давно уже не было – ни семьи, ни друзей, ни даже просто хороших знакомых.

Страх меняет человека. Медленно, но навсегда.

* * *

Есть такие моменты – моменты принятия решения. Это как принятие решения в авиации – есть высота, на которой летчик должен решиться – либо сажать самолет, либо уйти на второй круг, чтобы повторить попытку. После этой высоты изменить уже ничего нельзя.

В молодости, признаюсь, волновался. Вот именно, от понимания, что после этой невидимой черты – изменить уже ничего нельзя. Не могу сказать, что сейчас чувство волнения полностью покинуло меня. Оно всегда рядом. Но важно, чтобы волнение было за спиной, а не перед глазами. Ты должен понимать, что принимаешь важное решение. Но, приняв его, должен уметь отбросить с определенного момента всю аналитику, все сомнения. Должен действовать неумолимо и точно, как меч самурая. Дзигоро Кано об этом говорил: «...прежде чем сделать первый шаг, чтобы войти на татами, хорошо подумай. Но не думай, прежде чем делать второй. Просто иди и победи».

Я не верю, что Вершинин с ними, и не верю, что он провоцирует меня. Нет, я по-прежнему это допускаю, потому что жизнь и эта работа убедили меня в том, что допускать нужно все. И все же я думаю, что должен сделать то, что предложил Вершинин, – разведку боем. Таким образом, окончательно проверю и гипотезу о способе трафика, предложенную Вершининым, и самого Вершинина.

А, чуть не забыл. В очередной раз проверю – и самого себя.

На бегу, уже на бегу, читаю несколько слов. Не могу себе отказать. Может быть, эта наивная жительница Сети и есть тот самый голос Вселенной, который хочет мне что-то подсказать? Надо быть внимательным даже к самым тихим и нелепым голосам. Так говорил не Дзигоро Кано. Так говорил мой собственный опыт.

Читаю.

Настенька to Охотник

Привет! Я хотела бы, чтобы ты мне ответил вот на такой вопрос – как правильно жить? Чтобы не по-идиотски? Не сомневаться ни в чем, быть смелой, делать кучу дебильных ошибок, потом плакать над ними и гордиться тем, что жизнь «такая, наполненная эмоциями»? Или – все сто раз взвешивать, не делать ошибок, но адски скучать? А? Чему учит твой темный лес? А? Жду.

Ответ ей пишу уже даже не на бегу, а на лету. С лету.

Охотник to Настенька

Слушай голос, который тише всех. Он тебе скажет, что правда, а что пыль.

Расскажи, кто ты.

Прости, Настенька. Надо было ответить тебе поподробнее, повежливей, но, если ты так умна, как хочешь казаться и даже уже кажешься мне, – ты поймешь.

Все. Точка принятия решения пройдена.

Теперь – только мы и они.

* * *

Вижу необходимость в проведении операции по обнаружению и пресечению новых способов наркотрафика. Прошу дополнительных полномочий, так как официальным способом добиться подобных полномочий у полковника Бердяева не удалось.

Уверен, что майор Вершинин может обладать информацией, имеющей отношение к версии о глобальных планах Сорса.

* * *

Бердяев не дал разрешения на проведение операции. В общем, Вершинин другого и не ожидал. Поэтому им с Суворовцевым пришлось принимать решение на свой страх и риск. И оно было принято.

Для Вершинина такой способ жить довольно привычный. Победителей не судят – это, как известно, его стиль.

Они вошли в кабинет Суворовцева. Надо было подготовить оружие и собрать все необходимое для операции. Суворовцев включил свет.

– Ох ты! Ну дурак! – выругался Вершинин и тут же погасил его.

– В чем дело?

– Познакомься, это моя дочь, – шепотом пояснил он. – Я же сам ей позвонил, чтобы она приехала за деньгами. Вот дурак! Забыл с этой наркотой чертовой.

В темноте Суворовцев разглядел неясный силуэт девочки-подростка. С надетыми наушниками, она крепко спала на столе – теперь его, Суворовцева, рабочем столе.

Вряд ли это ему понравилось, но он понимающе кивнул и тихо проговорил:

– Что ж ты так? Как мог забыть?

– Пусть спит, ей завтра в школу.

– О, да ты, наверное, регулярно проверяешь ее дневник.

– Давай, и ты тоже, дави на меня. Я плохой отец, плохой муж. Да. Конечно. Бейте меня все!

Вершинин открыл сейф, достал все деньги, одолженные ему Суворовцевым, аккуратно их свернул и положил дочери в карман куртки.

– Пора, – буркнул он и полез в сейф за пистолетом.

Суворовцев открыл шкаф и вынул из него большую армейскую сумку, набитую до отказа.

– У меня все готово.

– Шутишь? – Вершинин ползал вокруг сейфа на четвереньках, собирая высыпавшиеся из коробки патроны.

– У меня всегда наготове эта сумка. «Тревожная сумка».

– Да ты просто маньяк. Ходит с чемоданчиком, в шкафу держит «тревожную сумку». Ты родился в бронике, да? И первым делом проверил досье акушера? Я угадал?

– Зря иронизируешь. Просто я не трачу время вот на это. – Суворовцев с усмешкой посмотрел на попытки Вершинина набить карманы патронами. – Рекомендую тебе завести такую же сумку. Один раз ее собрал и всегда спокоен.

– И что у тебя там? Любимые книжки? Бианки, Пришвин, УПК?

– Да, я люблю Бианки, – спокойно ответил Суворовцев. – А в сумке – оружие, боеприпасы, бронежилет, сухой паек на трое суток, комплект теплого белья, медикаменты, пара нужных приборов. Вон еще один, около ножки сейфа, – подсказал он.

Вершинин все еще ползал по полу в поисках патронов и при этих словах усмехнулся.

– Ты, конечно, и в темноте видишь. Человек-кот. Кот-майор. – Обернувшись, он вдруг замер на полуслове.

Суворовцев по-прежнему в ожидании сидел в кресле, но на лице у него было какое-то пугающее приспособление.

– Прибор ночного видения. Последнего поколения. Удобен, легок, практичен. Ну что, идем?

Тихо приоткрылась дверь, и в проеме возник Опер.

– Кто тут? – опасливо спросил он.

Суворовцев включил настольную лампу.

– Здравия желаю! – Опер целиком вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь.

– А ты что здесь делаешь? – строго спросил Суворовцев.

– Вот, ее охраняю.

– А почему у тебя ребенок на столе спит? – тут же наехал на него Вершинин.

– Так дивана же нет. А вы куда собрались? Меня возьмите.

– Нет. Ты же здесь на посту. Охраняешь – охраняй!

– Ну, пожалуйста! Я попрошу приглядеть за ней – да вот, хотя бы Большого Джона! Ему все равно делать нечего. Возьмите меня с собой. Ну пожалуйста, – по-детски ныл Опер.

– У тебя камера готова? – Вершинин собрал целую пригоршню патронов и ссыпал их в карман.

– Всегда готова.

– Надевай броник и жди нас внизу.

В секунду Опера не стало.

– Будет прикрывать. Мало ли, – пояснил Вершинин и неожиданно вздрогнул. Тишину кабинета разорвала пронзительно громкая мелодия «Розовой пантеры». Это звонил мобильник его дочери. Вершинин чертыхнулся и вытащил телефон из ее рюкзачка.

– Вот, пожалуйста, – сказал он, показывая Суворовцеву источник мобильного безумия. – Восемь непринятых звонков! Ну что за наглость! И номера не знаю, кто звонил. Кто такие? Козлы! Поспать не дадут человеку!

Суворовцев молчал и пристально разглядывал телефон в руках Вершинина.

– У него есть автоответчик.

– Что?

– Хорошая модель, говорю. Ты, наверное, очень любишь свою дочь.

– Телефон как телефон. Ничего особенного.

– Не скажи. Мечта шпиона. Не просто телефон, а классный цифровой фотоаппарат, диктофон, камера с отличным разрешением, компьютер, спутниковое сообщение и много разных нужных штучек.

– Фотоаппарат? А, ну да, – недоверчиво посмотрел на телефон Вершинин.

– Дорого стоит. Не многие могут позволить себе такую вещицу. Ну? Мы идем или нет?

– Идем. – Вершинин сунул телефон себе в карман и поплелся за Суворовцевым.

Дела им предстояли нешуточные. Китайская группировка Чанга была уже давно в разработке Управления, но подобраться к ней поближе никак не удавалось. И вот теперь все было похоже на «верняк».

Даже если на их пути Бердяев или кто-нибудь другой поставил бы непроходимый заслон, операция все равно должна была бы состояться.

* * *

Сначала замерзли руки и нос, теперь от холода начало сводить и ноги. Уже больше часа они лежали за стеллажами из деревянных ящиков на складе старого речного порта. Именно этот заброшенный порт был указан в записке Яо. Найти его оказалось нетрудно, но вот дальше... Дальше ни черта не понятно.

– Может, старик чего напутал? – предположил Суворовцев. Ему сейчас было комфортней всех, термобелье пришлось как нельзя кстати.

– Да ничего он не напутал! Может, это мы чего не поняли? Но, с другой стороны, все яснее ясного. «Склад старого речного порта». Вот порт, вот склад.

– А между строк ты читал?

– Знаешь что?! Кончай это! Понял?

– А Бердяев – молодец. Спас нас. – Суворовцев язвил спокойным тоном, что Вершинина задевало еще больше. – Хорошо, что он не дал нам спецназ. Неприятно было бы сейчас паре сотен парней объяснять, зачем они тут.

– Да хорош тебе! Ну что такого? Сидим и сидим. Еще не вечер.

– А глубокая ночь.

Вершинин хотел сказать что-нибудь обидное, но не успел, за соседним стеллажом мелькнула тень Опера, возвращавшегося из разведки.

– Товарищ майор, – начал Опер, плюхнувшись рядом с начальством.

– Какой именно? – уточнил Вершинин.

Опер на секунду задумался и начал по-другому.

– Товарищи майоры, там баржа.

– Какая по счету? – нервно перебил его Суворовцев.

– Четвертая. Но смотрите. Три предыдущие останавливались прямо у пирса, а эта идет сюда, к складу, – и Опер ткнул пальцем куда-то в темноту. – Может, это что-то значит, а?

Троица мигом поднялась и, пригнувшись, заспешила по проходу между стеллажами.

Когда они пришли к месту швартовки баржи, разгрузка уже заканчивалась. Четверо китайцев ловко сновали по палубе, перебрасывая большие тюки на стоявшую на берегу транспортерную ленту. Делали они это слаженно и быстро. Противно скрипя, старый транспортер надрывался, но неуклонно тащил возложенную на него ношу к большой темной дыре. Минут через пять темное чрево проглотило последний тюк, и транспортер, жалобно взвизгнув, остановился. На какое-то время все стихло.

В наступившей тишине отчетливо слышались доносившиеся с палубы голоса грузчиков. Вот один из них закурил и громко отдал какую-то команду. Через минуту гулко застучал мотор. Скоро баржа растаяла в темноте.

Выждав некоторое время, Суворовцев включил фонарик, и все трое двинулись к черной дыре. Когда они приблизились к ней, на них пахнуло могильной сыростью.

– Скорее всего, это здесь, – предположил Вершинин.

– Есть дельные предложения? – спросил Суворовцев.

– Надо лезть.

– Я сказал, дельные.

– Тогда давайте полезу я, – решительно предложил Опер.

– Ты останешься нас прикрывать. Если через пятнадцать минут не выйдем на связь, вызывай подкрепление. Все понял? – распорядился Вершинин и, сев на край дыры, опустил ноги в темноту.

Помня о субординации, Опер вопросительно посмотрел на Суворовцева.

– Выполняй, – подтвердил тот и опустился рядом с Вершининым. – А Бердяев пообещал, что ты Москву мне покажешь.

– Покажу. Прям сейчас. Начнем осмотр столицы, так сказать, с нижнего уровня. Ну, что, я пошел? – И не дождавшись ответа, Вершинин ухнул куда-то вниз.

– Да подожди ты... – начал Суворовцев, но Опер не услышал конца фразы, потому что холодная темнота поглотила и его нового начальника.

* * *

Суворовцев летел вниз по наклонной, в кромешной темноте. Сумку он при падении выпустил из рук и теперь никак не мог сообразить, то ли он догоняет ее, то ли она преследует его. В голове вертелась какая-то чепуха. Он пытался вспомнить из школьного курса физики, пропорциональна ли скорость свободного падения тела весу этого тела и какова эта пропорция, но никак не мог. Наклон был настолько крутым, что он даже не помышлял притормаживать, а, крепко обхватив голову руками, положился на провидение.

Полет прервался неожиданно и бесцеремонно. Суворовцев влетел во что-то мягкое, больно стукнувшись при этом головой о какой-то твердый предмет. Этим предметом был массивный ботинок Вершинина.

«Пропорция есть», – подумал он и тут же получил в спину сильный толчок сзади. Это была тяжелая «тревожная сумка», догнавшая своего хозяина.

– Добро пожаловать в Москву. Основана Долгоруким, расположена на семи холмах. Мы – прямо под седьмым, можете тут пофотографироваться, – глухо прохрипел Вершинин.

Уткнувшись лицом в большой мягкий тюк, он неподвижно лежал на животе, пытаясь прийти в себя.

– Да, надо кого-то попросить снять нас вместе, – ответил, охнув от боли в спине, Суворовцев.

Скоро глаза привыкли к темноте, оказавшейся не такой кромешной, как в первые минуты.

Они лежали в огромном ржавом контейнере, доверху заваленном брезентовыми тюками и милицейскими майорами. Сам контейнер стоял в широком проходе – то ли заброшенного тоннеля, то ли какого-то подземного грота со сводчатыми потолками. Разобрать, что это за сооружение, было сложно. Единственный источник чахлого света, пробивавшийся метрах в тридцати из-за поворота, не давал полноты картины.

Первым ожил Вершинин. Он дополз до края контейнера и мягко спрыгнул на землю. Прихватив свою сумку, за ним последовал Суворовцев. Он уже включил свой фонарик, и обоим стало на душе чуть веселее. Вершинин достал из кобуры пистолет и перезарядил его.

Подобно двум гигантским неуклюжим мотылькам, они неторопливо двинулись к свету.

* * *

Все-таки у Создателя всего этого, то есть Создателя нас, очень много иронии. Я ощущаю ее во всем, и благодаря этой иронии понимаю, как ко всему относиться. С иронией, только так, иначе разорвется голова.

Ползем по какой-то зловонной норе, и вдруг – запищал айфон.

* * *

Настенька to Охотник

Охотник, вот удивил так удивил! Неужели ты знаешь темный лес и всех его зверей и не знаешь женщин! Разве можно женщину – а я, поверь, не робот, я – человек, причем женского пола, – так вот, разве можно женщину просить рассказать о себе? Ведь в ответ придет целый роман, «жуткамногабукоф»! Но, конечно, мне приятно, и теперь, не обижайся, я расскажу о себе. Все мы очень любим рассказывать о себе. Все мы – люди. А мы, женщины, – так больше всего! Так что теперь не обижайся. Сам попросил рассказать о себе. Теперь – держись.

Ну, с чего начать. Анкетные данные опускаю, если ты не против. Надо бы с главного. Ведь такого проницательного охотника, как ты, вряд ли интересуют номер школы и серия паспорта. Кстати, вот интересный вопрос – почему в анкетах так много места для всяких серий и номеров, как будто они могут что-то рассказать о человеке, а для главного – вообще нет места? Почему в паспорте не пишут, ЧТО за человек? Никогда не задумывался об этом, Охотник?

Вот вчера забрала из частной химчистки свою любимую вещку, есть у меня такое слово, я так называю свои любимые одежки – вещки, уменьшительно и ласкательно. А сегодня, смотрю, – вместо застежки под воротником аккуратненькая такая дырка. Безобразие? Да. Как это я, когда забирала, не заметила? И это еще у них называется немецкой химчисткой, немецкой педантичностью... Пенделя бы им дать педантичного за такую педантичность!

Короче, пришлось идти ругаться. Там, естественно, очередь. Из сволочей, как всегда. Стою, значит, в очереди, злость коплю. Потому что надо ж не мямлить, а прямо оглушить и с ходу – тогда хоть чего-то можно добиться. Формулировать претензии заранее не люблю, не тот задор получается, скучно, как по бумажке. Люблю импровизировать. Но для этого нужен кураж!

Стою, значит, кураж коплю. Любуюсь, как длинная девица прямо передо мной обращает внимание приемщицы на две пуговки на своей «очень эксклюзивной» кофточке, и вместе они их аккуратненько так срезают... Почему я сама, спрашивается, так не сделала? И вообще, почему я не такая?

Наконец – моя очередь. Бросаюсь вперед: «Смотрите, говорю, как смешно получилось, я просила пятно вывести от мусса, а вы вместо пятна застежку вывели! Здорово, правда? У вас что, старший менеджер действительно немец? Позовите его, а то я в немецком уже два года не практиковалась, а тут такой случай!» Хорошо получилось, приемщица в шоке, просит меня не нервничать, не тревожить немца-педанта и убегает куда-то в глубь химчистки. Возвращается оттуда с какой-то древнегреческой амфорой и радостно ставит ее на стойку прямо передо мной.

Я смотрю и глазам своим не верю! Огромная амфора почти доверху набита всякими «очень эксклюзивными» пуговками, брелоками, застежками, блестками – чего здесь только нет. И как же я тут найду свою крохотную застежку? А очень просто, отвечает, здесь ведь принцип времени у нас. Как тебе это, Охотник, «принцип времени»? Вы, говорит, глубоко не зарывайтесь – у вас же недавно оторвалось? Так вот, те, что недавно, – те сверху, а на глубине – те, что давно. Принцип времени.

Пока я копалась и искала свою застежку, столько под моими пальцами проскользнуло, прозвякало женских историй! Целая энциклопедия судеб. Каждая крошечная потерянная штучка – это человек. Женского пола. Там было все – «Сваровски» вперемешку с пластмассовой застежкой от какого-то допотопного бюстгальтера, мужская запонка, прищепка от детской пустышки, камушек «куриный бог», привезенный в холодную Москву с какого-то теплого побережья... Потрясающе! Я себя чувствовала, как будто расшифровала какой-то античный текст, Илиаду какую-то. Интересно, да? Или мне только кажется?

Я даже ругаться дальше не стала. Забрала свою застежку и ушла. А дома сама пришила. Вот такой я человек.

Слушай, но это у меня получается все равно не о главном как-то, да?

У меня красивые уши. Тут, вроде бы, нет ничего такого, но, как говорится, пустячок, а приятно. Вот сейчас убрала прядь за ухо, посмотрела в зеркало – ну, точно, просто античное ухо. Маленькое, аккуратное. Вообще, я могла бы работать моделью ушей. Есть такая профессия, не знаешь? Наверное, это очень престижно. А пенсия есть у моделей ушей, как ты думаешь?

Если б не только женщины любили ушами, а еще и женщин любили за уши, я была бы очень даже популярна. Может, сделать себе такую аватарку? Сфотографировать свое ухо?

Теряю я сережки просто безбожно. В машине, в магазине, на прогулке... Один раз даже умудрилась прямо дома потерять! Вот точно знаю же: никуда не выходила, утром сережек было две, в середине дня – одна! Я буквально весь дом перевернула, каждый сантиметр на коленях проползала, как сапер, – ну, нет сережки, хоть ты тресни! Дематериализую я сережки. Вот такой я человек.

Так, что еще? Выпить могу. Нет, я не пьющая. Но могу. Особенно если погода с утра, что называется, шепчет: «Займи и выпей!»... Такая мерзость на улице. Льется из окна весь этот грязный серый свет и вся эта холодная морось, будто вместо чистовика какой-то мировой черновик вокруг открылся. Уныние.

Девушки-кораллы говорят, что лучшее средство от депрессии – шопинг. Я пробовала – не помогает мне. Что еще? Фитнес? Спорт? Да, я спортивна. Но как быть с ленью? Могу напиться в одиночестве. Редко, конечно. Но могу напиться в зюзю. Становлюсь добрая и глупая. Наверное, я такая и есть. Где-то недавно в Интернете вырыла, что каждую вторую бутылку коньяка в Москве покупает женщина. Такая же, как я! Уверенная, бодрая, предпочитающая импровизацию. Да. Вот так.

А духов я на дух не выношу! Почти никаких. В детстве мама не разрешала мне даже близко подходить к полочке, где ОНИ стояли – ее духи, ее сокровища. Когда она не видела, я подходила и разглядывала пупырчатые флаконы. А один раз взяла да и открыла! Но я не знала, что духи – это опасно! Тяжелые капли упали прямо на мой белый манжет – я как раз в школу собиралась пойти... Манжет был безнадежно испорчен, и пятно не отстиралось даже после кипячения в хлорке. Не только манжет, но и вся форма, и я сама так удушающе пахли, что идти куда-то с таким шлейфом было просто невозможно, тем более, в школу. А там была контрольная в тот день... В общем, я духов не люблю.

Не люблю долго ходить по парфюмерному магазину и, как овчарка, внюхиваться в пробники до боли в затылке. Это паранойя. Предпочитаю проверенные имена, старых друзей. Ненавязчивых, понимающих меня, совместимых со мной. У меня есть любимые запахи – люблю чуть тяжелые, такие, немного темные, что ли, чуть дурманящие. Так пахнут кувшинки на болоте. Так, как я люблю, вообще-то, не пахнет ни один из известных мне брендов. Так что я просто подбираю, что хоть чуть-чуть мне это напоминает. Ярких и «радостных» запахов не люблю – они вонючие и глупые. И дешевые, даже если стоят кучу денег. Вот такой я человек.

Люблю еще дарить подарки. Охотник, ты помнишь? Была раньше такая смешная фраза: лучший подарок – книга. А как выбрать нормальную книгу в этом полиграфическом хаосе, совершенно непонятно. Новинки не выношу. Даже если книга интересная, могу прочитать ее, только когда про нее перестали говорить...

Продавец-консультант полезен, только если ищешь что-то конкретное: он тупо знает, на какой «оно» лежит полке. Консультировать же в нормальном смысле эти люди не умеют – их сейчас учат сразу «впаривать». Аннотации теперь пишут такие, что на них полагаться и вовсе не приходится. Спецов по аннотациям тоже учат впаривать. Сейчас всех учат не советовать и не беседовать, а впаривать – заметил?

Единственное, что делают хорошо, – это энциклопедии. Сейчас вообще – время энциклопедий. Выпускаются энциклопедии чего угодно: поз для секса, выкроек для вязания, русского мата, ирландской чечетки, самых кровавых преступлений века – для пап, о ведьмах и вурдалаках – для мам, о динозаврах – для мальчиков, энциклопедия фенечек – для девочек. Пора выпустить энциклопедию – по энциклопедиям.

Женских романов я читать не могу: «Она почувствовала, что ее соски набухли, а сердце залилось огнем, это был новый шаг в их отношениях с Олегом». Это просто мрак!

Раньше я любила ездить на всякие экскурсии. Не смейся, Охотник. Да, любила. У моей матери есть племянница в Тюмени. Ее сестра вышла замуж и уехала в Сибирь. Дочка Света у них родилась уже там и теперь в Москву приезжает в гости. Когда Светка была моложе, она приезжала, как положено провинциалу, с «культурной программой». Театры, музеи, балет. Обошла, наверное, все театры и все музеи, какие только есть в Москве. Я про добрую половину из них даже никогда не слышала, а в большую часть тех, о которых слышала, никогда бы не пошла.

Ну, что можно делать в музее истории развития «Мосэнерго», скажи? А она – пошла. Да, была у человека тяга к культуре. Программки и входные она хранила, потому что на них были автографы. Светке – от Гафта, Светке – от Евгения Миронова. Светке – от ... написано неразборчиво.

Но потом мир изменился, и вместе с ним изменилась и Светка. Она стала интересоваться магазинами столицы.

А потом, еще позже, опять приехала в Москву, я ее спрашиваю, ну, в какой театр ходила, в какой музей забралась? А она говорит – какой музей, я что, дура? Лучшие музеи у вас – это магазины. Я огорчилась. Не знаю, почему.

Вот так. Не уверена, что рассказала тебе о себе. Но вот такой я человек. Не сердись на «многабукоф», просто, когда человек с лицом Хемингуэя просит рассказать о себе, так многое хочется сказать!

Не сердишься? Ты что вообще сейчас делаешь?

Да, перехвалил ее за краткость. Зато честно. Молодец, Настенька. И мне помогла. Пока дочитал этот поток женского сознания, вроде доползли куда надо. Да, ну и запах тут. Настеньке бы не пришелся по душе. Я бы сказал, запашок навязчивый.

Смешно, но мне нравится читать ее письма. Нет зажима в них, нет позы. Молодец. Не боится показаться глупой. Первый признак ума.

Не сержусь на тебя. А что я делаю? Ну как тебе сказать? Пошли вот с товарищем тоже по музеям. Зашли в один. Музей Зла.

Все, мы пришли. Времени совсем нет. Поэтому делаю так, как редко делаю. Пишу ответ готовым шаблоном. Правда, составил его я сам, а не производитель телефона. Может, это меня извиняет?

Охотник to Настенька

Все будет хорошо.

* * *

Пройдя метров пятьдесят, они заметили, что тоннель начал плавно расширяться, переходя в довольно обширный зал. На его стенах, покрытых какой-то мелкой, белой пудрой, похожей на муку, то тут то там горели тусклые светильники. Воздух в подземелье был плотно пропитан этой странной белой взвесью, так что скоро оба почувствовали во рту ее присутствие, вместе со сладковатым при вкусом.

Здесь были люди. Вернее, странные существа в одежде, давно потерявшей цвет. Передвигались они медленно, как сомнамбулы, и, казалось, не видели ничего перед собой. Они только отдаленно напоминали людей, и все-таки это были люди. Зал был уставлен рядами длинных металлических столов, вдоль которых двигался, скрепя шарнирами, конвейер. Столы завалены горками белого порошка, чьи частицы, видимо, и покрывали стены зала. Подземелье и царящая в нем атмосфера напоминали алхимическую лабораторию Средневековья, сошедшую со старинной гравюры.

– Героин. Это – фасовщики, – наконец мрачно выдавил из себя Вершинин. – Попав сюда, они не выходят отсюда годами, а если и выходят, то только вперед ногами.

– Рабы, – тихо проговорил Суворовцев.

– Да. Здесь они забывают, кем были. Забывают все. Может, они по-своему счастливы? – Вершинин тяжело вздохнул и включил рацию. – Эй, вы, там, наверху! Опер! Опер!

Рация пронзительно присвистнула и начала неразборчиво хрюкать.

– Не пробьешься. Стены толстые, плюс глубоко, – сказал Суворовцев. – Только вот охраны я не вижу. Должен ведь их кто-нибудь охранять?

– За это не переживай, скоро появятся, – пошутил Вершинин и, услышав позади себя какой-то шорох, резко развернулся, вытянув пистолет для стрельбы.

С небольшим опозданием Суворовцев сделал то же самое.

Они стояли, глупо водя в воздухе пистолетами, но позади них никого не было.

Снова послышался шорох, доносившийся откуда-то сбоку из темной, малозаметной ниши.

– Не стреляйте, – услышали они из ниши чей-то робкий сипловатый голос.

Вслед за этим в полосе света возник длинный, чрезвычайной худобы человек. По-детски глупо хлопая из-под треснувших очков глазами, он застыл в нескольких шагах, не решаясь двинуться дальше.

– Не стреляйте! Я. Человек! Липкин Илья... Григорьевич, да, Григорьевич. Собственно, я... Этот... Корреспондент. Собственный корреспондент газеты... Газеты.

Вдруг он замолчал так же неожиданно, как и появился, будто уперся в какую-то невидимую стену, и начал энергично тереть ладонями виски и переносицу. Его поведение, как и речь, были болезненными. Говорил он сбивчиво, делая нелогичные паузы в середине слова, словно кто-то невидимый забавлялся тем, что включал и выключал в нем какие-то кнопки.

– Вы, простите, оттуда? – продолжил, наконец, Липкин, вытянув вверх руку и проткнув пальцем у себя над головой темноту. – Я почему, собственно, спрашиваю. Последние известия оттуда я получил... В общем, очень давно. Очень. Моим товарищам не интересно то, что происходит там. Им вообще уже ничего не интересно.

– Дети подземелья. Как же вы тут живете? – хмуро спросил Вершинин.

– Мы? Хорошо, – удивился Липкин. – Очень хорошо здесь можно жить. Только вот... У вас нет, случайно, петушка?

– Что ты имеешь в виду – «петушка»? – сурово спросил майор.

– Ну, петуха, куриного мужчины, как вам объяснить. Одним словом, пойдемте, я покажу. – Липкин резво развернулся и юркнул в нишу. Суворовцев и Вершинин, переглянувшись, последовали за ним.

Ниша оказалась «спальней» рабов. Суворовцев повел вокруг лучом фонарика. Более жалкого зрелища ему видеть не доводилось. Помещение было заставлено трехъярусными деревянными нарами, устланными худыми тюфяками. То тут то там свешивались лохмотья тряпок и останки некогда бывшей одежды. Воздух густо пропитался человеческим потом и испражнениями.

– А где этот? – растерянно спросил Вершинин, крепко зажав пальцами нос.

– Я тут, – отозвался из темного угла Липкин.

Суворовцев направил фонарик на голос. Бывший собственный корреспондент сидел на полу у стены, из которой выходила толстая труба, видимо теплотрассы, и загадочно улыбался.

– Нет, нет, тут не так уж и плохо. Нас здесь регулярно кормят. Три раза. В неделю. Однажды нам даже давали яйца. Почти все, правда, были плохими, но получился омлет. Но вот несколько из них я положил на эту трубу. Потрогайте, она теплая. Потрогайте, потрогайте. Представляете, из двух вылупились славные желтые комочки. Смотрите! – Липкин откинул тряпицу, свисавшую с кровати, и выдвинул из-под нее небольшую клетушку с двумя довольно крупными курицами. – Правда, чудо? Ах вы мои маленькие!

Со стороны большого зала донесся длинный заунывный гул.

– Слышишь? Что-то гудит? – насторожился Вершинин.

– Это лифт, – спокойно пояснил Липкин. – Ах, если бы у нас был петушок, у нас было бы прибавление.

– Вперед! – сказал Суворовцев и ринулся в зал.

– Сиди здесь, Липкин, – скомандовал Вершинин. – Позаботься о курах. Щас будет жарко, смотри, чтобы не получился гриль.

Лифт располагался у дальней стены. Когда он выбежал в зал, Суворовцев уже занял боевую позицию напротив него. Вершинин схватился за ближайший стол, вытащил его к дверям лифта и приготовился к нападению.

Первого боевика он припечатал к стене кабины, сильно толкнув стол, как только двери лифта открылись. Еще двое охранников были убиты на месте двумя короткими очередями, выпущенными Суворовцевым из своего укороченного «калашникова».

Лифт тронулся было наверх, но, забаррикадированный столом, остался на месте.

– Майор Вершинин, если не ошибаюсь? – громко спросил кто-то на ломаном русском языке сверху из ствола шахты.

– Когда ты научишься говорить по-русски, Чанг? – Вершинин подошел к двери лифта, не решаясь заглянуть в шахту.

– Когда ты научишься по-китайски?

– Я в своей стране, засранец, а ты – в гостях. Так что будь паинькой и бросай оружие!

– Это пока – в гостях. Это – пока! – нагло рассмеялся в ответ Чанг и добавил: – Тебе письмо, майор. – Вслед за его словами на стол шмякнулся небольшой газетный сверток.

Вершинин быстро выбросил руку и схватил его. Тут же сверху по нему раздалась длинная автоматная очередь, но он успел отскочить и, смачно выругавшись, начал медленно разворачивать сверток.

В нем лежал красный бесформенный кусочек человеческой плоти.

– Что это?!

– Твой Учитель. Яо много говорил. Это его язык, – вызывающе пояснил Чанг. – А ты, Вершинин, вместе со своим другом, и много говорил, и много слышал, и много видел. Ты не ценишь покой.

– Сволочь! За Яо вырву у тебя не язык, а что-то другое! – крикнул ему в ответ Вершинин и злобно проговорил про себя: «Покой! Я тебе устрою сейчас аллегорию. Я тебе покажу, что у меня между строк!»

– Сейчас мы вас будем выкуривать! Как вонючих хорьков! – весело крикнул Чанг, и его слова поддержал чей-то дружный смех.

– Вершинин, уводи людей в дальний конец, – коротко сказал Суворовцев. – Слушай мой приказ. Приготовиться к бою!

* * *

Ну, Вселенная, не подведи. Я для тебя старался, старался. Ты уж тоже постарайся, чтобы я не пропал зря.

Точка принятия решения пройдена, теперь – время последствий.

А, кстати, почему я, профессиональный аналитик, так часто участвую в столкновениях с применением оружия? Разве «калаш» – оружие аналитика? И люди вокруг вечно какие-то злые, вот сейчас, например, вооруженные китайцы. Нет, Китай, конечно, родина философии, но почему его уроженцы – вооруженные? Разве такие китайцы должны окружать аналитика? Что-то тут не так. Надо об этом подумать, если выживу.

* * *

Суворовцев быстро побежал к водостоку, который приметил уже давно. Старый водосток, не больше метра в диаметре, был намертво заделан решеткой из толстых металлических прутьев. Металл порядочно проржавел, но не потерял своей прочности.

Он достал из сумки две небольшие толовые шашки и начал скотчем прикручивать их к решетке. Когда с первой шашкой было покончено, оглянулся, чтобы посмотреть, как там дела у Вершинина.

Людей в зале уже видно не было, сам же Вершинин стоял у ближнего стола и туго набивал в свои брючные карманы пригоршни белого порошка.

Суворовцев молча отвернулся и продолжил свою работу.

Неожиданно зал наполнил противный, шипящий свист. Вслед за ним из малоприметных отверстий в стене начал поступать желтовато-грязный газ.

– Вершинин! Задержи дыхание! – крикнул Суворовцев и ринулся в дальний конец зала.

Два взрыва грянули почти одновременно. На некоторое время в подземелье повисла плотная пелена бледной пыли.

Суворовцев вывернул остатки решетки и первым полез в освободившийся проем водостока. За ним последовали Вершинин и Липкин, в последний момент прихвативший с собой клетку с клушами.

Они ползли по водостоку метров сто, может, больше, точно определить было невозможно. К их счастью, скоро лаз начал расширяться, пока не вышел в тоннель. Повинуясь интуиции, двинулись по тоннелю направо и, услышав позади себя длинную автоматную очередь, прибавили шагу. Можно было двигаться и быстрее, но изможденный «собственный корреспондент» стал непосильной обузой. Он задыхался и еле волочил ноги, поэтому Вершинину и Суворовцеву приходилось поочередно останавливаться и открывать ответный огонь по преследователям.

Погоня длилась минут сорок, когда они почувствовали поток свежего воздуха.

– Быстрей! – крикнул Вершинин. – Впереди выход!

Одновременно с его словами снова раздались автоматные очереди.

Они нырнули в небольшую нишу в стене и заняли круговую оборону.

– Мы в ловушке, – спокойно объявил Суворовцев, меняя в автомате магазин. – Долго не протянем. Попробуй включить рацию, может, пробьешься.

– Попробуй сам, – сказал Вершинин и протянул Суворовцеву рацию.

Тот взял ее, повернул ручку и вдруг услышал знакомый неприятный, но теперь такой родной голос Бердяева.

– Запрашиваю майора Суворовцева. Ответьте.

– Товарищ полковник, говорит Суворовцев. Нас преследуют. Мы выходим. Прекратите огонь.

– Понял тебя, майор. Выходите, вас прикроют.

– Когда будем готовы, я дам сигнал «Начали»! – устало добавил Суворовцев.

– Понял. Конец связи.

– Если выйдем отсюда живыми, Оперу дам очередное звание. Ну что, майор, будем выходить?

Суворовцев дернул затвор и, выглянув из ниши, дал в темноту длинную очередь. Телефонный звонок «Розовая пантера» органично закончил ее.

Вершинин вытащил из кармана телефон.

– Подожди, не стреляй, это телефон дочери, может, что-нибудь срочное? – сказал он. – Да, слушаю.

– Привет, Игрушка, – услышал он в ответ. – Это твой мачо Супер-Федя. Ты где ходишь? Давай к нам на тусу. Здесь вообще мегатуса, угар нереальный.

Суворовцев еще раз дал длинную очередь в тоннель, на что Вершинин сделал ему знак рукой.

– Ты можешь пока не стрелять? Ни черта не слышно.

Связь неожиданно прервалась, и Вершинин убрал телефон.

– Ну, что-нибудь срочное? – поинтересовался Суворовцев.

– Да. Нас с тобой пригласили на нереальную мегатусу.

– Обязательно сходим! – Суворовцев обернулся к Липкину: – Значит, так, Илья Григорьевич, мы сейчас побежим. Учтите, быстро побежим. Там, – показал он в сторону выхода, – наши, а там – плохие, нехорошие люди. Вы будете бежать первым, а мы будем вас прикрывать. Понятно?

– Да, понятно, – тихо проговорил Липкин. – Вы – хорошие, там – плохие.

– Ну тогда с Богом! – И Суворовцев скомандовал в рацию: – Начали!

Все трое ринулись бежать по тоннелю. Метров через двадцать Суворовцев и Вершинин остановились и, развернувшись, дали в темноту несколько длинных очередей. В следующую секунду со стороны выхода открылся шквальный огонь. Липкин, даже не успев испугаться, был сражен наповал. Суворовцева и Вершинина спасла только многолетняя выучка. Они мгновенно упали, плотно вжавшись в землю.

– Вы что там, охренели! – неистово орал в рацию Суворовцев. – Вы что, бараны, делаете? Мы же выходим.

Огонь прекратился, и они, подхватив на ходу тело Липкина, начали выходить из тоннеля.

Рука бывшего собственного корреспондента безжизненно качалась в воздухе, словно он прощался со своими разбредшимися по тоннелю, ничего не понимающими хохлатыми подружками.

* * *

Выбрались. Вроде бы.

Теперь дела у тех, кто позволил мне выйти живым, плохи. Не могу сказать, что у нас они хороши, но, кажется, я понимаю то, что объяснял Липкину. Где – хорошие, а где – плохие. А это в нашей работе самое главное – понимать и различать. Жаль только, Липкина это не спасло. Еще одного человека я не смог спасти. И не чувствую сейчас по этому поводу ни горя, ни потрясения. Эта работа меняет людей, и я не стал исключением. Я не спас Липкина, впрочем, он, наверное, погиб не сейчас, а когда впервые вошел в это героиновое подземелье. Но, может быть, смогу спасти многих других? Кто еще не вошел в подземелье? Только на это и надеюсь.

Я понял, с кем играю. И против кого.

Спасибо, Вселенная. Я у тебя в долгу.

* * *

Бердяев был вне себя, хотя внешне это никак не проявлялось, больше того, постороннему человеку, как, например, командиру специального подразделения, вызванного для силовой поддержки операции, он казался спокойным и даже веселым, но те, кто знал Бердяева поближе, понимали, что подобное состояние их начальника – это крайнее проявление гнева.

Он был взбешен не столько безграмотным проведением операции, больше похожей на войсковую, и даже не количеством пострадавших, сколько самим фактом неповиновения. Вершинин и, что возмутительно, Суворовцев нарушили не какой-то там приказ, спущенный сверху, а его, лично Бердяева, приказ! И это выходило за все мыслимые рамки.

– Хоть бы стреляли по очереди! – орал Вершинин на спецназовцев, молча стоявших в стороне отдельной группой.

В это время в большом проеме водостока появились первые носилки с ранеными «рабами». Вслед за ними из подземелья начали выходить и остальные рабы. Только сейчас, в сравнении с обычными людьми, стало явно видно, насколько они истощены. Некоторые из них, заметив большое скопление военных и техники, мигающей сигнальными огнями, в испуге шарахнулись обратно в тоннель, и их пришлось выводить оттуда силой. Это было жуткое зрелище.

– А чего ты на нас наезжаешь? – огрызнулся на Вершинина один из спецов и, кивнув в сторону Бердяева, добавил: – Мы выполняли приказ твоего начальника.

А начальник в это время стоял в стороне и буравил взглядом несчастного Суворовцева.

– Суворовцев! Ты что? Возомнил уже, да? Тебе что, не понятен был мой приказ? «Никакой самодеятельности!»

– Приказ? Да вы нас только что чуть не угробили?! – возмущенно крикнул Вершинин.

Он был в ярости, а потому чихать хотел на всякую субординацию, впрочем, такая аллергическая реакция на субординацию у него была и тогда, когда он не был в ярости.

– А тебя вообще здесь нет! – сквозь зубы прошипел Бердяев. – Ты – ноль. Понимаешь? Фук!

– Он выполнял ваше распоряжение, – тихо возразил Суворовцев.

– Какое распоряжение?

– Сдает мне дела. Конечно, он мог бы сейчас лежать дома на диване и смотреть синхронное плавание. Но он оказался рядом, и я принял решение привлечь его к операции, за неимением других людей. Это входит в круг моих полномочий как заместителя начальника Управления – принимать решение, исходя из обстановки и имеющихся сил.

Вершинин с удивлением и уважением посмотрел на Суворовцева, потом, с усмешкой, – на Бердяева. Хамить Бердяеву Вершинин умел и любил, но вот так «гладко побрить», так он не умел, и был восхищен.

Бердяев же на короткое мгновение потерял дар речи. Потом его прорвало, и он заревел:

– Вон! Пошли вон! Оба!

Суворовцев быстро потащил Вершинина к машине, хотя тот упирался, выкрикивая напоследок своему бывшему шефу всякие мерзости:

– Да! Я люблю синхронисток! Особенно мне нравится, когда они делают «березку»! Такие ножки, одна к одной!

Машина Суворовцева, которую Опер любезно подогнал на место происшествия, наконец-то увезла их с поля боя. Пока было непонятно, кем они его покидали – то ли побежденными, то ли победителями. Но точно можно сказать – живыми и знающими теперь цену друг другу.

* * *

Настенька to Охотник

Ты знаешь, Охотник, я почувствовала что-то странное. Получила от тебя этот ответ – «все будет хорошо» – и почему-то, наоборот, почувствовала какую-то тревогу. Наверное, из-за того, что твой ответ не был ответом на все мои глупые шутки и мысли. И наверное, потому, что люди говорят обычно «все будет хорошо», когда у них не все хорошо. Когда у них все хорошо – люди ничего не говорят, а просто радуются, за что потом им и приходится платить. Что с тобой происходит? Может быть, тебе как-то помочь? Я тебя не знаю, но мне хочется тебе помочь. Это глупо, но это правда. Охотник, как ты живешь в этом темном лесу? Вообще, кто ты, Охотник?

* * *

Свинцовым одеялом навалилась усталость. Вершинин даже не стал спорить о том, кто будет вести машину, а молча, откинув спинку кресла, вытянул, насколько это возможно, ноги и, сложив на груди сомкнутые руки, закрыл глаза. Думать ни о чем не хотелось. Да и не получалось.

Порошок заметно оттопыривал карманы брюк.

Грела мысль о том, что, по крайней мере, в ближайшее и, он надеялся, долгое время его дочери не придется мотаться по городу в поисках дозы для матери, а ему – унизительно просить денег взаймы. Конечно, то, что он сделал, – плохо, и даже чудовищно. И то, что происходит все последнее время с его женой, – тоже. И все же главное – что жив и обязательно все исправит. Теперь – все будет хорошо.

Он тихо улыбнулся и, поежившись, еще глубже вжался в кресло. Когда уже находился на грани между явью и сном, из глубины сознания начала выплывать еще не ясная, но, по ощущениям, неприятная мысль. Даже не мысль, а тень мысли. В первый раз она посетила его совершенно некстати еще там, в подземелье, после звонка того мальчишки. Но тогда она прошла легко, вскользь. Теперь же надвигалась на него большим мохнатым пауком и, нависнув, требовала ответа.

Ему уже было понятно, что весь сыр-бор заварился из-за этого чертова телефона и все события, случившиеся за последние два дня, так или иначе связаны именно с ним. Он чувствовал, что где-то в глубине его, в мешанине проводочков, микросхем и прочей белиберды, скрыты ответы на многие вопросы.

А может быть, телефон хранит какую-нибудь тайну?

«Да пошел ты!» – мысленно ругнулся Вершинин, и паук начал медленно отступать. Сон уже окончательно победил, когда машина неожиданно остановилась.

– Что случилось? – вяло, сквозь дрему, спросил Вершинин.

– Не знаю. Обороты упали.

Суворовцев заглушил двигатель, дернул ручку капота и вышел из машины.

Лязгнул замок, капот металлически ухнул и встал «на попа», черным занавесом закрыв лобовое стекло.

«Кто за рулем – тот пусть и ковыряется», – предательски смалодушничал Вершинин и еще сильнее зажмурился, стараясь удержать сон. Но тот, видимо, окончательно покинул его.

– Так и будешь сидеть? – требовательно спросил Суворовцев.

«Вот зараза!» – чертыхнулся Вершинин и неохотно вылез.

Утренний холод обдал разомлевшее в тепле тело, и по нему из конца в конец наперегонки побежали мурашки. Он сделал несколько шагов в темноту, повертев головой, определил направление ветра и расстегнул штаны.

– Я, между прочим, не в твоем подчинении. И все, что я теперь делаю, это исключительно не по принуждению, а по доброте душевной и из чувства глубокой гражданской ответственности. Поэтому рекомендую мною не понукать и обращаться ко мне почтительно. Как то: «не будете ли вы любезны», «можно ли вас попросить», «будьте добры», «не соблаговолите ли вы». Прошу запомнить. – Вжикнув молнией и упрятав ладони глубоко под мышки, он направился к Суворовцеву. – И еще. Вы правильно заметили, что я мог бы дома сидеть и смотреть на ножки чемпионок. А я пошел под пули китайцев. Так что прошу, даже требую, зачесть мое участие в этой бойне как помощь правоохранительным органам.

– Сейчас, сейчас, не волнуйся. Все зачтем, – из-под капота спокойно ответил Суворовцев. – А ну, подержи вот здесь.

Вершинин тяжело вздохнул и протянул руки к двигателю, в темноту.

– Тут же ни хрена не видно... – Он не успел договорить, потому что неожиданно почувствовал, как его запястья холодно и прочно обхватили наручники. – Ты че? Перегрелся? Обороты упали? – растерянно посмотрел он на Суворовцева.

А тот все с таким же спокойным выражением лица продолжил:

– Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь мне на них отвечать. Четко и кратко.

– Ты че делаешь? – не унимался Вершинин. – Ты че? И есть, да, тот самый? Кто нас сдает всех, да? Ах ты, сука, ну подожди!..

Внезапно сильнейший удар потряс его тело. Если не сломалось ребро, то только благодаря отменному здоровью Вершинина. Он задохнулся от нехватки воздуха, рухнул на колени и, наверное, упал бы на землю, если бы не наручники.

– Нет. Сдаю не я! – по-прежнему тихо, без нервов, сказал Суворовцев. – Может, это ты?

– Пошел ты! – с трудом просипел Вершинин.

– Очень невежливый мент. Как ты меня достал за последние два дня!

Суворовцев деловито убрал подпорку из-под крышки капота. А потом, так же спокойно и деловито, с силой опустил крышку на бедную голову Вершинина. В глазах у того потемнело, в голове на разные лады запели провода. Прошла вечность длиною в минуту. Взревел двигатель, и машина, круто развернувшись, рванула в сторону ближайшего газетного киоска.

Когда Вершинин пришел в себя, он все еще был пристегнут наручниками к коллектору двигателя. С затылка по шее на спину стекало что-то теплое и липкое. С трудом повернув голову, он увидел проломленную стенку киоска и с ужасом подумал:

«Другой на моем месте уже умер бы. Какая сволочь, а! Я уже его человеком считать начал!»

Суворовцев стоял тут же, опершись на крыло машины и ожидая, когда Вершинин подаст видимые признаки жизни.

– Больно, надеюсь? Ничего, ты крепкий, интересно только, насколько, – сказал он, заметив некоторое оживление в Вершинине. – Ну-с, продолжим? Так ты будешь отвечать на мои вопросы?

– Да.

– Вежливо и точно?

– Точно?

– И вежливо.

– Не знаю. У меня опыта нет. Насчет вежливости.

– Ничего, это твой первый опыт. Надо же когда-то начинать. Все бывает в первый раз – и предательство, и измена, и взятка, и убийство невинного человека, правда? Что такого? Итак, мой первый вопрос. – Суворовцев подошел к Вершинину, бесцеремонно залез к нему в карман и вынул из него телефон. – Где ты взял этот телефон?

– Купил его, в подарок. Дочке.

– То есть мой первый урок не пошел на пользу? – На этих словах Суворовцев так сильно двинул Вершинина ногой в живот, что тот закашлялся от боли. – Ты еще и необразованный мент! Да чтобы купить этот телефон, тебе нужно год работать, плюс еще занять. У меня. Так где ты его взял?

– У Клерка, – тяжело выдохнул Вершинин.

– А его, по твоей милости, убили. Нехорошо.

– Он никогда человеком не был.

– Ну положим, это не тебе решать. А почему мне не сказал, когда мы нашли мертвого Клерка, что ты к этому причастен?

– Не хотел раньше времени. Не был уверен.

– Адвокат Щуки тоже искал телефон?

– Не знаю. Может быть.

– Ну, с этим мы еще разберемся. А второй мой вопрос будет следующий. Хотя можешь на него не отвечать. Ответ ясен. – Суворовцев поставил Вершинина на ноги и начал выгребать из его карманов героин. – Еще и жадный мент! Плохо, очень плохо, Вершинин. Что? Правая рука не ведает, что творит левая?

– Это – не скажу. Хочешь – убивай, но не скажу.

– Дурак. Какой же ты дурак!

Суворовцев вынул из кармана ключи и расстегнул наручники. Вершинин мешком сполз на землю. Он был раздавлен. Все, что Суворовцев ему сейчас сказал, было правдой. Почти все.

– Жена сидит на нем.

– Я знаю, потому и говорю – дурак. Как ты мог допустить?

– Да. Я дурак, – печально согласился Вершинин. – Я света белого не видел. Как эти зомби-фасовщики. Я работал, думал, удавлю в день хоть одного барыгу – не зря пожил. А ее просмотрел. Ну и что теперь? Завтра я буду у тебя же занимать деньги, чтобы отдать их дочери, а она будет бегать по городу в поисках новой дозы для матери. Так лучше? Какая разница, где взять дозу? Если дозы не получит – она умрет. Ты понимаешь, что это такое?

– Понимаю. Поехали.

– Куда?

– На работу, куда еще? – усмехнулся Суворовцев. – Или ты думаешь, что я тебе бюллетень выпишу?

– Честно говоря, бюллетень был бы очень кстати.

Вершинин тяжело поднялся, слегка отряхнул брюки и сел в машину. Суворовцев включил зажигание. Шурша колесами, машина плавно тронулась.

Некоторое время оба молчали. Мелькая разноцветными огнями, в окнах проплывал город.

– Скажи, о чем ты думал? – прервал наконец молчание Суворовцев. – Телефон, из-за которого весь сыр-бор, ты просто взял и отдал своей дочери...

– Все очень просто. Я не знал. Не знал, что там. Дочери понравился телефон, я ей его и отдал. Что в этом такого? Ты же знаешь, как у них, у подростков. Это – круто, то – отстой. А Клерк не обеднеет. Я же не последний телефон у него отнял. Еще купит.

– Уже не купит.

– Ты знаешь, когда я был маленький, я переходил улицу исключительно на зеленый сигнал светофора, а другие в это время перебегали на красный. Поэтому я всегда опаздывал, и меня ругали. А другие успевали и смеялись надо мной. Потом я стал большой. Я ловил преступников, а их – отпускали. Заметь, по закону отпускали. И опять меня ругали. Начальники. А ублюдки, которых они отпускали, смеялись надо мной. И однажды мне надоело.

– Что?

– Ждать зеленый.

– И что, перестал опаздывать?

– Нет. Но смеяться перестали. Боятся.

Суворовцев жал на газ, иногда улыбаясь Вершинину, как старому знакомому.

Они гнали по Москве на большой скорости, и эту поездку можно было бы назвать экскурсией, которую Суворовцеву давно обещали.

* * *

Да, а вот это смешно и трогательно даже, наверное.

Чем ты мне можешь помочь, добрый ты, виртуальный человечек?

Я сам-то не всегда знаю, как и чем себе помочь. А может, все наоборот? Может, случайный человек способен сказать нам что-то намного более важное, чем иногда могут сказать хорошо знающие нас, тесно связанные с нами и не видящие нас со стороны люди? Дальний может оказаться близким? А виртуальный друг – лучшим?

Нет, это бред. Виртуальная дружба – нонсенс. Виртуальная любовь – пошлость. Виртуальный секс – бизнес. Все понятно.

И все-таки я ей отвечу.

Получается, я теперь столько о ней знаю. Ерунды. Хотя кто знает, что такое ерунда, а что – главное? Только Создатель всего – и «ерунды», и главного. Он же и помогает отличать одно от другого. Может, в этих попытках отличить и есть его замысел? А, кстати, хорошая это у нее была мысль. Почему в паспорте не пишут, что за человек? Это так бы облегчало нашу работу. Может быть, даже больше, чем глобальное хранилище всех эсэмэсок страны?

Ну что. Откроюсь ей, кто я. Смешной вопрос. Можно будет с него начать книгу, если соберусь писать, потом, позже, если, конечно, выживу.

Ну хорошо. Не знаю, как книгу, но ответ ей напишу. Как минимум еще раз. Посмотрим, что она ответит.

* * *

Теперь диван был возвращен на прежнее место, Вершинин незаметно ухмыльнулся каким-то своим мыслям, потом бережно перенес дочку из-за стола на новое старое дерматиновое ложе и, довольный тем, что девочка так и не проснулась, занялся собой. Смочил полотенце холодной водой и стал прикладывать его поочередно к избитым местам на своем многострадальном физическом теле.

Суворовцев тем временем вплотную занялся телефоном Клерка.

– Я уже проверял его сим-карту, – небрежно бросил Вершинин. – Ничего особенного. Море телефонных номеров, и ничего существенного. Какие-то мусики, пусики, Даши, Кати, Наташи...

– Ты устарел, как твой диван. Кроме симки, в этом телефоне еще много разных прибамбасов.

– Ты это уже говорил. Мечта шпиона.

– Мультимедийная карта. – Суворовцев извлек из какой-то потаенной щелки телефона маленький пластиковый квадратик и воткнул его в такую же щель в своем ноутбуке. – Думаю, они искали ее. – Он быстро защелкал кнопками клавиатуры, и очень скоро на экране монитора появились первые фотографии. На них запестрели мальчики и девочки в ярких модных одеждах. Среди них была и дочь Вершинина. Некоторые снимки были довольно откровенными. – Твоя дочь, не в пример тебе, красиво живет, – иронично заметил он.

– Ты на это не смотри. Она у меня очень хорошая, – тихо сказал Вершинин, ему явно было неприятно, что Суворовцев видит его дочь в гламурной компании «клабберов».

Фотографии мелькали одна за другой, но на них не было ничего стоящего. И вдруг на экране выплыло изображение какого-то старого перца. На следующей после нее фотографии была запечатлена целая группа пожилых и солидных господ в окружении многочисленной охраны. Господа степенно сидели за роскошным столом на зеленой лужайке около богатого особняка. На молодежную тусовку это общество совсем не походило.

– Вот оно! – облегченно выдохнул Суворовцев. – Какое счастье, что твоя драгоценная дочь сегодня ночью осталась в этом кабинете. Еще одна тусовка, и мы никогда бы не нашли концов. Знакомые лица. – Он прямо сиял от счастья. – Вершинин, знаешь, кто вот этот степенный господин?

– Нет. В первый раз его вижу.

– Да ты что?! Врага, мой друг, надо знать в лицо. Это сам господин Седой. В миру – гражданин Курков. Один из самых влиятельных наркодельцов современности. Очень крупная фигура. Ой-ей-ей! Сколько знакомых лиц! Чего же это они собрались, интересно? Не на маевку же.

– Может, у них просто клуб? Ну, например, для тех, кому за шестьдесят. Миллионов, – предположил Вершинин.

– Может, и клуб, – согласился с усмешкой Суворовцев. – Кстати, заметь, а вот он – почти на всех фотографиях и всегда в центре внимания. Не иначе какая-то важная птица. Видишь, как Седой к нему льнет. Ладно, сейчас мы с ним разберемся. Запускаем поиск. И ждем. – Он щелкнул какой-то кнопкой и откинулся в кресле. – Одного не могу понять, при чем здесь Клерк? При чем здесь ты, в конце концов?

– Если тебе не сложно, не спрашивай меня ни о чем. Ты же видишь, мне тяжело.

Вершинин действительно представлял сейчас довольно жалкое зрелище, поэтому Суворовцев оставил его в покое, но мыслить вслух не перестал.

– Предположим, что Клерк был приглашен на этот сход то ли для дела, то ли в качестве мальчика на побегушках, неважно. Главное, что он там был.

– Ну а для чего он все это наснимал?

– Не знаю. Может, у него были дальние планы, шантаж, к примеру. А может, фотографировал, чтобы самому потом рассмотреть, быть в теме, кто есть кто.

– А дальше что?

– А что дальше? Дальше Седой случайно узнал про эти снимки, и ему это не понравилось. Он потребовал вернуть их, и Клерк вернул бы, куда б он делся, но ему на пути повстречался нечистый на руку мент, решивший сделать дочери модный подарок, и все пошло кувырком.

– Ты опять начинаешь? – встрепенулся Вершинин.

– Да нет, просто разбираюсь. Понимаешь? Просто разбираюсь, как твой случайный и бездумный поступок вмешался. Кстати, а может, ты вмешался, сам того не зная, в целую схему? Не случайную, умную. И тогда за тобой началась охота. И, поверь моей интуиции, тебя бы давно уже закопали, если бы знали наверняка, как ты распорядился полученной информацией, куда ее дел, ну и так далее. Судя по всему, они до сих пор не знают об этом точно. Поэтому ты пока жив.

– Ладно. – Вершинин явно был раздосадован обрисованной перспективой. – Но что в этих снимках такого, из-за чего можно запросто убить человека? И даже не одного.

– Пока не знаю. В этом нам еще предстоит разобраться. А вот и запрос готов. – Суворовцев снова прильнул к экрану монитора. – Да. Ну поздравляю, Вершинин, познакомься, господин Сорс. Председатель международного фонда его же имени, бла-бла-бла, тра-ля-ля. Ладно, не хочешь по-хорошему? – Он решительно снял трубку телефона и, несмотря на раннее утро, начал набирать номер. – Алло? Не спишь? Слушай. Высылаю тебе несколько снимков. На них меня интересует некий господин Сорс. Срочно. Ясно? Когда? Завтра утром? То есть уже сегодня. Спасибо. – Повесив трубку, устало потянулся. – Ну что ж, удочки мы забросили – теперь будем ждать улова. А сейчас спать. И немедленно.

Его распоряжение относительно сна оказалось лишним. Вершинин уже крепко спал.

Они действительно смертельно устали – оба.

* * *

Источник сообщает. В результате сговора Суворовцева и Вершинина они провели операцию по проникновению на фасовочную базу Чанга, что может иметь далеко идущие последствия. Операция была проведена ими без согласования с их руководством, что будет иметь последствия в виде служебного расследования, которое может завершиться отстранением Суворовцева от занимаемой должности и увольнением Вершинина. Источник считает необходимым не просто способствовать, а принять все меры для этого в самое ближайшее время, с использованием любых уровней влияния и средств. Источник предупреждает, что не сможет контролировать ситуацию в дальнейшем, если связка Суворовцев – Вершинин не будет разрушена, так как план предусматривал взаимную нейтрализацию указанных лиц, и их связка никакими планами не была предусмотрена.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Кофе приятно щекотал нос. Несмотря на раннее утро и тяжелые воспоминания о прошедшей ночи, проведенной на трех стульях, составленных вместе, настроение у Опера было превосходное. Напротив него сидело очаровательное создание с большими карими глазами. В общем, Опер был очарован. Дочь Вершинина он знал давно, но, так сказать, на расстоянии, теперь же у него была возможность познакомиться поближе, даже поговорить с ней о том о сем. Тем более что для этого у него был веский повод.

Как гостеприимный хозяин, он посчитал своим долгом занять гостью увлекательным разговором. Для начала приготовил ей кофе, потом, устроив ее в своем удобном кресле, сел напротив и раскрыл перед девушкой большущий альбом с фотографиями, составленный им самим за его недолгую службу в Управлении. Надо заметить, что все снимки имели довольно откровенное криминальное содержание, но надо отдать должное Оперу, выполнены они им были совсем не казенно, а наоборот. Со вкусом, художественно, почти живописно. Он очень гордился своими работами, и не без основания. По крайней мере показать их было не стыдно.

– Вот это, мне кажется, очень хорошая серия, – чуть заикаясь, начал явно взволнованный Опер. – Самоубийца покончил жизнь на чердаке старого дома. Казалось бы, банально, ничего особенного. Ну, повесился и повесился. Но посмотри, какое удачное место. И время суток. Лучи багряного закатного солнца, как бы окрашенные кровью, пробиваются сквозь щели крыши и придают этой композиции средневековый колорит. Клубится пыль, создавая ощущение нереальности, вернее, реальности, но какой-то иной. Труп. Ну, то есть тело, висит и даже не висит, а как бы парит в воздухе. Это оттого, что снимок намеренно сделан чуть-чуть в расфокусе и в контровом свете чердачного окна. Тебе нравится? Мне – очень.

– А почему он повесился? – неожиданно спросила она.

– Не помню. Кажется, не было денег на новую дозу, или что-то в этом роде. Но это неважно. Важно, что получились очень хорошие снимки. Кстати, ты не пробовала?

– Не-а. Хотя мой папа может довести до самоубийства кого хочешь.

– Да нет, я не о том. Сниматься не пробовала? Мне кажется, ты очень фотогенична. Хочешь, попробуем?

– Не-а.

– Зря. Ну, я, конечно, не профессиональный фотограф. Не доверяешь, да?

– Не в этом дело. Ты, наверно, хороший фотограф, но я не твоя модель.

– Почему?

– Потому что я еще живая.

– Опер! – От неожиданности Опер подскочил на стуле как ошпаренный. Голос Вершинина, усиленный эхом пустого коридора, прогремел, как гром среди ясного неба. – Ты помнишь, что я сделал с мишенью?

Вершинин был не один, вместе с Суворовцевым, оба голые по пояс, они возвращались после утреннего туалета. Вид голого торса двоих начальников сразу вернул молодого человека в реальность, в которой он был не романтичным фотографом, а простым Опером.

– Так точно, товарищ майор. Помню, как это можно забыть?

– А ты чего еще здесь? – Отец был с дочерью подчеркнуто строг.

– Доброе утро, папа, уже ухожу.

Девушка грациозно встала и направилась к выходу. Проходя мимо Суворовцева, бросила на него быстрый, пронзительный взгляд, тихо сказала «До свидания» и вышла.

– Имей совесть. Ей всего пятнадцать, – буркнул Вершинин.

– Пятнадцать? Не может быть! Внешне она выглядит красивой женщиной. В будущем, – улыбнулся Суворовцев, проходя в свой кабинет.

Они вошли в кабинет Суворовцева. Вершинин сильно хлопнул за собой дверью, и Суворовцеву показалось, гораздо сильнее, чем дверь того заслуживала.

* * *

...Спортзал Управления был забит сотрудниками до отказа. Когда вошел Большой Джон, зал огласили долгие и бурные овации. Великан застыл у входа как вкопанный, но не от такого необычного приема, а скорее оттого, что появился здесь впервые и явно не знал, куда себя деть. Постояв немного в нерешительности, он наконец обнаружил безопасный уголок и тут же неуклюже направился туда. Должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы этот ленивец появился в спортивном зале.

Когда в следующую минуту в дверях возник Бердяев, всем стало понятно, что его вчерашнее распоряжение относительно стопроцентной явки на тест по физической подготовке надо было понимать как буквальное.

Заметив начальство, подполковник Стуков, маленький круглый человечек, ответственный за физическую подготовку личного состава, ринулся навстречу. Приблизившись к Бердяеву на расстояние пяти шагов, он, согласно уставу, перешел на строевой шаг и, остановившись в метре от него, застыл по стойке «смирно», бодро начав:

– Товарищ полковник...

– Да брось ты! – прервал его Бердяев, он был крайне раздражен. – Все в сборе?

– Все, товарищ полковник. Кроме заболевших.

– Вершинин здесь?

– Здесь. Вон, на матах.

– Его что, спортподготовка не касается?! Или он самый умный?

– Я ему то же самое говорил, а он меня послал. Я, говорит, снят с должности и отстранен от дел, это меня не касается. Потом пошел, завалился на маты и теперь вон дрыхнет. Даже храпит. Совсем стыд потерял. Хоть бы товарищей пожалел. Он что, один спать хочет...

– А ну-ка, верни его в строй! И Суворовцев здесь? Пусть поработают, хочу это видеть. По полной поработают, понял?

Стуков тут же бросился исполнять приказ. Бердяев был настроен решительно и зло, и Стуков понял, что означает «по полной».

– Вершинин, Суворовцев, Шангареев, Быков – на ковер! – громко объявил он спарринг.

От группы «крепышей» – заядлых спорстсменов, дзюдоистов и каратистов в прошлом – отделились два самых крепких.

Первым на татами вышел Суворовцев. Его визави, борец Быков, был не очень высок, но широк и прочен, как квадрат, причем совсем не Малевича – его вид и вес не обещали никакой абстракции, одну только беспощадную, силовую конкретику.

Быков с усмешкой посмотрел на белый пояс Суворовцева и, чтобы нагнать жути, подчеркнуто медленно перевязал свой, черный.

По залу пронеслись смешки. Все с удовольствием собирались посмотреть это зрелище, уже заранее обреченное стать хитом Управления, а некоторые сотрудники даже приготовились снимать избиение на мобильники. Летописец Управления Опер поспешно включил свою камеру.

Прозвучала короткая яростная команда – «хаджи мэ»!

Быков не стал придумывать ничего сложного, не видя в этом смысла. Ставка им была сделана на напор и силу – того и другого у Быкова было более чем достаточно. Он ринулся вперед, с ходу намереваясь просто снести с ног и задавить своей массой противника.

Но в самый последний момент Суворовцев молниеносно ушел с линии атаки и вместо себя предложил пустоту, одновременно крепко захватив Быкова за руку и плечо, потянув коротко и сильно туда, куда все сто десять килограммов Быкова и так бежали. В следующий миг Быков споткнулся, будто об упавшее дерево, об выставленную коротко и твердо ногу Суворовцева. Споткнувшись, Быков, как опытный борец, конечно, понял, что случилось, и предпринял отчаянную попытку все исправить, вернуть равновесие, устоять – но самонадеянно взятый им разгон и собственный вес работали против него. А Суворовцев, по чьему плану проходила эта схватка, так как Быков никакого плана не имел, так же молниеносно довершил начатое. Он с силой увлек уже падающего крепыша еще дальше, на миг побежав вместе с ним рядом, а потом вдруг, резко завернув эту пробежку чуть в сторону, закрутил с собой и его. Закрутившись и разогнавшись еще сильнее, Быков, нелепо задрав свои мощные, как стволы деревьев, ноги куда-то в потолок зала, со страшным грохотом упал на спину. Суворовцев отскочил в сторону, чтобы не травмироваться при падении этого колосса на глиняных ногах, и с озабоченным видом поинтересовался у оглушенного падением Быкова, нормально ли все с ним, хотя по лицу Быкова было понятно, все далеко не нормально.

В зале повисла тишина.

Опер восхищенно снимал эту сцену на свою камеру и улыбался. Рождался новый хит Управления – Быков летит в воздухе кверху ногами.

* * *

Дзигоро Кано, боец и мудрец, сам ввел систему поясов. Для того, чтобы создать иерархию в искушенности и мастерстве адептов дзюдо. Но сам в конце жизни, достигнув наибольших высот, которых может достичь боец и мудрец, снова надел низший, белый, пояс ученика, дав тем самым еще один поразительный урок – и бойцовской неутомимости в учении, и мудрого сознания своей малости перед совершенством. Конечно, я не могу похвастаться такими заслугами, которые были у этого великого учителя, но я старался научиться у него не только самому боевому искусству, созданному им, а и вот такому отношению и пониманию его. К большому сожалению, в миллионах залов, где по всему миру учат единоборствам, не может быть миллиона таких учителей, как Кано. Их не может быть даже тысяча, и даже сто. Поэтому многие борцы считают, что дзюдо – это подножки и захваты. Но борьба не может быть без философии. Кано считал и неустанно повторял ученикам, что дзюдо – не борьба, это обретение философии через борьбу, это – путь к пониманию наилучшего применения силы. Как же точно сформулировано – не устаю удивляться. Путь к наилучшему применению силы. Редко удается видеть человека, у которого такое понимание. Сильных людей немало – сила рук, оружия, денег, связей, влияния, депутатского значка или кресла. Но людей, у которых есть понимание, что им делать с этой силой и, главное, для чего ее применить, – единицы. Их так же мало, как учителей, подобных Кано.

Вот еще один, в черном поясе, лежит теперь и потирает плечо. Он так ничего и не понял. Не ждал от белого пояса. Большая ошибка, кстати, судить об опасности по цвету пояса противника, это верный путь к падению.

А мне белый пояс нравится, хотя имею право на ношение черного. Белый – чище.

Ну вставай, неужели так больно?

* * *

Бердяев хмуро посмотрел на Суворовцева, а Вершинин восхищенно показал ему большой палец.

Быков ушел, виновато глядя на товарищей. В это время на татами вышел еще один сотрудник. От прочих он отличался чрезвычайно высоким ростом и широкими плечами.

– Марат! Подойди-ка! – подозвал Шангареева, в прошлом чемпиона по боям без правил, Бердяев и, когда тот подошел, тихо спросил: – Хочешь получить звездочку?

– Хочу, товарищ полковник, – искренне ответил Шангареев.

– Убей его!

Вершинин уже вышел на ковер. Помятый после недолгого и мучительного сна, с ссадинами на лице, он был явно не в форме и представлял довольно жалкое зрелище.

– Марат, ну ты не особо. Я не в голосе, – шепнул он, когда противники сошлись.

Поединок начался. Хотя это избиение вряд ли можно назвать поединком. Вершинин явно проигрывал Шангарееву по всем показателям. Исход боя был, в общем-то, ясен, и вся интрига, точнее, зрелище состояло только в том, как долго продержится Вершинин.

И все-таки среди зрителей была немногочисленная группа болеющих и за него, вернее, не болеющих, а, скорее, сочувствующих. Суворовцев и Опер относились к этой группе.

Бердяев был доволен избиением и даже не скрывал этого.

Пока Вершинин получал удары справа и слева, он подошел к Суворовцеву.

– Ну что, хитрец в белом поясе? По глазам вижу, есть ко мне вопросы, но не знаешь, как спросить?

– Так точно, как спросить, не знаю.

– Ну что ж. – Бердяев даже отвел Суворовцева в сторону от других сотрудников. – За самовольно проведенную операцию – ответишь. За то, что накрыли базу с героином, – делать нечего, поощрю. Ну а на вопросы отвечу, если смогу, конечно.

– Вопросы, собственно, не к вам. Я бы хотел переговорить с предшественниками Вершинина.

– С кем? – недоуменно переспросил Бердяев.

– С теми, кто был на должности до Вершинина. Наткнулся на некоторые дела, а в них – полная неразбериха. Например, изъяты вещественные доказательства, а в наличии их нет, проведен допрос подозреваемого – протокол мыши съели, и так далее.

– Ну как же, помню. Шувалов и его правая рука Николаенко. Бравые ребята. Богатыри – не вы. Только они давно на пенсии.

– Хотелось бы повидаться, – настаивал Суворовцев.

– Да пожалуйста! Если больше нечем заняться, валяй, беседуй с нашими ветеранами, – насмешливо сказал Бердяев, хотя настроение его заметно изменилось.

– Спасибо...

– Только не сегодня. Ты же мой заместитель! Пока у нас реорганизация – ты мне нужен тут. Встретишься, с кем хочешь, денька через два-три.

– Но, товарищ полковник... Мне нужно срочно кое-что...

– Не разочаровывай меня, майор. О тебе говорили как о человеке дисциплины. У нас, если хочешь знать, все дела срочные, – отрезал Бердяев.

Он хотел добавить что-то еще, но его слова утонули во взрыве многочисленных криков, сменившихся громким улюлюканьем.

Бердяев и Суворовцев удивленно обернулись, ожидая увидеть останки Вершинина, но на ковре вместо них недвижимо лежал «убийца» Шангареев, вытянувшийся во весь свой огромный рост на середине ковра. На его теле не было ни единой ссадины, но, между тем, он не подавал видимых признаков жизни. Рядом стоял, согнувшись в три погибели и покачиваясь, Вершинин. Лицо у него было в крови, и она крупными каплями падала на ковер.

Бердяев с Суворовцевым пробились сквозь тесное кольцо сотрудников, которые растерянно и послушно расступились перед ними. Никто толком не мог рассказать, что же все-таки произошло. Вершинин явно проигрывал бой, и все ждали его конца, но вдруг Шангареев остановился от короткого удара Вершинина. Не согнулся от боли, не ахнул, не вскрикнул, а словно одеревенел. Постояв таким образом секунды три, рухнул на ковер, как стоял, во весь рост. Вот и все.

Суворовцев подошел к Вершинину и взял его под руки.

– Марат, я ж говорил, я не в голосе, – прошамкал окровавленным ртом Вершинин и послушно поплелся за Суворовцевым в душевую.

Наконец-то Шангареев открыл глаза и попытался привстать, но у него это не получилось.

– Лежи, лежи, не вставай, – сказал Бердяев и, наклонившись к самому уху, тихо добавил: – Ну что, просрал звездочку?

Марат закрыл глаза и снова лег на ковер. Видеть никого не хотелось, а уж Бердяева в первую очередь.

Скоро все разошлись. Шангареев по-прежнему лежал на ковре, закрыв лицо руками. Он тоже не мог понять, что же все-таки произошло.

* * *

Я знаю, что ей напишу. И посмотрим, что она ответит. И ответит ли.

Охотник to Настенька

Я не бизнесмен. Мне платят мало, но достаточно... А вот работаю много. Работа не престижная, не модная, не перспективная. Свободного времени нет, вредных привычек – тоже, одни полезные, но многие находят это скучным. Не умею поддерживать разговор на общие темы. Не люблю тусовок. Очень ценю дружбу, поэтому друзей очень мало, и все они далеко, почти не видимся. Люблю одиночество. Всегда считал, что сильный человек должен быть одинок, а слабый – ищет попутчиков и компаньонов. Эту переписку с тобой тоже считаю слабостью и вряд ли смогу поддерживать долго. Путешествую часто, но всегда по работе, не умею лежать на пляже, не люблю фотографий на фоне соборов. В Сети – недавно и вряд ли надолго, от компа устаю, комп – удобно, но холодно. Для размеренной семейной жизни не создан, для неразмеренной гламурной – тоже. Однолюб. Не умею любить того, кого не знаю. Не испытываю нежности к монитору, хотя он хороший.

Люблю хорошие пиджаки, в одежде консервативен. В кино – да, стараюсь не пропускать хорошие фильмы, кино – люблю, вот, пожалуй, мой единственный плюс, если говорить о «светском львизме». А, есть еще один плюс, правда, не светский. Я знаю, что не лучший на свете. Но я пытаюсь.

А в целом, я – человек, с которым трудно.

* * *

Теплые и упругие струи воды приятно щекотали тело. Зажмурившись и опустив руки, Суворовцев стоял под душем. Думать не хотелось, хотелось просто расслабиться.

Откуда-то из раздевалки доносился бодрый голос Вершинина. После боя он отказался от душа, лишь умыв лицо, и уже пришел в себя.

«Вот неугомонный! Как же его надо обработать, чтобы он молчал?» – подумал Суворовцев и снова попытался расслабиться.

А Вершинин, между тем, сидя на подоконнике в раздевалке, беспечно болтая ногами, разговаривал с двумя сотрудниками.

– Ну покажи, покажи, как ты его? – приставал один из них с просьбой показать, как тот вырубил Шангареева.

– Да ладно, мужики, ничего особенного. Фирменный, снизу справа – чпок! Лучше слушайте, что говорит вам непобедимый Вершинин. – Он сделал загадочное лицо и перешел на заговорщицкий тон: – Секретная информация. Нам с Суворовцевым дают новую машину. Две.

– Ну и что из этого? – настороженно спросил один из них.

– Мы рады за вас, – добавил второй.

– Да нет, ничего. Мы просто еще не знаем, кому эта достанется, – беспечно сказал Вершинин.

– Да ладно! – сразу оживились сотрудники. – Че, правда?

– Ну да. Хочется отдать ее в хорошие руки. Машина-то отличная, вы сами знаете. Кстати, экзамен по слежке сдали-то?

– Сдали. Вчера еще. – Сотрудники были заинтригованы до последней степени.

– Ну и как? – строго поинтересовался Вершинин. – Ездить умеете?

– Дак мы, конечно! «Мерседес» вели. Хорошо, что пробки, а так бы...

Надо заметить, что этот экзамен, как и все прочие, был обязателен для всех без исключения сотрудников и входил в перечень тестов, проводимых в рамках реорганизации Управления.

Заключался он в том, что все подразделение разбивалось на пары сотрудников – один водитель, другой штурман, после чего каждой паре непосредственно перед экзаменом выдавался конверт, содержащий индивидуальное задание. Так как тест проводился по наружному наблюдению, иными словами, слежке, то задание состояло в следующем: такому-то экипажу необходимо обнаружить такую-то машину с таким-то номером, затем установить за ней наблюдение и в течение двух часов вести слежку. Естественно, надо постараться быть не замеченными, с одной стороны, и не упустить «объект» – с другой.

Конечно, этот экзамен не был идеальным по форме и имел некоторые недостатки, но начальство считало его полезным, а потому необходимым.

Если сотрудники, беседующие с Вершининым, уже отстрелялись по этой части, то принимавшему сейчас душ Суворовцеву он еще предстоял.

– Все. Поехали, – сказал Вершинин, бесцеремонно заглянув к нему в кабинку. – Пока ты тут в шампунях утопаешь, я достал адрес Николаенко. Это за городом, поэтому надо рвать сейчас.

– Слушай, мне сегодня еще надо отстреляться по «наружке». То есть нам. А это как минимум часа на два, если не на три.

– Я эту проблему решил, – весело ответил Вершинин. – Было нелегко, но все же мир не без добрых людей. Правда, за город поедем на другой машине. Не такая комфортная, как наша, но все-таки машина. С рулем.

Суворовцев насторожился и осуждающе произнес:

– Опять что-то мутишь?

– Мне по-другому жить неинтересно, – ответил ему «непобедимый» напарник.

* * *

Настенька to Охотник

Я знаю.

Она ответила мне. Вот что она ответила мне – «я знаю».

Я чувствую себя, как этот бугай, которого выключил Вершинин. Не понимаю, что произошло, что это значит.

Что значит – я знаю? Чего угодно я ждал в ответ, даже был готов к тому, что ответа и вовсе не будет. Но я не был готов услышать это – не говорящее вроде бы ни о чем, но говорящее сразу обо всем, слишком обо всем «я знаю».

Интуиция уже не шепчет, а кричит – что-то тут не так. Поздновато что-то ты проснулась сегодня, интуиция. Ну понимаю, высыпаешься плохо, много работы в последнее время.

Растерянно пишу ей в ответ:

Охотник to Настенька

Слушай, кто ты?

* * *

У машины, которую Вершинин взял взамен своей, действительно были и руль, и все четыре колеса, но во всем остальном она только отдаленно напоминала транспортное средство.

Как ни странно, она, тем не менее, завелась и даже поехала.

– А еще говорят, что чудес на свете не бывает, – заметил Суворовцев. Он был за рулем и поэтому в полной мере оценил все «прелести» нового авто. – Теперь ты можешь поведать мне, куда сплавил нашу ласточку?

– Я пообещал ребятам: кто сдаст за нас экзамен, тот ее и получит. По-моему, это справедливо.

– Запомни. Прежде чем принимать такие ответственные решения, советуйся со мной. К тому же на такие жертвы я не готов.

– А кто мне все утро твердил, что нам «крайне срочно» надо встретиться с Николаенко или Шуваловым? Может, ты хочешь вместо этого просто прогнуться перед начальством, сдав экзамен на «отлично»? Хорошо, давай вернемся. Еще не поздно, – начал заводиться Вершинин.

– Ладно, что сделано, то сделано, – попытался успокоить его Суворовцев.

– Поверь, ребята откатаются не хуже нас. Тем более на такой тачке, как наша. Лучше расскажи, чего ты там накопал? Для чего нам нужны эти пенсионеры?

– Расскажу, если признаешься, что с машиной ты был не прав.

Признаваться не хотелось, но выбора не оставалось.

– Хорошо, я был не прав, – сдался Вершинин. – Ну давай рассказывай, не тяни.

– Короче, помнишь того перца на фотографии по фамилии Сорс? Так вот, мои люди выяснили...

– Люди? Что за люди?

– Это к делу не имеет никакого отношения. Или ты слушаешь, не перебивая, или я умолкаю.

– Я слушаю.

– Ну, вот, выясняется, что этот господин Сорс – чрезвычайно примечательная личность. Благотворительная ассоциация имени Сорса впервые всплывает в середине восьмидесятых где-то в бескрайних просторах Афганистана. Палатки, теплая одежда, провиант, медикаменты и прочее для беженцев, в общем, благотворительность по полной программе. Почему именно в это время и в этом месте, и, главное, чем Сорс занимался до того, концов не найти. Далее, в ближайшие десять лет он исколесил весь Восток – Ближний, Средний и Дальний. И снова палатки, медикаменты и все в том же духе.

– Ну и что тебя смущает? Глубоко положительный персонаж, да? Не веришь в благотворительность? – Вершинину явно надоело слушать всю эту политинформацию.

– Понимаешь, просматривал всю эту благотворительную историю, и меня не покидало чувство, что все это как будто выставлено напоказ, а за всем этим скрыто нечто иное. Другими словами, благотворительный фонд Сорса – это только ширма. Но вот для чего? Нет, тут не банальный «отмыв» через благотворительность. Не понятно.

– Ну допустим, там не банальный отмыв, а отмыв, но не банальный. На кой хрен он нам сдался? Сидит он на этом Востоке, и пусть сидит. Он там, мы – тут. Нам бы со своими делами разобраться. И при чем здесь Шувалов и Николаенко? Не пойму тебя. Извини, но, по-моему, – мудришь.

– Нет, ты послушай. Вся штука в том, что господин Сорс бывал в России. И, я подозреваю, не один раз. Но о его пребывании ты не найдешь никакой информации. Нигде.

– Почему? – искренне удивился Вершинин.

– Потому что она УНИЧТОЖЕНА. Кто-то очень хотел, чтобы господин Сорс оставался в тени. Но были два человека, которые не только знали о Сорсе, но и встречались с ним. И очень тесно.

– Николаенко и Шувалов, – угадал Вершинин.

– Именно, – подтвердил Суворовцев. – Я копался в архиве и нашел протокол о задержании некоего господина. Задержание проводили Шувалов и Николаенко. Нет, этот господин был не Сорс, иначе документ наверняка бы уничтожили. Но под протоколом стояла подпись одного из свидетелей, и это была подпись Сорса. Вот поэтому мы к Николаенко и едем. Хотя, сдается мне, на этой развалюхе не доедем никогда. – Он нажал на педаль газа, и машина, отчаянно охнув, прибавила скорости, насколько хватало ее дряхлых лошадиных сил.

* * *

Теперь могу утверждать, что кое в чем разобрался. Вершинин – это был ложный след. Задача ложного следа – сбить с пути истинного. Кого? Может быть, меня. Немного лестно, но сути дела не меняет. Хоть я и люблю одиночество, но я его предпочитаю лишь как состояние временное. Как состояние покоя, в которое нужно возвращаться, чтобы потом продолжить движение. Иногда хорошо помолчать, чтобы потом было что сказать. Обязательно надо, время от времени, оставаться в одиночестве и – молчать. Но потом, когда возвращаешься, ты не должен чувствовать себя в одиночестве. Потому что ты должен действовать. А действия во имя одиночества – это что такое? Это эгоизм. Надо действовать в интересах и от имени не себя, а НАС. Тех, кто занят с тобой одним делом – борьбой с наркотиками, на улицах, в венах и головах.

Поэтому я понимаю, что Вершинин – ложный след. Тот, кто его придумал, надеялся, что я по ложному следу пойду. И я даже начал идти, но вовремя остановился. Так что это у вас, господа авторы ложного следа, не получится. Уже не получилось. Я понимаю, в чем состоял расчет – столкнуть и поссорить нас с Вершининым и заставить меня поверить в то, что этот неуправляемый и, прямо скажем, не всегда адекватный оперативник, да еще с женой-наркоманкой, и есть канал утечки информации. Но расчет не оправдался.

Канал утечки – кто-то другой. Это точно.

Все как-то связано в одну схему. И Седой, и загадочный Сорс, и Адвокат. Вершинин случайно стал элементом этой цепи, но свободному протеканию тока в ней он мешал, точнее, мешали материалы, которые попали к нему и до которых теперь я добрался. И теперь знаю, кто нам нужен, чтобы узнать еще больше.

А она ничего не ответила. Кто она? Да, задавать вопросы другому намного проще, чем самому отвечать на них. Хотя, надо заметить, для мудрых людей часто вопросы важнее ответов.

* * *

Уже больше часа он петлял по городу. Машина Суворовцева – черный джип «Шевроле» с сотрудниками – от него не отставала.

Джип не шел ни в какое сравнение с их задрипанными милицейскими «Жигулями». По заданию им, вернее, Суворовцеву достался зеленый «Понтиак», который теперь уходил из центра города к окраинам.

– Интересно, вычислил он нас или у него просто изменились планы? – сказал сотрудник, что сидел за рулем.

– Уже неважно, – ответил штурман. – Осталось немного. Сейчас он движется из города, там попросторней. Вот и проверим нашу машину.

«Понтиак» неожиданно сбросил скорость и свернул на смежную улицу. «Шевроле» последовал за ним.

– Эй, эй! Куда он? Это не входило в наши планы, – обескураженно воскликнул штурман.

– Никуда не денется, – ответил ему водитель. – Посмотри лучше, что это за улица и куда она выходит.

Штурман развернул карту и начал водить по ней пальцем.

– Так. Так. Это сюда, потом вот здесь вот так, и потом – так.

– Ну?

– Это, короче, никакая не улица, это тупик. Естественно, он никуда не выходит, а заканчивается недостроенным мостом. Но если он повернул вот сюда...

– Никуда он не повернул.

– Что?

– Он теперь едет за нами, – пристально глядя в зеркало заднего вида, сказал водитель.

– Не понял, а как это? – не поверил штурман и оглянулся. Действительно, зеленый «Понтиак» ехал за ними. Теперь, казалось, он преследует их. – Жми! – крикнул штурман.

– Некуда жать. Тупик.

«Шевроле» неохотно остановился около недостроенного моста. Метрах в тридцати от них остановился и «Понтиак». Открылась дверь, из нее вышел пожилой господин и, заложив руки за спину, направился к сотрудникам.

– Чего вы за мной увязались, ребята? – услышали они хрипловатый голос.

– Лучше бы я вел, – сказал штурман. – Теперь нам этой тачки не видать. Ты лоханулся, как всегда. А могли на таком «джипарезе» ездить!

Неожиданно распахнулась дверь. Первое и последнее, что увидели сотрудники в проеме, было черное отверстие ствола крупнокалиберного помпового ружья. Грянул выстрел, и голова водителя брызнула кровью на лобовое стекло. Затем грянул второй выстрел.

Киллер сел в свою машину. «Понтиак» неспешно двинулся с места и, несильно боднув, столкнул «Шевроле» с моста. Потом киллер достал мобильный телефон, набрал номер и возмущенно спросил:

– Философ, что это были за люди? Это ты у меня спрашиваешь, какие люди? Те, которых я только что убил. Нет, это были не они. Я же не могу убивать всех подряд. Заметь, бесплатно.

* * *

Да, вот что значит – радоваться и мнить себя победителем раньше времени. Вот теперь смотри, как на самом деле обстоят дела. На самом деле ты лишь заглянул за шторки, за которыми прячется избегающий света враг. Заглянув, ты увидел его очертания и на короткий миг позволил себе радость победы. И тут же – расплата.

Мы опоздали. Почему...

* * *

Дом сгорел полностью. Не тронутыми огнем остались лишь забор, частично уже поваленный для проезда пожарных машин, и какой-то сараишко, теперь сиротливо стоящий в стороне.

Огонь был погашен, только местами слабо поднимались тоненькие сизоватые дымки. Пожарные уже свернули свои расчеты, и через несколько минут улица опустела. Воздух густо пропитался неприятной сладковатой гарью.

Суворовцев и Вершинин, в сопровождении участкового милиционера, пожилого человека лет шестидесяти, ходили по пепелищу.

– Ты посмотри, все выгорело. Дотла. Ну, хоть бы что-нибудь! – чертыхался Вершинин. В поисках какой-нибудь зацепочки он весь перепачкался в саже.

– Вы были с ним знакомы? – тихо спросил Суворовцев.

– С Николаенко? Ну, разумеется, – охотно вступил в разговор участковый.

– И что он был за человек?

– Человек как человек. Хороший человек. Старая гвардия, так сказать. Э-эх! Вот так живешь, работаешь как проклятый, а потом – вот так вот. Зола и копоть.

– И все-таки, как вы думаете? Что здесь произошло? – Суворовцев пристально посмотрел на участкового.

– Я опросил свидетелей. Те утверждают, что перед началом пожара слышали сильный хлопок. Скорее всего, бытовой газ. А собака его, говорю, почему привязана?

– А что такого в привязанной собаке? – сразу насторожился Суворовцев. – Собак вообще привязывают.

– А почему за забором? Как будто специально, чтоб не пострадала. Может, самоубийство? Вообще-то, странный он был, Николаенко. Скрытный. И одинокий. Тоже ведь из наших. Да. Вот так, – снова грустно вздохнул участковый. – И помянуть некому. Разрешите идти?

– Конечно. Спасибо вам большое. – Суворовцев крепко пожал участковому руку.

Тот ответил таким же крепким пожатием, потом повернулся и медленно пошел со двора. У забора приостановился, отвязал пса, и вскоре эта странная пара исчезла в конце улицы.

– Мы за кем-то не успеваем, – заговорил Суворовцев. – Он думает быстро, быстрее нас двоих.

Вдруг страшная догадка пронзила их обоих.

– Так это!..

Мобильные телефоны они выхватили одновременно.

* * *

Это был хороший момент. Странно называть хорошим момент, в котором ты стоишь на пепелище сгоревшего дома, сгоревшего вместе с человеком, еще совсем недавно живым, к тому же твоим коллегой. И все же в этот момент понимаешь, что все эти жертвы и жизни, в том числе и эта, прервавшаяся на пожаре, были не напрасны. Потому что есть мы с Вершининым, и мы живы, и мы поняли, куда ведут нити. Начали уже не заглядывать за кулисы спектакля, а понимать, кто его режиссер и в чем смысл пьесы.

Это был хороший момент. Но и в тот момент мы снова рано радовались. Эта прерванная жизнь не была последней, которую нужно было принести в жертву нашему запоздалому пониманию.

Слишком большие жертвы. И ощущение вины.

* * *

Шел мелкий, моросящий дождь, и, казалось, все было проникнуто заунывной траурной музыкой.

Встречать «Ангел», доставивший разбитую машину Суворовцева, вышли почти все сотрудники Управления. Когда желтый грузовичок въезжал в ворота внутреннего двора, все уже промокли до нитки, но уходить никто не собирался.

В полной тишине машину сгрузили, и даже когда грузовик уехал, еще некоторое время никто не решался нарушить это тягучее молчание.

Вершинин для чего-то обошел исковерканный «Шевроле». Лобовое стекло было выбито, но на оставшихся осколках еще заметны бурые пятна крови. Дворники по-прежнему исправно трудились, тщетно пытаясь стереть их, при этом тоненько визжали и постанывали. Вершинин нагнулся к машине, вынул ключ зажигания и успокоил их.

– Вот из-за таких, как ты, гибнут молодые ребята! – наконец прервал молчание один из сотрудников. – Что ты делаешь? А? Что ты творишь? Твоя команда, которая была готова пойти за тобой в огонь и в воду, от тебя отвернулась! Ради чего, скажи? Ради чего они погибли?

Вершинин молчал, потому что ему нечего было ответить. Молчали и все остальные, безоговорочно соглашаясь со сказанным.

– Ради того, зачем выбрали эту работу! – твердо и жестко сказал вдруг кто-то. Это был Суворовцев. – Мы пришли сюда воевать. Это война. Необъявленная война, в которой нет ни правил, ни линии фронта, ни явного противника. У нас тыла нет. Наш устав написан кровью. А они даже не успели достать оружие! – Он прервался и обвел всех присутствующих взглядом. – И кого-то обвинять – это оправдывать свою собственную слабость! – Потом еще немного помолчал и добавил: – Мы все здесь в одинаковых условиях.

– Ничего не хочу слышать, кроме фактов! – Бердяев возник в проеме двери запасного выхода, но во двор не вышел, боясь, видимо, промокнуть. – Как в вашей машине, Суворовцев, оказались эти два раздолбая?! Нехорошо так о покойниках, но так и есть! Пиши рапорт, как все это случилось!

Бердяеву еще многое хотелось добавить, но он просто ушел, громко хлопнув дверью. Скоро за ним ушли и все остальные, во дворе остались Вершинин и Суворовцев.

– Хорошо ты сказал, – немного помолчав, сказал Вершинин. – Только я не понял. Нет, со мной-то понятно, я просто хочу убить их. За мою семью – за дочь, за жену. А тебе зачем это надо? Ты зачем этим занимаешься?

– Можешь назвать это карьерой, – слегка усмехнулся Суворовцев. – Я просто делаю дело. Называй это как угодно. Да, я карьерист и не вижу в этом ничего зазорного. Мы с тобой зашли уже далеко. Так что всех, кого нет, помянем позже. Что делаем дальше, давай решим, – перешел он на шепот, наклонившись почти к самому уху Вершинина. – Вот что я думаю. Смерть Николаенко и ребят – это звенья одной цепи. Мы не имеем права облажаться с Шуваловым. Он сейчас – наша единственная зацепка. Я попробую через своих найти его адрес. Но мы должны всем своим видом показать, что перестали им интересоваться. Есть подозрение, что за нами кто-то постоянно ведет слежку. Даже сейчас.

– Ты с кем говорил о Николаенко?

– С Бердяевым. И, думаю, кто-то нас подслушивал.

– Значит, в нашем Управлении есть крыса?

– Я уже в этом не сомневаюсь.

– Займи денег, – сказал вдруг Вершинин, – надо помириться с коллективом.

– Пошли, – ободряюще хлопнул Вершинина по плечу Суворовцев, и они направились к запасному выходу.

– Возьмите меня с собой. – От разбитой машины отделилась чья-то тень. Это был Опер.

– Конечно, возьмем. Только надень бронежилет, – сказал Вершинин и незаметно подмигнул Суворовцеву.

* * *

...Вершинин «принял на грудь» уже достаточно, чтобы, наконец, взять слово. Здесь собрались почти все сотрудники, за исключением начальства, конечно. Собрались – чтобы помянуть погибших товарищей. Пригласил всех Вершинин, он же и угощал.

– Чокаться не будем. – Язык уже плохо слушался бывшего заместителя начальника, он прокашлялся и продолжил: – Братья, простите меня, если что не так. Я за вас жизнь отдам. Больше мне сказать нечего. – Залпом выпил рюмку водки и грузно опустился на стул.

К нему подошел Суворовцев, сел рядом на свободный стул и спросил:

– Я принес деньги. Сколько тебе?

– Сколько есть, – тихо ответил Вершинин и показал на стол: – За все это я должен заплатить, я, понимаешь.

Суворовцев вынул из кармана тонкую пачку денег и положил ему их в карман.

– Тут хватит. Слушай, адрес Шувалова я нашел. Не спрашивай как, долго рассказывать. Надо срочно с ним встречаться, можем не успеть.

– Понял тебя, – кивнул головой Вершинин. – Ба! Какие люди?!

К ним грациозной, но нетрезвой походкой шла молодая симпатичная женщина, знакомая сотрудница из секретариата.

– Суворовцев, денег ему не занимай. Он их не возвращает.

– Плачу за всех! – с пьяным вызовом объявил Вершинин.

– О! – Секретарша крепко вцепилась Суворовцеву в руку. – Пригласите меня потанцевать, пан майор.

– С огромным удовольствием. – Суворовцев встал со стула, щелкнул каблуками и удалился с дамой.

Все уже были навеселе. Кто-то лихо отплясывал, кто-то заразительно смеялся, одним словом, как это бывает в России, главная и печальная причина, собравшая всех в этом кафе, постепенно ушла куда-то в тень, а со временем и вовсе забылась. Может, это, отчасти, и правильно. Жизнь вовсю брала свое. Жизнь продолжалась.

Опер сидел за столом, спиртного не пил и по-прежнему был в бронежилете.

– Опер, а чего ты в бронике? – весело спросил кто-то из сотрудников.

– Вообще-то, не знаю, как вы, а я на задании. Сегодня здесь назначена крутая разборка. Смотрю я на вас и поражаюсь вашей беспечности. Почему вы без бронежилетов? Вам что, Вершинин ничего не сказал? – Хотя говорил он тихо, его услышали все, и за столом воцарилось молчание. Опер обвел всех взглядом и дурашливо улыбнулся: – Шутка.

– Ты что, обалдел?! Ну и шуточки! – облегченно зашумел стол.

– Опер, скажи, а за что Вершинина отстранили от занимаемой? – спросила подсевшая к нему секретарша.

– За излишнюю бдительность.

– Как это? – неподдельно удивилась она.

– Он одну гражданочку с большим животом задержал. Видишь ли, ему показалось, что для беременной он слишком огромный. Вершинин решил, что ее живот – это контейнер для наркотиков, и начал на нее давить.

– Ужас какой!

– Ну, не в прямом, конечно, смысле, а в смысле дознания. С пристрастием.

– И что?

– Родила. Назвали Опером.

– Придурки! – обиделась секретарша и тут же расхохоталась.

Уже после полуночи хорошо подвыпившая компания сотрудников Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков начала потихоньку расходиться. Вершинина, который был «в лоскуты», сопровождали двое сотрудников потрезвее. На предложение последних поехать домой тот отказался, заявив, что его дом – это кабинет, после чего Вершинина погрузили в машину и отправили спать в Управление.

В отличие от своего товарища, Суворовцев стоял на ногах тверже, и все-таки в гостиницу он поехал в компании секретарши и Опера в бронежилете. Честно исполняя порученное ему задание, Опер проводил своего начальника до самого номера. Когда же он собрался уходить, Суворовцев, незаметно для женщины, неожиданно схватил его за рукав.

– Стой здесь. Будешь меня прикрывать, – и вслед за секретаршей вошел в номер.

Дверь захлопнулась, и Опер, верный своему долгу, остался в коридоре один.

* * *

Все. Теперь – только успеть к Шувалову. Поговорив с ним, думаю, я буду готов не просто действовать, а действовать наверняка.

Нужно предать свету предпочитающего тень.

Она милая девушка, эта секретарша. Милая, веселая, с красивыми ногами. Но, увы, мне нравится другая. Кажется.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Занималось утро нового дня. Встреча с Шуваловым была назначена в это раннее время на Карловом мосту. Тот опаздывал, и у Вершинина появилась замечательная возможность увидеть Прагу, где он был впервые.

– Сказочный город, – глубоко вдохнул он свежего воздуха. – Хорошо, что Сан Саныч обосновался здесь, а не где-нибудь в Жмеринке. А то так бы и не довелось мне здесь побывать.

– Хорошо, что у тебя оказался заграничный паспорт, иначе стоял бы я здесь один, – усмехнулся Суворовцев и потер пальцами виски. Голову после вчерашнего неприятно ломило.

– А ты уже бывал здесь?

– Бывал.

– Много раз?

– Много. Тебе что, спросить больше не о чем? Скажи лучше, ты вчера чисто ушел?

– Чисто. Чище некуда. – Вершинин посмотрел куда-то в сторону. – Кажется, это он.

Это действительно был Шувалов. Он шел не спеша, высокий и прямой, несмотря на свой уже далеко не молодой возраст.

– Доброе утро, – церемонно поздоровался он. – Честно говоря, я пришел вовремя и какое-то время наблюдал за вами издалека. Я, наверное, не вышел к вам, если бы ваше лицо, – он показал на Суворовцева, – не показалось мне знакомым. Утолите мое любопытство, это не вас года два назад мы потеряли в Штатах?

– Меня, – сказал Суворовцев и бросил мимолетный взгляд на Вершинина.

– Невероятно! Мы ведь считали вас без вести пропавшим. Как вам удалось выбраться?

– Сам не знаю, – смутился Суворовцев. – Я не люблю об этом вспоминать.

– Ребята! Может, поведаете, о чем тут базар? – не выдержал Вершинин.

– А ты читай между строк, – с улыбкой ответил Суворовцев.

– Я знаю единственное место в Праге, которое открывается так рано, – сменил тему Сан Саныч. – Там и поговорим. Идет?

– Идет. Но разговор у нас с тобой не окончен, – буркнул Суворовцеву Вершинин.

Вскоре они, не торопясь, шли по древнему Карлову мосту. Бронзовые изваяния долгими взглядами провожали эту странную троицу, пока она не исчезла из вида в проеме гигантских башенных ворот.

Речной трамвайчик мерно двигался вдоль живописных, убранных в камень, берегов Влтавы. Кафе на пароходике, как и говорил Сан Саныч, действительно было уже открыто, вернее, оно и не закрывалось. В этот ранний час они оказались единственными пассажирами на судне, не считая официанта, сонно склонившего голову на стойку бара.

– Кофе? – спросил Шувалов.

– Воды, – ответил Суворовцев, облизнув языком сухие губы.

– А мне – пива, – добавил Вершинин.

Шувалов сделал знак официанту, тот оторвал от стойки помятое лицо с отпечатавшимися на нем клеточками от вафельного полотенца и вяло направился к столику. Пока Сан Саныч на хорошем чешском языке делал заказ, Суворовцев открыл свой ноутбук и нашел в нем нужный файл. Это были фотографии из телефона Клерка.

Сан Саныч внимательно посмотрел на изображения и начал неспешный и подробный их комментарий.

– Это – Седой. Денежный мешок, вкладывающий средства во все, что приносит прибыль, наркотики в том числе. Но – он уже не успевает. Он думает, что держит все в своих руках и владеет ситуацией, но его время безвозвратно ушло. На его место пришли молодые, ретивые и образованные бандиты. Кстати, вот тут рядом с ним его адвокат. Молодой человек с лицом херувима. У него и кличка Адвокат. Седой даже не подозревает, что у него за спиной этот мальчишка постепенно переводит все его активы на себя. Если уже не перевел.

Официант принес заказ, поставил его на стол и удалился. Сан Саныч продолжил, ткнув пальцем в изображение Сорса:

– Ну, ребята, а с этим благообразным господином я хоть и не коротко, но очень хорошо знаком. Это Сорс. Он же... В общем, у него много имен.

Начинал он как рядовой инструктор Пентагона, направленный в Афганистан в составе группы врачей. О нем слагали чуть ли не легенды. Представьте себе, он, облаченный в белые одежды, беспрепятственно передвигался между окопами противников и, как ангел милосердия, выносил из боя раненых с той и другой стороны. Когда он появлялся на поле боя, прекращалась стрельба. Чем не легенда? Правда, одновременно с основной своей работой времени зря не терял и постепенно оброс не только легендами, но и разного рода темными знакомствами, в том числе и с местными наркобаронами. Поэтому, когда в середине восьмидесятых ситуация изменилась, он был готов продолжить свою миссию, но уже в другом качестве. Вот-вот, посмотрите, – отвлекся Сан Саныч, – это знаменитый в Праге танцующий дом.

– Как это, танцующий? – недоверчиво спросил Вершинин.

– А вы приглядитесь. Верхняя часть дома похожа на цилиндр, а нижняя – на подол роскошного платья. Цилиндр Фреда Астера, а платье – его неизменной Джинджер. Правда, удивительно?

– А когда вы с ним познакомились? – вернулся к разговору Суворовцев.

– Лично познакомился я с ним в Москве. Партия медикаментов, которую он сопровождал в нашу страну, оказалась переполненной препаратами явно не медицинского содержания.

– Наркотики? – встрепенулся Вершинин.

– И в большом количестве. Как потом выяснилось, это была налаженная схема их доставки, и одна из самых удачных. Это же кощунство – проверять и перетряхивать гуманитарный груз. Вот так, под видом гуманитарной партии, был организован эффективный и беспрепятственный трафик. И не только в нашу страну. Тогда он прошел только как свидетель, и ему удалось выкрутиться. Не без помощи высокопоставленных лиц. Вашего начальника в том числе.

– Кого? Бердяева?! Не может быть! – воскликнул Вершинин.

– Он же – Философ, – уточнил Сан Саныч.

– Философ! А я голову ломал! – Суворовцев отчаянно хлопнул рукой по столу с такой силой, что официант вздрогнул, но все же не проснулся. – В нашем Управлении я не заметил ни одного одухотворенного лица, хотя бы отдаленно напоминающего философа.

– Познакомились они в том же Афганистане, – продолжал Сан Саныч. – Бердяев был захвачен в плен талибами, и они его бы расстреляли, как многих других, если бы не Сорс. Так был завербован не он один. Хотя в случае с Бердяевым «вербовка» не совсем подходящее слово. Сорс, скорее, приручил его, как послушного пса. Потом, уже в России, он начал сдавать Бердяеву небольшие, а иногда и крупные группировки, с одной стороны, избавляясь от конкурентов, за что тот же Седой был бесконечно признателен, а с другой – помогая Бердяеву расти по служебной лестнице. – Сан Саныч немного помолчал, потом как-то грустно вздохнул. – Ну вот. После того случая с медикаментами я оказался здесь, в Праге, а вся информация о Сорсе была тщательно уничтожена. К тому времени в Управлении началась какая-то бестолковая реорганизация, ну, и меня под это дело отправили на пенсию. Кстати, я заметил, в преддверии какой-нибудь грандиозной сделки в органах безопасности начинаются всяческие реорганизации. Я так полагаю, чтобы отвлечь внимание. Ну не суть важно.

– Как раз очень важно, – заметил Суворовцев. – У нас сейчас происходит нечто подобное.

– Может быть. Следить за Сорсом я продолжаю и до настоящего времени. Не впрямую, конечно, а исключительно по сообщениям в средствах массовой информации. И вот какой я делаю вывод. В последнее время Сорс активизировался. По крайней мере в трех бархатных революциях четко читается его рука. И во всех случаях – полная поддержка Америки и признание нового президента, ставленника Сорса. Или Сорс, продолжая работать на Америку, выполняет их политический заказ, или он работает на себя, также используя политические амбиции той же Америки. Но тогда, друзья мои, это высший пилотаж! Сейчас же я знаю, что он в Германии с президентом одной из африканских республик.

– А я знаю, что завтра он будет в Москве, – добавил Суворовцев.

– Значит, завтра и возьмем, – просто сказал Вершинин.

– Я на сто процентов уверен, – продолжал Суворовцев, проигнорировав слова товарища, – Германия откажется с нами сотрудничать. Это мы уже проходили. Хотя их можно понять, кому нужен международный скандал, ведь мы достоверно не знаем истинную цель передвижений Сорса. А если это окажется пустышкой?

– Да если и не пустышка, с такой поддержкой, как у господина Сорса, на его задержание не пойдет даже Интерпол, – утвердительно кивнул Сан Саныч.

Вершинин посмотрел на своих собеседников и мягко улыбнулся. Было в этой улыбке что-то от учителя Яо.

– Ты чего улыбаешься? – сердито спросил его Суворовцев. – Что такого смешного услышал?

– Как говорил Яо, «смотри на мир простодушно, как только что народившийся бычок, и не доискивайся причин».

– Когда он вот такой, – обратился Суворовцев к Сан Санычу, – меня это жутко пугает. – И вдруг добавил: – Странная машина, я вижу ее уже во второй раз.

– А я в четвертый, – подтвердил Сан Саныч.

Мобильный телефон Вершинина зазвенел неожиданно и пронзительно.

– Кто это, интересно? – сказал он, собираясь ответить на звонок. – Номер скрыт.

– Мы встречались, – заговорила трубка.

– Я со многими встречался. Чего надо?

– Ты хочешь перейти прямо к делу? Хорошо. Тогда мне надо, чтобы вы погуляли по Праге еще денька два. Пивка попили, развлеклись. Короче, я очень не хотел бы увидеть в Москве твою морду раньше этого срока. Понял меня?

– Слышишь, ты? Своим свободным временем я распоряжусь как-нибудь сам.

Суворовцев тем временем оторвался от ноутбука, который открыл, когда у Вершинина зазвонил телефон.

– Звонят из Москвы, – тихо сообщил он Вершинину. – Городской номер 921-21-23.

Это был номер домашнего телефона Вершинина.

– Что ты делаешь у меня дома, падаль?! – заорал тот в трубку.

* * *

Ну вот и недостающий, точнее, теперь уже не достававший все это время «пазл» в общей мозаике.

Вот кто источник утечки – Бердяев. Можно сказать, моя миссия выполнена. Хотя – это еще не конец.

И снова, и снова спрашиваю себя – почему и в какой момент? В какой момент этот свой стал чужим? Где была его черта? Почему переступил ее? Ведь кадровый офицер, интеллектуал. «Философ». Каким цинизмом надо обладать, чтобы взять такой псевдоним? А каким надо обладать цинизмом, чтобы сдавать своих, обрекать своих товарищей на гибель, а иногда и больше того – отдавать приказы об их устранении? Когда, в какой момент с ним случилась эта беда? Ведь это – беда. Предательство. Большая, непоправимая беда человеческой души. Да минует она меня стороной, какие бы пытки ни пришлось изведать.

Да, что такое афганский плен, я хорошо знаю. Но никакие пытки, никакие истязания не могут оправдать предательства. Нет, для меня – нет.

Философ. К чему свелась его философия? К работе на пауков? На Сорса? К роли пса? Вот опять к вопросу о скрипке, которая в разных руках играет столь разную музыку.

Да, ему придется за все ответить, этому «философу». Ответить по полной программе.

Ну что, как говорится, «партия переходит в эндшпиль».

Но первыми атакуем снова не мы.

Достается Вершинину. А он – хороший мужик. Неуправляемый, смешной и страшный, но – человек.

* * *

Последние несколько дней основательно вымотали Бердяева и довели его до крайней степени нервного истощения. В крупнейшей сделке между Сорсом и Седым ему, Философу, отводилась самая сложная часть, а именно: полное ее прикрытие, начиная с момента прилета и «встречи на высшем уровне», заканчивая ее безопасностью. До недавнего времени все шло достаточно гладко, хоть и не просто. Затеянная им реорганизация Управления с переподготовками, тестами и прочей белибердой оттянула практически все силы личного состава от их основных дел, а главное, Бердяев взял под личный контроль всю оперативную работу, что значительно обезопасило проведение сделки.

И вот когда до прибытия груза осталось несколько дней, началась вся эта канитель с тупым, твердолобым Вершининым, что совершенно спутало все планы и вынудило Бердяева менять их по ходу, исходя из ситуации. И если ситуация требовала жертв, он, не колеблясь, их приносил. Так было с Клерком, с Николаенко, так же было бы с Вершининым и Суворовцевым, если бы в последний момент они не поменяли машину. После того случая, опасаясь, что они, рано или поздно, выйдут на Шувалова, чего допустить Бердяев не мог, он отдал своим людям распоряжение об усилении наружного наблюдения за ними. Распоряжение было выполнено. Минувшей ночью Суворовцева и Вершинина четко проводили из кафе – одного до гостиницы, другого до кабинета. Больше того, «наружка» осталась дежурить на всю ночь.

Каково же было негодование Бердяева, когда его люди сообщили, что им удалось уйти из-под наблюдения. Каким-то образом утром в постели Суворовцева рядом с секретаршей оказался Опер, облаченный почему-то в бронежилет, правда, при этом другой одежды на нем не было, а вместо Вершинина на диване в кабинете спал какой-то пьяный сотрудник.

Теперь ситуация вовсе вышла из-под контроля, и надо было действовать решительно и даже дерзко, но зато наверняка. Для этого Бердяев послал к Вершинину домой одного из своих самых профессиональных людей с тем, чтобы он, взяв в заложники жену и дочь строптивого майора, удерживал того от резких движений и необдуманных поступков в ближайшие сутки.

Все, предписанное Бердяевым, было выполнено быстро и точно. Теперь киллер, закрыв женщин в комнате, продолжал телефонный разговор с Вершининым, прохаживаясь по его же квартире с телефоном в руке.

– Что я делаю в твоей квартире? – переспросил он. – Какой ты догадливый! Хотя нет, это, наверное, твой друг Суворовцев со своим чемоданчиком. В любом случае, это не имеет ни малейшего значения, потому что условия сейчас диктую я. Понял меня? Короче, два дня прогулок по Праге, и твою семью я не трону. И будет совсем замечательно, если Суворовцев составит тебе на это время компанию. Не советую также сюда кого-нибудь присылать. Будет только хуже. Все.

Киллер повесил трубку, еще раз прошелся по квартире, после чего заглянул в смежную комнату.

Бедные женщины сидели рядышком на кровати и были напуганы. При этом у жены Вершинина, судя по ее бледному лицу, начиналась «ломка». Мужчина вынул из кармана несколько шприцев и положил их на стол.

– Развлекайтесь, – усмехнувшись, сказал он и вышел из комнаты.

Еще раз прошелся по квартире, проверил входную дверь и окна, после чего, устроившись в кресле, стал ждать. Это была его обычная работа.

Жена Вершинина смотрела на шприцы. Все было предопределено. Сейчас она это сделает. И вдруг дочь тихо и отчетливо сказала:

– Если ты это сделаешь, я убью себя, мама.

Через полчаса в комнатную дверь постучали.

– Чего вам? – строго спросил киллер. – Я же приказал сидеть тихо.

Дверь приоткрылась, и в проеме возникла девушка.

– Я в туалет хочу, – тихо сказала она.

– Иди, только не закрывай дверь на щеколду, иначе мне придется ее выломать.

Девушка спокойно прошла через комнату в туалет и плотно прикрыла за собой дверь.

Он немного подождал, потом еще раз заглянул в комнату, где оставалась жена Вершинина. Теперь ей стало значительно лучше. Она лежала на кровати, блаженно улыбаясь, равнодушная ко всему.

– Тебе лучше? – спросил он. – Вот и молодец.

В этот момент его отвлек нарастающий шум воды, доносившийся из ванной. Он толкнул дверь, но она оказалась запертой, и ему пришлось ее выбить.

– Я же приказал не закрывать дверь! – крикнул киллер и замер на пороге.

Вода уже лилась через край, только почему-то она была красноватого цвета. Он подошел ближе. Девушка лежала в воде, глаза ее были прикрыты, но она не спала, потому что слабо двигала руками, сильно порезанными в области запястий в нескольких местах. Окровавленная бритва валялась тут же, на кафельном полу, около ванны.

Он быстро снял с себя пиджак, отбросил его в сторону, потом наклонился к девушке и вытащил ее из воды до пояса. Затем свободной рукой сорвал с крючка полотенце и начал перетягивать им руки выше порезов.

– Ну зачем же ты, дурочка? Ты здесь ни при чем. За тебя даже не заплачено.

Он уже почти закончил перетягивать ей раны, когда неожиданно с грохотом распахнулась дверь. В следующую секунду он почувствовал в спине острую боль от нескольких жал.

Последнее, что киллер видел перед смертью, – блаженно улыбающееся лицо ее матери. Это она вонзила ему в спину те шприцы, что он принес. «Как глупо», – последнее, о чем подумал он.

* * *

Они будут теперь делать все, чтобы нас остановить. Они способны на все и постараются показать нам, на что способны. Уже делают это. Начали – с семьи Вершинина. Он пока держится. Я пока – тоже. И все-таки мы их теперь знаем хорошо, а они нас – плохо. Если думают, что теперь мы отступим.

А все же, мой виртуальный собеседник, зовут тебя, конечно же, не Настенька, и похоже, ты появилась не случайно. Ты меня на самом деле знаешь.

Так кто ты?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Самолет сделал круг и зашел на посадку. Еще минут через десять к двери подкатился трап, и вот уже Бердяев заметил в проеме знакомое серьезное лицо Сорса. Состав встречающих лиц был более чем солиден. Седой, еще несколько глав наркогруппировок, несколько официальных лиц, Бердяев в сопровождении двух высоких милицейских начальников. Охраняли всю эту группу многочисленные боевики из группировки Седого.

Чтобы обставить встречу по полной программе, Бердяев даже привез с собой красную дорожку, с приемным караулом к ней в придачу. Теперь взвод солдат в белых перчатках стоял, вытянувшись в струнку с карабинами в положении «на караул». Бердяев первым пошел навстречу Сорсу. Они встретились сдержанно, поздоровавшись за руки.

– Все в порядке? – сухо спросил Сорс.

– Да, все по плану. Можно начинать разгрузку, – ответил Бердяев и махнул кому-то рукой.

К грузовому отсеку самолета подкатил черный фургон, из него высыпало несколько человек. Открылся люк, и полным ходом началась разгрузка. Не задерживаясь ни на секунду, рабочие стали переносить большие черные кофры из отсека в фургон.

Наконец на трапе появился «президент». Он был уверен и деловит. Видимо, за время своего «президентства» он уже основательно освоился со своей ролью. Спускаясь по трапу, он странно, но, как ему казалось, важно вращал глазами и для чего-то воздевал руки к небу. Со стороны это выглядело до жути уморительно, так что всем встречающим стоило большого труда, чтобы не рассмеяться.

Очень скоро фургон был забит до отказа. Он занял свое место в середине колонны машин, и процессия начала медленно выезжать с аэродрома. Бердяев и здесь постарался. Впереди и по бокам колонну сопровождала группа мотоциклистов. Они ехали параллельно с роскошным черным лимузином Седого, в салоне которого сидели Седой, Сорс, «президент» и Бердяев. Замыкал колонну большой автобус с боевиками и личной охраной Сорса.

Сидящие в лимузине некоторое время молчали. Машины покинули аэропорт и, выехав на трассу, прибавили скорость. Бердяев облегченно вздохнул. Все шло слаженно, как планировалось.

– Я слышал, у тебя были некоторые проблемы? – нарушил наконец молчание Сорс.

– Вас неправильно информировали, – незаметно вздрогнул Бердяев. – Проблем не было. Были некоторые нюансы, но они есть в любом деле.

– Ладно, поговорим об этом позже, – прервал его Сорс.

– Раша президента! – неожиданно вставил «президент». Судя по его довольному лицу, ему все нравилось. – Встреча. Хочу завтра. Кремл.

Сорс улыбнулся и, повернувшись к Седому, тихо, на хорошем русском, обратился к нему:

– Вот вам живой образец эволюции человека. По теории Дарвина.

– Завтра. Кремл, – не унимался «образец».

– Еще месяц назад он продавал марихуану заезжим туристам, а теперь вот, полюбуйтесь.

– Карашо! – невпопад подтвердил «президент».

Колонна успела отъехать от аэродрома километров десять, когда в рации у Бердяева что-то зашипело, и за этим он услышал возбужденный голос кого-то из охраны.

– Не понял? Куда это он? Философ, фургон с грузом свернул с трассы на проселочную дорогу!

– Ты чего несешь? – заорал Бердяев в рацию. – Всей колонне – сворачиваем за фургоном! Быстрее! – Он отключил рацию и растерянно посмотрел на Сорса: – Ничего не понимаю.

* * *

...Ни Шувалову, ни Суворовцеву не приходило на ум ни одно более или менее верное решение. Вершинин в расчет не шел, поскольку ему на ум приходила одна мысль – мочить гадов без разбора!

Необходимо было незаметно для людей Бердяева покинуть Чехию и так же незаметно вернуться в Россию. Конечно, это сложная проблема, но решаемая. Сан Саныч взял ее на себя. Используя старые связи, он заказал для них поддельные паспорта.

Вторая и главная проблема состояла в следующем. Предположим, им удается вернуться в Россию, но как действовать дальше? Прибывает самолет с Сорсом, липовым президентом (хотя надо еще доказать, что он липовый) и каким-то грузом. И что? Можно действовать официально, правда, еще неизвестно, дадут ли им разрешение, но, допустим, дадут. А если окажется, что вместо ожидаемой партии наркотиков там действительно будут личные вещи президента? Дальше что? Международный скандал, пресса, первые полосы всех мировых газет и позор. Несмываемый позор.

Одно ясно, надо действовать наверняка, исключая любую ошибку. Наконец решили выслушать, как ни странно, Вершинина. Его предложение было ожидаемо абсурдно и рискованно, но, опять же, как ни странно, не лишено рационального зерна. Следуя заповеди своего учителя Яо смотреть на мир наивно, он предложил банально ограбить Сорса. Совершенно дурацкая идея, но в ней было много преимуществ.

Первое – обыкновенный криминал, дело, так сказать, частное, лишенное государственной принадлежности, поскольку воруют в любой стране, и наша – не исключение. Если в самолете будут личные вещи, то правоохранительным органам придется только извиниться и «приложить все усилия к поимке преступников и возврату похищенного». Второе – если в самолете окажется партия наркотиков, то «преступников» «случайно» перехватывает линейная милиция, и дальше можно раскручивать эту историю как положено.

И еще, воровство такого ценного груза, притом на глазах хозяина, может послужить серьезной провокацией, так что неизвестно, как Сорс поведет себя в этом случае. Нужно быть готовыми ко всему.

В общем, план выглядел не менее сумасшедшим, чем его автор, но именно этот план сам мэтр Шувалов предложил считать лучшим. К радости Вершинина.

Пробраться в аэропорт, переодевшись работниками грузового терминала, оказалось делом техники. Затем, подобравшись к фургону, они «выключили» водителя и охранника и по знаку подъехали к самолету на погрузку. Когда машины двинулись с летного поля, они, как положено, заняли место в колонне и ехали в ее составе по трассе до условной развилки.

Теперь Вершинин гнал по проселочной дороге, выжимая из фургона все, на что были способны его лошадиные силы.

– Не могу поверить, – заглушая рев двигателя, орал за его спиной Суворовцев. – Мы угнали машину с личными вещами президента, в общем, дружественной нам страны. Как я мог на это пойти?! В моей служебной характеристике особо подчеркнуто: политкорректен и крайне, заметь, крайне, дисциплинирован.

– А чего ты хотел? С кем, как говорится, поведешься... – Вершинин посмотрел в зеркало заднего вида. – Кажется, они еще не поняли, что их «обули»!

Колонна действительно некоторое время стояла на трассе без движения. Потом, повинуясь какому-то приказу, начала медленно выворачивать на проселочную дорогу.

– Что это? – спросил Бердяева Сорс, еще не веря в происходящее.

– Внимание! Всем постам и подразделениям, – кричал Бердяев в рацию. – Угнан черный фургон, государственный номер...

Седой резко дернул его за руку, так что тот выронил рацию.

– Ты же говорил, что решил все проблемы?!

– Поворачивай за ними, – отдал Сорс распоряжение водителю, потом пристально посмотрел на Бердяева. – Я хочу видеть все собственными глазами. Я ваши эти кагэбэшные постановки изучил в свое время от и до. Понял?

– Ты мне не веришь? – тихо спросил Бердяев.

– Верю ли я тебе? Ты Родину предал за копейки, а в этом фургоне – гораздо больше.

Бердяев снова включил рацию.

– Внимание, фургон не должен пострадать! Принять все меры для его задержания

– По всему миру был зеленый коридор! – Сорс хотел успокоиться, но не мог. – Нет, в России никогда не будет порядка!

– Калашников! Карашо! – невпопад поддакнул «президент».

Колонна уже вывернула на проселочную дорогу и теперь начала набирать скорость. Мотоциклисты оторвались от нее и стали первыми нагонять черный фургон.

– А не медленно ли мы едем? – крикнул Суворовцев и, вынув пистолет, приготовился к стрельбе.

Вершинин нажал на газ, но фургон только взревел в ответ, скорости при этом не прибавив.

– Груз тяжелый. Да и дорога в горку, не оторвемся, – ответил он и сделал еще одну попытку разогнать машину.

– Сейчас мы их притормозим, заодно и посмотрим, что там.

Суворовцев убрал пистолет. Потом, пошатываясь, прошел в конец фургона, распахнул заднюю дверь и схватился за ближайший кофр. Груз действительно был тяжелым. Немного повозившись, ему, наконец, удалось подтащить кофр к двери. Затем он присел на пол и, упершись спиной в остальные ящики, двумя ногами вытолкнул кофр на дорогу.

Для тех, кто сидел в лимузине и видел все происходящее впереди на дороге, зрелище было ужасное. Из фургона на большой скорости вывалился кофр, но на землю сразу не упал, а еще какое-то время, зацепившись ручкой за какой-то выступ, распахнутый, болтался за машиной, щедро рассыпая содержимое по дороге. Длинная полоса белого порошка протянулась на добрую сотню метров.

Сорс взревел от бессилия.

– Ну и где нам теперь найти для такой «дорожки» подходящую ноздрю? – злобно пошутил он. Потом резко наклонился и выхватил из кобуры Бердяева пистолет. – Дай мне свой пистолет, я их сам убью!

– Всем постам! – продолжал отдавать по рации свои приказания Бердяев. – Двадцать седьмой километр загородного шоссе, черный фургон, огонь на поражение! – Отложив рацию, он привстал и посмотрел вперед через плечо водителя.

Фургон по-прежнему уходил от погони, но впереди него, на расстоянии пятисот метров, дорогу перегородил милицейский кордон, состоявший из множества машин с мигалками и укрывшихся за ними спецназовцев.

– Ну вот и все, – облегченно вздохнул Бердяев, – теперь им никуда не деться. Они в ловушке, засранцы!

Между тем фургон, не снижая скорости, приближался к кордону, расстояние бешено сокращалось, и, казалось, столкновения не избежать.

Все дальнейшее произошло неожиданно и молниеносно. Заслон, как по мановению волшебной палочки, расступился, пропустив фургон и лимузин, и потом так же быстро сомкнулся. Преследователи в автобусе не ожидали такого маневра, поэтому были совершенно не готовы к тому, что в следующую минуту по ним со стороны кордона открылся шквальный огонь. Первой же очередью был убит водитель автобуса, после чего машина, оставшись без руля и ветрил, резко вильнула в сторону, завалилась на бок и, «пропахав» метров двадцать, остановилась перед кордоном. Спецназовцы высыпали из-за укрытия и быстро окружили автобус плотным кольцом.

Первым из лимузина вышел Бердяев. Еще не понимая, что произошло, он сделал Сорсу незаметный знак рукой.

– Уберите пистолет. У вас еще есть шанс. Я сейчас все улажу. – Затем выпрямился во весь рост, решительно направился в сторону военных и громко ответил: – Все в порядке, моя фамилия Бердяев. Я полковник. Все под контролем.

Он собрался отдать еще какое-то распоряжение, но вдруг заметил в толпе до боли знакомое лицо и, рухнув на колени, растерянно проговорил:

– Господи, Сан Саныч.

Сорс выстрелил в него несколько раз. Хладнокровно и деловито. Потом демонстративно отвел руку в сторону и отбросил пистолет.

– Лучше бы я тебя тогда пристрелил, пес. С мертвых спросу меньше, – презрительно прохрипел он, когда спецназовцы скручивали ему руки.

Сан Саныч склонился над Бердяевым и осторожно приподнял его голову.

– Носилки! И врача! Быстрее! – крикнул он кому-то.

– Не надо, – прошептал Бердяев. Ему трудно было говорить, но он успел произнести: – Я умер тогда. Давно. А все, что было потом, это была не жизнь. Не жизнь. – После чего обмяк, продолжая что-то шептать окровавленным ртом, но его слов понять было уже невозможно.

– Кремл. Водка. Карашо, – громко объявил «президент», робко выглядывая из лимузина. Ему было веселее всех, потому что он вообще не понимал, что происходит.

* * *

Все вещи были собраны. «Верный ноутбук», «тревожная сумка», зубные щетка, паста и прочие важные спутники оперативника.

Суворовцев освобождал кабинет. Он еще раз огляделся по сторонам, не забыл ли чего, и устало сел на диван.

Шумно распахнулась дверь, и в проеме нарисовался Вершинин. Он выглядел свежим, отдохнувшим и был в отличном настроении. Десятидневный отпуск за свой счет заметно пошел ему на пользу.

– Слава богу, успел! – громко воскликнул он. – Мне звонит Опер и говорит, что ты нас покидаешь и оставляешь мне свое место. Это правда?

– Все течет, все изменяется, – философски ответил ему Суворовцев. – Кабинеты меняют хозяев.

– Ну что, я пропустил что-нибудь интересное? – сменил тему Вершинин.

– Нет. Все самое интересное прошло с твоим участием. Потом – допросы, вопросы, протоколы, признания, бумажная возня. Ты ее не любишь. С Сорсом – ну что ты, столько протестов, всевозможных ходатайств, заверений и уверений от международных общественных организаций, что уже сам начинаю сомневаться, а может, действительно, это честный человек, случайно попавший в дурную компанию? Хотя все это – уже не к нам. Мы поймали, уличили и пошли дальше. А с Седым получилось – даже смешно.

– А что такое?

– Началось следствие и выяснилось, что никакой он не финансовый воротила, что за душой у него ни копейки и единственный его капитал – это пенсия в три тысячи российских рублей. Сто долларов.

– И все? – изумился Вершинин.

– Нет. Еще льготы на коммунальные услуги и медицинское обслуживание. Как пенсионеру. Когда он про это узнал, его хватил удар. Врачи говорят, что он вряд ли оправится. Сан Саныч, как всегда, оказался прав. Адвокат с лицом херувима действительно времени зря не терял. Теперь все оформлено на него, но там все чисто, комар носа не подточит. Я с ним встречался. Если бы ты видел, как заискивающе он мне улыбался. На всякий случай.

– А?.. – Вершинин хотел спросить о Сан Саныче.

– Он уже дома, – прервал его вопрос Суворовцев. – Передавал тебе привет. Вон, возьми на столе фото Сан Саныча, тебе на память.

Вершинин взял со стола карточку. Обычную, какие продают в газетных киосках, из серии «Виды Праги». На ней запечатлен самый общий вид Карлова моста, видимо, в воскресный день, потому что народу было полно.

– Он там, на снимке, машет тебе рукой, – пояснил, усмехаясь, Суворовцев.

Вершинин еще раз пристально посмотрел на фотографию, но, как ни силился, Сан Саныча так и не разглядел.

– А что с этим? Ну с «президентом»? – поинтересовался он, оторвавшись, наконец, от снимка.

– Как что? Депортировали.

– И все?!

– Нет. Сначала показали ему Кремль.

– Да ты что?!

– Со стороны Красной площади, конечно. Потом Мавзолей. Покормили в «Макдоналдсе» – и в аэропорт. Будет что рассказать Шаману.

Вершинин грустно засмеялся и оглядел пустой кабинет.

– Ну, и куда ты дел все бумаги? С чем мне теперь работать? После тебя теперь концов не найдешь. Хорошо, что не заставил меня выносить отсюда сейф, а то сейчас я его пер бы назад.

– Хорошая мысль. В следующий раз, отнимая у тебя кабинет, ну, если понизят, так и сделаю. – Суворовцев вынул из шкафа плечики с мундиром, на котором красовались погоны полковника.

– Ты ничего не перепутал? – растерянно спросил Вершинин, показывая на погоны.

– Я же тебе говорил, что не генерал, – спокойно ответил тот. – Ну что, проводишь меня?

– Куда ты теперь?

– Этажом выше.

– Понятно, – тяжело выдохнул Вершинин, в уголках глаз что-то защипало. Как ни странно, за эти чокнутые дни он привык к этому «человеку с чемоданчиком», а потому прощание было нелегким.

Суворовцев вышел из кабинета и, пройдя дальше по коридору, поднялся на второй этаж. Вершинин нагнал его уже у бывшего кабинета Бердяева. Он хотел было войти вслед за Суворовцевым, но прямо перед его носом дверь громко захлопнулась, так что глазами он уперся в табличку.

Надпись на ней еще не высохла. Она гласила: «Начальник Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков полковник Суворовцев А.А.».

– Ах ты!.. – задохнулся от негодования Вершинин и с силой распахнул дверь ногой. – Да знаешь, кто ты после этого! – заорал он, ворвавшись в кабинет. – Ты просто... Ты – карьерист, вот ты кто! Понял?!

– А я этого и не скрывал, – спокойно улыбаясь, проговорил Суворовцев.

– Если ты думаешь, что теперь я буду стучаться к тебе в кабинет, то глубоко ошибаешься! Не на того напал!

Секретарша тихо прикрыла дверь кабинета, и обо всем, что происходило там, сотрудники Управления могли потом только догадываться.

* * *

Когда Вершинин, наконец, ушел, я остался один. Люблю оставаться в одиночестве, потому что только так можно понять, кто ты.

Но долго в одиночестве быть не люблю. А иногда – не дают. Вот, например, айфон сообщает – кто-то опять написал что-то в моем личном, секретном блоге. Да, есть что-то в этом – вести секретный блог. Смешно. Так, что пишут жители Сети?

Она! Ну да, рад. Что такого? Мне просто интересно, что она пишет.

Настенька to Охотник

Привет, Охотник. Извини, что долго молчала. Я думала, как ответить на твой вопрос – кто я.

Но вот – у меня есть ответ.

Я – друг.

Охотник to Настенька

Привет, друг. Да, я рад, что ты здесь, не скрываю. Сейчас передохну немного, ладно? Переезд, немного устал. Не пропадай. Мы продолжим. Может быть, у меня тоже получится ответить на вопрос – кто я?

ЭПИЛОГ

Вместо эпилога я хотел бы предложить вам, дорогой читатель, одну небольшую главу из книги Януша Леона Вишневского «ИНТИМНАЯ ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ», которая называется «Vivat academia».

«В залитых голубым светом туалетах на вок-зале во Франкфурте-на-Майне в этом году (данные за период с января по июль 2004 года) от передозировки наркотиков умерли 12 женщин и 36 мужчин. Более девяноста процентов из них расстались с жизнью в привокзальной клоаке после «золотой вмазки» героина. Идея полиции, предположившей, что голубое освещение помешает наркоману попасть иглой в вену предплечья, в данном случае себя не оправдала. Чтобы убить столько людей, достаточно всего лишь двадцати пяти граммов героина. Именно такие дозы содержались в изящных хрустальных флаконах, продававшихся без рецепта (!) во всех аптеках Германии еще в 1920 году. Ученые медики и профессора знаменитых университетов расхваливали на страницах научных журналов «необычное действие» героина как «безопасного средства от кашля, разного рода болей и других мучительных недомоганий». Производитель героина, ссылаясь на нерушимый авторитет титулованных мудрецов, помещал разноцветную рекламу «чудодейственного средства» в большинстве германских журналов того времени. Героин в качестве незаменимого средства от кашля, в том числе и для младенцев. Vivat, academia, vivat, profes– sores... («Да здравствует университет, да здравствуют, профессора!» Перевод С.И. Соболевского.) Цитата из средневековой студенческой песни«Gaudeamus», ставшей в наше время гимном, исполняемым на студенческих торжествах. (Здесь в значении «Да здравствует наука, да здравствуют ученые!»)

Менее чем через год после того, как химик фирмы «Bayer AG» Феликс Гофман 21 августа 1897 года получил в пробирке вещество под названием диацетилморфин, боссы этого фармацевтического концерна при поддержке восхищенной научной элиты, отказавшись от тщательных дорогостоящих клинических испытаний, выпустили на рынок новое «сенсационное средство от кашля». Рыбки, хомяки и кошки от него не дохли. Кашлявшие дети работников концерна в ходе эпизодических исследований чувствовали себя после его приема превосходно. Регистрируя в патентном бюро название своего вещества, производители нарекли его «героином». Героин. От геройского нового открытия фирмы «Bayer AG» в городе Леверкузен. Новое «средство от кашля» заполнило шкафчики аптек и поступало в продажу бесперебойно. Его принимали школьники, беременные женщины, полицейские, рабочие и служащие. Старые и молодые. В виде таблеток, в виде сиропа, в виде суппозиториев. Продумано было все. Для женщин выпускались тампоны с героиновой пропиткой. Вскоре оказалось, что героин помогает не только от кашля. В психиатрических лечебницах Италии его стали использовать в самых разных случаях: при параличе, делирии, галлюцинациях, эпилепсии. В Польше некоторые врачи прописывали его страдающим онанизмом. А один врач из Дюссельдорфа лечил героином пациентов, испытывавших болезненную эрекцию. Далее выяснилось, что героин помогает не только больным. Членам популярных в Германии альпинистских клубов перед восхождением героин назначался внутрь, что якобы должно было облегчить дыхание на большой высоте. Под кайфом можно покорить высоту еще бо€льшую. Легальное производство героина в конце двадцатых годов прошлого века достигало примерно девяти тонн в год.

Тогдашние подданные кайзера Вильгельма II не превратились в поколение «торчков», главным образом, благодаря присущей им прусской дисциплинированности: если прописано принимать внутрь, через пищеварительную систему, диацетилморфин очень медленно проникает в мозг; если прописано несколько миллиграммов, они будут принимать по несколько миллиграммов. Немногие додумались героин курить, нюхать, то есть усваивать через слизистую оболочку носа или просто колоть внутривенно. Со всем этим столкнулась Америка, куда (и еще в двадцать стран) фирма «Bayer AG», с немалой выгодой для себя, экспортировала героин. Впрочем, в те времена Америка и без того уже «сидела на игле». Почти десять процентов врачей страдали зависимостью от опиатов, сотни тысяч людей регулярно вводили себе морфий, массово эмигрировавшие в Соединенные Штаты китайцы курили опиум. Около 1910 года многие, причем легально, перешли на героин. Больницы моментально оказались заполнены. Были введены ограничения. Появился черный список. И только в 1931 году героин объявили вне закона.

Тот же самый Феликс Гофман за десять дней до получения в пробирке героина синтезировал и другое вещество – ацетилсалициловую кислоту. Однако его начальство сочло эту кислоту «слишком ядовитой» и поначалу задержало ее поступление в аптеки. Сегодня «ядовитая» микстура Гофмана общедоступна как совершенно легальное средство. Ее другое название – аспирин. Vivat, academia...»

Content

Алексей Петрухин
Клан душегубов

ОТ АВТОРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ