Ольга Фост

Скворцы

Ничего, что смерть, если мы вдвоём…

Николай Гумилёв

Первая часть

Бывают на земле вечера, что ложатся на усталые плечи горизонта тонкой мерцающей шалью, и так упоителен в эти часы воздух, так нежен, словно первое прикосновение влюблённых губ — ещё не поцелуй, но уже не просто ласка. Легко в такие вечера сквозь пьянящий этот воздух лететь, то взмывая восхищённо на теплых его волнах, то бесшабашно ныряя вослед прохладным. Внизу плещется темнота, и играют на ней, переливаются золотистыми искрами созвездия городов человеческих. Перемигиваются с огоньками, что светят из немыслимого приволья ночи, проступающей сквозь призрачный свет уходящего дня, манят уютным теплом далёких окон.

Её окно я всегда нахожу сразу. Не спутаю ни с каким иным — его свет, словно рука друга. Его свет, словно голос, которому достаточно только позвать. Вот оно — на семнадцатом этаже, под самой крышей, в торце дома.

Дом и сейчас неплохо смотрится на фоне окруживших его высотных новостроек — как джентльмен более чем средних лет на балу дебютанток сезона. А когда-то он был статен, молод, и жизнь бурлила в нём так, что обитатели нижних этажей слышали, как танцуют самый лучший танец в мире соседи с верхних — и наоборот. Слышали — и сами подстраивались под его упоительный ритм.

Жарче всего зажигали в угловой квартире с этажа под крышей, а уж оттуда молниями расходилась эта, единственная зараза, от которой нет лекарства. От которой не надо лекарства.

Еженощно юный дом томно постанывал перекрытиями — поэтому самой распространенной проблемой квартирантов были вечно подтекающие краны и пятна на крахмальных простынях потолков. Что, разумеется, некоторых жильцов откровенно раздражало. Та же рыжая медсестра с третьего этажа ехидно выпускала вместе с дымком:

— Доиграются они там. Бе-пэ-пэ-пэ ещё никто не отменял. Набегаются по диспансерам, набегаются.

А соседка с двенадцатого, счастливая обладательница огромного мраморного дога, злорадно кивала в такт этим словам. Но бессильна была их ревность: очень даже известные силы хранили тех, кто раскачивал дом от крыши и до подвала.

Сашка и Алька обожали целоваться на балконе. С семнадцатого этажа было видно далеко-далеко: ясным днём — даже купол Ивана Великого. Весенними ночами слаженный хор лягушек и соловьев с поросших ивами берегов Сетуни мешал спать всем, кроме этих двоих. Волынский лес, что таит в своей глубине самые горькие кремлевские тайны, лежал перед ними, как бархатное покрывало. И хмелела от их поцелуев высота, и вырастали крылья у любовавшегося ими простора. Их не стесняло ничто — даже немеряный бабушкин гардероб, выпихнутый прочь из квартиры отчаянными усилиями её наследников сотоварищи. Даже бутылки из-под пива, в изобилии населявшие тот же балкон благодаря регулярным заседаниям кухонного префклуба, не отвлекали этих двух Шур от главного.

— Народ, там конец марта, если вы не заметили, — балконная дверь приоткрылась на полтора деликатных сантиметра, как раз, чтобы кончику острого Лисиного носа проникнуть в эту щёлочку.

Сашка ничего не ответил, зато выразительно посмотрел на сестрин нос, отчего тот даже слегка порозовел. Алька же, покаянно вздохнув, призналась, что чуть раньше стащила из гардероба пальто из толстенного драпа и с каракулевым воротником.

— Угу, уже поняла, — Лиса демонстративно сжала пальчиками свои аристократически узкие ноздри, и поскорее захлопнула балконную дверь, чтобы нафталиновую вонищу не натянуло в кухню: в духовке у Лисы подходила пицца. Страшно гордая своим кулинарным подвигом, маленькая хозяйка этого шального скворечника никак не стремилась смешивать амбрэ отжившего прошлого с головокружительным запахом горячего сыра. Аромат навевал мечты о светлом будущем и никогда не виденном Средиземноморье. А если влюблённым романтикам хорошо и в нафталине — ну и пжалста.

Мысли двадцатилетней девчонки, как известно, мелькают проворными ласточками, поэтому Лисе вдруг почему-то вспомнилось Средиземье из недавно прочитанной книги и целую сигарету удерживало стайку ласточек возле себя.

— Пирог пригорит, госпожа фантазёрка! — свежая струя табачного дыма, коснувшаяся чуткого нюха Кота, оторвала парня от рычажков эквалайзера и выманила на кухню, — с тобой за компанию потравиться, что ли?

— Пирогом или куревом? — хлопоча у плиты, привычно вступила Лиса в пикировку: краем глаза она приметила, что излюбленный Котом «Беломор» уже наготове.

Разве можно упускать поманивший шанс? Чтобы студент четвёртого курса журфака — и не ответил на вызов женщины, особенно, если та явно сама не прочь? Да ни в жисть!

— О-о, высокочтимая и несравненная жрица сего, — он бухнулся перед Лисой на колени, глянул ей в глаза и потерял мысль, — э-э-э… сего храма…

— Пьянства и разврата, — в тон ему подсказала Лиса.

Но Кота не так-то просто было сбить. Он поднял взгляд к пятну на потолке и недостающее вдохновение обрёл там:

— Жрица храма вечно голодных панков и отощавших порнократов! Приму от тебя даже яд, ибо твоею властию, солнце моё незакатное, будет он во благо моему скорбящему пузу, — громогласно завершил Кот-Кирка свою выходную арию, выразительно шлепнул себя по животу и защёлкал перед беломориной вынутой из кармана Зиппой. Зажигалка явно вела родословную из окрестностей Малой Арнаутской, поэтому огонёк выскочил лишь с шестого щелчка. Терпкое облачко, выданное папиросой, совсем было спрятало Кирилла, но он тут же разогнал дым ладонью, чтобы посмотреть, дошёл ли до Лисы его намёк.

Судя по всему, дошёл ещё прежде, чем прозвучал: она уже поставила на стол пять тарелок и с самым невозмутимым видом разрезала то, что торжественно именовала пиццей. И в самом деле, ну какой могла быть пицца в России в марте одна тысяча девятьсот девяносто третьего года? Правильно, пицца по-русски, в чугунной сковородке с высокими бортиками.

На толстый слой дрожжевого теста (спасибо маме: прислала с оказией гуманитарную помощь, и упаковку сухих дрожжей в том числе), так вот, на тесто Лиса обычно клала обжаренный в каком-нибудь масле репчатый лук. Сверху это дело поливала болгарским кетчупом. Потом брала пару сосисок, резала мелкими кубиками. Иногда — кружочками, так больше нравилось ненаглядным Шурам. Затем Лиса выкладывала всю эту красоту на кетчуп и лук. Потом… о, потом следовала главная фишка русской пиццы. Верно — не маслины. А соленные Кирюхиной бабушкой огурцы! Правда, рассол из них, перед тем как нарезать, надо отжимать хорошенько, — а то потекут, тесто расквасят, оно и не пропечётся толком. И, наконец, сыр! Его Лиса натирала на крупной тёрке. Обычный сыр, «Советский». Можно и «Пошехонский», который, в отличие от «Советского», в магазинах — почти всегда. Тёртый сыр щедрой рукой сеялся на всю предыдущую окрошку, и сковородка с разноцветным содержимым следовала в разогретую заранее духовку. На пару сигарет, не дольше.

— Готово! — провозгласила Лиса, — давай, Кот, кличь Брауна, а то вечно этот бизнесмен со своим телефоном в обнимку — даже не ест толком, исхудал уже совсем.

Парень сглотнул слюнки и раскрыл было рот, чтобы провести ликбез на тему того, почему так исхудал Браун, но спохватился, что нечего посвящать в разные мужские дела женщину. Даже если эта женщина — Лиса. А может быть, именно потому, — в свои без малого двадцать два Кирка Васильев уже немало соображал, хоть и был по жизни обаятельным рыжим разгильдяем, за что и схлопотал от Лисы прозвище.

Лиса и Браун уже почти два месяца как тихо и мирно остались друзьями. Однако, если бы Кирилл хуже знал сестру своего друга, он бы принял её теперешнюю веселую невозмутимость за чистую монету. Хотя внешне всё обстояло просто — Браун захотел свободы, и Лиса в ответ лишь плечом повела: надо — ступай. Отчего девушка не стала цепляться за умницу, который к тому же всегда при деньгах, но при этом упросила брата позволить Брауну по-прежнему жить у них, Кот мог только догадываться. Из Лисы будущий рыцарь золотого пера даже после двух совместно распитых бутылок вина не смог вытянуть ни слова: она всегда предпочитала слушать других, не то, что Сашка — хохмач, сорви-башня и ходячая девичья грёза.

Кирка на всех парах помчался в залу и застал Брауна, в миру более известного как Борька Васин, на излюбленном месте: чернявый, худощавый и невысокий, тот стоял у окна и смотрел вдаль. Плечом к уху прижата диковинка — труба радиотелефона с длиннющей антенной, в руках — неизменная записная книжка, более похожая на гроссбух.

— Замётано, — заканчивал Браун очередные переговоры, — в четверг мои бойцы к вам стартуют.

Больше всего Кот ценил Брауна за умение всех построить, — сам-то он, в лучшем случае, умел строить только себя, и то не всегда — только когда очень нужно. А вот манеру Брауна небрежным жестом доставать пачку купюр из заднего кармана брюк просто терпеть не мог. Борька же ну никак не мог отказать себе в этой маленькой слабости: мать растила его с братом совсем одна, и до последнего времени они жили почти в нищете. Полегче стало, когда Браун окончил с золотой медалью школу в родном подмосковном городке и поступил на экономический факультет МГУ. Сам. Без подтяжки. И без лохматой лапы. Что уже само по себе удивительно. Впрочем, в конце восьмидесятых и не такие чудеса случались…

Случилось оно и у Лисы с Сашкой: тринадцать лет вдовевшая, в один прекрасный августовский день мать вернулась с курорта под ручку с неким Михаилом Леонидовичем, которого представила ребятам и бабушке, как жениха. Поставила перед фактом — и баста, не обсуждается. Сашка, которому не привыкать было к жёсткому характеру матери, принял тогда её выбор с олимпийским спокойствием юноши, которому страх увядающей женщины перед одинокой старостью не знаком даже в теории. Лиса тоже ничего не сказала, но в глазах дочери Татьяна Николаевна увидела не просто согласие с выбором — понимание.

А вот спустя полтора года, за одним особенно вкусным ужином — сосиски и картошка по-французски (то есть, в мучном соусе) — мать их удивила по-настоящему:

— Михаила Леонидовича давний друг пригласил за границу, поработать, лекции почитать. Мы с ним улетаем на следующей неделе.

И блестящими глазами посмотрела на мужа.

Тогда Сашка сорвался. Взвихрился за ним сквознячок, когда он шагнул в коридор и схватил куртку. Дверью на прощание шарахнул так, что в окнах затрещали рамы.

Михаил Леонидович ободряюще похлопал супругу по руке и пошёл на балкон покурить.

А обычно молчаливая Лиса обняла Татьяну Николаевну за опущенные горестно плечи, ткнулась лицом к той в волосы за ухом и прошептала:

— Мамулик… мы уже большие — справимся. Ты не бойся за нас — езжай.

И тогда мать заплакала — этого Лиса не видела с раннего детства:

— Лесенька, ласточка моя… как же мало мы с тобой были, мало говорили. Я и не заметила, как ты выросла.

Лиса притихла и лишь слегка посапывала носом, вдыхая самый лучший в мире запах, запах, зовущий домой, — запах мамы. Татьяна Николаевна помолчала, собираясь с мыслями. И очень осторожно, чтобы не спугнуть покой дочери, вполголоса произнесла:

— Любить надо тех, от кого пахнет мылом, свежими простынями и хорошо прожаренными котлетами. Но мы почему-то всегда очень хотим любить тех, от кого веет дымом костров и пылью далёких дорог.

— Ты — об отце?

— Да, ласточка. И на чью-то беду вы с Сашкой очень на него похожи.

— Почему на беду, мама?

С тех пор миновало два февраля. В первый же год тихо-тихо угасла бабушка, и остались брат и сестра Скворцовы сами по себе — остальной родне оказалось не до них. И пришлось бы ребятам туго, если бы не повидавшая на своём тридцатилетнем веку всё, что можно и что нельзя, Нинель из соседней квартиры. Нинель научила их снимать показания счётчика, чтобы платить за электричество, мастерски изъясняться на общенародном наречии, и, случалось, подкидывала чего-нибудь съестного, — когда Лиса в очередной раз забывала пробежаться по магазинам перед лекциями в институте. А ещё проверяла иногда, чтобы посуду эти невыносимые дети мыли после употребления, никак не перед.

* * *

— Посуду надо мыть после употребления, — лукаво взглянула Лиса на Альку, разомлевшую от тепла и сытной пиццы а-ля рюс. Без пяти минут невестка шутливо отмахнулась от почти уже золовки:

— А мальчики на что?

Кирка отозвался тут же, умудрившись опередить самого Сашку, который только и успел, что поднять в притворном возмущении брови:

— Мальчики у вас, девочки, — и он нахально сверкнул глазами на Лису, — для того, чтобы украшать поцелуями и венками слов эти пепельные локоны! И тенистую зелень этих очей! И эти…

Договорить он не успел — Лиса фыркнула непочтительно, а Сашкина ладонь тяжело легла другу на плечо:

— Любишь женщин, Кот? Вот и давай — начни с мытья тарелок. А ты, сестра, имей в виду, этого зверя…

О чём он хотел предупредить Лису, так и осталось неизвестным: раздался протяжный, нервный звонок в дверь.

Это оказалась Нинель:

— Олеся, — Нинель была из тех немногих, кому Лиса позволяла звать себя настоящим именем, — Олесь, выручай… В коридоре света почему-то нет, и я ключ в замок вставить не могу. То ли слепая совсем, то ли безрукая уже — одно из трёх.

На звук голосов в прихожую вышли Сашка и Браун.

— Сашуль, Борик, поможете?

Браун достал из шкафа свою сумку и выудил оттуда карманный фонарь. В тусклом луче этого фонаря Сашка и обнаружил, что единственная освещавшая коридор лампочка разбита, в замке Нининой двери торчит обломок ключа, а на самой двери написано отвратительное ругательство.

— Вот раздери твою за ногу! — никогда прежде ребята не видели хохотушку и язву Нинель такой потерянной. Каштановые волосы утратили блеск, поник независимо вздёрнутый носик, и, без того миниатюрная, она показалась ещё ниже ростом. Черты лица вдруг потеряли чёткость, и сквозь отменный макияж резко проступил возраст.

Пока Браун подавленно молчал, а Кот и Сашка решали, как сподручнее выбить дверь, девчонки сосредоточенно глядели друг другу в глаза, явно что-то соображая.

— Ночуешь у нас, — у Лисы аж голос зазвенел, — разбираться, что к чему, — утром. В ЖЭК позвоним, может, там чего присоветуют. Пошли, пошли, придёшь в себя.

Браун послал Лисе странно ласковый взгляд, но она этого не заметила, под ручку увлекая Нинель во влажное тепло кухни, пропахшей ароматом небывалых стран.

Всякий, кто впервые попадал на эту кухню, на пару мгновений замирал в дверях, пытаясь привыкнуть к тому, что это — кухня. Сначала в глаза бросались надписи на стенах. Красным фломастером и щедрой Сашкиной рукой «Ум дали, дури дали!» Под ней мелким синим бесом «Моя мечта — надменна и проста» красовались Кирюхины каракули. «Небо горит — мы танцуем в огне!» — ну, это уже Лиса-алисоманка подписала. На торчавшем из стены винте, где ещё недавно крепилась разбитая упрямой Котиной башкой настенная лампа, печально болтался колокольчик. Половину обеденного стола занимали японский магнитофон и россыпь разноцветных кассет. Всем этим любовались плакаты «Арии» и портрет Кинчева, приклеенные Лисой к дверцам кухонных шкафчиков. С противоположной стены, кое-как цепляясь за высохший пластилин, на вошедшего смотрели фотографии Шевчука, Бутусова и Киссов во всей их загримированной красе. На подоконнике лежала опасно накренившаяся стопка книг — её содержимое менялось в зависимости от институтского расписания Лисы. Стопку эту с двух сторон не очень уверенно подпирали импровизированные из бутылок канделябры, похожие более на остроконечные потухшие вулканы. По балке над окном тянулся стыренный из каких-то пыльных закромов (ну, кем — и так понятно) кумач с лозунгом «За связь без брака!»

На холодильнике, на четырёх магнитных буквах из детской азбуки, висел ватман, изображавший из себя стенгазету с заголовком «Бортжурнал». Булавками к ватману крепились записки и записочки.

«Сегодня на базе не ждите, буду утром. БВ» — этот флажок в клеточку появился накануне, а Браун, как и обещал, — спозаранку. Алькин шедевр «Без меня водкой полы не мыть! Ваша ALL» просто было жалко снимать. «Лисёна, мы в рейсе до 18-го. КиС», ещё не успели убрать, хотя ребята уже пару дней как вернулись. Записка «Народ! Я в астрале, не дёргайте!», подписанная зодиакальным значком Весов с метлой вместо нижней черты, появилась ещё в зимнюю сессию, но Лиса и сейчас нередко вывешивала её на двери: курсовики и самостоятельные никто же не отменял…

* * *

«Если ты спросишь, что такое жизнь, раскроется за левым моим плечом крыло цвета рассветного неба. Если ты спросишь, что такое смерть, справа взметнётся кинжалом крыло белоснежное. А если ты, не спросив ничего, прижмёшь меня к сердцу, крылья в несколько взмахов поднимут нас за облака. И там я отвечу тебе, что это — любовь.

Держи меня. Крылья несут нас, пока ты веришь в них, пока я знаю, что нужно тебе моё объятие. Держи меня. Крепче. Не отпускай».

Уже давно и абсолютно без конечностей спал Браун. Ушёл ночевать к себе домой ставший вдруг странно тактичным Кот. Угомонились на своём скрипучем диванчике-книжке Алька и прижавшийся к ней всем телом Сашка. А девчонки — большая и маленькая — всё ещё сидели в прокуренной кухне под песни неведомого француза и при свете оплывающей по бутылочному горлышку свечи.

Нечто проспиртованно-красное в разговоре за жизнь исчезло из будущей стеклотары совершенно незаметно, теперь за вином с той же скоростью следовал подаренный Нинелью на Новый год вишневый ликер. Он оказался явно лишним. После подкрашенного спирта не пейте, гражданки, подслащенный спирт!

— В этом грёбаном мире все только и делают, что развлекаются друг за счет друга. Ты, Лиса, такая наивная и молодая, а вот будет тебе тридцать — и ты сама всё-о увидишь. Развлекаются, молодость себе продлить хотят! А молодость просто так назад не даётся — только если пьёшь чужую кровь, — даже во хмелю Нинель не забывала учить Лису уму-разуму.

Та попыталась что-то возразить, но ограничилась тем, что повела отрицательно ладонью.

— Да прям! Тебя пьют — и ты пьёшь! Будешь пить!

— Не буду. А ты… ты — добрая, хорошая, ты…

— Угу. Скажи-ка это той бабе, чьего мужика я трахаю. И чьи деньги мне перепадают, поняла? Мы на них вот этот самый ликер пьём!

Нинель вдруг развеселилась, поднесла рюмку к свече и попыталась чокнуться с огоньком. Лицо её окрасилось в рубиновый цвет, стало хищным:

— Всё в ажуре, никто не в обиде. Думаю, его жена про нас с ним знает — может, это ей даже удобно? Сама типа на стороне шарится, ну и…

Нина снова усмехнулась непослушными, отчего-то дрожащими губами. Лиса заглянула подруге в глаза и протрезвела.

Голос женщины охрип, стал ещё более тягучим и низким:

— А ту-у-ут… Ко-ро-че, Олеська, он пришёл, а я — не хочу. Ну, вот не-ха-чу, и хоть ты тресни! Он и эдак, и так, а я — никак. Вот прямым текстом ему уже сказала, что не хочу! А он мне руки крутить, за шею аж прижал… И знаешь, что? Дала я ему — лишь бы отстал уже. Вот прям, как стояли, так и… На хрена мне синяки?

Лиса выпрямилась. Голова была ясная до боли. Девушка смотрела, как с губ Нинели пулями срываются слова и свинцовыми каплями несутся к ней, Лисе. Впечатываются в лоб, в виски, пятнают рубиновым сетчатку и падают, падают, падают ядовитыми зубьями дракона в распаханное настежь сердце.

— Только не спрашивай меня про лябофь, не спрашивай, — Нинель встрепенулась, словно вышла из транса, — лябофь — это роскошь, на которую ни у кого и никогда нет ни сил, ни времени. Плюнь тому в глаза, кто станет заговаривать тебе зубы любовью — нет её, это сказка, сопли в сахаре для девочек в розовых очках.

Затрещал фитиль, колыхнулось, качнуло головой пламя, и заметались вокруг огромные тени. Склонилась тяжелая лохматая рыжая голова к скрещенным на столе рукам. Вязким слякотным сумраком опустился на женщину спасительный пьяный сон, и уже не почувствовала она, как под щёку легло мягкое полотенце, а плечи укутало одеяло.

* * *

Доброе утро тихонько вкралось через форточку ветерком и шебутными мартовскими лучами. Солнечные пальцы, шаловливо ласкаясь, коснулись выцветших обоев. Когда-то они были светло-голубыми, а узор из переплетённых листьев боярышника — серебристо-белым. Обои поклеил отец, перед тем, как перевезти маму, Сашку и ожидавшуюся Олесю в новый дом.

Дом этот родился точнехонько на границе города и деревни, что медленно отступала под натиском панельно-кирпичного воинства разрастающейся столицы. Поэтому жившая в доме ребятня, вдоволь наскакавшись у подъезда в нарисованные на асфальте классики, перебегала через двор и оказывалась на деревенской улице. Здесь терпко и бесстыдно пахло навозом, антоновкой и дымом. Но не успел ещё Сашка окончить начальную школу, как ни улицы той, ни деревенских домов с узорными наличниками не стало. И всё, что ещё долгие годы спустя напоминало о том, что здесь когда-то было селение — это исправно родившие яблони да ямы на месте бывших подполов.

Ну, растворилось в небытии прошлое и растворилось, — брат на эту тему и не задумывался особо. А сестра его не скоро смогла без волнения ходить через разбитый на месте деревни парк: на пограничье душу вдруг взрезало — жёстко и глубоко, словно осокой. Лишь со временем стало не так больно — в конце концов, девочка была плоть от плоти этого пограничья: вот только что спускалась на лифте с семнадцатого этажа, а дорогу перешла и, пожалуйста: пыльный просёлок, поле картофельное, ивы серебрятся, и — воздух, простор, ветер! Кто бы мог подумать, что такое возможно — и где? В столице! Возможно — особенно, когда старому городу становится тесно в прежних пределах и он начинает расползаться вширь. Каменным ожирением болеют все мегаполисы — и неотвратимо, безжалостно подминают под себя предместья.

Лето перед рождением Олеси выдалось тяжёлым, раскалённым — вокруг Москвы горели торфяники, над городом висел непривычный, дикий, как и всё заграничное, смог. Мама, с трудом дожидавшаяся в старой коммуналке олесиного появления на свет и переезда в новый дом, маялась ужасно и всё просила отца, чтобы тот перевёз её поскорее из заасфальтированного центра в новорожденный микрорайон, на воздух. Терпеливо ходила гулять с сынишкой на Патриаршьи пруды, чтобы хоть там, в тени лип, у воды получить желанный кусочек прохлады. А мальчику всё было нипочём — да и кому в три года есть дело до какой-то там жары, когда по пятам едет вот такой мировой грузовичок на веревочке? Сашка, этот сын Садового кольца, таким и остался — горожанином аж до самого последнего лейкоцита. С детства души не чаял в упругом асфальте, головокружительном аромате бензина, велосипедах, грузовиках, локомотивах, мотоциклах, да и вообще, во всём, что движется, сверкает и тянет в путь-дорогу на подвиги. Ну, а женщины и машины платили Сашке полной взаимностью.

Брата с сестрой, даже зная о разнице в возрасте, можно было принять за двойняшек: русоволосые, остроглазые, вечно в синяках и к неизбывному страданию бабушки худые до прозрачности. Всё жаловалась соседке: «Аж душа сквозь рубашки светится… уж и кормим их — на рынке Черемушкинском творожок езжу им брать — и режим у них, а всё без толку!» Без толку, без толку — по каким деревьям, чердакам и подвалам брат с приятелями лазает, там и сестру ищи. Но…

Мальчишечьи забавы хороши девочке до поры, до времени. Но наступает странный срок в её жизни, когда вдруг окутывает душу тревожная тишина, хочется покоя, молчания и полёта. Иная в такие минуты идёт к книгам, и жадно, нетерпеливо перекидывая страницы, ищет в них ответы на ещё не высказанные вопросы. Другая целыми днями из комнаты может не показываться — шебуршится себе там с куклами, нашёптывает им что-то жарко, взахлёб. А есть и та, которую уже одолел неясный, но могучий зов, и вот уже тесна ей комната, скучны вчерашние игры и томит заранее известным финалом недочитанная сказка — ей бы уже свои слагать, да не в одиночку.

От ставших вдруг маленькими и непонятными игрушек, из душной квартиры стала сбегать Олеся всё чаще и чаще. Прихватывала с собой книгу из отцовых, чаще всего — о Москве и окрестностях, булку покупала по пути и уходила через дорогу, к реке. В заветное место своё шла — к заброшенному скрипучему мостику, что висел, цепляясь за честное слово склизких глинистых берегов, скрытый со всех сторон горемыками-ивами. Неподалеку журчали три родника, но их сил не хватало, чтобы оживить убитую стоявшим выше по течению химическим заводом реку.

Народ сюда ходить брезговал, а Олеся словно не замечала ни грязи, ни расползшихся, как зубы в старческом рту, досок мостика; ложилась плашмя на них, одну руку под голову, другую опускала к мутному потоку, и, лаская поблескивавшую тускло мёртвую воду, шёпотом уговаривала ту потерпеть — хотя сколько терпеть, и сама не знала. И текли с той водой мысли, тёмные ещё, смутные… как же дальше-то жить? Я — женщина. Ну, пусть не по-настоящему ещё, но ведь — женщина! Чего я хочу? Кого? Любить? Да, да, о, конечно — да… Принадлежать любимому? Но я же не вещь… И никогда не стану, и даже иллюзию такую не буду создавать у мужчины, потому что. Потому что быть женщиной — значит, не быть вещью. Интересно, а как это — быть мужчиной? Не овладеешь — не поймёшь. Но и мужчина — не вещь, а человек, такой же, как и я. Целый мир, вселенная. Тогда почему так часто отдаются люди во власть друг другу? Так проще? Ха, казнить нельзя помиловать? Бред, это же невозможно! Никогда! С мужчиной надо только на равных — или никак! Не то какая тогда это получится любовь? Смех один. И дружить можно только на равных — иначе это уже не дружба. Вот мама никого не хочет знать, а её хотят многие… Звонят по сто раз на дню, в театр приглашают, нас куда-то всё тащить пытаются. А она всех отшивает, потому что считает, что это нечестно: взять — и всё. Она-то ничего не может дать в ответ. Потому что… хотела бы вернуть папу. Она любит его — и нас, потому что мы его частичка. Они были до встречи чужие, а потом полюбили друг друга, чтобы родился Саша, и они стали родные. А когда я родилась — они стали ещё роднее? Нет, не так: они породнились ещё до нашего рождения.

Так текли её мысли, и текла под пальцами печальная радужная вода. Пальцы после едко пахли машинным маслом и тухлой травой, и чтобы не испачкать отцовскую книгу, Олеся оттирала их предусмотрительно прихваченной из дома марлей — уж этого добра в доме, где бабушка — врач, хватало.

Томительно странно читались книги отца, геолога, погибшего в экспедиции, о которой мама наотрез отказывалась говорить даже спустя годы. На полях этих книг хорошо сохранились его карандашные пометки. В той, что о Москве, почти на каждой странице то телефон, то дата, то имя — да у Алексея Скворцова, кажется, весь город ходил в друзьях-приятелях! И оживали названия улиц, и подмигивали задорно окна, и взмахом занавесок провожали дома всегда желанного гостя — и по душам до рассвета поспорить горазд, и помочь, если что — в первых рядах, и когда надо — молчун надёжный.

Олеся всегда самую капельку завидовала брату, который помнил отца — Сашке было пять лет, когда… А ей самой только и запомнилось смутно, как ехала у отца на плечах, и от высоты замирало под ложечкой, а далеко внизу смеялась мама. Смеялась нежно, звонко, как смеются солнечные лучи добрым мартовским утром.

Да, да, да, поистине добрым бывает утро, которое начинается с аромата кофе, вошедшего в комнату… в сон… ой, как же пахнет!

Лиса осторожно приоткрыла левый глаз и тут же сощурилась обратно: Браун раздвинул занавески, и выцветшие светло-голубые обои резво отразили лучи шалого мартовского солнца.

— Вставай, красавица, проснись, открой сомкнуты негой взоры, — продекламировал он и протянул чашку с кофе к той части скомканного в изголовье одеяла, где, по его расчёту, должно было находиться лицо засони.

Засоня меж тем тайком любовалась склонившимся к ней, улыбаясь из темноты своего убежища свежести и силе его лица да окаймлённым густыми ресницами жарким карим глазам… завораживали они, как глаза рокотовских портретов. Однажды это открытие поразило Лису прямо в серединку сердца и осталось там навсегда.

Она приподнялась, приняла из его рук питьё и проворчала больше для виду:

— Уж даже и кофе твоё величество изобразил под цвет радужки.

— Да на здоровье, — ласково усмехнулся Браун и тихонько позвал, — Нинель… просыпайся, коф пришёл.

Лиса подняла от чашки заспанный взгляд — напротив её дивана, на кушетке, куда в последнее время перебрался ночевать Браун, разметалась спящая. Сон красит любую женщину — и пламенела она неведомым цветком, румянцем горячим, рыжими искрами рассыпанных по подушке прядей и вызывающе нежной белизной плеч пламенела женщина в колдовском своём сне.

Но вот пошевелилась она, потянулась сладко так, сладко, и сонные чары плавно сменились молодой, чуть нахальной, назло всему этому миру улыбкой:

— Привет, люди-звери, — пропела хрипловато Нинель, — Браун, ну ты же солнце!

Редкая женщина не делает шоу из ничего. Приподнимаясь, чтобы сесть на кушетке, Нинель повела плечами и дала одеялу упасть на колени. Не скованная обычными женскими латами — всего лишь в кружевную сорочку облачённая — сверкнула щедрая грудь. Но почти тут же почти смущённо одеяло чуть-чуть поднялось вверх, оттенив попутно линию бедра, красоту обнаженных рук, сочный маникюр. Явив себя миру, Нинель, наконец, позволила Брауну угостить себя кофе.

Редкая женщина не с первого взгляда понимает вторую. Поднеся свою чашку к губам, Лиса спрятала улыбку. Хороша, подруга.

А сама не спеша закончила лакомиться горьким, но таким сладким напитком.

* * *

«Чёрт бы подрал эту разницу во времени!», — Татьяна Николаевна уже минут сорок, как лежала без сна и прислушивалась к раннему субботнему утру чужого города в чужой стране.

— Блюм-блюм-блюм, — прозвонили часы на далёкой ратуше. В воображении нарисовался букет свинцовых цветов, и женщина улыбнулась — подростками Саша и Олеся просто донимали маму игрой в ассоциации. Поделиться бы — а не с кем: Михаил Леонидович в данную минуту досматривал сто сорок восьмой сон и плавно переходил к сто сорок девятому.

«В Москве десять — может, уже можно позвонить?» — но она лишь выпростала руки из-под одеяла и напряжённо вытянула их вдоль тела, не позволив себе на цыпочках унести телефон в кухню и там, со скоростью, которой позавидовала бы пианистка Кэт, набрать комбинацию клавиш. «Пусть скворчата ещё поспят. Что-то у Олеси вчера вечером голос был странный — недовольный? Усталый?» Татьяна Николаевна нахмурилась — малышка там совсем не высыпается, и ладно бы только учёба эта вечерняя, ладно — коль нет дневного отделения. Но вбила же себе в голову, что должна ещё и работать! И где? Какое-то подозрительное кооперативное издательство, выпускают то ли учебники, то ли сборники сочинений для поступающих. Гоняют её там, как сидорову козу — как же, нашли себе девочку ответственную… «Неужто ж я бы денег не посылала — ведь посылаю, когда удаётся?! Хорошо, хоть Сашенька на дневном, и при кафедре — лаборантом. Надо бы спросить — а книжки-то трудовые им завели? Что бы ни творилось в государстве, а документы у любого человека должны быть».

— В порядке, — погрузившись в невёселые свои размышления, это она уже прошептала. При этом Татьяна Николаевна не задавалась никогда вопросом — зачем все эти бумажки с печатями и подписями, она просто знала: документы должны быть. Вроде как щит от внешних невзгод. Государство к тебе — р-раз: а что ты из себя представляешь, муравьишка? А ты ему в ответ — на-ка, утрись справочкой из домбомсоцжилкомиссии — человек я!

А про то, что все эти бумажные щиты — не более, чем бумажные, она и подавно не хотела размышлять: иных иллюзий так приятно держаться. И до чего больно с ними расставаться. Татьяна Николаевна повернулась на бок, прижала к животу колени и натянула на голову одеяло. Так привыкла с детства — военного, эвакуированного в далёкое башкирское село детства — и только дырочку оставила дышать. Опьянение заграничной жизнью постепенно уступало сомнениям — чего ради она оставила детей без присмотра? Ну да, иногда удавалось пересылать продуктовые посылки — по крайней мере, непоседы сыты. И даже одеты. Не бог весть что, конечно, — довольно скромные гонорары кочующего преподавателя позволяли отовариваться лишь на распродажах, — но и не обноски. И — всё? Ради еды, ради одежды? Ну, а ради чего же. Что матери ещё нужно? Чтобы чадо было сыто и не мёрзло голышом. И чтобы довольно было жизнью своей. А хорошо ли там скворчатам? Олеся возвращается поздно, Боря её не всегда может встретить, да и Саша тоже. Ну, разве это дело, чтобы девочка одна в одиннадцать вечера топала по тёмным улицам? Швали всякой много, да и по радио вон какие страсти рассказывают! Шайки по улицам, оружие легко купить, наркотики… Секты людей заманивают, деньги из них качают. А Олеся такая открытая, такая любопытная — господи, спаси девочку мою, сохрани, помилуй! Царица, мать небесная, защити, вразуми мою маленькую!

Да, взрослые, сказала тогда Олеся. Всё бы хорошо, только вот дочуня всегда была горазда хорохориться, эдакий ёжик — шкуркой наизнанку. Не то Сашка. Вот уж кто иголки выпускает по поводу и без повода! Всё у него на лице написано — не актёр, нет. Хотя и хорош — загляденье. Весь… Но свернувшаяся в клубочек под одеялом женщина привычным усилием воли запретила себе думать о погибшем, как было сказано в отчёте о той трагедии — «под обвалом», муже. За спиной завозился и всхрапнул Михаил Леонидович. И причмокнул при том.

С Михаилом было хорошо. Надёжно. Увлекательно. Разносторонне образованный, жизнерадостно уверенный в себе, он локомотивом шёл по отпущенным ему годам и как-то даже с удовольствием тянул за собой тех, кто хотел к нему прицепиться. Расставался, правда, тоже легко.

Вот и в утро отъезда, в аэропорту, среди нервно озирающейся и кисло пахнущей тревожным недосыпом толпы, над которой дамоклово висело ожидание таможенного и паспортного контроля, Михаил выглядел так, будто уже сидел в салоне самолёта. Сашка, втиснув крепко сжатые кулаки в карманы брюк, громко молчал о том, где он видел всё это Шереметьево и тех, кто драпает на сытый Запад через образовавшуюся в железном занавесе щёлочку. Олеся глядела на то же в сложных чувствах: с одной стороны — чего в чужой стране ловить, лучше б в своей попытались что-то построить, а с другой — легко рассуждать, когда ни семьи, ни детей, ни стариков-родителей на шее. Вот и выстукивала она облупленным мыском сапога какой-то рваный ритм, исступлённо скусывала с мизинца и без того обглоданный ноготь, время от времени посматривая в сторону матери и Михаила Леонидовича. Наконец, когда объявили регистрацию на рейс, порывисто обняла Татьяну Николаевну, глянула как-то особенно. Чёрными показались в тот момент дочкины глаза. Прижалась снова и прошептала на ухо:

— Мусь, любимый… жена должна быть рядом с мужем. Мы с Сашкой всё понимаем, не тревожься.

Татьяна Николаевна, конечно, не тревожилась. Точнее, теперь она понимала, что всё это время старательно уговаривала себя не. А за скворчат было страшно. Очень. И почему она так легко захотела поверить, что они уже взрослые?

* * *

Ах, коф приходит и уходит, а кушать хочется всегда… Остатки вчерашней пиццы показались наутро тем вкуснее, что всё-таки основательно пропитались рассолом-м.

— Ом-м-м, — не удержала гортанного стона жутко, просто жутко голодная Лиса. Она бы так и плавала в нирване, но долго блаженствовать ей не дали: в дверь раздался позывной Кота — один длинный и один короткий звонок. Вот же ёлки-палки, десять утра, что ему не спится?

Лиса поспешила открыть.

Коридор был уже освещён — похоже, соседи из квартиры напротив разорились на лампочку — и потому озадаченная Киркина гримаса явилась Лисе во всей прелести своего безобразия.

— М-дя-а! — произнес он, окинув взглядом хозяйку, на которой из верхней одежды была только тёмно-красная Сашкина ковбойка. Байковая, мягонькая, и Сашке не к лицу совершенно.

— И тебе утречка доброго, — недоверчиво отозвалась Лиса, настороженно поглядывая на ржавую стерню, которую Кирилл Васильев в остром приступе журналистского вдохновения гордо поименовал модной недобритостью, — только не целуйся.

Увы, это недвусмысленное приглашение пофехтовать пропало втуне: Кот не изогнулся в ловком шутовском поклоне, не промяукал что-то типа «Ну хоть ручку позволь облобызать!», он даже трагикомическую маску снял и был теперь серьезён. Девушка заподозрила неладное.

— Не сотвори добра, Лиса, и не придется отмываться от благодарности, — сумрачным баском возвестил Кир.

— Да что, блин, за…?

И тут она увидела. Коричневый дерматин на двери в квартиру Нинели почти ободран, кое-где — у откосов и притолоки — ещё висят лоскуты, из-под которых торчат пепельно-пыльные клочья ваты. Лиса чихнула. Вата зашевелилась, маленький серый комочек оторвался от нитки, за которую цеплялся, и медленным дымчатым облачком поплыл к полу. Пол был усыпан шматками всё той же ваты, коричневыми обрывками, но среди них Лиса, глазам своим не веря, разглядела и чёрные… Она вмиг оказалась в коридоре, повернулась к своей двери и упала бы, но Кот обхватил её за плечи и крепко прижал к себе.

Дверь в их жилище выглядела не лучше. Тот, кто это сотворил, даже не особо заботился о том, что разбудит хозяев и окажется пойман на месте. Сквозь ошмётки обивки виднелись глубокие царапины на доске, — словно огромный зверь точил об неё когти. Какая паскуда это сделала?

Вслух Лиса едва утерпела ничего не сказать — хотя губы-то уже сложились для ругательства. Взяла Кирку за рукав и потащила его в квартиру.

— Ага, к лисе Алисе кот Базилио пожаловать соизволили, — подобное Сашкино приветствие следовало считать верхом доброжелательности, ибо спросонья Скворцов обычно бывал далеко не белым и совершенно не пушистым. К тому же, он ещё кофе не пил.

Пока Кот в срочном порядке исправлял это возмутительное упущение и варил напиток богов по одному ему известной методе — а Лиса всегда с некоторой грустью признавала, что ни у кого, даже у ненаглядного Брауна, не получалось такого восхитительного кофе, — так вот, пока Кот колдовал у плиты, девушка в двух словах рассказала брату, что стряслось.

Ошарашенный, он шёпотом послал ситуёвину туда, где, по его мнению, она должна была находиться — то есть, очень далеко. Ситуёвина, понятно, никуда не делась, зато ему уже вручили исходящую умопомрачительным паром амброзию, которая минут на семь примирила Сашку с действительностью. Но конец приходит всему (а кофейку, сваренному Котом, почему-то особенно быстро), истекли и Сашкины драгоценные мгновения покоя. Старший брат с ароматным выдохом сожаления отставил чашку и произнёс:

— Не хочется с государством связываться, а придётся, похоже. Ли, давай сюда Нинель с Брауном, — будем ментов вызывать. И потише в коридоре — Алька кемарит ещё.

Лиса на цыпочках прошла через коридор и совсем уж вознамерилась войти в собственную спальню, как вдруг смутилась отчего-то и изобразила ноготками по двери этакое шествие бравой кавалерии. А может, прогулку на изящном ландо, запряжённом породистой лошадкой? Да кто знает, что там за мыслята у этой Лисы под вечно растрёпанными кучерями…

За дверью послышалась шустрая возня, и Браун чуть громче, чем обычно, отозвался:

— Да?

Олеся не стала ничего объяснять через дверь — а заходить и подавно не пожелала. Просто сказала, чтобы Боря с Нинелью топали на кухню — да полегче, пусть Алька поспит.

Но не прошло и пяти минут, как поднялся такой гвалт, что Александра свет Сергеевна оставила сладкий сон на какое-нибудь волшебное потом и присоединилась к митингу.

— Саня — не надо! Никаких! Ментов! — в четвёртый раз Браун произнес это так, что гомонившие ребята, наконец-то, успокоились. И добавил веско:

— Сами разберемся, есть знакомые.

— Боречка, — плачущая, Нинель становилась ещё пикантнее, — Боречка, прошу тебя, это очень личное дело, никого не надо разбираться. Он немолодой уже человек, у него дома и на работе страшные нелады. И я ещё выпендривалась. У него просто крыша поехала!

Браун пристально глянул Нинели в глаза, и Лисе стало ясно — он это так не оставит. Вздохнув, она посмотрела на Алю, которая в этот момент повернулась и пошла за веником — языками чесать всегда можно до посинения, а бардак вокруг уже откровенно достал. Лиса двинулась вслед за ней — не одной же Шурупче всё это разгребать?

И уже с кухни она услышала, как Сашка звонит в диспетчерскую.

Хорошо в гостях, хорошо… Но лишь в собственных стенах так — надёжно. Когда можно встать ночью, чтобы подкрепиться кусочком сыра или ещё какой нехитрой снедью, и не включать электричество: в своём жилище даже темнота светлее. Родные стены оберегают — не подставят угол, не пихнут незнакомым поворотом. Прищёлкивают да поскрипывают половицы, отзываясь на хозяйские шаги. Даже дверца холодильника, и та пробурчит беззлобно, что тоже, в общем-то, рада тебя видеть.

Усталость последних двух с половиной часов тяжело давила на плечи, а в голове словно клейкий туман ворочался, — не жалея маникюра, Нинель вместе с девчонками уничтожала следы ночного вандала и щедро сдобренной напевным матерком работы слесаря. Обдирала остатки дерматина, замывала полы. Когда лентяй Сашка заупрямился и хотел забить плоды их трудов в мусоропровод, демонстративно потащила свёрток к помойке во дворе. Браун, понятное дело, догнал её, свёрток тот галантно отобрал и самолично препроводил в пропахший сладкой гнилью контейнер. И лишь когда их уголок общего коридора стал чистым, как мир в первый день творения, она с наслаждением выпила приготовленный Котом кофе, нежно расцеловала всё население безумного скворечника в посеревшие клювы и притворила дверь в свою уютную однокомнатную норку.

Подошла к тахте. Посмотрела на неё тоскливо и упала в подушки. И не слышала, как вошёл Браун.

* * *

— Браун, обожди! Борька! Ну Борька же! — Лиса вприпрыжку, не замечая луж, хлюпающих уже в кроссовках, догоняла парня, летевшего куда там бронепоезду «Пролетарий», — не гони, постой, что скажу!

Неопределённый взмах рукой и по-прежнему стремительно удаляющаяся спина были ей ответом.

«Орешек знаний твёрд, но, всё же, мы не привыкли отступать! Нам расколоть его поможет киножурнал «Хочу всё знать!» — Скворцовы-дети эту передачу старались не пропускать. Не каждый выпуск, конечно, прочно обосновался в их русых головах, но слова из заставки Лиса непременно взяла бы девизом на свой герб, если бы вдруг случилось таковым обзавестись.

Поэтому она предпочла истолковать жест Брауна по-своему, а проще говоря, проигнорировала его. Ускорила шаг — и вспугнутыми птицами вылетели из некстати попавшейся лужи брызги.

Браун обречённо вздохнул — влажный асфальт причмокивал за спиной всё чаще и громче. Эх, всё-таки женщина должна быть мягкой, ласковой, которой нужна помощь, поддержка, защита — нравились Брауну маленькие, уютные, которых можно носить на руках. Именно такой и показалась при первой встрече Лиса: худая девушка в расхристанной куртке стояла возле фургона, кусала губы и собиралась расплакаться. Промозглый октябрьский ветер лохматил давно забывшую о парикмахере чёлку. Нос обиженно покраснел, да и складка между бровей не отставала. Ото всего этого сквозило таким отчаянием, — Боря не смог пройти мимо, хоть и торопился ко второй паре. Назвавшаяся Олесей, со странной, не то насмешливой, не то очень даже приветливой, улыбкой объяснила, что привезла из типографии заказанные кафедрой издания, но шофёр помочь с переноской отказался, а барышню из деканата и просить-то о таком неловко. Сама ответственная за всё это безобразие уже несколько пачек внутрь здания втащила — но вскоре упарилась и сейчас отдыхает. А в машине ещё оставалась большая часть груза. Да не вопрос! Васин кликнул двух однокурсников, и в шесть рук парни быстро доставили всё, куда надо…

Когда занятия закончились, он вышел из аудитории и напротив дверей в прямоугольнике электрического света увидел Олесю. Она терпеливо поджидала окончания его лекций.

— Я тебя по расписанию вычислила, — всё с той же непонятной своей улыбочкой, сообщила она.

От здания на углу улицы Лебедева и Ломоносовского проспекта до метро «Университет» минут десять спокойным шагом. Они шли полтора часа. И всё никак не могли наговориться — столько вдруг оказалось у них общего. Вот только в музыке не сошлись: Васин русский рок не то чтобы не любил — а так, не переваривал:

— Вторичны они, Олеся. Всю музыку скопировали с Запада. Даже твой передовой БГ.

Олеся не отвечала на это ничего, но её опущенный взгляд весьма ясно показывал, что она не согласна, причём в корне.

— А тексты?! — горячился её собеседник, — ну что за тексты! А ведь кто-то эту чушь ещё и наизусть запоминает!

Олеся лукаво-прелукаво улыбнулась и произнесла речитативом:

— Здесь вполголоса любят, здесь тихо кричат. В каждом яде есть суть, в каждой чаше есть яд. От напитка такого поэты не спят, издыхая от недосыпанья.

— Смотри-ка, умеет же по-человечески выражаться.

У каждого интересного мужчины своя методика отсеивания неадекватных поклонниц. Имелась она и у Васина — при этом женщина говорила «нет» сама. Вроде, и ранимая дамская гордость оставалась цела, и Васинская свобода — в неприкосновенности.

Олесино увлечение русским роком возмутило Борю даже больше, чем курение, — потому что в остальном девушка, казалось, полностью отвечала вкусам этого привереды. А на тех тщательно отрепетированных словах, брошенных им как бы невзначай, размышлением сквозь зубы, сломалось немало симпатичных и очень даже милых девчонок.

Олеся хмыкнула, неопределённо пожала плечом и сказала примирительно:

— Ой, ладно, мои закидоны. Ты вон от Моррисона тащишься, я же не думаю про тебя, что ты пьяница.

Да, да, всё по законам жанра — именно тут он и попросил у неё телефон. Она старательно вывела семь цифр на словно специально дожидавшемся в кармане автобусном билетике (счастливом!), добавив при том, что дома бывает вечером после десяти, а брату можно спокойно оставлять все координаты — Сашка надёжный, как танк. Бережно и быстро лёг её поцелуй на упругую прохладу его щеки — Васин только и успел, что уловить ароматное девичье тепло из раскрытого ворота куртки. И вот уже почти потерял из виду эту странную занозистую щепку в толпе, стекающей в чистилище подземки.

С того дня не прошло и двух месяцев, а Васин уже перебрался из общаги в Олесин мир и стал там своим настолько, что Сашка иногда даже пытался вспомнить, в каком же классе Борька пришёл к ним в школу.

Между тем, Кота этот жёсткий и умный парень сильно напрягал, хотя Кирка и скрывал это старательно — нечего друзей зря огорчать. Впрочем, когда наречённый Лисой — за красивые, разумеется, глаза — Браун предложил ему и Скворцову работу, Кирка отказываться не стал: уж двести баксов на дороге не валяются — студенту деньги всегда нужны. Да и компания хорошая… что ещё надо в двадцать-то лет? Но никак не мог себе Кот признаться в том, насколько же Васин его восхищал. Всем — начиная от организаторского таланта и заканчивая тем, что никогда не жалел ни о чём. И правда, чего думать да гадать, как оно было бы, если бы? Выбрал одну дорогу — и топай себе по ней. Решишь свернуть — да ради бога, но помни, что по иным путям ход закроется. В любви Боря неукоснительно следовал этому принципу, и кстати оказался он в бизнесе — почти таком же увлекательном деле, как и наука страсти нежной.

Одна американка давно сказала, что хитрый человек набивает карманы на разрушении империи, а умный — на созидании оной. Хлопотнее второму, разве что. Ну, это как раз молодым и по вкусу — когда шум, гам, тарарам и весело. Обострённым нюхом Васин чуял, что пенки с рухнувшего государства уже сняли все, кто имел хоть малейшую к тому возможность. Но скучной казалась правнуку купца первой гильдии эта шакалья манера — строить-то куда интереснее! К расцвету кооперативов он ещё возрастом не вышел, потому в торговлю аудиозаписями и джинсами внедриться не удалось: своих там не оказалось никого. Возиться с продуктами и прочими тряпками Боря не хотел. Всякую же технику уважал с детства: отец-инженер, пока был жив, всё время что-то собирал, ремонтировал. Больше всего маленький Борька любил играть с оловянным припоем, а запах канифоли и раскалённого паяльника были такими же родными, как отцовские руки.

Техника… она нужна людям не меньше, чем еда и одежда. Зрелища, музыка, комфорт — почему работающий человек должен отказывать себе в этих удовольствиях? Почему бы не доставить их человеку, который может за них заплатить? Главное — всё и всех организовать.

Да, безмерно восхищал Кота этот сукин сын Васин — даже тем, что завоевал недотрогу Лису.

Спички вспыхнули одновременно, но лишь одна превратилась в факел. Зима и весна пролетели у Бори с Олесей как упоительный тур вальса, а летом… что-то надломилось летом. После того, как она в ответ на его предложение уйти из издательства и заниматься только домом и учёбой, ответила резковато:

— Я хочу, могу и умею работать — почему мне нельзя этого делать?

Эмансипация хороша как тема светского трёпа и в чужих жёнах. А когда декларацию независимости излагает та, с которой был бы не прочь… ой, нет. Жизнь одна, и не хочется к старости пенять друг друга за бесцельно прожитое. Но свою первую и оставшуюся единственной годовщину Браун с Лисой таки отметили.

Парень ещё раз тяжело вздохнул, но вспомнил вдруг, как легко и без сцен Олеся его отпустила. Поэтому запыхавшуюся и разрумяненную мартовским ветром преследовательницу встретила улыбка:

— Да, я уже двадцать три года Борька. И даже Васин. Чего изволишь, мадемуазель?

Мадемуазель в ритме автомата Калашникова изъявила желание не оставлять вышеупомянутого Борьку Васина одного, потому что видела, как тот вышел от Нинели в глубокой задумчивости, быстро оделся и выскользнул из дома. Не надо быть знаменитым жителем с Пекарской улицы, чтобы догадаться — разборку Браун решил учинить сам. А так как потерявший всякую способность складывать два плюс два мужчина рискует сварить совершенно несъедобную кашу, рядом нужен друг, владеющий простейшими навыками дипломатии. Естественно, для деликатной миссии сочла наилучшей кандидатурой саму себя. И вот мадемуазель здесь.

Браун открыл рот возразить, но на ветви соседнего боярышника с оглушительным чириканьем опустилась воробьиная свадьба. Гуляли знатно и от всей души. Вопли про то, как им всем горько, перемежались хвалебными речами в адрес молодых и щебечущим флиртом молодежи.

Испустив третий за последние две минуты обречённый выдох, Браун молча указал подбородком в сторону дома, стоявшего в глубине двора. Девушка коротко кивнула и первой двинулась в указанном направлении.

Чем ближе они подходили к цели, тем громче стучали сердца обоих. У одного — от гнева, у другой… ото всего и сразу. Переживания женщины — это коктейль похлеще молотовского, и надо быть или беззаветно любящим, или профессионально терпеливым, чтобы разобраться в его составных частях и сохранить при этом душевное равновесие.

Двор, по которому они шли, являл собой весьма обширную площадку. С трёх сторон его обрамляли дома, с четвёртой — невнятная проезжая часть, по совместительству служившая и пешеходной дорожкой; самый короткий путь к нужному ребятам подъезду. Чуть в сторонке стояла похожая на Емелину печку котельная — и отличалась от прототипа лишь тем, что небелёная была, кирпичная. Местные молодёжь и подростки уже давно приспособили «котелку» для своих игр — а недавно кто-то, не жалея краски, намахал на кирпичной стене «ДА! ДА! НЕТ! ДА!» Надпись внятно читалась из окон дома напротив и теми, кто шёл мимо — а уж под шаг ложилась просто изумительно: «да-да-нет-да!»

Сам дом всей своей пятнадцатиэтажной тушей нависал над палаткой «Союзпечати», в которой окрестным жителям продавали выпивку, закусь и покурить. Огромная коричневая лужа раскинулась за той палаткой. Пахло сырой землёй и следами всевозможной пищеварительной жизнедеятельности. По берегам водоёма виднелись следы чьих-то незадачливых каблуков. Ровно за лужей раскорячилась металлическая конструкция, под народным названием «муравейник», а детьми именуемая попросту — лазилка. В непосредственной близости от неё вратами в неведомое высился остов качелей — проржавевшие опоры и перекладина ещё имелись, а прутья, к которым некогда крепились сиденья, уже отпилила чья-то недрогнувшая рука. В серой грязи торчали худосочные ясени, мучительно тянувшиеся к равнодушному небу из вечной тени многоэтажек. При взгляде на эти деревья немедленно хотелось водки.

— Батя, ну, вставай же, батя, — подходя к палатке, Браун и Лиса услышали умоляющий, простуженный тенорок.

Ещё четыре широких шага — и они увидели говорившего и его батю, явно перепутавшего асфальт с кроватью.

Шедшая мимо женщина глянула на попытки паренька вернуть упившемуся отцу вертикальное положение, и приостановилась:

— Уши ему разотри пожёстче, да сил не жалей — должен очухаться.

Коротко кивнув, тот доброму совету последовал. Эффект получился неожиданный — не раскрывая глаз, пьяный начал громогласно материть всех баб на свете… особенно досталось какой-то лярве Нинке.

Сердобольная советчица отшатнулась и торопливо двинула прочь.

Ребята уже почти прошли мимо этого тягостного зрелища, но звук знакомого имени вонзился обоим меж лопаток, остановил и заставил обернуться.

Браун всегда выбирал самый верный путь, но при этом несколько раз прокручивал ситуацию в голове, прежде чем. Из-за этого казался Лисе тугодумом: сама она решения принимала моментально и чаще всего — как бог на душу положит. Правда, в подсказках интуиции она не видела ничего запредельного. Когда-то давно попалась ей на полях очередной книги заметка отца: «Интуиция — это способность мозга обрабатывать всю полученную информацию и делать выводы в особом, скоростном режиме. Возможно, ускорение провоцируется стрессом?» По логике этих мыслей, Лиса находилась в стрессе постоянно — и девушка стремительно подошла к парню, который сражался с одолевшими «батю» змеями.

— Давай, помогу.

Последовал вполне предсказуемый ответ:

— Отвали, а?

Лиса всмотрелась в собеседника — Лёшка! Лёшка Белых, из «А» класса. С первого по десятый в параллельных оттрубили, но иногда пересекались во всяких школьных делах — и даже один раз на дискотеке медленный танец станцевали. Под «Сюзанну» Челентано.

— Лёш, я Олеся Скворцова, помнишь?

Он, наконец, поднял лицо. Неприветливое, без намёка на улыбку:

— Помню. Отвали, — и добавил, чуть поразмыслив, — пожалуйста.

Лиса присела на корточки рядом с ним и разругаться предложила потом — а сейчас человека надо с земли холодной поднять и в дом увести.

С разумным доводом парень смирился: в одиночку высокого и ширококостного отца ему удалось разве что с места сдвинуть волоком и то, недалеко. Лиса через плечо бросила Брауну взгляд, который тот понял сразу же. Подошёл:

— Не лезь, Ли, мы сами.

Стараясь не слишком часто вдыхать носом, ребята кое-как вставили плечи под грустный свой груз. Лёша подстроился в ногу с симпатичным невысоким парнем, в глубине души поблагодарив кого-то доброго и понятливого за то, что окна их квартиры выходят на другую сторону, и мать не может видеть позорной процессии: двое парней тащат висящего на плечах огромного мужика в короткой распахнутой дублёнке, а впереди, то и дело оглядываясь на них, плетётся девчонка с выловленной из той самой лужи ондатровой ушанкой в руках.

* * *

Интересно, кто-нибудь считал, сколько в мире слов? Бог весть — они рождаются и растворяются в других словах, прорастают из них новыми смыслами и формами, то отдавая свою кровь матери-речи, то столь же щедро отбирая её. Вечная круговерть.

Но сколько же слов — только информация. Лишь у некоторых есть подлинная, чистая и даже повторением незамутнённая сила — потому что через них говорит сама жизнь.

Слов этих немного, и одно из них — дорога.

Дорога, дорога… Сколько же в тебе тайн! Сколько ни говори о тебе, а всё равно — и половины не скажешь. У каждого ты своя. Проложенный кем-то путь, отсюда — туда. Иногда — обратно. Кому-то — гонка за седьмым горизонтом. Или движение ради новых открытий. А вообще, дорога — это единственное настоящее, которое у нас есть. Мы вечно в пути, постоянно идём от начала к началу, и так — в бесконечность.

Где-то она сейчас ведёт тебя, твоя дорога? Где ты, Сашка, горячий, стремительный, родной?

Аля свернулась калачиком и закуталась в одеяло — замёрзла без Сашки, да и собственная постель казалась чужой. Впрочем, мать не любила, когда дочери и этому её — другу? — случалось провести ночь у неё в квартире. Юноша и его — подруга? — платили Светлане Анатольевне полной взаимностью. Поэтому большая часть Алиной жизни уже давно шла в скворечнике. Однако, когда Сашка уходил в рейсы, Аля ночевала у матери. Несмотря на без малого двадцатилетнюю дружбу с Олесей (сначала в одной песочнице сидели, а потом в одном классе), она стеснялась оставаться у подруги на ночь, когда её брата не было дома. Смешная!

Лиса уже даже и не настаивала: Сашка с Шурупчей сами разберутся, что к чему и как, а терять подругу из-за всяких там непоняток и переклинов в голове казалось Лисе попросту неразумным.

Сашка, разумеется, всё знал. Подобно Олесе, недоумевал по этому поводу, но не хотел перечить Але. Однажды он ей прямо сказал, что ему было бы спокойней, если бы она ждала его дома. На это Аля быстро, словно ответ давно созрел, проговорила:

— Не хочу, чтобы меня кто-то видел такой — без тебя.

Дом, в котором Аля жила с родителями, стоял через дорогу от железнодорожной станции — мать регулярно ворчала, что живут они, как на вокзале. Мать всегда находила повод для недовольства, и отца, по мнению дочери, затюкала совсем. Он уже даже не пытался отвечать на причитания жены, только встряхивал молча раскрытые во весь разворот «Известия», поудобнее устраивая перед близорукими глазами очередную колонку. Ломкий скрежет газетной бумаги навсегда остался у Али связан с тем унылым, что знакомые её родителей и соседи считали вполне благополучной семьёй.

Але всю жизнь, с детства, нравилось перед сном с головой прятаться под одеяло, пеленаясь в него так, чтобы шерстинки сквозь прохладный хлопок пододеяльника тонко покалывали поясницу. Оставляла лишь дырочку для воздуха. Ложилась на бочок и слушала, как идут поезда. Когда шли тяжёлые, длинные товарные, подушка легко, но всё же подрагивала под щекой. И Аля играла: вот, поезд несёт её в далёкое-далёкое, нескончаемое и, конечно же, самое лучшее путешествие на свете. И засыпала она, и сны её были полны странствий, и всегда — вместе с кем-то высоким, светлым, который держал её за руку и вёл за собой. Лишь однажды сон её напугал. На секунду вроде бы склонилась к цветку на обочине, а выпрямившись, увидела, что спутника рядом нет. Тут же как-то странно потемнело, и вокруг оказался лес, тускло освещённый луной. Одежда вдруг стала тесной, и разом пропали все направления. Спустя несколько бивших кровью в виски мгновений впереди послышался певучий голос, окликающий её, и девушка медленно, то и дело царапаясь и ударяясь ступнями о корни, побрела на зов. А за спиной шумно и страшно рушился лес, и растворялась в пустоте тропа. Зов звучал всё время где-то поблизости, но дойти до того, кто звал, казалось мучительно невозможным.

Этот нелепый сон так напугал Алю, что она не могла забыть его даже спустя годы — а привиделось ей всё это ещё в седьмом классе. Правда, в Сашку она была влюблена уже тогда.

Кто-то, наверное, не согласится, что от влюблённости до любви тоже — дорога, и однако же, оно именно так. Только не всякому хватает сил одолеть это расстояние, вот и поворачивают назад. Или топчутся на месте, не зная, на что решиться. Конечно — ведь впереди дорога ещё труднее.

* * *

— Горел асфальт! От солнца и от звезд! — в кураже Сашка мог и один переорать включенный на полную громкость магнитофон. А уж в паре с Котом — как нечего делать.

Басовым риффом навстречу неслась трасса. Дальний свет фар скальпелем вскрывал пространство, и оно неохотно поддавалось напору, на два-три удара сердца обнажая дорожные указатели, сонные домишки придорожных поселков, наглухо закрытые деревьями обочины. Улетали в небытие километры. Изумлённо глядела ночь вослед стальному лезвию, вспоровшему её покой.

До возвращения оставалось полторы сотни километров — и почти час дороги.

Всё шло по плану, а рейс — по привычной, уже не раз отработанной схеме. За соблюдением оной, как водится, приглядывал Браун. Накануне утром Сашка и Кот приехали в Питер. Из столицы их привёз не кто-нибудь, а сам Палыч, водитель и автомеханик, гордиться которым мог бы даже господь, если бы ему зачем-то понадобился гараж. Но вездесущему автомобили как-то ни к чему, поэтому гараж содержал не он, а армейский дружок Палыча, у которого тот и останавливался на постой, когда приходила пора очередного рейса. Заодно и денежку помогал заколачивать.

В потихоньку расширившийся за последние месяцы гараж к дружку подгонялись с финского парома бэушные машины, в основном излюбленные обновляющимися русскими мерсы и бээмвушки. А уж с этой перевалочной базы вольнонаёмные гонщики, вроде Скворцова и Кота, доставляли бывалых «европеек» заказчикам. Браун отвечал за московский, самый оживлённый сектор бизнеса, а в команду к себе позвал двоих друзей, Палыча, его сына и ещё пару надёжных и горячих ребят, с которыми в детстве ходил пинать мячик на пустыре за домом. Палыч-то их и гонял оттуда — азартные вопли мальчишек мешали ему отсыпаться после смены.

— Горел асфальт! Под шум колес!

Давно это было или недавно? Да кто его знает? По годам — всего-то ничего: каких-то семь лет тому назад ещё сходили с ума по Марадоне и Пеле, перед смешливыми девчонками фигуряли, пытаясь выплести ногами и мячом путь к загадочному женскому сердцу… А по жизни? А по жизни с тех пор целая и прошла — да со всеми атрибутами: надсадно родились, кровью окрестились, пожили торопливо, увенчав сей конфуз судорожной кончиной. И за какие такие грехи отпустило небо ещё один шанс — мало кто задумывался. Не до философии тут — и не до жиру.

Нынче ребята гнали мерс, и по безмолвной договорённости машину вёл Сашка. Обычно на дорогу им отводилось восемь ночных часов, но семьсот с небольшим километров от Питера до первопрестольной они пролетали чуть быстрее. Нарушали инструкции Палыча, конечно, нарушали…

Кот предпочитал бээмвушки — за неповторимый голос движка, низкий, тягучий… такой у влюблённой женщины бывает — но и на мерседесах вполне мог подменить Сашку; для того и полагалось ходить в рейс парой: первый пилот и пилот номер два, он же штурман. Мог бы подменить… да только Сашка провозгласил себя рыцарем прекрасной дамы Мерседес Бенц, и лучшему другу уступал поводья лишь в крайних случаях. А таких за без малого год, что они накатали, было всего два.

Песня закончилась, и Кот автоматически точным жестом ткнул на перемотку — назад. Несколько секунд они ехали в тишине, которая могла бы и оглушить, но мешал шорох резины по влажному асфальту да мягкий скрежет плёнки в кассетнике.

Дорога плавно пошла вниз — после валдайских русских горок с их перепадами высот и крутыми дугами поворотов этот пологий спуск дарил передышку, и Сашка любил его. По левую руку задумчиво текла Волга, темнел на дальнем берегу лес. Если бы мы могли выбирать место, где умереть, Скворцов предпочел бы здесь. Почему — и сам не знал. Просто уж больно хорошо ему тут было. Он бросил рычаг на нейтралку, убрал ноги с педалей — и по уставшим мышцам потекло наслаждение. Стрелка спидометра ушла чуть правее, но до ста сорока не дотянулась.

Кот выждал ещё пару секунд и включил play чётко на паузе между песнями. Салон наполнился треском иглы по виниловым дорожкам — эта запись ещё не была почищена от шумов.

С первыми аккордами Скворцов приободрился, выпрямился в кресле, нежно вставил пятую передачу и легонько вдавил педаль газа. Покорённая его ласковой властью, машина отозвалась лишь водителю понятным напевом — и вот уже опять Кот не успевает ловить взглядом километровые отметки на обочинах.

— Горел асфальт! Ты чувствовал тепло!

Порывами встречного ветра налетала на лобовое стекло прозрачная тьма, неохватная пустота кружила в небе над путниками.

Салон обволакивал ласкающим уютом — словно родная берлога. Чертовски удобный руль послушно лежал под Сашкиной левой ладонью, а правая, как на скипетре, покоилась на рычаге скоростей. И лишь взгляд выдавал напряжение гонщика: это его глаза раздвигали пространство впереди. Сашка думал о том, как он поцелует Альку при встрече.

Кот поплотнее запахнул куртку, и почти улёгся в пассажирском кресле. Полуприкрыв глаза, он смотрел на красивый, очерченный призрачным светом приборов профиль Скворцова и думал о губах его сестры.

Ровно гудел мотор. Машина летела сквозь ночь. Динамики похрипывали в такт рыдающим на высоких нотах струнам. И уже вполголоса подпевали любимой группе ребята. Свои слова им были не нужны — всё звучало в песнях, под которые они жили.

— Горел асфальт! Смертям! Назло!

* * *

Плывёт по вселенной крохотный и слегка сумасшедший кораблик Земля, подставив неспешному звёздному свету необъятные паруса небес. Кружится в вечном вальсе, меняет континенты и обычаи, эры и наряды… как сейчас, к примеру: над южным полушарием воцаряется осень, а над северным — куролесит весна. Никогда не бывает скучно на этом корабле — и любой, кому посчастливилось попасть на его гостеприимный борт, остаётся тут навсегда.

Ветер спешил, спешил. Гнал во всю мощь крыльев. На лету зачерпнул в левую ладонь жару Сахары — а в правой нёс просоленную пену океана. Он знал — она уже отворила окно и смотрит в гаснущий на западе камин: ждёт.

Мелькнуло и осталось далеко позади Средиземноморье — крепко спала эта древняя земля, даже не заметила прикосновения могучего атлантического ветра. Лишь кипарисы качнули бархатными макушками в ответ на его влажное тепло да пробудились тёмно-розовые почки на миндальных деревьях.

А он уже нёсся над великой и славной рекой, которую не всякая птица решится перелететь, и лукавой улыбкой светила ему вослед зелёная луна.

Окна были раскрыты настежь — чтобы ночь скорее вошла в дом, наполнила озорной свежестью все этажи, все комнаты. Олеся сидела на подоконнике и встречала апрель. Огромная бабушкина шаль щекотно покалывала шерстинками плечи, спину и чуть ниже… наставления любящих людей надо выполнять неукоснительно, а натурам мечтательным — и подавно.

Тихи и пустынны, лежали внизу улицы, тяжкая хмельная одурь накрыла их пропотелой телогрейкой, и от того ещё выше, ещё дальше отстранялось небо. Ревнивые фонари остро резали мертвенно-белым светом по зрачкам тех, кто вспоминал холодной той весной поднять взгляд на льдисто мерцавшие звёзды.

Скудная городская земля исходила солоноватым паром, молитвенно ластясь его теплом к лицам и рукам одиноких прохожих, блестела влажно, призывно… но они брели мимо, дальше, в дремучем сне, и не чуяли этой, покинутой небом, нежности.

Пришедший с далёкой Атлантики, от самых Ястребиных островов ветер ничуть не устал. Он как мог, продлевал последние минуты перед встречей, кружил над спящим городом. Редкие мохнатые облака от греха подальше решили сами уплыть с его пути — и над крышами распахнулась сияющая тьма. А ветер, меж тем, ерошил верхушки тополей и каштанов, касался чутких ветвей берёз. Мимоходом покружился у сонной речки. И всё не сводил глаз с замершего в ожидании женского лица. В распахнутом под самой крышей окне. В доме на окраине столицы.

Он совершил ещё один неторопливый оборот над притихшим в темноте городом. Вот, бережно поднял нерастраченную любовь одинокой земли, обернул её зноем великой пустыни, и обвязал подарок кровью океана.

И лишь после этого позволил себе приблизиться к истосковавшейся женщине.

Она вдохнула полной грудью, растворяясь в потоке ласкового ветра. Дождалась, дождалась, сумела выжить одичалой зиме назло! Дождалась пряной апрельской прохлады! Кровь вскипела вечно юным огнём жизни. Алмазно брызнули во все стороны последние оковы холода. И упала на пол старая, ненужная теперь шаль…

Днём всё ясно и понятно, днём всё решено и взвешено — и лишь ночью можно услышать, как бьётся под тайными покровами великое сердце жизни. Поэтому, когда ночь зовёт тебя в путь — не перечь. Иди. И услышишь.

Лиса открыла дверь и замерла, по давней привычке балансируя на волшебной секунде между «ещё здесь» и «уже там». Из комнаты Сашки и Альки слышится мерное дыхание в четыре дырочки. В квартире Нинели тоже тишина… что ж, все спят — можно их и оставить до рассвета.

Дверь закрылась за хозяйкой без единого скрипа — вот что значит не пожалеть масла для петель. Закрылась, но не отпустила сразу: пристально смотрела вслед, словно ожидая прощального взгляда через плечо. Олеся не выдержала и, повинуясь зову, обернулась. Счастье, когда тебя понимают — и дверь ярко просияла надписью, что появилась на ней в день, когда Лиса и Браун помогли донести до дома несчастного поклонника Нинели.

Вспоминать об этом до сих пор было стыдно и больно — особенно, когда до Лисы вдруг дошло, что Лёша всё знает и всё понимает.

Парни пыхтя втянули тяжко обвисшее тело в лифт. Машина медленно сдвинула челюсти и начала подъём. Тем временем Лиса на секундочку представила себе картину: сейчас они позвонят в дверь, Лёшина мама откроет дверь и увидит всё это.

— Ребят, Лёш… а может, погодим домой пока?

Лёша отозвался не сразу — явно раздумывал, что можно сказать этим двоим, а что — нет:

— Мать и так с ума сходит. Бати со вчерашнего вечера нет. Мы уже и в больницы звонили… Милицию пока не хотели подключать.

— А она знает, что ты отца уже нашёл?

— Нет.

— Тогда давай обождём ещё — ну, пусть он хоть немного в себя придёт.

Что-то тяжко и хрипато подсвистывало у отца в груди, мешая дышать по-человечески. Лёша задумался. Перед глазами словно кадры слайдов мелькнули: вот он бежит на другой конец микрорайона в гараж, надеясь застать отца там, вот обходит методично двор за двором, вот — нашёл, в десятках метров от собственного дома. В словах девчонки вроде и был смысл, но там же мать вся извелась…

— А… такое уже бывало? — робко коснулась затянувшейся тишины Лиса. Тишина натужно зазвенела — но выдержала: ресницы парня дрогнули — он хотел зыркнуть на эту… эту! Да побоялся ненароком сделать ей больно. Потому совсем опустил взгляд, ещё жестче сжал губы и продолжил молчать. Только кнопку ткнул этажом ниже своего.

Лифт послушно остановился.

Лёша поколебался ещё немного, а потом попросил Лису открыть дверь на пожарную лестницу.

Наощупь по шершавым и сухим от пыли стенам дети добрались до ступеней и опустили на них пьяного. Сами нахохлившимися воробьями расселись рядом и уткнули носы в колени — чтобы хоть как-то дышать вонью, населявшей лестницу.

Мужчина откинулся спиной к стене, поводя вокруг себя полуприкрытыми мутными глазами. Он явно ничего вокруг не узнавал, но дар речи постепенно возвращался:

— Гады все! Твари! — всхлипнув и мучительно преодолевая сопротивление парализованных алкоголем языка и губ, он выкрикнул: — Страну! Угрохали!

Эхо лестничных пролётов послушно отразило его вопль — и все последующие тоже. В которых выл такой ураган, что хотелось схватиться за голову и убежать. Но они остались там, покорно слушая хмельную стонущую ругань. А что ещё оставалось? Страна — она у нас одна, если все убежим — то что же останется? Кто?

Говорить с ним было бесполезно — он не слышал. Да и получилось бы возразить? Или возражать? Это взрослые целыми вечерами сидят у телевизоров, вглядываясь в прозаседания, вслушиваясь в бесконечные потоки слов с экранов, газетками шуршат — вот и есть у них аргументы друг против друга. Это взрослые уже давно повзрослели и забыли во всех своих непонятных драчках, что значит — быть молодыми и жадно, до самозабвения любить всю эту дикую, непонятную жизнь. Это взрослые на разные лады то напевают протяжные мантры в защиту демократов, то под красными флагами разевают перекошенные рты, то горькой заливаются… А жить-то, жить когда уже начнём, когда?

Белых-старший, меж тем, склеивал матерные эпитеты с такими именами, что муторно становилось. Мрачная картина вставала из отрывистых недоговорок постепенно трезвевшего человека. Лису будто раскалённым гребнем против шерсти чесануло — а ведь, Михаил Леонидович уже не вернётся обратно. А значит, и мама… Никогда.

Сколько времени Лёшин отец приходил в чувство — Лиса не знала, но пачка «Магны» уже подходила к концу.

Девушка не стала задавать тревоживший её и Брауна вопрос — нечего сейчас о Нинели вспоминать, ну совсем ни к чему.

Иной раз шелковистая женская ласка может хоть ненадолго примирить с тем, что жизнь не удалась ни разу — и лечение это тем ценнее, чем гаже на душе. Кого-то жар мужских ладоней удерживает от последнего шага в отчаяние… а когда человек, у которого просишь немного тепла, стряхивает тебя, словно налипшую грязь, все хронические обиды начинают терзать одновременно. Не отпихивайте друг друга, люди — может, тогда в мире станет меньше боли?

— Лёха? — это отец вдруг разглядел сына. — Лёх… У меня… это… работы больше нет.

Ответ был нескорым, но простым:

— Пойдём домой, к маме…

Борис ещё что-то порывался сказать Лёше, но девушка бесцеремонно потащила своего друга за рукав к лифту.

— Пойми — это же ущерб имуществу! — кипятился Борька, пока они спускались вниз, — а моральный ущерб какой? Да и вам с Сашкой тоже перепало! Надо этих Белых на счётчик поставить! Если старик не может — пусть сыновья платят!

Лиса в ответ скорчила ему одну из тех гримас, которые Браун совершенно терпеть у неё не мог: скривила рот, нос сморщила и вдобавок пальцем у виска покрутила. Ну что ты будешь делать с этой юродивой?! Борьке хотелось встряхнуть Лису так, чтобы в голове у неё всё, наконец, встало по местам. Вечно всех жалеет, дурёха, всех старается понять и никогда не умеет свою выгоду просчитать. Дитя цветов запоздалых, блин! Ладно, жизнь научит, если раньше не прибьёт.

— Не злись, — попыталась девушка успокоить бурю, гулявшую в карих глазах, — ведь, главное, с Ниной всё в порядке. А так — ну, бывает, люди ссорятся, делают сгоряча гадости друг другу, потом мирятся…

Про себя же подумала, что хорошо бы у Лёшкиного отца хватило ума просто забыть Нинель.

— А если я не хочу, чтобы они мирились? — вопрос прозвучал жёстко, но откровенно. И за эту откровенность Лиса простила Брауну ещё одну рану. Только вот руки сами собой спрятались в карманы джинсов, острый нос независимо задрался, а левая бровь собрала на лбу ироничные складки:

— Прелесть моя, тебя же не надо учить, что делать? Дядьку только не трожь, и вещи собери сам.

Браун дёрнулся, отшатнулся, но промолчал. Постоял немного, очухиваясь и прикидывая варианты. Затем почти бегом догнал уже довольно далёко учесавшую Лису, схватил за куртку. Рванул к себе. Прижал её дурью башку к плечу:

— Друзья?

Вернулись они в полном молчании. Пока Браун собирал вещи, Лиса сидела на кухне и с интересом рассматривала пылающий на кончике своей сигареты уголёк. Алька тихо примостилась рядом и разгадывала кроссворд, время от времени с шумом листая энциклопедический словарь. Но её подруга, обычно не упускавшая случая «почесать интеллект», — так она называла передавшуюся от мамы страсть к кроссвордам, — на сей раз Лиса даже ухом не повела в сторону заманчиво расстеленной Алькой «Вечёрки».

Основательно проголодавшийся за день Сашка пришёл погреметь сковородками: решил приготовить любимую Лисой глазунью (по правде говоря, это было лучшее блюдо Скворцова — оно же единственное, ему подвластное). Он обжарил в масле лук, залил его аж четырьмя взбитыми белками и дождался того сказочного момента, когда сия красотища стала белёсо-матовой. Лишь после этого украсил своё творение подрагивающими желтками, которые тут же уютно погрузились в рыхлые, как перьевая подушка, белки. И вот уже получившееся нечто мягко шкворча доходит на маленьком огоньке, вызывая прилив желудочных соков у всех, кто имеет счастье сей шедевр кулинарии обонять. Сашка меж тем трёт немного сыру — всем троим по чуть-чуть. Для вкуса. Ну и чтобы тянучки получились — сырные тянучки Олеся с детства обожает. Сыроежка — что с неё взять?

После ужина Алька и Сашка незаметно испарились в свою комнату, тихонько притворив дверь: даже накормленная сырной яичницей и заметно оттаявшая потому, Лиса не скрывала желания побыть одной.

Стеной окружила девушку тишина, лишь подтекавший кран мерно стучал водой по раковине, да капали с часов секунды.

Груда окурков, заполонивших пепельницу, подозрительно напоминала пирамиду с картины Верещагина. Бесславно окончила своё существование на вершине этой зловещей кучки очередная сигарета, и Лиса потянулась за новой. Но, к огромной её досаде, пачка оказалась пуста. И заначки — тоже. Ну, что ж… хватит, не то никотин из ушей польётся — некурящая Алька периодически дразнила этим своего любимого и его непутёвую сестру.

Лиса резко встала, шагнула к окну. Сказанные Брауну слова жгли до сих пор, и ещё будут жечь — годами, годами. «Ну! Что! Стоило! Тебе! Промолчать! Дура!!!» А он молодчина — не дал всему развалиться окончательно. Да и о Сашке с Котом она совсем не подумала — им-то каково бы пришлось? Лиса снова вспомнила тон, каким Браун произнёс остановившее её «Друзья?» Конечно, милый, конечно. Прости меня.

Может, и к лучшему, что я потеряла тебя так — а не иначе… Бабушка говорила мне, что не живут в нашем роду мужчины долго, а женщины рано вдовеют: проклятие не проклятие, рок не рок, а вот такая вот дрянь и вправду есть… живи же, и будь счастлив.

В груди заныла вьюга, и девушка почти вылетела из квартиры в общий коридор. Посмотрела на обе, очищенные и отмытые, двери — свою и Нинели. Прислушалась к чему-то. Стало зябко рукам, и Лиса засунула их в карманы. В правом обнаружилась забытая помада. Естественно, она тут же оказалась на ладони, под задумчивым взглядом хозяйки. Пальцы резко крутанули механизм до отказа — карандашик вылез из норки, как баллистическая ракета из шахты на старте. Густо-фиолетовая такая боеголовка, с ценой от самолёта. На день рождения ребята скидывались, дарили, чтоб Лиса модная ходила. Она и ходила — и даже веки ею вместо теней подводила пару раз — на недавний концерт «Алисы», конечно же, тоже! Девушка присмотрелась к почти нетронутому пахучему карандашу. Потом на губах появилась лукавая улыбочка, которая всегда так нравилась Коту, а Брауну казалась просто хулиганской. А рука меж тем выводила помадой на фанере самую любимую фразу из всех любимых книг:

Скажи: «друг» — и входи.

Она отступила на шаг — как художник от холста. Всмотрелась в буквы. И стала обводить их снова. Старательно — чтобы стало поярче.

Скажи. Зову… Друг. Еле слышная просьба! И — входи. Ведь нет ничего невозможного?

С тех пор надпись встречала и провожала всех, кто проходил рядом с нею, — и она до сих пор там, прячется за новой обивкой. А пока… пока дверь светила теми словами хозяйке вослед, благословляя в путь.

Серебристая ночная дымка всколыхнулась, прижалась влажной прохладой к щекам и пропустила путницу. Вдали стучал по стыкам рельсов поезд, а в ещё не одетых листвою ветвях шуршало что-то — то ли струился туман по коре, то ли кикимора наводила морок на окрестных домовых.

Обнищавшим барином в поношенном сюртуке выплыл из темноты тусклый Кутузовский проспект. Поклонная гора стояла вся развороченная, и лишь холм с высоким деревянным крестом на вершине безрадостно взирал на вздыбленные, как торосы, цементные плиты. Холм терпеливо ждал, когда занятые выживанием люди достроят памятник великой своей победе. «Что ж… терпения Поклонной горе не занимать,» — Лиса присела у подножия креста перекурить. Далеко виднелась Потылиха с редкими огоньками; подмигивали они Лисе или смаргивали слезу — кто знает?

Прогрохотал совсем рядом товарняк, и снова всё стихло.

Город спал. Спал покорным сном тяжелобольного, которому больше ничего не остаётся, кроме как лежать и ждать конца. Хоть какого-нибудь уже — лишь бы.

А Лиса шла себе и шла — по проспекту и через мост вверх — на один из семи холмов. Дойдя до мидовской высотки, нырнула в переулки. Петли дворов да подворотен снова вывели её на берег реки. Она остановилась, всматриваясь в Александровский сад и пытаясь сквозь холодную дымку разглядеть жаркий весенний день, рыжего искусителя Азазелло и Маргариту, сжимающую в анемичных пальцах баночку с волшебным кремом.

Промозглый сквознячок с реки коварно пробежался ледяными губами от затылка к лопаткам… Лиса вздрогнула, очнулась от своих видений и Волхонкой пошла к Остоженке. Ах, как ей это понравилось! «Иду Волхонкой — к Остоженке!» — прошептала она в темноту, языком и губами смакуя каждый звук. В именах — древняя магия. Ну и что, что на каждом третьем доме красуются вывески чейнджей? Ну и что, что мелькают то справа, то слева искривлённым своим позвоночником змейки долларовых значков да солидные, как монумент, буквы DM? Ну да, меняется всё… Круто меняется. До неузнаваемости. Меняется всё! Всё! Поэтому когда-нибудь на этих улицах будет светло и чисто, а вон из того окна на третьем этаже будут смотреть двое — а не одинокая хлипкая фигурка. «Бессонница, сестра? Ладно… всё проходит — пройдёт и эта ночь. И всё у нас будет. Хорошо».

* * *

Между близкими людьми — по-настоящему близкими, а не только лишь по крови — идёт незатихающий ни на мгновение разговор. Подумаешь о родном, а потом выясняется: у него в это же время что-то происходило. Или — что ещё более удивительно — он тоже думал о тебе, а то и над тем же, и где-то в заповедных уголках вселенной встретились ваши мысли на радость друг другу.

А что уж говорить о маме и дочке, которым выпало редкое счастье — дружить? Не один раз слышали приятельницы от Татьяны Николаевны:

— Я любила бы Олесю, даже если бы она не была моей дочерью. А просто — за то, что она есть.

Cкептики считают, что такого не может быть в принципе. Враки. Но, конечно же, дружба дружбой, а родительскую ношу даже смерть не имеет права снять, поэтому…

«Здравствуй, доченька! Эту записочку пишу только тебе, хотя для вас с Сашенькой написала общее. Но чувствую я, что о многом не успела поговорить с тобой, и пока ещё такая возможность есть — выслушай меня, ласточка».

Татьяна Николаевна оторвалась от письма Олесе и посмотрела в большое кухонное окно. Просто удивительно, до чего хорошо сохранился университетский город Геттинген! Не знал он ковровых бомбардировок, миновали они его, ибо история творилась не здесь. История никогда не совершается там, где царит наука, — но всегда там, где науку ставят на службу политике.

«Доченька! Береги себя, пожалуйста! Своё здоровье! Ты так варварски растрачиваешь себя, Олеся, сама того не замечая. У тебя же горло больное, а ты на концертах вопишь, ходишь — я уверена — нараспашку и без шарфа… и куришь, Олеся, куришь! Ты же женщина! Ты — будущая мама! Неужто ты хочешь быть слабенькой и деток своих такими же видеть?

А тут ещё ушла к подруге вечером, вместо того, чтобы посидеть дома, с Сашей, почитать… Ведь сейчас столько литературы интересной публикуется, передачи такие интересные, познавательные по телевидению идут. Ну, почему я смогла дозвониться до тебя позавчера только в час ночи? И где был Саша? Ну, он юноша, и конечно, мог быть на свидании, хотя я за него тоже крайне тревожусь, но ты, ты, девочка моя! Когда я думаю, что ты идёшь себе там, одна ночными улицами, от страха за тебя у меня ноет грудь и ноги становятся ватными. Олесенька, ласточка! Не для того я так тяжело рожала тебя, не для того растила, чтобы ты сейчас бездумно и безумно растрачивала себя! Это крайняя безалаберность, крайне наплевательское отношение к своей жизни, а значит, и к моей. И ведь не в первом письме я говорю тебе это!

Что же ты всё лезешь на рожон, что ты всё испытываешь судьбу? Тебе, что — не хватает острых ощущений? До какой же степени нужно потерять чувство опасности, чтобы в глубокую ночь, в одиночку выходить из дома в такое страшное время?! Неужели до твоего ума, до твоего сердца не доходит, что если что-то — не дай Бог! — если что-то случится с тобой — не будет жизни и мне!»

Под веки словно гравия шуршащего насыпали. Татьяна Николаевна прикрыла глаза, крепко зажмурилась несколько раз и снова посмотрела в окно. Но не видела она ни сияющей вайды, — удивительного кустарника, который покрывается ослепительно жёлтыми цветами прежде листьев, — ни ясноглазо блестящих свежевымытыми стёклами окошек соседних домов, ни трогательно-кружевных занавесочек на них, ни подоконников, горшки на которых пенились многоцветьем тюльпанов, нарциссов и гиацинтов, ни высокого белесого неба. Она видела темноту, туман, белые цепочки фонарей и петляющую тропу своей непутевой девочки.

«Ты должна помнить, Олеся, что твоя бесшабашность, этакая бравада в кругу таких же, если не остановишься, может стать нормой жизни. А это — ненормальная жизнь. За этими вашими сборищами может пролететь самое главное — интересная многообразная жизнь для утверждения собственного «я». Нужно не лениться, а работать над собой, слушать классику, читать классику, смотреть классику. Вот бы чему посвятить время, которое ты тратишь не пойми на что. Иностранный язык надо совершенствовать — вот что следовало бы делать!»

Сама Татьяна Николаевна до сих пор не могла спокойно слышать немецкую речь — и ничего не могла с этим поделать. Ей вспомнилась колонна пленных немцев, которых в июле сорок четвёртого гнали по улице Горького от Белорусского вокзала к площади Маяковского. Молчаливой припылённой гусеницей ползла их масса — шаркающие ноги, чужие узкие лица, бесцветные тонкие губы, тусклые взгляды — так смотрят рыбы, вытащенные из воды… Что ж — вот вам и ди эрсте колонне марширт. Татьяна Николаевна поёжилась и застегнула накинутую на плечи кофточку.

«А ты пока только губишь себя, губишь, Олеся, губишь! Ты растрачиваешь всё, что мы с бабушкой с таким трудом вложили в тебя! Господи, как бы жалел папа, если бы мог видеть тебя сейчас! Это великий грех твой передо мной и перед ним — такое к себе небрежное отношение! Ты забыла о Боге. Сходи, Олеся, сходи в церковь. Поставь там свечки за здравие своё, Сашенькино, моё, за Михаила Леонидовича тоже можно, наверное, за упокой бабушки».

Где же тут салфетки? Ах, вот они. Женщина промокнула набрякшие веки и снова посмотрела в ослепительный день за окном.

Ей вспомнилась недавняя поездка с мужем и его коллегами в Магдебург — и впечатление от Домского собора города.

«Его колокольня издалека выныривала из-за многоэтажек, а когда мы подошли ближе, я подумала — какие же мы крошечные на фоне этой громады. Чёрно-серая эта громада, прокопчённая временем и огнём недавней войны, казалась мне упрёком Бога нам, людям — мы забыли о Нём, Олесенька».

Мы забыли о нём, потому что забыли о себе. Мы швыряем за жизнью жизнь в пылающее и ненасытное чрево не нами придуманных представлений о том, как же правильно существовать, и не помним, для чего же там, чуть правее сердца, родничком потаённым бьётся душа. Нас так легко продать, и потому мы так легко покупаемся. Прости меня, доченька, не знаю, как теперь, после всего, что я сказала тебе, как же мне теперь признаться в самом главном. Миша не хочет возвращаться, его пугает перспектива жить на одну пенсию — ведь его знания, его интеллект и способности оказались на родине никому не нужны… да и я привыкла к здешнему изобилию товаров, и вас могу поддерживать, когда могу… но, доченька, как же рвётся сердце к тебе, к вам, домой!

«Олеся, напиши мне подробно, что у вас с продуктами? Как с растительным маслом, мукой и сахаром? И что с консервами — остались ли? Или с оказией переслать ещё? Прошу тебя, не отделывайтесь от меня с Сашей коротенькими записочками! Я вас тоже очень люблю, мои милые, но мне мало одних лишь уверений в ваших чувствах. Хочу знать точно, что все мои посылки доходят по назначению — то есть, во всё ещё растущие ваши организмы. Очень тебя прошу — питайтесь там с Сашей нормально, не перекусывайте на ходу, чем попало и как попало! Ты — хозяйка, Олесенька, так устрой ваш стол так хорошо, насколько это возможно в нынешних условиях. Берегите себя, скворушки. Целую. Мама».

Последние два слова вышли чуть кривовато — не хватило места на листе. Она вздохнула… «Услышат, поймут ли?» Татьяна Николаевна плотно прижала к лицу ладони, кончиками пальцев старательно, с наслаждением растёрла рассыпавшиеся под веками угольки в мелкую пыль, разогнала её к вискам и вверх, к волосам. «Ах, Алёша… бедные наши дети. А всё-таки, всё-таки, всё-таки — это наши дети. Значит, поймут. И всё сделают правильно».

Вторая часть

Истосковавшись за чересчур долгую зиму по работе, солнце самозабвенно шпарило лучами по разомлевшей земле, отчего она, ещё недавно измождённая, похорошела, улыбалась хмельно и нежно крохотными первоцветами — это солнце отражалось в её глазах, блаженно устремивших рассеянный взгляд в очарованное апрелем пространство.

Ох, заразная же эта штука — любовная истома, ох, заразная! Сизый с крапинками цвета сухой глины на крыльях голубь в неясном волнении огляделся, увидел милую самочку — с достоинством расхаживала она по обильно рассыпанной вокруг автобусной остановки лузге.

— Мадам, — крапчатый голубь гордо расправил перышки на воротнике, втянул живот и выкатил грудь, — мадам, не окажете ли вы мне честь… Она вполуха слушала его курлы-курлы — и деловито выклёвывала остатки семечек из шелухи. А он, словно тореадор плащом песок арены, уже подметал развернувшимся веером хвоста пыльный и захарканный асфальт:

— Вы покорили моё сердце с первого взгляда! До встречи с вами я был одинок и обездолен, — продолжал голубь вешать мужской набор номер два на уши избраннице. Она терпеливо делала вид, что верит ему. И уже прикидывала в уме, на чердаке какого из окрестных домов можно спокойнее высидеть кладку. Но тут на площадку перед остановкой опустился жгуче-антрацитовый красавец с благородным зеленым металликом горлового оперения — и пролетарского вида сизарь с бежевыми пятнышками на крыльях тут же оказался в прежней неприкаянности.

Чтобы не потерять лицо, он ещё несколько раз покрутился вокруг себя, делая вид, что на самом деле обхаживал вовсе даже и не ту, которая сейчас перелетела поближе к тому зеленому металлическому петуху. Но ни одна из окрест оказавшихся дам не дала себя обмануть таким нехитрым приёмом, годным разве для голубок, чья весна только-только начиналась.

Незадачливый ухажер отчаиваться не стал. В поисках пищи и любви (что нередко одно и то же) летают даже птицы. И голубь с важным видом захлопал крыльями, набирая высоту.

Кирка окутал себя дымом, паровозище, и будто бы высматривал автобус, но на самом деле косился на Олесину усмешечку — девушка стояла поодаль, иронично наблюдая за нехитрыми голубиными радостями, но более всего — за собственными, слишком человеческими, мыслями в связи со всем этим.

Сашка и Алька, как обычно, пребывали в своём мире, стараясь, по возможности, не очень мозолить сим неопровержимым фактом глаза окружающих — встали в сторонке и тихонечко себе там касались друг друга носами и обветренными губами.

Нинель чинно держала Брауна под ручку, а он ладонью свободной руки прикрыл её пальцы и ласково поглаживал их время от времени. Нинуля-рыжуля жмурилась на солнце, безуспешно пряча ресницами счастливый блеск глаз. «Надо ж, прям аж кожа лоснится — а гладкая!», — завистливо вздохнула продавщица с раскинувшегося у остановки вещевого рыночка. Да какой там рыночек — стихийный базар! Натянули меж нескольких разлапистых ясеней верёвки, чтоб товар, значит, на них развешивать — но культурно, на вешалках. Лицом, как говорится, к покупателю. Торговали этим тряпьём тётки, похожие на ватных баб, которых на чайник обычно сажают, чтобы тепло сохранить — столько кофт и платков наворачивали они вокруг животов под демисезонными пальтишками. В особо холодные дни водочкой грелись — куда уж без этого?

В последние полгода Нинель покупала одежку именно у этой продавщицы, муж которой челноком мотался в Польшу и обратно, привозя порой весьма недурные шмотки. Нинель иной раз даже что-то конкретное заказывала — а уж на деньги не скупилась: любила хорошо выглядеть. А за это всегда платить надо. Впрочем, как и за всё остальное в жизни.

Вот и кофточку, в которую вырядилась сегодня, Нинель приобрела здесь. Кофта шла ей бесподобно, потому даже десять тысяч деревянных за неё показались как-то прям по-божески. Впрочем, при пересчёте на баксы — нормально получается, хорошие они — эта тётка и её муж. Не особо обдирают.

Терпеливо поджидал редко ходившего автобуса ко всему привычный столичный люд. А пока суть да дело, с любопытством поглядывал на эту странную шестёрку. Которая вроде бы и не кучковалась, но отчего-то становилось понятно, что все они — вместе.

Посмотреть было на что. Одна парочка расфранченных в пух и прах чего стоила. Она — в лакированных узких «лодочках» — чёрных, и колготы такие же. Юбочка в тон едва колени прикрывает. А кофта-то, кофта! Под леопарда, никак — а на бёдрах узкая какая! Ох, вот совсем нынче девки стыд потеряли! (Кофточка стоила Нинели двух бессонных ночей — но не тех: она отчёт за свою начальницу делала — да только, кому такие подробности интересны?) Ух, какой парень при этой рыжей — загляденье! Стройненький, рубашка белая из-под серого полувэра и брюки со стрелкой. Вечно всяким таким мужики, как на грех, хорошие достаются.

Парочку целующихся разглядеть возможности не представлялось — по спине о человеке, конечно, можно судить, но скучно. Девица в чёрных джинсах в облипку, в чёрной же ветровке и с отчаянно подведёнными до висков фиолетовыми глазами явно только что вывалилась из преисподней. Не очень-то отставал от неё и парень в кожаной, до рыжины вытертой куртке и продранных на коленях джинсах — сумрачный, бледный, небритый, и синячищи под глазами чуть не во всю скулу. И куда только мать смотрит? Неужто заплатки трудно поставить?

И вообще, что за молодёжь нынче! Дикая какая-то. Ходят не пойми в чём, говорят непонятно как — и знать ничего не хотят. Толком не учатся — институты пачками бросают — телевизор не смотрят, за политической жизнью страны не следят… что из них вырастет, кому страну оставим?

— Что, ребят, на Васильевский, что ли, едете? На митинг? — весело спросил их человек, фигурой и лицом похожий на Олега Даля, если бы тому ещё нацепить огромные «совиные» очки в толстой коричневой оправе и организовать роскошные пегие усы.

Стоявший по соседству человек в распахнутой курточке из засаленной варёной джинсы оглянулся на говорившего, потом зыркнул из-под нависших век на ребят и вызывающе сплюнул в сторонку.

Две старушки, о чём-то мирно судачившие до сих пор, уже совсем неодобрительно покосились на группу молодых людей и на всякий случай покрепче прижали к животам тощие авоськи.

Сашка не стал ради ответа прерывать самое сладостное действо на свете, ну а Кирка Васильев… разве мог будущий журналист промолчать?

Вся фигура Кота, ещё мгновение назад вальяжно курившего в дембельском стиле, подобралась, жикнула «молния», — и расхристанная порыжелая куртка теперь вполне сошла бы за мундир — тем более, что на левом рукаве красовалась вышитая Лисой эмблема бойцовых котов. Ну, а как господин Васильев умудрился кроссовками щёлкнуть, словно первостатейный белогвардеец, остаётся загадкой до сих пор.

— Да-да-нет-да, товарищ гвардии фельдмаршал, так точно! Защищать демократию под стены Кремля, всей кодлой, наших рокеров послушать!

Hинель и Лиса схватились за животы и тихо угорели в сторонке. Браун отвернулся, но плечи его заметно потряхивало. Шура-квадрат оторвался от увлекательного своего занятия и в обе глотки заливисто ржал. Человек в очках — тоже. Дядечка в «варёнке» не утерпел — усмехнулся. Даже у хмурых старушек разошлись от переносиц брови — ничего так малой, борзый! А смешинки всё прыгали себе и прыгали каучуковыми мячиками по асфальту, и разлетались с их пути всполошённые голуби.

* * *

Павильон метро встретил привычными, с привкусом креозота, сквозняками — тёплыми, чуть душными, — и слабым пока подвыванием отбывавших от станции составов. Тётенька-контролёр равнодушно махнула взглядом по проездным билетам Лисы и Нинели. Девчонки прошли за турникеты и дожидались ребят, которым пришлось маяться в очереди за зелёными леденцами жетончиков.

Каждый шедший мимо попадал под внимательный взор Нинели, а Лиса, тогда ещё не знавшая слова «сканнер», пыталась представить, что же видит подруга. Осмотр меж тем поражал автоматизмом. Вот взгляд пристально вцепляется в зрачки, после быстро, однако не упуская подробностей, движется по фигуре всё ниже и ниже, до шагающих ступней, и финальным штрихом облизывает её всю обратно — к лицу.

Нинель ощутила Олесино внимание и перевела серые рентгеновские лучи на младшую подружку. С трудом удержалась, чтобы не обшарить тем самым взглядом и её, родимую, до мелочей знакомую — уж больно в новинку сегодняшний прикид. Глаза так и зудели пройтись по тощим лисьим косточкам, облачённым в глубокий траур, но Нинель сумела удержаться; впрочем, боевая раскраска Лисы существенно в том помогала.

— Что ты хочешь увидеть? — Лиса всё-таки решила, что спрос не грех.

Ответ её слегка ошарашил — обычно Нинель не упускала случая всласть прогуляться кирзовыми каблуками по людской природе, а тут обошлась коротким:

— Души.

Лисе даже пришлось переспросить — показалось: не расслышала.

— Души, говорю. Ду-ши! Ну, то, что от нас остаётся, когда помираем.

Лиса усмехнулась:

— И что же ваше святейшество изволят наблюдать? Останется?

На что Нинель абсолютно серьёзно и спокойно ответила:

— Да.

Продолжить дискуссию не получилось, — ребята уже подходили. Пришлось с лёгким вздохом сожаления отправить закопошившиеся вопросы и мыслята в командировку — перенимать товарищеский опыт у ранее решённых жизненных задачек.

Для тех, кто забыл — нет места более приспособленного для головокружительных поцелуев, чем неторопливо ползущий эскалатор. Старший братец и его… да, да — жена — принялись доказывать эту простую истину, как только лестница-кудесница повлекла их вниз. Теперь Алька уже не тянулась на мысочках за Сашкиными ласками — их лица оказались ровнёхонько друг напротив друга. Ах, век бы с этих эскалаторов не слезать! Ещё всего лишь год назад Алька жутко стеснялась посторонних и далеко не всегда доброжелательных взглядов, когда Сашка начинал… ну, начинал, в общем. А теперь ей всё было нипочём. Радовалась, даря любимому радость — и лучилась во все стороны света любовью.

Лиса смотрела на них и думала, что вот она бы так не смогла: максимум, на что её хватало в общественных местах — это держаться за руку. Она вздохнула. Зря, наверное, она такая застенчивая — Нинель-то вон не утерпела, оставила на губах просиявшего Брауна лёгкий оттиск алой помадой. И молодец! Вот и правильно!

Кот поймал блеск Лисиных глаз и отвернулся.

На перроне они заспорили, как ехать. Сашка хотел с «Охотного ряда» перескочить на «Площадь революции» — и уж оттуда через всю Красную пройти к Васильевскому спуску. В кои-то веки единодушно мыслившие Браун и Кот предлагали проехать ещё одну остановку к «Лубянке», с неё добраться до «Китай-Города», выйти из метро в сторону набережной и по Варварке пройти куда надо. Оба считали, что с того краю посвободнее будет, и путей к отходу, если что — больше. К тому же, как горячо доказывал Кот, со стороны Исторического музея, скорее всего, оцеплено всё — как бы не пришлось в обход топать. Последний аргумент поставил точку над «i» — Сашка согласился с приятелями, и вся стайка, подпихивая друг друга указательными пальцами в спину (парни, разумеется) и кокетливо хихикая (девчонки, конечно), загрузилась в подошедший состав.

Веселье продолжалось недолго — на «Спортивной» их сдавило толпой, покидавшей вещевой рынок у Лужников. Ребята оградили девчонок, которых поставили в центр кружка, получившегося из пока ещё не очень широких, но надёжных спин, а сами обезьянками повисли на поручнях. Пришлось до «Парка культуры» дышать вверх, но — ничего, сдюжили. Тут основная часть народа схлынула, зато в вагон вошли бомжи. Оказавшиеся рядом пассажиры поспешно закрыли носы. Бродяги тяжело опустились на угловое сиденье. И хотя вагон был битком, площадка возле тут же освободилась.

Лицо первого пряталось в бороде по самые брови, а сверху его скрывала серая ушанка, козырек которой облысел и местами лоснился. Только загорелый до слезающих чешуек нос из-под козырька и виднелся. Другой оказался женщиной. Она стащила шапку, попутно утерев ею от уха до уха лицо. Шапка упала на колени, а бродяжка резким движением перекинула густую копну сальных волос вперёд, запустила в эту гриву пальцы и принялась остервенело чесаться. Стоявшие ближе всех мужички прервали разговор и уставились на сей увлекательный процесс. Поезд уже подъехал к следующей станции, а она ещё чесалась, с наслаждением массируя лоб, темя, виски. Особенно долго скребла затылок, потом снова вернулась к вискам.

Алька уткнулась лицом в Сашкину шею — не смотреть, не смотреть!

Брат с сестрой и Кирка тоже отвели взгляд — но куда сложнее оказалось не видеть людей, которые, словно по команде «Равняйсь!», повернулись в сторону бесплатного зрелища. Стоявший у противоположной двери парень в косухе, разве что рот не раскрыв, наблюдал за несчастной женщиной. А та уже пальцами разбирала пряди, выкапывая и раздирая колтуны.

Нинель плотнее прижалась к своему спутнику, который уже изготовился на ближайшей станции перейти в соседний вагон. Что они и сделали вместе с несколькими другими пассажирами.

На втором перегоне, раздвигая народ в проходе, до бомжей добрался милиционер и выразительно встал напротив них, поджидая третьей остановки — чтобы высадить этих людей. Женщина, наконец, откинула кое-как прочёсанные волосы, и открылось лицо — обветренное, смуглое, с точёным подбородком. Вид высоких широких скул и прямого короткого носа вызвал в буйном воображении Лисы знойную припылённую степь, жёлтое закатное небо и гортанную перекличку кочевников. Светло-зелёные глаза женщины безо всякого выражения посмотрели на милиционера, а её крупный, обмётанный струпьями, но даже в таком виде красивый рот выплюнул усталую, безнадёжную и ни к кому, по сути, не обращённую брань.

Блюститель порядка молча ткнул подбородком в сторону дверей. С протяжным воем поезд вылетел из тоннеля на станцию. Подгоняемые взглядами милиционера и других людей, бомжи старчески медленно поднялись и вышли на перрон.

Даже сквозь несмолкаемый шум метро Лиса чётко различила прокатившееся по вагону облегчение. Задумчиво посмотрела на Кота, и тот ответил ей таким же печальным взглядом.

* * *

Эскалатор царственно возносил друзей к выходу. Шурики обнялись как попугайки-неразлучники, да так и простояли всё время, пока лестница тянулась вверх — целовательное настроение куда-то подевалось. Сумрак на лице Нинели не могли развеять даже самые новые анекдоты про Шварценеггера и Сталлоне, как Браун ни старался. А Кот взял Олесину ладонь и принялся плести из её пальцев всяческие неприличные фигуры — уж очень хотелось, чтобы она улыбнулась. Она и улыбнулась — как расшалившемуся ребёнку, которого очень не хочется наказывать. И отстранилась. Кирка чуть-чуть распереживался по этому поводу, но тревога улетучилась, стоило ему шагнуть в прохладу и сумрак тоннеля. После душной роскоши подземного дворца и тягомуторной сцены в вагоне свежесть воздуха оказалась ой как кстати. И живая музыка — тоже.

Она лилась по длинному широкому тоннелю звенящим потоком, отражалась от низкого потолка, плескалась под ногами. Звала, ласкала и сопереживала каждому открывшемуся навстречу сердцу.

Взахлёб играли юные скрипачка и гитарист — душа просила песен, и они отдавали ей всё, что имели. Ну, а если кто-то из невольных, но благодарных слушателей счёл нужным поделиться голубенькой сотней деревянных или оставить в раскрытом футляре из-под гитары початую пачку сигарет… что ж, спасибо тебе, добрый человек — и несколько ярких аккордов на дорожку.

Спросите любого москвича — что такое Москва, и чего вы только ни услышите! Кто-то, конечно же, вспомнит Арбат, а кто-то — его современную инкарнацию. В пяти случаях из десяти при этом процедит, по-столичному слегка бравируя своей фрондой: «А, эта вставная челюсть!» Кому-то Марьина роща или ВДНХ первым делом на ум придут. Кому-то — Нескушный сад или Серебряный бор. Кому-то — родные Пироговка, Крылатское или Нижние Котлы. Если вам очень повезёт — услышите редкие ныне: «Сивцев Вражек» или «Собачья площадка». Но чего вы точно не услышите от москвича — так это про Красную площадь. Красная площадь — это не Москва. Красная площадь принадлежит всей стране.

Пока всё хорошо, о ней не вспоминают — ни власть, ни жители города, который имеет честь быть столицей огромной и удивительной страны. И лежит площадь, царственно спокойная, пышная. Но стоит стране почуять над своей головой бедовые ветры — о, тут же встревоженным сердцем начинает биться Красная площадь… Полнится людом — и лицом к лицу оказываются тогда кормчие и те, благодаря кому они могут рулить.

О, я прямо вижу, как кто-то хмурится, вспомнив про официоз, которым покрыта Красная, словно дворцовые паркеты — мастикой. Да, мастикой здесь пахнет изрядно, но ведь и мы не об официальном. Беды официальными не бывают — но обрушиваются девятым валом, и тут уже не до церемоний.

Но что за беда случилась весной девяносто третьего, отчего народ молодой и не очень по первому кличу: «Айда!» сорвался из многочисленных спальных подолов столицы и примчался под стены Кремля, к знаменитой на весь мир красоте Василия Блаженного? Мистик увидел бы здесь символ: люди идут к храму Покрова, под защиту древней крепости. Скептик нашёл бы повод поязвить — этот плебс хлебом не корми, дай потусить на позорище. Художник с романтиком поспешили бы провозгласить и воспеть единый народный порыв. А историку ещё только предстоит разобраться — что же это такое произошло тогда, отчаянной весной одна тысяча девятьсот девяносто третьего года — отчего на одной площади сошлись рокер и демократ, депутат и панк, анархист и пенсионер, студент и простой работяга?

Что ж, да не убоимся мы с тобой, читатель, обвинений в романтизме — всё-таки был порыв. Чуялось тогда: не придёшь — потеряешь что-то очень важное.

Вот и гудел Васильевский спуск, гудел как море. И вольными парусами над ним взвились российские триколоры. Один из них развевался в руках Альки, которая восседала на крепких Сашкиных плечах. Она едва успела разглядеть мужичка, вручившего ей флаг:

— Давай-ка, девонька, ты высОко там…

И она, окрылённая доверием, — так же восторженно взлетала её душа, когда вместе с Олесей и Киркой несла Аля почётный караул у знамени Таманской дивизии перед приехавшими в школу ветеранами, — окрылённая этим доверием, самозабвенно размахивала девушка пружинившим на ветру древком и под плеск трехцветного полотнища ликующе вопила «ура» в сторону сцены.

С которой в данный момент неслось что-то отрывистое — Лиса изо всех сил пыталась разобрать не только слова, но и увидеть выступавшего. Сделать это возможным не представлялось: эстрада хоть и стояла на возвышении между кремлёвской стеной и храмом, но спуск есть спуск — да и местечко скворцам сотоварищи нашлось только ближе к угловой крепостной башне. С учётом того, какая толпа стояла перед ними, и сколькие ещё напирали сзади, плюс апрельский ветер в микрофоны…

— Как… Андрей Дмитриевич… — донёсся до Лисы низкий, с хрипотцой заядлого курильщика, голос, такой знакомый ещё по прорывавшимся через глушилки передачам «Свободы» и ВВС.

— Граждане, а кто это там сейчас выступает, не подскажете ли? — послышался интеллигентный, с характерными московскими интонациями пожилой голос.

— А-а, — с добродушной ленцой пробасил кто-то справа сквозь подсолнечную шелуху на губах, — мужик какой-то звиздит.

Лиса возмущённо кинула в ту сторону:

— Да это же Боннэр!

— А хтой-та? — невозмутимо откликнулся тот же басок.

Только Лиса раскрыла рот объяснить, а интеллигентный голос всё так же вежливо уже сделал это. И она не стала вмешиваться.

— Понятно: свой человек — покладисто ответил басок и прогудел что есть мочи, — ура-а-а-а!

Окружающие радостно подхватили крик, волной покатился он вперёд и, нахлынув на дощатый берег сцены, пришёлся как раз к последним словам выступления.

А на сцене один человек сменялся другим: за музыкантом — поэт, за поэтом — политик, за политиком — журналист. Говорили жарко, убеждённо, красиво — как это всегда бывает на митингах… Но песня — песня заведомо лучше любого, даже самого правильного набора слов. Слова — что? Прозвучат — и поминай, как звали. А песня — пропетые стихи — попадает не в разум, но прямиком в сердце. Потому так много в тот вечер звучало песен.

Отгремел могучий вокал Градского, всей площадью дружно спели с Макарушкой и Кутиковым славные гимны добра и любви. Опустились на Москву сумерки, потянуло с реки сыростью, а песни всё звучали — до глубокой темноты. Народ постарше направился по домам в числе первых, и тянулись человеческие ручейки — кто на Варварку, кто — к набережной, а кто — через мост, к Балчугу. Попрощавшись с ребятами, утекли себе и Браун с Нинелью. А их друзья ушли только после того, как вместе с чёрным и больным от недавней гибели друга Кинчевым спели молитвенные «Сумерки» и горькую, горькую «Маму»:

— А у земли одно имя — светлая Русь,

В ноги поклонись, назови её мать —

Мы ж младенцы все у неё на груди,

Сосунки, щенки, нам ли мамку спасать?

И слышала тогда Лиса — несколько молодых голосов впереди прокричали в ответ:

— Нам!

Скворцы переглянулись и подхватили:

— Спасать!

Да, они последними покидали тот площадной театр — самые молодые, мучительно ранние вестники заплутавшей где-то весны.

Домой летели, звеня апрельскими радостью, верой, надеждой. Невдомёк им ещё тогда было, что именно в такие окрылённые мгновения обычно и подмешивается к мёду очередная ложка дёгтя. Почему? А бог весть — наверное, так надо… чтобы условный рефлекс выработался — низзя! Нельзя безоглядно хохотать, посылать веселые позывные от сердца к сердцу и громко думать.

Тому же, кто в упор не понимает эзопова языка судьбы — кирпичом по слишком бурлящему котелку, для начала. А если уж и такие намёки недостаточно ясны, что ж… или на дольче вита подсадить, или — если этим не соблазнится — контрольный выстрел.

Умные обычно догадываются обо всём с первого щелчка (уж конечно, ещё не затвора), и скоренько приучаются мыслить вполголоса, смотреть под ноги, дышать тихо и только верхушками лёгких. И походка у них становится медленная, размеренная; всем существом своим показывают: никуда не спешу, никуда не рвусь, моё дело маленькое — прожить, как положено, отмеренный срок, и на том спасибо, спасибо, аллилуйя, осанна, омммммммм. Стражники и успокаиваются на их счёт: им хватает работы на других участках, а с опытными кадрами, как всегда, напряжёнка. Чем же занимаются умные за спиной умиротворенной охраны, мы умолчим — ведь вы и сами всё знаете не хуже нас?

Скворцам же ещё только предстояло поумнеть настолько, чтобы не летать над асфальтовой коростой городов, а неторопливо ходить на своих двоих, не распевать во всё горло, а говорить тихо… и так всякий раз — за поколением поколение. Если мамы-папы вовремя простых этих истин не вколотят — сей недочёт исправится тем, что с нелёгкой руки вестимо кого называется жизнью. Однако проходит виток — и всё повторяется. Ох, но неспроста это, помяните моё слово — неспроста. Если из века в век одно от другого зажигаются и светят ясным, неподкупным огнём сердца, значит — так нужно. И однажды, однажды… однажды свет этих маяков спасёт идущие в штормовом море корабли; а пока — храните огонь, скворцы.

Уже далеко за спинами ребят остался светлый угол площади, а до Китайгородской стены они ещё не дошли. Варварку освещало всего три фонаря, и те неяркие. Друзья шли через сумрак быстро и слаженно — в ногу — поэтому со стороны могли показаться отрядом солдат, если бы два весьма женственных силуэта не выдавали присутствие в этой стайке нежной половины сапиенсов.

Вдруг впереди — судя по звуку, из ближайшего переулка — послышался удаляющийся топот. Несколько шагов спустя ребята дошли до перекрестка и под стеной углового дома увидели нечто тёмное, крупное, бесформенное. Присмотрелись — это оказался скорчившийся человек.

Разве могли скворцы пролететь мимо?

Первыми в переулке, конечно же, оказались легконогие девчонки.

— Пьян? Избили? — тревожно прошептала Алька.

— Да чёрт его знает, — так же глухо ответила Лиса, — Шур, давай обождём его без ребят ворочать.

А сама наклонилась к человеку, послушала, как дышит, запястье нашарила. Но, то ли пальцы с перепугу замёрзли и не чуяли ничего, то ли и вправду пульс был такой редкий и слабый… в общем, недолго думая, Лиса стукнулась коленками об асфальт и пробралась ладонью к сердцу лежавшего. И замерла, сосредоточенно внимая ощущениям. На миг ей показалось, будто она слышит, как потерявшийся в темноте и немыслимой дали радист стучит и стучит, посылая ей, ей одной едва различимые точки и тире: спаси — наши — души.

Лежавший застонал и попытался приподняться. Лиса от неожиданности сначала отпрянула. А руки её сами придумали, что делать: бережно, но крепко подхватили парня под затылок и спину, а затем мягко-мягко уложили навзничь. Сняли с хозяйки ветровку и скрутили из неё нечто вроде валика — понятно, зачем. Алька только головой на всё это покачала и просящим извинения взглядом посмотрела на подошедшего мужа. А тот глядел ух! сурово! — но прежде всего на сестру, которой вот непременно надо быть в каждой бочке затычкой! На ходу снял свою куртку, молча набросил затычке на плечи.

После Сашка, которому медицинские гены бабушки тоже перепали чуток, присел около пострадавшего и аккуратно ощупал его плечи, руки и ноги.

— Так, тут хорошо, — пробормотал он, заглянул в расквашенное лицо, — эх, промыть бы тут всё поскорей. И — холоду бы.

Подумал и добавил:

— Ещё неизвестно, что у него с почками и животом…

— Я на станцию метро, «скорую» вызову, — уже удаляясь, сказал Кот.

— Люди, — простонал парень, — не… надо… Щас я… щас…

— Вам надо в больницу, — затараторила Лиса, — мы побудем с вами, пока «скорая» не приедет, не волнуйтесь.

— Они… долго… не надо… домой бы…

— Что болит? — Сашка решил вернуть-таки разговор в практическое русло.

— Голова, — отозвался парень, — и дышать…

Он с трудом поднял руку и поскреб пальцами у порванного воротника рубашки.

Лиса взяла его руку в свою. Успокаивающе погладила, стараясь не касаться ободранных фаланг:

— Полежите — не ворочайтесь, не говорите ничего, дышите тихонько носом и молчите. Я посижу с вами. Всё будет хорошо.

Он посмотрел на неё, пытаясь поблагодарить взглядом и вдруг — узнал:

— Ли…

Тут и она словно заново всмотрелась в искажённое ударами и перемазанное кровью лицо.

Что ж, оставим их пока — пусть они себе глядят друг в друга, пусть радуются знакомым лицам; да, молодые умеют даже при виде какого-нибудь пустяка легко и самозабвенно щебетать, а всё же, а всё же… те мальчик и девочка заслужили немножко радости посреди топкого и гиблого времени, в котором пришлось им взрослеть.

Одной Ананке известно, чем бы закончилась для Лёши Белых стычка с гопниками, если бы скворцы попросту не спугнули их банду своим маршем. Парень оказался один против четверых — на концерт он собирался с братом, но того в последний момент задержали дела.

Но всё это выяснилось сильно позже, спустя много времени после того, как Лёша вышел из больницы, — а сейчас… сейчас…

* * *

«Мамочка, здравствуй!»

Лиса уже в который раз обводила приветствие. Буквы растолстели, залоснились, выехали за пределы строки, а на вершине восклицательного знака расцвёл цветок. Как много хочется сказать… и ведь не скажешь всего. Даже не потому, что чужие глаза могут прочесть — какое нам дело, до этих — чужих — глаз? Сложнее другое. Мне больно, мама. Мне так больно. Мне больно и горько за страну, за мою родину — она сейчас как старушка немощная и больная, стоит на паперти и трясущейся рукой милостыню собирает. Вот такой она мне сейчас кажется — и это больно. Мне страшно за людей, с которыми встречаюсь каждый день. Они стали такие… другие. Улыбки пропали с лиц, мама. Всё вокруг серое какое-то, голодное, всё время чувство, будто сосёт под ложечкой. В ларьках у остановок и у всех станций можно купить сигареты, водку, «Сникерс» с «Марсом» или «Виспу» — их иногда берут на закусить. Беру и я — пока бегу от метро до института, успеваю сжевать. И тогда не так хочется есть, когда сидишь на лекциях. А лекции, мама, как же там здорово! Институт — самое светлое, что у меня сейчас есть. И ребята, которых люблю всех, всех, всех. Если бы не они все, мама, наверное, я бы уже рехнулась или окочурилась попросту — так мне больно. И не вижу я просвета, мама. Вот вроде были мы на митинге — и что? Пошумели, песни попели, а дальше? Такое чувство, будто ничего не меняется, будто мы ничего не решаем и ничего конкретного не делаем. Народ валит — то про одного узнаёшь, что документы подал, то про другого — что уехал. А бомжей сколько! У вокзалов, у станций метро, в метро! Откуда? А болезней у них, говорят! Не пойму — разве этого мы хотели нашей стране?

И знаешь, что обидно? Не знаю совершенно, что могу конкретно в этой ситуации сделать я. У меня ничего нет, я так мало умею и знаю. Всё, что я могу — это просто любить этих людей и всем сердцем желать поскорее выбраться из всей этой дряни.

Просто — любить.

Любовь — вот чего нам всем так не хватает сейчас, мама.

И вообще, сумасшедшая весна какая-то — что-то непонятное вокруг творится. Мне некогда читать газеты или телик смотреть, я с утра — на работу, вечером — в институт. Остаётся только ночь, но есть ещё ребята, книги, музыка… Но — неужели же мы, такая большущая страна, не можем засучить рукава и просто поработать для самих себя, друг для друга? Ведь жили же как-то? Жили. Союз был? Был. Так сейчас-то — что? Ведь богатства-то наши природные и государственные при нас — или где? И где искать ответы — и кто теперь скажет правду?

Так бы хотелось поездить по стране, посмотреть, как люди живут, но я знаю, ты будешь очень тревожиться, если… поэтому я по-прежнему буду любоваться из окна цветущими черёмухой и каштанами, топать по московским улицам и мечтать, мечтать, мечтать…

Да всё бы, в общем-то, и ладно, но соседи всё время пристают с дурацкими вопросами — когда, мол, и мы с Сашей уедем к тебе, а мне это та-а-ак дико. Не хочу уезжать! Здесь мой дом — как же могу я бросить его? Да и ты же его тоже не совсем оставила — и обязательно вернёшься в свой дом. Ведь он — живое существо, он тоже нас любит… песенки нам колыбельные поёт. Здесь каждый уголочек чем-то да отмечен. Вон царапина на паркете — это мы с Сашкой решили мебель подвигать. Ты ещё была очень недовольна тогда, помнишь? Сказала, что мебель вы так с папой поставили, и что мы могли бы у тебя сначала спросить. Ты права, мама, конечно, надо было спросить. А мы, как всегда, сгоряча.

И вообще, плохо, когда сгоряча что-то делается, правда? Но, с другой стороны, бывают ситуации, когда надо решать моментально, никого не спрашивая, не дожидаясь ничьего совета. Сам и только сам должен ты принять решение, и никто, кроме тебя, не будет отвечать за твой выбор. Наверное, ты бы улыбнулась сейчас и сказала бы: «Максималистка». Да, мамочка, верно. И от этого тоже больно, а умные дяди в умных книгах зовут это «болезнь роста». А я такой, наверное, до самой смерти останусь.

А ещё очень больно, что уже нельзя подойти к тебе и обнять. Положить голову на плечо и вдохнуть твой запах — запах покоя и надёги. Нельзя. Потому что ты далеко, а я — уже взрослая. И даже это письмо никогда не отправлю, потому что моё нытьё расстроит тебя. Ты станешь рваться обратно, ко мне, а — нельзя. Нельзя растить цепочку зла, её надо замыкать на себе.

Прощай, моя хорошая, мой самый-пресамый на всём свете любимый человечище. Как жаль, что не знала я папу, но мне кажется, он был такой же чудесный, как и ты. Иначе и не могло быть. Добра тебе, мамочка, и покоя твоему сердцу. Я справлюсь. Мы справимся.

«Всегда твоя».

* * *

Лето пришло в двадцатых числах мая, спалило весь свой эн-зэ дней за десять и плавно превратилось в некое подобие августа. А на Лису накатила странная блажь — она ни с того, ни с сего занялась тем, что взрослые замужние женщины привычно делают изо дня в день. Принялась наводить в доме порядок.

С понятным только ей одной наслаждением отмыла все окна. Да, да, именно окна — целиком, с рамами и подоконниками. Напевая вполголоса, драила всё не жалея рук, до скрипа, до лоска. Чтобы потом входить в комнату и удивляться — а есть ли в окнах стёкла-то?

Купила новые горшки для цветов, накопала и притащила им свежей земли с речной поймы — пересадила всю зелень. Ах, какие же счастливые они — наши меньшие… За ушком почешешь — мурчат! Водички свежей нальёшь — цветут! Вот отчего не умеют люди быть такими — просто счастливыми?

И украсились белоснежные подоконники Олесиной спальни колючими стрелками алоэ, вьюнком неизвестной этиологии (так его бабушка окрестила) и ещё одной труднопроизносимой ползучкой — трындысканцией. Эта переселённая с кухни фиолетовая доходяга благодарно выпустила крохотные сиреневые цветочки как только, так сразу.

На мытье окон и пересадке цветов ощутившая себя вдруг совсем большой маленькая хозяйка не остановилась. Пошуровала в бабушкином сундуке, который долгое время служил Коту подставкой для его ненаглядной «Яузы», основательно пошуровала. И извлекла из необозримых глубин симпатичный солнечно-рыжий ситчик в тонкую лимонную полоску. Конечно же, некогда ситчик предназначался совсем для другого, но Олесе захотелось изобразить из этого занавески на кухню. Изобразила. А поскольку ткани было столько, что хватило бы всю квартиру обзанавесить, она подумала, подумала и сшила ламбрекен. И как-то ухитрилась пришпандорить его к тонкой металлической струне, на которой крепились занавеси. Смотрелось, впрочем, неплохо.

Ежедневно вдруг стала мыть полы. Позавтракает — и давай наяривать тряпкой по углам. Смотрела на всё это Алька, смотрела, и однажды не утерпела:

— А ведь, гнездо вьёшь, Ли. То ли замуж тебя скоро выдавать будем?

Олеся при слове «замуж» вздрогнула, но занятие своё не оставила.

Неумолимо — как и лето — наехала сессия, из-за которой Лиса вдребезги разругалась с начальником и вылетела с работы, сопровождённая вежливым пинком в виде трудовой книжки с одними печатями — без единой записи.

— Напиши себе сама, что хочешь, — благословил шеф на прощание. И ведь всего-то просила — чтобы подменили на десяток деньков, не гоняли на заказы да по авторам. А ты говоришь — документы, мама! Правда, та в своём Бундесе вздохнула с изрядным облегчением — о чём дочка догадалась по ставшему более звонким маминому голосу: наконец-то наладилась регулярная телефонная связь. Хотя счета потом приходили — с простынку размером. Но не в деньгах же счастье, верно?

К тому же, худо диалектически нерасторжимо с добром — впервые за долгое время Лиса всласть отсыпалась, в своё удовольствие курила на балконе, готовясь к экзаменам, результатом чего стало четыре «отла» из пяти. Особенно довольна она была победой над философией и логикой. А вот по информатике вышел «хор», и то лишь благодаря тому, что к экзамену её основательно подтянул Лёша, уже вполне оправившийся от сотрясения мозга и трещины в ключице.

Спокойно, мягко и толково объяснял он подруге основы своего ремесла — сам-то уже был без пяти минут программист, чем старался гордиться как можно незаметнее. Но гордился — и Олеся понимала это даже не из его слов, но из отношения к делу. Сама она с той же силой уважала свою профессию, по увлечённости юношеской не обращая внимания на подводные камни и теневую сторону. Их осознание — трудное, как всегда, и болезненное — придёт чуть позже, а пока даже гнусный эпизод с потерей работы не омрачил Олесиного энтузиазма, и не ослабела прежняя уверенность, что делать книги и газеты — торжественный и благородный труд на радость признательному человечеству.

Сессия накрыла всех, поэтому в скворечнике наступила почти библиотечная тишина. Лишь вечерами её нарушали смех, бренчание пивных бутылок да разноголосый рёв всё с того же балкона в ночную темноту:

— Халява!

Ловили по очереди — то притащивший эту студенческую традицию Кот перед историей русской литературы, то Сашка — накануне какой-то там своей физики, то Лиса — перед приснопамятной информатикой. Алька и Браун посматривали на всё это шаманство более чем насмешливо. А обычно неразговорчивый Лёша вдруг разразился в адрес Кота короткой, но очень странной тирадой, из которой следовало, что нечего насаждать мракобесие в рядах прогрессивной молодежи. Кот аж пивом в ответ на это поперхнулся, и за друга вступилась Лиса, заметив Лёше, мол, с точки зрения психологии подобная разрядка в канун экзамена очень даже способствует ясным мозгам на следующий день. Ответила ей такая скептическая улыбка, что Лисе вдруг стало неловко за их бесшабашную придурь и полуночные вопли. Ведь кому-то на работу наутро — а они людям спать не дают. Она призадумалась.

Нинель в то лето похорошела до того, что взором горящим жгли её вьюноши бледные — словом, ребята куда младше Брауна. И тот, всегда проповедовавший свободу, — от ревности, в том числе, — вдруг почувствовал, до чего ему не нравятся эти взгляды. Но наедине с собой ему доставало честности признать, до чего льстит — такая женщина, и не с кем-нибудь, а с ним.

Рейсы с перегонкой автомобилей временно прекратились. Подробностями Браун не делился, но из его недоговорок было ясно — с этим бизнесом лучше пока притормозить чуть-чуть. Но чтобы Браун — и не нашёл никому занятия? Едва-едва ребята отдышались от сессии и отметили её окончание походом в Горбушку на славный рок-концерт под эгидой Гринписа, как этот неугомонный предприниматель озадачил ребят новой задачкой:

— Народ, нужны люди — крыть крыши.

Оплату обещали сдельную, но минимальные расценки впечатлили всех. Кот с Сашкой прикинули, что в сентябре каждый сможет позволить себе по новенькому компьютеру. Озадачился и Лёша — деньги семье ой как необходимы. Браун тоже посчитал для себя совершенно незазорным потрудиться кровельщиком-герметчиком четвертого разряда — тем более, что для бригады как раз не хватало одного человека. Чем брать кого-то со стороны — уж лучше самому. Да и присмотреть надо за ребятами — чтобы заказчики не обдурили их при расчётах. На том порешили — и в последнюю неделю июня они в порыве неофитского энтузиазма уже обдирали крышу четырнадцатиэтажки на улице Народного ополчения. Потом-то узнали, что можно было и малой кровью обойтись, но опыт приходит вместе с шишками.

Ковырялись без выходных, с восьми утра и до заката — ведь, чем больше крыш их бригада успеет перекрыть за лето, тем круче итоговый заработок. Вдобавок заказчики, видимо, сами о том не догадываясь, спровоцировали ребят на нечто вроде соревнования — капиталистического, разумеется. Ведь не один лишь Браун собрал бригаду… Вот и старались опередить соперников, отхватить себе ещё одну крышу за сезон, и ещё одну, и вон ту, и можно без хлеба…

— Вы, ребят, тока не гоните, не то потом заманаетесь бловочки подчищать, — шмелём гудел осанистый подрядчик дядя Лёша, расхаживая среди ещё нераспакованных рулонов, огрызков прежней кровли и газовых баллонов, оснащённых длинными трубками, что делало их похожими на диковинные пылесосы.

— Чё-чё? — вопрошала поучаемая молодёжь.

— Пузыри… А людям на головы закаплит.

Сашка, будучи жителем верхнего этажа, понимал это лучше других, и впоследствии прославился как главный борец с бловочками, чему августовский выпуск стенгазеты «Бортжурнал» посвятил передовицу. Под статьёй стояла подпись «Ваш верный летописец», но слог Кота угадывался даже за машинописными строками — как он ими ни камуфлировался.

Чертовски повезло с погодой — держалась сухая и прохладная. Благодаря этому четырнадцатиэтажку сделали за каких-то десять дней — впрочем, там и площадь невелика.

О, славные десять дней! По утрам ребята наспех завтракали, и не успевали девчонки разлепить сонные ресницы, а кавалеров уже и след простывал. Они летели на электричку семь одиннадцать, и ровно в восемь уже скидывали с себя цивильную одёжку. Аккуратно складывали её у стены лифтовой шахты и переоблачались в неописуемо живописное рваньё, которое в общении с открытым пламенем газовых горелок, расплавленной смолой и пеплом висящих в углах ртов сигарет стало ещё живописнее.

Обедали буханкой чёрного хлеба вприкуску с воблой или килькой в томатном соусе, запивая всё это дело пивом — и были счастливы, как только могут быть счастливы двадцатилетние мужчины, у которых есть хорошее, нужное людям дело.

А вот на ужин, к вящему огорчению Олеси, Али и Нины, мужчин не хватало: в лучшем случае, удавалось впихнуть в них по сосиске с парой картофелин. Разве ж это дело?

На восьмой день такого бесчинства домашний женсовет принял решение: взять процесс под неусыпный контроль. Поскольку Нинель и Аля работали, и отпуска ни у той, ни у другой не предвиделось, святая обязанность проследить за режимом дня отбившихся от рук мальчишек легла сами понимаете, на кого.

Если вы думаете, что Лиса сильно этому сопротивлялась, то глубоко ошибаетесь. Она бы и для чужого старалась, буде понадобится, а уж о своих заботиться — реально самое то.

Улица Народного ополчения встретила её летней городской симфонией — протяжную руладу вывел троллейбус, продребезжали на ухабах деревянные борта грузовика, а вот, разгоняясь от светофора, фыркнула вишневого цвета «четвёрка». Во дворах цвели липы, и в причудливые духи смешивался дурман их цветов с пыльным угаром разморенного полуднем асфальта.

Возле дома, на котором работали ребята, тональность изменилась: добавился гул аэродрома, а воздух словно пропитался тяжёлой смолистой сладостью с привкусом злой химии. Два месяца спустя Лиса перестанет замечать и этот запах, и монотонное пение горелок, забудет думать о том, как оно напоминает вой взлетающего самолёта. Но не станем бежать впереди паровоза — это, в лучшем случае, неинтересно.

Женщин порой отличает редкостная непрактичность, но в итоге оказывается, что даже эта черта помогает тем, кого по чьему-то удручающему недомыслию называют слабым полом. Когда Лиса выплыла из проёма двери лифтовой шахты, недожёванная еда застыла в приоткрытых ртах обедавших прямо на рабочем месте ребят. Какой чёрт её дёрнул в кои-то веки изменить любимым штанам, кроссовкам, футболке и влезть в узкую джинсовую юбку, белую блузку и босоножки на небольшом каблучке, знает только женский бог. То есть, богиня, разумеется.

У Олеси имелось одно-единственное объяснение — первый за лето жаркий денёк. Ну, и настроение ему подстать. Вот и…

— А что это вы так на меня смотрите? Са-а-аш? Что-то не так?

Первым опомнился Кот, сгонял за своей ветровкой и заботливо расстелил её на нераспечатанном пока рулоне:

— Не соблаговолит ли небесное явление почтить сию недостойную тряпку прикосновением своей… своих уж-умолчим-каких ягодиц?

Явление весело фыркнуло, но против таких вольностей возражать не стало, — это ж Кот, с перцем вместо языка: как скажет, так обчихаешься. А потом — ничего, даже прояснение в мозгах обнаруживается.

Обнаружилось оно и у Сашки, поэтому он вспомнил поинтересоваться — а что его сестра забыла в этом адском чаду и вообще?

Олеся невозмутимо, будто строгий тон брата относился вовсе даже не к ней, извлекла из висящей на плече сумочки золотистую пачку «Винстона» — да, разорилась вот на «сотку». Медленно появилась на свет длиннючая сигарета, картинно поплыла к бантиком сложившимся губам… Быстрее всех среагировал Лёша:

— Эх, курилка. Ну, на уж…

И протянул ей огонёк в ладони, который она с благодарностью приняла. С наслаждением вкусила первую затяжку, улыбнулась:

— Да скучно стало дома одной сидеть. Решила вас проведать.

Самым своим честным голосом произнесла!

Хитрят не только леди всех возрастов и национальностей — у мужчин свой способ противостоять и женским чарам, и женской же опеке. Которая, что уж греха таить, бывает порой чрезмерна. Это не носи, так не стой, того не говори, сего не ешь… Короче, во всём надо знать меру.

Так что, конечно, они ей поверили. И тому, что десять многослойных бутербродов из сыра и докторской колбасы, а также здоровенный термос с крепким горячим чаем она прихватила на прогулку по крыше совершенно случайно. И наряду её поверили — такому, что любо-дорого посмотреть. В общем, когда Лиса столь же невинно поинтересовалась, может ли она иногда вот так вот запросто к ним заглядывать на обед, ответом ей было дружное «Умгум» — внятно выговорить «Ништяк! Зыкинско! Атас!» мешали бутерброды. Которые исчезли за оставшиеся от обеденного перерыва десять минут быстро и подчистую. Один, правда, достался самой виновнице пиршества, но она не возражала — обстановка, в которой происходил сей почти что пикник, располагала.

Затем Лиса благополучно пропустила мимо ушей намёки на то, что здесь сейчас будет жарко и грязно — и осталась в том же тенёчке, в котором её пристроил Кот. Отсюда, из самого центра крыши, открывалось приволье — далеко-далеко перед нею виднелись пойма Москва-реки и высотка Университета. Чуть правее без труда распознавались просторы Гребного канала и Крылатские холмы, но Олеся тогда этот район города знала плохо, поэтому для неё так и остались загадкой те просторы и пригорки.

Она перевела взгляд на ребят — взглянуть, как готовится площадка к работе. Лёша и Браун в четыре руки скидывали в помойку Карлсона пласты отслужившей своё гидроизоляции. Внизу, правда, стоял контейнер специально для всего этого мусора, но не возить же его на лифте? Трам-тарарам от грохающихся во двор кусков поднимался, хоть беруши вставляй, — так ведь, и мы тут не загораем! К тому же, лето — большая часть жильцов если не на работах, то наверняка в отпусках. Сашка тем временем ногой раскатывал рулон, вымеряя нужную для пока ещё лысого участка длину. А экстремал Кот запалил горелку зажигалкой, причём с нарушением всех возможных правил ТБ, да ещё и прикурил потом от ревущего пламени свою излюбленную беломорину. Одно слово — красавцы.

Кто-то однажды сказал, что можно бесконечно смотреть на горящий огонь, текущую воду и чужую работу. Правоту острослова Олеся в тот день осознала сполна.

Пламя, которым до состояния слегка плавленого сыра ребята прогревали изол, прежде чем накатить его на крышу, это пламя завораживало злым сиянием и рёвом — если вы когда-нибудь стояли на лётном поле и видели неистовые глаза дьявола под крыльями уходящего в небо «истребка», вы поймёте, что околдовывало Лису до неподвижности. Рождённый жаром работающих мышц тёк по загорелым спинам горячий пот, и темнели от этой человечьей воды пояса стареньких драных джинсов, низведённых до ранга шорт. Темнели и тут же просыхали на ветру, который всегда гуляет по-над крышами, и едким инеем проступала на ткани соль.

За несколько прошедших дней ребята сработались до состояния команды — причём, если Кот и Скворцов уже знали друг друга, как облупленных, то Брауну и Лёше пришлось сложней. Но — они справились.

Да разве есть хоть что-нибудь, с чем они — и не справятся? Они же мужчины! Такие родные все, и такие разные. Кряжистые и высокие, с широкими спинами и крепкими бёдрами, весёлые и умные, добрые и задиры… и где-то есть среди вас один, единственный, от огня которого захочется пригреть искру, чтобы засияла на свете ещё одна жизнь.

Олеся глубоко вздохнула — её охватило странное чувство… словно бы голод, но — не голод. Прозвучала неповторимой красоты мелодия — и унеслась дальше, и заболело без неё под сердцем — нежно заболело и сладко.

А над городом плыл долгожданный зной, вокруг прохожих томно обвивался утончённый аромат лип, возле станций метро выстроились шеренги пожилых женщин — в тот день нарасхват покупали у них пиво. И никто из всех этих людей ещё не знал, что уже другой рукой написаны новые строки в книге их общей судьбы.

* * *

«…вон, Котяра какой — плечистый и плотный. Макушкой я ему едва до подмышки, а он почему-то кажется ниже ростом… интересно… наверное, и дети Киркины будут такие же крепыши, — даже дочки.

Браун… Давид ты мой Микеланджельский… чёрт!!!!!!!!

А Сашка, Сашка-то — весь в меня, чудо! Вот бы и племянники — такие же! Да что я?! У Шурупчиков будут свои чудушки, похожие сразу на обоих. А мои дети будут похожи на меня и моего… Мои дети. Нет, не так — наши. На-ши. Какое же это все-таки чудо! Ведь это самая что ни на есть фантастика — были двое людей чужими, а родили ребёнка и оказались — родные!

Так хочется стать мамой!!!!!!! Первой чтоб — девочку, а после — сыночка. Но как быть с отрицательным резус-фактором? Бабушка сказала однажды — для женщин это проклятие, и что маме и нам с Сашкой очень повезло с папой — у него тоже был резус-минус.

Лёша… Правду говорят, женщины — гибкие, а мужчины — пластичные. Вот, и ты…», — Олеся перелистнула страницу дневника, чтобы продолжить запись, и вдруг удивилась яркой картинке воспоминания: а ведь, ни с кем и никогда не танцевалось ей так спокойно и хорошо, как с Лёшей. Она отложила ручку, опустила подбородок на сцепленные в замок пальцы. Взгляд устремился в окно, и проворные ласточки-мечты защебетали в поднебесье.

В то утро Лиса вскочила вместе с Сашкой и Алькой, проводила их на работу и присела к дневнику. Но оформиться в слова новая мысль не успела, и размышлизмам не суждено было чернилами впитаться в бумагу — без стука вошла Нинель, в последнее время зачастившая к Лисе на кофеёк и сигаретку перед уходом на работу.

— Ну, мать-кормилица, почему ещё не на вахте? — Нинель, как обычно, не отказала себе в удовольствии мягонько подколоть Лису. Та уже попросту пропускала эти шпильки мимо ушей — на каждый чих не наздравствуешься.

— В овощной сейчас пойду, всё куплю, тогда и.

Старшая подруга чуть сбавила обороты:

— А что нынче у мальчиков в меню?

Лиса сняла джезву с огня, аккуратно разлила кофе по бабушкиным японским чашечкам — уж очень поэстетствовать хотелось — и пожала плечом:

— Борщ.

Нинель приняла у Лисы чашечку и заметила, усмехнувшись, что с такой женой кому-то и курорты не понадобятся. Чья-то будущая жена и на этот подкол не отреагировала — кофе удался. Не абы где зёрна брала, специально в Чайный дом на Мясницкой за «Арабикой» ездила.

Однако у Нины, похоже, был целый план, и она этот план старательно претворяла в жизнь.

— Тебе стричься пора, — сообщила она подруге. — Шея уже закрыта, а такую длинную — нельзя. Надо показывать. Лёша на тебя засматривается, да и Кирка неровно дышит. Думай, девушка.

Олеся запустила пальцы в вихры на макушке, сгребла в горсти и так забавно помахала получившимися хвостиками, что Нинель и не хотела, а улыбнулась почти умильно — перед ней сидел щенявый лисёнок, шевелил ушами и всем своим видом показывал: «Оставьте меня в покое!»

Но ещё Александр Сергеевич намекал: с замыслившей что-то женщиной даже чёрт не сладит…

— Глупыш, носи платья, каблуки. Да, и Альке скажи, пусть юбки носит — грех же такие ноги штанами скрывать! Пусть мужчинки любуются.

Младшая возмутилась:

— Но у неё же Сашка!

Взрослая ответила ещё одним смешком:

— Ну и что? Одно разве другому мешает? Не кривись ты так, недотрога! Женщине необходимо нравиться — жизнь от этого только вкусней! А когда ты в полной боеготовности… у-у-у, ну какой мужик станет налево смотреть, когда вся из себя такая конфетка под боком? — рентгеновский взор Нинели стал маслянисто-сладким. — Но ты от темы-то меня не уводи, не уводи. Алька дура — такое тело прятать! Но вообще, между нами, Сашке плюнуть надо на все оглядки и срочно ей ребёнка заделать, а то…

В ответ Нинель получила такой взгляд, что ей на мгновение послышался натужный свист боевого топора. Она поправила прядь над ухом и неожиданно расхохоталась. Хохотала долго, с наслаждением, придерживая животик, словно боялась не дойти до уборной. Отхохотавшись, выговорила:

— Ой, блин, да что ты такая чи-пи-тильная у нас?! Леська, ты со своей чистоплюйской интеллигентностью пропадёшь ни за грош. Проще будь, проще, — и народ к тебе потянется.

Умолкла, задумалась — циник боролся с педагогом. Дружба победила, и голос Нинели вопреки хулиганскому взгляду прозвучал величавыми аккордами органа:

— Бабы мужиков животами к стенке, конечно, припирают. Но и наоборот — ого как работает.

Бывалые рокеры со своих фотографий добродушно улыбнулись подслушанному откровению. Дрогнули губы и у Лисы — но в улыбке сочувствия. Ответить она ничего не ответила, но уже не первый раз взгрустнула над судьбой старшей подруги.

А хозяйка меж тем не спеша прибрала со стола, бережно вымыла драгоценные чашечки и достала из ящика пакет: в магазин идти. Нинель очень хорошо поняла всё невысказанное, и гордо поведя бровью, ушла к зеркалу. Отрихтовать уже нарисованное личико умеючи — недолго, и минут пять спустя девчонки уже выходили из подъезда.

У каждого в жизни случались дни, когда успеваешь прожить столько, сколько иной раз и в месяц не удаётся. Вот и Лиса на всю жизнь запомнила восьмое июля девяносто третьего.

Ребята уже перекрывали пятиэтажку на «Щукинской» — не ближний, однако, свет! Даже по московским меркам. Суп на электричке и с одной пересадкой в метро пару раз едва доехал. Лиса погоревала, погоревала, а потом плюнула и весело принялась кутить — спускала на частных извозчиков остатки последней зарплаты и стремительно дешевевшего бабушкиного вклада. За стоимость двух бутылок водки довозили Лису с кастрюлей, термосом или банками совершенно спокойно — а когда узнавали, что едет кормить брата с приятелями, то подбрасывали прямо аж к крылечку.

Так же было и на сей раз. Расплатившись с водителем и вбежав в пропахшую кошачьими секретами душную прохладу подъезда, Лиса спохватилась, что ложки — забыла! Ух, дырявая твоя башка-а!

Разговаривая сама с собой примерно в том же духе, она незаметно одолела неизменный атрибут всех хрущёвок — лестницу. Чуть запыхавшись, притормозила на площадке пятого этажа, разглядывая потолок. Подвернула джинсы до колен — жарковато что-то стало… Попутно её осенило, что могло подсказать Малевичу сюжет его самой знаменитой картины — люк уже был открыт, ребята ждали её. Лиса привычно вскарабкалась на чердак с полной кастрюлей, но полностью влезать не стала: ноги на ступенях, сама — по пояс там. Торопливо поставила сумку с едой на бетонный пол и юркнула вниз.

Наудачу принялась звонить в квартиры — вдруг повезёт ложками одолжиться? Она уже занесла руку к четвёртой кнопке, как за второй дверью зашуршало. Что-то не спешат открыть. Наверняка, бабуленька какая-нибудь…

Дверь распахнулась, и впечатлительное Олесино сердце тихонечко ахнуло: перед ней стоял былинный витязь, только почти совсем седой. Тёмные глаза смотрели приветливо, но цепко — пытаясь рассмотреть разбудившее его недоразумение в футболке навыпуск, с двумя серебряными колечками в одном ухе и мальчишеской стрижкой, от которой уважающий себя парикмахер уже бился бы в истерике. Правда, по общим контурам фигуры мужчине удалось понять, что перед ним — дама:

— Чем могу быть полезен?

Мать моя женщина — а голос какой! Именно такие — низкие, бархатистые мужские голоса были сильнейшей Лисиной слабостью, которую она тщательно скрывала ото всех, думая, что никто не замечает ни этой страсти, ни попыток утаить её.

Как всегда, в минуту волнения, горло будто широкой и плотной лентой перехватило, отчего поначалу у Олеси получилось что-то вроде:

— Здрсть-звиньть-пыжста!

Словно со стороны увидав, насколько нелепы и шёпот её и вид, девчонка расправила плечи, отклеила взгляд от тапочек визави, втянула побольше воздуха… И, хотя голова ещё кружилась, — от резкого притока кислорода, конечно же, — она сумела произнести не то, что разборчиво, а вполне великосветски:

— Здравствуйте! Мы тут у вас крышу кроем, а ложек я не захватила! Не найдётся ли у вас минут на тридцать ровно пять ложек?

Богатырь улыбнулся — уж очень забавное вышло преображение — и удивительно быстро для мужчины разобрался в сварганенной Лисой каше:

— Здравствуйте! Значит, это ваши друзья тут гудят дни напролет? А вы им еду принесли? Ну, кто бы мог подумать, совсем по-старинному, по-крестьянски… Не стойте на пороге, заходите!

Дверь распахнулась, а он, не дожидаясь, пока Лиса войдёт, шагнул из чисто символической прихожей в столь же махонькую кухню. Зашумела вода.

«Эх, а посуду-то перед употреблением моет», — ласково усмехнулась шальная лисья мыслёнка. Отсвет этой улыбки лёг на лицо девушки, и вернувшийся в прихожую хозяин глянул удивлённо — с чего это она так развеселилась? Поди пойми этих женщин…

— Вот, — и он протянул Лисе букет влажных ложек.

— Через полчасика верну, нормально? Вы дома будете?

И снова задумчивый и долгий взгляд в попытке определить, что же это за нахалка такая застенчивая.

— По нынешним временам не следовало бы мне отвечать на этот вопрос. Но ложек в доме осталась только одна, так что придётся поверить в вашу порядочность.

Только-только пришедшая в себя Лиса снова злостно смутилась — а с нею такого давно не случалось — да так и застыла с поднятыми удивлённо бровями. Возникшая тишина вдруг показалась неловкой, как слон в фарфоровой лавке.

Смущение заразно, к слову, но взрослые люди лучше умеют его прятать и быстрее преодолевают, поэтому Олесин собеседник кашлянул пару раз и сообщил своим доводящим до вожделеющей дрожи голосом, что никуда он не денется, будет дома, поскольку приболел немного. Помолчал и неожиданно для себя добавил:

— А мои все в деревне…

Лиса, которой, судя по всему, гены бабушки-врача передались ещё и на душевном уровне, при слове «приболел» насторожилась и вгляделась в великана пристальнее. А поняв, что бедняга к тому же и один-одинешенек болеет, выпалила:

— Может, вам каких лекарств купить надо?

Нет, ну что ты будешь делать?! Слова ей лишнего не скажи — тут же десяток найдёт!

— Девушка, — протянул он саркастически, — вас вообще-то друзья с ложками ждут.

Она быстро кивнула, круто развернулась…

Уже даже щиколотки её ускользнули в чердачный проём, а он всё ещё стоял и смотрел туда, прислушиваясь к юным балагурящим голосам. Затем качнул головой, поморщился от резкого движения и захлопнул дверь.

Обычно Лиса с наслаждением смотрела, как мальчишки уминают её стряпню, а на сей раз сидела задумчивая, позабыв черпать из общего котла свою — вполне, впрочем, птичью — порцию. Оперлась щекой о кулачок с зажатой в нём ложкой и глядела куда-то в пространство.

— Ты чего, опять не выспалась? — сочувственно спросил Лёша, на что она рассеянно и как-то невпопад качнула головой.

— Оставь девушку в покое, Лёх, — наставительно промычал сквозь еду Кот, — она влябилась.

Знал бы Кирка, насколько близок к истине, возможно, и помолчал бы. Но он не знал.

— Поручик Ржевский, а вам слова никто не давал, — это уже Сашка вступился за так и молчавшую сестру.

Браун только глянул тепло на подругу и вполголоса попросил:

— Ли, давай-ка, поешь ещё — вкусно же…

Олеся поблагодарила его улыбкой и принялась есть — борщ и правда, удался. Впрочем, вкусна та еда, которая приправлена любовью.

«Раз, два, три, четыре», — Татьяна Николаевна шагами мерила кухню. Муж нынче уехал до вечера — в Потсдам: выступить на мероприятии, посвящённом историческому событию, которое в сорок пятом году определило дальнейшую судьба мира — и всех, кто в нём жил, живёт и очень бы хотелось верить, будет жить. Михаил готовился к лекции более, чем тщательно, днями просиживал во всех доступных на тот момент библиотеках, а уж волноваться начал за неделю до.

— Не беспокойся, — рассеивала Татьяна Николаевна его сомнения, — всё пройдёт хорошо, ты прекрасно прочитаешь материал, и микрофон не сломается на полуслове, и все поймут, что ты хочешь сказать своей лекцией.

Да, он очень хотел верить Танечкиным словам — настолько важным ему это выступление представлялось. Нет, не только для связей и карьеры. Отчего-то в последнее время Михаил Леонидович стал всё острее, всё многограннее чувствовать не только драматическую связь с предками, две тысячи лет ищущими по миру дорогу к родному храму, но и сопричастность свою всему, что в этом мире происходит. Однако с особой болью ощутил он вдруг тоску по оставленной России. Свободное время проводил теперь Михаил Леонидович за чтением эмигрантской прессы да за просмотром телевизионных передач российских телеканалов. Каждый вечер ходил в берлинский «Русский дом», где в общем зале все желающие могли посмотреть сначала «Сегодня» по НТВ, потом «Вести» по РТР и, не приходя в сознание, — девятичасовой выпуск новостей по «ОРТ». Ходил — и настаивал, чтобы Танечка непременно его сопровождала. А ей уже не хотелось, она уже давно заполнилась теми новостями по маковку, пресытилась валившейся с экранов информацией, и хотелось ей одного: сосредоточиться на мысленном чувстве детей — так Татьяна Николаевна называла для себя то странное ощущение сердца, когда она, будто чувствительная антенна, ловила в эфире Сашенькин и Лесин… голоса? переживания? образы? Словом, чуяла она их почти ежеминутно — и шла по их следам мыслью, словно обезумевшая гончая за потерянными щенками.

Татьяна Николаевна ходила теперь, всё время опустив глаза; и правильно: обращённый зрачками внутрь взгляд — зрелище не из приятных. Медитация ли то была, молитва ли — она почти не выходила из этого состояния, включаясь во внешнюю жизнь лишь при сильных раздражителях. Как, например, при Михаиле Леонидовиче, который беспокоился по поводу грядущего выступления, репетировал его неоднократно, и просил Танечку быть аудиторией.

На счете «восемь» кухня заканчивалась, Татьяна Николаевна поворачивалась на пятках и начинала снова: «Раз, два, три, четыре». Иногда в этих бесконечных прогулках ей вспоминалась мама, точно также измерявшая от окна к двери и обратно их комнатку-пенальчик в Малом Козихинском. Там шагов было пятнадцать… Но длилось это недолго: в августе сорок первого обоз отца попал под налёт мессеров.

Его прошило пулемётной очередью, но мама всю жизнь полагала, что ранение не было смертельным, что Коленька бы выжил, если бы под тем обстрелом уцелел хоть кто-нибудь…

Откуда мама узнала такие подробности, Татьяна Николаевна так за всю жизнь у неё и не спросила — а только, не раз просыпалась ночами от тихого поскуливания и сдержанных рыданий мамы. Даже во сне оплакивала она Коленьку. И во сне ползла к нему — под пулями. Во сне она видела, как на груди взрывается алым гимнастёрка, как беспомощно взмахивает он руками, прежде чем рухнуть навзничь в пыль белорусского просёлка. И во сне она вытаскивала мужа из-под огня…

«Ну, почему, почему, — тихонечко в канун смерти спросила бабушка замёрзшую от рассказанных снов Олесю, — почему я сразу же не пошла на фронт — ведь медик же! Ну и что, что детский?»

Но, перед уходом Коля сказал жене:

— Танечку расти. А вернусь — сына мне родишь.

Не вернулся. Сын не родился. Танечку вырастила.

И сейчас Танечка ходила по крохотной кухне пустой берлинской квартирки, не находя себе места в тревоге за дочь. О Саше волновалась тоже, но, по крайней мере, чувствовала — сын здоров и весел. И это успокаивало. Татьяна Николаевна не верила в давние мамины страхи, даже слушать их не желала и очень сердилась, когда та начинала причитать, что не живут у них в роду мужчины долго из-за проклятия, на их пра-прабабку завистницей насланное. Чушь, суеверия! Куда больше тревожила Олеся… ей что-то грозит, какая-то опасность подстерегает девочку.

Храни вас бог покинуть своих птенцов раньше времени — тем более, в эпоху перемен.

* * *

Лиса стояла с вымытыми ложками в руке и позорно боялась позвонить в дверь. «А вдруг — спит? Нездоровится же ему… Разбужу — сердитый будет. Да ладно, пусть сердитый — лишь бы не разбудить!»

Но только она робким вздрызгом звонка оповестила хозяина квартиры, что мучается тут, под дверью, как разделявшая их преграда тут же и пропала — в прихожей он её ждал, что ли?

— Милости прошу в мою берлогу, — покачал он головой в ответ на молча протянутые ложки, — теперь выручите меня, пожалуйста, вы.

Она вопросительно посмотрела на него — и уже приготовилась мчаться по аптекам в поиске нужного лекарства, трезвонить по знакомым врачам и вообще, и в борще, и в частности.

Но всё оказалось проще — ему просто не с кем выпить чаю. Ах, ну это — спасибо, от чашечки не откажусь.

Лиса вошла в залу и еле удержалась, чтобы не присвистнуть. Три стены от пола до потолка, в том числе и над дверью, занимали самодельные книжные полки — широкие и крепкие, как и тот, кто их сделал. Но всё равно, казалось, книгам места не хватает — несколько стопок стояло на подоконнике и на письменном столе, который примостился в углу, как раз под полками. До чего уютно! Сидишь себе за столом под клетчато-рыжим абажуром, работаешь, пишешь что-нибудь умное, а понадобилась книга посоветоваться — только руку протяни.

— Ого! Вот это библиотека!

И за торопыжность свою тут же схлопотала — мол, неужто всю библиотеку успела одним взглядом окинуть?

Но гостья уже перестала шугаться и кротко поинтересовалась имя-отчеством своего нового знакомого. И великан не нашёл в себе силы более противостоять звонкой песне молодости, которую принесло с собой это непонятное создание. А зря. Ну да, можно понять и мужчину.

— Сергей Петрович. Лучше просто — Сергей.

Олеся улыбнулась и назвала себя.

Церемонный полупоклон одного восхитил романтичную натуру другой едва ли не сильней библиотеки… сердце, ждущее любви, готово восторгаться любой мелочью. Поймём и женщину, пожалуй?

Пока я тут рассуждала, эти двое успели сделать несколько скованных шажков бочком — в сторону книжных полок. Олеся, внезапно оказавшись как-то очень рядом с Сергеем, потупилась, и на глаза ей попался бордовый фолиант с тиснёным золотом заголовком «Тайная доктрина».

— Ого! — снова сказала она, — Блаватской увлекаетесь?

— Это — друзей жены, — смущённо ответил Сергей, — она с ними Рерихами интересуется. Художница…

— А-а, — протянула Олеся рассеянно, потому что уже увидела белую обложку воспоминаний Одоевцевой. Сама читала вот буквально недавно, и даже перечитала, едва дойдя до последней главы. Почти неизвестные имена, горькие судьбы — и люди, сумевшие даже на дне отчаяния уберечь в себе людей… А сколько стихов! Какой мир открывался в них — необозримый! — и какая беда, что слишком поздно вернулись к нам эти стихи… Но почему из всего прочитанного запомнились ей намертво четыре строки незнакомого тогда поэта — Олеся не смогла бы ответить. Задумчиво разглядывая книгу, она просто выдохнула так и просившиеся быть сказанными слова:

— Туман, Тамань… Пустыня внемлет богу. Как далеко до завтрашнего дня…

Её собеседник глянул как-то странно, прочистил горло и продолжил в тон:

— И Лермонтов один выходит на дорогу, серебряными шпорами звеня.

Настала её очередь удивлённо посмотреть на него. Мужчина и женщина встретились глазами, — ох, и долгий же это был взгляд! — и улыбнулись.

Сергей опомнился:

— Нет, ну хорош хозяин! Позвал к чаю, а кормит разговорами.

Олеся не запомнила ни чая, ни угощения — смотрела и слушала, как говорит Сергей. А он говорил, говорил — почему-то ему очень хотелось, чтобы эта девочка не нашла повода уйти. Пусть сидит вот так, на табуретке между плитой и столом, неловко притулившись плечом к подоконнику, и смотрит, и слушает. А он расскажет ей и про любимую работу — преподавателем литературы, и про половину деревенского дома под Торжком, и про самую лучшую в мире чернику, и про своего одарённого ученика, и про то, как весной к ним залезли воры…

— О-о-о, — сочувственно протянула она, а Сергей вдруг засмотрелся на явленную во плоти букву.

Но взгляд отвёл.

— Да, вон с тех полок всё… С крыши пробрались на козырек балкона, стекло выбили… Соседка их спугнула, а так бы и остальные книги вынесли.

Лиса только ахнула. Он же, вдохновленный её состраданием, вдруг неожиданно для себя произнёс зло, и ещё воздух ладонью рубанул:

— А жена сказала, что тех воров поблагодарила бы — от барахла нас избавили, место освободили.

Такой болью кольнули эти слова, что у Олеси дрогнули пальцы погладить его по плечу. Но что-то ей в этих словах ужасно не понравилось. Она едва справилась с так и норовившим нахмуриться лбом и не отозвалась на порыв. Выпрямилась, отчего вид её, при желании, показался бы чопорным — не скажи она тихо и ласково:

— По нынешним временам не следует так откровенничать с незнакомыми людьми…

И что ему оставалось тогда? Только невесело хохотнуть в ответ.

* * *

Кирке не спалось. Бывает — за день накорячишься, наломаешься, в постель бревном — бух, а сна ни в одном глазу. Тонкая нервная организация у вас, однако, господин рыцарь золотого пера.

Ещё пару минут он по всякому мусолил эту мысль, иронизируя над собой — на таком бычаре целину бы пахать да Сибирь покорять, а этот бычара не умеет ничего лучше, чем рефлексировать на разные лады, девчонок от шестнадцати до шестидесяти длинным языком дразнить, и сплетать словеса про что и как скажут. За каким хреном понесло его в журналистику, Кирка к четвертому курсу не столько подзабыл, сколько уже не понимал.

Романтический хмель конца восьмидесятых выветрился из головушек как раз в девяносто третьем. Часть головушек — что похитрей да половчей — как обычно, хорошо присосалась к кормушке новых властителей жизни. Но были и те, кто предпочёл держаться от всей этой грязи подальше. И просто жить, делая свою повседневную работу, в глубокой глубине сердца веря в то, что жизнь непременно наладится — она не может не! Да, всё в заднице, производство загнулось, вокруг руины прежней — такой непростой, но в целом-то, положа руку на сердце, вполне налаженной жизни, народ если не мрёт и не пьёт, то спасается бегством или торгует, на улицах по весне не видно женщин с круглыми животиками, чуть застенчиво, но весело распирающими одёжки — их просто нет сейчас, этих женщин! Они либо в очереди на аборт сидят, либо успевают предотвратить зачатие. На тех, кто решается рожать, смотрят сочувственно, как на умалишоток, даже врачицы-гинекологини. Но всё это сейчас, которое кажется безумно длинным, потому что — новое. На самом деле, пройдет лет пяток — и всё изменится. Надо просто потерпеть. Как прадеды терпели, и деды с отцами. Просто потерпеть. И не забывать при этом — жить.

«Н-да, мозги закипают», — этот приговор Кирка вынес себе в полпервого, и снова глянув на часы, прикинул, что Лиса, небось, ещё полуночничает…

В дверь он звонить не стал. Просто, вышел на общий балкон, смежный с балконом скворечника, повёл носом. Ну да, барышня опять разорилась на «Винстон». Он перегнулся через перила и вполголоса окликнул:

— Лиса! Открой.

И в качестве пропуска предъявил бутылку «Алиготэ», пару минут тому назад купленную в круглосуточно торговавшем ларьке у подъезда.

С той стороны к нему протянулась тонкая девичья ручонка и бутылку сцапала. Раздался нежный шёпот:

— Щ-щас!

И Кирка, чувствуя, как с каждым шагом отступает головная боль, почапал к двери, приветственно светившей ему навстречу самыми классными в мире словами.

Легонько сопела во сне тёплая июльская ночь, горизонт со всех сторон окаймляла непроницаемая темнота, содрогаясь иногда в рыжих тревожных зарницах. А двое странных детей странного времени сидели на балконе, удобно устроившись на битком набитых древним барахлом коробках — чем не кресла? Вино в кружках, свеча на блюдце и старый добрый друг рядом… до чего хорошо знать, что есть в мире тихий островок, в гавань которого можно зайти — отдохнуть от печали. Вот только жить на этом острове нельзя. Почему? Да вы и сами знаете.

У Лисы была думка, и она её усиленно думала. Перед Киркиным приходом, в частности. А уж когда появился любимый собеседник… Нет, конечно, сначала немного заправились «Гражданью», потом сошлись на том, что Желязны, Шекли и Саймак — это круто, а Бредбери — на самом деле не фантаст, а философ. Затем они перетёрли покрышки Шумахеру, Алези и Сенне. Дальше друзья перебросились парой слов о загранице вообще и Татьяне Николаевне в частности. Ни с кем, кроме своих, не обсуждали Саша и Олеся решение мамы и Михаила Леонидовича остаться… Но только Аля и Кот сумели понять ступор, в который впал при этом известии Скворцов. Браун, правда, счёл нужным промолчать, что с его точки зрения решение как раз таки весьма неплохое, но вот не успел остановить Нинель, которая необдуманно предложила Сашке уехать к маме с Олесей и Алей: «Ведь здесь так тяжело, а у вас такая возможность!» Скворцов тогда церемониться не стал, поскольку имел привычку на дурацкие слова огрызаться:

— У нас — з-д-е-с-ь — всё скоро наладится. Только, для этого должен хоть кто-то остаться.

Нинель тогда чуть жальце не прикусила от Сашкиной резкости — раньше он себе с ней такого не позволял… и сейчас любитель остренького Кот не преминул это припомнить. На что Лиса отмахнулась ручкой: плен оно всё, и ты мне лучше скажи, Котяра — люди боятся показаться или оказаться?

Кирка глубокомысленно изобразил из себя пыхающего дымом дракона:

— Чиста-а психалагиццки показаться дерьмом куда комфортнее, чем оказаться таковым.

В высшей степени чувствительный к перепадам хозяйкиного настроения Лисин нос откровенно сморщился: ведь, оказавшиеся тем самым, о чём за приличным столом не говорят, даже и не грузятся особо по этому поводу.

— Короче, Кот, показаться не тем, кто ты есть, хреновей, чем оказаться. Все мы носим маски, и это, блин, обидно, когда на нас замечают не ту, которую мы сами нацепили.

Кот зевнул во всю пасть, душевно клацнул зубами и лениво поинтересовался у Лисы, почему же она такая бедная, коли такая умная. Ну-у, подставился! Естественно, просветили его тут же — по полной программе. В частности, он узнал, что бедность бедности рознь, ласковый ты мой и нежный. Есть нищета, нужда, которые тяготят, стыдиться этого состояния заставляют, а есть… нет, не аскеза, прекрати делать такие блудливые глаза! Так вот, Киса, как художник художнику, имею тебе сообщить: дело же не в деньгах. На самом деле, нужно человеку ну совсем чуть. Еда простая, одежда чистая — и душа им под стать. Тогда вся грязь этого грёбаного мира покатится с тебя как с гуся вода. В одно ухо войдёт — а в другое выйдет. И по барабану тебе тогда будет — показался ты бедным или оказался: ведь всё относительно. Какой богач может быть уверен на сто процентов, что любят его, а не его капиталы?

Кот озадаченно покачал головой, отпил ещё вина и не очень-то вежливо посочувствовал будущему Лисиному мужу:

— Не серчай, Ли, я тебя люблю и даже уважаю, но держала б ты свои мысли при себе, а? Мужики тебя не то чтобы не поймут, но… И ваще — харэ уже прятаться в штанах, носи платья, что ли, юбки — с твоими-то ногами…

— Ни фига себе изврат мысли! — возмутилась Лиса, — вы меня сговорились в замуж сбагрить?

— В замуж, не в замуж, а мужчина тебе нужен. Хороший. Чтоб холил, нежил и на руках носил. Взять, к примеру, меня… Чем я тебе не?

И Кот опустил взгляд в кружку с вином, а если уж совсем начистоту, то попросту спрятал. Ох, доведёт однажды парня длинный его язык…

Лиса всмотрелась. Есть люди, которым назначено жить одновременно в прошлом, настоящем и будущем — и мужчин таких немало, а женщин — большинство, пожалуй? И Лиса всмотрелась ещё пристальней. Ну да, так и есть. То есть, всё совсем не так. Обретение нового — всегда потеря. Не могу я потерять брата, Кирка. То, что у нас есть — прекрасно, а если… потом крепко жалеть будем. Прости ты меня… не я — твоя.

Олеся улыбнулась и мягко смела паутинку перепуганной тишины:

— Ты ради красного словца не пожалеешь деревца.

— Угу, — с облегчением буркнул Кот, — бумага всё стерпит.

* * *

— Я не просил иной судьбы у неба, чем путь певца, — шептал Сергей строки любимого поэта молочному до синевы блеску фонаря. Стекло холодило лоб, успокаивало. Ночной ветер баюкал ветви березы, росшей под окном.

Для любви не существует запретов — любит она случаться не там, не тогда и с теми, кто совершенно об этом не просил.

— Я не просил этого! — с усилием выговорил Сергей. Береза недоверчиво качнула макушкой, а произнесённая боль затуманила стекло.

«Хоть самому себе-то не ври», — произнёс в глубине души желчный и в высшей степени противный голосок. Отвращение было взаимным. «Не ври — ты хотел! И просил! Чтобы нашёлся кто-то ясный и тёплый, и побыл немного рядом, если уж не выдрал из той мути, в которой ты уже столько лет барахтаешься. Скажешь — нет?»

— Но не девочка же, — у многих одиночек есть обыкновение проговаривать мысли вслух.

«С ума сойти, какие мы привереды, — яд из внутренней пакости прямо-таки сочился. — Эта девочка — женщина, женщина, чёрт всё возьми! Так что формулируй чётче: просил, но не этого».

Сергею ничего не осталось, как признать правоту совести. И ответить ей безапелляционной и злой банальностью:

— Все наши желания имеют дурную привычку сбываться не так, но иначе.

Стекло равнодушно приняло на себя и эту печаль.

А наутро он уже ждал звука Олесиных шагов. Ждал и на другой день. И на третий слушал, как она топает по лестнице, и бренчат, бренчат, чёрт всё возьми, бренчат о кастрюльку ложки.

На четвёртый — вышел на площадку. И боль, и страх, и досада от невероятной этой встречи — всё растаяло, как туманная дымка в тепле дня: он увидел радость, и радость вприпрыжку, через ступеньку взлетела к нему, в сердце:

— Здравствуйте! Ведь вы здоровы уже?!

«Ни черта я не здоров…»

— Горло ещё скребёт, — он откашлялся, — но температура небольшая.

Женщину хлебом не корми — дай о ком-нибудь позаботиться. Особенно о том, кому нужна помощь.

— А вы чем полощете? — Олеся отреагировала моментально и так строго… он едва не захохотал в голос. Старательно удерживаясь — вот, руку даже положил на грудь — поинтересовался стеснённо, чем же надо.

— Ложечка соды на стакан воды и две-три капли йода, — назидательно изрёк медицинский ребёнок, — или фурацилином…

Но Сергей развёл руками, не знаю, мол, ни первого, ни второго, ни третьего, ни четвёртого, а уж соединить всё вместе — в жизни меня не хватит!

Она явно колебалась, но несчастный вид стоявшего напротив человека помог справиться и с волнением, и с совестью, и с той самой стыдливостью, которая всегда так выручала её. А на этот раз… она чуть слышно попросила у него разрешения ему помочь. Что он ответил — догадаться нетрудно.

— Ты это куда? — сурово поинтересовался Сашка при виде запыхавшейся Олеси, которая торопливо поставила кастрюлю на перевёрнутый ящик и рванула обратно к люку.

— Я… в общем, помочь там… попросили — один человек!

Ох, какими знакомыми показались Сашке и сияние её взгляда, и жеребячья порывистость. Но сомневаться в Олесе? Ему и в голову не могло прийти, что сестра очертя голову мчится домой к незнакомому, женатому и очень-очень взрослому человеку. В противном случае никто бы не сдобровал.

Уже на следующий день Олеся приехала пораньше, чтобы побыть с Сергеем до обеденного у ребят перерыва. Какими скрытными делаются женщины, когда обзаводятся тайной, а уж какими изобретательными! И ещё через день, и на шестой, и через десять… Она вставала спозаранку — вместе с Сашкой и Алей, стряпала обед своим мальчишкам и вылетала из дома сразу же после того, как Нинель удалялась из поля оконной видимости. Остатки цыплячьей безалаберности в счастливое то время истаяли окончательно: Олеся не только успевала держать в чистоте дом, готовить и стирать, но по пути к ребятам ещё и по магазинам пробегалась в поисках съестного. Тогда ей удавалось подольше задержаться у Сергея… В общем, если женщине есть, что таить — никто и ничего не узнает до тех пор, пока она сама не захочет. А ежели силой входить в скрываемое женщиной — ничего, кроме боли, это не принесёт. И женщине — тоже. Олеся не сомневалась, что делает что-то нужное, полезное, но вредное и неправильное. Потому и таилась — на высокой скорости заметна лишь часть дороги. Чтобы понять всё, на что смотрел, но не видел, нужны время и уединение. Но и того, и другого всегда в обрез у безоглядно и взаимно влюблённого человека.

Зато других мыслей имелось — с лихвой. «Кто его жена? Чем, как, они ещё держатся вместе? Нескладуха у них какая-то — почему? Ведь художница же — значит, душевная», — нервно строчила Олеся в дневнике ночами, мучительно стараясь не уснуть, пока не запишет всего, о чём так хотелось бы поговорить с мамой. Ныл наморщенный лоб, в груди посвистывал жаркий сквознячок, мельтешила перед глазами тошнотворная рябь… Но Олеся жмурилась, размазывала эту рябь по щекам, и кидала, кидала мысли поленцами в жадный огонь бумаги. «Что же она, не замечает его потерянности? Не хочет замечать? Но, если они всё-таки когда-то поженились, значит, всё не просто так. Значит, любили друг друга. Детей хотели. Сына родили… Что же, что? Ведь С. же такой… сказочный — неужто она забыла об этом? Он стихи пишет!!! Умный, добрый, весёлый, сильный, как можно его — такого!!! — разлюбить??!! Вот я никогда, никогда, никогда НЕ разлюбила бы своего мужа. Такого мужа не разлюбила бы никогда!!!!!»

Олеся запихивала дневник в диванную щель и сминала изнывшейся головой подушку. Рассматривая плавающие под закрытыми веками чёрно-зелёные круги, пыталась представить себе Сергея — чем-то ты занят сейчас?

— Спокойной ночи, — шептала в темноту комнаты, аж кулаки сжимая, чтобы услышал.

Любовь, любовь… многоликая, коварная, животворная. Вся печаль вселенной в глазах твоих, и всё счастье.

Но тогда Олеся этого знать не знала и знать не могла. Не знала она, и сколько бессонных ночей провёл Сергей, ожидая жену то с вернисажа, то с вечеринки, то из командировки… Отвечал на звонки — мужские голоса требовали его женщину, и посмел бы он сказать, что её нет дома. Забрала бы сына, и лови ветер в поле… объясните мне, почему лишь близкие люди могут истерзать нас так, как не под силу целому миру? Вот он и ждал её долгими-долгими, бесконечно лживыми ночами. Сидел, забившись в угол под стеллажами — и читал. Караулил сон сына — и готовился к лекциям. Думал, решал, взвешивал — и записывал приходившие в голову рифмоплётства. И так уже много лет.

Но однажды Олеся всё-таки рискнула задать один-единственный вопрос — и ответ услышала в подробностях, без утайки.

— И ты терпишь? — уже ничего не боясь, спросила она. И узнала… Чем больше ума и таланта, Леся, тем тяжелее нести этот груз… с прямой спиной. И почти всё можно простить за чувство, что ты ещё нужен, пусть и на всякий пожарный. А уж если дал жизнь, то хоть жгутом скрутись — но вырасти человека.

Олеся соглашалась — хотя не могла ещё понять его в полной мере. Так, чуяла… например, стежки, которыми притачивал её к себе Сергей — мягко, намертво. Но лишь радовалась тому. Ну, догадывалась — если такое когда и порвётся, то нескоро потом зарубцуется свято место. Да и пусть… не рвётся же ещё?

Верно, верно: у дороги два конца, у влюблённых два кольца, а посередине — гвоздик.

Что такое было… что вообще бывает, когда одной и той же стрелой пронзает мужчину и женщину? На взгляд стороннего человека, забывшего эту головокружительную, до слёз щемящую отраду — чушь полная! То возятся, хихикая и щекоча друг друга, куда попадёт, то словечками невозможными обзываются. То шагают с нездешним видом, то мечтами фонтанируют — прекрасными и забавными, но всё равно прекрасными, поскольку к одному-единственному слушателю обращённые. А то, лежат и вместе в потолок смотрят:

— Видишь, трещинка в углу? Какой сердитый гном!

— Точно, господин Стекольщик на Питера прогневался.

— Да, да, а вон там — дым от его трубки.

— А вот тут что?

— Это не дым!

— Зато вкусней…

Что же было, Серёжа? Почему — мы? Ведь если бы не вираж истории — у нас с тобой не было бы ни одной, ни малейшей возможности узнать друг друга так, как узнали. Изгибы моей судьбы, повороты твоей… мы могли не — мы не могли! — встретиться никогда.

Никогда.

Никогда не устала бы я закутываться в объятие твоих рук, оберегать твой сон, дышать твоими мыслями, всем телом слушать, как бьётся твоё сердце. А какие красивые родились бы у нас дети, радость ты моя, нечаянная…

Ребята дней восемь, как закончили крышу Серёжиного дома и перебрались на соседний. Работали споро, быстро — деловито выстукивали бловочки, чёткими движениями топора вырубали очередной пузырь, нашлёпывали сверху заплатку гидроизоляции. Дурачились, хохмили… вот, даже фото осталось, Котом сделанное — судя по тому, что подпись на обороте его лапой: «Скворсон, раздирающий пасть пузырю».

Иногда Олесины добры молодцы тревожно посматривали на небо — уже приплывали с севера высокие-высокие запятые пёрышек, и предтечей снегов повисала над городом серая влажная бахрома…

Пара дней из графика всё-таки выпала напрочь — сидели на чердаке у выхода на крышу, ждали погоды и писали пульку за пулькой. Олеся провела с ними оба дня полностью — Сергей уехал на выходные к своим в деревню, и впервые за несколько недель она никуда не спешила. Оставаться наедине с собой, с пусто и гулко стучащим без любимого сердцем — это ж какие силы надо иметь?!

На другой денёк — такой же переменчиво-моросящий — Кот прихватил с собой новую книжку Алешковского, и после обеда Олеся читала друзьям драматические приключения Николая Николаевича. Ребята курили, развалившись на постеленных поверх рулонов телогрейках, и внимательно слушали, то и дело взрывая чердачный воздух гогочущими децибеллами. Сама Олеся, ставшая в последнее время до неприличия сентиментальной, на самых ядрёных сценах вдруг начинала моргать часто, щурилась и деликатно пошмыгивала носом. Гормоны, знаете ли, штука предательская. Но вот показали стрелки часов заветное время Серёжиного возвращения, и нетерпеливо заблестели Олесины глаза; расцеловала хозяйка небритые щёки своих скворушков и упорхнула.

Сашка молчал, остальные тоже. Хотя замечали — замкнулась их мать-кормилица, на любые вопросы отвечала односложно, и джинсы, ещё недавно сидевшие в облипон, вдруг как-то пообвисли. Такой, как сегодня — открытой — давно не показывалась. Но это же Лиса — скажет только, если сама захочет.

* * *

Почти всё в жизни женщины начинается с предчувствия — и порой не хватает умения отвести провиденную беду от тех, кто рядом.

От любви и родного тепла кто-то гнал её прочь, по дворам проходным да туманами мимо дорог, гнал сквозь дремлющий лес, через мост над змеицей-рекой — и спасалась беглянка в шальную весеннюю ночь. «Убегаю — мой дом превратился в холодный острог, и душа навсегда позабыла, что значит — покой. Мне ни дьявол, ни бог, ни герой не сумеют помочь, потому что безликому злу на прицел мой попался висок».

Сергей отложил в сторону исчерканный и разрисованный всякими фигурками-рожицами клетчатый листочек:

— Дикарка, дикарушка. Почему столько отчаяния?

Олеся помолчала, размышляя, как объяснить всё так, чтобы не пришлось рассказывать всю жизнь. Она и раньше-то задумывалась не только над внешней стороной вопросов, а узнав Сергея — и подавно обрела ещё несколько окон в мир.

— Ну-у… я так говорила, когда думала, что уходить надо самой, — прежде, чем уйдут тебя.

В любви мы перемешиваем тайные соки друг друга — но и глубинные родники наших душ соединяются в один ручей.

— Теперь бы ты никуда не ушла?

— Да, Серёженька, и не уйду. Даже если мы и расстанемся — всё равно, не уйду. Мы теперь вместе, понимаешь?

Очень хорошо понял. И снова отложил уже назревший разговор. До сентября ещё целых семь дней…

Почти всё в жизни женщины начинается с предвосхищения — или это извечная волшба того бытия, о котором втайне мечтается? Мягкие шаги грядущего едва различимы за гулом повседневности, но несказанно счастлива бывает та, которая слышит его бесшумную поступь.

Аля шла с работы и думала, как же напоследок порадовал август — воздух, что твой кисель, тёплый, настоянный на дачном дымке березовых поленьев и сосновой хвои. Торговый люд возле станций метро изнывал от жары, но стойко продавал всё, что попадалось под руку. Люд служивый изнывал не меньше и столь же стойко всё покупал — а толку за рубли цепляться, и так теряют в цене чуть не каждый час.

Большинство, в полном соответствии с расхожей шуткой, покупало на рубли деньги и складировало «зелень» под матрас. Кого-то дёрнула нелёгкая сыграть в ваучеризацию, кто-то хорошо наварил на разницах курса, кто-то потерял даже остатки имущества… но к началу осени того года основная идея существования постепенно сформулировалась заново: работать надо, работать, работать. А в переводе на тогдашний язык — торговать-рекламировать-перепродавать. Прогрохотали и на время унялись пирамидальные страсти. Август — сложная в России пора, но тот август порадовал затишьем.

Солнце ещё высоко держало свою кудлатую и любопытную голову, ещё калило огненными пальцами асфальт Садового кольца и городские крыши. Аля неторопливо шла по Сретенке к метро. И столь же неторопливо думалось ей о том, как хорошо — солнце! простоя у ребят нынче не было! Простоя не было — значит, скоро и четвёртую крышу сдадут дяде Лёше, а то, видишь ли, испугались они дождей и собрались забить на первую часть семестра — доделывать! Чего удумали — Сашка тут что-то даже про академку шептал… фигушки! Надо доучиться уже, наконец — и так с этими рейсами по нескольку дней пропадал, пропускал лекции! В летнюю сессию только на светлой голове и выехал!

Асфальтовый зной пробирался меж ремешками босоножек, жарко облизывал Але ступни. От встречных прохожих пахло мороженым, распаренными телами и умопомрачительной вкусноты варёной кукурузой, которую продавала у Сухаревки женщина с ещё лет сорок тому назад уставшим, но очень добрым лицом. Аля работала неподалёку — и второй август подряд лакомилась незамысловатой этой стряпнёй. Август без кукурузы — это не август.

Обычно Аля покупала один, а тут попросила сразу два початка — при виде их жизнерадостных улыбок губы сами причмокнули, да и желудок не просто попросил — визгливо потребовал: «Дай-ай-яй!!!!» Подёргивая коленкой, она дождалась сдачи и вприпрыжку направилась к забору, окружавшему вросшую в землю церквушку. Там, ожидая подаяния, сидели немытые и нездоровые с виду попрошайки. Их кирпичного цвета кожа едва не отбила у Али аппетит, но благоухание кукурузы победило всё и вся. Поэтому оголодавшая женщина тут же забыла о неприятном соседстве. Вожделенно сияли тугие, лакированные зёрна… она жадно и крепко впилась в их упругие бока…

Надо было видеть, с какой скоростью оголилась и вторая кукурузина — даже солнышко изумилось. Коснулось лучиком довольной Алиной улыбки, а та носовым платком вытирала пальцы и удивлялась — чего это вдруг набросилась на кукурузу… вон, и живот теперь барабанчиком. Лицо горело — но от сытости это тепло или солнце так расцеловало щёки? Радость, ласковая, ласковая, пощекотала под сердцем, и кругами разошлась по телу, шире, глубже… коснулась самых таинственных закоулочков. И такая вдруг нежность ко всему миру овладела Алей, такое милое счастье пропело в ней высокую колокольную трель, что не столько разобрала она сказанное, сколько догадалась о пришедшей весточке: «Я — беременна».

— Я? — удивилась вслух. — Да? Ох, господи, хорошо бы как!

Мелькнуло — и растаяло, и вот уже спешит она к метро, и вот уже влажная, жаркая людская толчея затягивает Алю в свои лабиринты, но мягко разгорается в неведомой глубине её тела крохотная звёздочка — а через шестнадцать дней придёт и обычное женское подтверждение этому.

* * *

— Серёжа?

— Да?

— Сон я видела…

— Какой, радость?

— Иду по дороге в гору, и камешки мелкие всё время в сандалии попадают. Хромаю, хромаю — но иду. Знаю, что должна идти — только это и держит. А наверху небо чуть светится, словно перед зарёй. У меня в руке фонарик, я себе им свечу. И кружок от него на камни такой жёлтый, жёлтый, и противный, как желтушная кожа. И вдруг — железная дорога поперёк. Я — по шпалам, чтобы к людям выйти. Выхожу… к какой-то заброшенной платформе с одним-единственным тоскливым фонарём. А там — ты. Бегу к тебе, но тут налетает пурга. И тебя закручивает в эту пургу. Я плачу, плачу, и так больно, так страшно, что с тобой что-то стряслось.

— Это сон, милая. Ничего со мной не стрясётся.

Олеся приподнялась на локте. Положила ладонь Сергею на грудь. Дрогнули её губы, не зная, плакать ли будет хозяйка, улыбнётся ли… Не улыбнулась, глянула пристально. Как приходит к нам, ещё здоровым, тоскливое предчувствие недуга? Нежно, до боли нежно целует он её в последние дни, но веет от его губ хмельной прохладой листопада. Не давая сказать ни слова, прижимает к себе, лишь закрывается входная дверь… а нередко они и остаются там же, в узенькой, как девичья постель, прихожей. И дарит такую ласку, и так дарит ласку, как только на прощание и бывает.

Сердце уже не просто стучало под ладонью — билось в неё, а молчание ещё разделяло их. Но когда-то же надо решаться? Зябкая волна пробежала вдоль позвоночника, но Сергей постарался, чтобы голос не дрожал:

— Жену зовут работать во Францию — с возможностью остаться насовсем.

Вот оно! Так оно всё и заканчивается, — резко, на вдохе, — и падает скошенное.

Горло заболело, и сбилось дыхание, — закрыть бы глаза и умереть прямо сейчас! Но и Олеся смогла выговорить:

— Вы, конечно же, вместе?

Сергея не обманула эта видимость спокойствия, но взрослым куда чаще, чем хотелось бы, приходится принимать милостыней поданную ложь.

— Работать смогу и я — эмигрантское наследие ещё изучать и изучать. Пресса там русскоязычная есть, да и французский выучить не проблема.

Oн помолчал задумчиво и проговорил больше для себя:

— Сына надо от армии увозить. Ведь здесь лучше не станет.

Хотела она ему ответить, да с дыханием ещё не справилась.

— Очень похоже на то, что мы, нашими собственными голосами, позволили сотворить монстра, и теперь, кто как может, пытаемся сбежать от него, — он придвинулся, обжёг объятием и жаркой просьбой, — душа моя чудная, уезжай к маме. И Германия с Францией рядом…

Олеся подняла на него сверкнувший взгляд, покусала на нижней губе кожицу. Сорвала до крови — ну, это как обычно. Головой покачала — едва заметно, но Серёжа увидел. От солнечного сплетения уже растекалась холодная пустота, но Лиса не позволила телу зайтись в крике. Нет, нет.

Вы когда-нибудь хватались за телефон как за спасательный круг? Ну и хорошо, если нет. Дрожа — как же медленно крутится этот диск! — Олеся набрала номер.

— Шурупча! Привет! Слушай, я сегодня дома не ночую, родная. Да, скажи Сашке и маме… Ну, придумай что-нибудь, Шуронька! Нет, всё — потом. Прости, опаздываю…

Наощупь положила трубку на кольнувшие холодком рожки рычажков и прильнула к любимому. Провела ладонью по его щеке, к седому виску — и пальцы согрелись в тепле волос. Мужчина закрыл глаза, склонил к ней лицо. Звенящим туманным серебром обволокло мысли, потянуло в тёплый омут. Но всё-таки в тот невыносимо острый и упоительный, в тот отчаянно краткий и жестокий миг женщина ещё сумела устоять. Она прикоснулась поцелуем к морщинке между бровей, к доверчиво закрытым векам, к губам. Напоследок успела изумиться тому, с какой силой и как созвучно бьются сердца. А потом — взлетела.

Стремительно, на привольном вираже — в ночное поднебесье, к лунной дорожке, что вьётся меж влажно сияющих облаков, к тебе, к тебе, всё ближе и ближе — к тебе. Всё светлее и светлее вокруг, всё гуще и горячее становится воздух, подъём резче, вот он уже совсем отвесный и не хватает, не хватает, не хватает дыхания… Не сорваться с этой кручи… Помоги мне! Держи меня! Держи!

Ты слышишь? — музыка!

Вместе? — к свету!

И льётся, и льётся, и льётся свет — за волной волна. Они несут, качают — ликующе, трепетно, звонко… и всё-таки на долгий-долгий миг теряется дыхание… Тьма…

А когда сумрачный рассвет пробрался сквозь непрочную защиту гардин, затянула она последний узелок. Через едва разомкнутые ресницы Сергей видел, как по тёмному двигалось светлое. Вот — наклонилось, подбирая что-то с пола, вот — чуть остановилось и решительно ушло в тень. Обратно в хранящую пряный аромат их тел комнату Олеся уже не заглянула — нельзя отнимать у спящего его спасение.

Курлыкнул замок. Всхлипнула несмазанная петля. Закрылась дверь — бесшумно, неотвратимо.

Дом опустел. Померк и опустел. Но нашлись силы выбраться из постели, навести порядок в комнате, выйти в кухню, заварить чай… и ещё не раз найдутся — во все последующие годы.

Пошёл дождь. Отныне и навсегда исцелённый от одиночества, смотрел Сергей в окно и просил у неба благословить дорогу его утраты.

Третья часть

Говорят, счастье — острый момент. Удовольствие, везение… Согласны? Но может, это песня радостная, что звучит себе негромко в дальней комнатке души, согревает лучом солнечным и не утихает, не слабеет до самого конца? Ведь, чудо-то какое — дышать, чувствовать, мыслить, надеяться… Это мы теряем слух и осязание, это мы счастью изменяем — вовсе не наоборот. И порой только беда оплеухой возвращает нас в обыкновенное счастье — быть живым.

Но легко ли помнить о том, когда заблудился в единственной и неповторимой своей судьбе? Как заблудилась старчески медленно шедшая под схоронившим зарю дождём. Не первая заплутала, не последняя — и в жизни, и в странном времени, которому пришлось остаться в памяти временем мощных начинаний, свернувших в сторону свой ход. Эх, куда ж ведёте вы, исковерканные дороги, и станете ли хоть когда-нибудь ровными?

Лисе повезло: метро уже работало. Подранку необходимо скрыться — и подземка оказалась кстати. Она села в уголок вагона, прижала к груди сумку. Назло вымокшей блузке немного согрелась, между «Полежаевской» и «Беговой» уснула. Её разбудил машинист — на конечной в противоположном краю города.

Что ж, пришлось включить автопилот — раз уж собственная голова категорически отказалась участвовать в происходящем безобразии. Автопилот проявил незаурядное, хоть и весьма специфическое чувство юмора; во всяком случае, уже сидя в электричке, Лиса немало подивилась — у неё на коленках обнаружилась затрапезного вида книжица с громким титулом «Астрология. Хиромантия. Гороскопы народов мира. Старшие арканы Таро». Ниже, шрифтом поскромнее, издание называло себя полным собранием сведений по гадательной эзотерике. Вот так вот — ни больше, ни меньше. Кстати, книжный развал в почти ещё безлюдном переходе на «Таганке», сухопарая женщина во всём чёрном и две зелёные пятикатки, обменянные на вот это бумажное чёрт знает что, всё-таки припомнятся Лисе, но гораздо, гораздо позже.

«Шурупчик обхохочется, когда расскажу», — мысли хоть и вяло, однако начали перелистываться в голове. Память методом неслучайного тыка выдала картинку: две без году неделя комсомолки по самые пяточки погрузились в толстенную Библию с ятями, ерами и изумительного изящества гравюрами — впрочем, оценить последнее они тогда ещё ну никак не могли. Библия та стояла у Алиной бабушки на самой верхней полке книжного шкафа, в дальнем, естественно, углу, и периодически попадала на растерзание юным безбожницам. Малышками девочки просто картинки разглядывали, а потом Аля заразилась в пионерлагере гаданием на книжках. Олеся идею творчески развила, и не прошло дня, как Священное бабушкино писание оказалось приспособлено для вопиюще языческого ритуала.

Книга, сказать честно, выдавала порой такое, что хоть стой, хоть падай. То ли так зачитали барышни «Песню песней», то ли уж и вправду была в этой девической потехе какая-то бесовщинка, но чаще всего в ответ на их вопросы раскрывались те, заветные, страницы любовной поэмы. И читали её девушки, и перечитывали… потом незаметно перебрались к «Суламифи» Куприна, а где Куприн, там и полесская колдунья, а где она, там и браслет гранатовый… а тут уж и до тёмных бунинских аллей оказалось рукой подать.

Ох, юные книгочеи! Кабы впрок вам шла книжная наука — не сажали бы вы на свои умные головы столько шишек! Правда, к рассудительной с детства Але это не относилось — читать она умела, и весьма неплохо. Особенно, между строк. А заоблачная гулёна Олеся… Вот и сейчас не придумала ничего умнее, как познать самоё себя, раскрыв наугад невесть кем подброшенную ей книжку.

Шутить с запредельем — себе дороже. Мало кому удаётся остаться в светлой памяти и в твёрдом уме после встречи с тем, чему — на самом деле — нет названия… Так, приблизительно всё, обиняками — и то, если хозяева бездны по каким-то своим неведомым соображениям пощадили неосторожно забредшего мыслителя или ретивого умника, который считает, что законы писаны не для него. Но, в любом случае, тень на любопытном остаётся — и когда этой тени угодно будет призвать своего пленника, не может сказать ни один живущий.

Но в двадцать лет всё легко и просто, даже если сердце кровоточит вовсю, — а чаще всего, именно по этой причине.

Книжечка отворилась на странице девятого аркана — с прекрасно воспроизведённой картинки пронзительно и, как показалось Лисе, отчаянно глядел старик, размашисто шагавший по горной дороге. В одной руке сверкала лампа, а другая оказалась вооружена массивным посохом, который вот-вот мог треснуть от усилия, с каким путник вонзал его в каменистую свою тропу. Быстро глянула значение карты и, не страдавшая доселе особой мнительностью, вздрогнула. «Ну вот, так тебе и надо, — отрешённо подумалось ей, — никому не нужный дряхлый интроверт в безнадёжном поиске братьев по разуму».

Ну, можно ли расстроиться из-за такой ерунды? Не то слово — а Олеся так схлопнула книжку, будто бы та в чём-то провинилась. Или всё же да?

Вторая половина сентября выдалась такой тёплой, милосердной… вот и Серёжа тогда так же целовал… стоп! — не смей! — не вспоминай! — тебя больше нет!

Тих, недвижен стоял воздух — казалось, ветры забыли дорогу в Москву. Вот, только милиции на улицах прибавилось и шального какого-то люду… В новостях что-то такое тоже было… ай, да ну их!

Вплелась в висящую над городом пыль сизая лента сигаретного дыма. Неспешно вытекал он из-под серой перхоти пепла, ещё цеплявшегося за папиросную бумагу. Тянулся к пожелтевшему указательному пальцу, льнул, обвивал призрачной змейкой, вымаливая ещё хоть минутку бытия у той, от одного щелчка которой мог растаять, исчезнуть…

«Прямо, как я…»

Балконная дверь отворилась.

— Фу, надымила! Опять воздух портишь?!

Чуть шевельнулось вверх-вниз левое плечо.

— Ну ладно с воздухом, но ты представь, что у тебя в лёгких творится, — намёк подруги отстать Аля проигнорировала в упор.

На повернувшемся к ней лице не было ни обычного Лисиного прищура, когда та заводилась, ни иронично поднятых бровей, когда готовилась хохмить дальше, — только набрякшие веки, синяки под глазами и губы цвета снятого молока в тон остальному лицу. Опять, значит, всю ночь бродяжила.

— Ну, прости, — и жена брата мягко приобняла сестру мужа. Едва удержалась не отпрянуть — так хлестнул по беззащитному сейчас восприятию пропитавший одежду запах курева. Но она стерпела — Лису просто нельзя оставлять одну. Подруга ищет себе очередной капкан — зачем? Чтобы на сей раз зарубило окончательно?

За что просила прощения — не знала: затворница-Леська ни разу не упомянула ни о тогдашней своей странной просьбе, ни о ночи, которую провела чёрт знает где, а вытряхивать из неё подробности… друзья тем и хороши, что понимают без лишних слов?

Как ни в чём не бывало, Аля раскрыла книжку, так обидевшую её подругу. Пошуршала страничками, ища таблицу совмещённых астрологических характеристик. И возгласила обрадовано:

— О, да тут и даже по времени рождения гороскопы есть! Так слушай же, весовский Крысик… тааааак, ты у нас в котором часу? Помню, помню… Однако… ты родилась в час Дракона! Читаем: «Драконы — космические рыцари, ангелы-хранители тех, кого любят»…

Краем глаза Аля увидела, как поникла и без того опущенная голова Лисы, и выпалила то, что хотела преподнести совсем-совсем иначе:

— А знаешь, твоя племяшка Близняшкой будет!!! Вот прикол — ещё один воздушный шарик в семье!

Молчание бывает разным… сладостное — единомышленников, грозное — врагов, равнодушное — равнодушных. Сейчас повисло молчание, которому назначено сопровождать таинства.

«Да-а-а???!!! Мама!!! Боже!!! Ах ты, ёлы-палы!!!» Жалко хрустнув, сдохла на плахе балконных перил сигарета и отправилась в свой последний полёт. Испорченная атмосфера осталась.

— Шурка, уйди — не дыши этой дрянью!

— А тебе, значит, можно?

— А тебе, значит, нельзя.

Ни капельки не задели Алю ворчание и стальная командная резкость голоса… «ага-а, улыбнулась ты, Леська».

И застонав, она схватилась за низ живота:

— Тянет что-то… Лечь… Таблетку…

Лиса, как того и следовало ожидать, всполошилась:

— Шурка! Обожди, обожди… Ты присядь пока сюда, вот так, вот…

Выбегая на кухню за стаканом воды, она, конечно же, не могла видеть довольных складочек в уголках Алиных губ.

Так называемый распорядок дня скворечника, который соседи и родители иначе как сумасшедшим не называли, отныне изменился — беременные ходили все, и Лиса никому не давала о том забыть. Вставали рано, потому что Але надо в поликлинику — на работу — просто надо (нужное подчеркнуть). Ложились спать рано — Але это полезно. На последней неделе сентября законопатили поролоном и сверху для надёжности дорогущей клейкой лентой заклеили все рамы — чтобы не дуло Але. И вовремя: в утро Олесиного дня рождения земля и ещё не сбросившие листву деревья оказались выбелены, воздух застыл… брррррр — перепадики!

Стоит ли говорить, что скворцы оттянулись по этому поводу на славу? Но тихо и спокойно: в одиннадцать, как миленькие, почапали баиньки. Но до того… Кот под полой куртки притаранил из МакДака ещё тёпленькие потные чизбургеры — а вот клубничный коктейль растерял по пути все пузырьки и превратился в розовую приторную жижицу. Которую, впрочем, дружно усосали с совершенно младенческим наслаждением, облагородив сверху водкой и добротным молоком любимой женщины из маминой гуманитарной помощи. Нинель с Брауном преподнесли коробку с феном и намёком, чтобы Лиса наконец-то стала укладывать волосы, а не оставляла их на попечение ветра. Шурики подарили чёрного котёнка с белой манишкой и нежно-розовым пузом. А Лёша преподнёс маленькой хозяйке большой снежок с воткнутой в него витой свечкой — международное совершеннолетие случается в жизни всего лишь раз, не так ли?

В тот исторический вечер неугомонный Браун в очередной раз всех озадачил:

— Скворец, Кот, рейсы снова в силе — до конца года точно. Лёх, мужику одному на вэдээнха нужен чувак, чтобы в технике разбирался. Видаки там, музыкальные центры… Где-то с ноября… Пойдёшь?

Тот неспешно выяснил, что от него потребуется и сколько за это дадут… прикинул: если всё хорошо организовать, то учёбе такая работа никак не помешает — и записал телефон.

Кот тоже запросился торговать музыкальными центрами, и Браун пообещал устроить. А пока — ближайший рейс четырнадцатого, затем — двадцать шестого; готовьтесь, бойцы.

* * *

Утром третьего октября скворцы заспались. Але ещё в конце предыдущей недели открыли больничный, потому и Сашка с Олесей никуда не спешили. В общем, не успели ребята толком со сна очухаться, как раздались тревожные звонки межгорода.

— Ма-а-ам, ты чего в такую рань? — естественно, у телефона первой оказалась Лиса. Как же она ненавидела вот так вот выпрыгивать из тёплой постели, да босиком… а что может быть хуже побудки истерическими трелями этого несчастного изобретения рук человеческих? Только беспомощные слёзы в молящем мамином голосе — никуда, никуда, никуда не ходи и не пускай Сашу, у вас там революция, включи телевизор, всё узнаешь!!! И тупые гудки отбоя.

Эх, ёлы, а ведь как раз именно сегодня хотели сказать маме, чтобы готовилась: скоро её назовут свекровью, а там — и бабушкой… Вот это, я понимаю, — новости! А по телику — ну что оттуда могут сказать? Лиса в задумчивости почесала ногой об ногу и осадила сама себя: мама бы на это ответила, что не получается нормальной семьи в ненормальном государстве. Так с чего же начинать, мама? С курицы — или всё-таки ab ovo?

Н-да, латынь… Серёжа… «Как-то ты там?» — пронёсся по телу сквознячок уже привычной тоски. Эх, ну вот — едва не наступила на Чертяку, который барахтался на спинке, увлечённо ловя собственный пока ещё кургузый хвостик. Лиса подхватила кошачьего младенца под мышки, поднесла к лицу. Котёнок выжидательно таращил на приёмную маму голубовато-серые глазёнки — во что ещё сыграем? А она, хулиганка, ласково подула ему в пупок! Задние лапки страшно возмутились этой щекоткой, принялись отбиваться — а от чего?

«Вот так и я — чую звон, а в каком ухе? Блин, томление духа — маюсь дурью вместо реальных дел. А ведь повсюду беда, у всех…»

Странные то были дни — выпавшие из жизни, и в то же время прожитые. Безостановочно работал телевизор — хоть и крутилось на экране одно и то же: толпа прёт на милицейские заграждения, ещё где-то буча, машины, люди с оружием, люди без оружия, снова машины, залпы, автобусы, зеваки, чёрный дым… камера шарахается вслед за оператором, горит Белый Дом… И это — у нас, у нас?!!! Ведь ещё не забылось время, когда подобные кадры показывали в программах «Время» или «Международная панорама» под рубрикой «Их нравы» или как-то вроде того. А здесь, сейчас — московские улицы… Садовое! Крымский мост! Останкино! Гостиница «Украина»! Пресня!

«Свои против своих… и глаза на лбу ото всего этого: что ж творится-то, что?!!»

Мама звонила каждый час — пока Лиса не поклялась: все дома, никто ни на какие улицы, успокойся же, иначе телефон отключу! Да, вот так. Это ж не ребёнок, а кошмар ходячий, как у меня — и такое чудище выросло?! Однако подействовало — Татьяна Николаевна даже с некоторым облегчением всхлипнула и припала к радиоприёмнику: идти к соседям смотреть очередной выпуск новостей расхотелось.

Но и дочь не соврала: невестка смиренно выполняла распоряжение врачицы, лёжа на диване в компании книжки, брат взялся собирать купленный ещё в начале сентября стеллаж: в последнее время столько всего интересного издавалось — на родительские полки уже не впихнёшь. Пришёл Лёша вернуть Лисе кассеты, да и завис у ребят до вечера. Зато стеллаж оказался при полном книжном параде в два раза быстрее, и хозяйка не скучала за чисткой картошки — в четыре руки всё интереснее. Нинель на кухонном столе нервно раскладывала то «косынку», то «солитер» — преподнёс недавно Браун своей ненаглядной набор пасьянсных карт — вот она носилась с ними повсюду. Предлагала Лисе погадать, но та передёрнулась вся и принялась картошку жарить. На ароматы заглянул Браун, со своей неизменной антенной возле уха похожий на киборга. Правда, на очень симпатичного киборга.

Не хватало только Кирки — где того носило, только он один до сих пор и знает. Пропадал весь понедельник, полвторника и объявился лишь к концу обеда, застукав всю честную компанию за основательно початым столом. Грязный, провонявший гарью, на джинсах запекшаяся кровь, от переносицы к нижней челюсти — едва прикрывшийся корочкой порез. Ни на кого не глядя, попросил у хозяйки водки. Олеся кивнула, молча пошла к холодильнику. Промолчали и остальные — ну явно человеку не до репортажей из центра событий.

Кота немного отпустило после четвёртой подряд стопки, и он принялся наворачивать картошку, которую сам же на днях и покупал.

Лиса смотрела, как он ест, смотрела на его подрагивающие, в ссадинах, руки… ведь, всё это уже случалось прежде — и островок покоя за кремовыми шторами, и промёрзший до синевы друг, и водка, и гражданская война… И где тут трагедия, где отголоски её — уж не будем считать.

Хорошо всё, что кончается — а кончается всё. И какой из этого вывод, господа? Донельзя оптимистический…

* * *

После холодов вдруг резко потеплело — и бабье лето досталось тем октябрьским дням: и страшным, и последующим, когда объявили комендантский час да прочие строгости. Однако сентябрьский снегопад и ледяные ветры даром не прошли: обидевшись на весь свет стояли нахохлившиеся берёзы с клёнами, в едином порыве обронили листву изнеженные городские ясени, каштаны понурились — и только шиповник обманулся той прощальной радостью. И расцвёл, расцвёл!

И правильно — потому что жить чаще всего приходится если не вопреки, то назло. Революциям и войнам. Маньякам, фанатеющим от собственных идей, и обычным хапугам. Хорошо бы, конечно, и плоды успеть принести, но даже если кому-то просто станет на душе хорошо от мимолётной улыбки цветка, — что ж, уже хлеб?

— Спасибо, Лёш, — прозвучало нараспев, но ничуть не кокетливо — беря из ладони друга розовый с жёлтым мохнатым глазочком цветок, Лиса дико растерялась, просто дико… не поздоровалась даже, а уж своё обычное «не-дарите-мне-букетов-пожалуйста-а-а-а!» и подавно забыла ввернуть.

Растеряешься тут — едва успела сказать «пока» однокурсницам, с которыми шла до метро, как за спиной раздалось приветствие, такое робкое, словно сказавший его не был уверен в своём праве обращаться к ней со столь дерзкими речами.

Обернулась: Лёшка! С цветком! А узнать по голосу возможным не представлялось — никогда за ним не водилось такого тихого и невнятного. Ну и пришлось, чтобы одолеть и его скованность и свою растерянность, лезть обниматься, в щёчку целовать. Кто знает способ лучше — подскажите, ладно?

Потому что придуманный Лисой оказался как-то не очень… Лёшка смутился окончательно, и всё время, пока ехали в метро, щебетала она. Упарилась аж: давно такого количества звуков в столь короткое время не издавала.

— А ты тут как оказался, у тебя тут практика, да, ну да-а-а, ты же говорил, что для какой-то конторы будешь программу разрабатывать — так это здесь?

Кивок. «Чёрт, в метро ни фига не поговоришь, надо было трамваем… Завтра. А, нет: комендантский час, не успеть можем».

— Прикинь, нам такое интересное задание дали — надо рецензии на статьи газетные написать, это сложнее, чем на художественный текст, и интереснее, во-оть, сейчас приедем, своих спать уложу и сяду напишу — пока мысли свежие, я между парами успела прочитать — там немного, четыре статьюшки разной тематики, но из одной газеты, можно будет заодно и об издании в целом что-то сказать — потому что в текстах единое направление прослеживается, и преподавательница мне так нравится, так классно говорит — не нудит, а видно, что ей самой интересно, о чём нам рассказывает!

Кивок. «А когда ты свои эти самые напишешь, я их могу набрать и распечатать потом. Выйдем из этого воя, скажу в автобусе».

— Надо же, как мы с тобой встретились — ведь нас из-за комендантского часа на пятнадцать минут раньше решили отпускать, могли бы разминуться — а вот встретились, классно, всё-таки мы ж вечерники, а одна девочка у нас вообще из Электростали ездит, хорошо, наша литераторша пригласила её к себе пожить, пока всё это не закончится.

Кивок. «Закончится, куда оно денется?»

Спринтерская погоня от метро за автобусом завершилась победой наших — и вот они уже в полутёмном и пустом его чреве, трясутся рядышком. Уставшая говорить Олеся уткнулась лицом в лодочкой сведённые ладони, меж которых лежал цветок. Лёша упорно смотрел вперёд, но почему-то видел занятую своей ингаляцией Лису. А её так и щекотала улыбка — от одного только целительного, бодрящего аромата. Не роза, но лучше, потому что…

— Ты не торопишься? До комендантского часа ещё есть время, зайдёшь, может? — спросила она у подъезда.

Тут уж Лёша с ответом медлить не стал:

— Ну, проскочу как-нибудь, даже если задержусь.

Коридор встретил их ярким светом из прихожей — Сашка по возвращении с лекций удумал менять замок, да и завозился вот допоздна. Пришедшие застали тот священный для любого мастера момент, когда творение его рук совершает первый самостоятельный шаг.

Высунув кончик языка и не обращая внимания на текущий по лицу пот, Сашка тщательно прибрал мусор и позвал Алю снять с замка первую пробу. Та улыбнулась и двумя изящными движениями кисти развеяла сомнения любимого.

Раздались громкие и продолжительные овации в шесть ладоней. Горделиво скромничая, Сашка раскланялся и торжественно вручил своим милым девчонкам ключи. Да и тут не обошлось без затей: каждой достался свой брелок. Уж где Сашка раздобыл брелки с эмблемами Мерседеса и Формулы-1, остаётся только догадываться. Куда проще понять, кому какой перепал.

Радостно крутя на пальце колечко с новым брелком, Олеся поскакала с ревизией в кухню на предмет чего бы пожевать. И с огромным удовольствием обнаружила на плите исходящую уютным паром гречневую кашу и только что вскипячённое молоко.

— Шурка, как ты угадала, что я хочу гречку с молоком?

Аля приставила палец ко лбу, картинно задумалась. Но надолго её не хватило — уж очень хотелось поскорее сказать:

— Да Сашка попросил… Вы ж в своём репертуаре, Скворцовы, — телепаете помаленьку.

* * *

Ночные мегаполисы так похожи… словно кошки в темноте. Болезненно-серое небо с рыжеватыми лохмами облаков, тусклые звёзды — и то, лишь те, чьим лучам удаётся пробиться к бессонным зрачкам истомившегося в бетонной коробке аборигена.

Ночами надо спать. Особенно в больших городах, от электрических лучей которых неистовая красота великой матери всего сущего блекнет, становится вроде бы ручной… ошибка! Роковая ошибка горожан, обескровленных рафинированным комфортом.

По центральной аллее Тиргартена осторожно, неуверенно двигалась женщина. Промозглый воздух леденил скулы, лоб. Замёрзли даже глаза. «Почему ни одного фонаря?» — думалось ей. — «Как не похоже на немцев. Как похоже на кладбище».

Кладбище, кладбище… Вся земля — одно большое кладбище и одно беспрестанно родящее лоно. Кормилица, могила и колыбель.

«Что за бред. И почему так темно? И почему я здесь?»

Вместо ответа руки оттянула самая сладкая в мире тяжесть — младенец, завёрнутый в одеяльце. Темнота не то, чтобы отступила, но вдруг стало лучше видно, да и таким родным пахнуло… сладко-кислым и сливочно-нежным, как домашний творожок со сметаной. Личико младенца казалось вылепленным из воска — тонкая кожица изнутри светится, ветвятся ручейки сосудов, острый — уже тогда он был острым — любопытный нос.

«Младенцы снятся к несчастью», — мелькнула глупая мысль, и Татьяна Николаевна тут же поспешила запихнуть её поглубже, поглубже, словно бы подобная чушь никогда и не звучала у неё в голове. «Что за чушь несу? Это же Олесенька — ну как она может принести несчастье? Хотелось мне повидать её — ну так вот она, показали мне. Она со мной, всё в порядке, под моей защитой. Как проснётся, так покормлю», — утешала себя перепуганная женщина.

Ночь усмехнулась. Ни коварно, ни жестоко. Просто — усмехнулась. Потеряло прозрачность небо. Содрогнулись листья, годовые кольца деревьев свернулись спиралями. Корни трав поджали волоски и замерли, пережидая незримую волну ужаса, от которого так холодно, холодно… боже, как холодно груди, когда к ней прижимается камень, поросший влажным мхом.

Надгробный камень со словами: «Семнадцатилетней искательнице интеллектов».

Сердце гулко ударилось об эти слова и заголосило от боли. Татьяна Николаевна разжала руки, камень стал медленно падать ей на ноги, но в полёте превратился в огненную змею. Она грянулась оземь, полыхнули ярче угли на узорчатой спине. Змея обернулась. «Прощай, мама», — её голос донесся до Татьяны Николаевны шелестом листопада, и лишь вихри дыма остались на том месте, где только что завивались кольца пламени.

Она выпала из душной паутины видения, чувствуя, как обмирает тело и бьётся пульс в кончиках пальцев, в животе, на шее, под веками. Рядом памятником незыблемости и стабильности мира храпел муж. Всё было как обычно. И всё было не так. Пустота, оглушительная пустота сквозила из-под ветхой ткани реальности.

— Наверное, так и сходят с ума, — прошептала женщина. И этот ломкий, иссохшийся вдали от любви шёпот стал той самой пощёчиной, что вернул ей сознание. Теперь она знала, что делать.

Тихо, чтобы не скрипнуть кроватью, выбралась из-под одеяла. Не стала нашаривать тапочки — побежала в гостиную босиком. Там, за стеклянной дверцей шкафа, стояла выцветшая до белизны картинка. «Утоли моя печали» было написано на ней.

— Богородица милосердная, спаси, сохрани, защити всех детей на земле — и моих, моих! Девочку мою не оставь в беде! — другая мать взмолилась так неистово, что вздрогнули облака, вспугнутой грачиной стаей закружились над древней столицей древнего царства колючие северные ветры, и озарилось небо синими всполохами звёзд.

* * *

«Нормальные герои всегда идут в обход», — крутилось у Лисы в том, что мыслительным аппаратом называлось сейчас с бааальшой натяжкой. Крутилось, крутилось. Что ж, лучше поздно, чем слишком поздно?

Она стояла над пропастью глубиной семнадцать этажей и пережидала накатившую панику. Хорошо хоть, на это хватило. Дышала скупо, мерно, чтобы голова не закружилась ещё сильнее. Ладони впаялись в перила, чуя каждую выщерблинку металла, а под ногами… мысы кроссовок цеплялись за пять миллиметров железного карниза, выступавшего из-под спереди закрывавших балкон асбестовых щитов.

«Спокойно. Вдох. Двигай ногу. Шевели ногой!» Сначала послушалась одна, затем на окрик поддалась и другая. «Руки теперь. Руки!» Пальцы так и не разогнулись — предпочли терануться по неровностям перил, но ни на секунду их не отпустить.

Она представила себе: вот, соскальзывают кроссовки, — и от захолодевших голеней к животу снежным комом понёсся ужас. Нёсся — и сносил чудом восстановленное спокойствие. Почти тут же Лиса ощутила, как ниже пояса стала невесомой. То могучий инстинкт уже не просто подсказывал — надсаживался: беги!!! — и упрощал беглянке задачу. А разум, холодный и несгибаемый, требовал от тела совсем другого: двигаться медленно, медленно. О, беспощадны челюсти этого капкана — что разум, что инстинкт, сомкнувшиеся… Медленно, я сказала! Сердце шарахнулось о грудную клетку, едва найденное равновесие пошатнулось. Если дать кошмару докатиться до рук…

«Стоять, мать твою!»

Окрик был такой силы, что ужас испуганно замер, свернулся клубком в горле и больше не отсвечивал. Так, чуть дышать мешал, но оно даже лучше: меньше кислорода — меньше психоза.

«Ещё два шага и можешь перелезать. Вперёд!» Мысленно приказать можно что угодно — нет ничего проще. А вот сделать…

Прежде, чем делать, надо думать. И ещё раз думать. И думать снова. И если хоть кроха сомнения в правоте своей остаётся даже после этого — лучше не делать.

А если человек в беде? Если близкий человек в беде?

Нет, ну надо ж было гадости эдакой случиться — а ведь так всё хорошо начиналось!

Давно и не нами замечено: стоит хозяину оставить дом — тот начинает хандрить и фордыбачить. Либо с домочадцами фигня какая-нибудь приключается. Почему? Не, оставим сей вопрос психологам с эзотериками — этот ветер из их епархии.

Случались всякие мелочи без Сашки и раньше, но Лиса как-то этому значения не придавала. Ну, подумаешь, потёк кран? Тоже мне, сложность! Воду в стояке перекрыла, плоскогубцами кран свинтила — а что футболку с прочим бельишком после сменить пришлось, о том история… да и пусть себе молчит дальше. Поменяла там Лиса истёртую шайбочку — знала, где у Сашки припас лежит — и даже собрала всё обратно, без лишних запчастей. Выключатель не работает? И тут ноу проблем. Щиток — вот он, отвёртка отцовская… шурупы сложить, чтобы не раскатились… теперь аккуратненько всё сняаааать… Так — ага, вот! Проводок разлохматился и выполз из-под крепления, одним рыжим волоском только и цепляется за… а за что, собственно? Наверное, за контакт? Неважно. Едва дыша, ласково и терпеливо снять с проводка шкурку… сделать завивку медным локонам, уложить в колыбельку и прикрыть одеяльцем… Теперь — завинтить! Слушаюсь, ваш-родье! Извольте работу пррррринять!

В общем, не обращала Лиса на всякое-такое внимания и правильно делала. Если всё примечать, то на своё, любимое, времени не останется. И потом — ситуации разные бывают, и порой единственный, кто может тебе помочь — это ты сам. И хорошо, если по мелочи — а если по-крупному? Вот и думай, девочка.

Короче, Сашка ушёл в рейс — всё в штатном режиме, всё по плану. Кроме одного: Шурупча, наконец, перестала дичиться! Да, да, да — она осталась ночевать в скворечнике. Ну, что с матерью своей из-за незамужней беременности расскандалилась окончательно — об этом уж не станем… Осталась-то, в общем, совсем не потому, а просто — настала пора улететь из гнезда. Насовсем. Да, поплакала немного, конечно, уткнувшись Олесе в плечо, но вроде утешилась быстро, и ночь прошла, в общем, спокойно. Утром же… утром потянуло низ живота — и на этот раз по-настоящему. А врачица-то предупреждала: давление высоковато, не возбуждайся, с тонусом не шути. Пей вот таблеточки, да не пропускай.

Пропустила… Распсиховалась — и забыла!

Чуть свет — вползла к Лисе в комнату по стеночке:

— Лесь…

Та открыла глаза, отбросила сон, как одеяло. Уложила сестру свою на тёплое ещё место, спросила — чем помочь. Аля назвала лекарство, сказала, где взять. И вот уже дробно сверкают подошвы кроссовок — Лиса летит к Але домой, за оставленными впопыхах таблетками.

Всё бы хорошо — и обернулась быстро, оставив за спиной ошалевших от её бесцеремонного напора Алиных родителей, да вот новый замок… Заело, короче. Напрочь!

Отчаянно понеслись в голове варианты. Стучать? — тревожить Алю, и потом не факт, что и она открыть сможет. Отпадает. Будить Нинель с Брауном? — у Нины инструмента нет. Ломать дверь всем скопом? Это опять нервировать прилегшую Алю. Отпадает. По тем же соображениям отпал звонок Лёше — да и идти ему ещё…

Время, время, время!

Тогда — через балкон, а кухонное стекло постараюсь разбить не очень громко — в комнату дверь закрыта, Аля не услышит, наверняка под одеяло с головой залезла. А одеяло — ого-го! Ватное! В пуд весом — не меньше. Только б не сорваться — иначе ни меня, ни племяшки… Ну, хватит болтать — вперёд, барышня, на мины!

«Ну, ещё! Шаг! Последний!» А теперь очень медленно, вжавшись животом в асбест, перенести ногу через поручень. Да оторви ж ты пальцы — или полежать решила на перилах?

Уууууууууух — и с перил на холодные плитки балконного пола она малодушно рухнула. Нет бы сползти, как нормальные люди.

Лёша наблюдал за финалом этой борьбы с общего балкона, забыв выдохнуть. Что заставило его в такую рань пойти к Скворцовым — он и не знал.

Была пятница, и обычно в это время по будням мать только начинала собирать на стол. Он заглянул к ней в кухню, застёгивая на ходу куртку. Чмокнул в любимую ямочку на щеке, теперь уже отмеченную шрамом морщинки, коротко доложил: «Дела». Не успела мама возмутиться — все мамы абсолютно справедливо полагают дела второстепенными по сравнению с завтраком — а сын уже открывал входную дверь. Только и успела ему напомнить шнурки завязать…

Шнурки он завязал в лифте — не тратить же на это время дома? И скорым шагом отправился к дому Олеси — словно звал его кто-то, звал. И Лёша не мог не спешить.

Картина перед дверью скворечника обнаружилась странная. В замке торчал ключ, и вся связка слегка покачивалась, у порога валялась Олесина куртка. Лёша поднял руку постучаться к Нинели, но с общей площадки донёслись скрип, сквознячок…

С онемевшим затылком, уже догадавшись, что ему предстоит увидеть, подошёл Лёша к перилам.

Лиса вбросила себя на балкон, рухнула на пол. И съёжилась на нём — улиткой. С расстояния пары метров, их разделявших, Лёше был хорошо виден охвативший Лису колотун. В тот момент он не знал, чего хочется ему больше — убить эту… эту! — или полюбить. Залюбить бы её так, чтобы встать не могла, не то, что ходить! И самому, чтоб таким же, рядом…

— Вставай, — негромко произнёс он. — Воспалением лёгких давно не болела?

Дрожь прекратилась, но раскрутиться в человека сил явно не хватало.

— Если не встанешь, перелезу я — и подниму, — всё так же убийственно холодно, мерно и тихо вбивал он под неё клинья слов.

Встала. Отряхнулась. Достала из бабушкиного гардероба то самое пальто — из толстенного драпа. Лёша сначала не понял, что Лиса намерена делать, решил — хочет согреться. И едва успел остановить её:

— Не бей в дверь — где ты стекла потом достанешь, подумала? Что, форточку рядом не видишь?

Она посмотрела вопросительно… чёрт возьми, как же это здорово, когда рядом тот, у кого соображаловка работает лучше, чем твоя собственная… блин, стыдно — могла бы и сама допереть…

К ней на балкон полетел армейский складной нож. Краткий курс юного взломщика Лёша прочитал вослед, на что ушло полторы минуты. И ещё три Лисы потратила, выковыривая Лёшиным ножом планки, державшие стекло. Лёгкий дзынь второго стекла, аккуратно просунутая меж осколков рука… И вот форточка нараспашку — а уж пролезть в неё и подавно не составило труда. Обошлись, в общем, малой кровью.

И самое главное — Аля вовремя приняла таблетку.

С неимоверным облегчением смотрела Олеся, как её подопечная отправляет лекарство по назначению. А из коридора раздался звук открываемой двери…

Лёша виновато кивнул на ключ:

— Я его только вынуть хотел, туда-сюда покрутил, и вдруг…

Олеся всплеснула руками и, горестно покачав головой, спрятала запылавшее лицо в ладони. «Боже, боже, что же я творю? И зачем я вообще? От меня всем одни проблемы…»

Её стиснутый зубами стон взбудоражил Чертяку, как обычно, крутившегося у щиколоток. Потревоженный котик, не разобравшись в происходящем, занял стойку, вздыбил ирокезом шёрстку на хребте и зашипел в пространство, как маленькая чёрная змейка.

Лёша быстро, в один шаг, чтобы Лиса не успела спрятаться, оказался возле неё. Поймал смятённый взгляд и очертя голову ринулся в поцелуй.

Не требовал, не просил, не вымаливал — терпеливо касался сухих, обветренных губ, упрямого подбородка, любопытного нахального носа, грустной складки между бровей и снова возвращался к замершему в удивлении рту, дразнил, звал позабыть отчаяние, обещал унять любую боль, приняв её груз на себя, исцелял, исцелял, исцелял…

И ни на сантиметр не сдвинулись его ладони с её талии — пусть сама захочет этого, пусть сама позовёт в ту дорогу, по которой можно идти только вдвоём, где нечего делать человеку в одиночестве.

Ты позовёшь меня? Окликнешь по имени? Примешь ли смех и плач, что подарю тебе я? Встретишь ли со мной рассвет? Дозволишь надеяться, что и закат мы встретим вместе?

* * *

Не белёсая туча величаво ползёт с севера и кружится над городом, обещая снегопад — то вращаются жёрнова богов. Да не сами по себе — мы, простые смертные, стеная и кляня долю свою человеческую, тянем ту лямку — и кружится над нами вечность.

Окно нараспашку, шаль на плечах, стылый ветер играет с прядями волос — и одна, одна. Есть высшая радость в одиночестве, в том одиночестве, которое наполнено таинством зреющих мыслей. В том одиночестве, которому даровано счастье созидать — и отдавать потом миру. И миру.

«Как я люблю эту пору — глубокой, зрелой осени, которая вот-вот — и превратится в зиму. Это осеннее время — преддверье смерти, новой жизни весть. О, а ведь кусочек строчки. Н-да, «письма ещё не написанных песен читаю на стекле…» Спасибо тебе, Костя Кинчев, что ты есть такой, здесь и сейчас, и что в мире живут и твои стихи.

И у меня вдруг стало опять проклёвываться… Оживаю? Не знаю, не знаю… Записываю, что сочинилось нынче, сюда, в дневник, потому что больше всё равно некуда. Не письма же Серёже во Францию слать? Зачем травить душу и ему и себе? Всё равно между нами лежит никогда. И нету брода через эту реку. А тоненький мостик наших мыслей друг о друге не в счёт… Ах, ладно, что себя растравлять опять, в самом деле?

Ты снился мне. На тёмном полустанке

Стояли мы, разлуке вопреки.

Вращало мир безумием пурги

Неумолимое веретено Ананке.

Ладонь в ладонь — переплетенье судеб

Бесчисленных — твоих — моих — твоих —

Во сне соединенные на миг

Стояли мы среди вселенской мути.

Мы в этот сон уже не возвратимся:

Разделены пространством, как стеной.

Но знаю я, любимый, ты со мной

Обвенчан — невозможностью единства».

Она с усилием поставила точку. Задумалась. Снова опустила кончик ручки в уже наметившуюся дырочку. Терпеливая бумага снесла и этот укол, и возникшие вокруг точки лепестки.

«Невозможность единства… и ведь поймёт только тот, кто и сам пережил это. Но больше я такого в своей жизни не допущу — умные люди учатся на своих ошибках, а дураки их повторяют!!!

Вот поживём — и узнаем, кто я?

Да что я всё хожу вокруг да около, будто бы ничего не случилось? Случилось!!! Лёшины поцелуи были как… это была живая вода, но нет у меня права пить из этого родника. Нет права.

Лёша, Лёша, Лёша… не могу принять твой дар! Не могу! Тело полно памятью о Серёже. Душа полна памятью о Серёже — и изменится ли это хоть когда-нибудь? Я больна им, больна — и пестую свою боль, как пестовала бы ребёнка, появись он у меня вдруг. Но вдруг не будет; отрицательный резус-фактор у женщины — это ходячая проблема… кому нужна женщина, у которой заведомо по этой части напряг? Всем нужна здоровая, а я…

Может, это так то древнее проклятье работает, о котором мне бабушка рассказывала? Ну, мол, в нашем роду женщины несчастливые, а потому и наши мужчины долго не живут — нашу пра-прабабку прокляла завистница… но может быть, моей пра-прабабке просто больше повезло в любви?

Вот отчего так — какую историю любви ни загляни, непременно прочитаешь историю болезни? Но нет, нет — никакого знака равенства между любовью и болезнью!!! Ни в коем случае! Что может быть здоровее и естественнее, чем тяга женщины и мужчины друг к другу, стремление продлить род? Но… но… кроме инстинктов, у нас есть ещё и умение мыслить. Мы построили цивилизацию, а стало быть, и препятствий себе нагородили немерено. Поэтому, даже если всё взаимное и счастливое, непременно найдётся и для него своя ложка дёгтя. Зачем? Бог весть… наверное, так надо? Чтобы не забывали: плата за радость — страдание. Чтобы не летали без крыльев. И чтобы не проникали взором в основы мироздания — а ведь именно любовь открывает в нас немыслимо тонкое чутье. В сочетании с разумом… о, вселенной оно страшнее бритвы в руке безумца. Так может, потому…???

Безумие… «дай мне сойти с ума — ведь с безумца и спросу нет…» как же Котька меня в своё время этой цитатой замучил! И как я его сейчас понимаю. Но я не хочу сходить с ума — и не хочу отказываться ни от чего, что делала, делаю и ещё натворю. Все мои грехи и все мои радости дай мне помнить — до конца. Долгая память — вовсе не хуже чем сифилис, это ты не прав, Борис Борисович. Особенно в узком кругу.

Лёша, прости… не могу. Спать с человеком и любить его — это разные вещи. Не хочу лжи. Не хочу фальши. Либо я буду честна с тобой и приду к тебе вся — либо не будет ничего. Не умею пополам. Ложиться с одним, а мечтать, что ласкает другой? Не хочу. Лучше одиночество, лучше отшельничество, чем жить в такой лжи.

Слишком рано, слишком быстро.

Лёшка… не торопи меня, пожалуйста».

И мечутся ласточки, снуют — то взлетают проворно к небесной мельнице, то падают угольками, опалив крылышки огнём, который мелется в жерновах. Разве ж там может быть обычная мука? Беспечные ласточки дорого платят за свои ошибки. Вдумчивые закаляются — и даже ревность богов становится им нипочём.

* * *

— В общем, всё я вам сказала, Олеся, думайте теперь. Судя по рецензиям, мысли вы излагаете связно, да и суть хватаете. А тут вам и материал для диплома, и практика, и заработок. И вообще… будущему редактору надо вкусить журналистского хлебушка, — преподавательница улыбнулась.

Да бог с ним, с заработком — а вот работать, работать! Вот по чему Лиса соскучилась — а ведь до нынешнего вечера даже не представляла, насколько.

— Спасибо, Ирина Борисовна. Я — с радостью! А когда надо?

— Как обычно — вчера. Шучу, шучу, — предупреждая огорчение, которое стремительно начало рисоваться на Олесином лице, преподавательница помахала ладонью. — Нужен материал о жизни современного студента. Форма, стиль — на ваше усмотрение. Чем раньше, тем лучше, конечно. Первый номер выйдет в конце января, так что…

Торопливо — хоть и недолгим был разговор с преподавательницей, но когда ты привязана к электричке, каждая минута на счету — Олеся вышла из ворот института на Садовое кольцо. Привычно свернула направо к метро и… перед открывшейся картиной невозможно было не замедлить шаг. Уличные фонари почтительно склонили головы перед вступившей в город полярной королевой и перламутровыми коврами осветили её путь. Верная свита шествовала следом, выплывая из темной выси, и вились мотыльки с крыльями цвета молока над плечами редких прохожих и таяли, едва прикоснувшись к тёплому ещё асфальту. Он вымок и блестел глянцево — и кружилась над зеркальным паркетом Москва, и красовалась в зимнем наряде, и лукаво улыбалась обновке.

И таким вдруг ясным показалось всё… рвусь куда-то, мечусь, хожу всё время, то так, то эдак высовываясь за грань — а зачем? В этом ли ум, в этом ли сила? Всё время проверять себя на прочность — кому и что я этим докажу? Папе — сумела, мол, вырасти человеком?! Маме — а вот она я, могу без помочей?! Так это не на раз доказывается и даже не на два, а каждый день — и именно тем, что находишь в себе силы жить, как бы ни трудно это было. Жить, Лиса, жить. Свой образ смерти ты уже нашла — так найди уже образ жизни, а?

Жизни… Она подхватилась и бегом припустила навёрстывать время — нельзя опоздать на электричку, Лёша же придёт встречать к платформе! Кубарем скатилась Лиса по эскалатору в блеск и гулкую пустоту вечерней подземки. Уже не осталось иных мыслей, кроме «Успеть!» — она терпеть не могла опаздывать: ведь точность — роскошь, доступная даже королям. К тому же — ну можно ли мучить человека ожиданием, ведь не по-человечески же так, в конце концов! На днях Лёша очень терпеливо выслушал Олесины теоретические разглагольствования на эту тему и разом отмёл все её сомнения:

— Не бойся к другу опоздать, кто любит, тот умеет ждать.

Как же оно согревает — чувствовать, что никогда к нему не опоздаешь, всегда будешь вовремя. А всё же — на электричку надо успеть!

* * *

Влажно и таинственно мерцал асфальт и растворялись на его полотне оранжевые, красные и жёлтые огоньки редких машин. Дорога текла, покоряясь изгибам ландшафта. То крыши поселков рисовались чёрным на чёрном, то брали на караул деревья и угрюмо смотрели вслед разбудившему их автомобилю.

Почти не встречалось дальнобойных фур, и Сашка гнал, наслаждаясь покорностью лакированной брюнетки «Мерседес» и вибрирующей мощью её горячей утробы.

И опять — скорость, и опять — ночь, и опять рядом друг, с которым так здорово делить труд и отдых, трассу и покой.

Когда стартовали из Питера, в воздухе копошилась мелкая морось, а после Валдая дождик перешёл в мокрый снег.

— Скворец, сбавь чуток — в низинках скользко. Только тормози движком — а то улетим.

Ну, Сашка и сам знал… но одно дело знать самому, а другое — когда дружеский пинок об этом знании напоминает. Скворцов кивнул, и стрелка спидометра указала на чуть успокоившую Кота сотню.

Кирка домусолил бычок до мундштука, а когда затлел и тот, щелчком отправил скончавшуюся беломорину за борт. Подумал ещё, вслушиваясь в мерный гул мотора, да и всунул в повидавшую виды походную «Соньку» кассету с «ДДТ» — сборничек из записей разных лет как раз между рейсами успел смонтировать. Да ещё в той последовательности, какую сам думал.

Пока моталась пауза, выжидательно смотрел на Сашку.

Гитарный аккорд, и:

— Когда идёт дождь…

Сашкины губы одобрительно сжались. А у Кота отчего-то потеплело на сердце.

— Когда в глаза свет проходящих мимо машин…

Друзья кивнули одновременно. Втянули тёплый воздух салона и тихо подпели Шевчуку:

— И никого нет…

…только дождь, венки на придорожных столбах, белые овалы с нездешними уже безднами взглядов, да покорёженные части автомобилей — памятники ушедшим, обереги живущих. Это тоже — дорога. Неотделимая её часть. Как и смерть — неотъемлемая часть жизни.

Яростный и могучий инстинкт, который помогает нам жить, конечно, сопротивляется ей, всесильной бессмертной гадине, но когда наступает пора… Когда наступает пора — надо ли спорить? Если уже нет сил бороться, творить, согревать тех, кто рядом — надо ли?

Не лучше ли, как чуткие и мудрые звери в предчувствии конца, уйти одному невесть куда и спокойно дождаться, когда она придёт взять своё? Без гнева принять её, но зная — не пройдёт и года после, а здесь заколышутся трава и цветы, в гнёздах защебечут птенцы, а талые воды понесут миру отзвуки спетой тобой песни.

Но пока срок твой ещё не настал — дерись! Живи! Гони костлявую во все позвонки! Смейся ей вслед, хохочи торжествующе, и люби, неистово и самозабвенно люби самое лучшее, что только может приключиться с тобой — люби жизнь. До последнего вздоха — люби.

— Третью жизнь за рулём, три века без сна…

Это — да. У меня уже хронический недосып.

Угу. Ещё одно романтическое знакомство вдобавок к тем двум — вернейшее средство от недосыпа! Вот у меня — и правда недосып. У меня семья! И ребёнок будет… Для них вот и стараюсь.

А я, может, идеал ищу?!

Не бывает идеалов, Кирка. Мы все живые люди, и в каждом живёт и хорошее, и плохое. Вопрос только в мере того и другого.

— Заливают наши сердца серым дождём…

А помнишь, Сашка, тот дождь, тот нескончаемый августовский дождь, когда я зашёл за тобой, и мы ушли в его серую пелену. Ты ещё сказал тогда: «Леська, маме — ни гугу!» Она кивнула тогда этак заговорщицки, но потом долго переживала, что не успела нам бутербродов напихать? А к чему нам с собой их было тащить — там тётеньки из окрестных домов всё приносили. Помнишь, была там одна — вся из себя графиня, не меньше! С причёской такой высокой и каким-то акцентом. Но говорила — заслушаешься! И когда только она успевала себе такие укладки делать — весь почти всё время челночила. То нашей группе хлеба и молока приносила, то соседней цепочке, что поодаль стояла.

Да, тётка незабвенная. А помнишь девчонку хипповую, которая солдатику глазки строила, а потом осмелела и полезла к нему на танк с гладиолусами красными? Всё их к дулу пристраивала… Подружка её тебя припахала — только ты белую, синюю, красную ленточки повязывал.

А помнишь, как мы по очереди в очередь к телефонному автомату стояли, чтобы Лиске позвонить?

Эту и захочешь, а не забудешь. «Если не будете звонить каждые два часа, сама к вам приеду!» Знает ведь, лисица полярная, чем за самое дорогое взять…

А помнишь, как мы пешкодралом с тобой по Садовому чесали — а там троллейбусы сдвинутые и баррикады…

Помню, Кирка, я всё помню. И правильно, что мы пошли тогда.

Да, мы по-другому и не могли.

Магнитофон приумолк, но лишь затем, чтобы началась другая песня. Кот до отказа вывернул громкость.

— Боже! Сколько лет я иду, но не сделал и шаг! Боже, сколько дней я ищу то, что вечно со мной!

Да, Кир. Шевчук про себя да про своих ровесников поёт, конечно, но почему, почему я чувствую, что это и про нас с тобой, и про отца моего, и про мою любимую, и про сестрёну, да и про всех нас?

— Сколько раз, покатившись, моя голова с переполненной плахи летела туда, где Родина!

Да потому что страна у нас одна на всех — и другой нам не надо. Мы у себя дома, в своих стенах и на своей земле. Знаешь, я жутко стесняюсь говорить обо всём таком вслух, как-то оно всё звучит… словно с трибуны. А я этого терпеть ненавижу ещё со школы. Но, очень хочу написать однажды статью про наше поколение. Или повесть? Рассказать про то, как мы то дурью маемся, то вкалываем без сна и отдыха, то чудим, как последние идиоты, то влюбляемся на всю оставшуюся в тех, кому мы на фиг не сдались со своими чувствами. И за всем этим делаем простое такое, обычное дело — стараемся нормально жить начать в своей стране. На родине.

— Родина! Еду я на Родину! Пусть кричат — уродина, а она нам нравится! Хоть и не красавица! К сволочи доверчива, — это они уже оба орали, не стесняясь срывающихся голосов.

Знаю, Кирка, и я тоже молчу о многом. Один мой дед на войне погиб, а другого в тридцать седьмом… А моему отцу тогда только год исполнился — он своего-то не знал, не помнил. И знаешь, за что донос на деда пошёл? За то, что он, главный инженер фабрики, не проявил политической сознательности и не увидел у себя под носом заговор врагов народа. А по логике тех лет — покрывал. Ну и… Бабушка потом ещё пыталась куда-то писать, кому-то что-то доказывать. А деда… короче, десять лет без права переписки влепили моему деду пулей в затылок. Вот так, Кирка. И отец у меня сиротой рос. Скрывал, почему безотцовщина, всю жизнь — бабуля очень боялась, как бы чего не вышло. Так она навсегда пуганная у нас и осталась.

— Боже, сколько правды в глазах государственных шлюх! Боже, сколько веры в руках отставных палачей! Не дай им опять закатать рукава, ты не дай им опять закатать рукава суетливых ночей!

Только бы та подлянка не вернулась никогда!

Знаешь, ведь с ней до кучи похерили и хорошее. А оно было у нас, Кир, было.

Было. Только не заслуга властей это, Сань. Народ у нас классный — вот и было хорошее. Значит, оно же и возродится. Да вот, боюсь, что и плохое припрётся следом.

Но мы ж учёные уже. Не пустим.

Мы-то — да. А наши внуки?

Воспитаем. Дожить бы только.

Доживём. И пока не — хрен мы куда денемся.

— Родина! Еду я на Родину… Пусть кричат — уродина! А она нам нравится — спящая красавица…

Так они и молчали — ведь друзьям не нужны слова, чтобы слышать друг друга. Им достаточно знать, что есть на земле тот, кто чует и думает так же. Не всегда в унисон, но в аккорд — всегда.

Неподалёку от Твери машина слегка «поплыла» вслед за рулём в руках притомившегося водителя.

— Давай, сменю, — обеспокоенно предложил Кот.

Но Сашка упрямо дёрнул подбородком — нет! — скинул гонку до девяноста в час и прогулочным этим шагом покатил дальше.

Кот нахмурился — нынче трасса реально тяжёлая: асфальт влажный, воздух насыщен водой по самое не могу.

— Зря хорохоришься — это тебе мерседесовские покрышки и новые тормозные колодки глаза застят.

— Кир, всё идёт по плану.

— Сань, давай без самоубийства, — уж кем-кем, но суицидником бонвиван Кирка никогда не был… ну, только для виду — он на этот беспроигрышный крючок дамочек сердобольных цеплял.

— Да доставлю я твою драгоценную тушку, — хохотнул Сашка. Выдержал небольшую паузу и добавил ехидно, — в избранные объятия.

После чего добавил тихо:

— И Аля меня ждёт.

Начался любимый Сашкин спуск. Пологий, он широкой дугой шёл с холма к речной пойме и неспешно забирал вправо. Как обычно на этом месте, Сашка залюбовался тем, как дышит Волга в зачарованном своём сне, и как обычно, пожалел, что не художник — пепельные космы туч стелились по острым вершинам непроглядно-угольного леса, и чернёным серебром загадочно блестела у его подножия дремлющая вода. Он всем существом потянулся туда, к желанному покою, к такому… манящему.

«Нарисовал бы кто» — то была последняя мысль, которая мелькнула у него. А потом по сознанию хлестнули надсадное: «Куда?!» Васильева, короткий истошный гудок, и…

Острие встречных фар вспороло ледяным ужасом неминуемой.

Но Сашка вдруг понял, что у него уйма времени. Просто немыслимо много времени — целая вечность. Он ещё успеет дать по тормозам, ещё успеет налечь на руль и увести из-под удара пассажирский борт, успеет вспомнить Аль…

* * *

Нет, ну это просто закон подлости какой-то! Не мог поезд минуточку — да нет, всего полминуточки! — обождать?!! А сердце ещё усердно гнало кровь по телу, разгорячённому вертикальным взлётом по эскалатору, — как раз хватило бы сил вбежать в последнюю дверь последнего вагона. Чёрт, чёрт, чёрт, вот почему я не Чертяка — отхлестала бы хвостом всё на свете, авось, полегчало бы!

Лиса яростно посмотрела вслед красным огонёчкам, вихляющимся на зелёной электричкиной попе. И ещё раз посмотрела. Нет, обратно они почему-то не поехали — хотя взгляд жёг… но, впустую всё, и Олеся аж ногой топнула — следующий-то поезд только через полчаса!!! И что — Лёша всё это время будет стоять и мёрзнуть на платформе?!!

Звонком предупреждать — поздно: от его дома до станции идти столько же времени, сколько и электричке — от вокзала.

Что ж… мы пойдём другим путём — и всё-таки будем вовремя!

Скомандовав себе «крууу-ом!», Олеся отправилась к скудно освещённой привокзальной площади. Несмотря на поздний вечер и темень, жизнь на пятачке у Киевского вокзала цвела и пахла. Возле редких табачных ларьков ошивался разношерстный люд — коренастые ребята в чёрных куртках, синюшно-багровые христарадники с коричневыми ладонями в глубоких трещинах, цыганки, прилипчивые да весёлые, юркие мужички-извозчики. Тут же выстроились в цепочку торговки, держа в руках хлеб, воблу, бутылки водки или пива, блоки сигарет… Осторожно ступая по раскисшим картонкам, устилавшим тротуар, оголодавшая Лиса быстренько купила у одной женщины батон хлеба. У другой — единственной, которая торговала не пивом и не водкой — зелёную жестянку «СевенАпа». Надо же хоть как-то усмирить настырного червячка, который почему-то всё время трепыхается в животе, вредина.

И, не теряя больше времени, шагнула к первому попавшемуся извозчику, называя район и цену. Тот удивлённо взглянул на неё, понял, что девчонка очень торопится, и предложил ей пару сотен накинуть. Лиса покачала головой — она и так назвала цену больше обычной таксы в их район. Шефёр, увидав, что клиентка вот-вот «уплывёт» к конкурентам, согласно кивнул и махнул рукой на стоявший поодаль вишнёвый жигулёнок.

Дорога почему-то настраивает на раздумья. Вроде бы, перемещает тебя избранный тобой способ движения из пункта А в пункт Б — и что тут думать? Пользоваться надо передышкой в делах. Или просто смотреть на плывущий за окном мир. Нет, не получается… отчего-то при виде реанимированного проспекта в памяти всплыл тот, дышавший по весне на ладан. «Как же нам не хватает обычных душевности и тепла. Когда каждый сам за себя — все окружающие становятся по фигу. И ты им — тоже. И тогда ты начинаешь покупать у людей чувства — продавать себя, чтобы хоть так почувствовать себя капельку нужным. Хм… Вот прикол будет, если тётка, которой я стану лет через дцать, однажды вспомнит эти юные печали. Что подумает она тогда — да и подумает ли? Может, она этой влюбчивой сумасбродки и хронической мечтательницы стыдиться начнёт, запрячет подальше, чтоб не отсвечивала и жить не мешала. Ведь может такое случиться? С другой стороны, Нинель же не забыла — а ей-то с юности пришлось ого-го. Вообще одна колотилась, ни мамы, ни брата, ни мужчины надёжного рядом. А не забыла потому, что умеет, умеет любить, хоть и скрывает это цинизмом, словно пудрой своей и румянами. Ах, Нинка… будь счастлива, пожалуйста».

Кому Лиса обращала свою просьбу — она и не знала. Уж Нина-то её точно слышать не могла. Как и те, далёкие и невозможные, которых мы придумали, не зная, что сами посильнее любых богов… А просьба взлетела из груди невидимым воздушным шариком. Покружилась возле самого кончика носа. Лиса, конечно, видеть ничего не видела, но с огромным удовольствием чихнула. Переливающийся всеми цветами радуги шарик от этого чиха шаловливо качнулся и просочился вместе с сигаретным дымом в оконную щелочку. Пролетел немного рядом с автомобилем, прощаясь со своей хозяйкой, и вспорхнул на Триумфальную арку. Торжествующе проводил взглядом удалявшуюся вишнёвую тарантайку, пару раз подпрыгнул на темени у статуи и понесся себе в неведомые смертным дали.

— Здравия желаем, — сиплым баритоном процедил через «Приму» водитель, на что Лиса вежливо поблагодарила и пожелала ему того же.

Тот удивлённо покосился на пассажирку — с виду шпана шпаной из этих, всяких там… развелось которых… ну, неформалов, короче, а говорит — ну прям вся из себя интеллигентка.

— С работы, на работу? — как можно небрежнее поинтересовался он, потому что среди клиенток попадались разные. С некоторыми оказывалось интересно. Однако эта улыбнулась как-то странно — просекла, что ли, подвох? — и вздохнула:

— На свидание опаздываю.

И так тепло, и так жалобно прозвучало сказанное, что у повидавшего виды дяденьки вдруг у самого засвербело в носу.

— Ну, по такому случаю мы ходу-то прибавим.

Нам не дано предугадать, какое слово станет тем делом, что пришпорит судьбу… и водитель поглубже вдавил педаль газа. «Жигулёнок» утробно взрыкнул и ретиво помчался по дороге сквозь Волынский лес, который от едкой белизны фонарей казался ещё мрачнее.

Поворот, ещё поворот — Лису аж качнуло, такой резкий… а вот и станция.

— Спасибо вам, огромное! Это был просто полёт!

«Лети уж себе, молодая!» — усмехнулся водитель, поглубже в нагрудный карман пряча выручку. А всё-таки здорово видеть, когда человек так радуется. И знать, что немного и ты этой радости помог. «Всё, можно и домой потихоньку. Только по пути кого-нибудь подберу…» Он посмотрел в зеркало заднего вида, как девчонка вприпрыжку перебегает дорогу, улыбнулся своим мыслям и тихонько стронул машину с места.

Лёша разочарованно проводил взглядом пустую электричку и поднял воротник куртки, приготовившись ждать следующую. И тут ему на глаза ласково легли чьи-то — я этой бродяге завтра варежки подарю! — пальцы.

Но тут же стало не до ворчания — она закружила его по платформе: «Сюрприз, сюрприз, сюрприз!», и смеялась: «Успела, успела, успела!», и сказала: «Пойдём же, пойдём домой!»

Скорее всего, это была даже не оговорка, но сердце опахнуло теплом — теплом почти сбывшейся надежды.

Их встретила полусонная Аля, томно кивнула подбородком в сторону кухни, сообщив, что еда на плите, и меленькими шажочками побрела к себе на диван. Свернулась привычно калачиком — пока Сашка-маленький ещё не очень вырос и не мешал коленкам подтягиваться к животу — одеялом накрылась с головой и снова принялась терпеливо ждать Сашку-большого.

Лёша с улыбчивым удивлением смотрел, как хлопочет Лиса, накрывая на стол. Вот, тарелки достала, и вилки с ножами, и салфетки даже.

— Ну и что, что картофельное пюре с луком? А есть мы его всё равно будем, как в лучших домах ЛондОна! Нет, ещё круче!

И она водрузила на стол два подсвечника. Зажгла свечи — а электричество выключила:

— Ну его… И так глаза устали, скажи?

Подумала ещё — и достала бокалы:

— Вино вот осталось. Давай, за наших там — за тех, кто в море.

Когда ветер с тоскливым воем тащит по небу серую ледяную хмарь и лупит в окно мокрым снегом, когда не знаешь, наступит ли в твоей стране завтрашний день и наскребёшь ли денег на батон хлеба, когда в далёких-далёких краях затерялась твоя радость… не пеняй на мрак и печаль, не раздирай душу сожалениями. Улыбнись дерзко — всей этой мути назло. Улыбнись, человек. Выше голову! Ведь ты человек? Вот и держись давай!

Такой Лёше она ещё не показывалась — в лёгком кураже, чуть кокетливой даже. Правда, терзавшая её горечь не прошла совсем, но тени постепенно уходили с лица, уступая место улыбке, мечте, ожиданию чего-то. Ей снова захотелось жить — а он хотел, чтобы она жила. Может быть, и не с ним, но хотя бы на одной планете.

А она так воодушевлённо рассказывала про будущую статью, что Лёша, сам того не ожидая, согласился дать ей интервью про свою учёбу. Более того — предложил познакомить с парнишкой-одногруппником, который собирался идти в аспирантуру — на что многие тайком за его спиной пальцем у виска покручивали: не при нашей бедности такие нежности.

— О! — Олеся заёрзала в предвкушении, и Лёша едва успел удержать смешинку — это ж надо, как человека захватило!

Поэтому он не стал засиживаться сильно долго. Допив чай, решительно поблагодарил за угощение и поднялся. Хозяйка глянула смущённо:

— Заболтала я тебя?

Вместо ответа он посмотрел так, что она вдруг поняла. Мягко пропустило один удар сердце… как же дивно — чуять эту, не проявленную иначе как во взгляде, ласку. Верить ей — и бояться поверить.

Меж тем Лёша напустил на себя заговорщицкий вид, наклонился, и его дыхание согрело Лисе щеку.

— Давай, работай… а то будто я не вижу, как глаза у тебя горят.

Заперев за ним дверь, Олеся расчистила себе на кухонном столе пятачок под тетрадку и локти, зажгла третью свечу и… Мысли пронеслись быстрой стайкой — воооон туда. А теперь — обратно. Сколько хочется рассказать! Ведь мы… мы… она в задумчивости прикусила кончик ручки, сдавила зубами податливую пластмассу… мы — поколение. Но, уже не дворников и не сторожей. Мы — блуждающие огни.

Родились в одной стране, росли на сломе времён, а живём теперь в совершенно другом, причём ещё не до конца построенном, государстве. Да! Это — ключевое! Страна-то всё та же, наша, любимая — а вот государство совсем иное. И каким оно будет, от нас ой как зависит. Ведь что такое государство без своих жителей? Не будет нас — не будет и государства. Ему просто не на чем окажется стоять! Конечно, свято место не опустеет… но это будем уже не мы — и не наше.

Сопьёмся ли, разбредёмся ли, кто куда горазд — или всё-таки сумеем построить свой дом? Как же хочется построить его! И в нас живёт это, уже сформированное, но ещё не сформулированное вслух намерение — но вот как построить, как? Перед глазами только прошлые образцы, а нам сказали, что всё это было неправильно. Так куда смотреть, на чём учиться?

Но всё-таки, всё-таки… ни природу, ни её законы никто не в силах отменить. И женщины во все времена остаются женщинами, и мужчины — мужчинами. И мы будем влюбляться, будем стремиться друг к другу, несмотря ни на что! Так может быть, чтобы выстроить хорошее государство, начинать надо с кирпичиков его — с семей? А семья — это, прежде всего, двое, он и она.

Летавшая над клеточками тетрадки ручка остановилась. Задумчиво обвела несколько раз последние слова.

Он.

Она.

Бесчисленное переплетенье судеб, уходящее в темноту прошлого, точка соединения, когда ты и я становятся — мы! А от нас появляется новая нить, соединяется с чьей-то ещё, и так — в бесконечность. И как же волнует сердце одна только мысль, что однажды, в дальнем и необозримом, кто-то посмотрит в лицо новым мирам твоими глазами, и мои губы улыбнутся увиденному.

Озарение накатило внезапно — Лиса совершенно чётко увидела весь текст, до финального абзаца вплоть. И аж подпрыгнула на табуретке от пронзившего всё её существо азарта. Да, да, именно так, именно этими словами! Эй, мир, слушай! Гнутые, крученные, мы не сломались. У нас были хорошие учителя — а значит, мы сумеем шагнуть дальше. Мы — живём! И мы — будем жить!

Какое же это блаженство — поработать всласть. Она потянулась — долго, с наслаждением ощущая, как благодарно откликается тело и просит — вот ещё тут, и вот плечами так, а ещё руки, ещё выше, и ещё! Оооочень хорошо, можно даже сказать — зер гут, а для тех, кто не понял, уточнить — полный вери велл! А на мостик встать слабо?!

И Лиса недолго думая понесла привычно корпус назад, аккуратно заводя руки для упора. И тут же обругала себя — за то, что не размялась толком. Ну ладно, с этим разобрались и даже с пола кое-как подняться сумели. Всё ещё хихикая себе под нос, она глянула на часы — а ведь, скоро и рассвет, надо же! Неплохо бы и поспать, для разнообразия.

Надрывный звонок хлестнул по расслабленным нервам — это телефон сиреной зашёлся в вызове межгорода. Может быть, просто не снимать трубку — и рок обойдёт стороной? Ну что за детский сад, девушка… Да, эти ночные звонки не к добру, но — вперёд, Лиса, на мины.

И, уже зная, что услышит беду, она подняла трубку.

Сначала — ничего, только шорох и треск, а потом далеко-далеко через всю эту эфирную грязь голосом Кота обрушились на неё всего три слова:

— Авария… Сашка… насмерть…

И связь прервалась.

Накатила тишина — дом обмер и затаил дыхание. Трубка сама собой опустилась на аппарат, бессильно соскользнули с неё пальцы.

Только бы не завыть, только бы не завыть — нельзя будить Алю, нельзя, нельзя кричать… тише, тише… Лиса медленно-медленно скорчилась на полу, прижала кулаки к лицу, ко рту, замыкая себя. Стиснула зубы и замерла.

А из самых глубин существа уже поднималась волна — и не было такой силы, что могла бы её остановить. Волна вздымалась — пронзительно-белая, она гудела набатом и полнилась, росла… Ещё немного, и вырвется она на свободу и сметёт с лица вселенной весь этот мир — жгучая, бескрайняя, необоримая. Не будет иной власти, кроме её власти, и правды иной не будет, кроме той, что принесёт эта волна.

Лиса выпрямилась и огляделась. Рыжая занавеска на окне. Плакаты. Стол и колокольчик над ним. Ворох кассет. Тетрадь возле. Магнитофон раззявил пасть в ожидании новой музыки. Всё, как прежде. И всё — не так. Через прорехи в стенах пронзительно несёт леденящей сыростью, и тянутся с той стороны жадные щупальца пустоты.

— Здесь тебе хода нет! — и хозяйка шагнула вперёд, заслоняя собой дом.

Она ступила на берег родной реки. Поодаль, среди чёрной жухлой травы, виднелись остатки деревянного мостка. Тихо и тонко перестукивались оголённые ветви прибрежных ив, да звенели верные родники. Лиса чуть обернулась — где-то там, за плечом, тёплой звёздочкой светилось окно. Мысль потянулась туда, чтобы утешить потревоженный сон сестры. Та перевернулась на другой бок — ей снились тропинка в лесу, цветок на обочине, но почему-то нельзя, нельзя на него смотреть, ни за что нельзя отпускать руку того, кто ведёт по тропинке. Аля сжала пальцы и плотнее сомкнула веки.

Хорошо.

А теперь…

Лиса опустилась на колени. Не обращая внимания на тут же охвативший её холод, она потянулась сквозь осклизлую ледяную траву к земле. Добралась, вонзилась ногтями в стылую корку. И ещё, и ещё… Вот, сжала в горячих кулаках холодные комья.

— Заклинаю тебя, матушка, заклинаю, — прошептала ласково в пряно пахнУвшую навстречу сырость, — детям нужны отцы. Хватит нам сиротеть, хватит вдоветь матерям. Наших отцов не вернёшь, но впредь — довольно уже. Помоги — и брата вернуть.

Прижалась лбом к рукам и закрыла глаза.

Сколько столетий промчалось над ней — она не считала. Сколько переменилось созвездий — не ведала. Только слышала согласный перезвон родников да чуяла, как дышит под пальцами земля.

Вдруг всё стихло — и настал её час.

Она встала на высоком холме. Окрест, сколько хватало глаз, царила багряная мгла. Слева медленно текла бесконечная река, и бескрайним казался угольный гребень леса, вцепившийся в пепельные космы туч. В руке хищно блестел лезвием узкий чёрный нож. Всё ясно — где она и зачем.

А впереди, на дороге — две скомканные машины, бордовая и чёрная. У обочины — две белые, обе с крутящимися мигалками. В неверном их свете пятна на мокром асфальте казались лиловыми, и тени метались по земле и деревьям.

Лиса всмотрелась. И увидела.

— Эй, ты, — негромко окликнула она едва приметную за электрическим блеском тень и взглядом прижала к земле. Тень дёрнулась, хотела было растаять, да не смогла.

— Брата я тебе не отдам.

В ответ раздались скрежет и ухающий хрип. Внимательно выслушав эту гнусь, Лиса усмехнулась:

— Нет у тебя больше власти над нами. Хотела нашей крови? Так на, подавись!

И с коротким резким выдохом полоснула себя ножом по ладони. Ледяной болью пронзило всё тело, но Лиса сумела поднять ладонь чашей вверх, а когда наполнилась чаша — что было силы швырнула в обречённо замершую тень алые раскалённые брызги. Распались линии судеб. Оборвались линии сердца. И пресеклась линия жизни.

Содрогнулась багряная мгла, дрожь пробралась до самого дна реки, захлестнули волны чёрный лес, и прочь смело ветрами стылые тучи. И скрутило от жара человечьей любви порождённую человеческой злобой тварь, и корёжило, и ломало. И перемололо — в небыль.

Высоко-высоко плывут туманные огни, и холодно, очень холодно. Как холодно и как пусто вокруг, и надо уходить отсюда, но я так устала. Какой длинной была эта дорога, и как хочется покоя и тишины. Не хочу уходить. Оставьте меня тут. Сашка, родной, оставь меня, иди же, иди… тебя Алька ждёт. Как хочется спать.

А вокруг какие-то голоса, спорят будто. Вот баритон того водителя, с которым мы ехали, вот кто-то пожилой с юным спорит, не пускает его куда-то. Какой строгий голос у этого пожилого. Но как же хочется спать.

Ну, хоть капельку тишины — и уснуть!

— Пусти, это моя невеста! — кричит юный звонко, яростно, как только и может кричать отчаянная и отчаявшаяся молодость.

— Ну, бери, коль донесёшь, — усмехается в ответ пожилой.

Это было последнее, что слышала Лиса, прежде чем провалиться в долгожданный… покой… покой…

Покой.

* * *

Сашка вдруг понял, что у него уйма времени. Просто немыслимо много времени — целая вечность. Он ещё совершенно спокойно успевает выправить руль и поддать газу, чтобы уйти от столкновения со встречным жигулёнком.

Мелькнул тёмно-красный борт, заматерился клаксоном в пространство — и опять наступила тишина.

В сумрачной предрассветной мгле Кирка насчитал четыре километровых отметки, а потом очень спокойно произнёс:

— Давай, сменю.

Скворцов кивнул, припарковался к обочине. Они вышли из машины, оба ещё бледные и хмурые. Кирка достал папиросы, предложил Сашке. Тот не отказался. Но то ли папироса застряла в пачке, то ли узкий был надрыв в коробке… в общем, пришлось Коту самому выковыривать, за двоих.

В полной тишине прошли минуты перекура, а потом, так же молча, Сашка протянул другу ключи от «Мерседеса».

Они ввалились в дом, зычно окликая подруг, любимых и сестер не только во Христе. Странно — их никто не встретил, кроме сонного Чертяки, который выглянул из Олесиной спальни, хмуро дёрнул усом и промяукал о том, как охота поесть.

Так, куда девчонки-то подевались? Ну ладно, Лиса барышня свободная и может себе обретаться, где угодно. Да и то, это ещё большой вопрос. Но Аля-то, Аля — замужняя дама! Значит, должна ждать мужа, тем более, что выходной у неё нынче. Уж не случилось ли что?

Заворочался ключ в замке. Сашка кинулся к двери, распахнул.

— Алька! — выдохнул счастливо. И осёкся. Любимое лицо — такое бледное, усталое.

— Ты как? — спросили они с Котом в один голос.

— Да в порядке я, — успокоила их Аля. — Угрозы выкидыша больше нет, но вот…

Сашка не дал ей договорить, обнял молча, да так и замер.

И она глухо проговорила ему в грудь:

— Леська…

И ребята узнали. Накануне вечером Олеся опоздала на электричку и поехала с частником. А дороги-то скользкие — и машина не вписалась в поворот. Водитель цел… основной удар пришёлся с другой стороны.

— Лёшка видел аварию, это недалеко от станции случилось, где он Лиску ждал. Он-то «Скорую» и вызвал — когда ещё не знал, что там — она. С таксофона позвонил — и побежал туда.

Аля помолчала и добавила:

— Её уже прооперировали. Состояние тяжелое, но стабильное.

Друзья помолчали, ошарашенные, не решаясь спрашивать подробнее.

— Мать знает?

Аля покачала головой:

— Без тебя я ничего не стала решать и, уж конечно же, звонить.

— Лёха-то где?

— В больнице, ждёт, когда она очнётся.

Сашка побрёл на кухню, плюхнулся на табуретку. Не сказать маме правды — это ведь то же, что и соврать?

Взрослая жизнь… ошибочно полагают, что дети спешат вырасти и обрести независимость, самостоятельность и прочие признаки взрослости. Далеко не все торопятся взвалить на себя груз, который перед их глазами из года в год, надрывая пупки, волокут на себе старшие. Что же, Александр Алексеевич, решайте — как быть?

И Сашка принял единственно верное решение — потому что оно было его и только его. Под его полную ответственность. Мать сейчас не тревожить — ни в коем разе. Прежде надо разведать Олесины дела, а там уж по обстоятельствам…

Сначала была тьма. Молчаливая, тёплая и густая, она обнимала мягко, лелеяла, успокаивала. Не отдавай меня никому, слышишь? Мне так хорошо. Мне так хорошо с тобой.

Потом пришли тревога и непокой, свет, звуки. И боль.

А ещё пришла память.

Тьма щадила, не исчезала. Всё время держалась рядом — верный, надёжный друг. Приносил тёплые волны, они укрывали ласково, баюкали. Друг прижимал меня к себе, подставлял моим слезам своё плечо и дарил утешение. Сильные руки держали меня, и хранили меня эти руки. От ужаса и грязи. От ненависти и ледяной пустоты.

А потом друг попросил: «Возвращайся. Ведь самого главного мы с тобой ещё не успели».

И мне стало интересно — а что такое «самое главное»?

— Ну что, молодой человек… Динамика у неё положительная. Даже более чем. Она очень быстро идёт на поправку. Если всё так и будет дальше — как раз к новому году и выпишем.

Лёша улыбнулся, кивнул. Врач уже собрался прощаться, как Лёша решился на ещё один вопрос:

— Владимир Константинович, а скажите, пожалуйста, — и Лёша опять замялся, боясь спросить и очень желая спросить.

Врач внимательно посмотрел на парня, который за последние недели стал в отделении своим. Мало того, что за девочкой своей ухаживал и буквально откармливал её, так ещё и в медицинский кооператив при больнице подрабатывать на полставки устроился. И подбодрил своего собеседника заинтересованным: «Да, юноша».

— Скажите, пожалуйста, а если у мужчины отрицательный резус-фактор крови, это для будущих детей не опасно?

Пожилой врач повидал немало, но с таким… с таким столкнулся впервые. Но парню, похоже, архиважно, раз так поставил вопрос.

Лёша, видя недоумение врача, пояснил:

— У меня кровь первая-минус. А мне сказали однажды, что это как-то влияет на рождение детей. Я читал в энциклопедии, но не понял — там только про женщин. И в медицинском словаре тоже ничего толком.

Н-да… а вопрос не на одну лекцию. Но это всё теория, а практика вот она — сверлит тебя взглядом человек, взволнован, губы кусает. И отличным мужем будет этот человек, и отцом замечательным. А что интересно — у девочки, которая так быстро поправляется благодаря его заботе, у девочки тоже первая группа крови, и тоже отрицательный резус. Ну точно, на небесах не бездельничают. Эх, как же важно найти в такой ситуации даже не слова — интонацию.

— Нет, молодой человек. Тонкости, о которых вы, имеют значение при переливании крови. Для рождения же детей нужны просто женщина и мужчина. Любящие друг друга — женщина и мужчина.

Сколько же раз уже доводилось врачу видеть такой же вот взгляд? Ах, да сколько бы ни видел — никогда не много. Взгляд, в котором исчезают тревога и боль, в котором солнечными лучами расцветает жизнь.

И вот зима воцарилась — сверкающая, ясная. Уступили дождевые тучи небосвод снежным сёстрам, и уже звенят по улицам бубенцы — то придворный шут её ледяного величества возвещает радостно о восшествии своей повелительницы на мировой престол. Король умер — да здравствует король! И так — навсегда. Умрёшь — начнёшь опять. Сначала. Да, поднимусь и начну. Битву? Танец? Нет — жизнь.

Откуда-то по коридору ощутимо тянуло неописуемо больничной смесью хлорки и йода, на что Лиса не обращала уже никакого внимания. Она стояла у окна и смотрела на больничный двор. Чёрная влажная змейка дорожки вилась меж корпусов, неспешно прогуливались по ней те, кто мог. Румяные гроздья рябины в белых, чуть набекрень съехавших шапочках, улыбались Лисе как дети, нарезвившиеся на морозе. Получив в ответ столь же лукавый взгляд, они засмеялись и сбросили несколько зёрен под ноги молодому человеку с большой сумкой через плечо. Молодой человек остановился, подобрал рыжие ароматные мячики, покатал на ладони — и понёс этот подарок своей… или ещё нет?

Лиса смотрела, как Лёша идёт по дорожке, и чуть правее сердца расцветала радость — нежная, торжественная и чуть печальная. Здравствуй, радость. Здравствуй, судьба. Мне жизни не хватит, чтобы сказать тебе «спасибо». За каждый прожитый день буду тебя благодарить — что бы ни было, что бы ни случилось дальше. Даже тетрадку с моей статьёй — и ту сам взял да отвёз преподавательнице, когда я только намекнула, что в ней моя работа — и будущая работа. И Лиса потянулась мыслью к Лёше, ласково прикоснулась к нему, охватила собой на несколько долгих упоительных мгновений — и отхлынула. Оставив на нём серебристые невесомые доспехи… вот, теперь я за тебя спокойна, чудо ты расчудесное. Лёша в этот момент поднял лицо, увидел её в окне пятого этажа и энергично замахал свободной рукой, приветствуя даму своего сердца.

Дама величаво кивнула в ответ, старательно и очень аккуратно повернулась к двери и оправилась одолевать сто тридцать три шага до цели — почти уже и не прихрамывая. По пузырям и складкам линолеума, по разошедшимся лохматым швам… «Нас на них не хватает, — смеялись они с Лёшей, когда он ещё только начинал выгуливать её по этому коридору, — ну, ты глянь, сплошные бловочки!»

Изначально ребята хотели встречать Лису всей честной компанией в больнице. Но потом решили, что нечего сотрясать столь полезное заведение громкими воплями и пугать нянечек с пациентами. Вернее будет устроить праздник в скворечнике — а Лёшу единодушно делегировали препроводить виновницу торжества под бледные тощие лапки на основательно подготовленное друзьями пиршество.

От почётной миссии не отказываются — а если это ещё в полной мере созвучно твоим желаниям, можно ли мечтать о большем? А знаете, — можно. Можно мечтать о том, что однажды уже не надо будет мучиться мыслью, где пропадает эта несусветная заноза, по каким весям мотается и кому в очередной раз безоглядно верит. И есть только два способа не мучиться. Либо отрезать и забыть, либо… Да никаких «либо»! Я всегда буду рядом — вот и весь ответ.

Королева Зима внимательно выслушала эту резкую, дикую, но прекрасную песню, и милостиво улыбнулась. Стремглав помчался всё без единого слова понявший ветер, взлетел к самым тучам. И снесло с неба серую низкую пелену, и чистейшая синева проступила из-за неё. И плеснуло солнце лучи — щедро, ярко. Брызги их попали на лицо медленно шедшей по коридору бледной девушке, согрели ей щёки. И она засмеялась, впервые за долгое время не почувствовав боли в груди.

У зеркала есть одна интересная особенность — глядя в него, и не хочешь, а задумаешься. Нина внимательно рассматривала своё отражение — женщина напротив держала в левой руке платье цвета чёрного жемчуга, а в правой — бирюзовое, с металлическим отливом. Оба платья делали Нину ещё более неотразимой — уж что-что, а как себя подать, она знала.

Нинель любила собираться на праздник — будоражило не хуже шампанского. Обычно любила. Но в этот раз отчего-то не щекотались меж лопатками пузырьки мурашек, не тянуло сладко внизу живота от предвкушения того дивного мига, когда мужские взгляды прильнут к её фигуре, трепетно и бесстыдно притрагиваясь ко всему, что манит и дразнит из-под ткани. Она ещё раз посмотрела на себя в зеркало и попыталась вызвать любимое волнение… нет, что-то не катит.

Нет, она, конечно, очень радовалась за непутёвую Лису, что легко ещё та отделалась… ну, вот не надо сломя голову носиться на свидания. Плавно, медленно… пусть подождёт, ничего. Кому надо — дождётся. Дождётся тот, кому ты по-настоящему нужна, а не так… на пару-тройку ночек развлечься. И пусть только попробует этот лисёнок у меня отвертеться от ещё одной лекции за жизнь… у-у, глупышка. Шебутная, наивная, но мозгами пользоваться умеет — что радует. Ну, иногда умеет, когда тётя Нина по первое число накостыляет.

Ну это бирюзовое, — а вот жемчужное платье просто с ног сшибает. Правда, и цена у него от самолёта. Сумасшедший Борька! Разве ж можно покупать платье, как только видишь его на своей женщине? Сумасшедший, нельзя же так! Или всё-таки можно?

Услышав шаги Брауна за дверью, она принялась бороться с молнией. Он вошёл в дверь в самый разгар сражения. Остановился. Прислонился к косяку, любуясь открывшейся картиной. Женщина выждала ещё несколько мгновений, старательно и безуспешно помогая себе то руками, то даже изгибами спины. Но язычок молнии оказался просто мистически неуловим. От глубокого огорчённого вздоха грудь мягко приподнялась и столь же мягко опустилась под тонким чёрным кружевом белья. Руки придержали так и норовившее соскользнуть платье. Надулись уже целых двадцать минут не целованные губки:

— Ну, я так не играю…

Зато играю я — и он вмиг оказался у неё за спиной. Поймал в зеркале лукавый взгляд — и задержал его… вот, и ты взволновалась, глаза заблестели влажно… обожди, я пока проведу вот тут, по нежной шее и ниже, как ты любишь. И снова, и снова он почти привычно изумился, какими жёсткими и большими кажутся его руки на её плечах. Платье и чёрные бретельки показались решительно лишними — прочь их! И, как всегда, замирает дыхание от этой нежной тяжести… И трудно справиться с охрипшим вдруг голосом:

— Какая красивая у тебя грудь. Счастливы будут твои дети.

Бьётся под ладонью сердце, бьётся внутри тебя жизнь, наполняя всё твоё существо, до краёв, до краешков, до самых нежных кончиков. Я коснусь их сейчас — тихо, легко, чтобы зазвенела в тебе первая струна радости. Только первая — и только пока…

И вот уже ты смыкаешь веки, пряча неистовый свет глаз — не прячь… дай мне видеть, как идёт и идёт от меня к тебе и обратно жаркая, ненасытная, томительно сладкая и бескрайняя волна.

А женщина вдруг решилась — пока ещё не унесло в неведомые миры, где только вдвоём и можно странствовать — и сумела ненадолго вынырнуть из уже текущей по телу горячей истомы. И голос её был низок и ласков, когда спросила она:

— Хочешь, это будут твои дети?

И он ответил ей тут же, у зеркала.

Почему-то лучше всего люди раскрываются во время праздника. Одни хлопочут, готовят, прибираются и делают всё, даже невозможное, чтобы другим было хорошо. Кто-то сидит, болтая ножками, и ждёт, когда ему сделают красиво. Кто-то удаляется от суеты и шума просто потому, что праздник — это ещё и драгоценная возможность отдохнуть. Ведь не все умеют отдыхать, до упаду веселясь и танцуя.

— С Рождеством, дорогая.

— Спасибо, Мишенька.

Татьяна Николаевна и правда, не знала, как ещё поблагодарить Михаила Леонидовича, который вдруг, нежданно-негаданно за три дня до Рождества взял и увёз её от мишуры и праздничных городских толп в тихий горный уголок. Она даже боялась спрашивать, во сколько это обошлось мужу. Да и праздник портить не хотелось всеми этими раздумьями.

Не хотелось размышлять и о том, что праздник этот — чистая условность, как и грядущий Новый год… ну, не любила она никогда все эти, так называемые семейные. Какая там, к чёрту, семья… как Алёши не стало, так всё и погасло. Ёлку наряжала только ради обожавших всё новогоднее скворчат — как же эти пострелята скакали, как в ладоши хлопали возле зелёной разлапистой метёлки, поставленной в ведро с горячей водой! Ведро верёвками приматывалось к ножкам перевёрнутой табуретки — для надёжности — и маскировалось старой белой простынёй. Типа снег. А потом она уходила на кухню, отдавая Сашеньке и Лесе ёлку на растерзание. Но спору нет — украшали хорошо, не перебарщивали. А потом вприпрыжку по коридору — к ней, одинаково светлые, лохматые, в байковых рубашонках нараспашку, и колготки — мелкой гармошкой на коленках: «Ма-а-ам, ну иди смотреть!»

И вообще, традиции — страшная штука. Имеют привычку разрушаться, стоит только прикипеть к ним всей душой. Поэтому самое лучшее в праздники — забиться в какую-нибудь забытую богом и людьми хибарку и слушать, как завывает ветер за стенами. Смотреть на огонь, пить горячее вино и не помнить о том, что у тебя есть сердце.

Не помнить о сердце!

Учишь их, учишь, пестуешь, от себя рвёшь последний кусок, лишь бы их выкормить, а они…! А они молчат как партизаны, о том, что Леся попала в аварию, врут, что у них всё хорошо, когда у них всё плохо!!! Мать им уже и не нужна, получается! Держись, значит, мама, на расстоянии, нам тебя издалека любить легче! Ах, паршивцы, ах, чёртовы любимые паршивцы…

То ли рычание получилось, то ли рыдание — она не знала. И всё время останавливала себя — да что ж я так злюсь? Главное-то — Олеся жива и почти здорова. Главное — она там не одна и в надёжных руках. Главное — они уже взрослые и справились с бедой без меня. Они поберегли меня. Сашенька так решил — решил меня уберечь от боли. И как уберёг! Отвлекал, как мог… а самое главное — что они с Алей ребёночка ждут. Знал ведь, что я от такой новости вообще с ума от радости сойду. Каждый день докладывал подробности про Алю и малыша, а на вопросы «Как Олеся?» отвечал, что увлечена новой работой, что к сессии готовится. Нет, ну надо же так артистично недоговаривать! Ведь за целых два месяца я ничегошеньки, ну просто ничегошеньки не чувствовала — кроме покоя и уверенности в них. Пока эти гаврики сами не сказали, что Олесю, мол, выписали уже. Эх, дети, какие же вы ещё дети. Но чёрт бы побрал, какие вы у меня… взрослые. Ну что, теперь и помирать можно спокойно? Фигушки! Вот теперь я и начну жить!

И Татьяна потянулась, мягко обняла мужа за шею. Шепнула «Хорошо тут как» и приникла всем телом в поиске тепла.

* * *

Дом мурлыкал… дом просто наслаждался — от всех плит, из всех холодильников и даже с балконов тянуло такой вкуснотищщщей! Отварные картошка и морковь, нарезанные кубиками и тщательно перемешанные с покрошенным в пух крутым белком, с горошком зелёным болгарским, с тоненькими полосками солёных огурцов… ум-м-м. А если туда, за неимением отварной говядины, ещё и сосиски настрогать, да залить всё это дело баночкой майонеза сверху — так и вообще! Свёкла отварная, да с чесночком и грецкими орехами, а кто-то даже чернослив туда до кучи раздобыл — и лакомство, и польза исключительная, с какой стороны ни взгляни.

Куриные ножки жареные — ах! До золотистой, чесночным соком пропитавшейся корочки на пухлых бёдрышках… нет, хватит об этом думать, а то сейчас в животе просто революция случится!

В общем, дом прямо-таки неприлично балдел и даже слегка-слегка покачивался, чмокая слюнками и предвкушая самое лучшее пиршество в году. Потому что всехнее.

Вот и под самой крышей шла радостная вселенская суета. В зале, которая по совместительству служила Але и Сашке спальней, красовалась пышная зелёная красавица, источая смолистый лесной дух, который пьянил лучше духов всяких, и хотелось кружиться и кружиться в нескончаемом медленном танце. Что Кот и делал, прижимая к себе маленькую изящную брюнетку в чёрном с блёстками свитере и чёрной же крохотной юбочке. Длинные её ножки двигались с точностью и грацией опытной танцовщицы, и Кот старательно прятал, как он млеет от случайных прикосновений её бедёр к своим. Сашка и Браун перебирали кассеты, обсуждая, какую песню когда ставить… плей-лист составляли, в общем. Их девчонки щебетали на кухне и в шесть рук накрывали на стол. Нине, как самой опытной и эстетически подкованной, доверили красиво разложить по тарелке тончайшие лепестки финского сервелата — с чем она в лучшем виде справилась. Лиса перетирала мамины хрустальные бокалы, без которых уже и не мыслила себе Нового года. Хоть минералка в них пусть будет — лишь бы звенели в заветную полночь именно они. Иначе — как Новый год поймёт, что он уже наступил? Аля критически осмотрела потемневший мельхиор вилок-ножей и авторитетно заявила, что их надо отмывать — пусть блестят, как и хрусталь. Решительно пресекла все попытки Лисы встать у раковины, самолично вооружилась содой, марлей — и через пять минут уже трудно было признать в этом сверкающем великолепии то задрипаное нечто, которое девочки получасом ранее извлекли из глубины серванта.

— Европаплю-у-ус! — жизнерадостно пропело радио, и бодрый голос ведущей возвестил самую новогоднюю из всех самых новогодних песен. Запела старая добрая АВВА, и три звонких голоса не в лад, невпопад, но весело принялись подпевать романтическому и лиричному «Happy New year!»

Раздались два долгих звонка в дверь — Лёшка пришёл!!! Аля с Ниной переглянулись заговорщицки и деликатно потупились каждая в своё занятие, принципиально не замечая, как полыхнули у Лисы щёки, как резво поднялась она и со всей возможной скоростью отправилась открывать дверь.

— Привет, — прошептали замёрзшие губы доверчиво подставленным для поцелуя горячим. Повеяло чистым домом, доброй стряпнёй и кофейной нежностью. — Я с хорошими новостями.

И, пока окоченевшими пальцами расстёгивал куртку и расшнуровывал ботинки, поведал, что в институте Лисе пошли навстречу и разрешили зачёты сдать задним числом.

— А вопросы билетов — вот, держи, от девчонок с пожеланием поскорее, и всё такое.

Она кивнула, и кивок этот более походил на поклон.

На десерт же Лёша приберёг новость о том, что статью Олесину приняли к печати, а самой барышне надо собирать документы для отдела кадров.

— Преподавательница твоя сказала, что немного там только подредактирует, связки между абзацами пропишет. Сказала — в целом хорошо, но надо учиться писать связно, а не тезисами.

Олеся чуть пожала плечами — она-то помнила, что статья была написана целиком, но откуда в ней была такая уверенность и почему в тетради остался только черновой вариант текста вместо окончательного, она не знала. Ай, ну и ладно. Приняли — и на том спасибо, ура, ура, ура! Я снова буду работать!

— Ребята, давайте скорее к столу — пора старый год провожать! — окликнули их из кухни.

«Какой же мелодичный у Нины голос, не говорит она сегодня, а просто поёт», — и Лиса прижалась лицом к Лёшиной груди… некоторые догадки лучше держать при себе да помалкивать. Пусть люди сами разберутся.

И вот она пришла, чародейская, славная ночь. Ночь, когда соединяются все мосты во вселенной — и нет никаких преград любви и добру…

Прощай, уходящее. Жестокое и оглушительное, как ураган. Великое и прекрасное, как свобода. Прощай.

С днём рождения, юный год, и, давай, ты будешь лучше прошедшего! Счастья, обычного такого счастья вам, — всем, кого знаю, помню, люблю… и пусть мы за тридевять земель друг от друга. Нет преград доброй мысли, нет для неё ни времени, ни пространства.

Лиса посмотрела на бегущие со дна бокала пузырьки, улыбнулась им — и полетела. Отыскала среди миллионов других знакомое мерцание облика, приблизилась быстро, и в такт лёгкому дыханию её привета слегка шелохнулись волосы на тёплом виске.

Какая сказка за окном, посмотри… настоящая, зимняя. Темнота накрыла весь мир, и только здесь, у нас, светлым-светло. Переливаются в снегу фиолетовые и алые искры, и светится призрачно белый покров, и манит прикоснуться к себе — но как боязно спугнуть его таинственное молчание! А снег знает, знает что-то такое, что неведомо нам… да и не нужно. Зачем нам иные тайны — вокруг полным-полно чарующих загадок, скажи?

— Вот скажи, почему самое вкусное — это целоваться после шампанского?

— Потому что сладко, весело и можно склеиться губами. Навсегда. Не веришь?

— Не-а, не верю… докажи!

Одобрительно прищурилась любопытная тишина и, чуть помедлив, отвернулась.

— А почему так прикольно втихаря ускользнуть от всех?

— Потому что мы оба хотим одного и того же. Веди же — куда?

— Вверх, вверх…

Их встретила не крыша — двери необъятного бального зала распахнулись перед ними. Бесконечный потолок уходил ввысь, и сияли с высоты разноцветные свечи. Чистейший паркет, достойный самой снежной королевы, приглашал к туру безудержного вальса. И вся эта немыслимая красота была — для них.

Как там нужно? Щёлкнуть каблуками, поклониться и, гордо вскинув лицо, посмотреть избраннице прямо в глаза:

— Подарите мне этот танец, мадемуазель!

А когда, через несколько туров, они смеясь, замерли в тесном объятии, Олеся поняла внезапно — случайностей не бывает. Всё в мире взаимосвязано, переплетено в дивный узор, который вот же он… его так просто увидеть. Так же просто, как и быть счастливым.

Что-то в кармане джинсов мешало Лисе сильнее прижаться к Лёше. Сердито засопев, она нарочито капризно оттопырила губу. Естественно, Лёша тут же ухитрился ухватить ещё один поцелуй, пока она освобождала карман от. Ну, кто бы возражал?

Звякнули о брелок с буквами F1 ключи. Она положила их на ладонь, полюбовалась изяществом прорезей на металле, выпуклыми буквами на брелке, соединительным колечком… Хулиганская улыбочка, юркой белкой мелькнувшая по её лицу, не оставила у Лёши сомнений, что впереди его ждут долгие и весёлые годы. А Лиса меж тем взяла правую руку любимого и торжественно надела ему на безымянный палец кольцо с ключами от дома.

* * *

Её окно я всегда нахожу сразу. Не спутаю ни с каким иным — его свет, словно рука друга. Его свет, словно голос, которому достаточно только позвать. Вот оно — на семнадцатом этаже, под самой крышей, в торце дома.

Слышу её зов и спешу. Подлетаю и сажусь на перила балкона. Сижу, ногами раскачиваю — как прикольно сверкают коленки через пропиленные в джинсах дырки. Не холодно открытым плечам — их согревает ветер. И опять на кроссовке развязался шнурок, и уже почти не заметен тот шрам на левой руке.

Она уже убаюкала дом, и сладкое его сопение — наградой за все труды дня. А сама сидит у окна, за компьютером, и самозабвенно летают над клавишами горячие от азарта пальцы.

Очень хотелось сразу же прилететь к ней, но сначала я проведала наших. Браун сейчас убаюкивает дочку, а Нинель с сынишкой всё ещё сидят над геометрией.

Кот опять ночует в редакции — пришла новая верстальщица, а кто, как не он, лучше всех разбирается в Кварке и срочных материалах?

Как обычно в это время, гуляют по своему любимому сну Аля и всем телом к ней прильнувший Сашка.

Мама и отчим далеко — и в тех краях скоро наступит полдень.

Жду, когда она, закончив фразу, перечитает написанное. И тогда я тихонько позову её: «Лиса!» Она обернётся и встретится взглядом с отражением в стекле. Всмотрится в далёкую россыпь золотистых созвездий, в бесконечный мир за окном и вполголоса скажет:

— Здравствуй.

Москва, 09.01–03.09.2008

Content

Ольга Фост
Скворцы

Первая часть

Вторая часть

Третья часть