РАЗБОЕВ Сергей

"БЕЗУМИЕ ИСТИНЫ"

(трилогия)

Том 2."ВОСПИТАННИК ШАО. КНИГА СУДЬБЫ"

Часть I. Долина смерти

Глава первая

Гнетущие, плавленые волны дикого океана с бешеной яростью налетали на борт корабля. Разбивались об его стальную обшивку, разлетались свинцовыми брызгами, уступая место новой свирепой волне, которая с таким же фанатичным усердием молотила по корпусу. Свежий ветер порывисто и мощно гулял по бескрайним просторам беспокойного океана.

Собирал новую рать волн и гнал их ровными шеренгами на одинокий лайнер, песчинкой затерявшийся в тоскливой зелени неприветливой водной стихии. Низкая мокрая туча крылатым демоном заполняла горизонт, и темная пелена надвигающейся грозы недвусмысленно указывала на опасную бурю. Резко похолодало.

Хан Хуа с внутренним торжеством глядел на пенящиеся волны разгулявшегося океана. Он любил дикую вакханалию природы. Ему полнее думалось при грозе, буре. Жилистые пальцы цепко держались за поручни и он как бы сливался с темным силуэтом корабля, являя собой декоративную пристройку лайнера. Но шторм проходил стороной. Ярые вспышки молний часто освещали темень над горизонтом. Небо на востоке светлело. Скоро живые лучи солнца стали настойчиво пробиваться сквозь поредевшую завесу далеких облаков.

Вдали, в сизой дымке занимающегося утра медленно выплывали белоснежные кварталы великолепного Рио-де-Жанейро. Над ним неожиданно и одиноко высился огромный скальный монумент Христа-Спасителя. Но экзотические дива приближающейся страны нисколько не привлекали взор молчаливого монаха. Его усталые глаза что-то пытались рассмотреть на далеком берегу. Но, с каждой сокращающейся милей, понимал: того, что хочет, не увидит. Мысли его упрямо возвращались, напоминая тревожные слова настоятеля о том, что брат Рус замечен в совместном участии в силовых актах с местными группировками сопротивления. Донесения о погибшем связнике, труп которого обнаружили монахи Гонконга, подтолкнули старейшин монастырей к решению забрать Руса из Америки.

Тело погибшего было вытащено из воды полицейскими в английской колонии. Это ставило новую задачу: как там оказался монах, путь которого никак не мог проходить через английский остров. В настоящее время группа Карающего Глаза кружила по Гонконгу и прилегающей местности в надежде отыскать кое-какие следы. Его, Хан Хуа, отправили забрать Руса, подозревая, что некоторые определенные силы настойчиво и опасно охотятся за русским братом.

Третий год пошел с того времени, когда брат Рус второй раз покинул Срединную. Все было спокойно и буднично. Даже в Поднебесной политическая обстановка неопределенности постепенно сменялась хроническим безразличием, каким-то летаргическим смиренным выжиданием.

Мао продолжал тихо дряхлеть, и все бойкое чиновничье войско громадной страны, лукаво потупя глаза, молчаливо ожидало счастливой кончины Великого и Единственного. Чтобы потом, по мере определяющейся политической ситуации, потихоньку вытаскивать страну из того экономического болота, в которое она с шумными лозунгами и непомерными амбициями мужественно маршировала на протяжении всего правления неповторимого Мао. Кроме грусти и обиды ничего не оставляли эти годы в униженной памяти народа. Обнищание коснулось поголовно всех. И даже высшие слои номенклатуры были недовольны тем положением, которое имели. А главное, тех привилегий, которые должны были иметь согласно занимаемому месту в государственных кабинетах.

Хуа встяхнулся. Его нисколько не интересовали политические проблемы, и он снова перекинулся мыслями к Русу, монашеским делам.

Крепко укоренившиеся банды «Синих фонарей», «Зеленого круга», а также шанхайского кемпо были изрядно биты и разогнаны. «Триады» не вмешивались в дела чужой вендетты. «Черный лотос» канул в лету со своими сверхамбициозными главарями. Спецслужбы Китая усердно трудились на бюрократических фронтах. И вот после гибели связника, Ван утверждал, что только спецслужбы США могут продолжать отстаивание своих интересов в тибетском регионе. Но кто конкретно-это следовало выяснить в самые ближайшие сроки. Маккинрой, по имеющимся сведениям, ездил, вроде бы как торгашествовал. Динстон тоже ездил. Хотя должен усердно бубнить лекции в Вашингтоне.

Настоятель Дэ требовал восстановить надежную связь с Южной Америкой. Найти, откуда исходят угрозы.

Хуа по новому всмотрелся в белые кварталы уже близкого Рио, пенящиеся буруны за кормой, на своих монахов сопровождения, стоящих в отдалении. Махнул им рукой, и они, неслышно ступая, исчезли в каютах.

Берег Южной Америки был приветлив, красив, мирно счастлив и спокоен.

Глава вторая

Пекин. Пасмурно. Мелкий нудный дождь.

Дунсяо-мансян.

Скромный кабинет с деревянными стульями, старыми столами. Знакомый нам генерал с теми же внимательными глазами и вдумчивым выражением взгляда.

Глубоко вздыхая и по-отечески глядя на непослушного полковника, с глубокими нотками иронии в голосе старательно выговаривал:

— Переусердствовали, друг мой, вы с американцами. Что это у вас какая-то необъяснимая патология к ним? К чему это? Не хочу верить, что вы на кого-то пятого работаете. В министерстве иностранных дел вежливо намекают отстранить вас на время от текущих дел операций и контактов с янки.

Чан, нисколько не смущаясь под обиженным напором начальника, привычно стоял у сейфа и холодно созерцал большущий портрет Мао за спиной шефа.

— Если просят и просят достаточно вежливо, значит где-то мы и перебрали. Я готов, временно, во имя родины отложить текущие дела по американцам.

Генерал медленно стянул очки с покрасневшего носа, внимательно всмотрелся в подчиненного.

— Что это вы вроде бы как сдаетесь. Непохоже на вас. В чем дело, милейший?

— Монахи «Лотоса» зашевелились. Появилась возможность выйти на Руса.

— Это того, неудавшегося агента?

— Если мы об одном думаем, то того.

Хозяин про себя иронично усмехнулся, но подчиненному своих сомнений не показывал.

— Разве нам сейчас это нужно?

— Если я не нужен управлению, то хоть с пользой для будущего смогу съездить в Америку.

— Быстрый ты, дорогой товарищ Чан. — Генерал продолжал, покачивая головой, смотреть на полковника, как на очень далекого родственника. — Раз, и, если не в дамки, то на другую доску. Молодец. И хитер. Без опасных интриг не можешь. Меня не жалко?

Добрая душа полковника даже дрогнула в голосе.

— Я не надолго.

— Тебе не думается, кадровый отшельник, что нахожусь я еще здесь только потому, что большинство в правительстве чиновники моего возраста. И тебе должно быть не к лицу оставлять меня перед лицом кадровой опасности.

— Товарищ генерал, мой отъезд только успокоит ваших недругов.

Полковник Линь присмотрит за ними.

— Да-а. Одна надежда на старые кадры. — Шеф уже не смотрел на подчиненного. Выбрал из стопки папок нужную. Брови его деловито сошлись на переносице.

— Полковник Чан, есть приказы и их нужно выполнять. В Шанхае вы не имели никаких инструкций относительно американской группы съемки кино.

Чан мгновенно перестроился.

— Если бы мы признавали инструкции, квадратный Динстон сидел бы здесь и давил бы нам на уши. А так он за деньги американского налогоплательщика старательно издевается над послушными кадрами Великой Америки.

— Ну, ты-немец. Чем же ты лучше Динстона?

— Моя амплитуда прогиба спины гораздо меньше заокеанской.

— Ты, как был невыносим, таким и остался. — Генерал мучительно сморщился, прокашлялся в платочек. — Нехорошо ты делаешь. В Гонконге, в заливе, что произошло?

Чан миролюбиво и очень отвлеченно заулыбался.

— Там, наш хороший знакомый, уважаемый Ван, со своими корешами скандальный дебош устроил. Я был совсем в неведении того, что он вообще может оказаться в английской зоне. Группу майора Споуна легонько потрепали. Где сошлись их дорожки, не знаю. Но Споун оказался достаточно благоразумным и вовремя ушел из-под удара. Меня не в чем упрекнуть: там своя полиция, свои спецслужбы.

— Ай-я-яй. Опять ты не при делах. Эти оперативные сказки я от тебя двадцать лет слышу. Можешь рассказывать их кому-нибудь другому, или когда я уйду на пенсию. Я на тебя, брат Чан, крепко надеялся. А ты меня, доброго старика, не учел.

Полковник понял, что можно присесть за стол и, преданно глядя на шефа, добросовестно лукавил:

— Несносный Ван опередил нас и кое-где даже обманул. Если бы американцы обратились к нам за содействием, разве я отказал бы. Споун хоть и невелика фигура в американских рядах, но я его более уважаю, чем Динстона.

— А что это вы, государственный чиновник, все принимаете на личные симпатии: хочу люблю, хочу нет. В народные диктаторы метишь: бюрократический деспот. Точно тиран. Взятки берешь?

— Только мелкими купюрами.

— М-да. Наверное я тебя все же отстраню на время Что-то бесовское в тебе появилось. В "Ночном драконе" что произошло?

— Стреляли.

— Знаю. Сорок человек убито.

Чан непроизвольно изменился в лице.

— Сорок?!

— А ты сколько думал?

Думал меньше.

— Так что там было? И не думай мне лгать, все равно на чистую воду выведу.

Полковник нейтрально пожал плечами.

— Наверное, старые грешки. Монахи наказывают группировки, которые выступили против них в семидесятом. Ван исполняет.

Генерал пожевал губами, повертел нервно головой.

— Управы на них нет. Этому архару Вану под девяносто. И хворь его никакая не берет. Что он пьет?

— Энергия в нем мощная.

— Да не энергия. Кровь, наверное, пьет чужую.

Чан уже вдохновенно расслабился, небрежно махнул рукой.

— Может быть: если сорок человек в Гонконге постреляли.

— Ты меня не поддевай: молод еще.

Генерал беззлобно показал подчиненному тощий кулачок.

— Нехорошо. Я старый человек, плохо переношу смерть.

Но Чан продолжал оперативно философствовать.

— Чисто по-человечески они правы. Распоясались не монахи. Банды под вывесками всяких там «Триад» переходят все границы условности.

Закон для них уже не становится преградой.

— Что ты мне гнусишь, уважаемый. Или я меньше твоего знаю, кто больше попирает законы: банды или твои любимые братья-монахи. Одним можно убивать, потому что они хорошие. Другим нет: потому что они загодя уже преступники.

— Если бы закон надежно защищал конституционно всех, монахи не брались бы дружно за оружие. Их трудно поднять на вендетту. А так, — полковник по старой привычке оглянулся на дверь, — кто может и умеет, тот всегда защищается.

— Слушай, вольнодумец, все-то у тебя свое на уме. Думается мне иногда, что ты не второй, так третий человек в государстве.

Полковник нагнулся к своим бумагам, но дьявольская улыбка не сходила с его хитрого лица.

— Что ты там хихикаешь, неблагодарный. Не прячься от судьбы.

— Я думал, что вы об этом и так знаете.

— О чем?

— Ну-у, о том что я далеко не последний товарищ в Поднебесной.

— Смотри мне, не последний. Доиграешься. Теневой в постели: так теперь никого не боишься.

— Нет, почему же. Потому и стремлюсь на время в Америку, чтобы после свежо и непредвзято взглянут на свою любимую родину.

— Болтливым стал. Через неопределенную клеточку будешь созерцать небо любимой родины. Ну, хорошо, брат Чан, отдохнул на бюрократическом стуле, теперь честно отвечай: почему в Америку хочешь?

— Накоплены сведения. Агентура из Южной Америки докладывает, что в рядах демонстрантов замечен боец, который ловко рушит полицейские шеренги во время беспорядков.

Шеф недоверчиво покосился на посерьезневшего подчиненного.

— Ну и что? И ты сразу решил, что это монах.

— Не решил. Хочу проверить. И от монахов ШАО Хан Хуа спешно отправился в Америку.

— Точно в Америку?

— Точно.

— Тебе не кажется странным: монахи спрятали Руса и, думаю, постарались сделать все возможное, чтобы брат их как можно дольше оставался в тени.

— Вот это мне и кажется самым странным. Не иначе, как осмысленные интриги господина Динстона продолжаются.

— Факты есть?

— Нет. Просто интуиция подсказывает.

— Один поедешь?

— Хочу просить майора Вэна с группой.

— Много хочешь. Одному скучно. Только твоя командировочка в такую юаньку влетит, что на прочие операции в Управлении денег не останется.

Поедешь один. Скромно. Пиши мне письма почаще. А там подумаем.

— Еще вопрос, товарищ генерал.

— Ну.

— Мне нужен подробный отчет всех передвижений Дйнстона, его команды за последние два года.

— К вечеру получишь. Но зачем тебе это?

— Старые сомнения все душу грызут: не монах был нужен американцам.

Слишком они в семидесятом быстро отступились от него и дешево решили ликвидировать.

— Ну и что с этого. Не вижу связи.

— Хочу проанализировать. Может быть что-то найду в прериях и предгориях Америки.

— А что именно сейчас тебя тревожит?

— Наверное следовало бы восстановить все передвижения американских лиц в районе Тихого океана.

— Ты что, студент? С преподавательской кафедры свалился? Где это можно такую информацию достать? Мы этим не можем заниматься. Да и к чему тебе это?

— А вот американцы за несколько минут восстановили бы все необходимые сведения. У них непревзойденно мощный информационный аналитический центр.

— Не скандаль. Все тебе не так. Твои какие интересы в этом?

— Высокие чины янки там что-то имеют.

— Конечно имеют. А почему им там их не иметь? Странно ты рассуждаешь для государственного чиновника международного масштаба.

— Можно, когда я вернусь из Латаны, попробую на этот счет что-нибудь более логичное подготовить нежели интуитивные домыслы.

— А сейчас?

— Сейчас я не готов. Просто размышления. Нужна свежая достоверная информация по передвижениям. Тогда можно сконцентрировать нужные данные.

— Что-то ты мудришь неестественно. Тихоокеанский регион: это же такая громадная территория: удаленность, малолюдность, дикость. Что ты там смог разглядеть?

— Динстон и Маккинрой имели много связей с различными преступными группировками. В последнее время эксперт побывал в Индонезии и снова якшался с бандами. Зачем ему это?

Генерал некоторое время, раздумывая, смотрел на Чана. Потом встал, подошел к карте. Долго изучал ее, обернулся.

— Может быть в чем-то ты и прозорлив. Не буду мешать. Хотя за нелицензионную слежку следовало бы тебе уменьшить оклад. Но…, ладно.

Забирай Вэна, только одного. Докладывай чаще. Динстон тоже не дурак.

Против тебя у него имеется долгоживущая злоба. Может быть ты и прав.

Ступай.

Глава третья

Мертвый иссушающий зной адской жаровней давил на долину.

Неподвижный раскаленный воздух ломал волосы, травил мысль, лишал радости существование. И вселенская тишина: бесконечная, давящая, уничтожающая.

Маленький, временный лагерь с политзаключенными, без бараков для самих узников, находился почти в центре означенной долины.

Время было к полудню. Час, когда все, кто мог, прятались от удушающего зноя в тень и торопились отоспаться перед ночным холодом.

Охрана лагеря "настороженно дремала прямо на вышках. Никто ее не тревожил. В такой ужасно мертвый для всего живого час у кого окажется достаточно сил пытаться бежать за колючую проволоку. В эти тяжелые минуты движение нормальным шагом требовало больших усилий и еще большей силы воли. Свободные от службы солдаты находились на первом этаже двухэтажного здания. Здесь имелись вода, постель, живой благоухающий комфорт. Все они сладко спали, широко раскинув ноги на кроватях.

Сами же обреченные заключенные, накрыв голову тряпьем, лежали вповалку, бессистемно, на самой земле. Уснуть им было трудно. Но несмотря на все это они, дремно забывшись, пробовали спать. Только душное марево воздуха медленно парило к небесам, рисуя коварные миражи для усталых путников.

…Рус сидел у окна в кабинете, пространно уставившись за ограду в даль долины. Спокойствие его дней прекратилось, когда он, уступая настойчивым просьбам местных левацких оппозиционеров, согласился принять участие в освобождении заключенных этого самого лагеря.

Вернее, попытки освобождения. Сейчас он находился на втором этаже казармы в кабинете заместителя начальника лагеря. Хозяин кабинета, умело вышколенный садист с манерами штабного генерала, валялся на полу за сейфом с несколькими пулевыми отверстиями в голове. Монах следил за часами.

Рус пространно сидел и отдаленно, цепляясь за факты известного, думал: подставили его или просто план операции, утвержденный руководством, провален. Как его инструктировали: после оформления телохранителем начальника лагеря, будет спровоцировано внешнее нападение на лагерь. Цель всей этой акции привлечь внимание прессы к террору и насилиям, творимых в Парагвае. Монах должен был задержать преследователей, но возможности пустить их по ложному следу.

Все должно произойти в течение буквально считанных минут. Но машина, в которой провозят продукты и в которой сейчас должны находиться боевики, уже долго стояла на территории лагеря. А по плану боевики должны обстрелять охрану ворот и мчаться обратно. Рус специально находился в кабинете зама, откуда был очень удобный стратегический обзор ворот, территории лагеря и всех вышек охраны периметра. Заместитель начальника вошел в кабинет с пистолетом, направленным на монаха. Офицер резонно рассчитывал впечатлительно поиграть на неожиданности положения. Но он не знал прошлого Руса. И когда через доли секунды голову зама пронзили пули, ему не нужен был никакой отчет о проделанном.

Время шло. Рус не знал, что делать. Начинался самый солнцепек.

Предстояло самому решать, как уносить ноги. Наконец он увидел вышедшего из машины шофера. Тот показал дежурному бумаги и направился к казарме. Монах узнал в шофере Педро: одного из организаторов подготовленной акции. Внешне мулат был спокоен, но бледен.

Рус встретил его в коридоре. Тот, оглянувшись, быстро затараторил: — Решено уничтожить охрану лагеря. Освободить вконец измученных заключенных. Сначала нужно убрать солдат на вышках.

Монах в упор посмотрел на Педро, пытаясь понять: шутит тот или нет.

— Идем скорее, — торопил мулат, — мы должны, пока все храпят, ликвидировать посты на вышках, потом в казарме.

В кабинете, увидев распростертого на полу офицера, активно взбодрился.

— Начало положено. Теперь отступать в любом случае некуда. Как ты рассчитываешь провести ликвидацию охраны.

— Я ничего не рассчитываю, — сухо ответил Рус — План должен быть у вас.

— Приказано действовать по обстановке.

— Обстановка не менялась. Почему изменился план? — Уже холодно и неприязненно бросил монах.

— Ты что, боишься? Меня уверяли, что ты лучший стрелок в округе.

— А вы?

Рус больше не смотрел на авантюрного мулата.

— И мы тоже каждодневно тренируемся.

— Смотри, — монах показал на охранника на вышке.

Тот безмятежно зевал, облокотившись плечом о стойку. — В него попадешь?

— Далековато, — честно признался мулат.

— А он в тебя не промахнется. И все солдаты, которые сейчас не подозревают о ваших приготовлениях, вскочив с постелей, перестреляют вас, как кур во дворе.

— Ты меня не пугай! — с вызовом бросил Педро. — Я приехал умереть, но дело сделать.

— Зачем же здесь? В Асуньоне тоже есть тюрьма: умирал бы у ее стен.

— Слушай ты: кто ты там. Мне сказали, что ты можешь один всю охрану перестрелять. У тебя что, в голове обойма кончилась?

— Скажи спасибо судьбе, что начальника нет. Он вашу машину еще на подходе расстрелял бы. Того с ходу не возьмешь.

— Все тщательным образом продумано и подготовлено. Начальник специально вызван в город. И мы, пользуясь созданной возможностью, решили атаковать охрану. Нам надо не базары разводить, а думать, как все грамотно провернуть.

— Сколько людей в машине?

— Вот это другой разговор. Таким я и представлял тебя в деле. Один в кабине сидит, шестеро в кузовной будке.

— Возьмешь гранаты. Они в шкафу у сейфа. Первым делом забросаешь радиста в комнате в конце коридора направо.

Педро слишком уж охотно подскочил к ящику, отодрал крышку и начал распихивать гранаты по карманам.

— Не торопись. Я скажу, когда надо действовать.

Рус открыл другой шкаф, взял снайперскую винтовку. Подготавливая ее, отвлеченным голосом радиодиктора наставлял Педро.

— На рацию две гранаты. Потом молниеносно на первый этаж.

Уничтожаешь растерянного дежурного. В помещение с солдатами три гранаты. Раскатывай их лежа. Берегись осколков. На это тебе отпускается не более девяти секунд. Дальнюю большую комнату с основной массой охраны начинай с двери: так как охрана очухается за это время от сна и будет баррикадировать вход. Если они осмелятся выскакивать в коридор, не жалей гранат, загоняй их снова в комнату. Окна должны блокировать твои люди в машине. Если они конечно готовы в любую секунду вступить в дело. Мы должны покончить с оставшимися в течение минуты. Иначе: если солдаты сумеют организовать оборону, нам останется только дружным стадом убегать в горы.

— А на вышках? — Педро еще не верил, что этот холодный парень с пронзительными глазами согласился на их опасную авантюру.

— Посмотришь, как надо работать, чтобы людей, которых вы прибыли спасать, не погубить зря. Я насмотрелся на этих охранников. Мне кажется сюда набирают одних уголовников и садистов.

— Так и мы, дружище камрад, когда через своих людей предлагали тебя начальнику, уверяли и показывали документы, что ты вьетнамский. И здесь скрываешься за свои военные грешки.

Рус снова неприязненно посмотрел на повеселевшего Педро.

— Я знал одного очень известного в ваших кругах американца, полковника, У него также скудно было с творчеством и фантазией.

Увлеченные руки мулата по-крестьянски грубо и быстро заталкивали гранаты за пазуху.

— А что делать, уважаемый, такие тупицы, как эти военные, понимают только простые фразы и только личную выгоду.

Глава четвертая

С тех пор как вечный судия

Мне дал всеведенье пророка,

В очах людей читаю я

Страницы злобы и порока.

Ю. ЛЕРМОНТОВ.

Лэнгли. Слабый дождь.

Маккинрой долго и терпеливо слушал нудного шефа отдела стратегических исследований. Вежливо кивнул в знак согласия с версией об оценке его работы, чинно присел в широкое кожаное кресло. Но изрекал уважаемому шефу тактично, не спеша совсем не то, что надеялся услышать начальник.

— Благодарю вас, сэр, за то, что моя невидимая и неслышимая работа находит добрый отклик в ваших речах. Но я не отношусь к тем джентльменам, которые обожают скромное воркование о своих особенностях. Я или работаю, или отдыхаю. Все, что между-удел усредненных величин.

— О-о, полковник, неужели вы обижены? На вас это не похоже. Это вам легко быть небрежным к окружающим. Вы лично ни за что не отвечаете. Ваши симпатии не сходятся с тем положением, которое вы занимаете.

Маккинрой старался вежливо не смотреть в отвлеченные глаза хозяина кабинета.

— Странно, почему вы о них вспомнили? В свое, далекое уже, время и постарался их хорошенько забыть. Так что мое отношение к указанному вами делу вы понимаете.

— Да-с, полковник, мне с вами необычайно трудно. И я предугадываю вашу реакцию на новое назначение.

Маккинрой расслабленно выпускал дым тонкими кольцами, по большей части думая о чем-то своем.

— Я уже догадываюсь. Неужели господин Динстон со своею удачливостью перестал устраивать вас?

Начальник медленно вернулся за стол, уселся и долго смотрел перед собой.

— Столько времени прошло, а вы все стараетесь поддеть доброго служаку полковника Динстона. Я не верю, что вы завидуете его повышению.

— Мне? Как можно, сэр, — полковник весело усмехнулся. — Просто то, что не входит в мою компетенцию, я стараюсь хорошенько забыть и не помнить.

— Лукавите, дорогой. Ой как лукавите. Не с вашим это интеллектом забывать. Те оплаченные миллионы нелегко забыть. Да и ваши отчеты-это искусство. История пишется такими глубокими и психологично интеллектуальными специалистами, как вы. Но, но, но, — шеф простучал лихой военный марш по крышке стола, — готовьтесь в Южную Америку.

Документы, визы, деньги все готово. Замените коллегу Динстона. На него начали поступать к нам некоторые не совсем дипломатичные жалобы. Вы должны сгладить те неувязки, которые он там наплел от излишней энергичности и доверчивости к совсем посторонним людям. Вам он сам все расскажет, что нужно. Желаю успеха.

— Но я не могу сейчас без консервирования оставить дела в Китае.

— О, нет-нет. Не беспокойтесь. Развал Поднебесной в ближайшие месяцы не предвидится. Работы там еще всем нам хватит на не одно тысячелетие. А вот с монахом в Латине долго не провозитесь.

— Меня в этом уже как-то уверяли.

— Оставьте, уважаемый, ваши колкости. То было в далеком Китае, в мерзопакостное время для всех нас. В Южной Америке мы имеем власть, влияние.

Маккинрой не возражал.

— Дай бог, чтобы все так было.

— Не упрямьтесь, коллега, для вас это не составит больших трудов.

Командировка в экзотические, райские края. Благодать. Радуйся-не хочу.

— Да не мое это дело, господин начальник.

Начальник, нехотя, но начальственно выпрямился.

— Идите вы знаете куда, сэр. В Латинскую Америку. Вот куда. После президента у вас будут самые большие полномочия на местах. Понимаете?

— Не дурак. Читал инструкции. — Но эксперта трудно было просто так убедить. Особенно, если он сам знал больше, чем начальник. — Ничего они не дают, когда в обороты включаются неизвестные величины.

— Ну-у, — шеф уже понял состояние подчиненного и дружелюбно улыбался, — не печальтесь, друг мой. Это и есть наша работа. И вы об этом лучше меня знаете. Бороться с неизвестными причинами, а тем более с величинами-это прекрасно. Ощущение полноты жизни. Каждому ли это дано? Короче, в Бразилии резидентом майор Рэй. Все прочие резиденты в приграничных странах в его подчинении. Он вас подробно введет в курс дела. Вы его начальник. Командуйте. Требуйте. Дерзайте.

— А Динстон? — Не давая начальнику сказать окей, опередил Маккинрой.

— А что он? Побудет немного с вами, где-то поможет. У него прочные налаженные связи. У него есть нюх гиены. Его отбрасывать нельзя. Он многое сумел после Китая.

— Для пользы дела лучше бы вы его сразу отозвали.

В Лэнгли он нужней.

— Спасибо за совет, полковник, мы непременно примем во внимание ваши требования.

— Надеюсь, через пару месяцев вы решитесь.

— О, вы нас зря недооцениваете. Думаю, через пару недель Динстон сам оттуда уберется.

— Это уже, пусть не конкретно, но какое-то решение. Буду надеяться, сэр.

— И очень правильно сделаете. Верьте нам, как мы вам.

— Это уже из области красивых сказок Андерсена, — невесело усмехнулся эксперт. — Но буду вам стараться верить.

— Ок'ей, мистер грустный пессимист. — Ок'ей, сэр. Может быть в чем-то Динстон и сможет быть полезен великой Америке.

— Будет полезен, полковник, мы дадим ему специальные указания. Вам перечить он не будет.

— Тогда мне будет спокойнее.

Маккинрой встал, галантно кивнул, тихо вышел.

Начальник долго смотрел на закрывшуюся дверь и не мог понять: обижается он на лучшего специалиста в своем отделе или нет. Эксперт всегда для него оставался какой-то чужой, сторонней фигурой, не поддающейся ни прямому давлению, ни авторитету начальника.

Штат Дэлавер.

Старинный замок. Высокие узкие окна. Почтенный, осанистый джентльмен в очень больших годах.

— Сэр Маккинрой, я тоже стою на той точке зрения, что лучше вас никто с монахами не совладает. Что-то начинает подсказывать мне: нужно нам выходить на полезные контакты с ними. По отношению к алчным «Триадам» они гораздо цивилизованней. Уважают законы, порядочность.

— Я много думал об этом, милорд. Но с вашей стороны не было дано добро. Мы упустили значительное время.

Хозяин замка сидел у начала стола. Неторопливый глуховатый голос мягко распространялся по большому сводчатому залу.

— Жалеть не стоит. Раз ваша мысль не раз возвращалась к монахам, следовательно для вас многое достаточно ясно. Не требует дополнительных хлопот.

Маккинрой, подчиняясь безоговорочному авторитету хозяина, также старался следовать величию зала и момента.

— В моем понимании мы еще очень далеки от монахов.

— Не это суть, мой дорогой племянник. Сейчас мы понимаем, что нам полезно приблизиться к ним. От перемены мест существующих величин цель не меняется.

— Согласен с вами, сэр, — полковник немного повысил голос, — если вы согласны с тем, что монахи нам нужны, разрешите действовать самостоятельно. Чиновничья опека со стороны начальников отделов сдерживает мои некоторые попытки улучшить ситуацию с монахами. Их цель резко разнится от нашей.

Хозяин медленно приподнял голову, положил руки вперед на стол.

— Я дам соответствующие указания. Чтобы вы еще желали?

Маккинрой также весело выдержал паузу.

— Наверное, больше ничего. В Южной Америке у нас нет проблем в решении буквально всех задач.

— Еще бы. Все руководящие посты занимают лица, закончившие наши колледжи, военные академии. Армия и полиция выпестована нашими инструкторами в нашем чисто американском духе.

Эксперт охотно кивнул в знак согласия.

— Я буду держать вас в курсе всех подробностей по интересующему делу, милорд.

Хозяин мягко кивнул, доброжелательно посмотрел на полковника.

— Моя личная просьба к вам: я хотел бы видеть того молодого человека, монаха. Иметь с ним беседу.

Маккинрой тактично склонил голову, но с сомнением в голосе произнес:

— Этого я не могу обещать, сэр. Монахи крутые люди, и здесь очень многое зависит от обстоятельств.

— Я не тороплю вас. Вверяю большие, в рамках вашей компетенции, полномочия. Опыта вам не занимать. Резидентов в этих маленьких странах сумеете провести.

— Там имеются очень толковые специалисты, милорд.

— Не могу с вами спорить. Но они не чета вам. Да и возможностей у вас несравненно больше.

Полковник встал. Он по интонации понял, что аудиенция закончена.

— Понял вас, милорд, — сказал он с легким поклоном на прощание.

— Знайте, племянник мой, что я полностью доверяю вам.

Эксперт еще раз галантно поклонился.

Глава пятая

Жесткий взгляд Коу Кусина резко перескакивал от одного предмета к другому. Он нетерпеливо прохаживался по келье, стараясь убедительно доказывать настоятелю имеющиеся сомнения.

— Ситуация в Америке такова, что я подозреваю во многих событиях мохнатую руку Соединенных Штатов. Провокации следуют ежемесячно одна за одной. Полковник Динстон очень часто и надолго появляется в различных странах южнее Панамы. Не иначе, как его нюх ищейки чует там Руса. Полковника, как и Теневого, пора отправлять на постельный режим.

Настоятель Дэ в своей долгой привычной задумчивости не останавливал и не перебивал разведчика. Выдержав паузу, медленно произнес:

— Ты полагаешь, группы Хан Хуа недостаточно?

— Не только, недостаточно. Очень вероятно, что янки готовят многоходовую хитрую ловушку для всех, кто окажется рядом с Русом в час «X». Там не Китай. Возможностей для маневрирования, людей, а главное власти у Динстона более, чем достаточно. Он злопамятен; самолюбив.

Принят в самые высокие круги американского общества. Из кожи вылезет, чтобы доказать свое право на занимаемое место. Он сейчас на коне.

Настоятель невесело покачивал в согласии головой.

— Коу, я не могу не верить твоим аргументам, но все же не все согласуется в твоих доводах. Неужели Динстон, у которого много своей работы, ответственности, неужели он на протяжении такого длительного промежутка времени может держать злобу на закрытого далью годов и пространством мальчишку, которого и в лицо-то не помнит?

— Уважаемый Дэ, — Карающий Глаз с сожалением смотрел куда-то в темную даль, — мы еще и сегодня не знаем, что янки искали; да и сейчас они еще шарят в наших краях. Почему и завертелась вся эта подозрительная история у ворот монастырей. Медленно, но уверенно их исследователи приближаются к нашему святому каньону Намча-Барва. Такая же загадка: почему янки ведут долгую, разорительную войну во Вьетнаме.

Войну, которая ничего им не сулит даже при благоприятном исходе. Что даст им овладение этой маленькой и очень бедной страной. Экономически, политически-ничего. А вот к Тибету их базы, пункты слежения приблизятся. В отношении Динстона: психологи находят у него патологическую злость ко всему, что не зависит от него. У него нет детей. Одержим деньгами. По своим взглядам — самый натуральный нацист и расист.

Настоятель надолго застыл в своих раздумьях.

— Это уже действительно тревожно. Тогда он казался более глупым, чем опасным. Сейчас же более опасным, чем глупым. Куда смотрит кадровая служба Лэнгли?

— Динстон под контролем. Его взгляды не мешают руководству. Но главное, что слово таких как он далеко не последнее в хоре ястребов, облеченных правом говорить и требовать. Поэтому необходимо выезжать.

Брать большую группу. В Америке у Динстона под рукой отряды плантаторов, полицейские, германские наци. Укрывшиеся там с войны немцы. Они многим обязаны янки. По нашим сведениям в предгорьях Кордильер их несколько десятков тысяч. При них немало из бывшего руководства среднего звена СС, СД, абвера. ЦРУ умело запрятали их в складках гор.

— Что-то неладно в стране гордых индейцев. Неладно. Но есть и тяжесть на сердце: не спровоцируют ли американцы наших противников против нас здесь, в метрополии.

— Не успеют. Времени слишком мало. "Ба гуа" присмотри за ними.

— Если ты считаешь, что там все таки опасно и непредсказуемо, то без Вана не обойтись.

— Я и хотел просить, чтобы вы его отпустили.

— Его и не удержишь. Сколько всего требуется ребят?

— Восемнадцать, думаю, хватит.

— А оружие?

— В Бразилии, в Аргентине имеются подготовленные базы.

— Да, — тихо соглашаясь, проговорил настоятель, — ничто не обещает легкой жизни, не обещает и легкой смерти.

Глава шестая

Мадам Вонг с болью и грустью смотрела вслед отъезжающим машинам.

Она не поехала провожать свою дочь до аэродрома. С обидой вспоминала жестокие упреки дочери, ее высокомерный и капризный нрав. Несмотря на настойчивые уговоры, ее девочка назло устремилась в Южную Америку. Там где-то отсиживается монах, и она преисполнена желания найти его; помочь ему, привлечь на свою сторону. А как? И где? Это ее меньше всего волнует. Дочь верит в свою звезду и уверена, что желаемое свершится.

Мадам прошла на верхнюю террасу, откуда было далеко и хорошо все видно. Внизу, по узкой ленте шоссе, быстро мчались пять машин дочери с охранниками и прислугой. Как женщина, она прекрасно понимала своего ребенка: ее влечение к новому, необычному. Романтизм, свежесть впечатлений. Но, как мать, всеми силами стремилась препятствовать непредсказуемым новациям, опасным выходкам. Мир жесток, коварен: за свою единственную дочь она резонно волнуется и никаких лишних неприятностей иметь не желает. Но колкие слова дочери продолжали жечь самолюбие и она, гневно вспыхивая, снова вспоминала истеричные выкрики избалованного дитя: — "…Перестань… Какое тебе дело… Не хочу одна, как ты прозябать…".

Автомобили стремительно уходили вдаль и мадам вдруг легко подумалось: "Может так и надо. Без трудностей, расставаний ее дочь никогда не станет взрослой, никогда не оценит того, что сделано для нее. Пусть и ребенок пострадает, помучается в сомнениях. Лишний раз вспомнит о родном человеке, который для нее создал все, чтобы она не имела лишений и была облагодетельствована по высшему разряду великосветских отпрысков". Душевно израненной женщине еще раз вспомнились необдуманные, наспех брошенные слова дочери, что ей уже двадцать восемь, что хочет иметь мужа. И, самое больное для женщины, давно забывшей слышать в свой адрес любую неучтивость: "что живые думают иначе, чем мертвые". Эти, с размаху язвенно высказанные мысли, чуть не убили расстроенное сердце повелительницы морей. Она опешила. Ничего не нашлась, что ответить. Ее дочь была вся в нее: высокомерной, наглой в выражениях, стервозной в желании уколоть в самое живое, самое болезненное.

Мадам расчувствованно опустилась в кресло, с трагической иронией про себя итожила: "Кого вырастила? Ее, владыку морей никто так никогда не обижал, как родное дитя. Нет, потому нужна нервная встряска, иначе она никогда не научится ценить и уважать то, что приподнесено ей жизнью и правом наследования. Воспитание по книжкам ничего не дает, кроме лицемерия. Только жизнь: суровая, одинокая, делает из аморфного, микробного материала сильного душой и телом человека. Деньги портят.

Делают или слишком добрым, не понимающим значение и цену деньгам, или безжалостно тупым, использующим баксы только для достижения эгоистичных похотных целей. Так жизнь проходит болотным, вяло шелестящим существованием, с однообразными застоявшимися запашками и серыми видами.

И вот теперь, пристально глядя вслед исчезающим машинам, мадам уже спокойно, удовлетворенно соглашалась с тем, что ее дочь рискнула самостоятельно отправиться в непредсказуемое путешествие за собственным опытом. Может быть она вернется оттуда помудревшей, более доверчивой и терпимой.

Глава седьмая

Нетерпеливый Педро дворовой собакой крутился в кабинете и с каждой секундой все раздраженней поглядывал на Руса.

— Что ты тянешь. Наши парни изжарятся в машине.

Неподвижное лицо монаха сухо смотрело на охрану вышек, ворота.

— Жди в коридоре. Начинай взрывать, когда услышишь выстрелы с вышек, или если кто покажется на этаже. Старайся не погибнуть; иначе вся ваша авантюрная затея провалится, как оступившийся путник в пропасть.

— Есть, камрад.

Погрубевшим голосом бросил мулат и постарался бесшумно выйти из комнаты.

Рус приблизился к открытому окну. Его красивая винтовка с изящными формами отделки, глушителем, через оптику прицела неподвижно уставилась на вышку. Через секунду легкий щелчок, и расплывчатая фигура охранника в мареве полуденной жары медленно сползла за барьер стенки. Следом второй на другой вышке также без признаков суеты и волнений исчез за перегородкой. Третий… Четвертый… Пятый… На каждого невинного спящего хватало одного патрона. Шестой также исчез, ничего путного не проявив в своей недолгой, но расхлябанной жизни.

Кругом сохранялось спокойствие будто ничего подозрительного не происходило. Рус вставил новую обойму. Его холодный, отрешенный взгляд ничего не проявлял; и, казалось, в его глазах не могло быть вообще какой-нибудь живой мысли. Полуденное, не щадящее солнце жестоко слепило и ненавистно жгло все вокруг. Тихо. Даже подозрительно все очень тихо. Настороженность момента, звонко застывшая в воздухе, сковывала все живое. Некоторые заключенные в помертвевшей тишине почувствовали для себя что-то непривычное. Приподнимались, оглядывались по сторонам, начинали сонно бродить взад-вперед. Муторная настороженность психической волной передавалась оставшимся в живых охранникам дальних вышек. Они отходили от дремоты. Тупо взирали на бродивших узников. Но дьявольская винтовка монаха продолжала методично отсчитывать секунды и испускать из своего безжалостного жерла молниеносный заряд быстрой смерти. Все пули находили головы обреченных. Очередному охраннику выстрелом снесло полголовы. Он упал.

Оружие негромко звякнуло, покатилось по настилу вышки. Последний часовой мгновенно протрезвел, уставился на соседние посты… Но там ничего и никого не наблюдалось. Он оторопело вскинул автомат: резкая дробь очереди ошалело нарушила застывшую тишину полуденного зноя. Но следующий выстрел монаха успокоил встревоженную душу солдата.

Послышались непрерывные взрывы гранат Педро. Рус выскочил в коридор. Боевик ползком спускался по лестнице, щедро осыпая бомбами путь перед собой. В комнате связи взрывами была раскорежена рация.

Радист и два охранника корчились на полу в дыму и огне. Монах подскочил к столу. Из телетайпа торчала лента. "Неужели радист сумел послать сигнал в город?" — удивленна подумал Рус. Но раздумывать было некогда.

На первом этаже, как предштурмовая канонада артиллерии, стабильно и часто гремели гранаты Педро. Все шло, как и предсказывал монах.

Солдаты бросились в окна, но дружный огонь автоматов заставил их искать укрытие в казарме. Часть охраны успела забаррикадироваться в дальней комнате, организовать яростный отпор. Но от непрерывных взрывов гранат они не могли найти спасения. Вылетели двери. Обвалилась часть преддверной стены. Мулат увлеченно с сатанинским блеском в глазах продолжал метать в помещение бомбы. После седьмой, вроде бы, все там затихло.

Педро осторожно подполз к двери. Заглянул. С отвращением отвернулся, приподнялся. Рус вскинул винтовку. Но боевик показал жестом, что в комнате одно месиво. Вышли из казармы. Началось дикое ликование. Всего лишь пятеро не опасно раненых: двое среди боевиков и трое арестантов. Им быстро наложили повязки. Политические слезно веселились; жадно хлебали пиво из подвальных запасов, разбирали оружие, примеривали робу со склада.

Рус оценивающе смотрел на далекие горы. Подозвал захмелевшего от собственных деяний Педро.

— По этой дороге через полчаса появятся машины с подкреплением. Ты должен организовать оборону. Нужно все подготовить так, будто здесь ничего не произошло. Все пулеметы в дело. Главное залп первого огня.

Уничтожайте технику врага. Боеприпасов много, не жалейте. Подготовьте свои машины. После четверти минут боя быстро на автомобили и в горы.

Только не стадом, организованно, На тебе жизнь этих людей. Учтите: вся эта операция не вами подготовлена и не по вашему сценарию продолжится.

Опасайся неожиданностей. Это провокация.

— Как провокация? — Широко и дружелюбно улыбался товарищ, — видел, как мы их. Одно дерьмо только от них осталось. Столько оружия у нас.

Провизии. Да и кто рискнет в такую мертвую глушь. Не может быть.

— Когда план меняется по ходу операции, все изменения исходят только со стороны противника.

— Да ну, амиго. Брось ты. У нас не может быть доносчиков и предателей. Мы их мигом расстреливаем. А солдаты? Посмотришь: появятся ли они.

— Готовься к худшему. Сохранишь людей: да и себя тоже.

— Отсюда машины мы заметим за шесть-семь миль.

— А вертолеты?

— Нет. Что ты. — Педро победно и ликующе улыбался. — Какие вертолеты.

Сейчас мы соберем все оружие, перетащим продукты на грузовики, накормим людей. Увидишь, все произойдет в нормальной обстановке.

Никаких помех. Кто сунется сюда, в эту мертвую долину Чако. Смерть искать? Кому это надо?

— Есть люди, которым это очень надо. Да и вам надо, чтобы выжить.

Внушающий голос Руса заставил вздрогнуть мулата. Он опасливо покосился на монаха.

— Чего это ты снова запугиваешь?

— Кто не боится, тот погибает. Иди и делай. Тебя люди потом отблагодарят.

Жесткий голос монаха заставил сначала вскипеть неконтролируемый нрав мулата. Но, глянув в глаза говорящему, боевик поторопился заняться нужным делом.

Глава восьмая

Пополневший, по-обывательски щедро раздобревший господин Динстон очень демократично и телефотогенично улыбался.

— О-о, мистер Маккинрой Хэллоу. Приятно мне видеть вас живым и невредимым.

Эксперт даже смутился от столь радушно-лицемерного приветствия старого неудобоперевариваемого коллеги.

— Странно, полковник, а что со мной должно было случиться и почему я должен быть неживым.

— Прошу извинить меня, сэр. Шутка. Как мне вас не любить, не уважать. Столько в Китае вместе похозяйничали. Э-эх, — Динстон так компанейски улыбался и так был искренне светло счастлив, что эксперту пристыжено подумалось: "Не был ли он слишком привередливым к стойкому оловянному полковнику". Но того теперь трудно было остановить.

— В моей памяти, сэр, вы один из немногих тайных чинов, у которых я очень многому научился. Наш невидимый и коварный путь в работе, наш труд, сопряженный с ежеминутной опасностью, так спаивает коллегиальностью и партнерством, что я лично часто впадаю в слезную сентиментальность, вспоминая прошедшие дни. И думается мне тогда: никакие мы не герои, просто жизнь подставила нас, и мы, вместо того, чтобы наслаждаться ею, как это делают десятки и десятки миллионов неглупых граждан нашего зеленого шарика, обреченно тянем ту лямку рутинной работы, за которую даже не каждый раз сполна платят; если считать по — большому счету, — Динстон хитровато сконфузился, но сумел перестроить лик на гостеприимный момент: Пусть будут удобны для вас мои скромные апартаменты.

Маккинрой, немного поразмыслив, все же доброжелательно кивнул.

Уселся в кресло, услужливо и сноровисто предложенное полковником.

Вынул пачку «Мальборо». Но продолжал молчать, изучающе и по-новому поглядывал на Дин стона. Тот также не менее косил, но не спешил начать главный разговор. Наконец, продолжая широко улыбаться, пророчески изрек:

— Догадываюсь, сэр, пришли вы ко мне с одной целью. Иначе ничто не могло бы вас затащить сюда в Латину; где для меня и климат и обстановка несравненно лучше, благоприятней, чем в Китае. Вы и монахи одно глубоко таинственное целое. Я подозревал какую-то связь у вас с ними еще тогда. Но до каких пределов, так и не докопался. Скажите: прав я? А! Сэр.

Маккинрой небрежно кивнул полковнику, затянулся сигаретой.

— Вы стали по-начальственному догадливы, полковник. Заметно интереснее в разговоре. Не зря на повышении. Рад за вас. Искренне рад.

Оптимизма сейчас имеете больше, чем все китайцы вместе взятые.

Динстон от неожиданной лукавой лести воровато заулыбался.

— Не ожидал я от вас комплиментов, сэр Маккинрой. Приятно удивлен.

Спасибо.

Эксперт посмотрел на часы, давая понять, что время для него все же важнее.

— Господин полковник, в центре мне сказали, что вы очень удачно провели серию некоторых операций. Подробности посоветовали услышать от вас.

Динстон бодро вскочил, по-армейски вытянулся, и также прямолинейно заходил по диагонали большого кабинета. Широко разводя руками, как бедный священник, эпически, но скромно изрекал:

— Даже не знаю, как вам объяснить. Там же в нашем управлении меня нередко упрекают за излишество крови. Но большая игра требует и не меньших оборотов. Иначе нельзя. Коммунисты усиленно насаждают здесь свои идеологии, устанавливают режимы: о каких правах, скажите мне, можно говорить? Мы можем крупно проиграться здесь, на своей земле.

Когда мне доложили, что монаха переправили в одну из стран Латины, через полгода я уже додумался, как вывести его из потайных подвалов местных трущоб. Вам уже не придется с нуля выслеживать дикого аскета.

Сейчас, если за эти дни ничего не изменилось, он должен находиться в Парагвае, в центральных районах Гран-Чако. Я со дня на день ожидаю оперативных сведений.

— Занимательно звучит ваша речь, господин полковник. — Все же с нотками сомнения говорил Маккинрой. — Подробнее вы можете рассказать?

Признаюсь, я не ожидал такого всплеска тактической сообразительности.

— Все таки иронизируете, сэр. Но я не обижаюсь. Я полностью удовлетворен своей работой, а главное, ее результатами. — Динстон густо дымил сигарой. — Время подсказало. С начала семидесятых в странах южнее Панамы очень активно и опасно разворачивались частые, многочисленные выступления плебса за свои неписаные права.

Эксперт не перебивал полковника и тот, вдохновленный внимательным молчанием, красноречиво продолжал.

— Это и подтолкнуло нас на мысль помочь желающим в организации этих митингов и демонстраций. Спровоцировать на жестокие побоища. Ну как после этого местные активисты не попросят монаха интернациональной помощи. Свое искусство ему не скрыть. Для поддержания формы в рабочем состоянии ему необходимы каждодневные занятия. Его организм не выдержит праздной жизни. Доказать монаху, наивному мальчишке, о необходимости его участия, помощи неумелым патриотам страны, для них не составит проблемы. Нам оставалось только следить за массовыми выступлениями голодранцев и вовремя выявить его местонахождение. И он был вычислен: сначала в Уругвае. Но, шельмец, успел вовремя сгинуть.

Не удалось тогда его подстрелить. По донесениям наших и местных агентов, он ловко бил всех подряд: и полицейских, и карабинеров. А ведь мы в Аргентине, Чили, Бразилии поднимали большие толпы вроде бы как на стихийные митинги. Следили, где отпор властям будет жестче, упорнее. Даже удивились, что в Уругвае одна из демонстраций прорвалась к мэрии и всучила свои петиции. Примчались туда. Через пару месяцев организовали еще один митинг за права неимущих. И там я уже заметил его. Надо отметить, он старается не бросаться в глаза. Пока толпа и ее лидеры бранятся с полицией, теснят друг друга, он где-то между людишек проберется и в этом месте масса проламывает шеренги полиции.

Начинается избиение. Дальше масса неудержимой волной отжимает панические кордоны в стороны. Те ничего уже не могут поделать. Толпа злая, когда проигрывает, и не менее взрывоопасна, бешена, когда получает безнаказанный простор. Монах очень осмотрителен. Многое предугадывает. В общем, на третье массовое представление не показался.

На четвертое тоже. Понял я, что он исчез. И искать следует в других странах. Сейчас искомый предмет находится в Парагвае.

Маккинрой долго молчал, внимательно вгляделся в полковника.

— На удивление довольно логично проведена у вас вся цепочка этих мероприятий. Очень логично. А сейчас разве большего не известно, кроме того, что монах в Парагвае?

Дине тон хитро прищурился.

— Я с нетерпением ожидаю очередных оперативных сводок. Боюсь сказать, но думаю: в данном случае все достойно продумано, подготовлено.

— Когда вы рассчитываете получить новости? — К вечеру сего дня должен все знать.

— Это через три-четыре часа. — Да. Должно быть так.

— Сюда, в Рио, вы получите их по телефону?

— Что вы, сэр, такие вещи по телефону мы не оглашаем. По рации и только на отдельной волне.

— Спасибо, господин полковник. Я удовлетворен вами. Свою часть дела вы провели на высоком профессиональном уровне. Передачу из Парагвая будем принимать вместе. Нам надо ее записать.

— Не могу согласиться с вашим решением, сэр. Имеется большой риск утечки информации.

— Не волнуйтесь, господин полковник, — голос Маккинроя становился официальным, — получены другие инструкции, и нам придется следовать их положениям. Подготовьте необходимую аппаратуру и успокойтесь. К вам никаких претензий не имеется. Окей, сэр.

Глава девятая

Яростные сполохи нервного огня со стороны концлагеря подсказывали Хан Хуа, что группа мятежников упорно и пока еще довольно удачно оборонялась. Плотный автоматный и пулеметный огонь заставил карабинеров рассыпаться широкой цепью, залечь, укрыться за все возможные укрытия и перейти к прицельному огню. Потери среди них были чувствительными. Но армейский опыт командиров позволил организованность и дисциплину солдат перевести в качество. Боевики и арестанты были оттеснены к казарме, баррикаде, организованной из составленных вплотную грузовиков. С атакующими можно было покончить в течение нескольких минут. Но Хуа выжидал, прикидывал: хватит ли ему времени исчезнуть без потерь, если вдруг объявятся крупные части правительственных сил.

Осажденные выгодно расположились в здании казармы и было ясно, что карабинерам не удастся скоро справиться с ними. Повстанцы имели много гранат. Они швыряли их подальше от себя, как испорченные бананы, отчего атакующие продолжали нести ощутимые и для такой отдаленной местности невосполнимые потери. Осколки широким веером осыпали пространство вокруг и тактическая организация боя, опыт, все меньше помогали настойчивым маневрированиям спецподразделений. Местность была ровная, голая. Карабинеры сумели закрепиться за покосившимися вышками, горящими автомобилями и дисциплинированно вели прицельный огонь, стараясь не высовываться из-за укрытий. А вот для бывших арестантов азарт, ухарство были первейшими врагами. Они, как дети, вскакивали после каждого удачного выстрела потрясали оружием и, неожиданно резко откидывались назад, пораженные точным выстрелом противника.

Монах начал сомневаться в том, что оборонявшиеся смогут еще достаточное время продержаться, как вдали показались бронетранспортеры. Они бешено неслись по бездорожью долины, оставляя за собой густую пыльную завесу.

Хан Хуа поднял руку. Одиннадцать минометов группы партизан, приданных в его распоряжение местным руководством, стояли расчехленные в ожидании залпа. Расчеты напряженно стояли в готовности к действию.

Когда двенадцать машин приблизились к невидимой черте, завывание мин добавило звуковой колорит знойной долине. Еще секунда, и территория вокруг колонны покрылась густыми россыпями разрывов. Два бронетранспортера загорелись от первого залпа. Из них прытко начали выскакивать солдаты и катиться по сторонам. Но мины продолжали сыпаться словно камнепад. Служивым ничего не оставалось делать, как подползать к машинам, прижиматься к бортам, укрываясь от осколков.

Остальные бэтээры на полном ходу объезжали подбитые машины. Вязли в мелком сыпучем песке. Плотность падения снарядов была такова, что боевым машинам пришлось отъезжать назад. К ним согнувшись бежали оставшиеся невредимыми солдаты. Но мины опережали; и еще один бронетранспортер зачадил черным дымом. Фигурки быстро и резко побежали назад от поражающего огня минометов. Сохранившиеся бэтээры почти на месте разворачивались и, выкидывая из под колес фонтан песка, неслись подальше от плотной завесы огня. Во время этих спешных маневров задымила еще одна бронемашина. Солдаты выбрасывались из люков и долго догоняли ушедшие далеко из-под огня, машины. Карабинеры, усилившие огонь при появлении подкрепления, после бегства войскового подразделения начали организованно отходить в глубь долины. Большие потери ярко означились на желтом песке вокруг лагеря.

Хан Хуа подал знак командиру партизанского отряда и бойцы с громким гиканьем бросились в преследование войск, ведя непрерывный огонь на ходу.

Стремительным рывком на мотоциклах монахи внеслись в лагерь, на ходу добивая отставшие боевые единицы отстреливающихся карабинеров.

Через минуту все было кончено. Бой продолжался только вдали от лагеря с отступающими частями.

Осажденные устало и тихо сидели на своих позициях и совсем непонимающе взирали на строгие лица невесть откуда появившихся китайцев. После долгого, изнурительного боя, когда они готовы были погибнуть, совсем неожиданная помощь из-за неблизких холмов была, как благословение свыше. Многие постоянно крестились и шептали про себя молитвы.

Хан Хуа не стал Ждать подсчетов потерь оборонявшихся и атаковавших. Его ребята были все целы. Он быстро нашел Педро, легко раненного в плечо, бравирующего этим и громогласно проклинавшего того, кто осмелился в него попасть. Хан отвел мулата в сторону.

— Где Рус?

Педро, полный собственной значимости за содеянное, грубовато ответил, что никаких иностранцев при нем не находилось.

Монах вонзил в него свой бешеный взгляд.

— Ты мне не пробуй дурить. Здесь был наш парень. Он был телохранителем начальника лагеря. Именно он был внедрен вашим руководством сюда. И именно он должен по плану начать операцию по уничтожению охраны. Мы приехали за ним из Китая. Не берись меня обманывать: порву на части.

Разудалого Педро крепко сдавило внутри. Он еще раз поднял глаза на говорившего. Таких жестоких лиц ему редко приходилось встречать, хотя он и немало повидал на своем некоротком веку. Как божий день, было ясно, что эта дикая и темная личность шутить никак не намерена. Зря спрашивать тоже не будет. Он быстро догадался своим умом, что китаец интересуется европейцем, к которому прислали его с группой.

Беспричинно разволновавшись, впервые заикаясь, он утвердительно закивал и невнятно пролепетал, что, если сеньор спрашивает того парня, который был телохранителем и начал стрелять но охране на вышках, то еще в начале боя он находился в казарме, открыл прицельный огонь по карабинерам и сейчас где-то должен находиться там же в лагере.

— Прикажи, чтобы нашли и позвали нашего парня, — глухо выдавил Хуа. Сам приказал Сину и Ши, чтобы они внимательно осмотрели подвал казарм?

Но искать особенно было негде. Здание небольшое и его обежали в считанные минуты. Руса нигде не оказалось. Педро холопски подбежал к Хуа.

— Сэр сеньор, нет второй машины начальника лагеря. Взорваны дальние ворота. Видно ваш человек уехал во время боя. Его никто не видел. В такой суматохе…

Мулат виновато развел руками.

— Он что, за пивом поехал? — не веря словам Педро пригрозил монах.

Но быстро пошел к дальним воротам. Они были в ширину не более трех метров. Один столб взорван. И в образовавшейся нише четко прослеживался ясный след протекторов колес на желтом песке. Две линии вели к далеким холмам, видневшимся на горизонте в сторону Запада. Хуа недолго постоял, что-то прикидывая в уме, потрогал песок. В упор посмотрел на мулата. Тот, не зная, какую состроить физиономию, глупо серьезничал и угодливо предлагал свою помощь.

Скоро возвратился отряд, посланный в погоню. Вели несколько раненых, несли двух убитых.

Хуа высказал имеющиеся сомнения командирам групп. Посоветовал оставить в живых захваченных и быстро исчезнуть подальше от этого лагеря. Скоро прилетят самолеты и будут утюжить бомбами всю территорию лагеря и прилегающую местность. Это живо привело в трезвое чувство уставших, но бездумно ликующих повстанцев. На два сохранившихся в целости грузовика погрузили тела погибших, расселись сами и уже без всяких реплик скоро двинулись в сторону далеких гор.

Хан Хуа с четырьмя своими боевыми товарищами на двух легковых автомобилях на предельной скорости метнулся в горы в сторону Чили, к стоянке вертолета. Ему теперь предстояло быстро переориентироваться в резко изменившейся обстановке. Передать сведения домой. Начать заново искать местонахождение Руса. "Ситуация осложнилась, вышла из-под контроля, — логично рассуждал Хуа, — теперь уже он в большей степени был подвержен репрессивным действиям парагвайской полиции и политической охранки Стеснера. Визит его группы не останется незамеченным в протоколах следствия. Поэтому следовало поскорее убираться из этой неприветливой местности, замести следы. Определить ближайшего охотника за ними…

Полицейское управление умело проанализирует полученные сведения.

И, если оно даже запоздает с выводами по лагерным событиям, на территории Парагвая все службы будут нести дежурство в боевой готовности номер один. На неделю, две, а то и три предстояло лечь на дно, переждать горячку первых дней спецслужб. Против местных революционных группировок полицейские предпримут массовые карательные меры в первую очередь. Монахов со временем могут оставить в покое. Во всяком случае для властей первоочередных интересов они не представляют.

Так рассуждал Хуа, подъезжая к замаскированному средь холмов, вертолету.

Глава десятая

Маккинрой внимательно прислушивался, но более вглядывался в непривычно сосредоточенное лицо Динстона, когда тот принимал по рации донесение. Физиономия полковника быстро покрылась бурыми пятнами, а голос начал срываться на первых же словах.

— Что ты несешь мне!! Какие повстанцы? Откуда? У тебя ведь все было продумано.

— …

— Монахи? Какие монахи? Что ты выдумываешь! Никого не должно быть.

— …

— А подкрепления? Где они?.. Почему они…?

— …

— Я не могу тебе верить, потому что так не должно быть.

— …

— А самолеты?

— …

— Опоздали? Ты меня не успокаивай. Теперь я знаю тебе цену. Мне нет дела до того, что вся охрана перебита. Ноль цена всем вашим приготовлениям, тем более наблюдениям. Ничего у вас не получится. Если в лагере не смогли что-либо дельного сделать, то дальше вы вообще останетесь без людей. Хватит болтать. Я прерываю связь. Встретимся в Асуньоне.

Динстон обреченно, чуть не плача, бросил трубку. Тяжело отдышавшись, гадко сплюнул на пол. Посмотрел на очень спокойного, чем-то даже неуловимо торжествующего Маккинроя. Еще более окрысился.

— Мерзавцы! Идиоты! Безголовые кретины! Монах снова ускользнул.

Этот каналья, начальник лагеря, и меня посылает подальше. Благодарит бога, что сам не оказался там.

Эксперт совсем даже не сочувствующе глядел на Динстона и с каким-то дьявольским удовлетворением соболезнующе вопрошал.

— Что же все таки произошло, полковник? По вашим отдельным репликам я ничего не понял. Почему такая экспрессия? Неужели все так плохо, что вы даже отказались от собственных реляций.

Но Динстон долго не мог успокоиться. Он метал громы и слюни перед собой.

— Какие шутки? Столько времени все готовилось. Подключена, подкуплена масса исполнителей. Неплохие кадры. Даже в руководстве оппозиции имеем надежных людей. В отрядах. И на тебе. Все постреляно.

Все погибли. Нет больше концлагеря, на который угрохали немалые деньги.

— А по порядку получится рассказать? — начальственно успокоил подчиненного Маккинрой.

Полковник дико оглянулся, отрешенно махнул рукой.

— Здесь трудно рассказывать, когда хорошее дело запорено. Нервишки надо беречь. Что-то я часто расстраиваться начал. Я вам уже докладывал, что мы нащупали монаха и через наших людей в руководстве партизанами оформили его телохранителем начальника лагеря.

Спланировали все, как попытку освободить политзаключенных. Заодно и от многих неугодных лиц оппозиции отделаться. Но вот этот кретин доносит мне, что, ожидая доклада о выполнении задания, получил сигнал, что в лагере стрельба. Связь прекратилась. Немедленно двинули туда два взвода карабинеров. Но они нарвались а засаду. Большие потери.

Армейскую роту послали а бронетранспортерах. Снова не так. Попали под минометный огонь. Пять машин подбито и повреждено. Вернулось из ста двадцати около восьмидесяти человек. Раненых не успели подобрать. Но даже из рядов партизан доносят, что монах исчез на машине начальника лагеря. А этот идиот, кретин, начальник должен находиться в это время не в городе, а там, в лагере, и самолично управлять всей операцией.

Динстон обиженно замолк, но, немного подумав, продолжил:

— И все же я не думаю, что кто-то мог подсказать монаху.

Маккинрой отложил недокуренный окурок.

— Он и сам мог догадаться. Что-то понял по настроению. Если вся охрана лагеря перебита, значит монах стрелял первым. А первым он очень редко стреляет. Кто-то его спровоцировал.

— Похоже, что все так и было, — не рассуждая, согласился Динстон. — Но откуда взялись монахи? Пять человек, доложили мне.

— Это уже неожиданная новость. Вы сказали, что за ними установлено наблюдение.

— Какое наблюдение? Что могут эти недоноски мулаты и метисы? Армия бежала. Кто знает, куда китайцы помчались на машинах. Аэропорт, вокзалы, гостиницы взяты под наблюдение. Но сама граница не очень-то перекрыта. Сейчас пока никто ничего не знает. Как обычно в таких случаях идет накопление информации.

Маккинрой задумчиво встал, не спеша подошел к карте. Долго смотрел район Парагвая.

— Сын природы. А мы просто практичные люди. Поэтому нам трудно с ним. Постоянное напряжение, которое испытывает он, подает в требуемый момент критические сигналы опасности. Это со многими происходит, но не каждый к ним прислушивается. Исчезает мгновенно. Никаких следов. Никаких хвостов. Даже своих братьев по духу не предупреждает. Но своим неожиданным исчезновением подает другим конкретный сигнал опасности. Для нас эта неизвестная китайская группа — неожиданная, и она более чем догадывается, что за Русом и за ними имеется наблюдение.

Динстон зло поглядывал в окно.

— Да. Я тоже об этом подумывал.

— А что тут думать? Это логика, вытекающая из одного в другое.

Полковник нервно передернул плечами, схватился за ручку, лежавшую на столе, обиженно загнусавил:

— Мы снова упускаем монаха. Мне обещали за него бригадного генерала.

Маккинрой бросил насмешливый взгляд на возбужденного Динстона.

— Полковник, объясните мне, почему его все еще желают ликвидировать?

— Ну почему сразу ликвид? Нейтрализовать. Он все еще многим крупно досаждает своим присутствием. Наверное, старые секреты.

— Секретов он не может знать.

— Мне почем знать? — Динстон отбросил ручку. — Руководству виднее. Я солдат.

— Полковник! — Эксперт чинно выпрямился, членораздельно отрекламировал, — сейчас вы получите от меня инструкции, что с этой минуты монах должен жить. И не подвергаться риску быть убитым. Вам ясна задача, господин полковник.

— Более, чем ясна, сэр. Мне в принципе все равно. — Со знакомой ностальгической грустью мямлил офицер.

— Никаких принципов, полковник. Это приказ. Не мой приказ. Я подчиняюсь и вы подчиняйтесь, — жестко давил эксперт. — Нам необходимо снова выходить на монастыри. Воспитанник — наша единственная ниточка, которая в состоянии нам помочь. Вы поняли?

— Да, сэр.

— Полковник краснел, задыхался. Ему грустно подумалось, что генеральские привилегии уплывают от него в далекое туманное неизвестное. Он стушевался, съежился и замолчал.

Теперь Маккинрой, обрабатывая подчиненного, заходил в комнате по диагонали.

— Уясните для себя, полковник; если мы с вами будем также продолжать, как в свое время в Китае, то монахи еще не одну сотню перестреляют, и мы ни на шаг не приблизимся к их логову. Вы имеете сведения от китайской резиндентуры?

— Это не мой регион.

Жаль. Это не секретно. Не помешало бы интересоваться. Там монахи многим и многое припомнили. Некоторые банды прекратили существование.

— Мне-то что? Мне пора на покой.

— Вы что, обиделись? Полковник, на вас это никак не похоже. Ваша энергия еще требуется нашему ведомству.

Динстон скромно молчал и понуро смотрел в окно.

— Ну что, полковник, мне пора. Ждите указаний. Гуд бай.

— Бай, бай, — вслед, почти неслышно ответил покинутый всеми Динстон.

Он остался сидеть. Неудовлетворенность встречей злила его. Не такой исход представлялся ему. Но Маккинрой выше его и по должности, и по положению. Здесь теперь Динстон ничего противопоставить не мог.

Почему в центре так круто изменилось направление в отношении монахов.

В Южной Америке он имел очень сильные позиции, прочные связи и нанести еще кое-какой урон было в его силах. Он, настоящий американец, самой твердой породы, не должен, не имеет право отступать.

Голосом, полным личного достоинства и неограниченных амбиций, он заказал разговор с Вашингтоном, потом, передумав, с таким же акцентом позвонил в Кам-пу-Гранди.

Глава одиннадцатая

Погиб и третий рейх, и третий Рим.

Тиранам и вождям одна дорога-

В учебники истории. Но ИМ…

Саша ПОЛЫНСКИЙ.

— Хайль! Старый маразматик.

Надменное припухшее лицо с маленькими поросячьими глазками не удосужилось повернуться в сторону чересчур веселого и нагловатого старика с такой же толстой и рыхлой рожей. Внимание сидящего было глубоко сосредоточено на камине, на ногах, которые ближе прижимались к огню, борясь со знобящим холодом во всем теле. Желтые костлявые пальцы старательно цеплялись за плед и только светлая лысая макушка одиноко торчала крупной поганкой на фоне коричневого материала в клетку.

Дряхлый шеф почти спал. Тишина и тепло разморили его. И он, не сопротивляясь естественной неге, похрапывал. Думал иногда о чем-то очень далеком, очень давнем, неприятном, что заставляло его вздрагивать, настороженно поворачивать голову в сторону темной дубовой двери.

Так и сейчас: вздрогнув, ойкнув, повернул голову. Углядел ершастые редкие волосинки на седой голове Мюллера, снова отвернулся и выпукло уставился на камин.

Старый ветеран национал-социалистской, хоть и с киечком, но довольно бодро прошагал к сидящему. Нагнулся, посмотрел в лицо.

Выпрямился, постучал по висящему щиту ордена меченосцев.

— Чего приуныл? Встрепенись. Какие наши годы.

Швенд болезненно жался в кресло, слезливо глядел на живой огонек нескольких горящих головешек. Но отвечал еще достаточно громко, зло и с оттенком действующего повелителя.

— Мои годы уходят под камин, — простужено хрипел он. — Душа моя, как эти тлеющие угли: горят, но тепла уже не дают. Короли низвержены: холопы на тронах.

Настырный эксгестаповец еще раз нагнулся к Швенду: — Ты заболел? У тебя горячка?

Но, заметив в зрачках злой отблеск, успокоился. Шумно ввалился в рядом стоящее кресло. Поправил отвисший живот и удобней усевшись, ехидно загнусавил:

— Это вы-то, короли? — противно захихикал, — вы реликтовые существа.

— Заткнись. Сам ты ящер доисторический. Много ты знаешь. Кроме, как языки вырывать, ничему не на учился.

Мюллер удовлетворенно посмотрел на шефа.

— Швенд, вас давит старческая немощь. Пейте теплое молоко.

— Ты что, старый висельник, лечить меня пришел? Наверное сдать решил, пока я еще не помер. — Старик как бы очнулся от летаргического сна и шалено уставился на дряблую рожу Мюллера, — что ты несешь, хрен собачий. Сам ты грыжа маразматическая.

— Ну вот, уже и обиделся. Всегда так. — Редкий плешивый ежик эксгестаповца на голове вызывающе топорощился, раздражал. — Я живу, как я хочу. Поэтому не унываю. Не забиваю свои мозги, как ты, несъедобной дрянью. Короли, холопы. — Мюллер желтым ногтем постучал по подлокотнику кресла. — Надо пить молоко. Тогда не так мрачна жизнь. Мао, вон, прекрасно удовлетворяет себя на меню мозгами молоденьких обезьянок.

Чем не эликсир для здоровья.

— Э-э. Чтоб ты сдох раньше меня. Трупы меньше вони испускают, чем ты. — Швенд гордо запрокинул голову. Двойной подбородок вытянулся, как перед награждением. — Мы были избранным народом. А евреев никто никогда не избирал. Но они проникают во все щели власти, как ядовитый газ.

Мюллер надоедливо шаркал палкой по полу, беззлобно посмеиваясь над словами старого партийного товарища.

— У вас не хватает ума выжидать. За год в дамки. Императоры.

Августейшие.

— Да, жизнь коротка. Очень коротка. Столько всего хочется. И всего за одну богом проклятую жизнь. Потому и спешка. Ошибки. Роковые.

Народу зря погубили.

— Ха-ха-ха! — Живот Мюллера заходил, как при родах. — Все вы наци старостью чокнутые. Скорцени тоже подобное начал брюзжать. Когда суд господень приближается, о народе слезно помышляете. Саркофаг деревянный что ли за дверью музыку поджидает?

— Ты мне мораль не суй, черный эсэсовец. Ты куда больше народу погубил.

Мюллер пренебрежительно косил в сторону совсем упавшего духом старика.

— Я выполнял ваши приказы, всех наших партийных бонзов. Я солдат.

И не будь я Мюллером, вы меня точно также, как и прочую чернь, сожгли бы в лагере на том же огне, что и евреев.

— Слушай, не дави меня, а! Я и без тебя много о чем думаю. Чего приплелся? Говори и проваливай.

— Герр Швенд, вы начали писать?

— Какое тебе до меня дело, псина смердячая.

Старик противно сплюнул в камин.

— Заметно. В гнилую философию вдарился. Хочешь отмыться перед историей в своих мемуарах. Вряд ли получится. Мы вне закона. И это уже история. О тебе тоже немало сказано. Ты ничего не сможешь ни добавить, ни убавить.

Швенд никак не среагировал. Только подрагивающие пальцы начали выдавать закипающее в нем бешенство.

Мюллер понял, что достал шефа. Несколько минут помолчал. Швенд постепенно успокоился, невесело протянул:

— История выводит интересную закономерность:

Германия тогда великая, когда Россией правят бездари.

— И наоборот, — не к месту, с веселой иронией резюмировал второй старик. — Германии еще долго процветать. В этом веке в России не предвидится интеллектуальное правительство. Или хотя бы порядочное большинство в советниках. Большевики практикуют равенство, серость, лицемерие. Таланты отставляются на последние места. Преданность начальнику прежде всего. В свое время мы тоже с этого начали и плохо кончили.

— Ну и что. Слава господу нашему, что хоть все так происходит, — резко перебил Швенд. — Он-то хоть к Германии благоволит, — повернулся к Мюллеру, — но ты, я думаю, не за этим сюда приплелся, чтобы выматывать из меня остаток оптимизма.

Эксгестаповец подвинулся ближе к огню.

— Босс, не знаю, как начать. — Начни проще.

— Американцы конфидециально просят помочь убрать одного русского.

Швенд нейтрально молчал. Кисло смотрел на слабеющий огонек в камине.

— Кто американцы?

— Руководство спецслужб.

— Конкретней.

— Полковник Динстон.

Шеф недовольно поморщился.

— Если б ты знал, дорогой мой кат, как я им не верю. Не могу верить при всем моем желании. Янки от того и богаты, что всех оставляют в дураках.

— Они платят, — очень осторожно вставил Мюллер. — И платят очень хорошо.

— Что мне их деньги. И тебе зачем они? Я сам этого дурачка полковника могу сто раз купить со всеми потрохами и столько же раз продать. У нас имеется досье на этого потрепанного ястреба с пришитыми крыльями. Ты же сам прекрасно знаешь, что Динстон деловое ничто. Он крупный политический разведчик только на бумаге. Тем более, для тебя говорю, что у них своих исполнителей, как котов не вешаных.

Мюллер неловко похрустел старческими косточками.

— Ему свои мешают. Да и мы лучше ориентируемся в здешней местности.

— Если мешают, значит янки со своей сапожной головой не ту ноту тянет. Или вы уже, дорогой группен-фюрер, в политике такой же профан, как и горластый Динстон.

— Какое нам дело, с какой скрипкой сидит американец. Главное, что нам на руку его предложение.

— С какой стати на руку?

— Отбрасывание коммунизма подальше на восток.

— Ты что, дебил? Какой восток? Какой коммунизм? Вспомни, где живешь. Не морочь мне голову. Ступай прочь.

Но хитрый Мюллер не уходил. Выждал время, пока Швенд снова успокоится.

— Заскучал я. Хочу тряхнуть стариной. Ребята просят работы.

Покруче. Засиделись.

— Так что тебе от меня нужно? Иди стреляй.

— Динстон предупреждает, что дело не из легких.

Швенд снова вскипел.

— Тебе, что, на лапу дали, что ты все грызешь меня. Хочешь стрелять, стреляй. Трудно-сиди дома. Газетчиков на наши следы навести желаешь. Или думаешь, что здесь, в Кордильерах глубоко зарылся.

Пластик твой морде не поможет, если начнут допытываться. Я не понимаю тебя. В пустые авантюры суешься, как молодой. Мимо ночной вазы мочишься, а гонор свой на газеты суешь. Если хоть один репортер сунется в мои ворота, я ему укажу твои. И пусть у тебя в заднице свербит. Ничему вас история не учит. — Швенд яро смотрел на огонь, будто разговаривал не со старым товарищем по партии, но с божественными бликами в камине, которые помогали ему ощущать дыхание истории. — Забыл Эйхмана? Тот тоже думал, что уже его никто никогда не увидит. А вон как вышло. Вывезли его в; чемодане евреи, как куклу рождественскую и все. Канул в лету, как дурачок с елки. А ведь далеко не дурак был Карлуша.

— Зря он имя себе менял. — Как-то ни к месту вставил Мюллер.

— Не тешьте себя слепой надеждой, — резко изменил тему Швенд. — Русский вас не ищет.

— Зачем он тогда здесь?

— Будто мало по свету раскинуто эмигрантов из России. Таких, как ты, и прочих, и похожих.

— Нет, раз янки просят, значит это не такой русский, который приехал сюда жить. Надо помочь.

Швенд нервно отдернул полу пледа. Мерцающие тени чучел в рыцарских доспехах жутко оживили стены старинного зала.

— Что с тобой? Ты не обеспечен? Раньше ты был куда как осторожнее.

— Наверное старая память, злость. — Мюллер, как хищник, следил за живыми огоньками в камине. В зале стало темней. И каждый всплеск пламени криво ворочал мрачные тени от доспехов на стенах. В древнем помещении стало душно и страшновато.

— Ехидна ты старая. Ребят погубишь, — не выдержал и закричал в истерике Швенд.

— Против одного.

— Дурак ты. И тупеешь к тому же. Если б русский был один, просил бы янки тебя? Он подставит. Поэтому платит. Динстон решает свои задачи. И до тебя ему нет никакого дела.

— Ну, это как получится.

— А если получится?

— Не думаю.

— А ты думай. Получше думай. Думай, когда требуется. Потом скулите на все родное болото. Иди, хмырь бешеный, поступай как знаешь. Не мне тебя учить. Не желаешь старчествовать, как все порядочные пенсионеры, ищи смерть в вонючей канаве. Бумаги только принеси по колонии «Дигнидад» и проваливай ко всем чертям. Но за каждого потерянного человека ответишь перед советом.

Старикан начал устало посапывать теплого камина. Мюллер осторожно еще раз глянул на дряхлеющего функционера, неслышно поднялся и бесшумно поплелся вдоль стены, где прямо на древних камнях вперемежку с тевтонским оружием висели портреты видных деятелей последнего рейха.

Вышел в гостиную, где долго томились в ожидании Скорцени, Брюнер и еще два напыщенных старика с погонами генералов старой нацистской гвардии.

Они напряженно смотрели на мрачноватого Мюллера. Тот проковылял к ним и тяжело махнул рукой, бессильно опустив голову.

— Можно действовать. Только напрямую не говорите боссу. Все через меня. За каждую потерю он обещал нам головы бить.

— А как сам босс? — участливо поинтересовался легендарный Диверсант.

— Уже не тот. Сильно сдал. Но вы ступайте. Завтра приходите, все обсудим у меня.

Глава двенадцатая

— Да, сэр. Я вас прекрасно понял. Все это мне достаточно подробно рассказывал мой бывший шеф полковник Динстон. Правда в несколько иной интерпретации. Он был моим начальником, облечен большой долей власти, мне приходилось выполнять его приказы. В вашем вопросе я совершенно нейтрален. Мне безразлична судьба людей, мне неизвестных. Я разведчик, кадровый. Если начну беспредметно сентиментальничать, то от моей миссии в Латине останется паршивое воспоминание. Моя должность обязывает меня быть верным руководству, направившему меня сюда. А также всем имеющимся возможностям поддерживать высокий авторитет Соединенных Штатов.

Маккинрою были привычны подобные откровения, но он внимательно слушал, чтобы лучше понимать своего нового подчиненного, старательного резидента Южной Америки. Вспомнил себя в его годы. Все они мало чем отличались в усердии служить звезднополосатому флагу. Только годы корректируют отношение к службе и идеям, утверждаемым неизвестными авторами. Он не стал ни в чем разубеждать в общем неглупого и верного резидента. Поднялся, прошелся к окну, уселся на подоконник, мельком взглянул на майора. Тот больше вглядывался в глянец своих туфлей и проявлял внешнюю скромность.

— Мистер Рэй, приходит время и ветеран в какой-то период службы начинает учить молодого премудростям профессиональной работы. Но вы сейчас далеко не новичок в службе, должны улавливать не только саму специфику, но ощущать глубиной своего подсознания подтекст нашей работы, понимать всю гамму многообразия интересов сторон, находить нужное в нужное время и действовать согласно политическим, экономическим, моральным, психологическим аспектам, сложившимся в мире. Тогда ваш рейтинг в определенных кругах будут высоко ценить.

Иначе, — Маккинрой многозначительно постучал по подоконнику фалангой пальца, — останетесь на уровне полковника Динстона. Он знает только то, что говорит. На дальнейшее у него не хватает, скажем мягко, своего ума. Он солдат: не политик. В нашей области ему делать нечего.

— Но позвольте возразить вам, сэр, — резидент недоверчиво смотрел на своего нового патрона, — почему же тогда полковник так высоко посажен в Вашингтоне, читает лекции.

Эксперт снисходительно улыбнулся мягкой улыбкой родителя своему дитяти:

— Не в Вашингтоне, в Лэнгли. Это тоже одна из игр, затеянных с дальним прицелом. Сам Динстон имеет задачи и уровень исполнения операций по линии рядового состава. Понимаете. Нам нужны некоторые элементы простой службы для сокрытия более далеких целей. Он нам нужен, как некая забавная ширма. Чтобы, например, за его широкой спиной не были видны вы.

— Или вы, — догадливо вставил майор. — Но, глядя на полковника, так не подумаешь.

— В этом и есть наше искусство хитрой простоты. — Маккинрой встал, подошел к резиденту. — Майор, мы мировая держава. Сверхдержава.

Могущество наше растет. Наши интересы имеют свое обоснование в каждой стране, в каждом регионе. На нас косо смотрят все, кто имеет возможность сопротивляться. Жизнь требует максимальной гибкости, расчета, дружеских отношений. Даже, если они фальшивы. Мы наказываем своих недругов. Но, — эксперт заговорил тише, отчетливее, — если мы в своем оппоненте можем иметь дружеское лицо, почему нам не договориться. Зачем нерасчетливо озлоблять группы, которые при иных обстоятельствах могут быть дружественны к нам и даже союзниками. Это большая политика. И политик, майор, думает совсем иными критериями, чем солдат. Понимаете?

— Как не понимать, сэр. В книжках тоже так объясняют. — Резидент старался умнее ловчить, тоже не осторожно забредая в дебри пустой риторики. — В верхах идут свои игры, тайные расчеты. А мы, солдатики, гадай: как поступать, чтобы угодить своим начальникам и не скривить общую линию высокого руководства. Тут политика не поможет. Здесь нужно врожденное чутье карьериста. Нужна информированность. Мы крутимся между ваших шестеренок подмазкой для ваших глобальных целей. Наши бока трещат, как пивные бочки. Наши нервы всегда на пределе. Мы гадаем на кофейной и мозговой гуще. А с нас требуют так, будто мы обо всем извещены лучше, чем наши начальники. Через месяц-два вас переведут ближе к центру, сюда же приедет другое подобие мистера Динстона, и снова начнется вариться такая же вонючая каша, как и до вас.

Маккинрой уважительно кивнул:

— Похоже жизнь вас здорово загрузила. Вы глубокомысленный пессимист.

Рэй не поднимал головы. Голос его становился капризным.

— Последние два года я не понимал, что делал. Жалованье, правда, соответствующее. Но все равно непривычно и обидно.

— Считаете, что вас недостаточно оценивали как резидента?

— И это тоже, — неожиданно вспыхнул майор. — Мне сорок лет. Это возраст, когда сам себе начинаешь давать критическую оценку и как работнику, и как личности. И если она не сходится с той, которую предлагает начальство, то неудовлетворенность начинает накапливаться во всем. Тщеславие есть тщеславие. Никуда от этого не деться.

Маккинрой уважительно посмотрел на подчиненного и кивнул головой.

— Что ж, майор, значит вы достигли того возраста, когда начали глубже понимать подводные камни большой и малой политики. Сейчас вы имеете, и я подтверждаю это своим присутствием, шанс проявить не только политическую гибкость разведчика, но и порядочность состоявшегося офицера. Ваше понимание той задачи, которую я перед вами Ставлю, ее решение вами определят ваше лицо на значительно долгое время в вашей служебной карьере. Эксперт остановился на мгновение, посмотрел на замершего майора, и с большим внушением продолжил: — Вашу личность, ваше положение, ваш авторитет, имидж, наконец, ваше место в картотеке компетентных сотрудников аппарата.

Рэй застенчиво поджал губы:

— Приятно слышать подобное, сэр. Дай бог, чтобы все так было.

Маккинрой подошел ближе.

— Запомните, мистер Рэй, вы подчиняетесь только мне. Ваши люди подчиняются только вам и мне. Они не должны прислуживать третьим лицам ни за какие деньги. Проследите за этим. Они не должны делать то, что не нужно нам. В этом залог вашей служебной удачи. Минимум Европу, командировочные разъезды по странам и континентам я вам гарантирую.

Рэй посветлел. Надежда и улыбка украсили его моложавое симпатичное лицо.

— Спасибо, сэр. Все, что от меня зависит, будет исполнено.

— Большего от вас пока и не требуется, майор. Окей.

— Окей, сэр. — Рэй, неожиданно для себя охотно и весело изогнулся в шейном поклоне.

Глава тринадцатая

Буэнос-Айрес.

Аэропорт. Синее небо. Солнце. Теплый, ласкающий ветерок.

Трап самолета; рейс: Касабланка — Буэнос-Айрес.

Усталые пассажиры осторожно спускаются по крутым ступенькам передвижной лестницы-трапа. Внимательно всматриваются и вперед, и под ноги. Следом, позади всех уверенно и спокойно ступает пожилой китаец в черной сутане монаха с острым взглядом одного глаза. Его внимание сквозит поверх голов впереди идущих настойчиво и изучающе. Он идет с малышом, взявшись за руки, не спеша, степенно, плотно упирая свой увесистый резной посох в ступеньки. Верхняя часть посоха представляет сидящего орла с вертикально поднятым одним крылом, где, по замыслу его создателей, каждое перышко должно выниматься, имея небольшое, узкое, заточенное под бритву лезвие.

Привет таможне.

С въедливым интересом антикваров служащие продолжительное время вертели палку в руках, переглянулись, махнули рукой и пропустили монаха с ребенком на суверенную территорию Аргентины. Это был, конечно, Ван. Но привередливой службе это иностранное имя ничего не говорило, и они с легким сердцем продолжали досматривать багаж остальных визитеров.

Китаец дальше также медленно прошествовал с ребенком из здания.

Синего цвета такси мгновенно подрулило к разновозрастной паре.

Шофер-мулат быстро выскочил из машины, услужливо открыл дверцу, приглашая воспользоваться услугами транспортного сервиса. Но некий, очень прыткий высокий прохожий в строгом черном костюме и прилизанными волосами (а-ля Делон) подскочил к машине и сунулся в салон автомобиля.

Не менее строгий посох скромного служителя оккультных наук молниеносно и жестко уперся в стопу наглеца. Тот по-бабьи взвыл от боли, натужно выдирая ногу из-под палки. Но острие деревянного оружия садистским прессом продолжало болезненно давить. Наконец, после долгой пытки, прохожий был небрежно отброшен в сторону, где остался сидеть, издавая массу проклятий и нечленораздельных звуков. Озирался по сторонам в надежде увидеть полицейского. Но, как назло, ни одного блюстителя порядка на расстоянии прямой видимости не имелось. Приезжие по-хозяйски устроились на заднем сидении. Таксист не стал дожидаться развязки от повеселившей его неожиданной стычки, быстро тронул с места. Ван показан ему бумажку с записью, куда следовало ехать.

Таксист понимающе кивнул, улыбнулся, как клоун, увеличил скорость.

За ними мчались три машины, в которых находилось девять среднего возраста китайцев: также степенных, также молчаливых. В Аргентину они прибыли этим же самолетом, но с некоторым емким багажом. В пути машины притормозили недалеко от китайского ресторанчика, где Ван из смежной комнаты внимательно слушал ответы хозяина сопровождающим его монахам.

Видмо разговор удовлетворил его, так как дальше Ван был менее насторожен и хмур, чем до этого.

В трех шикарных номерах гостиницы они переоделись, собрались у Вана. Он уже был облачен в темную спортивно-туристическую форму и сидел у золоченого камина, покручивая в руках свой диковинный посох.

— Летим в Посадас, — без всяких предисловий объявил он на древне-китайском. — Там наши люди перевезут нас через границу в Энкарнасьон. Необходимо побыть на месте того лагеря, чтобы определить, в какую сторону мог направиться наш брат. Сен Ю, вся цепочка извещена о том задании, которое им предстоит выполнить? Заминок не будет?

Жилистый, знакомый нам по первой книге, монах со скрюченным носом орла и неподвижным лицом варана глухим голосом и очень медленно изрек:

— Не должно быть. Наши отслеживают ситуацию. На границе получим оружие. В Асуньоне будем знать, кто из янки появлялся там в последнее время.

— Связь с Хан Хуа налажена?

— Пока нет. Там же должны получить более конкретные сведения.

Здесь не знают, что происходит в Парагвае.

— Хорошо. Ребенка оставите у хозяина ресторана. Мы отъезжаем. Чен, следи за хвостами. — Ван хлопнул ладонью по столу. — Здесь нам никто ничего не может вразумительно ответить. Будьте осторожны. Что-то очень напряженно на континенте. Это задворки северных Штатов. Они здесь хозяева. У них имеется в этих странах многочисленная разветвленная агентурная сеть. Они прослеживают каждый мало-мальски значащий город, фирму, не говоря о границах, вокзалах, аэропортах. Нам нужно быстрее выходить на Хан Хуа, иначе мы долго будем в неведении. Желательно не задерживаться в Южной Америке. Теперь по машинам.

Глава четырнадцатая

Мудрить что-либо неординарное, сверхъестественное Рус и не мог. В его неустроенной жизни опасность, как даровая проститутка, всегда находилась за углом. Он заранее завел полезные знакомства с одним пожилым индейцем, которому немало помог деньгами. Абориген показал монаху много мест в горах, где схимник мог уединяться для своих дзэн-одиночеств.

Сейчас он встретился с ним. Спросил:

— Имеются ли какие возможности для нелегального перехода в Бразилию?

— В этом нет труда, — охотно и на довольно понятном ломаном испанском отвечал, но больше жестикулировал индеец. — Надо монета, оружие.

Рус показал мешочек с деньгами, которые предусмотрительно изъял из сейфа начальника лагеря. Небольшой дипломат с пистолетами.

— О-о, очень хорошо. Но деньги не мне, — пояснил амиго, — деньги, кто знает дорога, граница. За деньги они все сделать.

В Сан-Педро-Росарио индеец нашел своих приятелей. Они долго пересчитывали купюры, любовно осматривали два револьвера. После непродолжительного обсуждения но более после того, как монах предложил свой реквизированный, опять же у начальника лагеря, мерседес, они согласились. Поехали четверо проводников, отлично знавшие джунгли и границу, приятель индеец. В машине показали карту, на карте полноводную большую реку Парану.

Это самый быстрый и безопасный путь. Вожди местных племен подсобят, если им подарить красивые консервы и соки.

Скоро показалась река. Недалеко находились припрятанные в густом кустарнике узкие длинные лодки. Все нужное и съестное индейцы имели при себе. Будто всю жизнь только и занимались мелкой контрабандой.

Живописные берега очаровательной Параны, мощная благоухающая зелень, величавый простор полноводной реки успокоил внешнюю настороженность монаха. Он сидел на носу лодки и с болезненной грустью вспоминал почти такое же плавание вдоль бесконечных берегов очень далекого сейчас Китая. Как все было до боли знакомо. Неужели он опять будет долгое время скрываться, бегать, спасать себя неизвестно от чего. Нужно ли снова все это? Как-то за все время, проведенное на земле Южной Америки, ощутил такое одиночество и социальную никчемность, что только здравомыслие трезвого рассудка не бросило его в какую-нибудь смертельную разборку между партизанами и правительственными войсками. Невозможно было оставаться в стороне и видеть, как люди собираются на митинги и как жестоко гоняют их полицейские подразделения. Крови на асфальте и тротуарах оставалось не меньше, чем на какой-нибудь живодерне быков. Рус был против их явного экстремизма. Но люди боролись за свое, и он не против был им помогать.

Хотя и ощущал свою неправоту. Его уважали местные командос: но он был для них иностранец, а значит чужак. Больше, конечно, его боялись.

Может от того, что спарринги с ним, которые любили боевики, заканчивались для них непредвиденными нокаутами. Но монах был нужен и полезен. Он неплохо обучил группы сопротивления ловко применять палки с крюками против полицейских. Позже сноровистые парни умело цепляли полицейских за ноги и быстро разрушали их непробиваемые ряды. Русу приходилось менять города, так как его всегда сравнительно быстро высчитывали. Это он замечал сразу. И вот лагерь. Монах был снова против организации вооруженного нападения. С ним согласились. Но, когда дошло до дела, Рус догадался, что все это провокации. И он незаметно уехал, оставив повстанцев, узников самим решать свои проблемы. Монах решил остаться один. Пришло время, когда за ним должны были приехать, так как имеющаяся связь прервалась и настоятель должен будет кого-нибудь прислать. Из Бразилии у Руса будет возможность передать сигнал в монастырь. Надо только прижиться, осмотреться.

На коленях, завернутый в полотенце, покоился автомат. Другие три его пистолета находились в спортивной сумке.

Индейцы были людьми слова: умело вели лодку вдоль берега, пережидая в зарослях катера пограничников, обходили возможные пикеты засад.

Кругом было такое земное спокойствие и сонная идиллия, что если бы не неожиданные крики попугаев, обезьян и прочего лестного братства, Рус бы заснул долгим и крепким сном. Но берега жили, и от них исходило не столько жизненной доброты, сколько коварной опасности в борьбе за выживание. Индейцы имели длинные палки и ими ловко отбрасывали от лодки плывущих змей, водяных крыс, крупных хищных рыб, тыкающихся часто головой о борт пироги.

Во время речного затишья чисто человеческая грусть и ностальгия по прошлому крепко охватила его. Беглец по жизни, вечно скрывающийся: это вырабатывало дух уже не добровольного отшельничества, а изгнанника по року судьбы. В нем росла жажда читать, но жизнь давала немногие минуты, когда можно было уединиться и иметь при себе интересующие книги. Он знал неплохо уже четыре языка и умел не только пользоваться в разговоре, но и читать многое из литературы. Философствующее зерно, заложенное духовными отцами, требовало работы мысли, дальнейшего самообразования. Он ощущал голод по информации. Теперь решил инкогнито от всех пересечь океан, чтобы вообще никто не догадывался, добраться до монастыря. Уединиться в отдаленном районе Тибета и навсегда предаться собственным размышлениям, коих накопилось за эти годы более, чем предостаточно.

Русу резонно казалось, что он сумел довольно удачно исчезнуть из лагеря и, наверное, оторвется на время от возможных преследователей.

За кормой лодки веселыми бурунками расходились игривые волны.

Солнце начало неспешно опускаться на кроны вековых гигантов. Тень от деревьев увеличивалась, скоро лодка шла в густой темени, ломая сопротивление широкого напора воды. Рус совсем расслабился и уже по-детски любовался редкими по красоте изломами берегов, вычурными картинами одиноких деревьев гигантов, разлаписто нависающих над водой своей необъятной громадой массы веток и листьев. Резкий вскрик индейца вывел его из долгой задумчивости. Лодка круто взяла в сторону.

Тренированный глаз Руса быстро определил опасность. Со свисающих над водой веток исполинских деревьев во многих местах виднелись ровные, как палки, висящие змеи. Длина некоторых доходило до четырех метров.

Старый индеец ловко подцепил пресмыкающееся шестом и коротким движением молниеносно отсек ей голову. Туземцы умело освежевали жертву, разложили костерчик в небольшой печурке и скоро деликатес, нарезанный небольшими кусками, жадно поглощался крепкими челюстями.

Такой змеи хватило бы дня на два. Но индейцы, насытившись, бросили остатки в реку, где вода обильно кишела огромным количеством всяких прожорливых тварей, которые остервенело набросились на поживу.

Вскоре повстречались пироги местных индейцев. Проводники перевели, что вскоре ожидается гроза и они приглашены в ближайшее селение вождем племени, которого они по родственным связям хорошо знают. Рус желал бы плыть далее в ночи, но все же гроза в кромешной темноте на большой реке всегда представляет реальную опасность для любого путешественника. И поэтому лодки скоро плавно вошли в устье небольшого притока Параны.

Непривычно и диковато было видеть в сумраке джунглей вблизи цивилизации архаичные хижины индейцев из веток и тростника. Полуголых женщин, серьезно занятых своими немудреными бытовыми делами. Бедность, граничащую с нищетой. При появлении гостей на территории деревни, все население бросило свои дела и сбежалось на смотрины. Несколько банок консервов и соков пестро украсили почетное место в хижине вождя на причудливой подставке. Угощали хозяева своим, чего монах старался не касаться. Но огненной воды было достаточно с собой и проводники нимало не смущаясь, здорово подпили с вождем и старейшинами. После чего Рус отнес своих мертвецки пьяных приятелей в отведенный для них вигвамчик из веток и кожи. К полночи ударил сильный дождь и монах благодарил судьбу, что удалось немного побыть одному среди яростного штурма небесной природы. Забыться средь общей вакханалии воды и шума. Не видеть болтливых индейцев, с нескрываемым любопытством разглядывающих его во время пиршества. На ночь ему выделили женщину средних лет, видимо вдову, но монах подарил ей несколько банок тушенки, кучку патронов и отпустил. Она с превеликой гордостью и походкой знатной особы прошествовала с подарками к вождю.

В тридцати шагах свирепствовали шумные воды вздыбившейся Параны.

Сейчас, в темноте, в блеске ослепительных молний, она была так не похожа на ту дневную, которая лениво переваливала свое аморфное переливающее тело по дну широкой долины. Дождь с дикой силой бил ее по зеркальной поверхности, раскалывал на мириады светящихся звездочек.

Небесное корыто щедро лило и лило, наполняло до самых краев реку и она, как перегруженная баржа, притихала, обидчиво ежилась, морщилась тысячами маленьких всплесков волн по всей акватории воды и спешила исчезнуть за далеким поворотом в ближайшую неизвестность.

Частые вспышки молний освещали всю реку, черной стеной стоящие джунгли. В грохотании ночной грозы казалось, что это неизвестное и бесчисленное воинство грозно подбирается к неподвижному монаху, вызывая его на решающий и последний бой. Было мрачно и жутко от живописующей игры теней, ярких отсветов в воде, неожиданных шараханий молний и оглушающих все мировое пространство громовых раскатов грозы.

Стихии не терпелось все разрушить, разметать, запугать, запрятать подальше в норы.

Рус сидел под навесом, с края крыши которой вода лилась сплошной стеной. Все индейцы разбрелись по своим хижинам. К утру гроза ослабела, мощный ливень перешел в небольшой дождик, который скоро закончился. В преддверии утра задремал у большой реки и монах.

Вдали, за горизонтом, в сизой дымке утра поднималось настороженное светило. Но день еще не начался…

Глава пятнадцатая

В отчаянном бессилии жестикулируя руками, губами, челюстью, благородных кровей полковник Динстон выскочил из особняка Теневого донельзя расстроенный и недовольный. Он таращил глаза по сторонам, не зная, на чем сорвать свое профессиональное бешенство. То, что перенючил ему переводчик, сухо считывающий с вялых губ полуживого эксвластелина, делало все отвратным и непонятным. С досады у полковника болезненно выпучивались глаза, нервно кривились губы.

"А-ах, чтоб он раньше сдох, этот живой трупик, — выговаривал в сердцах про себя Динстон, выискивая, что еще найти в своем небогатом лексиконе, чтобы быстрее согнать с себя накопившуюся за время беседы энергию. — Видите ли, какой нашелся: искатель миролюбивой истины. С колеи мщения бывший судорожно переполз на гнилую философию миротворчества. Каков, а: морда, жить хочет. Слюнтяй. Его, понимаешь ли, больше интересует состояние демократии в Соединенных Штатах. Ну, что ты тут скажешь? Одной ногой в могиле и на тебе. Вмешивается негодяй во внутренние дела суверенных могущественных государств. Кто его просит? Кого он представляет? Крыша у него не в ту сторону поехала. А может и вообще протекать начала. Паралитику о монахах твердишь, информацию выпрашиваешь: а он восковой рожей крашеной мумии несет дребедень о правах человека, бесстыжую чушь про законность, анекдоты прошлых веков о взаимоотношениях. Что делает с людьми старость и болезнь. И он, полковник спецслужб Соединенных Штатов, самолетом срочно летел в эту прокисшую Поднебесную, чтобы потоптаться у кровати долго-умирающего. Жалко зря потраченного времени. Что-то мир быстро и не в ту сторону искривляется. Непонятно, кто чего хочет.

Динстона круто заносило на поворотах. Если бы не подчиненный, много антикварных ваз разлетелось бы от энергичных рук обиженного полковника. Но он, не обращая внимания на кажущиеся мелочи, почти бежал к стоянке автомобиля.

Быстро впрыгивая в машину, так лягнул дверцей, что она снова открылась. От такого своеволия бесчувственного металла засадил ногой в обшивку двери. Та прогнулась во внешнюю сторону да так и осталась болтаться, жалобно поскрипывая на завесах.

— Это у нас так машины делают! — дико заорал он. Конкретно выругался, вылез из машины и снова долбанул ногой по двери.

Дверца щелкнула затворным движением карабина, закрылась… Теперь Динстон не мог ее открыть.

— Закажи новую машину, водила! — гаркнул он во все горло шоферу-телохранителю, — если не можешь смотреть за старой. Двери проверяй. За что жалованье получаешь? Козел.

Сам сел на заднее сиденье, дрожащими пальцами достал сигарету из пачки. Оставшиеся, вместе с пачкой вышвырнул в открытое окошко.

— Мир блефует, сволочится. — Орал он в затылок шоферу. — Если такие титаны, как Теневой, сдаются, вся Вселенная завязнет в болоте пошлого либерализма. Лучше бы он сдох еще тогда, телячья душа. Сволочь, книжки печатает. Чему может учить безнадежно больной, оторванный от жизни, который дышит воздухом своей вонючей постели. Микробными парами. У него мозги-сплошная брюзжащая червоточина, рассадник бацилл и вирусов.

Крест на нем нужно ставить осиновый, а он еще пальцем куда-то тычет.

Живой труп. Кормчий для слепых и глухих. Жить хочет, сволочь партийная. Правильно монахи его пауками потравили. Туда ему дорога.

Героин дать, чтобы успокоился. Черт возьми, — Динстон задумался, — поддерживает ли он отношения с членами правительства и прочими влиятельными силами. Мао еще держится и свою политику тянет без всяких сомнений и изменений. Здесь все нормально. Но кто на смену придет? В верхах функционеров никто ничего определенного предсказать не мог. Все затаились: толкаются у постели Великого и также непредсказуемы, как и их высказывания. Кто левей, кто правей-невозможно определить при общей пустоголосице преданности идеям и пути Великого Вождя. Для самого Динстона Мао ассоциировался не столько, как вождь великой нации, но скорее как хитрый и ловкий, староста слишком большой деревни. Вождизм все же требует интеллекта, а у Мао его очень недоставало. Зато указов, подсказок, как жить, куда идти, этого пропаганда лила с избытком.

"Каждый только для себя"-неожиданно и как-то досадно дошла до Динстона банальная истина. Вернее не то, что каждый за себя, а то что именно вообще все, кого ни спроси, от мала до велика только о себе и думают и на всех им одинаково наплевать: президент ты или какой бомж с ближайшего двора. Он не заметил, как с мыслей снова перешел на слова и ругательства. — "Шкурные сволочи. Бабьи подъюбочники. Больше они никто и ни на что не способны. Поэтому с ними так трудно вести переговоры. Не мужики-слюнтяи".

От таких крутых казарменных мыслей у Динстона заломило в висках.

Он расслабился и тут же подскочил. Не заметил, как выпустил из рук дымящуюся сигарету, и она странно и подло закатилась ему под зад.

Снова ужасно выругался, отряхнулся, заорал на бедного шофера:

— Живей гони в посольство. Документы еще не оформлены. Самолет через два часа.

— Полицейских много на дорогах, — Спокойно и даже, как показалось Динстону, небрежно бросил шофер.

— Ай, — махнул рукой полковник, — и ты такой же баран, как эти язвенные китайцы. С вас даже шерсть некачественная на валенки в Сибирь.

На этом горевая судьбинушка полковника не закончилась. Он затерял какую-то важную бумажку и его долго не могли признать в родном посольстве. И только звонок из Вашингтона вернул бравому полковнику его доброе имя и заставил чиновников подчиниться.

— Вы у меня еще горько пожалеете за свой бюрократический цинизм, бумажные черви. Заготавливайте для себя места в очередях на биржу и лучше в малых странах, негодяи. Самолет его уже давно улетел, и полковник до следующего рейса три часа усердно распекал напуганных сотрудников за их неуважение к американскому флагу и его подданным.

Чисто по-солдатски он, конечно, был прав: намного правее многих. Но и дальше какая-то злая напасть преследовала его. Такого с ним отродясь не случалось: оступился при подъеме по трапу самолета, вывихнул сильно ногу и мешком покатился вниз. Спасибо хладнокровным подчиненным: вовремя подхватили. А так до самого низа еще катиться и катиться. В самом салоне лайнера одна древняя старушенция уж совсем нечаянно пролила ему горячий кофе на сорочку. Надо отдать должное полковнику: он молча перетерпел издевательство судьбы над собственной персоной. Но от переизбытка напряжения, чувств, накопившейся черной энергии неожиданно и срамно запустил долгого дурно пахнущего журавля.

После чего сник, съежился, злобно подумал о тайных проделках монахов, исчез в своем кресле и старался не показываться на глаза понятливым и деликатным пассажирам. Но все же нашелся какой-то негодяй остряк из задних рядов и, посмеиваясь, потребовал выйти указанному господину из помещения на свежий воздух. Хорошо, что телохранители не сплоховали.

Подошли к весельчаку, заехали ему кастетом и он до конца рейса успокоился.

Уснул и полковник. Благо, что с самолетом никаких неприятностей не произошло. Динстон вяло захрапел, забыв и себя, и окружающих, и все свои срочные важные дела, и все то, что так настырно досаждало ему в последнее отчетное время.

Часть II. Приют

По приютам я с детства скитался,

Не имея родного угла.

И зачем я на свет появился,

И зачем меня мать родила?

из к/ф "Республика ШКИД"

Глава первая

Большое грязное солнце медленно поднималось над громадной кучей городской свалки бытовых отходов. Смердячая вонь ядовитым туманом стойко висела над заброшенной землей. Иногда порывистые толчки утреннего ветерка вихрем разносили ее в разные стороны.

Несколько раз в день большие машины привозили из города отбросы повседневной жизни. Мощные бульдозеры сдвигали все в одно место. Куча, как раковая опухоль, настойчиво и угрожающе росла вверх и в стороны.

Неподалеку находилось множество сваленных газет. Их никто не сдвигал в общую свалку. В этих выброшенных бумагах ютился маленький Хуан. Он мог точно всем сказать, когда ему стало четыре года. Это было тогда, когда у него был еще свой дом и свой отец и мать. Но однажды дом рухнул. Мать, отец и многие соседи не вышли из него.

Хуан был готов кричать и плакать. Но кругом ходили взрослые люди.

Они не плакали. Даже не жалели его. Молча разобрали развалины, вынесли тела. Свезли на кладбище, похоронили в общей яме. Все делалось без слов. У каждого хватало своего горя. К Хуану никто не подошел, не спросил: кто он и откуда. Как будет жить дальше. В этой местности царствовал кроткий закон с жестокими последствиями-закон самовыживания: молчаливый, невидящий.

Тогда Хуан долго стоял у развалин бывшего дома. Вечером пошел бродить по улицам. Холодные окна больших домов больно напоминали, что делать ему здесь нечего. Так с сухими глазами встретил он ночь. Шел по городу, шел, пока не набрел на свалку на окраине. Здесь он остановился и дал волю своим слезам.

Ночь. Детская боязнь темноты. Живая, смердящая, волочащаяся куча, которая от порывов ветра приподнималась местами и издавала вибрирующие устрашающие звуки ужасного шипения и шелестения.

Но идти было некуда, и Хуан, вглядываясь в кромешную темноту, осторожно полез под газеты. В них было тепло. Даже уютно. И после обильных слез он уже считал, что совсем неплохо устроился.

Сейчас ребенок лежал в ожидании первых утренних машин. Коварный ветер нагло проникал под газеты и зябкий холодок студил тело. Хуан подкручивал бумагу под себя, но все равно где-нибудь в другом месте снова подкрадывался подлый холодок.

Но не это сейчас тревожило мальчика. Главным для него было определить первых конкурентов — собак. Для этого имелась хорошая палка.

Не спрашивайте его, когда он перестал их бояться. Не ответит. Помнит только, что когда вместе со зверями копался в объедках, они рычали, отгоняли его. Но есть хотелось. Вот тогда и оказалась в руке увесистая дубинка, при помощи которой он обрел равное положение среди них.

Благо, что большие собаки понимали его и менее всего обращали внимание на малыша.

Скоро подойдут машины. Сегодня ему надо найти конфеты, пряники.

Важно успеть до прихода больших мальчишек. Этих палкой не отпугнешь.

Они сами каждый раз прогоняют его. Прогоняют потому, что он не пошел к ним в шайку. Приходится после них искать то, что остается. А он не пошел к ним, потому что как-то до этого разбудили его старые женщины.

Привели в подвальный приют, где они на свои скромные пенсии содержали таких же, как он, маленьких детей. Там сдружился с двумя еще меньшими, чем он, девочками, которым и обещал принести что-нибудь сладкого.

Только бы машины сегодня раньше приехали. Он успеет до прихода шумных орав перерыть все, что можно.

Хуан еще раз прижал газету, чтоб не поддувало. Закрыл глаза.

Сейчас подойдут машины и надо действовать. Он услышит рокот моторов.

Сегодня он должен быть первым. Он обещал.

Странно…

Невдалеке послышалось чьи-то неторопливые шаги.

Приближаются.

Перетаптывание. Шорох бумаги.

Потому, как передвигался кто-то, мальчуган догадался, что это чужой. Ему стало тоскливо и страшно. Чужой всегда большой и злой. Он прогонит маленького Хуана. А может и набить. И тогда ему снова придется видеть обидные слезы своих подружек. А он мальчишка. Он обещал. Он сказал им, что он самый сильный в городе. Хорошо, что с прошлого раза припрятал одну конфету. Плохо, что пришел чужой. Почему так рано?

Чужой остановился у газет. Хуан оробел. Услышал, как зашуршала бумага. Затихло. Потом снова зашуршало. Тихо. Еще раз. Похоже чужой просматривал газеты. Ребенок успокоился. Медленно высунул голову.

Увидел взрослого парня. Тот присел на стопки журналов и быстро читал. По нему было видно, что в отбросах он копаться не будет. Хуан осмелел. Незнакомец сидел к нему боком. Строгий профиль чужака, острый взгляд не давал повода для раскрытия своего убежища. И Хуан лежал, не шевелясь. Шея замлела, и он стал медленно опускать голову. Газета предательски зашелестела. Молниеносный взгляд незнакомца быстро нашел обезумевшие от страха глаза Хуана. В голове мальчишки с быстротой драпающего стучало: "Теперь все. Ничего не сможет принести в приют".

Он сжался весь и неожиданно для себя заплакал. Заплакал второй раз в жизни.

Пришелец, внимательно осматриваясь по сторонам, подошел к нему.

Железная штучка в его руках, какие видел Хуан у полицейских, настороженно замерла в крепких ладонях.

Присел.

Казалось, он не обращал внимание на плачущего малыша. Также продолжал взглядом хищной птицы шарить по сторонам, что-то выискивая, высматривая. Наконец его глаза снова нашли закрытое руками лицо Хуана.

— Чего испугался, отшельник? — будто не к нему обратился взрослый.

Но Хуана нелегко было остановить. Напряжение долгой ночи и невосполнимой обиды неудержимым потоком лились из глаз захлебывающимся рыданием.

Похоже незнакомец понял его. Молчал. Ждал, пока малыш выплачется.

Продолжал свое чтение, изредка посматривая по сторонам.

Хуан перестал плакать также неожиданно, как и начал. Неожиданно для себя. Никаких угрожающих действий со стороны пришельца не следовало. Утирая слезы, притих. Незнакомец отложил газету. Мальчик ждал, когда взрослый что-нибудь скажет. Но тот молчал и как-то неземно смотрел в беспросветную даль. Хуану снова стало страшно.

— Дяденька, вы не будете меня прогонять?

Плачущий голос вывел незнакомца из раздумий. Продолжая смотреть за горы мусора в грязную синеву колыхающего утра, устало произнес:

— Зачем? Какое я имею право? Это ведь твое место.

Хуан снова залился слезами. Первый раз он встретил здесь того, кто не собирается гнать его с насиженного места.

— Меня все прогоняют отсюда.

Незнакомец сурово посмотрел на свалку.

— А кому нужно прогонять тебя отсюда?

Ровный жесткий голос взрослого успокоительно действовал на Хуана.

Он больше высунулся из газет. Вытаращил свои черные глазенки и по-стариковски, упорным взглядом изучал странного пришельца.

Неожиданный вопрос подтолкнул его к ответу. Но опыт подсказывал не торопиться. Трудно было поверить, что незнакомец вот так просто выслушает Хуана и поможет ему. Его ведь всегда гнали и били.

Взрослый заметил замешательство мальчугана:

— Говори, не бойся. Я сам бездомный.

— Бездомные меня и гонють, — Хуан обиженно всхлипнул.

— Догадываюсь. — Незнакомец с каменным лицом снова осмотрелся кругом, — говори. Я тебя в обиду не дам.

— А вы не обманываете меня? — недоверчиво отреагировал малыш.

— Зачем?

Хуан придирчиво, уже по-свойски смотрел на пришельца. Не было видно, чтобы тот готов был лгать.

— Мне надо первому, пока никто не пришел, собрать конфет.

Незнакомец ностальгическим печальным взором долго смотрел поверх Хуана.

— Это я понял. Скажи, кто загнал тебя сюда?

Губы Хуана снова скривили слезы:

— Не спрашивайте дяденька про мою жизнь. Я часто караулю здесь машины, чтобы собрать конфет для маленьких девочек. Мне надо успеть до прихода взрослых. Я боюсь, что не успею.

На суровом лице незнакомца дрогнули веки. Его жесткий взгляд остановился на куче мусора.

— Дяденька, вам тоже плохо?

Скупая, зловеще неземная улыбка пришельца сделала его лицо неестественным.

— Взрослым не может быть плохо.

— Я не хочу, чтобы вы заплакали.

— Ну что ты. Взрослый не имеет право плакать. Я тебе удивляюсь. Ты маленький, но в тебе огромное человеческое чувство борьбы и сострадания. Я должен тебе помочь.

Спасибо. — Хуан не сдержался и снова засопел. — Помочь надо не мне, а девочкам. Они еще меньше меня. Я уже могу жить без конфет, а они просят. Вам надо найти палку от собак, чтобы удобнее было искать конфеты. Они часто на самом низу лежат.

Теперь незнакомец как-то забыто, но уже по-человечески улыбнулся.

Послышался отдаленный рокот мощных моторов. Скоро тяжелые машины, не останавливаясь, прямо на ходу опрокидывали отходы и скрывались за поворотом. За ними показались стаи собак.

Хуан резко откинул газеты, вскочил, по-охотничьи схватил свою маленькую дубинку.

Пришелец ловко, незаметно для Хуана, поймал его за руку, привлек к себе.

— Отпустите меня, дяденька! — истошно заорал малыш. — Вы обещали помочь мне! Меня ждут!

— Сегодня тебе не надо торопиться. Сегодня у тебя будут настоящие конфеты.

— Я тогда на завтра запасусь. Незнакомец поднял ребенка на руки.

— В ближайшее время тебе это не понадобится. Хуан не верил и снова заплакал:

— А где вы возьмете?

— В магазине. — По-волшебному и очень просто для малыша ответил взрослый.

Хуан замер.

— Это там, где продают за деньги?

— Там.

— А где их взять?

— Деньги есть. — Так же просто для малыша снова ответил на этот труднейший жизненный вопрос незнакомец.

Теперь уже Хуан от детского счастья не мог остановить свои слезы.

Такое ему снилось только в редких снах. Там всегда вкусно пахло: но какой это вкус, он не помнит.

— Вы не обманываете? — решил по-своему проверить невероятное ребенок.

— Зачем мне обманывать. Мы и девочкам твоим принесем конфет. И еще чего-нибудь интересного. Хотя я и сам не знаю толком какие они конфеты?

Хуан вдруг погрустнел.

— А завтра вы уйдете. Мне обязательно надо запастись, чтобы на потом было.

Показались ватаги мальчишек. Они шумно и деловито набросились на кучи и сноровисто стали рыскать в них, хвастаясь друг перед другом удачной находкой. Самый старший из них ходил невдалеке, руководил операцией поисков. Он иногда искоса поглядывал в сторону Взрослого и ребенка. Собак отогнали в сторону, и те рылись во вчерашних отбросах, от которых исходил тяжелый запах прошлого дня. Незнакомец постоял еще немного, запоминая довольно нередкую картину для городов Латинской Америки и медленно побрел с Хуаном к городу.

Глава вторая

В небольшой уютной гостинице на окраине Асуньона Хан Хуа сидел долго и неподвижно, словно застывший в ожидании варан. Молодые ребята его группы также неподвижными изваяниями расположились по углам номера.

Хуа высчитывал, старался понять Руса, как мог он определить за собой след: интуиция или ошибка противника. Возможно перед смертью заместитель начальника лагеря, спасая свою шкуру, выложил некоторые сведения. Потому брат и бросил лагерь, наперед подозревая, что силовое давление на повстанцев будет определяться его присутствием в их рядах.

Никого не поставил в известность. Хотя… Может быть этот спесивый малый из группы захвата, Педро, и не все сказал. Может. Но может он и не мог знать. Рус никогда не откроет своих планов, тем более мало знакомым людям. Даже, если они одно дело делают. Чей след мог подозревать брат? Янки — понятно. Их агентуры достаточно, чтобы вести наблюдение профессионально. Но они могут иметь приказ и более конкретный: как тогда в Китае.

Глаза Хан Хуа сузились, и он более осмысленно начал размышлять, чувствуя, что где-то на верном пути в своих думах. Полиции в Парагвае о данном случае уже многое известно. Неделя прошла с того дня, какие-то выводы они делают. Американцы не преминут воспользоваться услугами местных детективов. Нападение на лагерь с политзаключенными прошло с изрядным шумом, хоть и в отдаленной глухой местности. Под репрессии подставят неожиданно подвернувшегося монаха. И, что тоже очень вероятно, группу Хан Хуа. Минометный обстрел, большие потери: это та зацепка, которой воспользуются все, кто причастен к лагерю. И хотя Син пришил какого-то подозрительного около вертолета, чувство, что все прошло очень скверно, не покидало Хуа с момента исчезновения Руса.

Сейчас он смотрел на карту Южной Америки и пробовал предугадать возможный путь брата. Но большущий материк ничего не подсказывал озадаченному уму монаха. Обилие разветвленных рек, масса горных районов, заповедные места, где индейцы жили еще своими доисторическими порядками; города, где цивилизация плотно стояла ногой закона, в массе своей расположились белым пятном на карте и никакой логики не просматривалось, как ни крути головой. Находясь почти в центре Южной Америки, удобно было раствориться где-нибудь среди добродушных индейцев и рассказывая им чудотворные сказки о современной жизни, безбедно просуществовать не один десяток лет. Или с ними же совершить занимательное путешествие по Паране в Аргентину или Бразилию, где с одинаковым успехом можно затеряться в каком-нибудь бедняцком пригороде большого города. Что такое Сан-Паулу, рассказывать не нужно. Огромный промышленный конгломерат заводов, фабрик, контор, складов, подъездных путей на многие десятки миль. Можно в Боливию, но туда труднее.

Расстояния большие. Никаких дорожных коммуникаций. Но, и, наверное, безопаснее. Конкретно карта ничего не могла подсказать. Ниточка, чтобы зацепиться, была одна: Рус уже пребывал в свое время в Уругвае, Аргентине и сейчас вот в Парагвае. Второй раз в эти страны он не сунется. Надо быстрее что-то предпринимать, так как у янки и спецотделов местных регионов людей достаточно: они в каждой узловой точке города и дорог. Они не долго будут в неведении относительно местонахождения Руса. И тут Хуа вспомнил, что Педро настойчиво хвастался, что у них имеются свои люди в полиции, в армии. Монах начал медленно складывать карту. Если Педро не блефует и удачно завершил свое дело в лагере, то найти его будет несложно.

От неожиданно резкого звонка в номер монахи замерли. Они никого не вызывали и не ждали. Хуа подал сигнал ребятам, и двое из них бесшумно скрылись за портьерами, третий за дверью ванной комнаты. Ши пошел открывать дверь.

Вошли трое полицейских.

Глаза Хан Хуа остро и немигающе смотрели на них. Он стоял у окна лицом к входящим. Они, косясь по сторонам, медленно подошли к столу.

Старший, непривычно небритый для полицейского, нагло уставившись на на Хуа с уличной грубостью бросил:

— Господа сеньоры, ваши документы, визы на пребывание в стране.

Хуа не отрывая глаз от вошедших показал на Ши. Тот не спеша достал кейс, положил на стол, аккуратно по-чиновьичьи начал открывать замки.

Резкий щелчок послужил сигналом для всех. Мгновение-три ножа воткнулись в полицейских, как в свиные окорока. Своего Хан достал прямо в горло одним движением из рукава. Стилет вошел по самую рукоять. У полицейского удивленно выпучились глаза, разинулся искривленно в конвульсиях рот. Некоторое время он силился что-то разглядеть в монахе. Другие медленно поникли на пол, поддерживаемые отроками. Старший повалился после того, как Хуа выдернул нож. Черная кровь фонтаном брызнула на скатерть. Судорожно цепляясь за край стола, как за жизнь, труп с ускорением шмякнулся на пол.

— Рус прав, — глядя на входную дверь, задумчиво произнес монах, — чутье его не подвело. Кто же нас так плотно обложил?

Аскеты быстро обшарили карманы полицейских. Документ был только у одного, старшего. Остальные-при двух пистолетах, пакетиках с наркотой, под формой тениски с нацистской символикой.

— Это что-то новое.

Хуа ножом вырезал кусок свастики с майки.

— Надо дать знать настоятелю и Коу Кусину. При чем здесь наци.

Быстро скручиваемся и уносим ноги, рядом наверняка есть их люди.

Монахи заранее зная, что кому делать, быстро приготовили бесшумные пистолеты, к двери привязали гранату. Сами вышли на балкон. По широкому карнизу прошли несколько окон, влезли в номер. В комнатах никого не было. Открыли дверь в коридор. У их номера, нетерпеливо перетаптываясь, чего-то ожидали еще четверо в полицейской форме.

Несколько, почти одновременных щелчков из пистолетов: четыре фигуры скорбно поникли на ковровой дорожке.

По лестнице монахи быстро вбежали на верхний этаж, на крышу. Дома в старой части города стояли кварталами впритык друг к другу, местами имея общую крышу или метр-два расстояния между зданиями. Им ничего не стоило целый квартал пробежать по крышам и спуститься на грешную, но достаточно устойчивую для неугомонных ног, землю. В двух такси они быстро исчезли из опасного города.

— Дальше только в Бразилию, — в каком-то недалеком захолустье сидя на скамейке у бензоколонки решил Хан Хуа. — Только туда из этой страны удобнее перебираться. И Бразилия более удобна в смысле безопасности.

Нам надо сначала в Энкарнасьон. Оттуда через Посадас сможем быстро и без приключений добраться в Санта-Розу. Там есть наши люди. А эти ребятки из наци пусть теребят свои чубы в поисках собственных недочетов. Что-то подсказывает мне, что Русу удобнее пересидеть в Сан-Паулу.

Монах острым взглядом высматривал подходящую машину для продолжения передвижения. Но ее быстрее нашел Син. Он показал на гараж, где стоял американский джип.

Через пять минут они купили его. И немедленно покатили в направлении к границе с Аргентиной. Хан Хуа продолжал думать о выборе пути, все сомневаясь в том, туда ли он решил окончательно ехать. Но после новых размышлений приходил к выводу, что иного пути для Руса, как в Бразилию, быть не может.

Глава третья

Прекрасно растянувшаяся на многие мили панорама великолепного Рио сказочно очаровывала воображение, привлекала милыми красками безмятежного библейского рая. Сверкающими квадратами слепящий белизны высятся у теплого океана дорогие и супердорогие отели, пансионаты, дворцы и казино. Все так завораживающе чудно и поразительно. Бархатная желтизна песка бесконечных пляжей, кристально-голубая вода ласкового моря. Часть заоблачного Эдема, случайно оказавшаяся на земле вот в этом, вроде бы ничейном, месте, и над всем этим — с любовью Христос-спаситель с распростертыми, в могуществе своем над миром, руками, с необозримых высот обнимающий покорную паству. Сказка рая — да и только.

Кто не был в Рио, тот не поймет, чем притягателен этот город для богатых. Здесь, касаясь нежного песка, забываешь проблемы и конфликты.

Невозможно представить, что где-то могут происходить несчастия. Что горе так же привычно соседствует рядом с человеком, как и этот по домашнему близкий песок, на котором сидишь и который не ощущаешь только потому, что безмятежно отдыхаешь и ни о чем постороннем не думаешь.

Рио, Рио… — город воспетый высоко и нежно любящими его. Паруса, подвластные зовущему ветру, манящие за туманную даль лазурного горизонта. Сердце отчаянно рвется и ликует, кто только не был очарован этим поэтическим местом Вселенной. Имеющий деньги-никогда не проедет мимо красавца Рио. Отсюда он увезет домой радость, оптимизм, уважение к миру и спокойствию.

Так и дочь мадам Вонг, имя которой пока еще не значится в полицейских досье и церковных книгах, по-ребячьи сумасбродно тащилась от умиротворенной идиллии города влюбленных и мечтателей. Вся ее взращенная злоба, высокомерие к людям, чувство высокорожденной пропадало, когда она опьяненно вдыхала огненную страсть бесшабашного города-курорта. Она становилась добрее, терпимее. И несмотря на то, что материнское рычанье и истерика по поводу и без повода генетически завязли в ней, как заноза в самом больном месте, красоты и общественная доброта города меняли ее положительно. Подчиненные и прислуга гораздо реже слыхали срывающиеся с ее уст резкие, хамские словечки и матерщинные приказания. И это при всем том, что она много ездила по странам и континентам. Но здесь бывать еще не случалось. И вот волею прихоти, проказницы-судьбы оказалась в райском месте Южной Америки. И сразу навсегда и беззаветно полюбила этот чудо-город, чудо-сказку для принцев и принцесс.

Здесь она не смогла вспомнить, что, ее в конце концов принесло сюда. Только на третий или четвертый день ей, уставшей, но шумно переживающей от впечатлений, осмелились напомнить о сути пребывания в этом прекрасном городе. Дочь долго лежала на балконе, уставив блаженно хитрые глазки в манящие дали голубого горизонта. Она даже сначала не поняла, чего от нее хотят и почему ее об этом спрашивают. Но сознание медленно приводило память на рабочий лад. Недовольно глянув на служанку, она все же без злобы проговорила:

— Что ты думаешь, я уже совсем закомплексовалась в рулетке и забыла, зачем приехала? Время меня не торопит. — Дочь игриво помахала пальчиком на служанку. — Но мы сегодня же вечером вызовем наших охранников и они доложат нам все, что узнали за эти дни. А ты лучше подумай, чем нам заняться сегодня. Просмотри рекламные проспекты, выбери что-нибудь поновей, поэкзотичнее. Дочь снова надолго уставилась с тахты, на которой бесстыдно возлежала обнаженной, в прозрачные дали неизвестности. Неожиданно встрепенулась, внимательно всмотрелась в служанку, оценивая ее внешность.

— Слушай, псина, может ты тоже положила глаз на моего монаха?

Попробуй только. Я тебя сразу сдам в дом терпимости, сука. Ясно?

Руки еще совсем молодой девушки задрожали, и она робко запротестовала:

— Как можно, госпожа, я ведь его еще в глаза не видела.

Дочери было скучно. Она притворно прищурилась. — Я его тоже еще не видала. А вас я знаю, шкур таких. Попробуй только когда-нибудь подмигнуть ему.

— Вы что, госпожа, разве я смею. Я еще вообще не собираюсь думать о мужчинах, — растерянно лепетала служанка.

Говори, говори. Это ты моей мамаше можешь зубы заговаривать. Она добрая старуха. А мне!.. — дочь резко вскочила. — А ну раздевайся. Оценим твою фигуру.

Девушка пристыженно замерла. Она и смертельно боялась госпожу, и еще стыдилась чисто по-девичьи своей наготы.

— А-а, вот такая ты можешь многим голову заморочить. Самцы скромных любят. Ну и кобыла. Не стой, раздевайся, а то отхлещу по лицу, как базарную бабу. Не заставляй меня повторять приказания.

Бритвой рожу попорчу, ясно.

Служанка несмело скинула с себя халат, потупя взор на пол.

— Ну и стерва. Еще жеманишься. Фигура у тебя так себе. Грудь низкая, отвисшая. Одевайся. Но — хитрая. К фотографам бегаешь?

— Вы что, госпожа.

— А откуда у тебя такие манеры фотомодели, мимика. Сама детская невинность.

— Не знаю. Не должна же я развязной быть. Вы меня прогоните тогда.

— Правильно. Молодец. Я как-то и не подумала. Ну ладно, не обижайся. Это я чего-то от безделья психанула. Знаешь, мы бабы все завистливые и самодурки. Когда найдешь себе ухажера, я тебе денег дам и на свадьбу, и на приданое. Ступай. Просмотри журналы.

Служанка накинув халат быстро упорхнула из комнаты.

Дочь подошла к краю лоджии. Теплый ласковый ветерок развевал ее вьющиеся локоны волос. Она блаженствовала и настойчиво думала свое.

Только глаза бесстыже смеялись. Не опасаясь никого, победно процедила сквозь зубы: "Я ей сделаю фигуру. Отдам матери. Пусть старушатся вместе".

Подошла к телефону, набрала номер комнаты своего врача.

— Слушай Цой, зайди ко мне и заодно принеси гормональные препараты для роста грудей и вообще для полноты.

Было еще три часа по полудни. Пора было готовиться к вечернему рандеву, но мысли настойчиво возвращали ее к прошедшему эпизоду.

— Почему я такая злая? Хорошая служанка. Что она мне плохого сделала? А я, как мамаша. Пока не отойду со своей черной завистью, не успокоюсь. Моя красота не чета ей. Какая она конкурентка? Просто еще ребенком держится. Все юное проходит. Жизненные тяготы делают лица злыми, постными, отвратительными. Хотя, — дочь вспомнила свою мать, — ей скоро шестьдесят, а привлекательности у нее на десяток молодых особ. И злая, и красивая. Это, наверное, от одиночества. Дичает. Никто из нее не пил кровь по-настоящему, кроме меня. Ну, ладно, что это я, пора готовиться к вечерним развлечениям.

Дочь сняла трубку телефона, вызвала массажистку-косметолога.

Глава четвертая

ПЕРВОЕ ПИСЬМО ПОЛКОВНИКА ЧАНА

Генерал удивленно посмотрел на неожиданно резко появившегося в дверях полковника Линя. Тот быстрыми короткими шажками пересек расстояние от двери до стола и со свойственной ему скромной таинственностью и чуть заметным субординационным поклоном головы подал шефу небольшой конверт. Он уже был распечатан.

— От полковника Чана из далекой Бразилии, — с каким-то шутовским подтекстом доложил офицер.

Генерал косо и подозрительно посмотрел на подчиненного, на конверт.

— А почему оно?.. Вы что, читали?

— На внешнем конверте стоял адрес моего племянника. Но, внимательно изучив его, понял, что оно может быть адресовано только вам. Чего-то опасается наш друг, раз так серьезно перестраховывается.

Да и написал… Не иначе у него под тамошним солнцем крыша накренилась. Или девки до ума…

— Может быть, — остановил генерал, — с ним все может быть. Чан — очень своеобразная личность, хотя и не дурак. И все же он многого не хочет понимать.

Полковник любезно вынул из конверта совсем небольшой листок, на котором более, чем придурковато было написано: — "Бразилия, господа, очень скверная страна крикливых обезьян и сонных бездельников. Ягуары давно не водятся. Кругом испарения болот и нестерпимая жара от пустынь. Рио такой же непутевый, как и его обитатели. Никто ничего не делает, ничем полезным не занимается. Все поголовно гуляют, танцуют, бесятся, пьют мадейру, баб за юбки таскают. От дикой музыки голова ходуном ходит. Тяжко приболел от перемены климата. Жить охота. Тут с одним типом бутылки собираем. Выгодно. Хочется хороших девок, а платить нечем. Высылай, дорогой папаша, не скупись, бабу с бабками.

Отсыпаемся на пляже. Совсем забыл, чего сюда притащился. Решили податься на фазенды подрабатывать. В Сан-Паулу предлагают работенку: пыльную, но денежную. Хочу обзавестись законной женой. Есть одна мулатка: зверь баба-огонь и лед. Но нечем завлечь. Она очень богатая, а у меня последние трусы и те дырявые. Стыдно в борделе приличном показаться. Но зато тепло, как у нас. Размаривает. Месяц-второй совсем местным амиго стану. Привет старым завистникам. Не думайте, что здесь только один кайф. Донимают разные болезни, проблемы и проститутки. С коммунистическим приветом, блудный сын и любящий кузен".

— "Чан-Кай-Кок".

— Ну, что ты скажешь на это, дорогой? — Генерал обиженно откинул письмо. — Срам. Это докладывает полковник китайских спецслужб.

Идиотство. Докатились.

— Ничего у них видно не получается, — задумчиво теребил свои маленькие очки Линь. — Нужны деньги, нужен еще один человек. Наших командировочных явно не хватает. На самый дешевый номер не хватает, раз отсыпаются на пляже. И это полковник китайских спецслужб.

Докатились. Так и засветиться не мудрено.

— Ты меня не поддевай. Сам знаешь, какие у нас средства. А почему он нас старыми завистниками обзывает? — очень резонно вскипел шеф.

— Это не нам. Он шутит. Это тем, кто несвоевременно заглянет в это письмо. Чего-то очень остерегается, — примирительно успокаивал полковник.

— Хорош подчиненный. Свои обиды на нас валит. И мы ему подшутим.

Пришлем мелкие юани, пусть покрутится. Шутник. И прошу вас, товарищ Линь, так составьте ответ, чтобы ему попрактичнее думалось.

Контрразведчик. Пацан уличный какой-то. Наверное на след не попал, раз про ягуаров упомянул. Переменил тему с обиды на дело генерал.

— Скорее всего. — Уверенно подтвердил Линь.

— А чего он про гулящих, пьющих. К чему это все?

— Есть две причины: первое — сейчас в Рио карнавал. А второе, — полковник помолчал, не решаясь прямо что- то говорить. Но видимо служба перевесила и он, выделяя слова, медленно проговорил:-Резидентура наша ловчит, делает больше видимость работы.

— Ах, да. Да-да, — шеф, забыв свои прежние укоры, стал злым, недружелюбным. — Кто там у нас по Южной Америке? Майор Ха? Что-то давно он мне ничего не приносит по Латине. И я забыл наказать Чану, чтобы он заодно проинспектировал нашу агентурную сеть.

— Видимо уже проконтролировал, раз так резко не доволен.

— Молодец. Догадался шельмец. Все же поумнел. А вам, полковник, я ставлю задачу: проверить весь отдел по Южной Америке вместе с майором.

Никаких поблажек. Надоели. Полный отчет мне через три дня.

Генерал нервно застучал ногтем по коробке из-под карандашей.

— Если Чан в Сан-Паулу подался, значит там будет продолжать свои поиски. А фазенды причем?

— Неверное и оттуда какую-то информацию черпает.

— А насчет бабы чего это он?

— Видно, долго пробудет в Америке.

— Не выдумывай. Скорее всего новое неожиданное лицо появляется.

Все остальное у вас, полковник, пока логично. Как это вы друг друга по намекам понимаете? Ну и волки. Надо было вас туда вместе посылать.

Хотя, кто мне потом бы переводил ваши фривольные сочинения. А почему огонь и лед?

— Наверное, где-то уже стреляли и Чан об этом знает.

— Не понимаю. Убей не понимаю: с чего ты это все берешь. А трусы?

Бордель? Это к чему?

— Нужны смокинги. В высокие круги метит, — уже твердо и серьезно продолжал Линь.

— Здесь можно согласиться с твоими выводами. Но он хитер. Ловко намекает. На наших-то харчах. Мы и сами с тобой еще не прочь какую бабенку завлечь для пользы страны. — Генерал повеселел и раскованно захихикал. — А это, что его донимают болезни, проститутки?

— Полицейские. Да и мало ли еще кто?

— Но он меня все же достал: завистники. Тебя это не обижает?

— А чего обижаться? На школьной бумажке написано. Не гербовая.

— Ну тогда и пиши ему на такой же бумажке, что он Чан-Кай-Кок, артист и прочее. Кого пошлем к нему?

— Подумаю.

— Донесение составишь, дай почитать. Я ему тоже что-нибудь от Динстона попробую добавить. Сколько до Бразилии самолетом?

— За сутки управляются с пересадками.

— Может парусником отправим через Северный полюс, чтобы знал, плут, как правильно и уважительно депеши писать. Грамотей. Пусть бутылки собирает. Жизнь научит быть учтивее. Как ты думаешь, полковник?

— Так же думаю.

— Не шестери мне. Знаю, что не так думаешь. Сегодня же связника отправляй.

— Будет сделано, товарищ генерал. Сколько ящиков долларов отправлять?

— Не знаю. В каталогах должны быть расценки на самые скромные номера, питание. А на шик свой и баб пусть на бутылках подрабатывает.

От меня ему одну пустую бутылку перешлешь.

— И я пачку сигарет.

— С чего это ты такой щедрый. Левые имеешь? Не надо быть щедрее шефа. Спички перешлешь.

— Полковник ведь.

— Какой он к черту полковник. Детство у него еще звонкое и безоблачное. Думаешь он там делом занят? Напугал меня переводом и думаешь я сейчас так взял и раскололся? Не выйдет. На зрелища всякие у него там денег нет. Сразу писать начал, как командировочные кончились.

Монахи пусть ему подкинут. Они богаче. Мы бюджетники. Каждая юанька на счету. И пусть не зазнается. Завистниками нас обозвал. Пусть завидует нашей жизни здесь, дома. Скорее вернется. Торопитесь, полковник, ступайте.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — облегченно прошамкал Линь и также скорыми мелкими шажками убрался из кабинета.

Глава пятая

ЧЕРНЫЙ ПЕПЕЛ ПУСТЫНИ

Монахи осторожно ступали по раскаленному песку. Сиротливые вышки лагеря тощими скелетами торчали из земли, пугая воображение самой черной фантазией. И только двухэтажное здание казармы с крышей обзора на ней немного оживляли мертвый лик проклятой долины. Лагерь был пуст.

Отважный грифон важно расхаживал по вышке над воротами и предупреждающе взмахивал огромными крыльями, напоминая людям о своем присутствии. Следы недавнего боя виднелись везде: рваные пробоины на грузовиках, стенах казармы, проволока клочьями висевшая на столбах, кривые обгоревшие опоры вышек. Трупов не было видно. Но мусор, черный пепел жуткой сущностью вяло шелестился по земле. Кругом все было мертво и загробно тихо. Только любопытный и хозяйственный орел набрался ветоши, развесил ее на перилах вышки. Это теперь было его и он готов был защищать свою скудную добычу.

Монахи остановились у входа в лагерь. Дальше Ван пошел один. Дойдя до бетонного колодца, который служил явно не для питья, присел на край.

Здесь он хотел ощутить обстановку лагеря. Определить, в какую сторону может направить мысль свое тело после столь угнетающей местности и климата. Ван не напрягался. Просто расслабился и логично рассуждал; куда удобнее скрыться из этой пустыни, если она известна по карте. До лагеря Рус жил в Аргентине, в Уругвае. Потом в Парагвае по просьбе оппозиционных группировок. Так передавал связник. Позже он пропал. Китайцы, жившие в Парагвае, ничего вразумительного добавить не могли. Был послан Хан Хуа с молодыми отроками. Но анализ событий настораживал. С сомнениями Коу Кусина все старейшины были согласны.

Ван решил, что его присутствие в Америке более оправдано, чем кого-либо другого. Он сидел, прикрыв веки и ни о чем не думал. Ему вспомнились скитания Руса трехлетней давности. По логике событий выходило, что эта, проведенная экстремистской оппозицией операция была скорее плодом не их тактических разработок, а инсценирована теми же силами, что преследуют Руса на протяжении всего этого длительного времени. В мире ничто случайно не происходит и само собой не совершается. Если бы брат был оставлен в покое, он просуществовал бы эти несколько лет в Латине и ничего не должно было произойти из ряда вон выходящего. Сейчас Рус остался верен себе и при приближении конкретного врага скрылся один, никого не ставя под удар. Значит это могут быть только американцы. И, если конкретно, то господин Динстон, крепко обиженный собственными фантазиями и раздутым не к месту апломбом. Пора его укладывать в постель на попечение сиделки. Странное упорство Динстона. Ван поднимет много китайцев в Латине, чтобы напомнить невежественному американцу, что нельзя быть долго злопамятным и обижать большой круг людей, которые могут успешно постоять за себя.

Ван встал, неторопливо пошел к казарме, продолжая рассуждать и изредка поглядывать на одинокого орла. Аргентина отпадает, как страна, в которой Рус многим известен. Уругвай тоже. Боливия-из-за границ, которые предстояло пересечь. Тем более Чили или Перу. Бразилия-да. Эта страна и режимом благоприятна, территория огромная, береговая линия практически свободная.

Гордый грифон шумно взмахнул крыльями, оторвался от вышки и медленно, большими кругами устремился ввысь. Ослепительное солнце не могло остановить высокий полет большой смелой птицы. Скоро только маленькая точка в бескрайней синеве неподвижно застыла над земным пространством, как далеко ушедшая мысль, которую нелегко было вернуть обратно. Ван долго любовался свободой выбора могучего орла. Властелин высот и далей, тот философски сливался с космической синевой, охватывая сполна всю ее своим гордым одиноким присутствием.

— Сан-Паулу, — негромко, но уверенно проговорил он, — скорее всего там. Некоторое время он обязательно будет там, — заставляя утвердиться в своем решении, настойчиво доказывал себе Большой Чемпион.

Он еще раз поискал в небе одинокую птицу. Но ее не так-то легко было найти. Ярки солнечный свет скрывал ее в бесконечных бликах своих лучей.

Полуденный зной продолжал тяготеть над мертвой долиной: делая ее отталкивающе неземной, мрачной для вольных фантазий. Столбы вышек изгибались от нестерпимой жары, песок глухо хрустел и жутко шипел под редкими порывами ветерка. Кладбищенская тишина пронизывала все пространство ужасающим духом небытия. Время надолго замерло здесь.

Остановилось и солнце. Застыла в изначальной неподвижности земля.

И только люди, влекомые движением непрестанной мысли, тыкались в завесу времени, вершили будничное и раздвигали ширму настоящего, проникая в неизвестное будущее.

Глава шестая

Рус из далекого темного угла сонливо посматривал на детей, дружно работавших ложками над незатейливым супом. И маленький Хуан также усердно трудился над своей пайкой. И его подружки: такие маленькие, что многие куклы по сравнению с ними смотрелись здоровенными девками.

За неделю, которую монах провел в этом самодельном приюте, возглавляемом четырьмя довольно уже старыми женщинами, он привык к детям и этим сердобольным боговерующим нянькам. Тех денег, что он отдал им, хватит при экономном использовании где-то на полгода.

Предстояло раздобыть себе деньги на дорогу до Индии, для приюта лет на пять вперед. Приобрести документы. На это тоже нужны немалые крузейро.

Огромный рабочий конгломерат Сан-Паулу должен помочь. В приюте можно жить не привлекая липкого взора властей, недругов. Этот полуподвал.

стараниями обитателей был ухожен и чист. И это все на свою более, чем скромную пенсию содержали старые учительницы и врачи. Двадцать три ребенка приютились здесь. Самым старшим было около одиннадцати лет.

Как он узнал: после этого возраста дети сами уходили куда-то в неизвестность. Периодически некоторые из них наведывали приют: иногда приносили деньги на содержание новых бездомных малолеток. Никто не спрашивал их, откуда у них деньги. Дети взрослели быстро. Быстро знакомились с жизнью. И быстро узнавали, где и как можно делать баксы.

Воровство не считалось чем-то нехорошим. Жизнь требовала свое, и этим требованиям подчинялось все живущее в этом большом городе.

Сейчас Рус даже корил себя, что слишком щедро заплатил индейцам за переход границы. Не предполагал, что так все сложится. Но и не жалел о задержке в приюте. Иначе он и не смог бы.

Монах развернул газету. Он часто читал вслух детям, уверяя их, что это сказки. Нужно было вычитать уйму объявлений, чтобы подыскать подходящее. А для малышей читал так, будто бы сказочник в чужом городе выискивает подходящие места для своих сказок. И он спрашивал ребят, подойдет ли порт или какой стадион для того, чтобы принц нашел себе там дом и невесту. И когда дети, как всегда, дружно кричали «да», он предлагал им новое место и они снова восторженно кричали «да» и хором соглашались с этим местом. Сказка эта длилась у них целыми днями. Рус фантазировал, дети ликовали, подсказывали. Женщины были спокойны, что хоть в это время малыши никуда не разбредутся по соседним дворам. Но в газетах ничего толкового не находилось. Зато всем было хорошо и интересно.

Центр города монах изучил и планировал на следующий день пройтись в богатых кварталах города. Вечером зайти в казино, в спортзалы.

Где-то там должен поймать денежную жилу, сделать деньги. Выйти на дельцов, подделывающих документы.

Но неожиданное предложение пришло от старшего мальчугана приюта девятилетнего Хосе. Он с восторгом рассказал про готовящиеся соревнования по кэтчу районного масштаба. Про то, как интересно их смотреть. Только вот за вход надо платить. У малыша имелись каким-то образом добытые деньги. Но их, конечно, не хватало. Рус не стал разубеждать ребенка. Прихватив с собой еще Хуана, быстро пошли к спортзалу.

…Там было шумно, накурено, весело. Первые три поединка прошли явно халтурно и возбужденный народец начал злобно роптать. Требовал настоящих боев, острых зрелищ. Чтобы было на кого ставить бабки.

На ринг поднялся ведущий, успокаивающе объявил:

— Уважаемые сеньоры, кабальеро, чтобы у вас не имелось предвзятости и сомнении к проведенным схваткам, мы предлагаем сразиться любому желающему из зала.

Публика бурно и злорадно подняла на смех ведущего и язвенно предложила ему самому сразиться с толстяками. Тот артистично поднял кисть. Зал подчиняясь жесту немного поутих.

— Участвующий получает сто долларов, победитель двести и тридцать процентов от тотализатора.

Зал борзо затрепетал, но желающие не объявлялись.

— Решительнее, смелее кабальеро! Кто из вас? Выходите. Жизнь вы не потеряете, а деньги приобретете. Есть врач, справедливый судья, рефери.

Честная, откровенная речь ведущего перцово взбодрила народ на новые колкости и улюлюканье.

Рус не долго думал, что это его момент, когда судьба дает возможность подзаработать деньги. Он оставил малышей сидеть, подошел со стороны к судейскому столику.

— Уважаемые сеньоры, я желаю попробовать.

Выражение лиц судейской комиссии было не менее выразительно, чем охающий шумок в рядах. Судьи в больших сомнениях поскребывали подбородки.

— Здесь, парень, нет весовых категорий. Насчет здоровья у тебя как. Вернее психики. Такие шальные деньги они частенько боком выходят.

Но дружные аплодисменты в зале подсказали судьям, что публика на полном серьезе поддерживает просьбу желающего.

Главный судья некоторое время в раздумье покарябал карандашом по бумаге, даже насупился, но ухмылку спрятать на лице у него не получалось.

Махнул врачу. Тот нащупал пульс монаха, посмотрел в глаза.

Повернулся к комиссии:

— Слишком спокоен. Или не понимает, что ожидает его: или с нервами у него не все в порядке. А так отклонений по здоровью не наблюдается.

— Кто ваши секунданты? — еще надеясь на что-то, деловито потребовал судья.

Рус, не думая о подтексте, показал на детей.

— Нет, амиго. Ты чего-то совсем не понимаешь. Нужны граждане, достигшие восемнадцати лет. Не дури, ищи секунданта.

Но секундант сам нашелся мгновенно. Один из разбитных малых, каких в достатке всегда ошивается на подобных мероприятиях. Подскочил к монаху и за десять процентов от прибыли предложил свои услуги. Следом подошел еще один в очках.

— Ну что ж, — согласился судья, — три минуты на формальности, на пятую рефери вызовет вас на ринг. С кем желаете встретиться?

— Воля жребия, — с кладбищенским пренебрежением бросил Рус. Он заполнил листок участника. При нем имелся документ на машину на имя какого-то Луиса; его он и вписал туда.

Секретарь прочитал, растянул губы в сарказме, покачал головой, но подписал, показал на ринг.

…Под свет ярких юпитеров вышел спортсмен роста не очень длинного, но весом где-то к центнеру.

Зал встретил обоих дружными овациями. Симпатии публики были на стороне худощавого паренька, но ставки делались на дородного кетчиста.

…Гонг.

Добрый молодец, обученно махая и хлопая толстыми руками, быстро пошел- на монаха. Упитанный крепыш показывал зрителям, как он обхватит соперника, подкинет его словно деревянную колоду и бросит мощно на ковер ринга.

Но Рус не знал правил новой борьбы кетча: то, что там в основном многое условно-и удары, и броски, и все болевые приемы. Когда боец грозно приблизился к нему на расстояние удара, так мощно произвел прямой удар в солнечное сплетение совсем не защищаемое противником, что тот. секунды три еще постоял согнувшись, спазменно хватая воздух побелевшими губами и рухнул на пол, как подкошенный сноп соломы.

Монах отошел назад, к своему углу ринга. Секундант в бешенном восторге прыгал у канатов. Зрители еще ничего не понимая молчали и смотрели на зал, думая что противник поднимется и игра-кетч продолжится.

Рефери пригласил врача. Тот подбежал к лежащему. — Жить будет, — не понимая, чего склонился врач над поверженным, слишком спокойно для напряженной ситуации подсказал Рус.

— Дурак ты. Правил не знаешь. — Махнул рукой лекарь.

Монах подошел к судьям.

— Разве я что-то не так сделал? Не так, как они?

Те переглядывались друг с другом не зная, что ответить. Борца уже привели в чувство нашатырным спиртом. Несколько человек его группы сочувственно и с усилием несли обмякшее тело спортсмена за кулисы.

Зал зашумел. Требовал нового поединка. Соперника покрепче, порезвее. Секунданты Руса удовлетворенно подсчитывали деньги за победу и гонорар. Посмотрели на монаха: по его знаку подбежали к судейскому столику и дали согласие на очередной поединок.

Судьи не стали уклоняться. Шок первых минут прошел, подбиралась затаенная злоба к самозванному борцу. Быстро назвали следующего спортсмена.

Рефери пояснил Русу.

— Бить надо не больно. Так, чтобы падал, но вставал сам. Минимум три раунда положено отработать. Иначе недовольная публика разнесет весь зал ко всем чертям. Она платит деньги и она же играет в тотализатор, и она же хочет видеть зрелище не одну секунду, а все пять раундов.

— Вот ты, — показал он на монаха, — одним ударом отхватил двести долларов и пару тысяч с тотализатора. А публику не порадовал, не удивил, не заставил ее покричать. Ей так неинтересно. Понравится ли такое подвыпившим парням? В состоянии гроги они любой кордон полиции сметут вчистую. Публике надо зрелище, кровь, азарт, нервы.

— Много крови?.-также наивно переспросил Рус.

— А где ты ее сейчас много раздобудешь? Заготавливать заранее надо.

Он смотрел на монаха, как на привидение, не от мира сего. И, как хирург с многолетней практикой, терпеливо вопрошал:

— У тебя случайно справка с психушки не с собой?

— Всевышний миловал, — удивил его ответом Рус.

— Тогда без дурацких шуточек. Вот тебе соперник. — Показал бланк с напечатанной фамилией.

Следом судья-информатор объявил залу соперников. Несколько минут ушло на прием ставок в тотализатор. Секунданты все еще считали и делили куш с первого. Ставки по отношению к монаху оказались нулевые.

Никто и второй раз на него не ставил. Оргкомитету пришлось выставить доллар, чтобы соотношения цифр не принимали бессмысленные значения.

Да, секунданты, по условиям тоже обязаны были выставить минимум по доллару. Сейчас они были на седьмом небе. Собрано всего двадцать четыре тысячи баксов. Тридцать процентов, это семь тысяч долларов их спортсмену: значит доля секундантов по триста пятьдесят тысяч. И это всего за два поставленных доллара. Вот это вечер. Секунданты бегали около Руса, как около родного.

А публика заводилась. Второй атлет был гораздо мощнее первого.

Повыше, помускулистее. Симпатии зрителей перешли от жестокого, как им казалось паренька, к мощному спокойному атлету по имени Пабло. Ставки все пошли на мулата. Зрители требовали решительных действий и, главное, победы.

…Гонг.

Второй атлет уже более осторожно сближался с монахом. Левую руку он держал далеко впереди, чтобы не дать возможности неожиданно сблизиться противнику. Подойдя до двух шагов рискнул что-то предпринять из своего небогатого боевого арсенала. Но Рус ловко ушел вниз под руку противнику, сверкнула его рука у лица атлета, и отскочил в сторону на солидное расстояние. Борец остался стоять, но из носа обильно пошла кровь. Выбежали секунданты, врач, увезли спортсмена к углу, усадили на стул. Сделали примочки, вставили вату в ноздри.

Кэтчист снова вышел на ринг. Покрутил головой, вставляя мозги на место. Растопырил широко пальцы рук и бешено двинулся вперед. Но монах снова виртуозно ушел вниз в сторону и боковым ударом по нижним ребрам заставил борца охнуть и согнуться. Тот некоторое время постоял, потер бока, отдышался принял боксерскую стойку и под дружное подбадривание зала смело пошел на сближение. Сбитого с толку, но играющего на публику здоровяка теперь было не сложно эксплуатировать на зрелище.

Атлет внешне смело приближался к противнику, но боязливо водил руками перед собой, стараясь схватить или хотя бы внушительно пнуть кулаком, но находил только пустое место. Монаху оставалось играть в кошки-мышки с оппонентом, ловко манипулировать своим телом, придумывать что-то, чтобы веселее позабавить публику. Он проделал несколько подсечек с инерционным движением противника, и тот, плохо разбираясь в законах физики, с грохотом гремел на настил. Это шоу неистово веселило зловредную, безжалостную к судьбе простоватого оппонента публику. Удар сбоку в колено, которым монах заставил упасть атлета оказался слишком травмирующим. Кэтчист не смог продолжать бой. Но раунд закончился и за имевшуюся минуту, спортсмену наложили тугую повязку.

Следующий раунд. Но это уже было неинтересно. Боец откровенно боялся. Больше отступал и крутился, стараясь не упустить из виду монаха. И никакие подбадривающие возгласы из зала не могли заставить его активизироваться и проявить себя с лучшей стороны. Он стоял в центре, вытянул руки вперед и только следил за своим визави. Рус находился на расстоянии вытянутой руки, но мулат никак не мог схватить его и зал больше покатывался от смеха, чем сожалел о своих вкладах в тотализаторе. Выловив момент, Рус снова поймал атлета на подножку, тот неловко упал. Сразу не смог подняться. Секунданты подтащили его к углу. Стопа борца приняла красно-синий цвет. Бой остановили. Рефери объявил монаха победителем.

Судья подозвал Руса.

— Тебе, амиго, надо не в кетче выступать. Иди в бокс, каратэ. Ты калечишь людей.

— Сеньор, вы сказали, что надо кровь: она есть. Опять что-то не так?

Судья махнул рукой.

— Ты виноват в том, что ты ничего не знаешь и ничего не понимаешь.

Где ты родился? Весь мир знает кэтч, а ты нет. Но ладно. Все в прошлом. С более сильными соперниками ты не побоишься сразиться?

— Если заплатят, то можно, — тоном договаривающейся стороны охотно добавил Рус.

— Заплатят. Через недели три состоится городской турнир. Если не боишься, попробуй. Может какой бой и выиграешь. Деньги сделаешь.

Подберем противника попроще, с тотализатора куш хороший снимем. Одного боя хватит. Согласен?

— Согласен, — как о чем-то несущественном произнес монах.

Принесли деньги за прошедший бой. Доля победителя этот раз оказалась немного меньше.

— Странно, — удивился Рус.

Главный судья довольно пошевелил губами.

— Я рискнул на второй бой на тебя поставить. Доля, соответственно, каждого уменьшается. Математику знаешь?

— Знаю, — понимающе ответил монах.

— Мне надо было больше на тебя ставить. Я был уверен, что ты все равно будешь по-своему делать. Удар у тебя слишком жесткий. Можно на этом умно сыграть. Скорость поразительная. Вижу, нуждаешься в деньгах.

Можем с тобой скооперироваться. Возьми адрес моего спортивного зала, приходи, подготовим более основательно.

— Спасибо, сеньор. У меня своя система подготовки. Скажи: где и когда. Я приду. Ваше дело все организовать.

— Хорошо. Учти, что нас могут выгнать с турнира, но деньги свои мы получим. Вот тебе моя визитка: на ней все написано. Только не подведи меня. Позвони за день до соревнований.

— Позвоним, — скромно, с акцентом бросил Рус.

Домой он с детьми шел вдохновенно. Зашли в магазин, набрали всякой всячины и на всех. В приюте старушенции ахнули от невиданного изобилия. Накрыли праздничный стол, рассадили детей. Через четверть часа приехала машина, привезла телевизор.

— Это дольше будет удерживать детей в приюте, — пояснил монах удивленным женщинам. — Может вы сумеете еще класс какой для них организовать?

— Сможем. Как же. Мы ведь сами в прошлом учителя, — почти одновременно затараторили женщины. — Деньги только надобно на учебные принадлежности. Но такие суммы. Нам бы кормить более менее постоянно детей.

— На первое время имеется, а там придумаем что-нибудь.

Подключили телевизор. Теперь малыши все сидели возле него.

Рус ушел в дальнюю комнату. Теперь ему дети перестали досаждать, как раньше. Сел, стал размышлять над дальнейшими планами. Выходило, что раньше, чем через месяц все равно у него не получится покинуть Бразилию. Прикидывая, где еще можно было бы раздобыть деньги, неожиданно увидел у дверей самую взрослую девочку приюта Дину. Ей шел четырнадцатый год, и она в полной мере помогала по содержанию детей.

Девушка была тиха, неприметна, и Рус ее даже как-то почти и не видел.

— Рус.

Монах посмотрел на нее.

— Купи мне, пожалуйста, какое-нибудь платье.

Что-то кольнуло у него в груди, и он уже внимательней вгляделся в Дину.

— Купим. Пойдем вместе. Мне как раз нужно завтра в центр.

— Только хорошее, — уже смелее проговорила девушка, но почему-то потупив взор.

— Дина, завтра ты сама выберешь себе платье.

Ее тихое, скромное обаяние трогало его. Она всегда молчала, выполняла в приюте работы младшей няньки. Хотя здесь дети почти все делали сами. Дина подняла глаза. Столько в ее очах было молчаливой просьбы и покорной грусти, что Рус, даже зная, что в любом случае выполнит ее просьбу, поторопился еще раз успокоить, чтобы не видеть на ее лице детского страдания.

— Бабушки экономят. Они боятся, что ты скоро уйдешь, и мы снова будем вести полуголодный образ жизни. Я уже взрослая, а работу найти не могу. Воровать не хочу.

Рус не знал, что можно сказать на эти слова. Он столько видел за эти годы в Южной Америке детских трагедий, столько, страданий, что готов был все деньги мира отдать им, лишь бы не видеть, не слышать детских слез и слов.

— Дина, не думай ни о чем. Завтра мы обязательно сходим в город.

Надо посетить кое-какие районы, ты поможешь мне. С тобой ко мне полицейские не будут привязываться.

Глаза девочки засияли, она захлопала в ладоши;., весело вскочила и убежала.

Глава седьмая

Раздосадованный Динстон понуро сидел в недостроенном холле большой фазенды с более чем хмурым и злым Скорцени. Перед ним находился уже не тот легендарный громила, любимчик фюрера, Отто Скорцени с гордым и холодным взглядом стопроцентного арийца. Бутылка традиционного шнапса-одно из немногих оставшихся удовольствий старого диверсанта.

Тонко нарезанный бекон, небольшая свора псов охотничьих пород, телевизор и…и старые тяжелые думы, пустые надежды на несвершившиеся мечтания. Да и какой человек с большим прошлым не мечтает даже тогда, когда ему завтра уже туда… Больной, убогий человек. Но мысль есть мысль. Она не убиваема, не уничтожаема, не исчезаема, не истощаема.

Если, конечно, не в больной голове деградирующей личности. Она в поисках лучшего из того, что ей известно и лучшего из того, что имеется. А если и не известно, все равно мечтает, ищет. И это уже не от выдуманной, холодной, совсем не эмоциональной материи. Это от чего-то далекого, всевышнего. Он, оно так заботится, чтобы его паства всегда надеялась и жила ожиданиями светлого, лучшего, вечного. Может это лучшее и есть тот потусторонний мир, о котором хором твердят попы всех без исключений религий. Но не дано об этом знать человеку при жизни на этом свете. Иначе без мечты, без надежды жизнь превратится в пресный отхожий водоемчик. Тогда уж лучше смерть, небытие. Так спокойнее. И мысль, страждущая и хнычущая, тебя не потревожит.

Так по-философски серьезно и глубоко размышлял старый ветеран вермахта Отто Скорцени. Осунувшийся, оплывший старикан, громко и неприятно чмокавший губами, довольно часто подливал себе шнапса и с удовольствием, даже более традиционно, картинно прикладывался к старой, армейской алюминиевой кружке с серебряной цепочкой. Взгляд его сохранил какую-то долю остроты, старческой сутяжности. Но сейчас эти высокие атрибуты прошлого и настоящего более походили на застывший взгляд оцепеневшей старой жабы.

Брезгливо рассматривая историческое, с помпезным выкатом глаз существо, Динстон иногда нервно поддергивался. Он с ужасом подумывал: "неужели и он когда-нибудь так опустится". И для своих родных и знакомых будет более походить на героев бальзаковских книг, автор которых более, чем гротескно сумел показать их в отвратительном и неприглядном виде. С отцовским сожалением посматривал на подвыпившего старика. Тот сам себе чего-то ухмылялся и сам же себе время от времени аккуратно подливал. Хмель от такого же угощения довольно цепко тронула полковника: он выпрямился и, настойчиво упираясь нетвердым взглядом в эксдиверсанта, сквозь зубы неудовлетворенно процедил: — Дорогой Отто, прошу извинить меня, но ваша бригада работает также безграмотно, неуклюже, как и крашеные конторы Южного Китая. — Полковник шумно прихлебнул из граненого фужера. — Чего ты теперь стогнешь? Я предупреждал. Надо основательно готовиться. Стрелять первыми.

Скорцени продолжал жевать губами и любовно разглядывать свою помятую, тускло поблескивающую фронтовую подругу. Подлил в нее еще крепленой жидкости. Вся его старческая немощь с чем-то очень упорно боролась внутри. Но он крепился, мотал головой и по новой опрокидывал кружку в раскисший рот. Затем поднял злобные глаза, замутненные временем, пальцами взял кусок бекона. Сипло зашепелявил:

— Ты не предупреждал, что будет игра без правил. Следовательно, ограничил нас рамками закона. Мои люди, один наш полицейский погибли от того, что всю операцию разыгрывали на основании законополагающих действий.

Динстон только усмехнулся этим, вполне логичным, обоснованиям.

— Что ты мне несешь? В том, что они обучены и опасны не менее, чем наши коммандос, я указывал с самого начала. Что они осторожны и не подпускают близко к себе никого, тоже предупреждал. Что они стреляют при малейшем подозрении, не один раз напоминал. Этого от них требует жизнь. Они все время в состоянии войны или со своими бандами в Китае, или с пришлыми в горах. Все время на взводе. Вы ведь тоже возглавляли одну из многих экспедиций в Тибет до второй войны, и прекрасно все представляете.

Скорцени согнулся, больше ссутулился, с невысказанной обидой уставился на огонь камина.

— Ты на меня не кричи. Ты не имеешь право повышать на меня голос.

Я Скорцени. Во всей вашей поганой Америке не найдется такого боевика, каким был я. У вас только в кино супермены. А в жизни вы обывательское дерьмо. Из вас лезет чиновничья спесь так же, как когда-то из голов наших генералов. Гладко было на бумаге да забыли про овраги. Погибли мои люди. Понимаешь? Стратег. Посмотрел бы я на твою физиономию.

Руководство ваших служб буквально через час отдало бы тебя под суд. Ты подставил нас. Сам в стороне. Борман предупреждал, что полковник Динстон всегда чужими руками каштаны из огня выдергивает. Так оно и получилось. Доблестного слугу фюрера на старости лет подло обманули, как какого отставного. И Интерпол не дремлет.

У Динстона от нелицеприятной речи закололо в висках, и он резонно поторопился изменить обиженный ход мыслей старика. Понимал: если дать Скорцени памятью уйти в прошлое, то мелкие амбиции и спесивость защитника нации взбухнут до такой степени, что вернуть его обратно к делу можно будет только на следующий день, когда он окончательно протрезвеет. Приподнялся. Взял кочергу, поковырял в камине головешки, искоса посмотрел на старика. Тот начинал мирно посапывать. Вернулся в свое кресло.

— Не обижайтесь, Отто, — повышенным тоном и резко заговорил полковник. Скорцени очнулся, медленно приподнял голову. — И вы правы, и жизнь не дает нам право считаться правыми. Не поносите Америку зря. Вы прекрасно знаете, что старина Мюллер ради самой Америки пальцем о палец не ударит. И должны догадываться, что указания идут не столько от меня и американских госдепартаментов.

Скорцени застыл, опустил свою кружку, невидящим взглядом уставился на Динстона.

— А почему он сразу не сказал, что вы тоже из святого ордена.

— Ну, пока об этом еще рано говорить. Но вы лучше меня знаете, что Мюллер до конца скрытен и долго будет наблюдать, пока что-нибудь новое приоткроет.

Отто перестал прикладываться к кружке, соглашаясь, кивнул головой.

Полковник уже по-дружески, продолжал внушать эксдиверсанту.

— Признайтесь, Отто: когда вам подставили группу китайца в Асуньоне, который громил взбунтовавшийся лагерь, вы имели все шансы уничтожить монахов.

Скорцени тяжело придвинулся к камину, взял щипцы, подложил коротенькое полено в огонь. Долго молчал, мучительно собираясь с мыслями.

— Я и сейчас не понимаю, где мы ошиблись. Они не должны были стрелять в полицейских. Даже, если в чем-то сомневались. Против законной власти никто не рискует просто так выступать. Не вижу никакой логики. Хотя на их месте я тоже бы так поступил. После лагеря только дурак мог предполагать, что останется незасвеченным.

Динстон теперь старался говорить голосом более учтивым, чем до этого.

— Да, дорогой Отто, это опасные люди.

Скорцени мстительно скривился, его дряблые губы сложились в отвратительную гримасу.

— Мои не менее опасны. Моих много. Я с этих монахов теперь не слезу. Они попирают законы. И я также с ними буду действовать.

Полковник с сомнением полемизировал:

— В том то и дело, что они держатся рамок закона.

— Тем хуже для них, — резко обрубил Скорцени и захихикал, — кто закон соблюдает, тот слаб. Беззаконие правит миром. Сталин-какая сволочь.

Необразованный, но понял эту истину. Ввел беззаконие в ранг закона и выиграл войну. И как! Он действовал подобно Чингисхану, как Тамерлан: солдат для него ходячая кукла, исполнитель. А мы, законники, что-то блюли. На Запад поглядывали. Конституцию соблюдали. Теперь в нас наши потомки плюют. Позор великой нации. В который раз. Гибель ее цвета.

Потери исконных земель. Кто это вернет? Закон? Никогда. Вы, гринго, самые хитрые: первыми против наших границ выступаете. Боитесь вы нас.

Наша нация организована, умеет работать, умна, сильна. Когда мы поднимаемся, вы всем миром против нас идете. Вот ваш самый скрытый закон беззакония. Америка от всего мира требует соблюдения закона. А сами? Вы богаты. Потому и хитры, как евреи.

Динстон не нашелся, что ответить, но умно резюмировал:

— Времена меняются, меняются отношения, дорогой Отто.

Скорцени саркастически зашелся в ехидном смехе, перешедшем в удушающий кашель. Отхаркавшись и сплюнув в камин, он долбил недалекому американцу свои философские находки.

— Какие времена? Кто выдумал это слово-тот гениальнейший обманщик всех времен. Какие времена? Я живу. Я не слышу хода времени. Где оно это время? Где та спираль, на которую хитро накручивают дураков? Мы стареем-это да. Но это от нервов. Время стоит. Материя медленно переваливает в своей массе с бока на бок. Какое движение во вселенной?

Это людишки переламывают землю. Отбирают друг у друга территории, замки. Ищут место на голове другого, куда можно посильнее засадить дубинкой. Вот и вся последовательность времени человеческого. Ученые пудрят мозги,

а простолюдины, раскрыв рты до ушей, скопом летят в прорубь застывшей вечности. Вот ваше время. Считаете дни. Записываете.

Летопись ведете. Идиоты. Что вы иронизируете, полковник?

Динстон совсем Нейтрально пожал плечами, хлебнул виски, занялся сигаретой.

— А-а, — злорадно прогнусавил Скорцени, — молчите.

— А что говорить, Отто. Вас интересует пунктирная линия времени, меня нет. Я ведь пришел к вам не за этим.

Скорцени тяжело вздохнул, выпрямился, переспросил:

— А почему пунктирная?

— Наверное потому, что не каждый отрезок времени человек ощущает своим нутром.

— О, это что-то новое. Надо будет поразмыслить. Дай, я запишу себе для памяти.

Ослабевшие пальцы эксдиверсанта старательно выводили буквы. Его губы удовлетворенно что-то нашептывали себе.

— Так, господин Динстон, я запамятовал, чего это вы смалите мои хорошие сигареты и щедро смакуете мой прекрасный шнапс?

— Отто, я лично для вас пришлю ящик шнапса и ящик сигарет.

— Буду откровенно благодарен. Борман собрался очень долго жить и очень экономит на старых товарищах по партии.

— Отто, я заплатил за проведенную операцию.

— Заплатили, полковник. Но заплатили Борману. А тот складывает их, как ростовщик проценты. Я этих долларов не вижу.

Динстон охотно полез в карман пиджака, вынул пачку дензнаков.

Аккуратно положил перед Скорцени.

— Примите, Отто. Я вас очень уважаю и поэтому, думаю, что эта сумма вас положительно взбодрит.

— Несомненно, полковник. — Скорцени облизнул губы и подержав пачку на весу, быстро сунул ее в ящик малого стола, на котором находились и шнапс, и бекон. — Нас, старых преданных вояк, всегда обходят те, кто ближе к деньгам. Одни делают дело, другие делают деньги на тех, кто рискует. И совсем стараются не платить за кровь, за жизнь. Учтите полковник на будущее. Чтобы с вами подобное не проделали ваши начальники.

— Отто, Америка уважает своих граждан и не скупится оплачивать проделанные услуги.

— Ой не каждому. Ой не каждому, уважаемый сэр Динстон. И у вас при вашем богатстве не для каждого чековая книжка.

— Для тех, кто служит свободной Америке.

— И все равно не каждому, дорогой полковник. И у вас имеется множество неприятных коллизий на сей счет.

— Ну, предателям никто никогда не платит. Так на чем мы остановимся, уважаемый Отто?

Полковник выжидающе уставился на диверсанта.

— А чего нам останавливаться. Звоните, приезжайте. Мы всегда к вашим услугам.

— Прекрасно. Наверное, где-то на днях мы уточняем местонахождение монахов. Все наши агенты подняты и, думаю, недолго китайцам быть инкогнито. Дадим им бой.

— С большой охотой, полковник. Вовремя только звоните. Мы теперь тщательно будем готовиться. И подробности нам все передавайте.

Динстон встал.

— Не буду вас больше задерживать, Отто. Меня ждут. Откланиваюсь вам. Всего хорошего.

— И вам удачи, полковник. Вы для меня самый приятный гость. Буду ожидать вашего звонка.

Скорцени тоже постарался встать, провести Динстона до выхода. Но, видно переоценил свои силы. Голова уже была с избытком перегружена мыслями и шнапсом. Ему не удалось подняться с глубокого кресла и он остался расслабленно сидеть и тихо посапывать перед камином.

Глава восьмая

Отдаленная глухая фазенда в предместье Рио. — Хан Хуа мы сможем найти в ближайшее время?

— Сам отыщется. Через три-четыре дня все здесь соберутся.

Коу Кусин долго смотрел за морской горизонт. Быстро опускался вечер и вместе с темнотой также темнело его лицо. Он прошелся вдоль небольшой террасы, отвесно нависшей над прибрежной полосой песка.

Волны монотонно накатывались на берег, издавая шуршащий звук; отчего на душе становилось спокойнее и безмятежнее. Но мысли, как и волны, продолжали свою непрестанную работу.

— Ван, и все же мне думается, что ты рановато расслабился.

Старый воин сидел в плетеном кресле и так же вдумчиво созерцал закат, темнеющую природу. Он хорошо слышал слова "Хун Гуна", но мысль, настойчиво державшая его в напряжении, в той же степени не давала покоя и Карающему Глазу.

— Здесь вся страна расслаблена. Все только и делают что играют, поют, напиваются. Мы со своими постными харями не вписываемся в здешний колорит. А это Рио- он создан на радость бездельникам. Нам нет смысла кидаться в разные стороны. Наши связники через цепь агентов передадут Хану, что мы здесь, и через неделю он сам объявится. А вот следы Руса пока еще никому не известны. Неужели все так серьезно, что он своих связников не успел предупредить.

— Возможно, он сейчас всех одинаково опасается.

— Да, скорее всего так. И, если это все так, то дальнейшее произойдет очень похоже на одиссею трехлетней давности. Мы будем идти по следу со своими противниками, и, как они, предугадывать очередные шаги нашего брата. С той лишь разницей, что тогда мы были дома. А здесь? Полиция незамедлительно сядет нам на хвосты.

— Может мы здесь и не найдем Руса. Но по следам его преследователей сможем двигаться за нашим братом. А как твои предположения насчет Сан-Паулу.

— Это просто мои предположения. Других пока не имею. Сердце наставляет.

Коу согласно кивнул. В руках он покручивал шестнадцатикилограммовую алебарду с кривым саблевидным наконечником.

Изредка она резко застывала в его жилистых руках и он, уставившись в темную даль, что-то напряженно выискивал в складках своей памяти.

Продолжая сомневаться в выдвинутых решениях все же дополнил беседу очередной новостью.

— Странно. Наши агенты, вернее… — монах снова надолго замолчал.

Медленно пройдя несколько шагов, быстро покрутил вокруг запястья боевую алебарду. Воткнул ее в пол, снова заговорил. — Даже не знаю конкретно от кого. Но пока это выглядит так: руководство профсоюзов и бедняцкие комитеты просят китайскую диаспору в Сан-Паулу помочь во время демонстрации. Они хотят прорваться сквозь полицейские заграждения к зданию мэрии, вручить свои петиции и прочие требования.

Ван поднялся, подошел к краю террасы. Внизу двигались темные фигурки монахов: они одновременно несли охранные функции и тренировались с саблями, шестами, цепями.

— Я тоже слышал об этом. Оппозиция в городе серьезно готовится к профсоюзной акции. Очень большое количество безработных, нищих, бездомных. Дети бегают по улицам, собирают милостыню, копаются в отбросах, воруют. Полицейские их просто стреляют. Вот и все решение социальной проблемы.

Коу выдернул алебарду из досок пола и с силой метнул ее в большущее дерево, одиноко стоящее в стороне от террасы.

— Мы проанализировали события последнего года, пришли к выводу, что многие выступления городской бедноты были довольно грамотно организованы и проведены. Поступали со стороны неоприходованные деньги. Митинги и демонстрации почти всегда заканчивались жестокими побоищами между полицией и демонстрантами. Сами пролетарии и бездомная беднота не имеют организаторов такого масштаба, да и просто финансовых возможностей. Нужны листовки, плакаты, нужно организовать все буквально в течение нескольких дней. Разрешение властей наконец. Это под силу политическим силам, но никак не стихийной эгоистичной по своей природе массе народа.

— Эти сомнения и мне не дают покоя. Наши резиденты тоже высказали подобные опасения. Но они объясняли подобные эпизоды больше с политической стороны, нежели с провокационной. Местные финансовые воротилы, сельская олигархия делают все для раскола рабочего движения.

Однозначно никто не имеет подробных сведений. Но меня более тревожит, что наш старый знакомый господин Динстон очень часто посещает эти края. Для него тоже нет особых проблем организовать различные сходки и провокации в любой стране Латины. Здешние чиновники от мелкого клерка до президента в рот смотрят американцам, лишь бы угодить их требованиям. Так что, следуя известным последним событиям в лагере, очень возможно, что янки нащупали нашего брата и выслеживают его.

Полковник нас пере играл. Не смогли мы полностью замаскировать Руса от глаз американской агентуры. Вот вам пример, когда недостаток интеллекта восполняется раздражительной настойчивостью. Недооценили мы его злопамятности.

Коу Кусин уже почти сливался с темнотой. Он застыл, как сухое дерево, и только голос его продолжал жить напряженной жизнью.

— Так на чем нам следует остановиться?

— Надо, по возможности, помочь людям.

— Но ты же сам согласен с тем, что это провокация. Они уже не были видны. Густая темень окутала все окрестности и только высокие звезды ярко светили в близком космосе.

— Провокация. Но кто, если не мы. Да и, наверное, это единственная возможность обнаружить Руса.

Коу с сомнением смотрел в предполагаемую сторону нахождения Вана.

— Чего не мог ожидать от тебя, так только этого.

— И я не ожидал, — негромко засмеялся из кромешной темноты Ван.

— Но… Мы две недели в Латине. Я присмотрелся к местным обычаям.

Спровоцировать бедноту на крайние выступления не составляет труда.

Впрочем, как и у нас в Китае. Сердце не камень. Вы видели детей?

Ощущаете тяжелое давление на совесть? Мы не имеем право отказать.

Вернее: отказать мы можем, но помочь должны.

— Ван, ты начал часто иносказательно высказываться.

— Да, Коу, мирская жизнь учит иносказательности. Иначе в этом мире трудно сохранить себя. Борьба между словами, мыслями, делами. Вот сверхжесткий треугольник взаимоотношений людей, который не каждый в состоянии соблюдать. Тех, кто не может лавировать, называют недотепами, недоумками. Проститутки ценятся, а добродетельная женщина это проста дура, которая не умеет правильно жить. Мир кривых зеркал.

Нам приходится принимать эти правила. По всем имеющимся на сегодняшний вечер сведениям Динстон и его компания не извещены, что наши группы здесь. Хан Хуа засветился в Парагвае. Он правильно поступил. Думаю, его тоже активно ищут. Но он опытный волк. На нем янки много зубов обломают. Хан Хуа не церемонится. Это жесткий кремень с холодным огнем. Думаю, что к моменту демонстрации мы будем многое, если не все, знать.

— Но полицейские наверняка получат приказ открыть по демонстрантам огонь.

— Наверное, все гораздо серьезнее. Те же полицейские будут ширмой для иных сил. Власть на себя такую юридическую ответственность не возьмет. Динстон, очень возможно, готовит германских наци, отряды боевиков плантаторов. Он уверен, что Рус появится в рядах демонстрантов.

— Крайнее предположение. Но зачем ему это?

— Демон он. И какой-то очень темный представитель спецслужб.

Когда всю жизнь что-то не получается, приходится готовиться серьезнее, привлекать самые различные силы. Вспомните наши горы. На что голова полковник Чан и тот привлекал многочисленные банды. Это дома. А здесь?

Динстону только вынимай доллары. Под эти темные знамена соберутся все, кого семья не держит.

— Может образоваться очень большая давка, а с ней и западня.

— Оно все так и будет. — Очень спокойно, даже сонно тянул Ван.

Динстон многому у нас научился. Мы с тобой не можем оставаться здесь, пересидеть в этом прекрасном содомном городе. Но, Динстон примитивен; повторяется. Сколько он уже организовал этих демонстраций. Думаю, Хан Хуа тоже в Сан-Паулу, в противном случае мы бы знали, где он находится. Хуа не хуже Динстона чувствует след.

— Сильно. Против такой уверенной интуиции трудно что-либо противопоставить. Только время сможет или подтвердить или опровергнуть твои мысли. Но наших сил на эту демонстрацию не хватит.

— Почему? Никто не знает, что наши группы здесь: даже полковник.

Весь вопрос в отвлечении наблюдателей американца. Если мы сможем это сделать, то снова Динстон останется с грязным носом. От нас только один Мин держит связь с местной оппозицией. Трое наших ребят пусть страхуют и охраняют его.

— Все же, имеем ли мы право так рисковать?

— Имеем. Я не переступлю себя. Нельзя позволить янки заниматься беспределом.

— А Маккинрой?

— Никаких сведений на него пока нет.

— На улицах будет скопище народу. Мы растворимся в этой массе.

— С твоей группой нас двадцать один человек. Где-то Хуа подключится: это еще пять человек. Главное отрежиссировать весь спектакль данного мероприятия. Где-то предугадать американца, упредить, изолировать от информации и возможной помощи со стороны.

Если решатся стрелять, то только с крыш. Будут провоцировать. Ему надо кровь полицейских. Вот тогда может лучиться большая кровь и большие жертвы. На чердаки надо организовать массу детворы с несколькими взрослыми. Понадобятся гранаты. А вот банды наймитов придется разгонять нам. Сделать это необходимо быстро: две-три минуты и исчезнуть. Наемники могут открыть стрельбу. Слезоточивый газ надо взять с собой. — А полицейские?

— Их оттеснит народ.

— Сколько дней у нас есть?

— Около двух недель. Но все уточнит Мин.

— А, если к этому времени выйдем на Руса?

— Тогда есть основания еще раз поразмыслить над иронией бытия. Но помочь людям все равно придется. Рус один был и не остался в стороне.

А мы целой бригадой здесь и, как хорошо оплаченные, будем тихо отсиживаться? Хоть раз в жизни пусть увидят латинцы, что и с других континентов им могут крепко помочь.

— Рискуем людьми, Ван.

— Рискуем. Но для этого и живем. Господь потом рассудит всех нас.

Глава девятая

Третий день группа Хан Хуа скрытно маневрировала по Сан-Паулу, пытаясь обнаружить слежку за собой. До этого им тоже пришлось совершить не безопасное путешествие по экзотической Паране. Монахам судьба подкинула несколько неприятных инцидентов. И хотя обошлось без стрельбы, опасная обстановка продолжала держать группу в постоянном напряжении. Трудно было после всего этого определить: случайности были в джунглях или все же кто-то плотно шел по их следам. Может там были и настоящие пограничники.

Сейчас, находясь в более чем скромных комнатах пригородного отеля, молодые ребята поочередно посматривали в небольшую подзорную трубу, изучая окна противоположных домов. Пока все нормально. Улица тоже не вызывала беспокойства.

Хуа неподвижно сидел у стола и, глядя куда-то сквозь конструкцию арбалета, что-то настойчиво рассчитывал, прикидывал. Когда внешне ничего не вызывало беспокойство, он обращался к своему внутреннему голосу, по дискомфорту состояния определял возможность близкой угрозы.

Это не было чем-то новым: подобной подсказкой седьмых чувств пользовались во все времена те, кто не считал зазорным прислушаться к голосу "внутреннего разума". Но более положительным для аскета было то, что по отношению к Русу не было пустого заряда. Значит брат где-то рядом, в городе. Сутки-двое они проведут в разъездах, изучая улицы города, после начнут прощупывать бедняцкие кварталы в поисках исчезнувшего брата.

Погиб связник в Гонконге, и этот трагический факт не давал монаху покоя. Он усиленно искал связь между гибелью, лагерем, Русом чередой происшествий с его группа в Асуньоне, на Паране. Информации вроде бы уж было немало, но логического контура сложить пока не удалось. Сейчас очень кстати была бы свежая информация со стороны. Но следовало еще продолжительное время отсиживаться на дне. К своим информаторам решил наведаться позже, прояснив ситуацию с преследователями. Может быть на некоторое время его группа и оторвалась от погони; но на сколько дней, покажет время.

И все же необходима информация со стороны. Хан Хуа вынул кодированную книжку с номерами телефонов в городе. Через десять минут он уже договорился встретиться с агентом недалеко в старом парке.

Каждый из отроков знал, где ему находиться во время встречи с информатором.

Но ничего нового, нормальный с виду, парень не передал. В городе, кроме внутригородского, бытового, ничего подозрительного не происходило и не намечалось.

— Как у вас со временем? — как бы невзначай и не серьезно спросил связник.

Хуа в упор уставился на информатора.

— Странно. А почему тебя это интересует?

— Профсоюзы, оппозиция готовят внушительную демонстрацию в поддержку требований рабочих. Собирают силы. Неплохо было бы кое в чем им помочь, особенно там, где завяжется драка.

— А нам зачем драться?

— Как? — смущенно недоумевал парень. — Мне рассказывали, что вы в Китае первоклассные бойцы.

— Кто говорил?

— Все говорят.

— Откуда здешние могут знать, что мы можем там, на родине.

Не знаю. Все так рассказывают.

— Это тебе про повстанческую историю Китая рассказывали. В старые времена люди знали и умели драться, — успокоил любознательного коллегу Хан. — А мы здесь совсем с другими целями. Мы корреспонденты. Мы для своих оппозиционных газетенок стараемся.

— Так и мы для оппозиции. Надо помочь.

— Что ты заземлился на этой теме. У них своих драчунов хватает. А мы сугубо штатские люди. Бокс смотрим только по телевизору. Да и тебе какая с этого выгода?

— Наше участие в рабочем движении — серьезно, с политической интонацией пояснил агент, — позволит нам легче развивать торговые отношения в рабочих кварталах и вживляться всей китайской диаспорой в местные условия.

— Опять же странно, — задумался Хуа. — Это нужно Мао, но никак не нам. Социальная политика не входит в наши задачи. Ваше дело тихо жить, никому не мешать и меньше мозолить глаза местным властям. Вы работаете на будущее.

— Для этого нужны деньги, связи, новые места, — настойчиво, но тактично упорствовал китаец. — Почему не помочь людям.

— Мы журналисты, газетчики, дурья твоя голова. Мы социологи и психологи. Мы изучай страны Южной Америки для своих исследовательских работ. Как мы можем драться, если мы не умеем этого делать. И зачем нам это? Посмотреть, записать вашу демонстрацию м может. Но, я вижу, деньги вас портят. Для своих целей вы используете и пролетариат, и эмигрантов, и всех далеких от политики людей. Вы стали мелкие буржуа.

Возникшие новые мысли в неспокойной голове аскета, заставили его замолчать и надолго задуматься. Ему резонно пришло на ум, что так и Руса уговаривали солидарничать на благо тех, кто, имея деньги, хочет иметь их еще больше.

Хан Хуа взял связника за плечо. Его мощные пальцы так сдавили тело соратника, что у того ноги ослабели от боли и тело повисло на руке.

Монах пристально посмотрел в глаза парня: взгляд того не лгал. Хан отпустил его. "Вполне может быть, что и эти хитрые обмануты. Нужно проверить всю диаспору. Среди них может быть уже полно подкупленных и стремящихся к власти среди диаспоры".

Хуа остановился на мысли, что он сможет быть где-нибудь рядом во время демонстрации. Может быть там случится заметить Руса. Все может быть. Но связнику сказал:

— Вы и сами сможете справиться с полицейскими. Наше дело-исследование социальных процессов в обществе и в отдельных слоях населения. Катаклизмы и быт. Понимаешь. Мы ученые, исследователи.

Связник залебезил перед ним, быстро откланялся, ушел. Жестокая хватка Хуа лишила его всяких сомнений относительно ученых степеней приехавшего. А сам монах еще долго рассуждал над словами местного китайца, подтвердив ребятам, что очень возможно, что Рус уже в этом городе.

Син и Ши попросились пройтись по ближайшим районам.

— Не торопитесь, ребята, — остудил горячие головы молодых воинов Хуа, — что-то здесь и без нас очень интересное готовится. Встречи будут боевые. Готовьтесь к худшему и не расслабляйтесь.

Глава десятая

— Мистер Рэй, не зажимайтесь. Послужите еще немного американской нации. Никто ведь не знает, что может случиться завтра.

— Господин полковник, по контракту я уже давно служу американскому народу. Да и что может случиться завтра?

Майор с удивительной для себя легкостью просто игнорировал просьбы бывшего начальника. И после каждого очередного монолога ему становилось свободнее, будто бы он быстро скидывал неудобную обувь фирмы "Динстон энд кэмпани". Рэй уже и сигареты закуривал, не испрашивая разрешения экспатрона. И даже, но это видимо больше от оставшейся неловкости, не предлагал ему своих.

Хмурый глаз Динстона все это подмечал, но сам он ничего поделать не мог. Майор был не только ловкой канальей, но и с удивительным тактом и сарказмом отстранял полковника от всего, что касалось дел южноамериканского резидента. У бывшего уходила почва из-под ног.

Уходила власть, влияние. Он уже не представлял, как сможет воздействовать и контролировать положение в регионе. Маккинрой, стерва политическая, опережал его. И куда ни кинется полковник, везде его встречали вежливо, но как отжившего. Динстон чувствовал себя сатрапом, выброшенным из собственной страны. Где он никому не был нужен и служил лишь кокетливой рекламой для более серьезных игр.

— Может случиться, майор, может. В Сан-Паулу, профорганизации готовят большое выступление, и вы увидите, без монахов дело там не обойдется. Я их уже чувствую, ощущаю как напасть демоническую. А Маккинрой — агентурная тряпка, политический слизень. Он — разведчик кабинетный, сейчас стоящий не на той тропе. Разведчик-это боец. А он?

Кто он? Дипломат. Так и пусть якшается в посольствах. Оперативная работа не для него. Здесь нужно иметь жестокие нервы. Ледяную кровь. И не считаться с чужой кровью. А у него кровь голубая, затхлая. Он мирянин. А мы, разведчики, ниспосланы высшим разумом. Нам большее дано. И с нас большее спросится.

Рэй с удивлением посмотрел на Динстона, пошарил в своих карманах, вынул карты, игриво поддакнул:

— Согласен с вами, господин полковник. Я свидетель и соучастник многих ваших операций. Полностью верю в ваши слова. Но тогда в наших расчетах ходила одна фигура. Почему же вы сейчас ведете разговор во множественном числе?

— Потому что ни вы, ни Маккинрой не контролируете обстановку в регионе. Не имеете сведений, что в Асуньоне от рук монахов погибло семеро немцев. — Со злорадствующим апломбом многознающего ставил в известность младшего по званию Динстон.

— А до этого, по достоверным сведениям из моих источников, известно, что эта шайка содействовала повстанцам в разгроме войскового подразделения под лагерем в пустыне Чако. Потери, я вам скажу, такие же большие, какие имелись в Китае.

— Я наслышан об этом несчастном случае, сэр. Но при чем здесь монахи? Конкретно никто о них не докладывал.

— Это не тот случай, майор, — голос полковника становился и капризным, и раздражающим. — Отбросьте сомнения. Партизанские отряды, боевики оппозиции не имеют такой степени обученности, опыта, такой четкой организованности, какой обладают монахи. Учтите и запомните на будущее; Вам это очень пригодится. Небольшая группа монахов участвовала в разгроме охраны лагеря, и полицейских, и войсковых подразделений, присланных в помощь. Это было зафиксировано нашими людьми. Все отели Парагвая были взяты под наблюдение. В одном из них и оказались китайцы. Парни из немецких колоний использовали возможность их уничтожить. Был один наш полицейский из "эскадрона смерти". Но… Вы догадываетесь. Тот раз был не наш день. Парни погибли бесславно.

Семь человек.

— А какое отношение это имеет к мероприятию в Сан-Паулу?

— Самое прямое. Хотя еще и не знаю какое. Чует мое сердце, все демоны там соберутся.

С чего бы это? — Довольно неуважительно иронизировал резидент. — Вы, господин полковник, или мощный экстрасенс, или скрытый Люцифер. Кто вы? Как можно предугадать и предсказать монахов? Даже если и будут. Ну и что? Я не нахожу логики. Что нам с этого?

— Нам просто их надо уничтожить при первой же появившейся возможности.

— Это входит в первоочередные планы нашей внешней политики? — Рэй с видимым пренебрежением стряхивал пепел с сигареты.

— Конечно, майор. Конечно. А как еще? Неужели вы думаете, что я приезжаю сюда, в эти мерзкие болота Бразилии, для того, чтобы любоваться их гнилыми испарениями.

— Осмелюсь посоветовать, — оставался непозволительно нахальным майор, — наверное, все же приятнее любоваться испарениями.

— Вы переходите грани приличия, майор.

Динстон вытянулся, надулся, как это он делал, когда становился злым и трудно было сдерживать себя.

— Прошу прощения, господин полковник, — поправился резидент, — но вы меня так запутали, что я не понимаю вас совершенно.

— Когда вы были моим подчиненным, вы все прекрасно схватывали на лету, с полуслова. Глаза Динстона медленно стервенели.

— Не совсем. Но тогда я выполнял ваши приказания механически, как рядовой солдат. Приказ есть приказ. Все промахи я мог списать на вас.

А сейчас? Маккинрой разорвет меня на части. В Управлении потребуют отчета. Что я смогу отписать?

— Никто вас вызывать не собирается. И отчеты писать не придется.

За все отвечаю я. У меня имеются еще кое-какие полномочия.

— Какие полномочия, сэр. Вы сейчас никакого отношения к Латине не имеете. На сегодня вы здесь частное лицо. Резать будут меня. Неужели вам это не понятно? Вам, полковнику, ответственному лицу. Самому исполняющему приказы свыше. Что-то я не припомню, чтобы вы ослушались когда-нибудь начальства. Какие документы обосновывают ваше пребывание здесь?

Динстон нервничал, путался, но никак не мог прошибить агрессивную пассивность майора. Он залпом выпил оставшееся виски. Стукнул стаканом об стол.

— Пару снайперов на час: хоть это сможете?

— Я в полном смятении, господин полковник, — продолжал подло ничего не понимать резидент. — Я не могу найти ответа на ваши предложения.

Снайперы то зачем?

— Запугать хотя бы. Подстраховать своих. Майор, образумьтесь.

Поход против коммунизма еще не закончен. И то, что Никсон в прошлом году заехал в Советы, нас, разведчиков, должно только настораживать.

Не расслабляйтесь. Этот русский не просто так бродит в бедняцких кварталах. На митинги он постоянно ходит не репортером независимой прессы. Вы сами свидетель,

как он ловко организовывает сопротивление полицейским кордонам.

Это подкидыш коммунизма. Рука Кремля. Самый натасканный агент Москвы.

Вы молоды. Еще не осознаете, как он опасен нашей молодой демократии.

Рэй примирительно улыбнулся и перевел разговор в более вежливый тон.

— Сейчас мне становится понятнее, господин полковник. Против таких аргументов трудно что-либо возразить. Но мне нужен приказ из Лэнгли.

Это крупное мероприятие. Сам я помочь навряд ли смогу. Меня вышвырнут из резиденства буквально на следующий день. А я очень дорожу своим местом.

Динстон встал, зашарил в карманах в поисках своих сигарет, медленно пошел по комнате.

Рэй отчужденно смотрел в окно и старался не слышать хриплого дыхания расстроенного полковника. Сейчас он лучше знал, что следует делать. В Маккинроя верил больше. Майор считал, что информации по всей Южной Америке к нему должно стекаться больше, чем к кому-либо. Но информированность Динстона часто приводила его к глубокому подозрению, не ведет ли простоватый полковник чью-то более большую и серьезную игру. Это заставляло относиться к бывшему начальнику с большей долей уважения и постоянно думать о том, какие силы могут стоять за спиной дешевого разведчика. Думать, что при всей своей простоте полковник связан с какими-то каналами на надправительственном уровне, которые двигают Динстоном столь активно, что тот часто появляется в таких местах, которые по роду его деятельности никак не могут к нему относиться. Рэя интересовала игра высоких уровней госдепартамента, но умом своим постичь ходы кабинетных правителей не мог. В свое время, когда Динстон вызвал майора в Лэнгли для представления и пояснения новых задач, он думал, что через этого внешне крутого полковника сможет кое в чем разобраться. Начать интеллектуальное внедрение в высшие слои руководства. Но вышло все не так. При общей поносной говорильности начальника резидент ничего понять не мог, ничего полезного предпринять для своей личной карьеры. Майор совсем запутался в понимании как задач его подразделения, так и политики, которую он должен был проводить среди дипломатов. Динстон оказался непредсказуемой и очень своенравно-спесивой фигурой. Он мог за день, за ночь до семи раз позвонить, меняя направление проводимого им мероприятия. С приходом Маккинроя все обрело спокойный, а главное, предсказуемый характер. Исчезли многие фигуры, за которыми люди Рэя должны были следить. Политическое направление было сужено, и резиденту не приходилось мотаться по пунктам сбора с несвойственными для его агентурной сети задачами. Резидент не опасался, что теперь среди ночи ему могут позвонить, требуя детали какого-либо дела, которое не поздно было сообщить и по утру. Но и при всех состоявшихся за последние дни изменениях отказывать прямо Динстону было еще не разумно. День завтрашний кроет день сегодняшний. И каждый политик и чиновник знает об этом.

— Господин полковник, — всаживая в каждое слово большой интонационный смысл, обратился Рэй к Динстону, — пожалуй вы правы.

Борьба с коммунизмом еще не закончена. Стрелков я вам выделю. Но, договоримся: под вашу ответственность.

— Вот это самостоятельное решение государственного мужа, мистер Рэй.

Полковник широко заулыбался и с глубоким выдохом вытер потную испарину со лба.

— Я уже был в отчаянии. Латина должна быть нашим регионом. Здесь вредно сентиментальничать. Выдумывать иную политику на манер разных там Маккинроев.

Рэй тактично промолчал, правильно подозревая, что в Вашингтоне идет такая же острая борьба мнений и идей, как и на средних уровнях чиновничьего звена.

Глава одиннадцатая

Дочь Вонг начала скучать. В натуре. Великолепный Рио пресыщал своим праздным бездельем. Ее агенты вроде бы и проявляли усердие, но никаких сведений не собрали. Ожидание известий превратилось в нервозное пустое прозябание. Выудить откуда-либо чего нового в ближайшее время не предвиделось. Она решила поездить по ближайшим городам, выискивать для себя новые удовольствия и впечатления.

"Сан-Паулу", — чуть ли не в один голос посоветовали ей охранники. Будучи достаточно своенравной, дочь в большой город сразу не поехала.

Покрутившись пару суток по побережью в роскошных пансионатах, дала неожиданную команду следовать в Паулу. После свежести и ярких красок Рио, мегаполис ей не мог понравиться. Здесь было все огромно, буднично, хотя развлекательных мест хватало. Но как-то пресно, натянуто. Не было раскованности, бесшабашности. А множество бедных и грязных пригородов вовсе воротили ее лицо обратно в Рио. На третий день она протрубила отбой, поняв, что все, что надо, она оценила в достаточной степени для себя.

— В Белу-Оризонти! — рявкнула она охранникам. И те поспешно начали готовить автомобили к переезду.

Через два часа вымытые машины борзо мчались по бесконечным кварталам неуютного города. Вдруг старший телохранитель резко притормозил у одной из афиш.

— Прекрасная госпожа, посмотрите пожалуйста: Кэтч. Буквально через час.

Охранник в предвкушении крутого зрелища потер ладони.

— Стоящая вещь. Эмоции и полнота острого зрелища обеспечены.

— А что это такое? — с подозрением на подвох запищала дочь.

— А это когда стокилограммовые мужики дружно валтузят друг друга за деньги на потеху состоятельной публике, — очень просто и доходчиво пояснил старший.

— И все? — Чувствуя неестественность в ответе, вскрикнула обманутая женщина.

— А что еще нужно для скучающей компании? — таинственно и весело улыбался телохранитель.

— А мне? Что ты мне предложишь? Смотреть на их толстые задницы.

Дочь начинала по-детски капризничать.

— Поверь мне, прожженному оболтусу, моя прелестная и бесподобная госпожа, тебе там скучно не будет. Это ж редкий по представлению и глупости балаган. Ради этого стоило крутить сюда колеса.

— А в Белу-Оризонти?

— Завтра. Отоспимся и вперед. Думаю, что за ночь никуда этот Оризонти не денется.

Женщина сначала думала поиграть в принципы, шлепнуть по шее слишком болтливого охранника, но потом как-то вдруг стало жалко большого серого города, и она решила согласиться с предложением своих беснующихся мужиков.

Начало представления, шоу, были устроены довольно интересно и смешно. Дочь не пожалела, что решилась остаться еще на вечер. А первый бой двух здоровых мужиков своим трюкачеством так ее развеселил, что она в принципе и не поняла: был ли это чисто спортивный поединок с его трагичным исходом для одного проигравшего или это ловко отрежиссурованная мишура. Она и смеялась от души, и замирала также, когда один из борцов не мог сразу подняться после удара или эффектного броска противника. Сама, довольно прожженная лихоимка, верила в виденное. Второй бой был под стать первому: с акробатическими прыжками. Когда на третий бой вышел какой-то очень мускулистый крепыш монголоидного типа, в зале как бы пахнуло обреченностью финалов схваток. Дочь даже захлопала в ладошки и начала криком и визгом поддерживать своего азиатского земляка. Но этот бой совсем не был похож на первые. Когда огромный мулат залихватски пошел на сближение, монгол совсем не играючи подхватил его за руку и так мощно бросил через себя об настил ринга, что зал ахнул и замер. Лежащий смог только медленно перевернуться на живот, подогнул колени и так остался лежать.

Секунданты и врачи быстро унесли его не прогибающихся носилках. Второго монголоид также швырял, как борцовскую тушу, хотя тот был килограммов на сорок с лишним тяжелее азиата. Бой быстро закончился в виду того, что соперник не смог достаточно вовремя подняться. Рефери зафиксировал поражение.

Но, когда на следующий бой против диковатого чудака с непредсказуемой мощной силой, вышел паренек среднего роста, зал замер.

В виденное не верилось. Слова судьи-информатора не воспринимались всерьез. Юноша, вспрыгнув на ринг, увидел своего противника.

Остановился, и, не отрываясь взглядом, холодно неподвижно наблюдал за ним. Желтое лицо монголоида широко разевалось в довольной скалистой улыбке. Редкие длинные зубы угрожающе торчали вперед.

Резко и длинно прозвучал гонг. Зал притих. Никто ничего не мог понять: почему при таких гераклах выступает паренек, которому лучше шахматами заниматься. Но монгол, пружиня стальными мышцами племенного быка, уже шел на своего невысокого визави. Кто-то еще пробовал представить, что это очередной ловкий трюк, чтобы развеселить публику.

Но глаза соперников и их мертвящие лики говорили о совсем другом.

Молодой парень принял низкую стойку расположив центр тяжести немного ближе к задней ноге; и, чем ближе приближался противник, тем ниже опускался на свою правую ногу, как бы медленно сжимаясь в тугую пружину. Правая рука его была у ребер и сжата в кулак, левая немного впереди с раскрытой ладонью в сторону соперника. Было явно заметно, что и монгол, этот мощный бык-минотавр, как его окрестил судья-информатор, тоже опасался своего противника. Он медленно подходил, вытянув ужасно переплетенные мышцами руки вперед и готовый в каждое мгновение сжать на малыше свои железные пальцы. Но юноша превратился в каменную статую и немо поджидал приближения врага. Чем ближе подходил монгол, тем медленнее он выдвигал свою ногу при продвижении вперед. Вместе с ногами попеременно выдвигались руки со скрюченными пальцами… Вот уже желтые ногти борца приблизились почти вплотную к руке юноши. Пальцы распрямились готовые схватить и смять все рядом стоящее. Зал с непониманием смотрел на неизвестного монстра.

И, не заметил, как парень неожиданно и бесшумно сделал молниеносный выпад вперед и неотразимо мощно вонзил кулак под сердце "минотавру".

Две фигуры неподвижно снова замерли на арене ринга. Юноша в стойке законченного удара, но не убирающего руку. И его враг в паралитическом шоке от неуловимого движения, который не просто проглядел, а вообще никак не видел и не ожидал подобной искрометности. Место на груди богатыря вокруг кулака мальчишки начало краснеть, буреть, синеть. Еще несколько секунд — из горла сильного атлета потоком хлынула кровь.

Только тогда юноша отдернул руку и отпрыгнул назад. Монгол некоторое время стоял, поддерживаемый инерцией неподвижности, закачался, колени подогнулись и вся огромная мощь мускулистого тела, скрутившись в воздухе, с шумом грохнулась на пол. Бурая кровь обильно и жирно растекалась по яркой ткани ринга. Зал цепенел и молчал. Ждал пока что-то зашевелится, обретет жизнь. Но все действующие фигуры находились в неподвижном состоянии. Нужно было для встряски, чтобы парень отошел еще хотя бы на шаг назад, но он стоял и в упор смотрел на тушу, будто бы она могла еще подняться и стать снова опасной. Все же крови текло столь много, что было ясно: никакой врач уже не оживит это, резко прекратившее жить, уникальное тело. Стоял неподвижно рядом и рефери с таким же оцепенением, что и зал.

И только одна пара глаз оказалась дьявольски спокойной и холодной на фоне общей растерянности. Дочь мадам Вонг. Она изучающе рассматривала победителя. У нее не оставалось сомнений. По ее резкому жесту к ней пригнулись рядом сидящие телохранители. Медленно, почти шепотом произнесла:

— Вот он, монах, которого мы ищем. Теперь ваше дело проследить за ним. Узнать, где он обитает, ближайшие планы. Держать все время в поле зрения. Подкупайте его соседей, друзей, но чтобы вы знали все о его передвижениях. И, чтобы он не смог исчезнуть неожиданно из нашего поля зрения. Вам ясно?

Холопы рьяно закивали головами.

Дочь пристально продолжала смотреть на монаха, который неподвижно стоял на ринге в готовности добить врага, если тот вдруг шевельнется.

Долгое немое молчание туго висело в зале. Нервный шок обессилел всех. Запах свежей смерти очень чувственно витал под потолком и в душе у каждого. Огромная, теперь уже бесформенная, мертвозастывшая туша напоминала о неначавше-закончившейся схватке. Публика все еще надеялась, что эта непобедимая груда костей и мяса шевельнется, приподнимется. Но… Но…

Как все относительно.

Вдруг чей-то истошный, резкий и пронзительный вопль разорвал застывшее оцепенение зрителей. На ринг выскочил маленький монгол в годах с длинным кривым ножом. Продолжая душераздирающе стенать, он набросился на юношу. Но тот в таком же молниеносном движении вперед с одновременным прямым ударом кулаком буквально расщепил надвое череп монгола. Лысый лоб треснул: кровь и прочее содержимое вместе с телом расплескалось недалеко от трупа борца. Публика в едином ужасном порыве заголосила, вскочила и бросилась к выходу. Никто не знал, что может произойти в следующую минуту, и все предпочли за благо поскорее убраться из зала, где могут быть еще необъяснимые жертвы. Никому ничего уже не было нужно. Все были сыты виденным по горло и даже выше.

Вместо развлекательного шоу кровавые разборки на ринге. Избалованная всегда предопределенным нежная публика не была готова к такому повороту событий. Было просто по-человечески страшно за виденное и жутко за себя. Нельзя так резко натягивать нервы, непривычные к крайним нагрузкам. Многие очень слабонервные остались сидеть: кто еще в сознании, но с ослабленными ногами, а кто уже в бессознательности: то больше дамы, которые никак не ожидали подобной встряски чувственных нервов.

Дочь Вонг торжествовала. Этого она хотела. Она нашла то, что искала. И как! Она удачливее матери. Пока ее восхищенные глаза пылали мстительным огнем ко всему обывательскому миру, юноша словно растворился. Женщина резко оглянулась. Ее телохранители, сидели рядом как бы не при делах и довольствовались паникующим залом.

— Что вы остолопы сидите! — гаркнула она так, что многие паникующие зрители на нее оглянулись. — Кто пойдет за ним?

Старший встрепенулся: показал пальцем на двоих охранников, и они немедленно двинулись за кулисы.

— Руководи и не стой, как истукан. Мертвецев не видел. Вас одиннадцать человек и вы должны не упустить монаха.

Глава двенадцатая

Динстону долго пришлось набирать номер телефона капитана Луиса, пока тот оказался свободен. Недовольный и грубый голос резко разорвал монотонное гудение трубки:

— Кому я понадобился?

По рабочей бодрости голоса полковник понял, что бразилец в нормальном состоянии и что с ним сейчас можно обсуждать любые проблемы.

— Хэллоу, сеньор Луис. Это полковник Динстон вас забавляет.

— А-а, старина, приветствую тебя и очень рад слышать. Какими путями твое драгоценное сердце забрело сюда, на край цивилизованной земли.

— Дружище, ты как всегда в ударе, и сыплешь комплименты подобно опытному конферансье. У меня сегодня к тебе очень конфиденциальное дело. Мне нужна встреча с тобой.

— Охотно, амиго. В семь вечера я у твоей бутылки, как солдатский штык.

— Дорогой Луис, обстоятельства требуют раньше.

— Нет, нет. Ты что. Утром мой шеф такой разнос устроил всему нашему отделению, что дня три-четыре надо очень делать вид рабочей обстановки. Хотя, если честно, бумажной волокиты сейчас невпроворот.

Сегодня раньше никак. Одних мокрых дел у меня более десятка. Могу выслушать по телефону.

— Ты что? Стал бы я из-за пустяка терзать твою изнуренную непосильной работой душу.

— Знаю, знаю, дорогой амиго. Но все равно раньше семи сегодня я не осмелюсь выйти из участка. Сам понимаешь, начальство. Оно у нас очень грозное.

— Хорошо. Приходится соглашаться. Ровно в семь я в машине напротив вашего парадного входа.

— И, если немного вперед проедешь, все будет о'кей. Тогда жди, я буду.

— О'кей.

— Пока.

Но и после семи полковник просидел в машине с сигаретами минут пятнадцать.

Капитан вышел взъерошенный и как всегда чем-то очень недовольный.

Но с Динстоном был, как за пани-брата; хоть и грубоват, но достаточно тактичен, чтобы сохранять дружеские отношения.

— Так в чем дело, мой дорогой сеньор полковник? — громко начал он, по-хозяйски усаживаясь в машину. — Я вас очень внимательно готов выслушать и дать кое-какие советы.

— В машине не тот разговор. Дело серьезней, чем вы себе представляете.

— Ты подозреваешь, что твоя машина прослушивается? Не поверю никогда, дружище.

— А почему бы и нет. В вот ресторанчик, где-нибудь на тихой окраине, очень помог бы нашим мыслям и нашей беседе.

— А там, ты думаешь чище, ушей меньше.

— Думаю, что да. Бразилия не так богата, чтобы в каждом кабаке «жучков» и мужичков приставлять.

— Что верно, то верно. Нам до вас еще краситься и краситься.

Полковник плавно повел автомобиль. На зеленой окраине города притормозили. Зашли в небольшой полутемный ресторанчик. Динстон заказал две бутылки самого лучшего вина, которое имеется в подвалах и несколько изысканных блюд, какие только может приготовить местный повар.

Бразильский полицейский был довольно развязным офицером, но джентльменом слова. За что американец уважал его и использовал за хорошую плату. После рюмки вина, Динстон без всяких предисловий начал разговор.

— Сеньор капитан, нужно ликвидировать одного русского агента.

Луис крякнул, небрежно и удивленно посмотрел на американца, аппетитно опрокинул вторую рюмку. Взял крепко зажаренную ножку цыпленка, обильно посыпанную перцем и смоченную самыми острыми соусами.

— Полковник, дорогой, какие дела. Шепотом, и так секретно. Вы меня, право, очень удивляете. Я уже думал, что вы предложите мне, переворот какой устроить где-нибудь в маленькой стране. А вы? Ликвидировать. Вы всегда были фигурой более крупной, чем такие мелкие беспредметные предложения. Разве мы мало постреляли всякого люда? И русских в том числе. Разве у нас с тобой возникали на этот счет какие проблемы? Ты хорошо платил, мы хорошо делали. Я просто не смею тебе отказать, если, конечно, тебе это очень нужно. Скажи: что, где, когда.

Фотографию. И все проблемы сняты. Это ты мог и по телефону намекнуть.

Динстон налил еще по одной, поднял свою рюмку.

— За что я вас уважаю, дорогой капитан, так это за вашу готовность всегда помочь Америке.

— Э-э, сеньор, о чем разговор. Если мы не будем друг другу помогать, коммуняки нас со всем скарбом съедят. Здесь мы должны стеной стоять. Как они, гады. Где этот ваш шпион?

— Сейчас, скорее всего где-то в Паулу. Проморгали наши агенты. Он оказывается умудрился выступить в кэтче, где убил какого-то монгола и его секунданта. След русского на сегодня неизвестен.

— Если это тот случай о котором я слышал, то мне все так кажется неправдоподобным, что я слушаю эту историю, как забавную шутку.

— Не скажите, сеньор Луис. Тот агент и вправду силен.

— Ну и что? Он же невысокий. А там такие богатыри. Все под два и более метра. Они стены кулаком прошибают. А тут?

Офицеры открыли новую бутылку: налили, выпили.

— Капитан, — полковник понизил голос, — где-то в городе также скрывается группа китайцев. Пять человек. Их тоже необходимо всех чикнуть, как котят бездомных.

— Уважаемый сеньор, — голос бразильца отрадно хмелел, — и этих мы тоже почирикаем. Какие дела? Адреса и прочее.

— Луис, этих, наверное труднее будет. В Асуньоне они сумели коварно поразить несколько полицейских. Один из них из охраны Стеснера.

— Как? Подняли руку на людей дорогого Альфреда в его же столице.

Это уже наглый беспредел. Вызов. Куда их спецслужбы смотрели? За это мы им здесь… Ну… Вообще… Короче спалим за. городом где-нибудь на грязной свалке. Негодяи, а! Сотрудников представителей власти убивать.

Где закон? Почему он не работает? Это для меня поразительно-непривычная новость. В этом вопросе мы принципиальны и жестоки.

Капитан в злости жадно схватил бутылку, энергично налил еще по одной.

— За невинно убиенных выпьем, уважаемый сеньор полковник. За это нужно сполна отомстить. Какого черта они там делают? Сюда, какого лысого дьявола притащились. Гибель свою ищут: найдут. Предоставим. По обойме на каждого. Ты же знаешь нас, полковник. Мы такие оскорбительные выпады никогда не прощаем и прощать не собираемся. Руку на представителей власти поднимать. Кто же тогда за соблюдением законности следить будет? За каждого нашего полицейского мы настреляем по сотне и китайцев, и русских. Их и так неисчислимо развелось в наших краях. Где их только нет. И права уже качают на нашей доброй земле. Я им покажу. Наши парни всегда готовы кого-нибудь подстрелить или зажарить живьем. А то все бездомных, да плебеев уничтожаем. Неинтересно. Это не охота. «Эскадрону» нужны дела покруче. Ваше предложение очень взбодрит наших ребят, дорогой сеньор полковник. Я рад. Есть работа для ума и сердца.

Динстон в полном удовлетворении еще раз чокнулся бокалами с отчаянным Луисом.

— Только, сеньор капитан, надо учесть, что те бестии сами хорошо обучены и стрелять, и драться. Надо обложить их так, чтобы никуда не могли деться.

— А куда они, голубчики, денутся? Только в море. На святое дело начальство обязательно выделит минимум роту карабинеров, батальон солдат, и я своих следом напущу. Здесь все по государственному и принципиально, — гордо поднял палец, посмотрел нащустой бокал, еще налил. Выпили. — Тут мы не отступим. Нельзя. В этом благородном мероприятии нет даже криминала. Все законно. Я уверен: у ваших китайцев и русских нет никаких документов и виз на проживание. Это нелегалы, контрабанда. А с нелегалами, ты знаешь, как мы разговариваем. Собакам на съедение и весь разговор. И никаких отписок, никаких делов.

— Надо дать указание постовым и оперативникам, что бы присматривались. Они где-то в бедняцких районах.

— Уважаемый сеньор Динстон, свою работу я знаю. Кроме оперативников у меня еще целая армия осведомителей. Будет сделано не хуже, чем в детективных романах.

Полковник удовлетворенно выписал чек на пять тысяч долларов.

— Это вам, сеньор Луис, за вашу непреклонную борьбу против коммунизма. Америка ценит таких, как вы. Если со временем возникнет желание перебраться в Штаты, я вам оформлю все необходимые документы.

— Премного благодарен, господин полковник. Но, пока я и здесь ценен для начальства и очень неплохо кормлюсь.

— Рад за вас, капитан, и всячески буду поддерживать вас в вашей нелегкой работе.

— Ха! Спасибо. Работа наша не пыльная, но грязная черт побери и нервная.

Довольные друг другом и сытным ужином они поднялись. Шаткой походкой, порыгивая и икая, поплелись к машине. Динстон отвез капитана домой. Этот бравый и безотказный Луис был, наверное, единственным человеком, с которым у Динстона всегда было все о'кей. Он был полностью удовлетворен беседой с капитаном и как-то ему спокойнее думалось, что на этом этапе он переиграет и Маккинроя, и монахов.

Здесь китайцы вне закона, а значит закон на его, Динстона, стороне.

Глава тринадцатая

Пекин. Сухо. Пыльные ветры с полупустынь Монголии.

Улица Дунсяо-мансян.

— Линь, почему так долго нет донесений от нашего доброго друга товарица Чана? Может я поторопился, выслав ему деньги и человека?

Загуляли ребятки. Гудят на все командировочные.

— Видно, пока им нечего писать.

— Еще бы. О девочках писать не будешь. Но, даже если нечего писать, надо присылать депеши что жив, здоров, не кашляю, того и вам желаю. А так, что я должен думать?

Линь болезненно сощурился в свои маленькие очки, прокашлялся в кулачок.

— Может послать ему еще пару лейтенантов?

— Еще чего?

— Латина-регион не маленький. И, наверное, не в каждом населенном пункте там имеется почта.

— Не зуди ты. Там цивилизация развита получше нашей. Это наша метрополия не в достаточном количестве имеет почтовые отделения. А в Бразилии на это счет нет проблем. Тем более, что мы там имеем неплохую агентурную сеть и посольство со всеми дипломатическими структурами. И Чану они подчиняются в той же мере, что и мне. Они в курсе всех подозрительных происшествий в районе. Не думаю, что Чан там ходит деревенским профаном и только из газет выуживает полезные сведения. Да, подзабыл: передашь ему, пусть готовит отчет по агентур ной сети.

— Это он и без нас прекрасно помнит. — А не опасно ему там волочиться таким гулящим повесой. Высчитать могут.

— За это ему платят. Полковник, как-никак.

— Без дипломатического прикрытия поехал.

— Виза у него есть. В остальном посол должен подсобить в полной мере.

— А чего он тогда с нас деньги вышибал? Посол, что, не может отсчитать, сколько нужно.

— Видно, скрывается. Именно не хочет светиться в посольстве. Есть причина значит.

— Пусть напишет.

— Не время. Да и чего писать. Забыли, какой он, Чан. Молодой монах годами бегает и не болеет. А Чан-это зверь не меньшей силы.

— Все вы успокаивать умеете. А чтобы помочь- эгоисты.

— Разведка больше требует работы в одиночку.

— Что ты мне про прошлый век рассказываешь. В одиночку только с бабами предпочтительнее. А в разведке сейчас строевой коллективизм.

Время одиночек закончилось еще до Первой мировой. А сейчас очень часто в спину стреляют, закапывают. И по радио не предупреждают. Это ты знаешь не хуже меня. Или у нас потерь не бывает в отделах? Как мне с вами трудно. Боже мой. Когда все это кончится. Когда вы серьезней начнете относиться к своим прямым обязанностям? Товарищ Линь, вы же намного старше Чана. Ладно, он авантюристичный офицер. А вы? Посылайте еще одного лейтенанта. Только толкового. И пусть Чан не своевольничает мне. Каждые три дня его донесения должны лежать на моем столе. Он там на работе, а не на гастролях. Написал на прошлой неделе ересь какую-то и думает, что мы ее здесь очень долго изучать будем. Поторопитесь Линь: самолетом через пару дней хочу весть получить. Дипломатической почтой пусть пользуется. Ей еще можно доверять. Отпиши туда, я подпишу. Кто там ответственный в министерстве иностранных дел.

— А там каждый месяц люди меняются.

— Но они же проходят через наш контроль. Что, там нельзя никому верить?

— Можно, товарищ генерал.

Наконец, после длительной и тяжелой тирады старый генерал устало улыбнулся и совсем мягко по-отечески посмотрел на офицера.

— Неужели и вы считаете, что там есть какие-то препятствия, мешающие Чану спокойнее работать?

— Чан зря наводить серьезность не будет. Что-то там его видно тревожит более, чем мы даже может себе представить.

— Кто ему может там мешать?

— Думаю, он опасается людей Динстона. Только американец знает полковника. И, если Чан засветится, американец прочно сядет ему на хвост и вряд ли что позволит Чану предпринять в Бразилии. Злопамятный янки все ему припомнит.

— Только это?

— Думаю, что только это. — А Маккинрой?

— О-о, с тем можно работать даже будучи врагами. Это человек. А Динстон — он же солдат, и все. Какие тут джентельменские отношения? Он даже как союзник опасен.

— Ну ты наговорил. Не такой уж Динстон и простофиля.

— Поэтому его Чан и опасается больше всех.

— Ты меня изрядно запугиваешь этими словами.

— Но оно так и есть. Если бы я находился в Латине, то более всего опасался бы именно Динстона. Никому из нас он не простит свое фиаско в Китае.

— Нет, нет, — замахал генерал руками. — Ступай. Делай все, что я сказал, только быстро. Посылай спецотделение в посольство под командование Чана. И пусть, если потребует обстановка, вступает с Динстоном даже в вооруженную схватку. Я жду от него теперь самых подробных донесений. Беги, работай.

Линь удовлетворенно кивнул головой, отдал честь престарелому, но доброму шефу, и тихо-тихо, как привидение исчез из кабинета.

Генерал, недовольный, остался сидеть, нервно уставившись на первое письмо Чана.

Часть III

Идет за веком век.

От смерча-смерч.

О. гордый человек!

Тобой гордится смерть.

Лучезар ЕЛЕНКОВ.

Глава первая

Демонстрация, исподволь руководимая невидимой рукой, быстро принимала провоцирующий характер. На первой митинговой части ораторствующие профсоюзные вожаки не столько разъясняли экономические требования и социальные обоснования этих требований, сколько призывали набираться решимости, крепиться и идти на штурм капиталистической цитадели в лице городской мэрии.

Черствый Мин, сухо выслушавший длинные и бестолковые речи организаторов, в свойственной ему манере лаконичного аскета высказал свое мнение Вану и Коу Кусину-придурки. Тянут толпу на побоище.

Ван, имевший опыт гораздо больший, чем Коу и Мин вместе взятые, не менее категорично добавил:

— Побоище будет в любом случае. Для этого все и готовилось. Не нам судить местные особенности. Наш Китай на этот счет ничем не лучше.

История вся на крови. Правы мы или не правы, втесавшись в эту пролетарскую веселуху, все же должны помочь хотя бы сравнять силы противоборствующих сторон. Это быстрее приведет к иным рассуждениям и необходимости вести более детальные переговоры с народом.

— Но и мы должны суметь в любую минуту убрать своих бойцов, если полиция решит применить оружие.

Сомневаясь в конечном итоге готовящегося, дополнил свои размышления Карающий Глаз.

— Несомненно. Если потребует обстановка, мы немедленно сделаем это. Сейчас наши воины натираются тигровой мазью. Где-то в ближайших кварталах Хан Хуа. Контакта с ним еще нет. Осторожничает. Но, думаю, они тоже готовы. Наши агенты передали любопытную новость: на городском турнире по кетчу выступил странный европеец совсем не борцовского роста и веса. Убил какого-то кровожадного партнера монгола на ринге и его секунданта ударами кулака. Можно не сомневаться, что это может быть делом только рук нашего брата Руса. Хотя странно: в Парагвае он проявил виртуозную осторожность, почувствовал слежку, вовремя исчез, а здесь под свет юпитеров лезет. Климат что ли другой. Или не так здесь его ищут, как там.

— А может он догадывается, что кто-то из наших монастырей находится здесь и подает знак.

— Не думаю. Это очень рискованно и глупо. Ищейки Динстона не так наивны, что можно сбрасывать их со счетов. Слухи о турнире и они уловят. А дальше дело техники. Наверное, он без денег.

— Если учесть, что и полиция работает на полковника, то положение Руса ухудшается.

— Но он, как всегда надеется, что опередит своих противников.

— Поэтому и ему, и вообще всем нам на руку, если мы произведем небольшой переполох в городе. Спутаем карты Динстону. Да и сами может что-нибудь нащупаем.

— Да, это будет достаточно понятный сигнал для нашего брата, — продолжая изучающе глядеть в окно на волнующее море демонстрантов, согласился Коу.

— Ничего страшного не должно произойти, — подтвердил Ван. — Местная детвора собрана и уже побежала отслеживать крыши. Самое опасное может исходить оттуда. Если Динстон расположил там стрелков, то не избежать крови.

— Но, если снайперы задраят чердачные люки, как пацаны с ними справятся?

— С ними несколько взрослых. Они взорвут люки. Нельзя чердаки оставлять. Оттуда самая опасная угроза.

— Но можно и из окон стрелять.

— Оттуда труднее. Жильцы — это свидетели.

— А успеют пацаны все крыши оббежать?

— Должны. Их больше двухсот человек. Семь групп. Снайперов не может быть больше двух-трех человек. Они не осмелятся ввязываться в бой с такой напористой оравой.

— Значит, как мы и рассчитывали, остаются только формирования помещиков.

Коу Кусин принимал руководство операцией от Вана и прощупывал все варианты. Перед этим ему пришлось много ездить, собирая информацию от китайской эмигрантской диаспоры. И только сейчас знакомился с обстановкой в городе и с планами Вана.

— Этих будем ломать. Они вне закона. Это непосредственная опасность для митингующих, — холодно заключил Ван свои решения в устной форме.

…Наконец толпы демонстрантов двинулись по проспекту.

Транспаранты, палки были почти у каждого. Где-то рядом играла бравурная музыка. И где-то рядом несколько пар упорных глаз внимательно следили за шествием.

— Мин, пора идти. Первую группу поведешь по правой стороне улицы.

Сен Ю со второй по левой. Наших китайцев ты увидишь. У них виски подкрашены красной краской. Дальше все по плану. Мы будем корректировать ваши действия. Не торопитесь.

Мин слегка кивнул и мигом исчез в коридоре.

Ван и Коу продолжали наблюдать из зашторенного окна движущуюся людскую массу, прикидывая в уме по нескольку раз возможности, которыми они обладают. Нестройный шум Дикой улицы глухо доносился раскатывающим рокотом в помещении. Через несколько минут охранник провел в зал возбужденного паренька с головой, густо обсыпанной годовалой пылью на курчавых волосах. На плечах и спине клочьями висела слоеная паутина.

— Одиннадцать крыш облазили, — прямо с порога затараторил он. — На одной обнаружили двоих с винтовкой. Мы им в спину настреляли несколько обойм. Винтовку забрали. Рация была у них.

Коу некоторое время молчал, осмысливая и анализируя сказанное.

Обернулся к Вану.

— Все так и есть. Свирепый Динстон и компания очень серьезно подготовили провокацию.

Обратился к подростку.

— А трупы куда дели?

Тот непонимающе пожал плечами.

— Там оставили. А что надо было делать?

— Мы и сами не знаем, — махнул рукой в сторону. — Пусть лежат-американцу для богатства воображения. С вашей стороны пострадавших нет?

— Нет! — Звонко рапортовал герой. — Мы быстро, как в кино. Одного сразу, другой еще немного ворочался.

— Молодцы. Сумели. Продолжайте осматривать следующие чердаки. Если снайперы убегут, пусть убегают. И пусть расскажут полковнику, как он их подставляет. Все равно на этом их миссия заканчивается. Они не осмелятся во второй раз предпринимать акцию. Будьте осторожны: на других крышах могут оказаться профессионалы поопытнее и поудачливее.

Они могут вас тоже настрелять. Но вы, главное, пошумите. Гранаты не жалейте. Следующий раз приходи вот по этому адресу.

Коу показал ему листок.

— Запомни. Приходи один. С пустой бутылкой из-под молока. Ясно?

— Ясно, — сверкнул белыми зубами мальчишка и побежал.

Неистовая и шумная толпа демонстрантов вытянулась в ровную колонну. Голова ее уже удалилась на значительное отдаление от дома, где находились монахи. Пора было перебираться ближе к мэрии, куда двигалась людская масса. У монахов там была забронирована квартира, откуда можно было детально наблюдать за происходящим на улице.

Четыреста человек полицейского кордона расположились в четыре шеренги: со щитами, в касках, с дубинками. Народ подошел вплотную.

Живая масса неровно колыхалась, угрожающе бурлила. Чего-то выжидала.

Плакаты и транспаранты по рукам перешли в первые ряды. Полицейский строй, как фаланга Александра Македонского, стоял ровно, неподвижно.

Лики, сквозь органическое стекло шлемов, были белы, словно образы чахоточных инопланетян. Людское разноголовье, будто черви в теплую погоду, шевелилось в нерешительности, в опаске, но больше в беспомощности. Бойцовский порыв, так явно и мощно продемонстрированный перед этим на митинге, под впечатлением организованных, дисциплинированных шеренг, предметно таял и медленно сникал.

— Старший полицейский офицер в большой громофон приказывал отойти на положенное безопасное расстояние, а лучше подобру-поздорову разойтись по домам. Народ глухо стоял и мелко роптал. Слышны были отдельные выкрики: — "А где наши дома?", "В ваших подворотнях?". Никто не пытался повиноваться хотя бы голосу предосторожности. Озлобленность людей накалялась над пространством улицы. Какой-то очень мощный бас разнесся над толпой: — "Дайте нам пройти к мэрии. Мы вручим мэру наши требования и делу конец. Не стойте на пути, не мешайте". Наступила нездоровая тишина и последовала звучная команда в мегафон. Первая шеренга полицейских подняла щиты, медленно двинулась на демонстрантов.

Передние ряды народа опасливо попятились назад. Но твердый шаг полицейских неумолимо сокращал расстояние. Послышалась новая резкая команда и резиновые дубинки хлестко заходили по плечам и головам совсем оробевших людей. Они паникующе хлынули вспять, но задние напирали. Образовалось опасное столпотворение. Серые щиты и темные шлемы продолжали настойчиво теснить неорганизованную толпу, профессионально раздавая удары по матерящимся лицам и согнутым плечам.

Наиболее здоровые и отчаянные все же отмахивались палками. Но защитная амуниция и техника работы резиновыми демократизаторами полицейских была на несколько порядков выше народной выдумки. Некоторые от ударов падали. Общий крик, проклятия усиливались с каждой минутой. Народ панически голосил, загнанно зверел, но продолжал пугливо отступать, как дворняжка перед дворником. Главный проспект был широк и одновременно по всей линии соприкосновения большое количества, людей получали шишки, ссадины и травмы. Некоторых, оглушенных безжалостными ударами по голове, спешно оттягивали в ближайшие подворотни.

Ван и Коу из закрытого окна через щели плотной ткани спокойно взирали на панические маневры демонстрантов. Казалось, монахов это меньше всего интересовало. В руках Карающего Глаза была короткая винтовка с оптическим прицелом. Он, стоя, опирался на нее и отрешенно чего-то ждал.

Вскоре снова прибежал тот же парень с пустой бутылкой и уже толково со зннием дела доложил, что еще на двух крышах обнаружили людей с винтовками. Обстреляли, закидали гранатами. Если кто из них и жив, то обязательно ранен. Сами мальчишки вовремя убежали.

— Отлично, молодые бойцы, — Коу Кусин хотел улыбнуться парню, но кроме сдавленного подобия ничего не получилось. — Свое дело вы сделали на все сто процентов. Оставшиеся сами постараются скорее убраться с обнаруженных мест. Жизнь дороже. Никто из них не собирается долго истекать кровью. Значит так, — Коу все же улыбнулся веселее, дал мальчишке толстую пачку дензнаков, — если кто ранен или имеет какие травмы-в больницу. Эти деньги оплата за лечение и прочее. Сегодня вам больше показываться не надо. Вы засвечены. Вам надо переждать.

Поступайте в распоряжение Пака. Он и раненых развезет и вам скажет, что делать. Раздаст каждому из вас вами заработанные деньги. Ну, беги к своим.

Парень гордо вскинул вверх кулак и весело убежал. Коу по рации передал, чтобы в дело вступали местные ополченцы китайцы. Так он с Ваном назвал эмигрантов из Китая. Им предстояло ломать строй полицейских шеренг. Сотня с лишним человек, выставив перед собой шесты, как копья, одновременно навалились на щиты. Каждый шест держало по семь человек. Сзади входновенно надавила толпа, и мощный центр полицейского строя, как ни упирался с помощью грозного громофона и стоэтажной матерщины старшего офицера, беспорядочно разошелся по сторонам, как швы на старой подкладке. Длинные шесты не позволяли полицейским дотянуться до людей своими дубинками. А те продолжали энергично толкать в щиты и валить наземь полицейских. Масса людей обтекала лежащих, била их и дальше неслась давить на уцелевшие ряды.

Полицейские начали нести потери. Чтобы сохранить силы, кадры и мобильность, оставшиеся подразделения дружно, по команде старшего, разошлись в стороны, образовав по два отряда с каждой стороны улицы.

Толпа победно заликовала, рванулась вперед и потекла широким потоком на площадь. Полицейские организованно перестроившись, двумя группами отходили к площади параллельно демонстрантам. Офицер продолжал в мегафон призывать митингующих к законности и порядку.

Казалось, демонстранты достигли своей цели: умело, без большого побоища и жертв выходили на простор огромной площади. Но, совсем неожиданно и непредвиденно пространство ближайшей улицы оказалось заполнено внушительной толпой взведенных горячительными напитками молодых людей. С черными флагами, с черными транспарантами. Передние были вышколено наряжены, последующие одеты в куртки из толстой кожи.

Их было не более полутысячи человек, но шли они скоро и прямо наперерез демонстрации.

Коу поднес рацию к губам.

— Мин, связь.

— Слышу хорошо, Мин.

— С правой улицы прямо на колонну движется группа неизвестных. По всей вероятности это и есть отряд плантаторов и чернорубашечников.

Полицейские отходят в левую часть площади. Численность черного отряда в пределах пятисот человек.

— Все понял. Готовимся. Мин.

С подворотен и с перекрестных улиц на демонстрантов взирало изрядное количество случайных прохожих и любопытных. Стояло много припаркованных машин.

Никаких криков, подготовительных маневров от подходящих не последовало. Наемники с ходу врезались в демонстрантов. Страшно засверкали на солнце окровавленные цепи, пруты, трубы. Некоторые имели притороченные к предплечьям рук боевые, длинные саблевидные стилеты.

Ими они с особой жестокостью набрасывались на людей и наносили глубокие опасные резаные раны. Разом поднялся громкий панический вой.

Люди в ужасе отхлынули назад, оттаскивая за собой раненых и изувеченных. Но боевики быстрыми шагами преследовали давящих друг друга демонстрантов. Народ побежал. Образовалось открытое пространство между убегающими и догоняющими. Там остался стоять один, невысокий, в сереньком спортивном костюмчике с нелепым детским флажком в руке. Его худое лицо с орлиным носом невозмутимо застыло в потоке общей паники: словно икона на пожаре. Люди продолжали тесниться назад. Еще несколько однообразных остались стоять с такими же флажками как придурки на танцплощадке.

События развивались стремительно и непредсказуемо.

Над первым, скромно и глупо стоящим, занеслись самонадеянные пруты для покарания. Вдохновленные, искривленные в возбуждении лица атакующих были жестоки и безжалостны. Вдруг флажок в руках стоявшего вытянулся во внушительную телескопическую стальную трубу- она молниеносно завертелась в руках невозмутимого члена демонстрации.

Первые, трое нападавших, были быстро повержены поочередными и опережающими ударами стального предмета в головы. От разящих движений они живо попадали на землю, хватаясь за кровоточащие раны. Взрыв бешеного рева прокатился по рядам атакующих. Со звериной дикостью бешеных членов психушки, обиженных незаконным ограничением свободы, боевики набросились на неизвестного, посмевшего противостоять им. Но он, отходя мелкими шагами, продолжал умело отбивать удары врагов и наносить им травмирующие движения в голову, по коленям. Скоро он сравнялся со стоящими за ним в редкой шеренге, такими же меланхоличными с виду демонстрантами.

Один из боевиков с длинным саблевидным стилетом сблизился с первым и в длинном выпаде произвел движение в живот. Но монах, отводя трубой опасный выпад противника, почти одновременно другим ее концом засадил в исступленно разинутый рот верзилы свое немудреное оружие. И ею же откинул обмякшее тело под ноги следом наступавшим.

Редкий строй невозмутимых монахов сошелся с плотной массой возбужденно-агрессивных, подогретых сопротивлением, неизвестных боевиков.

Ван и Коу внешне спокойно, но внимательно наблюдали за общей схваткой. Это Сен Ю первым принял удар. Дюжина нападавших лишилась подвижности от несильных, но точных ударов монаха. Сейчас уже в руках у него мелькал массивный стальной прут двух с половиной метров длины.

Им он крутил с такой же скоростью, как и трубу до этого. Одиннадцать монахов, тоже с прутами, занявшие пространство в сорок шагов по фронту, методично, с расчетливой холодностью роботов ломали кости настойчивым нападавшим. Противостоять железным шестам, хотя бы с эффектом равных, боевики были не в состоянии. Короткие пруты и трубы могли только блокировать удары монахов. Но сила и скорость крутящихся шестов, мощь ударов была такова, что оружие боевиков выбивалось из рук или они падали вместе с оружием наземь. Следом сталь шеста со скоростью молнии опускалась на головы или позвоночники безмерных в своей ярости наемников. Задние начали швырять в монахов своими боевыми приспособлениями. Но попасть в серые фигуры было очень проблематично.

Теперь уже крутые боевики под натиском неотразимых ударов и с возрастающими потерями попятились медленно, нехотя назад. Несмотря на то, что желание поразить монахов у них было преобладающим. Они дружно маневрировали, пробовали еще наскоком с громким боевым кличем как-нибудь оттеснить чужаков, поразить их, но итогом всех этих усилий был очередной удар по ногам, следом по голове и шумное, яростное до этого тело становилось аморфным и беспомощно тянулось куда-нибудь в сторону от побоища. Подняться, отбежать не хватало ни сил, ни возможности.

Минута, полторы боя, а на земле корчилось более сотни изувеченных членов черной демонстрации. Монахи не спеша, методично, словно подчиняясь чьей-то команде, перешли в наступление и стали гнать противника обратно на ту улицу, с которой те появились.

Коу немного выждал, передал по рации Мину, чтобы тот внимательнее следил за боевиками. У них в любой момент могло появиться огнестрельное оружие. Сам же Коу и еще несколько человек следили за окнами и крышей противоположных зданий улицы. С той стороны тоже были люди, которые также следили за окнами и крышей на этой стороне.

Народ, сначала с любопытством взирающий на неординарный уличный спектакль, пришел в себя, воспрянул. Вслед за монахами пошли самые смелые, а за ними робко, но настойчиво следовали остальные. Теперь они с максималистским упоением безжалостно доколачивали ногами поверженных боевиков. Подбирали, брошенное ими холодное оружие и через головы монахов швыряли в чернокурточников. Многие из боевиков были в мотоциклетных шлемах, но от мощных сокрушающих ударов стальных шестов они лопались, как глиняные горшки. Тела падали на землю, оглушенные силой и звоном опускающего на голову металла. Шейные позвонки жалобно хрустели, как раздавленные яйца, и живой доселе организм падал зачастую на землю уже неживым. Враг злобно огрызался, но под напором мастерства и организованности отступал. Нехотя. Не признавая свое бессилие. Отмахивался, отбрыкивался. Старался нанести урон. Почти все боевики были на голову выше монахов. Они никак не могли понять: как это какие-то серые неизвестные людишки переигрывают их в единоборствах также просто, как они до этого только что почти разогнали большую толпу возбужденных мужиков. Но уровень подготовки, профессионализма сместился на другую сторону баррикад. Монахи поражали наемников, как подвижные чучела на тренировках. Уже целые группы со стороны демонстрантов осмелели, вырывались вперед и колотили палками направо и налево. Не каждому, правда, это удачно удавалось. Не имея навыков борьбы в толпе, они пропускали опасные удары, падали, заливаясь густой кровью. Но сейчас им было куда отползать и принять первую медицинскую помощь. Монахи продолжали ровно и невозмутимо теснить боевиков дальше по улице. Общая картина побоища была ясна. Еще несколько секунд — еще несколько упавших наемников и оставшиеся, не ожидая развязки, бросились бежать. Демонстранты дружно гнали их дальше. Количество потерпевших с обеих сторон было велико. Повсюду или валялись одинокие тела, или с посторонней помощью некоторые медленно плелись на другие улицы, где их поджидали санитарные машины.

Основная часть народа уже забыла, с какой целью собиралась и двигалась к площади. Азарт победы увел их в сторону. Полицейские на другой стороне площади выстроились перед парадным входом в мэрию в новые плотные шеренги, снова выставив перед собой щиты. Задняя шеренга была неполной. Весь кордон настороженно стоял, стараясь не услышать нового приказа к движению. Они видели жестокую схватку, видели как воспряли демонстранты, какие потери понесли наемники. С такими возбужденными массами, почувствующими запах крови, было опасно сближаться.

Коу Кусин в бинокль внимательно осматривал соседние улицы, близлежащие дома, подворотни. Ван следил за общей суматохой на площади. У стен домов находилось немало праздного люда. На улицах, выходящих к площади, их скопилось еще больше.

Среди них находился Рус вместе с Хуаном, Хосе и двумя маленькими девчушками. По имеющему опыту, монах знал, чем заканчиваются подобные шествия. И как умело и хитро полиция, карабинеры разгоняют разгоряченный народ. Как проверенное эффективное средство для разрушения строя солдат он принес в коробочках тысячи маленьких капроновых шариков. По две небольшие коробочки мальчишкам и девочкам.

Сам имел небольшой ящичек, доверху наполненный этими коварными шариками. Но, похоже, сегодня шарики в дело не пойдут. Он прекрасно видел Сен Ю, профессионально упражнявшегося с боевым шестом. Немного поодаль, скрывавшегося в общей массе сухого Мина, который быстро появлялся то в одном, то в другом месте; более молодых братьев-монахов, холодно и слишком неестественно отрешенно для общей горячки побоища разящих горлопанящую толпу наемников. Похоже, китайцев не интересовал исход боя: они просто делали дело. Сами участники демонстрации опережали теперь монахов и борзо преследовали боевиков, призывая друг друга к праведному мщению. Но сами монахи не ускоряли шаг: они держал свой строй, одновременно следили за всем ходом событий, давали людям возможность полностью излить свою злость и обиду на незваных обидчиков. Боевики, хоть и терпели поражение, все же старались отступать дружно, по возможности сохранить свой строй и людей. Но их становилось все меньше и меньше.

Рус быстро размышлял, с какой целью здесь оказался Сен Ю, Мин, другие взрослые монахи, которых ни настоятель, ни Коу Кусин никогда не отпускали за пределы Китая. Это было настолько странно и ново, что Рус снова искал в толпе знакомые лица, удостоверяясь, что он не ошибся. В первых рядах было много китайцев, которых Рус не знал: но по их неловкости, неумению вести поединки, догадывался, что это местные эмигранты.

Глухой, чеканный шаг марширующего строя карабинеров монах услышал не сразу. Но, когда обернулся и посмотрел, понял, что затихающая потасовка через несколько минут обретет новое звучание и совсем иное продолжение. Батальон маршировал, как на параде. Штыки примкнуты к винтовкам. Грозно блестели. Сами винтовки пока еще на плечах. Зеваки поспешно расступались и строгое каре при полном параде внушительно подходило к площади.

Рус взял за плечи мальчишек. Они заранее знали, что делать: Побежав вперед перед солдатами, как бы ненароком оступившись, падали на землю, а с ними и коробочки из которых высыпалось великое множество шариков. Они раскатились по асфальту. Выждав немного, пока ребята перебегут улицу и скроются в толпе, монах подтолкнул девчушек. Те, с веселым визгом побежали следом. Они не знали, что делать с коробочками. Но к каждой коробочке была привязана нитка, концы которых находились у Руса. Когда дети добежали до середины улицы, Рус дернул нитки. Коробочки выпали из рук девочек и новая партия маленьких шариков раскатились по ровной мостовой.

Строй солдат, прямо державших головы по курсу, вошел в зону рассыпанных шариков. Первым достиг опасного места капитан. Первым он и загремел неожиданно и неловко под общий хохот истеричной праздной толпы. Следом заскользили и начали падать карабинеры. Некоторым, правда, удавалось удержаться на ногах после довольно сложной и смешной эквилибристики. Офицер пробовал резко вскочить, но новые шарики попадались под ноги, и он беспомощно скользил, махая руками. Фуражка его покатилась по асфальту. Он на корточках быстро пополз, поднял ее, поднялся сам и медленно пошел к малышкам. Сгоняя свою злость и неловкость, откинул их ногой с дороги. Толпа, хоть и была праздной, обывательской, но подобное отношение к детям ей не понравилось и она гневно понесла многоэтажную матерщину на голову командира; и в резких тонах потребовала, чтобы он с солдатней не касался беспомощных малюток. Но разбрыкавшемуся капитану было до фени от уязвленной неблагодарностью толпы. Он продолжал кричать на солдат, требуя чтобы они держали строй и шли дальше. К детям подбежал Рус. Он был в мягких войлочных тапочках и скользящее действие шариков не оказывало на него опасного воздействия. Подхватил на руки детей. В этот момент снова подскочил офицер, замахнулся ногой, чтобы оттолкнуть монаха. Но…

Незадачливый командир сам далеко отлетел от более умелого удара ногой его противника. Следом полетел и разбился о дорогу ящичек с шариками.

Еще многие тысячи их раскатились по улице. Солдаты почти все поголовно находились на четвереньках, и по-черепашьи перебирались к краю дороги.

Осторожно поднимались и медленно, опасливо, словно по льду, передвигались вперед. Полный праведного гнева за честь мундира, капитан резко вскакивал, тут же скользил и падал, нанося себе болезненные шишки от впивавшихся в тело при падении, шариков. Но солдаты были далеко не простофили. Они быстро смекнули, кто расстроил их тренированные ряды и нарушил все отработанные планы вытеснения демонстрантов. Лейтенанты группировали свои взвода и роты, помогли подняться капитану, объяснили ему в чем дело. Последовала команда и солдаты взяли винтовки наперевес и пошли на Руса, как на бастион. Рус с детьми осторожно семенил к краю улицы. Реже, но карабинеры еще продолжали падать, нарушая строй и сдерживая движение всей колонны. Но держать строй было трудно: каждый умудрялся против своей воли ступить на шарик и чертыхаясь скользить в сторону. Их всех разбрасывало в стороны и они, как скоморохи, картинно размахивая руками и винтовками, комично выплясывали на мостовой.

Некоторое число карабинеров, не смотря на ушибы и трудности сумело с двух сторон приблизиться к монаху. Первым подступил сержант, наставил карабин: заорал как в карауле, чтобы он остановился и не шевелился. Кистевым движением, незаметным со стороны, Рус метнул в него самодельную звездочку. Тот выронил оружие, схватился за лицо.

Приблизились еще несколько солдат. Монах умело удаляясь от них, продолжал метать сёрикены. Со стороны не было заметно, отчего солдаты опрокидывались назад и крутились, взвыв от боли, вокруг своей оси.

Сквозь пальцы рук у них обильно проступала кровь. На руках у монаха были дети. Они испуганно оглядывались по сторонам: подозревая, что зеваки у домов могли метать в них что-то острое. Но под лихую матерщину капитана, суматошно и сутуло, отделения строились во взводы, прижимались к домам, оттесняя любопытный люд в подворотни. Оттуда продолжала нестись колкая острота на любые действия капитана. Группы карабинеров настойчиво наседали на Руса, сужая ему простор для маневрирования. Один немолодой лейтенант стоял немного в стороне и в отличие от капитана толково руководил подчиненными. И хотя они продолжали скользить на шариках, все же паники и замешательства в их рядах не было. Эти секунды позволили монаху выскочить на тротуар, где не было шариков, опустить детей на землю и сразу же дать отпор догнавшему его солдату. Тот был остановлен жестким ударом ногой в колено. Монах подхватил карабин из ослабевших рук и, как его братья по духу, также молниеносно и мощно начал обрабатывать подбегающих солдат.

Капитан поднял угрожающе руку с револьвером, произвел предупредительный выстрел. Но какая-то, весьма не к месту дубинка, вылетела из толпы зевак и совсем уже не мягко опустилась на голову ошалевшего командира. Офицер снова упал, болезненно скривился. На помощь одинокому Русу бросилась большая часть совестливых граждан проклиная громко солдат, бессердечно пинающих детей, разгоряченные виденным, возбужденные донельзя мужики устроили беспорядочную потасовку с солдатами. Краем глаза Рус заметил, как в этой же толпе быстро орудовали металлическими трубами Син и Ши. Карабинеры спешно отступили. Под громогласные команды хладнокровного лейтенанта солдаты снова строились в шеренги. Взяли оружие наперевес. Но Рус уже исчез с детьми в подворотне. Секундами позже пропали молодые монахи. Следом разбежались удовлетворенные мужики.

Все это видели Ван и Коу. Они сначала отдали указание Мину приготовить слезоточивый газ и дымовые шашки против карабинеров. Но, когда в поле зрения неожиданно появился Рус, а потом и Син с Ши, передали, чтобы он быстро нашел Хан Хуа, Руса. Начать отход группе Сен Ю.

Монахи свое дело сделали. Наступала кульминационная минута. Роты карабинеров снова сгруппировались, выстроились, вышли на площадь с карабинами наперевес. Соединились с полицейскими и под маршевый бой барабанов грозно пошли на демонстрантов. Сзади подбегали отставшие, пристраивались. Офицеры все вынули пистолеты. Прогремели предупредительные залпы в воздух. Впереди снова появился капитан, но уже с перевязанной головой.

Незаметно, словно их здесь и не было, воители по-одному исчезли.

Уходили в подворотни домов, где их поджидали автомобили.

Демонстрация еще азартно шумела, но гнев и ярость проходили.

Выплеснутая энергия, потеря активной части демонстрантов, пролитая кровь, насытили демонстрантов и вернули их к обыденной реальности.

Было ясно: к мэрии не пробиться. И, если жертв среди полицейских и карабинеров еще нет, то лучше, если их не будет вообще. Было еще неизвестно: отдадут ли роковой приказ офицеры подчиненным. Более сотни человек, получивших травмы, плелись к машинам медицинской помощи.

Самые тяжелые потери были среди наемников плантаторов. Их тела валялись с правой стороны площади и никто на них не обращал внимания.

Некоторые могли ползать по асфальту, просили помощи, но санитары еще опасались выбегать на площадь. Демонстранты без всяких команд быстро отходили назад, помогая друг другу, без слов понимая, что сделали много лишнего. Площадь быстро опустела. На оголенной местности словно смерч прошел по мостовой. Более двухсот тел валялось то кучками, то по одному, довершая ужасную картину большого побоища. Осознавая противоестественность свершенного, народ еще более быстро отходил назад. Полицейские ряды, шеренги карабинеров чеканили шаг следом, но не догоняли. Они видели силу и нрав разъяренной массы, боялись, и только приказ вынуждал их следовать за демонстрантами, расчищая площадь и магистральную часть улицы для санитарных машин.

Эту же шокирующую картину наблюдали Динстон, Маккинрой, Брюнер с пятого этажа мэрии. Через минуту подошел майор Рэй со своими людьми.

— Как вы, господин полковник, так точно и уверенно предопределили, что здесь обязательно должны появиться монахи? — Резидент, не к месту для расстроенной души Динстона, появившийся в дверях, не сдержал своего профессионального восклицания. — Уму непостижимо.

Присутствующие молчали. Динстон устало хлопал глазами и старался скрыть от всех нервную дрожь. Маккинрой был холодно спокоен и больше ехиден, нежели сочувственен. Брюнер плевался с высоты пятого этажа и шипяще выдавливал:

— Можно было стрелять. Надо стрелять.

— Друг мой, успокойтесь, не суетитесь. Согласитесь: они все предусмотрели. И я более, чем уверен, что начни кто-то стрелять они и нас разворотили бы в следующие секунды. — Маккинрой чему-то сам себе глубокомысленно улыбался. — Думаете, они не просчитали ваши возможности?

Полковник Динстон-большой тактик. Он прекрасно помнит китайский период своей службы. Монахи воспроизвели там предметный урок своей военной выучки и образованности.

Динстону пришлось нехотя поддакнуть словам коллеги.

— Но при всем этом я не мог и приблизительно представить, что монахов будет столь много. Откуда они взялись? по нашим данным только группа, объявившаяся в Парагвае, могла присутствовать здесь, да сам русский монах. И все. Откуда эти истуканы с длинными палками. Не могут же они быть местными.

— Конечно не могут, — насмешливо подтвердил Маккинрой.

Рэй восторженно мял пачку «Мальборо» в руках, совсем не обращая внимания на опечаленных коллег.

— А как они крутят свои палки. Выстоять против такой многочисленной бригады обученных боевиков. Тех, наверное, целый батальон был. Разогнали, как рабочий скот. Наколотили, как на мясной бойне. А кто те зеваки, которые с целым батальоном карабинеров сцепились? Малышки, не выше колена: они что, тоже монашки?

Динстон посмотрел на майора, как на дурака:

— Вот того, с детьми, и следовало наказать. — Полковник не осмелился высказаться прямее при Маккинрое, но накопившаяся злость гнала его желчь бурным потоком. — Это и есть тот паршивый русский, монах. Он уже считает возможным вмешиваться во внутренние дела суверенных государств. Он становится фигурой одиозной, опасной, вне закона.

Шпионы с мировым именем так не наглели, как этот монашеский заморыш.

— Ну, господин Динстон, кто вмешивается в дела суверенных государств, вам следовало поинтересоваться бы в своем паспорте. Ваша виза давно просрочена. И международные эксперты вам много чего подскажут, — довольно резко обрубил злобную тираду офицера Маккинрой. — И степень его наглости определяется только борьбой за собственное выживание. Такую волю к сопротивлению порицать никак нельзя.

— Я предвидел, что эти бестии здесь объявятся, — доказывал свою прозорливость, а значит и политическую правоту, американец. — Но почему их оказалось столько много? — Снова и снова вопрошал он себя и окружающих. — Похоже, что это все была с их стороны заранее спланированная акция. Или вы скажете, что это не так, господин Маккинрой?

— Конечно не так, полковник. Ответ на вопрос находится, когда вычисляется: кому все это шумное веселье нужно. Монахи далеко не глупее нас. И их информированность заставляет и нас более осторожно к ним относиться. Понимаете? Они прибыли сюда не ради того, чтобы поддержать рабочих и безработных. Им нет дела до других проблем.

Скорее всего они хорошо просчитали опасность, исходящую от вас. Вы повторяетесь. И поэтому они вас, а не вы их, высчитали и грамотно подготовились к вашей, подчеркиваю, вашей, очередной акции. Другое дело, как они нашли друг друга. Это очень занятный вопрос. Нам его в ближайшее время не решить. Как вы в общем, предугадали их, так они вполне логично просчитали вас. Ничего здесь сверхъестественного нет. А операцию с демонстрацией и провокацию планировали вы. Все, до мельчайших подробностей, произошло по вашему, лично разработанному и контролируемому плану. Даже очень шикарно, я скажу. Результат, конечно, не совсем тот, что ожидался, но это от повторяемости. Судьба сама стремится не повторяться. Вы это упустили, господин полковник, а потому проиграли в очередной раз.

Маккинрой, спрятав под маской невозмутимости саркастическую усмешку, повернулся к Брюнеру.

— А что скажет наш высокочтимый господин Скорцени? Ваших парней полегло на площади непредвиденно много. Почему нет ваших санитаров.

Или вы предполагали только побеждать? А бескорыстный добряк группенфюрер Мюллер? А эксрейсфюрвр Фридрих Борман. Этот партай-геноссе может не пережить такой глубокой трагедии. Столько хороших собутыльников пало, отчаянных парней. Брюнер от обиды покраснел, но с немецкой невозмутимостью и настойчивостью отговаривался.

— Надо было стрелять. Мы к потерям привыкли. Досадно конечно. Но что поделаешь? Война есть война. И мы объявим священную войну монахам.

А там посмотрим, чья возьмет.

— Если кто и возьмет, то только ненасытная смерть. — Рассудительно вдалбливал угловатому эксэсэсовцу эксперт. — И чьей-то победы не будет.

Это бесцелевое соревнование. Принципы губят дело. Лишают всякую операцию законченной логики. В сорок пятом никто не выиграл: смерть и нищета прошлись по земле. Бесцельно погибли более пятидесяти миллионов жителей планеты. Квалифицированных жителей. Не аборигенов с острова Пасхи или Полинезии. А вы все старыми понятиями живете. С вас никто не спрашивает за гибель людей. Поэтому вы так и спокойны после поражения.

Прекрасно.

— Так уж и никто. Мы, что, банда какая-то? — Слишком обиженно сконфузился немец.

— Ну, конечно, не банда. И не какая-то, — успокоил Маккинрой. — Повыше. Мафиозный уровень.

— А кто в мире не мафия? — ошпарено вспыхнул Брюнер, — какую структуру власти ни бери-мафия. Все чиновники, при случае, охотно стараются обойти "закон. И это чиновники, которые по жизни обязаны блюсти закон. И прикрывают потом свои незаконные дела законом. Что, не так?

— Что-то и так. Имеет место, — не стал распалять длинной полемикой немца эксперт. Ему было просто неинтересно, да и не к месту сейчас вдаваться в государственные дела с озлобленными оппонентами.

Площадь опустела. Полицейские роты ушли далеко за демонстрантами.

Карабинеры продолжали стоять, ожидая приказа из мэрии. Санитары сноровисто осматривали лежащих: находили среди них живых, укладывали на носилки и несли в машины. Штатские не шлялись. Никто из населения не искал среди стонущих родственников или знакомых.

Разведчики вышли на улицу. За ними чиновники из мэрии. Их вид сохранял еще тень напуганности даже более, чем можно было ожидать.

Офицеры медленно прошлись к месту побоища. То, что из окна здания казалось тонкими шестами, на поверку предстало крашеным под дерево стальными прутами диаметром до тридцати миллиметров. Рэй нагнулся, приподнял один край железки, бросил. Тяжелый, бьющий по перепонкам, звон металла тиранил уши. Динстон тоже потрогал пальцем.

— Вот и думай после этого-люди они или не люди. Железом по голове.

Брюнер еще злее пинал пруты.

— А ваши мужчинки, господин группенфюрер, недавал оппонентам успокоиться Маккинрой, — с резиновыми дубинками сюда прибежали?

Посмотрите внимательнее: санитары вашего волокут. У него саблевидные стилеты. Он, что, гуманность проявлял, толкаясь ими в толпе беззащитных безработных. Они у него все в крови. Что ж вы так скорбно печалитесь? Война. О чем разговор?

— Вам просто. Вы ехидны сейчас. Ваших людей здесь нет.

А я бы своих на такое неперспективное дело никогда бы не послал.

Захотелось крови — получите. Только кто теперь на гробах распишется?

— Вы так стараетесь нас поддеть, господин Маккинрой, будто вы и не коллега нам. Не союзник в общей борьбе за порядок.

— Почему ж, союзник. Но при всем этом мне хотелось бы, чтобы в жизни было меньше вот таких вот бесперспективных кровавых провокаций, ненужных жертв.

— Вы пацифист?

— Я не знаю такого слова. Я за разумные действия, которые обосновываются обстановкой, реальностью, целью. А так, это напоминает мне 21 марта, тысяча девятьсот шестидесятый год, когда в Южной Африке в Шарпевиле полиция расстреляла примерно такую же демонстрацию чернокожих жителей. Шестьдесят девять убито, около двухсот человек ранено. Вы тоже хотели бы, чтобы подобное повторилось в Бразилии; чтобы весь мир начал чернить прекрасный народ Бразилии. Это я приказал и мэру, и полицейским, чтобы ни при каких обстоятельствах не отдавали приказ открывать огонь. Хватит трагедий из-за принципа отдельных личностей.

— С высоты высокой политики так можно рассуждать. А нам, солдатам, надо проще: и цель, и обстоятельства, и реальность. Если солдат начинает рассуждать, он уже не солдат.

— Правильно мыслите, господин Брюнер, поэтому солдатам и не дают политических прав и тем более решать: воевать или не воевать. Для этого есть политики.

— А ответственность после всех провалов перекладываете на солдат.

— Нет, уважаемый герр Брюнер, ответственность перекладывается на генералов. Солдата никто никогда не тревожит. Что такое солдат, как не бесправная букашка в руках власти. Выполнил приказ-преступник: не выполнил-вдвойне преступник. Так нельзя: получается нелогичная игра слов и мыслей. Замечаете?

— Господин Маккинрой, я очень далек от таких казуистических тонкостей. Разрешите откланяться.

Брюнер кивнул всем и быстро засеменил к подъехавшей машине.

Вдруг майор Рэй, прогуливавшийся в стороне, проделав несколько несуразных движений по поддержанию равновесия, шлепнулся на асфальт.

Из-под ног у него раскатились маленькие шарики.

Майор сконфуженно поднялся, кривясь от боли, потирал локти.

— …Черт. Кто это раскатал шарики? Додумался.

— Монахи раскатали. Они на выдумки шибко горазды. Вы так упали, что я подумал, будто снайперы постреливают. Опасно.

— Вы о чем, сэр, — не понимая, к чему клонит шеф, переспросил майор. — Кто в нас будет стрелять?

— Думается мне, полковник, — Маккинрой недвусмысленно повернулся к Динстону, — что вы где-то поспешили расположить стрелков. Недаром пехотный Брюнер источал свой законный гнев. Кому надо было стрелять?

Динстон старательно делал вид, что углубленно занят мотоциклетным шлемом, разбитым на куски. Он перевернул обломок: там оказалось много запекшейся крови с волосами.

— Фу ты-ы! — Брезгливо буркнул он, откидывая неприятную находку.

— Разве за это не нужно мстить? Вы посмотрите. Такое на войне не каждый раз увидишь. По голове железом. Варвары.

Маккинрой, тоже поморщившись, усмехнулся. Ему не менее претила картина виденного.

— Полковник, разве вы были на войне? И не вы ли привезли сюда эту банду? Ваши охи сродни брюнерским поскуливаниям. По чужим головам вы не печалитесь.

— Так наши с такой силой не бьют.

— Кто-то и на курок винтовки не сильно нажимает. Если б не вы, уважаемый, не было бы целой серии провокационных демонстраций. Не было бы такого количества жертв, о которых столь патриотично вздыхают ваши уста. К чему лицемерие? На монахов не списать эти трупы. Какая доля на вашей совести? Один, два…, десять, все? Кто определит ваш процент участия? А монахи? Их уже нет. Они снова сухие. И полицейских жертв нет. Карабинеры? Хоть их тоже не слабо погоняли, все на ногах. А за наемников с вас спросят наци и плантаторы. Не угадали вы, господин полковник.

Разведчики сразу не заметили, как с соседнего дома вышли двое, наспех перевязанные тряпками. Они, поддерживая друг друга, медленно тащились к американцам. Быстро подъехавшая медпомощь забрала наиболее пострадавшего. Второй нетвердым шагом подошел к офицерам.

Подозрительный глаз Динстона сомнительно осматривал его.

— Нас кто-то предал. Взорвали люк, сзади напали, обстреляли, сэр, — виновато заговорил подошедший, обращаясь к Рэю. — Какие-то сорванцы, бездомные подростки, численностью более тридцати человек закидали гранатами. Пока дым, пыль, копоть рассеялись, их столько налезло, что мы, несмотря на раны, проявили большую сноровку, чтобы скрыться от малолетних убийц. А они вслед такую стрельбу подняли. Один наш убит. Лежит там, на крыше. Мы ранены. Действовать дальше, согласно планам, мы физически не могли. Потеряли много крови. Опасались второго пришествия шпаны. Динстон в ярости жевал сигарету.

— А остальные? — неизвестно к кому обращался Динстон.

Но Рэй принял этот вопрос на себя и, косясь на Маккинроя, уклончиво ответил:

— Сам жду. Похоже эта саранча облазила все чердаки. В лучшем случае кто-то еще спустится. В худшем… — Он развел руками. — Так чего вы тогда так спокойно говорите? — Раздраженно повысил голос Маккинрой. — Они там по вашей добродетели кровью истекают, а вы о них, я вижу, совсем вспоминать не желаете. Немедленно посылайте за ними санитаров. Или вам выгоднее, чтобы наши сотрудники перемерли вместе с вашими необдуманно отданными приказами? Выполняйте, майор.

Динстон мужественно и нейтрально смотрел перед собой. После слов эксперта чуть ли не строевым шагом пошел к мэрии к парадному входу, где стояли городские чиновники и ругались с полицейским начальством.

Маккинрой, снисходительно глядя вслед полковнику, обратился к резиденту.

— Майор, ваша перестраховка только губит вас. Надеюсь, вы сейчас понимаете цену полковнику Динстону. Он даже слова не сказал в вашу защиту.

Рэй замялся с ответом, но пробовал отстоять свое реноме.

— Когда полковник один, у него это лучше получалось.

— Забудьте, майор. Никогда у него лучше не получалось. Просто до этого монах был один. Серьезного отпора не было. А сейчас? Вы видите.

Только убитых больше сотни. А сколько раненых? Прозорливость Динстона только на бумаге. Он дилетант, не признающий свою ущербность и от этого только опасней для нас в нашей работе. Людей он не знает, не понимает. Боится их. Строгий капрал. Отстает на каждом шаге. Опасен всегда, когда действует самостоятельно. За ним должен быть глаз да глаз. А вы, майор, все же не такой профан, как ваш бывший патрон. Не держитесь его, иначе крупно проиграете. — Это я понял, сэр, — досадливо вникал Рэй. — Не хотелось как-то сразу портить отношения. Я понимаю, — согласился эксперт, — и даже допускаю, что в будущем вы не откажете полковнику в некоторых просьбах. Поэтому требую одно: ставьте меня в известность обо всех его причудах.

— Это нам проще, — еще виновато, но уже веселее поддакивал подчиненный.

— Майор, — осматривая площадь, продолжал эксперт, — сейчас ясно, что в городе находятся еще две группы монахов. Поднимите на ноги всех своих людей, надо найти их. Но в контакт пока не входите. Проследите пути передвижения, связи, явки и прочее. Тактический и оперативный порядок работы вы лучше меня знаете. При возможности, путайте полицейских. Динстон их курирует, и у него имеются близкие отношения с ними. Отдельно выделите людей присматривать за Брюнером, Скорцени, Мюллером. Мне не ясно, почему немцы влезли в эту игру. Мало им примера с Эйхманом? Короче: все сведения и новости немедленно мне, утром и вечером. Если что по Русу-в любое время суток. Учтите. Брюнер убежал не потому, что возмущен или обиделся. У них злости хватает на весь третий рейх. Он поднимает свою сеть информаторов, чтобы выследить монахов. Динстон ушел тоже чтобы, не мешкая, дать указания своим друзьям полицейским. Здесь ему проще. Нам надо тоже самое, плюс контролировать всех — от нашего друга Динстона до самого последнего немца и полицейского в городе и на побережье. Понятно?

— Больше, чем понятно, сэр. Я понимаю всю ответственность сложившегося положения. Но, и думаю, что монахи тоже не дураки: они уже за городом.

— Просто смотрите на вещи, майор. Сами монахи могут исчезнуть. Но бросят ли они Руса? И другие дела их могут придержать в городе. Так что ближайшая неделя для всех будет напряженной. Нам надо первыми выйти на место, где может скрываться монах. Нам не так важны их группы, как сам Рус. И Динстон будет делать тоже самое. Что б вы знали, майор: у меня задача: найти контакт с китайцами. Они нам нужны.

— Отчего же тогда полковник так остервенело за ними гоняется?

— Для меня эта загадка длится уже три года. Но видится мне, что и эта тайна Динстона близится к развязке.

— Здесь не только черт голову сломит.

— А нам надо только выигрывать, майор. Иначе мы с вами ничего не стоим даже по сравнению с этими простофилями. Мы с вами более информированы, чем они все вместе взятые. Нам легче выполнять свои функции: мы в законе.

— А, если монахи уедут?

— Непременно уедут. Нам надо знать, когда они это планируют. С ними сейчас опасно встречаться. Но мы тоже тронемся за ними. Где-то в Индии сможем встретиться и мирно поговорить. Если, конечно, нам ничто и никто не помешает.

— А почему в Индии, сэр?

— Мне так думается, майор. Не только ведь один Динстон может предвидеть. И нам открываются кое-какие озарения.

— От вас всех исходят одни загадки. Почему я так нелепо и выгляжу.

До Динстона был полковник Трентон, так никаких проблем. А сейчас ничего не понятно.

— Проблем у вас точно никаких не было. Отчего и проглазели, что Бразилия разрабатывает свою ядерную программу. Меня удивляет, почему тогда еще всю вашу агентуру не расформировали? Тоже вопрос. А с нами вам непонятно, майор, потому что мы сами многого не понимаем.

А напротив мэрии, в большой гостинице, на втором этаже сидел Чан с майором Вэном и задумчиво глядел на пустеющую площадь. Он видел все, видел всех. Многое ему было непонятно, Но, когда из мэрии вышли Динстон, Маккинрой и другие, неизвестные ему лица, многое из того, что он знал, стало складываться в логическую цепочку.

Недалеко от Чана находился посол и первый советник. Они вообще совсем непонимающе взирали на события, происшедшие минутами раньше на площади.

— Скажите мне, товарищ первый советник, — Чан говорил негромко, но резко выделяя слова, — ответьте: вы что, никак не знали, что готовится здесь?

Первый советник только молча пожал плечами.

— А вы смотрите и думайте, господа-товарищи государственные чиновники. Здесь на площади собрались почти все монахи монастыря Шао, американские высшие офицеры спецотделов Лэнгли, немцы поприсутствовали в свое удовольствие, сколько китайцев оказались замешанными в этой потасовке, беглый русский монах здесь: а вы ничего о готовящемся выступлении оппозиции не знали. Чего стоит тогда вся ваша агентурная работа в Бразилии. Упаковывайте чемоданы всем посольством. Я никого здесь не оставлю. Почему за последние полгода у вас погибло три человека. Вы так и не написали рапорт. Хорошо живете. Старый генерал всех вас жалеет, а вы жируете на скромных командировочных Китая. Народ на щепотке риса живет, а вы не имеете понятия, что надо здесь делать.

Товарищ Гу, готовьте приказ на всех ваших замов и советников вплоть до охраны, посылайте в министерство. Через неделю здесь должны работать новые инициативные люди, а этим товарищам найдется непыльная работа и дома. Все сопутствующие разъяснения уже находятся в нашем комитете, соответствующие приказы также не заставят себя долго ждать. До отправления всем находиться при посольстве и никуда в город не отлучаться. Я не могу никому верить. Итогами вашей работы займется партийная комиссия. Здесь прекрасно жить, но следовало бы хоть какую работу делать. Все нажитое вами за эти недолгие годы пойдет в казну.

Товарищ посол, с этой минуты переведите работу посольства на гарнизонную службу. Все должны находиться только на территории, принадлежащей Китаю. Вам понятно?

Посол быстро и угодливо поклонился. Около первого советника стоял уже лейтенант Хо и всем своим видом показывал, что советнику не стоит пробовать исчезнуть из его поля зрения.

Чан махнул рукой, все уже неинтересующие его лица вышли из комнаты и удалились в посольство.

Глава вторая

Симпатяга старина Брюнер основательно дымил одну сигару за другой.

Привычка со Второй мировой курить только самые дорогие и престижные сигары очень поднимала его мнение о нем самом. Эффектно вынимая ее изо рта, также эффектно ее туда и прилаживал после нескольких слов старательно выделенной фразы. Большущая длинная сигара броско пришлепывалась то к правой, то к левой стороне вечно ухмыляющихся, иронично искривленных линий губ.

Это, довольно сильно постаревшее за последнее время лицо, играющее множеством оттенков всевозможных выражений и амбициозных поз, очень успокаивало Фридриха Бормана. Даже ужасные цифры девяносто семи погибших в схватке с демонстрантами и более двухсот травмированных боевиков отрядов охраны из лагерей не так уже болезненно и трагично сокрушали его старческую сентиментальность. В генерале Брюнере очень ладно и цепко сидела жизненная оптимистическая струнка. Не смотря на то, что бывшему офицеру гестапо было за шестьдесят, его симпатичное и лукавое лицо добродушно совмещало в себе все черты бравого и простоватого прусского капрала. Борман долго и жадно цедил кипяченое молоко с медом сквозь свои редкие зубы. Потряс руками, как над сундуком со златом, удовлетворенно выпрямился в кресле.

— Помнится мне, также велеречиво бубнил на весь мир рейхсфюрер Гебельс при Сталинградском бульоне. Трещали наши косточки. Но мы, не смотря ни на что, выстояли. Хотя исторически можно смело заявить: "Сейчас, после почти тридцати лет мы, как нация, не только сохранились, не ушли, не пропали в небытии, как многие поверженные народы древности, но становимся снова одной из ведущих наций в мире. Это вселяет в меня положительную вечность бытия. Зи-иг!!" — Неожиданно резко и звонко вскричал Фридрих.

— Хайль!

Также неожиданно и охотно рявкнули осипшие глотки Мюллера, Скорцени, Брюнера и еще двоих, с виду скромных стариков в старинном обмундировании генералов гестапо. Динстон с непривычки втянул голову в плечи. Старики чуть не доконали его молодецкой бравадой.

— Зи-и-иг!! — снова напрягся Борман.

— Ха-айль!! — дружно вторили плешивые орлы, высоко вскинув правые запястья в восточном приветствии — "воздух".

Борман еще раз надулся в выкрике, но что-то в груди подло не позволило прогарцевать дальше, и он болезненно закашлялся. Понятливые братья по партии не дали шефу сконфузиться и без него еще три раза браво проскандировали.

Борман поднял руку в знак одобрения их усилий и этой же рукой потянулся к стакану с молоком.

— Нет, все же мы сильны. Видите нас, полковник? Мы древние, но какие у нас голоса. А! Священная Римская Империя повторилась в нашем рейхе. Легионы античности приветствовали наши боевые легионы. Как, а?

Связь времен и народов. Понимаете? Да нет. Вам такое не понять. Вы нация эмигрантов. Без родины, без отечества, без традиций. Вам не на что и не на кого равняться. Вы еще зеленые ростки без мощного ствола истории, выращенные в комнатном горшке. Мы, немцы, это нация.

Германцы. В этом слове все сказано, как в слове Рим. И только провинциальным ослам не понять всю торжественность и немецкого поражения, и германского возрождения.

Борман без причины жалобно заплакал. Расчувствовавшийся Брюнер быстро подсунул ему носовой платок.

— Мюллер, скажите что-нибудь вы. У вас это так зловеще и хорошо получается. Полковник Динстон молод и многого не понимает.

Задумчивый Мюллер после ритуального приветствия еще не присел, посмотрел на всех, как на двоечников, с ехидцей улыбнулся.

— История и без нас достаточно вдумчиво пишет свои мемуары. Мы в одном ряду с Македонским, Цезарем, Аттилой, Наполеоном, Бисмарком. Это первый ряд исторических деятелей. И крутизна исторических поворотов зависит от крутости характеров ее творцов.

— А-а-а! Слышали? Вот мастер исторической мемуаристики. Слышите мощный стиль германского чеканного шага? — Борман упорно показывал Динстону подрагивающим желтым ногтем на Мюллера. — Вот такие таланты поднимают нацию с колен и ведут ее к новым завоеваниям. Шаг современной истории в шаге немецкой нации. Все народы земли будут внимать слову германскихлидеров. О, я слышу непревзойденный шаг немецких дивизий по площадям всех столиц мира. Барабан. Много барабанов. Факелы. Штандарты, знамена, приветствия. Немецкая великая, непобедимая гордо марширует по экватору Земли. А! Каково? Кому еще в истории это удавалось? Германия превыше всего! Германия от полюса до полюса. Германия на Луне. Германия-гегемон солнечной системы.

Германия-сердце галактики, сердце разума.

Мощный энергетический и интеллектуальный выброс быстро ослабил хлипкое тщедушное тельце бывшего. Он болезненно обмяк, скис и через несколько секунд засопел, забыв про все свои исторические излияния.

Остальные, немного меньше запыленные историей присутствующие фигуры тихо встали, бесшумно вышли из кабинета вниз в большой приемный холл. Здесь они по-хозяйски свободно расселись в глубокие кресла. В камине уютно трещали толстые стволы старых деревьев. Брюнер торопливо расставил на столике виски, шнапс, пиво, фужеры, закуску.

Теперь уже не спеша выпили по одной. Помолчали. Снова выпили. Все еще находились под впечатлением сказанного Борманом дом. Первым не выдержал Мюллер.

— И все же мне страшно сознавать, что монахи смогли так крепко противостоять нашим тренированным громилам. Они стреляли?

— Нет, — постарался опередить Динстона Брюнер.

— Может в общем хаосе и шуме не было слышно выстрелов? Да и мало ли бесшумных стволов развелось в мире.

— Врачи исследовали тела. Огнестрельных ран не имеется. — По военному рапортовал Брюнер. — Нам надо было стрелять. Маккинрой не наш человек. Слюнтяй и ханжа. Кто его привел в мэрию?

Все коротко косились на Динстона.

— Нет, нет, господа. Не думайте. Я с экспертом в очень натянутых отношениях. Его пригласил майор Рэй.

— Но и мистер Рэй предоставил снайперов.

— Маккинрой в настоящее время назначен его прямым начальником.

Майору от этого факта никуда не деться.

— А кто же тогда расстрелял наших стрелков? Один убитый, остальные все ранены.

Скорцени в сердцах кинул пустую бутылку в камин. Пролитая жидкость бурно зашипела на бревнах.

— Люди из группы майора сказали, что это были уличные подростковые шайки. Пацаны. Шантрапа.

— Идиотизм какой-то.

— Какая шпана?

— Кто знает? Подростки с оружием в руках и даже гранатами. И наглые. Взрывали люки на чердаках. Додумались.

— При чем здесь тогда монахи?

— Заткнитесь все. Ничего не понимаю от ваших скандальных реплик.

Мюллер встал, нервно заходил в дальней части холла.

— Дайте осмыслить. Скорцени, Брюнер-вы оба готовили операцию. Вы все знали о демонстрантах, их вожаках. Наши люди были везде. Ничего не предвиденного не должно было произойти. И мы же знали по словам полковника Динстона, а также резидента местной американской агентуры, что монахи непременно там объявятся. В чем же дело? Где мы не доглядели?

— Разрешите, господа, — Динстон поднял руку, привлекая к себе внимание. — Монахи остались в тени. Вот их козырь. Как мы ни готовились, мы не знали где и когда они появятся. А главное, сколько их будет.

Воздействовать на неожиданно резко изменившуюся ситуацию, естественно, мы не могли. Времени у нас не имелось. Мы опаздывали при решении.

Монахи появились в самый последний момент. И исчезли также незаметно и быстро, когда дело практически было сделано. Мы все это видели из окна мэрии. Монахи понимают друг друга по жестам. Никаких проблем. И не рискуют зря. Бравады среди них нет. Организация высшего порядка. У нас же сплошные личности. Как в армии Людовика Одиннадцатого: одни герои и сплошные потери.

— Да, и ломы, которыми они крутили, — Брюнер многозначительно вытаращил глаза, покачал подбородком.

— Второй раз такой штучкой бить не надо. От одного удара кости трещат, как тонкая фанера. Пруты и трубы против таких шестов ничто.

— Но все равно странно, — упорствовал в своих сомнениях Мюллер. — Такие потери. Почти сотня убитых.

— Злючие оказались сами демонстранты. Они до последнего добивали наших, оглушенных стальными шестами, парней. Без мужиков, взбешенных поражением, только два-три боевика наших было бы убито.

— А почему не оттаскивали ребят в стороны, в подворотни? — уже кричал, возмущаясь Мюллер.

— А когда? В такой потасовке. Себя бы спасти. Монахи не давали шага вперед сделать: крутили своими ломами и шли вперед. А работяги доколачивали. По нескольку десятков человек на одного сбитого с ног, оглушенного нашего брата. Каждый норовил ударить посильнее. В голову метили, гады.

— И все равно странно. Как они договорились? Где они могли встретиться? — задумчиво вставил Динстон. — Как могло оказаться, что против карабинеров возникнет монах, которого и следовало уничтожить. И его-то ведь уже почти окружили солдаты, хотя он и рассыпал бесчисленное множество шариков под ноги. Хитер бестия. Весь батальон долго не мог прийти в себя. Такую пьяную кадриль выделывали, что только смешили наглых зевак. Толпа дико ржала и визжала. И потом еще появились китайцы. И тоже с железными трубами. Такое впечатление, что в Паулу собралось не менее десятка тысяч китайцев. — Как, еще? — вымученно воскликнул Мюллер, — по вашим сведениям группа монахов, засвеченная в Парагвае, была не более пяти человек. Так сколько их теперь стало? Динстон, все еще прикидывая в уме, развел руки, но продолжал злобно гримасничать.

— Часть явно была эмигрантской. Монахи от толпы даже китайской резко отличаются. Они вообще не делают никаких лишних движений. Но и тех, что заметил я, было в пределах семнадцати человек. Но более полно информирован, я думаю, Маккинрой. У меня сведения теперь самые скудные. А вообще китайцев этих, как и русских, по всему миру рассыпано, как манны небесной. Шагу не ступить без них.

— А кого сейчас в мире мало?

Скорцени подленько хихикнул не в унисон расстроенным господам.

— В любом большом городе сотни разных наций. Особенно в американских. Раньше были англо-саксы, сейчас в основном евреи, негры, мулаты, метисы и прочие кретины. Нас-истинных арийцев вытесняют.

— Что-то вы не ту скрипку взяли, дорогой Отто.

Мюллер брезгливо поморщился.

— Рабы везде нужны. В древнем Риме они были очень различных национальностей.

— Все верно, дорогой группенфюрер, — глубокий сарказм не сходил с морщинистого лица Скорцени, — поэтому великий могучий Рим, вселенский колосс, первая правовая республика и империя так бездарно и шумно пала. Когда бывшие рабы становятся императорами, откуда быть радению за нацию, за ее будущность. Штатам также уготовано бездарное падение, так как они не имеют корней.

— О чем вы, господа? — сконфуженно вмешался Динстон, — Рим свое неплохо прожил. Неплохо. Ни одна империя на земле не была такой долговечной. Если западная просуществовала около полутысячи лет, то восточная еще десять веков. Аналогов римской государственности в мире нет.

— Все евреи… — Мюллер душевно выругался, кряхтя и повторяя себя снова сел. — Они развалили Рим. Они разваливают любое крупное государственное строение, если оно начинает не отвечать их потребностям.

— Интересно, — Динстон не скрывал своего полного удивления новым искренним озарениям бывшего шефа гестапо. — Развалят ли они Поднебесную?

— Евреев в Китае нет, — Мюллер со знанием дела приосанился. — Ни большевистским колосс они развалят.

— И как скоро? — американец с надеждой смотрел в пухлые губы Мюллера.

— Это только господу нашему, известно. Но их там уже видимо невидимо. Они правят. Они богатеют. Воруют. Им скоро не нужен будет Союз. Золото и бриллианты России постоянным глубоконьким ручейком дружно кочуют в подвалы Уолл-стрита.

— Бред, — полковник резко махнул рукой. — Там своих подвалов хватает.

— Вы отмахиваетесь, уважаемый коллега, потому что вы американец.

И вам выгодно чужое золотишко держать при себе. Ой как выгодно. Чужое богатство играет на экономику, на вашу экономику, сэр. Здесь вы мастера. Может вы и революцию в России с этой целью субсидировали?

— Ну уж нет. Не передергивайте факты, милейший. Документы говорят, что немецкие деньги спасли Германию от полной катастрофы посредством субсидирования большевиков наличкой.

— Это пока говорят, — не оспаривал известное Мюллер. — Но не все архивы еще открыты.

— Но мы же и подняли вашу экономику после полной разрухи, — примирительно констатировал Динстон.

— Конечно, конечно, — но экс с упорным предубеждением твердил. — Мы вам нужны как передовой фронт против коммунизма. Мы всегда и первыми оказываемся в окопах лицом к лицу с русскими. Куда б вы делись без нас: только на полюса. Ваши негры очень плохо воюют. А мы солдаты. Мы и верим по-солдатски. Все обманывают нас. И вечно воюем на два фронта.

Наступило тупиковое молчание. В камине сухо потрескивали бревна.

Содержимое бутылок с угрюмым настроением, но энергично уничтожалось.

Присутствующих довольно сильно разморило от тепла камина, но более от выпитого.

— Не то мы говорим, — пошевелился в кресле Брюнер. — О себе думать надо. Нас избивают, а мы чего-то сразу евреев вспоминать начинаем. При чем здесь они? Дурачество. Не удосужились потасовку снять на кинопленку. И никаких проблем. Все китайцы были бы запротоколированы сразу.

— Брюнер, не лезьте вы в историю. Успеете. — Скорцени недовольно по-гадьчьи зашипел. — Заметаем следы, заметаем, но все равно норовим свет подивить своим присутствием. Откуда это не нужное, лишнее тщеславие? Или мало этот журналистишко Гербер Ион тревожит наши нервы.

Идиоты вы все. Вот его необходимо ликвидировать. А монахов следует просто стрелять без всяких разговоров. А так у вас политика высшего класса, история, литература-клуб бездельников и мечтателей. Никакого анализа.

— Спокойнее, господа, — Мюллер по-отечески успокаивал коллег, — все надо делать не торопясь, с головой. И так дров больше, чем надо, наломали. Побаловались, хватит.

Товарищ по партии постучал декоративной кочергой по полу, выпятил нижнюю губу.

— Эти китайцы очень жестокие люди. Мы еще вроде бы как намеревались что-то предпринять против них, а они уже набили, наколотили, настреляли. Они что? Неподсудны воле божией? — Мюллер по-судейски строго сдвинул брови. — На моей памяти ни одна разведка так не поступала. Да и никто, сколько помню, не лез на рожон. Даже ни одна террористическая организация. Все до поры до времени всегда отлеживаются на дне. А эти? Господин Динстон, вы просили помочь вам, но мы даже сейчас не знаем толком, с кем имеем дело.

— Считайте, что вы имеете дело тоже с одной из террористических банд Китая.

— Темните, полковник. Как это с одной из… Разведка так не докладывает. Мы работаем на вас. А вы? Кстати, ваша фирма еще не оплатила убытки.

Динстон показал на кейс у камина.

— Наличность согласно договору здесь. Пятьсот тысяч.

— Уже легче, — взбодрился Брюнер.

— Легче, — серьезней, но так, чтобы не обидеть, добавил полковник.

— Вы неподотчетны. У нас сразу под суд. На немцев непохоже, чтобы они так разбрасывались людьми. Ваш образ жизни меняет вас.

— Не трожьте наш образ жизни. Мы беглецы по жизни. Нам более трагична потеря каждого нашего человека. Потому что он наш. У вас люди работают по найму. У нас за идею. Это очень полярные понятия. Нас все меньше и меньше. Наша жизнь призрачна. Призрачна и в какой-то степени нереальна. Можно сказать между страниц земной эпопеи проходит наша старость. Не по тропкам, а по кочкам.

— Тот монах, которого мы никак не может достать, тоже беглец по жизни. И тоже между страницами бродит, как неприкаянный. Он призрак более вашего, как и его духовные братья монахи.

Брюнер сам себе в кулачок засмеялся и загадочно произнес:

— Призрак не призрак, но мои люди знают, куда этот мальчишка увел детей. — Весело усилил голос-Он в детской богадельне, где старушенции еще древнее нас годуют малышей.

— О, все же смогли выследить! — довольно воскликнул Мюллер. — Теперь надо что-то немедленно предпринимать.

Динстон вскочил и возбужденно заманеврировал по помещению.

— Ночью окружить, взорвать все к чертовой матери. Пора с ним заканчивать.

— Не пылите, полковник, еще нас критикуете. Взорвете, а там его не окажется. Монах гораздо хитрее, чем вы все еще предполагаете. Он в той богадельне после этого случая навряд ли останется. Не дурак. Сменит место своей основной дислокации. Когда он один, за ним практически невозможно уследить. Быстро высчитывает наших людей. Выждет за углом, а потом так по голове бьет кулаком, что она трещит, как переспелый арбуз.

— Но он же должен хоть иногда приходить туда.

Американец энергично жестикулировал, подталкивая немцев к размышлению.

— Наши люди следят за приютом. Когда монах объявится, доложат немедленно.

— Долго все это, долго, — нервничал Динстон. — Группа монахов в городе. Она заберет его и ищи тогда. В Китае безнадежно кого-либо достать. Надо как-то спровоцировать его. Малыши знают, где он может скрываться?

— Навряд ли. Русский доказал, как надолго может исчезать из поля зрения. Но со старухами имеется девчонка лет четырнадцати. Довольно миловидная, скромная очень. Если ее выкрасть, да пару малолеток, то…

— Верно, — быстро подхватил коварную идею американец. — Уверен, что его об этом не замедлят предупредить те же пацаны. Обязательно объявится. Детей он не бросит: сам сирота.

— А может к этой школьнице у него и чувства какие. Не рахит ведь.

Мужик уже. Так что ход верный.

— Какие у монаха могут быть чувства к женщине. Забудьте. А вот дети… Это крючок. Хотя он может оказаться и опасным.

— Вдруг их столько прибежит, сколько на площади.

— Засаду устроим.

— Устраивали уже. Меня не устраивает, когда все эти верные дела происходят за счет гибели наших людей, — Мюллер безжалостно уставился на Брюнера. — Готовьтесь основательней.

— Времени мало. Если сегодня ночью выкрасть, то как передать монаху?

— Когда мероприятие будет проведено, то малыши из приюта будут об этом знать. И они же сами найдут русского. В Паулу везде наши люди, сможем вычислить и остальные группы. За пацанами надо проследить..

— Как? Они подворотнями бегают, развалинами.

— Полицейских подключим, — оживленно помогал Динстон. Он уже понимал, что дело идет к развязке, и нужно использовать все имеющиеся силы. — Если разработать операцию до мелочей, то на этом можно будет покончить с монахом.

— Все предупреждены о серьезности, опасности предстоящей стычки с монахами, — Брюнер крепко сжал свои венозные кулачонки. — Мы будем крепко, принципиально мстить.

— А власти? — вдруг беспричинно засомневался Скор-цени.

— Монахи не граждане Бразилии. И документов на пребывание в стране у них нет. Кому они нужны? Какой закон может их охранять. Незаконно проникли на территорию. Они вне закона. Перестреляем и в море, как собак.

— Уже перебили. Уже перестреляли, — ужасно отрезвляюще язвил Мюллер. Он обмяк, расстроился, осунувшись смотрел на огонь в камине.

Ничьим словам он уже не верил и только критиковал все предыдущие предложения. — Мы всегда быстро планируем и ждем безоговорочную победу. Даже пути отступления не предусматриваем. Борман никогда не позволил бы такого. Но действовать надо. Иначе небытие. Господин полковник, — экс тяжело повернулся к американцу, — вы обещали новые автоматы, винтовку с оптикой. Где они?

— Оружие в Рио. В любое время можно получить. Я сам поеду с вашими людьми, чтобы не было никаких осложнений.

— Чем Америка хороша, — с небольшой иронией, но довольно, констатировал Мюллер, — так это тем, что насчет снабжения, оплаты никогда не подводит. Чем и люба она мне. Что ж господа, у кого имеются еще какие вопросы? Пора отсчитывать время новой операции…Динстон, весьма довольный, вышел из каменного мешка, называемого особняком, который находился у отрогов скалистых гор, но к которому вела отличная асфальтовая дорога. Скоро он вернулся в свою гостиницу, а в горном особнячке еще долго светились окна и гулко потрескивал камин. У полковника приятно отлегло от сердца, забывались все напасти прошедшего, и он впервые за последние ночи безмятежно и глубоко уснул.

Наверное от того, что немцы не особенно переживали за гибель своих людей. Большие деньги отодвинули психологически болевые ощущения на задний план. Их ждали еще большие деньги, и полковник не сомневался в их верности. А строптивость? Кто ее не проявляет в первые секунды обиды? Только полные дебилы.

Глава третья

Рус сидел с Хосе и Хуном в пыльных развалинах большого дома в двух кварталах от приюта. Отрешенные глаза неторопливо прощупывали кривые изломы разрушенного строения. Неожиданное происшествие, возбужденно и торопливо рассказанное ребятами, вернуло монаха к коварной действительности. Он знал, что после демонстрации его противникам нетрудно будет проследить за детьми и что будет установлена слежка за приютом. Но никак не предполагал, что неизвестный враг прибег нет к таким низким и подлым методам. Та боязливая скромная девочка, которая иногда робко просила Руса что-нибудь для нее сделать, и еще две малышки четырехлетнего возраста были вывезены неизвестными в неизвестном направлении. Дина даже при желании ничего не могла сообщить бандитам. Монах теперь не появлялся в приюте и держал связь только через мальчишек. Пацаны, приученные жизнью к взрослым делам, были на редкость смышленые и довольно толково описывали обстановку вокруг приюта. Хорошо знали и могли подробно рассказать обо всех, кто подолгу околачивался возле богодельни, чего-то вы сматривал и ожидая.

— Хосе, а как выглядели бандиты, которые ворвались в приют? — думая о чем-то совершенно ином, неожиданно для себя спросил Рус.

Парнишка умно сосредоточился, наморщил лоб.

— Не местные. Похожи на гринго, но ниже ростом. Глаза злые. Много ругаются. Что-то высматривают. Когда ввалились, у каждого был пистолет или автомат. Облазили шкафы, все углы. Под кроватями шарили.

Толкались, угрожали, на каком-то не нашем языке кричали. — Может это богатые туристы резвятся. Детей в притон уволокли?

"Дурь какую-то несусветную малышам несу", — остановил на этой мысли себя монах.

Но Хосе смело и толково продолжил:

— Туристы, они добрые, хорошо одеты. Фотоаппараты имеют, конфеты носят, угощают. А эти злые, как в кино. На убийц все похожи.

— Они ничего конкретно не говорили?

— Кричали на всех! Бабкам дали какую-то бумажку. — Это уже дело.

Где она сейчас?

— Бумажка? — Бумажка, и бабушка.

— В приюте.

— Хосе, сетка у тебя есть. По дороге накидаешь в нее банок пустых.

Сходи в приют с Хуаном, забери бумажку. Обратно приходите к большому красному строящемуся дому. Ждите меня там. Ясно?

— Да.

— Идите, старайтесь не оборачиваться, делайте вид беспечных сорванцов.

Дети дружно вскочили и побежали. Сейчас Рус примерно знал, что будет делать. На расстоянии приличной видимости пошел следом. За приютом могут следить два человека: больше не надо. Их можно без лишнего шума убрать, что дальше? Не имеет смысла применять оружие до того, пока не прояснятся обстоятельства с детьми.

Через четверть часа ребята показались у красного дома, монах еще минут семь-девять переждал, следя за местностью. Пока все нормально.

Мертво: никого нет. Значит, поджидают его только у приюта. На детей ставку враг не делает. Полностью уверены, что записки достаточно для шантажирования. Монах спустился к детям на первый этаж. Бумажка была мятая, небрежной рукой написанная.

— "…Урод, если ты считаешь себя мужиком, приди, забери в особняке за городом, по шоссе на Рио. Двадцать третья миля. Покажи, чего ты стоишь, козел".

Рус поджег записку. Настороженные глаза детей следили за каждым его движением.

— Ну что, кабальеро, не отчаивайтесь. Этот наглый народец желает, чтобы мы подъехали к ним. Подъедем. Какие проблемы? Проблемы будут у них. Они нехорошо поступили. Мы поступил также. А может лучше сделаем так, чтобы они к нам подъехали. Сейчас вы идите к этим самым соглядатаям: приставайте к ним, просите деньги. А я им головы поправлю, а то у них крыши съехали со своего места.

Первого, который заждавшимся любовником ошивался в отдалении от приюта и просматривал сразу три улицы, монах так трахнул кулаком по темечку, что тот рухнул на землю не издав даже предсмертного хрипа.

Его усатый коллега, приставленный к приюту, додумался приобрести стульчик и, умиротворенно подремывая, не забывал поглядывать на прохожих. Хуан подлез к нему, начал ныть и клянчить деньгу. Пока тот отмахивался от надоедливого малыша, Рус и ему ударом сверху поправил шейные позвонки. Его оставили сидеть, как сидел.

Рядом в подъезде нежилого дома Рус остался поджидать сменщиков. Малыши старательно озирались по сторонам, чтобы вовремя предупредить.

Где-то через полчаса они появились. Их было трое. Подходили со стороны центра города. Хосе их хорошо запомнил. Старший, лет за сорок, пониже ростом, быстро вышагивал впереди. Монах не дал им дойти до первого. Из укрытия выстрелил старшему в колено из пистолета с глушителем. Тот раскричался от резкой боли, схватился за колено, сел на землю. Двое остальных выхватили свои пистолеты, начали озираться, отходить.

Потянули за собой приятеля.

— Ну что, сеньоры, вы свое дело сделали, — негромко сказал Рус ребятам. — Бегите домой, дальше я должен действовать один. Никому только ничего не говорите.

Пока очень напуганные немцы втаскивали раненого в такси, монах и второму прострелил колено. Боевики крутили пистолетами, но кругом были только случайные прохожие с опаской наблюдавшие за подозрительными людьми. Немцы, стонуще хрипя, резво втолкнулись в машину и понеслись по улице. Рус поехал за ними. В бедняцких районах полицейский пост очень редок. Но ближе к центру постов с блюстителями порядка становилось больше. Секретная штаб-квартира боевиков оказалась не очень далеко от приюта, хотя и в добротном районе. Машина затормозила.

Третий, оставшийся еще не простреленным, с трудом вытаскивал истекающих кровью партнеров из машины. В дверях подъезда появился вахтенный охранник, начал помогать. Рус вышел из такси, перешел на другую сторону улицы, скрылся в подворотне. Прикрыв пистолет газетой, и как бы прикуривая, прицелился. Выбежавший тоже охнул и свалился на прострелянную ногу. Невредимый боевик стоял с обнаженным оружием, ничего не понимая, озирался по сторонам. Около них начали собираться любопытные. Предлагали помощь. Кое-как, кульгая и волочась, раненые тянулись к входной двери. Подумав немного, монах выстрелил и в четвертого. После этого кое-кто из прохожих постарался исчезнуть поскорее. Другие патриотически помогали раненым дотянуться до двери.

Подскочил со своей ненавязчивой помощью и Рус. Услужливо подставил плечо старшему, помог ему пройти внутрь.

— Куда вам, серьор? — благочинно спросил он.

— Третий этаж, парень. Поднеси меня, я хорошо заплачу.

— Рад помочь, сеньор кабальеро, — старательно играл случайного прохожего монах.

Раненый весь был в крупном поту. Потеря крови быстро истощала его силы. Гримаса страдания все время сопровождала его проклятия неизвестным.

Рус взвалил раненого на плечи и без особого напряжения взошел на третий этаж.

— В эту дверь, — показал пальцем старший.

Монах позвонил.

Дверь открыли. Двое непонимающе уставились на своего товарища.

— Кто-то в нас стреляет, — слабеющим голосом ныл он. — Проверьте улицу. Он где-то рядом. Найдите его.

Пока Рус нес раненого до дивана, человек девять боевиков выскочило на улицу.

Из боковых дверей появился седой худощавый.

— В чем дело? — надменно и недовольно спросил он. — Опять монахи?

— Не знаю. — крепился и еще внятно шептал раненый.

Открылись двери, внесли еще троих покалеченных. В общей нервозной суматохе Рус проник в смежную комнату. Это был довольно обширный кабинет с несколькими столами. Спрятавшись за тяжелые портьеры, монах сменил обойму в пистолете. Главарь в соседней комнате резко отдав необходимые распоряжения подчиненным, вошел в кабинет, но еще продолжал что-то кричать в открытую дверь.

— Что за напасть? Кто стреляет? Передайте немедленно по рации, что на нас совершено нападение. Четверо раненых. Пусть высылают машины и подкрепление.

— А кто напал? Что передать?

— Тверди-монахи. Семь человек: скорее прибудут.

Но этим быстрым планам не суждено было сбыться. Пока широко раскрытые глаза седого смотрели, откуда стреляют, двое его охранников лежали сами с прострелянными головами. Сам он, раненый также в ноги, силился доползти до телефона.

Рус вышел из-за портьеры, выбил пистолет из ослабевших рук главаря.

— Ключи от второго выхода.

Испускающие злобу и ненависть глаза еще сопротивлялись. Но, когда монах наступил ему на колено и убедительно напомнил, что за детей он вытянет ему все кишки и подвесил их к лампе, тот все правильно понял.

Понял, что очень нежелаемое и страшное может свершиться в ближайшую минуту. Он показал рукой на незаметную, отделанную, как и стены, под дерево дверь.

— Ползи.

Проклиная по-немецки себя и монаха, седой, превозмогая острую боль в колене, пополз, как мокрая улитка. Быстро вышвырнув дрянное тело за порог, Рус привязал к двери гранату и выскочил следом на лестницу черного хода. Там схватил за шиворот немца и быстро поволок его по ступенькам вниз. Уже, когда монах втащил аморфное тело в такси, послышался глухой взрыв.

— Дурак, — совсем умирающим голосом мямлил седой. — Что хочешь предпринять? Там многочисленная охрана, телекамеры, собаки.

— Не трепись. А ты зачем? Вы хотели меня видеть. Увидите. Что я снова не так делаю?

— Ты тот монах, за которым мы следили?

Немец застонал еще жалобнее.

— Меня надо к врачу. Гангрена будет.

— Молчи псина. Детей страшить гангрены нет: Тебе бог даст то, что ты заслужил.

— Какой бог? Ты, падла, в меня стрелял. — Такова воля всевышнего.

Если б не он, я давно был бы убит. А раз жив, значит нужен, чтобы ваши головы подлые отрубать. Мы правильно едем? Смотри внимательней. Да отвечай.

— Правильно. Из-за тебя и меня, пристрелят.

— А кому нужна твоя паршивая жизнь? Ты знал, куда лез.

Далеко впереди увидели затор из машин. Спросили впереди стоящих.

Оказывается проверяли документы, машины. Рус, не привлекая внимания, попросил таксиста съехать в сторону на другую дорогу и ехать обратно.

Тот сначала заартачился, но, разглядев направленный на него ствол и деньги, повиновался.

— Ну, что, видишь? Все уже оповещены. А ты из себя самурайского камикадзе строить.

— Но рисуйся. Будешь звонить к ним, к своим хозяевам. Если хочешь жить, уговори своих боссов вернуть детей. Уверь их, что рано или поздно я и до них доберусь. Двое убиты. Ты и еще четверо уже калеки по жизни. Коленные суставы хирурги не восстановят вам никак. А тебя найдут в больнице, куда я тебя сразу же отвезу после положительного ответа твоих хозяев.

— Не дурак. Я думал ты сквозь полицейские кордоны вздумаешь прорываться.

— Не болтай: твоя жизнь в твоих руках. Думай хорошенько.

— Вези к телефонной будке.

Глава четвертая

— Полковник Динстон, высокопоставленный офицер разведки первой державы мира, вы в своем уме?

— Хэллоу, мистер Маккинрой. Вы очень неожиданны. Особенно здесь. В чем причина вашей столь энергичной тревоги.

Но эксперт сегодня менее всего желал либеральничать с Динстоном.

Его интеллигентное светское лицо светилось искренним презрением и щедрым негодованием.

— Вам скоро шестьдесят. Но вы только и смогли дорасти до шантажа и насилия над детьми. Оглянитесь на нацию. Она вам этого не простит.

Полковник мгновенно вспотел и покрылся крупными бурыми пятнами.

— Как насиловать? Прошу вас, сэр, объясниться. Для меня это звучит более чем резко и вызывающе.

Динстон никак не ожидал скорой информированности, а тем более мгновенной реакции эксперта. Но, по-солдатски, силился сохранить позу и лицо. Но сэр Маккинрой был взбешен, как никогда. И только выработанная светская учтивость, вжитая холодность кадрового разведчика заставляла стоять его прямо и по-джентльменски вести неприятный диалог дипломатического бешенства.

— По каким приказам из центра и под номером какой депеши вы исполнили указание похитить детей? Все инструкции из метрополии в Латинскую Америку должны проходить через меня. По каким каналам вы получаете информацию? Предъявите мне документ.

Полковник, как загнанный в угол чертенок, от бессилия злобно заскрежетал зубами.

— А-а, вот оно что. Это от этого у вас столько откровенной желчи ко мне. Я уже и вправду подумал, что кто-то телегу на меня настрочил с компроматом. — Полковник рискованно сплюнул на пол.

— Это не моя инициатива. У монахов много врагов. Думаю, никто конкретно не виноват В; том, что дети оказались примешанными к делу.

Вероятно их используют в качестве приманки.

Динстон с большим достоинством поднял голову. Но пулеметная речь Маккинроя была опаснее всех защитных слов полковника.

— Вы совсем не владеете ситуацией, мистер капрал, если пробуете мне отвечать также, как своим друзьям в Лэнгли. Вы завтра же подадите рапорт в отставку, если сегодня дети через четыре часа не будут освобождены. Если с девушкой что-нибудь случиться, я проявлю инициативу, чтобы ваши инициалы с вашей запоминающейся фотографией появились во всех центральных американских и европейских ежедневных изданиях. Вы меня знаете. На этом вы как политик, разведчик, личность кончитесь. Ясно?

Динстон совсем стал темно-бурым. Тело его слегка потеряло устойчивость, ноги ослабли.

— Что вы, сэр. На сей счет даны самые суровые указания. Я же прекрасно знаю этих бешеных монахов. Они страшнее всяких там газет.

Никто с ней ничего. Как можно, сэр, так плохо думать о старом кадровом ветеране.

— Что вы мне лепечете? Никто, ничего. Это у бандитов вы берете слово на веру. Где ваша былая рассудительность, осторожность, профессионализм в конце концов? Я и вправду начинал подумывать, что опыт годов у вас берет верх над молодецкой авантюрой.

— Зачем про затертые буквари, сэр, — пискливо отстаивал себя полковник. — Откуда у вас столько ненужной телячьей нежности? Вы же сами лучше меня понимаете, что разведка не терпит сентиментальности.

Вы начальник, я подчиненный. Я передам ее вам, чтобы не имелось никаких сомнений.

Динстон так тряхнул руками, будто перебросил всех детей Маккинрою сразу.

— Правильно, полковник. И это будет с вашей стороны лучший ход для вас же. Звоните, я буду здесь вас слушать. А насчет сентиментальности, усвойте, дипломатическая разведка не терпит подлости. И это вы знаете на опыте своей шкуры лично. Вспомните свои годы. Звоните.

— Есть позвонить, сэр.

Уже немного успокоившись, и видя, что эксперт оттаивает в гневе, офицер, путаясь, набрал номер.

— Брюнер, это я Динстон.

— Не понял. Что?

Неужели? Как это случилось?

Черт возьми. Сейчас это не важно. Немедленно передай своим людям, что бы детей перевезли в консульство. Постарайся сам проконтролировать каждый шаг, чтобы они были вне опасности. Получен строжайший приказ привезти детей. Динстон устало положил трубку. Маккинрой упорно смотрел на опухшее лицо подчиненного.

— В чем дело, полковник? Вы опять чем-то больно расстроены.

— Какое тут расстроен. Этот бешеный монах снова настрелял несколько боевиков. Взял в заложники ихнего оберфюрера. И сам же требует немедленного освобождения детей.

— И что немцы?

— Приняли все его условия.

— Скажите спасибо этому бешеному монаху. Он вас не подвел. Едем к ним. Одно только то, что я может быть смогу поговорить с девушкой, как-то оправдывает вас. Но с моральной стороны, полковник, от вас подобного я никак не ожидал.

— Так мы с вами никогда не поймаем русского. Выложим еще миллионов двадцать долларов, но останемся у разбитого корыта.

— Полковник, нам не надо ловить русского. Я вам уже это говорил.

За корыто отвечаю я. На вас оно никаким образом не отразится.

— Я не о себе думаю. Если б это был просто монах, он давно сам по себе бы здох. А так? Что-то за этим очень тайное скрывается. Поверьте, мне лично все равно.

— Вам, полковник, пришло время почаще проверяться у психиатра. Вы не находите это своевременным.

— Вы имеете право меня обижать. Я подчиненный.

— Не плачьтесь. И поймите: именно вашими усилиями человек стал изгоем. Без дома, без родины. И то, что он еще сохраняет свою порядочность: не падает духом, как вы, не бросается в крайности-это надо уважать. А вам лишь бы ликвидировать, нейтрализовать. Откуда это у вас? Кто вам такое приказывает?

— Интересы Америки в том, чтобы у нее не было врагов.

— Принципиально верно, полковник. Но ваш поход к этой проблеме говорит о том, что вы совсем иного желаете добиться. Своими гигантскими сверхусилиями вы умело плодите врагов Америки. Жить и не быть самим собой. Какое еще можно придумать наказание?

— Мне упорно думается-монах опасен. Почему он так живуч?

— Вы из него сделали живучего. Вы его крестный отец. Если б не вы, китайцы сами бы давно уже извели его. Вы настроили монахов против нас.

Объединили их. Это нам было нужно? На кого, получается, вы работаете?

— Ну, в принципе… — трудно соглашался Динстон, — может быть. Но вообще… — Полковник обреченно махнул. — Не знаю.

— А надо бы знать. Надо уважать противника. Особенно, если он этого заслуживает. Едемте.

Глава пятая

Дина робко и с опаской смотрела на Руса, как на чужака. Виновато мяла в руках маленький платочек. Губы еще мелко подрагивали, но она постепенно приходила в себя, и речь ее становилась яснее и логичнее.

— Ты не бойся, тот человек хороший… он приказал меня отпустить.

Сказал, что зовут его мистер Маккинрой. Он хочет встретиться с тобой, поговорить. Хочет поговорить с твоими духовными отцами, которые в Китае. Здесь, в Южной Америке, он сейчас главный, и его должны слушаться все. Он поможет тебе. Еще он много денег дал приюту. И тебе дал, чтобы ты не нуждался в деньгах.

Рус раскрыл сверток. Пятьдесят тысяч было в нем аккуратно сложено стодолларовыми купюрами.

— Дина, от того, что какой-то дядя дал деньги, еще нельзя верить.

— Можно. Он такой, знаешь, нормальный и хороший. Глаза не злые и не хитрые. Деньги дал. А у тех? Сейчас даже еще жутко вспомнить. А этот мистер сказал, что он хорошо знает вашего настоятеля. Помнит патриарха, по смерти которого оскорбил весь Тибет. Хочет увидеть Вана, поговорить с ним. А главное, он сказал что со старейшинами хочет встретиться один очень влиятельный милорд. Ему нужны советы таких умных людей, как ваши патриархи. Милорду девяносто четыре года, и он не будет обманывать. Ему есть о чем поговорить с монахами.

Рус неловко улыбнулся своей очень редкой смущенной улыбкой.

— Спасибо, Дина. У тебя оказался сильнее характер, чем можно было ожидать. Ты смогла перенести выпавшие на твою долю опасные приключения и страдания без истерики и обиды на меня. Мистер Маккинрой еще раз постарается увидеть тебя. Скажешь ему, что если судьбе будет угодно свести нас, она это сделает. Но он не сможет защитить меня от тех стрел, которые уготованы судьбой. Ее не обманешь. События не поторопишь. Не он главный на этом континенте. Опасны те, кто стреляет, не подчиняясь никакому закону. Жизнь многих людей зависит от этого. Он прекрасно понимает наше бытие. Успокаивать нас, значит работать на наших врагов. — Но он сможет тебе помочь.

— Сможет, но не сейчас. Он не контролирует обстановку. Он крупный политик. Ему не до наших мелких проблем. Ты, Дина, сама видишь, сколько трагических смертей каждый день только в одном Сан-Паулу. Кто по ком плачет? Никто. Кто-нибудь помогал вашему приюту. Благодаря сердобольным старым женщинам какую-то часть детей они выхаживают. А где власти? Где был этот мистер? Лицемерие и деньги еще не шаг к действию. Ты ведь не говоришь, что малышам плохо: ты сама с ними нянчишься, ухаживаешь за ними. Твой один день среди детей стоит всех этих тысяч, которые дал мистер. А ведь и ты уже скоро станешь взрослой, выйдешь замуж. Уйдешь из приюта. Да что приют. Каждый день в городе умирает десятки детей от голода. Всего сердоболия добрых людей не хватит, чтобы помочь им. Здесь должна быть государственная политика.

Дина вздрогнула, крепче сжала платочек своими маленькими ручками.

— Я не хочу ни за кого выходить замуж. — Естественно, — не придавая смысла словам и начиная уже думать о чем-то своем, отвечал Рус. — Ты еще не взрослая. Но придет время, и тебя потянет к людям, к семье, к своему счастью.

— А я не хочу ни к кому, — с каким-то внутренним вызовом и жаром неожиданно вскрикнула девушка.

— Дина, никто тебя никуда не тянет. Ты вольна в выборе и я думаю: те обстоятельства, которые произошли, и те деньги, которые ты имеешь, помогут тебе в дальнейшем.

Дина подняла на Руса глаза, полные слез. — Ты не понимаешь, что я хочу остаться с тобой? Рус словно упал с облаков на землю. Непонимающе посмотрел на девушку.

— Дина, я отшельник. Не сейчас-завтра меня пристрелят. Зачем я тебе?

— И меня пусть стреляют.

— Не надо так. Нельзя жизнь делать искусственную: искусственно прекращать. Кто детям поможет? — А кто тебе поможет?

— Мне не должен кто-то помогать. Я не принадлежу к людскому сословию.

— Зачем ты сам себя обманываешь: ты человек. Рус промолчал, далеко думая о чем-то своем. — Ты сам лицемер: бросаешь детей. Кто им поможет, когда снова бандиты придут.

— Не должны появиться, раз мистер приказал.

— Ты же сказал, что он не контролирует обстановку.

— Это он в отношении меня не контролирует. Я вне закона. А вы? Вы — граждане Бразилии. Правительство обязано вас защищать. На вашей стороне общественность. — А куда ты сейчас пойдешь?

Приют теперь твое самое безопасное место.

— Мне пора покидать город.

— Так не сейчас же. Пережди три-четыре дня, пока все успокоится. Документы закажешь.?

— Вокруг меня это все уже успокаивается много лет.

"Чего это я разболтался?" — зло на себя подумал монах, размышляя и приходя к выводу, что некоторое время можно будет побыть в приюте.

Малыши помогут выяснить обстановку на выездах из города. И хоть он, как по звездам, предугадывал свое личное будущее, эта робкая очаровательная девочка нравилась ему, и в душе он не торопился оставлять город, прикидывая свои возможности скрытно перебраться в Рио-де-Жанейро.

— Хорошо, Дина, — вслух согласился Рус, — вечером я появлюсь в развалинах. Скажи Хосе и Хуану, чтобы они присмотрели за местностью.

Дина засияла светлой лучезарной улыбкой, подскочила к Русу, прикоснулась губами к его небритой щеке.

— Теперь ты человек, — весело проворковала она и побежала к приюту.

Глава шестая

— Уважаемый сеньор полковник, я прекрасно знаю и предугадываю все ваши трудности. Сам подчиненный И в вашей шкуре не один год нахожусь.

У меня такие же чистоплюи начальники. Такие горе карьеристы, как ваш Маккинрой, никогда не дадут нам развернуться в полную силу своих творческих возможностей. Для них лучше, чтобы мы гибли смертью храбрых. Так что он? Что мы сами не можем? Можем. И пусть он знает Что он нам сделает? След размажет? Пусть размажет. Пусть плюет и топает со злости ногами. Он фигура при президентах и министрах. А на нашем среднем уровне Какое право он имеет нам приказывать? Я, что, не злой?

Я сам видел, как эти недоумки монахи незаконно избивали наших парней на нашей территории. Сволочи. Карабинеров даже били. В чужой стране. К чему тогда власть, конституция, закон? Здесь я принципиально на страже законного порядка. Нутром. И никакой Маккинрой мне не указ. Пусть он даже хоть пэр Англии. А здесь я пэр. Потому что я при законе, я на страже закона. У меня люди, власть. Что он в нашей жизни понимает?

Грязи настоящей не видел. Он не был на наших городских свалках.

Посмотрел бы, как крысы объедают человеческие лица. Давно бросил бы Бразилию и уехал. Ха, полковник, амиго, а не свозить ли вашего начальника совсем случайно, ненароком, туда. Пусть посмотрит. Может поймет жизнь. Мы еще пару свеженьких трупиков туда подбросим. И крови для запаху.

— Нет уж, спасибо, дорогой Луис, мне такие шутки не по плечу. Он сразу поймет. С меня не то, что погоны, пенсия к козлу под хвост пойдет.

— Понимаю. С этими богачами трудно тягаться. Но не грех было бы, как бы невзначай, не по нашей инициативе. Подумать надо.

— Спасибо, Луис, может этим облегчишь мое сердце. Но я вот что хочу просить.

— Догадываюсь, сеньор. Монахов в городе нет. Они, я тебе скажу, хоть и чурбаны китайские, а далеко не дилетанты в нашем деле. Если бы они остались в Паулу, все сведения бы о них и их передвижениях лежали у меня на столе. Среди китайской эмиграции у нас тоже есть ценные осведомители. Но в городе монахов нет.

Капитан на минуту задумался, что-то высчитывая в уме.

— Я попросил своих приятелей в городе и пригородах. Начнут там прощупывать все дома, фазенды, виллы, заброшенные сараи. Короче, все, что может принять на ночь хоть одного человека.

— Хочу дополнить, Луис, — Динстону было так тяжело на душе, что он уже изрядное количество времени не курил, — как только обнаружите, надо бросать на них все полицейские силы.

— Ну, не знаю, как все, а человек двести да плюс роту-вторую карабинеров задействовать, сможем. Это на первые полчаса. Если же дело затянется, примет тугой оборот, как на площади, то министр просто обязан будет подписать распоряжение о привлечении крупных армейских сил. Тогда монахов ничто уже не спасет.

Капитан удовлетворенно налил полные фужеры вина.

— Сейчас можно выпить. В общем мы все необходимые детали согласовали. А там, на месте, по обстоятельствам.

— Все, — согласился полковник. — Лишь бы чистюля Маккинрой не помешал.

— А как он помешает? Я даже представить не могу. Как он может приказать мне не посылать в преследование полицейские силы для задержания. Какими законами он будет пользоваться? У меня готовы бланки донесений к министру и политической полиции.

— Но через министра он сможет вам приказать?

— Министра? — саркастически рассмеялся капитан. — Пусть он сначала дозвонится до моего начальства, а мой начальник до меня. А дозвонится, доложу, что еще не уточнена ситуация. А во второй раз скажу, что имеются потери, положу трубку. Пока они будут свои потные лысины потирать, меня придется искать совсем в другом, никому неизвестном месте. И скорее всего там, где под рукой не имеется связи.

Не менее полчаса понадобится министру, чтобы через спецкурьера выйти на меня. А за полчаса: вы знаете. Вооруженные действия очень динамичны.

— Выпьем, дорогой Луис. Ты лучше других успокаиваешь меня.

Наверное и я постараюсь, чтобы министр со своей семьей был более занят, где-нибудь за городом и чем-нибудь далеким от государственных дел.

— Правильно. Нужный шаг. Дипломатический. У него супруга очень свойская баба, сварливая к тому же. И он, дурила, ее очень крепко любит. Простофиля.

Офицеры понимающе хохотнули. Выпили, еще налили.

Динстон теперь с более легким сердцем сел в машину.

"Дай бог, чтобы хотя б Луису повезло. Озолочу", — колдовал он про себя, набожно крестясь, хотя никогда до этого не ходил в церковь и ни в кого, кроме себя и долларов, не верил.

Глава седьмая

Опытный, врожденный характер Хан Хуа даже в кругу своих братьев не изменял привычке соблюдать осторожность и постоянно следить за ситуацией вокруг себя. Он чутко прислушивался к шумам вне особняка.

Глаза настойчиво искали непривычное и опасное.

— Полиция методично проводит обыски всех развалин, построек, жилых кварталов. Нас ищут. Уже и вне городской черты появились усиленные наряды… — Коу Кусин остановился, выискивая нужное новое слово, но Ван дал понять, что лучше объясняться проще. — Не сегодня, завтра обложат и нас крупными воинскими подразделениями. Бросят вперед наци, а там уже от полиции не отвертеться. Тебе, Хуа, снова надо перебираться в город.

Дом, в котором вы на время расположитесь, вам покажут. Дадут знать и немцам. Как только вы удостоверитесь, что слежка постоянная и плотная: садитесь в бронированный «мерс» и к нам в горы.

Коу подал Хуа часть карты, на которой было обозначено место, куда он должен мчаться со своей частью группы.

— Машина экипирована. Есть две крупнокалиберные винтовки с оптическими прицелами и разрывными пулями. Калибр одиннадцать миллиметров. Слона валит. Ваша задача, — голос Коу стал глуше, — отвлечь внимание полицейских властей. Заставить их думать, что мы где-то в городе. А в горах мы уже оторвемся и больше в городах показываться не будем. Переберемся к северу по побережью Бразилии и там на корабль в Африку. Сен Ю пойдет к приюту: Рус должен его заметить. На машине они тоже должны догнать нас в горах.

— Значит мы пока не будем выявлять агентов двойников в эмигрантской среде, — недовольно бросил Хан Хуа и зло шевельнул короткой винтовкой.

— Будем, — утвердительно проговорил Коу. — Но не мы и не сейчас. Для нас важно, что и нам информация предоставляется достаточно правдивая.

Это на сегодня важнее. Пусть они думают, что мы в неведении. Нам сейчас надо удачно закрыть это дело. Руса нашли. Сен Ю привезет его.

Больше здесь нас ничто не держит. Мы и так довольно неприлично в Бразилии наследили. Пора и честь знать.

Хан Хуа встал, поклонился. Скоро он со своими отроками на машине помчался в Паулу.

— Сен, тебе нужны люди?

— Нет. Если Хуа для отвлечения, то лучше, если в городе больше никого не будет.

— Но у приюта, наверное, не только ты будешь.

— Догадываюсь. Но создавать вторую группу в данный момент необоснованное излишество.

— Для нас это не излишество. Настоятельная необходимость. Не только мы знаем, где Рус может скрываться.

— И все равно брат для неприятеля еще пока недостижим. Его охраняют хорошие духи. — Это уже заговорил Ван. — Да и сам Рус давно не тот, что был три года назад. Опыт Сен Ю. Вдвоем они сумеют перехитрить преследователей. Три года брат живет в Латине, знает многое из местного, повадки столичных и провинциальных ищеек.

— Не знаю, не знаю. Опасно все это. Необоснованно.

— А когда было не опасно, Коу? Сейчас мы вне опасности? И отвлекающие маневры, и страхующие надо стараться производить наименьшими силами. Разве Динстон расслабился? Конечно нет. И, думаю, полицейских из членов "эскадронов смерти" уже навербовал достаточно.

Деньги вперед: и все. А те, именем закона, могут творить любое беззаконие. Они власть. Они обоснуют любое свое деяние. Мы незаконно находимся на территории Бразилии. У нас нет виз, нет правильных документов. Чем скорее мы исчезнем из Латины, тем лучше для всех нас.

— Что ж, тогда действуем. Сен Ю, выступай. А остальным передайте готовиться к отъезду.

Глава восьмая

Если Маккинрою требовалось кого-нибудь найти, он находил его быстро и без всяких, проблем. Сеть агентуры: легалы, нелегалы, просто информаторы платные и идейные, связь с влиятельными кругами в правительстве и бизнесе прессовали в отделах анализа и информации такие объемы сведений, что несведущий при всем желании не мог представить, как ею пользоваться и кому столько вообще нужно знать.

Хотя эти двери доступны далеко не каждому чиновнику и верхних эшелонов власти. Но, сэр Маккинрой был вхож в эти бронированные двери, и он информацией пользовался быстро и умело. Но, если честно, в эти железные двери ему входить не требовалось. Он звонил по нужному телефону, говорил с отдельными лицами. Везде его внимательно выслушивали и просьбы выполнялись немедленно.

Вот и сейчас, сидя в просторном кабинете с комиссаром Боднаром, хорошо изучив его героическое прошлое, эксперт знал, как с ним разговаривать. Комиссар, в силу своего полицейского положения, тоже знал мистера Маккинроя, но немножко неполно. Эксперт ему в свое время крепко и не однажды помог, и совсем в недалеком прошлом. Но сам француз еще не догадывался, что его, вроде бы, скрытая от чужого глаза жизнь полнометражно занесена в емкие аналы Агентства Национальной Безопасности. И ему придан некий номер и код, где он цитируется достаточно положительно. Если бы он догадывался, как, то, наверное, больше бы себя зауважал. От незнания этого совершенно секретного факта лицо комиссара сохраняло пространную профессиональную скромность и джентльменскую учтивость. Они сидели в глубоких креслах, медленно потягивали соки и чисто профессионально молчали. Маккинрою пришлось заговорить первым.

— Что вы подскажите мне, сеньор комиссар, относительно этих людей?

Их участие, роль во время демонстрации.

Боднар дипломатично улыбнулся и очень скромно, очень вежливо уточнил.

— Смотря что вы, мистер Маккинрой, желаете услышать.

Теперь уже не удержался эксперт и просто по-крестьянски громко засмеялся.

— Неужели месье, мы так далеки друг от друга, что нам легче хитрить, нежели быть откровеннее.

Боднар качнул густой шевелюрой в знак полного согласия.

— Вы лучше меня понимаете, сеньор: я не такая птица, чтобы широко скалиться и расшаркиваться в комплиментах. Благодаря вам я здесь. Но будущее мое также призрачно, как и мое сегодняшнее бытие.

— И какое отношение могут иметь китайцы к вашему бытию?

— Смотря какие китайцы. Француз продолжал осторожничать и вежливо улыбаться.

— Не понимаю вас. А какие китайцы еще могут быть?

— Ну, если по документам, то: есть китайцы эмигранты, есть китайцы туристы, есть китайцы, работающие по найму, и есть китайцы контрабандисты, к которым причисляются все незаконно пересекшие границу.

Маккинрой снова улыбнулся. Давно он не встречал в собеседниках таких железобетонных бюрократов с дипломатическим призванием.

— И вы еще опасаетесь за свою будущность. Да к вам не подкопается самый привередливый чинуша. Неужели в такой степени всего надо опасаться?

— Хорошо. А куда я исчезну, если мое прошлое откровение найдет адресат.

— Смею предполагать, что я еще не давал вам повода опасаться меня.

— Нет, конечно. В отношении вас моя душа спокойна. Просто я не понимаю, чтобы вы желали услышать?

— Теперь догадываетесь?

— Еще не совсем, но может быть.

— Прекрасно. Так что?

Француз позвонил, секретарша принесла еще несколько бутылок с соком.

— С вашего разрешения, — проявил высшую джентльменскую тактичность месье. — С соками мне проще. — Он нагнулся к эксперту через журнальный столик.

— Я еще не до конца понимаю, что вас интересует конкретно, но видеть такое, не побоюсь вам сказать: я зауважал этих людей. Пусть они даже в какой-то степени по отношению к Бразилии преступники. Я не газетчик, не романист, но описать такое-это требует эпического таланта. Это небесный уровень. Я был полностью и приятно поражен.

Удовлетворение высочайшее. Наконец-то я воочию увидел, что есть люди, которые могут отстаивать народное дело даже в горячем контакте с властями. И выигрывать. Ранее подобного я и близко не видал. Мифическая сказка. Не могу только одного понять: кому это все надо? Демонстрация-понятно. Они каждый месяц у нас.

Драки, потасовки-тоже. Народ обижен, горяч. Поднять его на провокацию не составляет труда. Но, чтобы в определенный момент появились откуда-то из неизвестности неземные лики, да с такими металлическими прутами. Это новое. Один такой валявшийся ломик я с большим трудом поднял. Эти пришельцы крутили ими, как жонглеры цирковыми булавами.

Сочувствую тем боевикам. Такой штукой по кости и калека на всю жизнь.

А по голове? Жуть. Мрак. Но смотрится убедительно. Никаких шуток.

Работа профессионалов.

Боднар большими глотками отхлебывал соки, будто он сам участвовал в том побоище и немало потерял.

— Думаю, эти китайцы в такой же степени интеллектуальны, как и в мастерстве подраться. Луис шарит большими силами в городе и в пригороде, но их, скорее всего, нет и в самой Бразилии.

— В том то и дело, что они скорее всего еще где-то здесь.

— Не может быть, — оспаривал свое мнение комиссар. — Что их может здесь держать. Это достаточно опасно. Их быстро вычислят.

— Не заметили ли вы, сеньор комиссар, еще одну небольшую группу китайцев, которая сцепилась с карабинерами.

— Как же: и видел кое-что, и показаний свидетелей снял немало.

Исследуя площадь; зафиксировали бесчисленное множество шариков, на которых и сами скользили, как на льду. Метательные звездочки в немалом количестве также приобщены к делу. Я находился на первом этаже мэрии.

Оттуда обозрение не очень объемное. — Значит вы не могли заметить одного европейца с детьми?

— К сожалению, этот момент упущен мною. Но показания свидетелей имеются на этот счет.

— Вот на нем мы и остановимся, месье Боднар. Все усилия вашего капитана Луиса и других офицеров полиции и карабинеров направлены в основном на поиски этого парня.

— Странно. А при чем здесь он? И офицеры, группирующиеся возле Луиса, у меня давно вызывают подозрения. На их совести очень много темных дел.

— Много, дорогой комиссар. Очень много. Вы что-нибудь слышали про "эскадроны смерти"?

— Слышал, и не раз. Меня это часто вводит в жуткую дрожь.

— У меня много собрано фактов и документов, что этот капитан, его дружки и еще кое-кто повыше состоят в этом "эскадроне".

— Не мудрено. Но откуда у вас такие, скажу я вам, трудно доставаемые сведения.

— Вы прекрасно знаете. Но у меня к вам совсем другое. Вы, как комиссар полиции, имеете большой вес, авторитет в городе и в своих профессиональных кругах.

— Ну, преувеличивать не стоит, господин Маккинрой. На этих каналий мой вес и авторитет никак не распространяется.

— Это не обязательно, месье сеньор, — эксперт дружелюбно улыбнулся, — только что вы продемонстрировали пример чиновничьего искусства. Вам не требуется напрямую звонить им. Нет. Но вы сможете нужную мне информацию распространять по полицейским участкам города.

Они, я уверен, соберут от вас все сведения, относящиеся к китайцам и к этому парню.

— Осталось теперь только узнать, какие сведения мне положено распространять.

Маккинрой положил небольшой запечатанный конверт перед французом.

— Из этих листков, сеньор. В порядке их нумерации, и периодически позванивать в участки. Что-то вы сами сможете по ходу дела добавить или убрать согласно логике расследуемого вами дела. Так как по роду службы на вас это дело висит, вы имеете право требовать, чтобы некоторые факты, интересующие вас, были проверены на местах. Луис и люди «эскадрона» клюнут на это. И, если мы с вами распылим их силы и бросим по ложному следу, то сможем много помочь этим отчаянным людям.

— А я уже подумал, что этот европеец ваш человек? Но, как я понимаю, вы не в курсе, где он находится.

— Немножко в курсе. И скоро в курсе могут оказаться люди Луиса, а это уже опасно. Надо помешать им. Мне необходимо встретиться с этим парнем. Но он сверхосторожен, недоверчив. Всех опасается, хотя никого не боится.

— Странная характеристика для нашего времени. Такое в газетах обычно пишут про террористов. А он кто?

— Он? — эксперт сочувственно повел бровью, — он просто хороший, добрый человек. Всеми брошенный, всеми забытый. И наш долг, долг людей, имеющих влияние и власть, помочь ему.

— На вас это не похоже, сеньор Маккинрой. Вы очень высокая птица, чтобы заниматься такими канарейками, как этот неизвестный европеец.

— Месье, наверное, он нужная птица, раз мы им занимаемся.

— На этот счет у меня нет никаких сомнений, сеньор.

— Вы долго будете в своем отделе?

— Несомненно. И сегодня вечером, и завтра, и потом. А бумагами вашими займусь сейчас же.

— В одиннадцать вечера мы сможем снова с вами встретиться.?

— Несомненно. Я вам подробно обрисую ситуацию, которая сложится к этому времени по городу и пригородам.

— Тогда, сеньор Боднар, всего хорошего и удачи вам в вашей работе.

— И вам также всего, мистер Маккинрой. До свидания.

Глава десятая

Син долго наблюдал за шустрым фраером в кожаной куртке со стальными наклепками, обдумывая, какие мотивы могут столь подозрительно долго держать долговязого вблизи особняка, где находилась их группа. Тот крутил в руках раскладной большой нож «бабочка», посвистывал и, нисколько не маскируясь, вызывающе посматривал в сторону монашеского домика. Иногда к парню подходил кто-нибудь и они громко переговариваясь, смеялись, дружно попивали пивко. Длинного скоро сменил другой, не ниже ростом, но пошире в плечах. Он тоже по-хозяйски оглядывал каждого прохожего, цеплялся к приглянувшимся дамам и покручивал в руках увесистую безделушку.

Хан Хуа выслушал Сина, посмотрел в бинокль на кожаного.

— Продолжай следить за ним и за всей местностью перед домом. Мы вдвоем с Ши взберемся на чердак, осмотрим прилегающие кварталы. Похоже нас уже вы числили и нам пора действовать. Но раз эти парни так нагловато и беспечно себя ведут, значит где-то недалеко концентрируются основные силы. Может быть готовятся к штурму: миномет или пушку подвозят. Надо спешить.

Через минуту Хуа спустился на первый этаж при оружии и в легком бронежилете.

— Одевай, — поторопил Сина, — нас крепко обложили. Скоро начнут. Без пушки не могут решиться. Человек сорок мы насчитали.

Молодые монахи при коротких винтовках с оптическими прицелами и глушителями быстро прошли в гараж, пока Хан Хуа размышлял, как ловчее исчезнуть из окруженного дома.

Скоро и он появился в узких дверях. Впрыгнул в машину.

…Тяжелый мерседес медленно выезжал из территории, принадлежащей особняку. Кожаный сначала удивленно, потом подозрительно смотрел на авто, а когда поторопился сунуть руку за пазуху, пуля Хан Хуа сильно отбросила его тело на асфальт.

После этого эпизода автомобиль мощно рванул вперед и на полном форсаже помчался по улице мимо распластавшегося осведомителя.

Из рядом стоящего здания выскочили несколько человек с пистолетами, но монахи не дали им времени оценить ситуацию и одиночными беззвучными выстрелами оставили своих оппонентов лежать у подъезда того же здания.

— Пока все идет, как предсказывал Коу Кусин, — спокойно сказал Хуа, ставя своих ребят в известность. — Это должно взбесить немцев. Будет дикая погоня.

Автомобиль рискованно крутил по нешироким улочкам, пока выехал на широкую магистраль и помчал на скорости за город.

— Держи на Kубатан — сказал монах молодому Ши, который словно манекен прирос к рулю и уверенно гнал по Паулу. — Оттуда пешком через горы к морю. Мин встретит нас. Прикроет в тех местах. Рация должна достать лагерь Коу. Передадим все о наци. В горах они отсекут погоню, если немцы будут долго упорствовать в преследовании.

Несмотря на приличную скорость, которую держал Ши в черте города, скоро за ними показались машины преследования. Они юрко сновали между прочими гражданскими автомобилями неумолимо приближаясь к монахам.

Отроки взвели затворы винтовок.

— Не торопитесь, Выедем за город, тогда можно начинать. Пусть поближе приблизятся.

Через несколько минут автомобиль пролетел мимо указателя черты города. Син открыл верхний люк, приладил винтовку на войлочную подставку.

— Вертолет! — встрепенулся Сяо. Показал рукой на заходящий со стороны на дорогу двухместный авиаборт.

Его вскрик взбодрил Хан Хуа. Он привстал, осмотрелся.

— По баку цель.

Крупнокалиберка Сина сработала безукоризненно: после первого выстрела вертолет задымился, после второго загорелся. Монах хотел и третью пулю послать, но Хуа остановил его.

— Не кровожадничай. Пусть люди благодарят тебя, что не добил. С них хватит и страха.

Но судьба распорядилась иначе: гулкий взрыв потряс вертолет и он, разваливаясь на части, посыпался на землю.

Ши увеличил скорость до девяносто миль в час. За ними, как на гонках, начали выстраиваться автомобили различных марок. Из них торчали стволы коротких автоматов. Ши пробовал дожать еще скорость, но тяжелая машина больше не тянула. Преследователи дружной колонной угрожающе приближались, выстраиваясь по три машины в ряд, вытесняли случайные обывательские машины к обочинам.

— Начинай Син, а то когда приблизятся, саданут разом, выпрыгивать придется из раскаленной тачки.

Хуа уже вышел из вдумчивой апатии. Его глаза стали пронзительно острыми.

Син решил пока не стрелять из гранотомета. Из той же мощной винтовки выстрелил в водителя первой машины. Машина заходила юзом, но ее сумели выровнять на скорости, притормозить. Через секунды автомобиль уже снова догонял кавалькаду погонщиков.

— Стреляйте все. — Подсказал Хуа ребятам. — В каждой машине минимум по три седока. Так мы до вечера не управимся. Похоже у них только автоматы: хотят ближе подъехать. У нас преимущество в прицельности и дальности.

Последовавшие одиночные точные выстрелы в одночасье вывели из строя две ближайшие машины. Они на полной скорости сошли в кювет. С последующих послышались густые длинные автоматные очереди. Огонь был неприцельный, больше психологический. Но иногда пули жестко барабанили по корпусу машины.

Хан Хуа начал настраивать рацию. До побережья было еще далеко, но минут через семь-восемь должны войти в зону действия рации Коу Кусина.

При всей заводской мощности двигателя, стальная пятимиллиметровая экипировка защиты сдерживала полные скоростные качества мерседеса.

Преследователи постепенно сокращали расстояние. Чем дальше от города, тем меньше было встречных и попутных машин.

Молодые ребята не каждый раз точно производили выстрел. Только Син, имея уже недюжинный опыт и возраст зрелого парня, периодически вышибал шоферов из строя. Некоторые автомобили на скорости летели в кювет и долго крутились с крыши на колеса и снова на крышу. Другие, как мятые бочки, безжалостно рыхлили обочину дороги. Не смотря на то, что уже восемь машин было выведено из строя, более двадцати неслось следом, извергая из себя массу огня.

Над шоссе снова появился вертолет. Хан Хуа открыл второй люк.

Удобнее приладил винтовку. После третьего выстрела, когда уже из вертолета мелкая автоматная очередь прошила дорогу перед автомобилем, его пуля нашла уязвимое место, и борт, опасно закачавшись, задымил и повис над дорогой. Вся погоня на бешеной скорости прошла под ним.

Пилот скинул веревочную лестницу и несколько человек поспешно ретировались из горящей машины.

Лента автотрассы стремительно исчезала под колесами автомобилей.

Приближались горы. Очередная точная пуля Сина вышибла дух из водителя машины, идущей в центре. Автомобиль резко дернулся в сторону и врезался в рядом идущую машину. От нее отлетел в другую сторону и столкнулся еще с одной. От бокового удара под углом та перевернулась.

Сзади налетела eщe машина. Образовалась свалка. Остальным пришлось притормозить. Разобрать, оттащить в сторону вышедшие из строя автомобили. Мерседес монахов на несколько десятков секунд увеличил отрыв от погони.

Глава одиннадцатая

ВТОРОЕ БЕССМЕРТИЕ СЕН Ю

Сен Ю скучающе сидел на скамеечке и мирно подремывал с длинной метлой в руках, не забывая, иногда для приличия клюнуть носом. Его слух, как слух лесного зверя, был насторожен и настроен очень чутко.

Все, проходившие мимо, бюрократично и канцелярно определялись: кто обыватель, кто праздношатающийся, а кто просто хулиганствующий повеса.

Тогда Сен вроде бы как позевывал, потягивался, в упор оценивая проходящих юнцов; и, если не закрадывались какие сомнения, тихо, совсем как скучающий пенсионер, продолжал мирно и расслабленно кемарить.

Скоро, очень строго настроенная компания подозрительно медленно двигающаяся по улице в направлении к приюту, вовремя взбодрила дремлющую мысль Сен Ю. И когда внушительная ватага очень деловых парней достигла ног монаха, он небрежно на ломаном испанском прошипел: "Не сори сопляк. Убирать заставлю".

Ближайший клиент для назидательности замахнулся ногой на Сен Ю.

Такое сознательно неуважительное отношение к собственной персоне оказалось совсем не по душе скромному служителю культа. Он счел нужным подставить под удар свою метлу, которая почему-то имела железное древко. От резкой пронзительной боли тот разматерился на всю округу.

Старший подскочил к орущему, трахнул его по затылку. Подбежал к скамейке: посмотрел на сонную рожу китайца и тоже для острастки двинул ногой в сидящего. Это было уже слишком. И удар, как и следовало ожидать, пришелся по очень не к месту подставленной метле. Такой же злобный мат затрещал в атмосфере улицы. Главарь выхватил у компаньона железную трубу и замахнулся ею для удара. Но коварная спящая метла молниеносно скользнула вдоль земли. Железная твердь древка сшибающе больно впилась в щиколотку атакующего. Тот тяжело упал, вслух по сапожному матерясь и кривясь от боли и злости. Показал остальным недвусмысленный жест, чтобы все набросились на китайца. Несколько человек одновременно подскочили к монаху, но были опрокинуты той же метлой, которая опасной гадюкой крутилась под воздействием ног сидящего.

Сен Ю вскочил: посмотрел кругом. Нападавших было более двадцати человек. Подкинув метлу ногой схватил ее, как для упражнения с шестом.

Сомнения исчезли: группа направлялась к приюту с конкретными намерениями. В руках каждого атакующего появились трубы, пруты, цепи.

Не исключено, что у шайки имелось и огнестрельное оружие…

…Рус сидел в дальней комнате приюта, чистил короткий автомат, скрупулезно рассуждая о событиях последних дней. Если до демонстрации он имел неопределенные планы на будущее, то сейчас вообще не мог придумать, что предпринимать. Ожидать, пока братья передадут нужные известия или самостоятельно прорываться из города и перебираться в Китай. Огромный Паулу давал ничтожные шансы для быстрого нахождения друг друга. Тем более, что и полиция, карабинеры приведены в боевую готовность. Секретная агентура оперативно известит власти, если монахов кто-нибудь обнаружит.

Из соседней большой комнаты аппетитно доносился запах каши, обильно приправленной острыми пряностями. Рус с семейным успокоением наблюдал, как малыши трогательно тянутся к женщинам, подтягивают стулья, и с нетерпением скребут ложками по тарелкам. Монах собрал автомат, заполнил четыре обоймы патронами, проверил пистолеты. В уме стал подсчитывать оставшиеся при нем доллары. В дверях появилась Дина.

Ее женственный силуэт также настраивал Руса на лирический лад. Он знал, что она всегда приходит, когда детям раздавали ужин. Но сейчас девушка была чем-то возбуждена и внутренне расстроена. Но ее опередили Хосе с Хуаном. Они вихрем внеслись в комнату, разгоряченные, с блестящими глазами.

— Дядя Рус! Там у магазина в скверике кто-то дерется. Похож на китайца.

До этого сонно-спокойные глаза монаха, зажглись охотничьим блеском. Продолжая сидеть и быстро прикидывая в уме: кто бы это мог быть, показал ребятам чтобы не кричали. Спросил: "Чем и как дерется китаец?"

Так он спросил, чтобы по ответу можно было с достаточной долей уверенности определить, кто мог быть там, в сквере. Интуиция подсказывала, что это мог быть только кто-то из братьев-монахов.

— Метлой длинной махает. Дядьки от нее падают, как пьяные.

"Сен Ю, — без сомнений определил Рус, — Сен лучший мастер по владению боевым шестом среди монахов".

Он вскочил, показал ребятам, чтобы наполняли оставшиеся обоймы.

Сам тенью скользнул во двор в указанном направлении.

…Метла Сен Ю действительно, как косой стелила группу прыгающих и матерящихся парней, с такой прытью дворника, что они разлетались словно^ осенние листья на холодном ветру. Конечно, это была не метла.

Дерево такой мощности движения не дало бы. Сен Ю упражнялся длинным металлическим прутом с привязанной к нему метлой. Но скоро связанные прутья жестких веток разлетелись в стороны, вызывая очередное удивление противников. Вместо законно ожидаемой пустоты на конце прута оказался ровный саблевидный наконечник в виде вытянутого полумесяца.

Монах стоял в низкой стойке и, сделав резкий шаг к ближайшему противнику, маховым круговым движением по ногам сбивал его с ног, и, пока тот еще оглушенный валился на землю, сверху опускалась вторая часть прута. Но, если раньше это была метла, теперь воздух жестоко рассекало безжалостное лезвие белого металла. От второго рубящего удара уже никто не поднимался. Топорный мах огромной силы оставлял глубокие рубленые раны и жуткая картина резаного тела вызывала цепенеющий страх у противников. Боевики отскочили в стороны и замерли в ожидании.

Рус сразу понял, что эта серьезно настроенная компания по его душу. Но и Сен оказался здесь далеко не случайно. Бандиты видно еще не стреляли только потому, что не желали лишнего шума. Странный, нелепо оказавшийся на пути монах крепко помешал. Видя несколько разрубленных тел приятелей, боевики опасались нападать снова. Им стало ясно, что в уличной методе навала они не осилят одинокого безмозглого китайца.

Около дюжины человек были покалечены молниеносными точными ударами дворовой "метлы".

Рус медленно двигался вдоль стены, стараясь оставаться незамеченным для группы нападавших. У бедра придерживал автомат, корпусом прикрывая его от взгляда со стороны. Было ясно, что просто потасовкой эта бойня не закончится. Но врагов было еще много и Рус глазами прощупывал каждого, у кого наверняка может оказаться пистолет.

Вдруг Сен сделал два резких коротких движения к ближайшему боевику и, выбив у него трубу, вторым сабельным концом вонзил в грудь. Старший, на мгновение оказавшись за поверженным, придерживая его, чтобы тот не упал, выхватил пистолет и из-под руки погибшего произвел выстрелы в китайца. Рус не позволил ему расстрелять всю обойму. Его бесшумная, но долгая и яростная очередь буквально разорвала грудь уже умершему от прута боевику: тот рухнул на землю. Молниеносные пули тут же разорвали тело и главаря группы. Немец, немного подергавшись, стараясь устоять, замертво упал на землю. Патроны в магазине кончились. Рус быстро сменил обойму и следующая очередь пошла по ошарашенным боевикам, которые дружно бросились вдоль улицы. Но пули споро догоняли убегавших. Скоро никого из убегавших не осталось в живых.

Сен Ю продолжал стоять в низкой стойке с широко расставленными ногами, опираясь на свой боевой шест.

Рус подскочил к Сен Ю. Первое, что он определил это то, что три пули врага все же вонзились в тело брата ниже грудной клетки, и что при быстрой врачебной помощи монах будет жить.

Сен тоже увидел Руса. Его узкие отстраненные глаза потеплели. Он начал медленно опускаться вдоль своей алебарды. Рус подхватил брата, аккуратно опустил на землю. Подбежала Дина с мальчишками. Рус показал им оставаться. Сам через секунду остановил машину, сунул пачку долларов водителю и еще через несколько мгновений вез раненого в больницу. Дина с малышами тоже поехала следом.

Когда монах заплатил доктору за операцию вперед, никаких технических осложнений дальше не было.

Малышей расставил присматривать за внутренним двором поликлиники.

Дину отправил в приют взять деньги, заказать три каюты на ближайший пароход до Кейптауна. Сам устроился в коридоре. Час времени он имел.

Полиция не скоро разберется без свидетелей в происшедшем, чтобы направить своих сотрудников проверять все лечебные учреждения города.

Сен Ю теперь следовало срочно переправить в Тибет. Только там монахи могли полноценно вернуть брата к жизни. Если до этого Рус еще тянул время, размышлял, как ему исчезнуть незаметно из города, то сейчас у него не оставалось иных планов. Он знал, что и как будет делать.

…Вы видели, господа! — обиженно срывающийся голос Динстона глушил Рэя. — Ваш Маккинрой слюнтяй. Чем плохи были эти ребята? Почему они должны погибать от лиц незаконно находящихся на территории Бразилии. И от того, что какой-то высокородный интеллигент гнет свою гнилую пропаганду в защиту террористов.

— Как я понимаю, — Рэй, на удивление себе начинал говорить более указующим тоном, будто бы он уже достиг тех высот положения в своей конторе, когда можно философствовать на поле брани и чувствовать себя правым, — господин Маккинрой, здесь вообще ни при чем. Эта кучка убиенных живописна, но не убедительна и для дела не доказательна.

— Что не убедительно? Что тут не понимать? У-ух. Ну ты скривился.

Это дело рук монахов. А может быть и самого негодяя русского. Он, подлец, так точно и безжалостно стреляет.

Пожалуйста, не кричи, мистер. Неудобно, — успокаивающе попросил Рэй бывшего патрона. — Вы мешаете полицейским работать. Да и зачем кричать.

Трагедия свершилась. Занавес опущен. Не пускайте зря круги по воде.

Подождем результатов осмотра, послушаем версии.

— Эти платные олухи только серьги с ушей могут снимать у разложившихся трупов. Думаете, они возьмут нужный след?

Динстон даже как-то неискренне посмотрел на майора. Тот также лукаво и многозначительно крутил глазами.

— А вы, что, в свидетели пойдете?

— Выдумал, — уже искренне, но задавленно промямлил полковник. — Я не знаю, чем они там занимаются, но все поголовно смотрят на дно бутылки.

Их даже красивые бабы не интересуют. Деградирующее звено бразильской бюрократии. Поговорю с комиссаром: пусть у приюта выставит официальное наблюдение, а лучше пост.

— А вам ничего не говорит, — ласково, стараясь не раздражать и не ехидничать, напомнил Рэй, — что все это произошло недалеко от приюта.

— Да. Вы знаете… — Динстон замолчал будто сам взял верный след. — Что бы все это значило? Да и алебарда стальная у полицейских.

Откуда она?

— Наверное, — не мог. удержаться от нагловатого поучительства майор, — что кто-то уже имел здесь длительное наружное наблюдение. И этих «кто-то» было довольно много и из очень определенных фирм.

— А свидетели? Почему их нет? Почему комиссар никого не опрашивает?

— Кого? Господин полковник. Бесправное население здешнего района еще от первых испанцев напугано беспределом всех и в особенности полицейских, беззаконием чиновников. И этот еще, устрашающий всех, одиозный "эскадрон смерти". Не говоря уже о том, что и преступников они боятся не меньше. Свидетель в этом городе исключение из правил.

— Вы государственный циник, майор. Но я наперекор вам поговорю с комиссаром.

— Как вам будет угодно, господин полковник. Но сначала ему надо заплатить.

— Заплатим.

После разрешения комиссара Боднара похоронная команда начала перетаскивать трупы в авто-морги. Он еще несколько минут ходил по месту происшествия, надеясь, что кто-то появится на опознание трупов.

Но никто не являлся. Все настырнее начали наседать репортеры со своими дурацкими и провокационными вопросами.

Один из них прозвучал для комиссара совсем неожиданно и странно.

— Не считаете ли вы, сеньор комиссар, что началась война между мафиозными группировками в городе за передел сфер влияния. И что в будущем следует ожидать населению от этих кровавых разборок.

Боднар посмотрел на спрашивающего, как на человека, впервые работающего на ниве журналистики, пожал плечами, показывая, что этот вопрос несколько некорректен для населения и рановато для вынесения на общее обсуждение.

Но репортер повторил свой вопрос и добавил, что если полиция так мало знает, а тем более сторонится своей конституционной обязанности, то наступит время и полиции самой придется или работать на мафию, или объявлять ей войну, что потребует огромных дополнительных средств налогоплательщика и не совсем будет соответствовать демократии.

— Наверное, сеньоры репортеры знают много больше, чем мы.

Свидетели и потерпевшие охотнее дают показания журналистам. А нам? Вы видите. Никого нет. Мы расследуем криминальные преступления, исходя из фактов, найденных документов. Мы не имеем право ничего голословно говорить. Иначе мы не криминальная полиция, а платные репортеры для выуживания жареных фактов из ничего. Только всесильные журналисты и репортеры имеют право обобщать, нелегально собирать сведения и подавать их населению в выгодном для себя свете. Сомнительность источников, откуда черпают сведения сеньоры репортеры, не преграда для них. Самые банальные дела из-под пера хваткого журналиста приобретают вес и значимость очередной сенсации. Мы, полицейские, подчиняемся закону. Следуем им. Позволять вольности в интерпретации непроверенных, недоказанных фактов не имеем право. Иначе никакой суд не примет наши дела в производство. Вы согласны с законами конституции, сеньоры? — в упор обратился комиссар к репортерам.

— Не совсем, — ответил тот же газетчик. — Вы чиновник, стоящий на страже законности, и должны иметь ответы на поставленные общественностью вопросы. Иметь свои версии.

— Для этого есть прокуроры. Они и нас проверят и вам подскажут, где и как лучше подавать жареное в соусе.

Рэй подождал, пока Динстон с комиссаром усядутся в полицейский лимузин. Сам же, на своем современном кабриолете, немедленно помчался к Маккинрою, который находился в посольстве и разговаривал с Вашингтоном.

Глава двенадцатая

Коу Кусин внимательно принял донесение Хан Хуа о многочисленной погоне, о том, что они приближаются к месту сосредоточения монахов со скоростью около девяносто миль в час.

Карающий Глаз встал, подал сигнал монахам. Они быстро разошлись, занимать ранее предопределенные места на возвышенности, перед которой проходила большая магистраль. Подошел Ван.

— По плану?

Коу определенно кивнул.

— Большая погоня. Надо залпом встретить, чтобы сразу отбить охоту преследовать. Устроим свалку машин на дороге и на вертолеты.

— А Сен Ю?

— Никаких известий. Немцы очень быстро обложили Хуа. Если в погоне задействовано так много машин, значит наци клюнули на нашу заготовку и значит они заранее готовились к прочим акциям уже без нашей агентурной словесности. Кто-то их еще здорово курирует. — Известно кто.

Американцы сами прячут множество наци в предгорьях Кордильер. Нам надо распределить на каждую машину по три стрелка, чтобы одновременно вывести транспорт с седоками. Тогда задние, не думая, мгновенно развернутся обратно. В течение минуты с ними надо покончить. Следом наверняка поспешают полицейские. Динстон всех привел в движение. — Я все думаю про Сен Ю.

— Оторвемся от погони, пошлем человека в Паулу. Найдем. Где-нибудь на явке он заляжет.

Коу аккуратно вставил обойму в винтовку. — Осталось ждать не более трех минут. Ван пошел к вертолетам.

Нетрудно было определить погоню. Машины неслись на сумасшедшей скорости, норовя на поворотах улететь в кювет. Но мчались. Корпуса вибрировали на неровностях, дрожали стеклами окон, но неслись, не сбавляя скорости. Коу распределил, кто и по какой машине стреляет. И, когда тяжелый мерседес, натужно урча раскаленным мотором, промчался мимо засады, короткие гулкие выстрелы залпом разнеслись по местности.

Пять машин сразу закувыркались и на неослабевающей скорости понеслись в кювет. Задние резко затормозили, заюзили, обходя друг друга, но новые залпы буквально крошили обшивки следующих машин, добираясь быстрой неминуемой смертью до новых водителей. Еще три машины сошли с дистанции. Начали взрываться перевернутые. Задние автомобили почти на месте разворачивались и на еще большем газу уходили обратно. Но последним двум не повезло. Их продырявило столько пуль, что прямо на ходу взорвались и горящими факелами долго мчались вслед ушедшим машинам.

Монахи не стали добивать выскакивающих из подбитых и перевернутых машин. Немцы без команды полем быстро ретировались подальше от опасного места. Хан Хуа с отроками бросил машину, присоединился к основной группе. Некоторое время Мин и Хуа смотрели на горящие автомобили. Мин спросил: — Руса нет? — Нет. — Сен Ю?

— Тоже никаких известий.

По знаку старшего вся группа быстро снялась с места и легким бегом через малый перевал побежала к вертолетам.

Брюнер злобно плевался в окно машины, материл всех и вся. Его срывающийся голос фанатично гнал автомобили вперед, под жалящие пули монахов. Машины визжали на поворотах, кувыркались, горели ярким пламенем, взрывались праздничными петардами, испускали снопы ярко горящих искр. А он все гнал и гнал погоню навстречу гибели. Немцы целились, палили из всех стволов. Но что они могли сделать из коротких легких автоматов, пусть и несущих в минуту сотни мелких пуль, против мощных крупнокалиберных винтовок, которые, как снаряды, вгоняли тяжелые пули в мчащиеся навстречу смерти машины. Брюнер видел. Видел, что примитивный армейский нажим в лоб, бандитская бравада не помогает.

Автомобиль монахов оказался бронированным. Колеса почти до самой земли прикрыты стальными пластинами. Как только немцы приближались ближе ста метров, точность огня монахов повышалась в несколько раз, и тогда очередная машина преследования слепо летела в кювет, и там ее пассажиры находили скорый и печальный конец. Даже вертолеты: борта, на которые Брюнер так надеялся, как Гитлер на сверхоружие, не помогли.

Монахи имели мощные винтовки, разрывные и бронированные пули и пользовались ими очень грамотно и умело. Некоторые попадания были такой точности, что машину на ходу разрывало от мощного взрыва бензобака. Получалось, что пуля иногда проходила весь корпус машины.

Такое положение вещей и страшило и губило всю нанятую храбрость немцев.

Монахи уходили. Уходили без потерь. А Брюнер ежеминутно терял автомобиль с людьми. И как ни проклинал группенфюрер фортуну, не скрежетал до боли старческими зубами, они, нехристи и негодяи, уходили. Приходилось гнать погоню, не обращая внимания на тяжелые потери. Чутье старого вояки подсказывало, что надо прекращать, продумывать иные варианты мщения, но генеральские амбиции не позволяли отступать от намеченного.

— Стрелять всем! Стрелять из всех стволов! — продолжал кричать он по рации. И стреляли. Кто мог. Но могли только три первые машины вести огонь. Остальные были закрыты первыми и только выжидали, когда очередная сойдет с дистанции, чтобы сразу же начать свой скорый отсчет навстречу гибели. После того, как уже одиннадцать машин остались гореть где-то на обочине, и тупому стало бы ясна бесперспективность погони. Брюнер чего-то выжидал. Боялся признаться в очередном проигрыше неизвестным китайцам. Иной команды не следовало, и конвой на предельной скорости несся дальше. Брюнер искусал все губы, таращил глаза по сторонам, чтобы ухватиться хоть за какую-нибудь победную или хотя бы спасительную идею. Но все было трагично и тщетно.

Вся кавалькада мчащейся колонны быстро и красиво входила во владения гор. Скорость спала на поворотах, но все равно была предельно опасной. Шоссе живописно закружило средь холмов и отрогов горных хребтов.

И, когда… О, боже… Он услышал дружные плотные залпы, далеко разносимые эхом по окрестностям, с больной головы подумал было, что это где-то армейские силы помощи подключились. Но впереди трагично и обреченно почти одновременно несколько машин закувыркалось и загорелось. Одна ярко взорвалась. Понял. Дошло. Поверил-засада. Но чья? Раздумывать было некогда. Залпы гремели с механической точностью.

— А-а-! — истошно заорал он в рацию. — Назад!!! Все назад!!!

Его, флагманский кабриолет, умно шедший сзади первым развернулся почти на месте и сиганул со спринтерской скоростью обратно. Остальные, не хуже своего командира, виртуозно произвели такой же маневр и также дружно понеслись обратно. Со стороны казалось, будто это демонстрация ходовых качеств автомобилей разных марок.

— В Рио? В Рио! Все в Рио! — продолжал кричать он в рацию, как очумелый, глядя назад и подсчитывая перевернутые машины. Совсем немного их оставалось в его распоряжении. Кажется одиннадцать. А было тридцать одна. Негодяи.

— На раненом монахе отыграемся, ребята! Мы с него шкуру живьем снимем! Скотина! Что б они сдохли, как русские в сорок первом. С нами бог! Зиг хайль!!..

И много, много прочих громких и нецензурных выражений.

Глава тринадцатая

— Майор, а почему вы не оставили людей у приюта? Неужели не понятно, что и Рус, и монахи, или кто-нибудь еще обязательно посетят детскую богадельню. Сами дети наконец. Это же связующее звено. Старое правило любой слежки.

— Извините, мистер Маккинрой, как-то под впечатлением более значимых дел не придал этому особого значения. Да и людей маловато. По многим основным позициям мы их расположили и мои агентурные ресурсы кончились. Все так стремительно, неестественно, непохоже. Особенно этот брюзжащий немец. Меня очень сильно заинтересовало, куда он поехал.

— Майор Рэй, объясняя вам задачи на первой встрече, я надеялся с вашей стороны на большее соучастие в судьбе русского монаха. Вы ведь далеко не глупый человек, умеете серьезно анализировать. Если — я каждодневно напоминаю о нем, и как вы заметили, значит я уполномоченный центром вести самостоятельно многие латинские дела, лоббирую здесь отнюдь не свои интересы. Понимаете? Вы должны это основательно, профессионально ощущать. Как нам теперь отыскать монахов? Подскажите. Ведь они дважды на одном месте очень редко появляются. А старый немец никуда от нас не денется.

— Он и не делся, сэр. Мне известны подробности их погони за монахами.

— Странно и интересно. Вы все еще верите, что это немцы сели на хвост китайцам?

— По логике предпринимаемых ими усилий, наверное, так.

— И каков результат?

— Около двадцати машин подбито и разбито. Два вертолета. А сколько людей пока не известно.

— Мне думается, дорогой Рэй, что вы все еще в плену бездарных иллюзий господина Динстона. Неужели после таких ощутительных, даже разгромных потерь можно с прежней настойчивостью утверждать, что это немцы настойчиво преследовали монахов. Такое положение больше смахивает на очень грамотное заманивание в ловушку, что по всей видимости и произошло. Ваши приятели немцы попались в дешевый капкан, как голодные шакалы.

Майор непривычно смутился. Он понял, что сэр Маккинрой знает все главные и уязвимые места не только его резидентуры, но и по Южной Америке вообще. Надежды на то, что можно тихонько играть на двух господ исчезли, "как сон, как утренний туман".

— Хорошо, — прервал потаенные мысли майора, эксперт, — сейчас надо думать, где может быть Рус с раненым монахом и куда они могут двинуться в дальнейшем.

— А, если он не ранен? — пробовал как-то весомо полемизировать Рэй.

— Разве на месте происшествия нельзя было определить, кто где лежал. Свидетели. Да и комиссар, француз, далеко не лишний для нас человек.

— Ну, этот комиссар, сам себе на уме. Хитрости и иносказания у него на всех хватит.

— А почему он не должен быть хитрым? Все мы хитрые. — Маккинроя начали раздражать примитивные суждения майора, — не делите всех, как Динстон: хитрый, тупой, наш, не наш. От вас зависит, какие люди и как с вами говорят. Вы должны создавать ситуацию на благо себя, своей работе. Относительно вашего имиджа с вами будут искренни и ваши визави. В означенном регионе вы гораздо могущественнее карманных президентов. Вас боятся, уважают. Данным положением остается только умело пользоваться. Не нужно быть сутягой, и вам откроются многие откровенности каждой мало-мальски влиятельной семьи в вашем регионе.

Люди с удовольствием будут на вас работать, потому что вы американский разведчик. Второй такой страны пока в мире не имеется.

— А русские? — совсем уже обиженно и не в строчку отговаривался Рэй.

— Русский образ жизни, их имперские замашки не модны нынче. У нас свободный образ жизни, у них лагерный. Вам это не объясняли в колледже.

Офицер понятливо кивнул.

— Слушайте меня, майор, и делайте все быстро. Китаец ранен. Без лишней огласки найдите, в какой больнице или поликлинике его оперируют.

— Неужели кто-то осмелится везти его в госпиталь? Это же ставить под смертельный удар.

— Не перебивайте меня. Во-первых, все версии нужно быстро проверить. Второе: вы еще не раз увидите нелогичные ходы русского. За свою жизнь он нисколько не будет рассуждать, если его брат гибнет.

Какие еще могут быть утверждения об опасности. Это не те люди. Да и заметьте для себя: скорость выполнения хирургической операции прямопропорциональна выживанию китайца. Рус не будет впустую бегать по дешевым подпольным больницам. У него есть деньги, и считать их он не будет. Третье: эта молодая девушка, которую похищали немцы, забронировала три каюты «люкс» на корабль до Кейптауна. Все это вы должны были без меня узнать и раньше меня. Ваша задача отвести ищеек Луиса от раненого монаха, обмануть их, пустить по ложному следу.

Второе: найдете девушку и передадите документы на Руса и монаха, а также на несколько сопровождающих. Проследите, чтоб все было о'кей.

Понятно, майор. — Более, чем понятно, — пристыЖенно ответил резидент. Он неожиданно понял, что и сэр Маккинрой, и полковник Динстон пользуются какими-то дополнительными и более сведущими агентурными связями.

Гораздо более выше рангом, чем его долговременная, созданная предшественниками, разведсеть. Он даже подумал: и, наверное, это истина, что его разветвленное агентурное подразделение, всего лишь бутафория для отвлечения спецслужб латинских стран. Может его используют также, как недотепу Динстона. Обидно. После пришедшего озарения Рэй очень зауважал своего шефа. И понял окончательно, что только в связке с ним есть возможность на порядок улучшить свое реноме и свое будущее.

— Господин Маккинрой, — голосом человека, принявшего окончательное решение, заговорил резидент, — я все понял. Разрешите идти выполнять задание.

— Хорошо, майор, если вы все поняли, — эксперт по-новому посмотрел на подчиненного. — Но теперь постарайтесь сохранить монахов всеми имеющимися у вас средствами.

— Это я тоже полностью уяснил, сэр, — живо рапортовал майор.

— Ну что ж, надеюсь, что буду верить вам, майор; и что недосказанного между нами больше не будет.

— Ноу, сэр, — выкрикнул офицер и побежал.

Даже в повседневной оперативной работе Маккинрой действовал быстрее и намного эффективнее Динстона. Эксперт гораздо лучше разбирался в людях, и почти никогда не ошибался в выборе. Смелее ставил на них. Но потом и помогал им в полной мере, если они достаточно отвечали его требованиям. Динстон бросался во все возможные места, всем платил, путался, но построить стройную целевую концепцию своей деятельности не мог. Что-то получалось, — везло. Но в крупных делах, когда против него выступали сильные противники и опытом, и интеллектом: пасовал, терялся.

Сейчас, по прошествии некоторого времени, всматриваясь в комиссара Боднара при свете яркого бразильского солнца, Маккинрой был уверен, что француз переиграет ставленников Динстона, капитана Луиса и прочих.

Хотя метис и имел богатый послужной список и числился в очень удачливых офицерах…

— Месье комиссар, меня очень интересует: ранен монах или нет.

Изучение места происшествия дало пистолет, который находился в руках главаря банды. Закопченный пороховыми газами ствол, недостача в обойме трех патронов. Сблизи трудно промахнуться. Следовательно, китаец наверняка ранен. И судя по скорости, с которой его увезли с места ранения, видимо тяжело. Какая картина боя вырисовывается? — помогал эксперт французу быстрее собраться с мыслями и дать более обстоятельный ответ.

— Трое убиты тупым предметом. Пока под это действие подходит тупой конец алебарды монаха. Несколько порезанных, все данные экспертизы позволяют заключить, что той же алебардой, только саблевидным концом.

Остальные от автоматных пуль, выпущенных из системы «Беретта». Из двадцати трех человек банды шестеро остались в живых. Пораженные метлой монаха, они сообразили до конца трагедии не подниматься, что сохранило им жизнь. По рассказам оставшихся в живых, китаец ранен тремя пулями в область живота. Со стороны стрелял некий молодой человек лет двадцати пяти, по внешности европеец. Он и увез китайца на мгновенно подвернувшейся машине.

— Больше никаких подробностей нет?

— Ожидаю вечернего сбора информации.

— Хорошо, месье, я дополню. Девушка их приюта, по имени Дина, заказала билеты на корабль до Кейптауна. Забронировала три каюты.

— Ну у вас информация, сеньор Маккинрой. Такой оперативности можно только поражаться. С этих донесений становится ясно, что дальнейший путь монаха лежит в Южную Африку. Не ясно только, зачем им столько билетов. И откуда у него такие деньги?

Маккинрой снисходительно улыбнулся восторженности месье.

— Деньги он сделал на кетче. И что самое таинственное, монах открыл мне новую, неизвестную доселе, страницу. В Паулу, в поединке на ринге он убил какого-то очень сильного физически и очень свирепого монголоида.

— А зачем убил? — удивляясь, переспрашивал француз.

— Вот это и ставит передо мною новую странную загадку. Ранее я считал, что почти все таинственное, что может исходить от них, находится в моем поле зрения. Ан нет. Новый виток информации. Новые загадки, новые размышления. Месье, этот дикий монгол физически очень мощный субъект. Неясно: или он напичкан гормонами роста мышечной массы, или еще чем-то, но объем его мускулатуры никак не меньше культуристов на чемпионатах мира. А может быть и больше. Я видел труп: зрелище впечатляющее даже в неживом состоянии.

— Как же можно такого монстра убить одним ударом?

— Сам не знаю, свидетели утверждают: под сердце так двинул молниеносно, что практически в зале никто не уловил движения.

— Смотрю я, сеньор Маккинрой, ваш парнишка предлагает много таинственного вашему неспокойному интеллекту. Когда вы меня просили подсобить, я думал, что все будет как обычно и до банальности просто.

Эксперт заломил край листа в своем блокноте.

— В свое время и я так думал. Но я еще не закончил. Секундант этого монгола выскочил с узким длинным ножом. И его монах поразил таким же молниеносным опережающим ударом, но уже в голову.

— Приходил кто-нибудь за телами? — профессионально осведомился француз.

— За телами наблюдение. Они в морге. Время покажет. Это очередная загадка, на которую тоже придется искать ответы. Отвлеклись мы немного, продолжим. Значит я вам доложил, друг, что билеты заказаны, номера кают забронированы. Как вы думаете: еще кто-нибудь из врагов монахов закажет билеты на этот корабль?

— А почему бы и нет. Следуя логике событий, должны. Но зачем монаху пять билетов? Три каюты?

— Это уже не столь важно. Главное, что мы об этом знаем.

— Корабль уходит завтра?

Да, месье. И здесь наступило время просить вас, ради чего в принципе я и зашел к вам. Вам необходимо также совершить с этими монахами круиз к берегам Черной Африки. И, по мере ваших возможностей, помочь русскому довезти товарища целым и невредимым до Кейптауна.

— А кто предполагаемый неприятель?

— Ну, вы догадываетесь, как и я: это немцы, сотрудники из отдела капитана Луиса. Думаю, с бронированием кают у них больших проблем не будет.

— А я, думаю, будет, — с сомнением, но весело ответил француз. — Они не имеют такого подавляющего влияния, каким обладаете вы. Но, если им очень нужно, на корабль они проникнут. Весь ужас в том, что я не вижу никаких путей помочь монахам. Это не просто рискованно. Не подумайте, что я о себе думаю. Мне лично сложностей не прибавится. Но вот монах: он видимо поторопился, выбрав дальнейший путь передвижения корабль.

— У него нет выхода. Раненого необходимо лечить, поддерживать его жизнеобеспечение. Здесь, в городе, в поликлинике, рано или поздно полиция доберется. А это уже конкретно гибель раненому. На корабле у Руса больше шансов побороться за жизнь брата.

— Но я, лично, на такое никогда бы не решился.

— Месье Боднар, он мыслит не нашими категориями. Гибнет товарищ.

Он осуществляет самый короткий и по его меркам самый безопасный путь.

Самолетом, вы думаете, безопасней? Как бы не так. Но время нас торопит. Вы знаете в лицо многих из отдела Луиса.

— Только некоторых, сэр.

— Следом мы вышлем на корабль фотографии, когда конкретно будем знать всех, кого послал капитан. Кое-что от немцев. Все данные у меня будут скоро. Билет вам заказан, виза и все прочее.

— О-о, — живо встрепенулся француз, — а монах как оформил документы?

— Я оформил. Девушка из приюта их уже получила.

— Сильно. С вами можно жить, сеньор Маккинрой. Вы идете фактически рядом с монахом, а на бело-голубой лайнер поднимайся бедняга Боднар.

— Не бедняга, сеньор, а комиссар месье Боднар, который пользуется большим авторитетом, как в городе, так и еще кое-где в значимых кругах. Ну, и как верный, и неистовый борец за мир и демократию.

— Вы меня поражаете яркими медными трубами. От таких реляций я слабею, мне хочется долго смотреться в зеркало.

Собеседники уже весело и расслабленно рассмеялись. Они прекрасно знали, что все равно их беседа иначе закончиться не могла. И только словоохотливость и любопытство француза добавляли капли настороженной романтики в это довольно опасное мероприятие.

— Мне пора, — заключил все оставшиеся хитрости в одну фразу эксперт. — Завтра в девять утра мы подобьем все окончательно.

Глава четырнадцатая

ВТОРОЕ ПИСЬМО ЧАНА

"Жив. Здоров. Здоровы дети. Улыбайтесь на рассвете. Целую всех.

Хаос в душе. Надеюсь встретить вас к весне. Ваш самый ценный гражданин. Всевышний с нами, шулера желтый дьявол в полшага. Вам проститутки, им киллера, а нам на Ганг давно пора. И поклониться всем богам и в общем вспомнить про себя".

Генерал сначала возмутился, стукнул кулачком по столу, в сердцах скривился, звякнул зубами и бешено откинул узкую полоску бумаги.

Полковник Линь, как церковный проситель, скромно сидел напротив и мирно считал мух на оконном стекле. Только через несколько минут шеф смог успокоиться, но, не скрывая своего раздражения, заговорил:

— Единственное, что можно утверждать твердо после этой писанины: кроме самого Чана, такую гадость, да еще зарифмованную, никто сочинять не будет. У кого серьезно поехала крыша: у него или у нас? Если мы, кроме оскорбительных намеков, ничего не можем понять, то что-то в наших апартаментах происходит неприглядное. Что ты хоть проясняющего скажешь, хитрый Линь.

— Первое то, что все они живы, здоровы, как вы просили, — полковник замолчал, снял очки, начал их тщательно протирать. — Стреляют там много и не к делу.

— А кто такие дети? — не стал дожидаться очень медленных ответов генерал и поторопил подчиненного.

— Это? — просто, будто знает ответы на все вопросы, вопрошал следом полковник. — Это люди из группы Чана: Вэн, лейтенант Хо, другие.

— А-а, вот он мышь канцелярская, о людях писать начал. Хорошо.

Рассказывай дальше. У тебя это совсем неплохо получается. Кто такие всевышний, дьявол и прочее.

— С уверенностью определенного порядка можно только предполагать, что желтый дьявол-это настырный господин Динстон. Киллеры-местные полицейские, наци, кто-то там еще может быть.

— И все?

— Подумать надо. Сразу ответы на шифровки не приходят.

— Сравнений мне не надо. Мне точность нужна.

— Этого мы и добиваемся. Но скоро он будет в Индии, и тогда сможем сравнить наши предположения с оригиналом.

— Интересно, когда Чан работал в отделе, с его стороны никогда не наблюдалось столь нелепых аллегорий. Он был образцом дисциплины, серьезного отношения к делу.

— И поэтому его мальчишескую неординарность наверняка не понять и не осмыслить противнику.

— Неужели он так засвечен, что это вызывает такую странную степень конспирации.

— Выходит, что так. Все же там многочисленная американская агентура, местная полиция, прочие спецслужбы. Приходится хитрить.

Подозрений этим не отведешь, но время выиграть можно. Раз пишет, что пора на Ганг, значит его пребывание в Америке заканчивается. И судя по бравуру его письма, вполне благополучно.

— Нелепица какая-то.

— Видите ли, товарищ генерал, мы привыкли получать информацию конкретную, подробную, без лишних определений, как судейские документы. А на свободе, и тем более, если кем-то засвечены, люди мыслят совсем другими критериями.

— Не морочьте мне снова голову, товарищ Линь. Здесь, что, не свобода?

— Свобода, — совсем не думал перепираться с начальником на это счет, подчиненный. — Но в рамках многочисленных инструкций.

— Ну и демагог. Ну и артист. Иди-ка ты лучше, мой дорогой, и серьезно расшифровывай до конца эти глупые иероглифы, раз ты заодно с непутевым Чаном. Философию о свободе в мемуарах разводи сколько душе угодно.

— Наверное, не стоит сейчас ничего расшифровывать, раз скоро появится в Индии. Кто-то из его лейтенантов прямым ходом к нам прибудет и все по уставу доложит честь по чести. Ему у индусов дополнительные люди не понадобятся. Там при консульстве находятся наши сильные кадры.

— Здесь ты немножко прав. Но ты же знаешь, что обстановка вокруг может измениться в любой момент. Сможем ли мы тогда быстро и профессионально им помочь?

— В письме никакой тревоги он не выказал. Будем ждать его в Индии.

— Хорошо, брат Линь, немного ты меня успокоил. А то я уже отчаялся логику видеть в строчках Чана. Но жару я ему задам, когда приедет: выговор я ему влеплю, да еще такой, что долго будет меня вспоминать. У тебя есть еще что ко мне?

— Имеется, — снова снял очки полковник. — В строчках Чана звучат полные сомнения в нашей агентуре. Даже через дипломатическую почту его письма не приходят. От нашего резидента в Бразилии очень редко поступают отчеты. А ведь он должен был подтвердить приезд Чана, описать условия его работы, возникшие трудности указать.

— Без самого Чана мы конечно ничего не решим. Но пора мне сходить во внешний отдел: что они там себе думают. Спят все хором: никто ничего не делает.

— Надо готовиться к худшему.

— Иди, иди. Не пугай меня. Чан достаточно пугает. Еще ты по мою голову.

— Сможем ли мы в министерстве отстоять замену людей в посольствах.

— О-о, это. Никаких проблем. У них время истекло Хватит. На их места у нас здесь целая очередь бездельников.

— Ну. шило на мыло менять тоже не резон. — Не ставь мне новые проблемы, Линь. Приедет Чан, тогда подумаешь. Ступай, не терзай мне душу.

Часть IV. Темные воды Атлантики

Глава первая

Двенадцать дня.

Белоголубой, роскошный лайнер.

Веселые и очень беззаботные состоятельные пассажиры.

Рус, в строгом белом костюме, в такой же белой летней шляпе, надвинутой на глаза, ослепительно белой сорочке, белом галстуке и с внимательно настороженным ми глазами стоял в толпе пассажиров у спасательных шлюпок лайнера и придирчиво следил за погрузкой носилок с Сен Ю и сопровождающими его людьми. Все было нормально: ни толкотни, ни возни. Ничто не настораживало. Старая женщина из приюта без опаски сопровождала носилки. У Дины оставалось остаточное напряжение, но излишней нервозности не наблюдалось. Врач с большой медицинской сумкой. Этот вообще не в курсе. Спокоен, сонлив. Внешней опасности заметно не было. Команда корабля помогла сопровождающим вкатить носилки в грузовой отсек. Оттуда на лифте на указанную палубу, а там в каюту. Рус еще раз посмотрел сопровождающих, пошел вниз. Он справедливо сомневался, что за прошедшие сутки с длительным временем операции можно остаться незамеченным для противника. Странно, что пока все буднично и тихо. Но это и лучше, чем иное продолжение. Враг выжидает или пока еще не в курсе. Может помощь этого американца, о котором говорила Дина, вполне реальная и действенная. Все же документы, которые передали Дине, на полицию и таможню произвели убедительное впечатление. Это позволяет без осложнений отплыть от берегов веселящейся Бразилии. Но тогда, почему все еще нет вестей от монахов? Странно: почему Сен Ю один оказался у приюта? Где остальные?

На демонстрации человек двенадцать заметил. И наверняка столько же в резерве было. Если такие опытнейшие бойцы, как Сен, Мин, Хан Хуа в Латине, значит и Карающий Глаз с ними. Где они все сейчас? Что-то видно не по плану у них получилось, если Сен Ю один, без прикрытия, остался. Среди поднимающихся по трапу пассажиров не было ни одного китайца. Даже японца, вьетнамца, таиландца. Неужели он один останется на корабле? В душе надеялся, что кто-нибудь из братьев обязательно объявится. Оставалось теперь присмотреться к обслуживающему персоналу, команде. Может среди них кто-то окажется из своих. Для Сен Ю надо каждые сутки менять каюту. Без посторонней помощи это будет проблематично. Странно: даже полиция не проявила интерес к носилкам.

Значит американец все же имеет достаточно большую власть, если по необходимости может воздействовать на власти чужой страны.

Раздался долгий оглушающий рев сирены корабля. Корпус вздрогнул и вся махина огромного лайнера медленно начала отчаливать от пирса, буксируемая юркими старенькими катерами. Чем больше и шире становился просвет между кораблем и стенкой причала, тем что-то более родное, чем думал Рус, оставалось на удаляющемся берегу. Берег, который не принес ему спокойствия, будничьего удовлетворения, но который дал ему жизненный опыт такой глубины и понятия, что Рус, сравнивая себя с годами трехлетней давности, по-взрослому понимал, что теперь за все он может и должен отвечать сам. Понял суету жизни в той степени, которую видел вокруг. И что детская предубежденность, наивность из него выветрилась, как застоявшийся воздух из детской комнаты. Он уже не прятался за обстоятельства, за вверенных ему людей, начинал разбираться в них, понимать двойные стандарты предложений и нюансы сказанного. И как ни была эта сумбурная жизнь в большой степени неправой, опасной, что-то имелось в ней такой, что притягивало полнотой осмысливания, сложностью и неординарностью, неоднозначностью прожитого дня. И где ты уже ощущал себя не бездушным стволом в широком поле, но полноценной мыслящей, нужной фигурой. Где обида на какие-то обстоятельства перевешивалась массой полезных мелких вопросов. От этого исходила необъяснимая полнота, значимость жизни, удовлетворение за содеянное, за помощь, которую смог оказать многим людям. Видел искреннюю радость на их лицах, слезы счастья. И тогда монах терял свою аскетическую холодность и тоже радовался за людей с той радостью ребенка, когда, казалось, что выше уже счастья и быть не может.

Ему стало немного грустно. Грустно, как тому же ребенку, покидающему обжитое родное место. И только опасность предстоящего плавания не позволяла Русу на долго уйти в меланхолию, предаваться собственным слезным чувствам. Если нет на корабле союзников, значит в достаточном количестве затаились враги. Эта аксиома заставляла его забыть себя и вернуться к суровой действительности. Прикидывал: ну судне около тысячи человек пассажиров и команды. Даже не представляется возможным, как можно из такой толчеи вычислить противника. Семь палуб, рабочие помещения, трюмы. Сложнейший лабиринт ходов, полностью известных только командиру, помощникам, боцману.

Больше никто не мог знать толком все закоулки корабля. Но Рус надеялся, что он сам пока еще не под наблюдением. Сен Ю открыт для врага. На него они и будут рассчитывать, вычисляя Руса. Здесь они должны засветиться. Семь суток не так уж много. Медлить и выжидать противнику не приходится. Русу нужно только самому постоянно и внимательно следить за палубой и за коридором с остальными каютами.

Если что случится опасное, он примет бой, как не раздумывая принимал до этого. Сейчас надо идти в каюты: раненый и сопровождающие видно уже там. Проверить, подстраховать, изучить пассажиров на палубе. Да и мало ли еще что.

Через два часа Рус вышел из своей каюты. Прошелся по коридору.

Пароход вышел уже из порта на внешнюю воду и полным ходом шел к Африке. Все пассажиры на верхней палубе, любуются удаляющимся берегом.

На нижних палубах было пусто. Тоже поднялся наверх. Отдыхающие под легкую лирическую музыку фланировали в беззаботном безделье, томно любуясь темнеющим небом вечернего заката. Скоро основная масса начала разбредаться по барам, кинозалам, игровым помещениям. Неспеша, посматривая на пассажиров, двинулся и Рус на свою палубу. Прошелся до конца коридора, развернулся. Вышла Дина. Ее большие детские глаза прятались в пышных ресницах, почему-то всегда опасаясь полностью раскрыться.

— Дина, старайся не стоять у этой двери. Проходи всегда немного дальше. Не давай противнику возможность догадаться, где может быть раненый.

— А разве опасно, что мы на корабле? — девушка зарделась легким румянцем, но страха в ее мягком взгляде не было.

— Не знаю. Но опасаться и предохраняться всегда нужно.

Дина смиренно улыбнулась.

— Это женщинам нужно предохраняться.

Но Русу такие смысловые тонкости, тем более на испанском, были не под силу и он вполне серьезно предупредил:

— Кроме нас самих никто нас не убережет.

— Так можно говорить?

— А разве я не так что сказал?

Дина махнула рукой, показывая, что эту тему Русу не осилить.

Но монах больше ничего и не хотел спрашивать. Дойдя до конца коридора, они развернулись в обратную сторону. Из угловой каюты вышли две роскошно одетые женщины. Что-то друг другу весело щебеча, грациозно проплыли мимо молодых. Рус не заметил, как Дина с восхищением смотрела на их наряды. Она глубоко обреченно вздохнула.

Рус молчал, думал свое. Молчала и Дина. Наконец девушка, видно пересилив себя, робко спросила:

— А мы пойдем в ресторан?

— Может быть и придется зайти. Надо запомнить пассажиров с нашей палубы, с других.

— А мне нечего одеть в ресторан.

Рус совсем непонимающе пожал плечами.

— А нам это и не надо.

Но Дина хоть и было еще четырнадцатилетним подростком, но женское начало в ней уже сидело крепко и взросло.

— На таком большом корабле должен быть магазин.

Рус долго медленно шел вперед, потом посмотрел на нее, кивнул в знак того, что понял, чего девушка хочет от него.

С лестничного трапа торопливо спустился и направился к ним очень по-светски одетый, лысый худощавый сеньор. Очень небольшого росточка, отчего часто семенил ножками при ходьбе. Он сверхучтиво, если не сказать, лебезиво, подобострастно кланяясь, подошел и слащаво залепетал:

— Уважаемый сеньор, покорнейше прошу извинить меня за вторжение в вашу мирную прогулку, бестактность по отношению к молодой сеньорите.

Прошу вас уделить несколько минут моей просьбе.

Глаза Руса стали твердыми: он кивнул, соглашаясь поговорить с неизвестным.

— Милейшую сеньориту не затруднит, если она оставит нас всего лишь на несколько минут.

— Не затруднит, — утвердительно ответил монах. — Сеньорита, — официально сухо обратился он к Дине, — прошу вас пройти на верхнюю палубу. Мы с учтивым сеньором побеседуем и догоним вас. Лысый очень галантно поклонился девушке, вежливо давая понять смущенной улыбкой, что бы она не обижалась. Дина поджала губы, но быстро развернулась и ушла. Она заметила знак, поданный Русом: чтобы все делалось без оговорок.

— Уважаемый сеньор, — так же слащаво и преданно улыбаясь, продолжил лысый. — Мне очень неудобно вас просить, но я оказался я в таком дурацком положении, что только вы, наверное, в силах мне помочь.

Он елейно смотрел на Руса, но тот молчал, ожидая продолжения просьбы.

— Понимаете, моя дама в последний момент предложила мне совершить на пароходе медовый круиз в Южную Африку. Она так обожает этот чудный край, экзотику, романтику, впечатления. А я дурень, сумел уговорить владельца корабля только на каюты первого класса. Люксы уже были распроданы, и он никак не смог войти в мое отчаянное положение и помочь. Понимаете, я очень богатый человек, в полном отчаянии и мужском позоре. Я обещаю даме золотые горы, роскошь, все мыслимые и немыслимые удовольствия, а располагаю ее в захудалом номере, не соответствующим ни моему реноме, ни красоте и знатности моей обожаемой сеньоры. Она уже смотрит на меня, как на прокаженного. Не разговаривает с минуты переступания порога каюты. Я в дураках. Я в страшном отчаянии. Прошу вас войти в мое положение. Я очень хорошо заплачу: и за номер, и за моральные неувязки и еще сверху двадцать тысяч долларов. Соглашайтесь, милейший сеньор, с моим предложением.

Они медленно шли по коридору в направлении к каютам раненого и смежных кают, которые забронировал Рус. В одной из них он расположился сам. Монах уже серьезно подозревал лысого, прикидывал, обдумывал, как начать. Вежливо показал на дверь номера.

— Сеньор, я ничего не имею против. Пожалуйста, осмотрите каюту, может быть она вам не понравится.

— Ну что вы, любезнейший, эти каюты трехкомнатные. Я их прекрасно знаю. Не раз путешествовал. Моя любимая сеньора будет в величайшем восторге.

Рус открыл номер. Они вошли. Лысый добросовестно разыгрывал роль богатого неудачника. Но недолго. Как только он оказался на секунду спиной к монаху, резкий и твердый кулак жестоко опустился на незадачливую голову посетителя. Он плашмя упал, не издав ничего спасительного для своей души. Рус быстро вывернул его карманы.

Небольшой пистолет, толстая пачка долларов, билет на корабль, визитка в номер. Это самое главное. "Третья палуба-первого класса, седьмая каюта".

"Прекрасно, господин Казанова, — удовлетворенно подумал Рус.

Прочитал в его паспорте: — Генрих фон Либе. — Ну и бог с тобой, дорогой фон. Ты первый на этом корабле, цели которого не соотносятся с назначением лайнера. Пистолеты и любовь далеко полярные вещи.

Ясно, что этот первый, обратившийся к нему, подбирал номер поближе к раненому. Значит самого Руса противник еще не знает. Монах передавил горло оглушенному.

Медлить нельзя — Рус взял пистолет с глушителем, закрыл номер на ключ и быстро пошел на третью палубу.

Постучал. Дверь открыл прыщавый верзила с наглыми глазами и почему-то с большим гаечным ключам в руке.

— Тебе чего?

— Там ваш приятель, Генрих, просил, чтобы вы подошли к нему в пятый номер, принесли еще денег, — сказал Рус, прислушиваясь к голосам внутри каюты. Там работал телевизор, и, похоже, играли в карты.

Длинный был уже под хорошим хмельком: смерил монаха изучающим взглядом.

— Что-то не нравишься ты мне, пацан, проваливай, а то зашибу ключом ненароком…

Рус не позволил ему дальше хамить. Стволом пистолета сильно ткнул ему в живот. Подхватил мгновенно обмякшее тело, подставил ногу под падающий гаечный ключ. Опустил на пол. Впрыгнул в номер.

Трое сидели за столом даже не прислушиваясь к разговору в дверях.

Потягивали пивко, скучающе взирали на телевизор, играли в карты. Три быстрых щелчка не позволили им даже предположить, что кто-то в них может стрелять. Добил верзилу. Закрыл дверь. Также быстро вывернул карманы лежащих. Пистолеты, доллары, визитки. В чемоданах два автомата, патроны, гранаты, динамит. Рус на мгновение задумался: сколько их здесь, если столько и такое оружие на корабле. Таким количеством динамита не только каюту, весь корабль на дно пустить можно. Посмотрел в иллюминатор: было уже темно. С верхней палубы доносилась веселая мелодия. Вспомнил про Дину. Надо подняться наверх, провести девушку в номер. Заказать ужин в каюту. А тела он выкинет в море ночью. Долларов при немцах оказалось более сорока тысяч. Монах даже удивился такому количеству. Этих денег хватит теперь и на лечение Сен Ю, на оплату корабельного врача, и на билеты до самого Бомбея. И Дина сможет удовлетворить себя в нарядах: немного, но все же.

Он осторожно вышел из комнаты. Закрыл ее на ключ. Приклинил немного дверь. Побежал на верхнюю палубу. Пока все складывается удачно. Даже слишком, — холодно отмеривал сделанное Рус. Враг раскрылся первым, первым и погиб. Что же дальше? Чем обернется пропажа людей. У Сен Ю сильные ангелы хранители, удовлетворенно подумал Рус, вспомнив набожность Дины.

— Почему так долго? — встревоженно спросила девушка.

— Назойливый какой-то попался. Так в душу влез со своими просьбами, что еле отвязался.

— А что он хотел?

— Что бы я перепродал ему свой номер.

— Один номер у нас лишний. Можно было продать. А за эти деньги я себе чего-нибудь купила.

Рус отсчитал ей тысячу.

— Это презент от того американца, который хороший, — стараясь оставаться спокойным, ответил монах, — не трать только зря деньги.

Глава вторая

Искривленное в бешенстве лицо Бормана не давало никаких поводов для шуток или оговорок. Все придавленно молчали: а он, брызжа озлобленно слюной, и матерщинно ругался, и старчески картавил, выплескивая из себя всю черную энергию, накопившуюся от последних трагических новостей.

— Хмыри зажравшиеся! Вонючая гадость третьего Рейха. Скорцени, ты из толкового диверсанта превратился в отвратительного пьяницу и пустого болтуна. Геббельс тоже был таким внешне эффектным, но внутренне гнилым. Неужели мы постоянно обречены на вечный проигрыш? — Борман в доблестной ярости вскинул кверху скрюченные пальцы. — Опять около сотни человек потеряно. Кто поставит на ноги тех, кто выжил после ваших авантюрных мероприятий? Что сделано? Ничего. Где ваши победные реляции, положительные итоги? Пива, шнапса выпито бочки.

Сказано на сотни страниц мелким шрифтом. Все многозначительно и ничего не понятно. Но… Мюллер, что вы так подленько втихаря ухмыляетесь. Не кривитесь. Не по вашу ли душу бегают журналистики по ущельям и высям Кордильер? А-а? Что вы на все смотрите иронично. Смерть уже не страшна? Пережили долгие спазмы. Висел бы над вами меч Гиммлера, справились бы с любой задачей. А так только людей губите впустую, в утешение своих непомерных амбиций. Бестолочи. Паразиты. Черви зловонные. Даже не знаю, какое слово для вас точнее. Все ничего.

Пустота. Наверное мы и есть настоящие сумеречные тени. Призраки. Если не способны разобраться с каким-то неизвестным одиночкой.

Нейтрализовать. Утилизировать. Самое простое, что в жизни делается и довольно дешево-убить. Кто только и как только в истории не убирал своих противников. Тысячи способов. Банальных, как тысяча и одна ночь.

Смех и только. Профессионалы. Да вы тени, призраки. Все ваше в далеком прошлом. В древнем средневековье. Скелеты высушенные в современном одеянии. Зубы только нечищенные торчат: гнилые, но еще опасные.

Зарыться надо. Закрыться. И тихо, тихо ожидать скончания своих дней.

Вот все, что вы можете. И не смотрите на меня так. Ваше дурное мнение давно уже ничего не стоит. Вы преступники: а потому неудачники. И ваше слово, как слово ассенизатора: только для очень узкого круга.

Ступайте, тени забытого прошлого. Ваше время ушло. Мне жаль всех вас, так же, как и себя.

Мюллер, Скорцени, еще двое высокомерных в погонах группенфюреров, трое в запыленных погонах штандартенфюреров, стараясь не раздражать старого босса, тихо убрались из холла. Спустились вниз в большой зал к камину. Кряхтя, охая и отплевываясь, тяжело расселись. Здесь уже сидели еще двое, помоложе, но с надменными лицами стопроцентных арийцев, при погонах, при генеральских.

— Во многом все же прав Борман, хоть и брюзжит, как висельник. В чем-то мы недостаточно упорны, не настойчивы. — Мюллер тоже жалко крутил головой и чмокал дряблыми губами.

— Отто, почему у нас ничего не получилось?

Скорцени долго сидел, не обращая ни на кого внимания. Хлебнул пива, посмотрел на всех. Усмехнулся своей несвежей, но все еще авторитетной улыбкой. Медленно заговорил:

— Наверное, шпионская наука ушла очень далеко вперед, а мы по-прежнему считаем, что наши окопы на передовой — это и есть наше лидерство по сравнению с другими странами и организациями. Мы имеем дело с профессионалами самого высокого класса, имеющими самую современную методику обучения и технику. Времена изменились очень круто: сейчас надо действовать мгновенно, без сантиментов, не озираясь ни на какие законы.

— Так ведь били уже из всех стволов. Хорошо, что о погоне к побережью не докладывали боссу. Иначе он слег бы в больничную постель.

А нас бы выпотрошил, как кур и выгнал бы на улицу, на помойку.

— Они все время опережают. Почему вы не взяли с собой наши старые винтовки. Все киношными автоматиками забавляетесь. Не по назначению оружие применяем.

— А почему вы меня об этом спрашиваете, Отто? Это я хотел услышать от вас.

— Планировали в особняке задавить массой огня. Гранат притащили несколько ящиков. Огнеметы. А они возьми и на машине. И еще на какой.

Бронированной. Что ей эти легкие автоматики. Зато они отстреливались из винтовок такой убойной силы, что наши автомобили разрывало на ходу.

Разве это война, когда у противника лучшее оружие. Вертолеты, и те. Да что говорить? — Скорцени еле поднял руку, чтобы отмахнуться. — Борману надо докладывать о совсем маленьких наших потерях. В основном гибнут мулаты, метисы. Боевики плантаторов. Пусть хоть этим успокоится.

— А почему ты мне сразу этого не посоветовал? — уже расслабленней мямлил Мюллер.

— Забылось как-то.

— Шварцкопф, а вы что? У вас тоже с памятью туго?

Старейший из генералов, сидевших в форме, ненавязчиво и спокойно отреагировал.

— Брюнер все нити операции держал в руках. Никому не доверяет.

— Да, а где он сейчас? — растерянно спросил Мюллер, крутя головой и всматриваясь в темные углы зала.

— На лайнере. Курсом на Кейптаун.

— А почему я об этом не знаю?

— Все произошло очень быстро. После погони группен-фюрер сразу же поспешил на корабль.

— И бросил людей умирать, — язвительно выдавил Мюллер.

— Нет. Подъехала полиция, медицинская помощь. Тем более, что и там монахи умудрились быстро исчезнуть в неизвестном направлении. Позже обнаружили место, где предположительно могли находиться вертолеты. Но, что они и куда? Наверное уже не узнаем.

— Вы не узнаете. А Динстон узнает. У них служба информации поразительная.

— Они легалы. Им легче.

— Легче, — согласился Мюллер. — А на корабль чего полез, старина Брюнер.

— Отслеживает раненого монаха.

— Как? — оживился эксгестаповец, — неужели одного ранили?

— Да, — приятно радовал седой группенфюрер. — Возле приюта. Думали русского пришибить: на этого наскочили. Набрали охотников подраться, своих несколько. Совсем недалеко от приюта зачем-то сцепились с каким-то дурачком китайцем. Завязалась большая драка. Тот своей метлой немало погубил парней. Ну, в его и всадил несколько пуль наш штурмбанфюрер Ганс. Но неожиданно выскочил откуда-то этот русский и буквально всех оставшихся изрешетил из автомата. В живых остались те, кто не смог сразу подняться от жестких ударов китайца. Русский успел увезти раненого в неизвестном направлении. Но утром узнали и про билеты, и про корабль. Американец помог, как всегда. Сам русский сумел остаться где-то за кадром. А так, в принципе, остальные под контролем.

Брюнер по рации будет докладывать обстановку на пароходе. Как только выйдут на русского, будут стрелять. — Из всех стволов, — не смог сдержаться в иронии Мюллер.

— Обязательно из всех, — невозмутимо реагировал говорящий. — И из гранат тоже. Ребята запаслись серьезно.

— Дай вам бог попасть, господа. Скорцени, а вы что?

Скорцени мужественно сопротивлялся стакану с вином, чтобы его не выпить раньше, чем подаст сигнал Мюллер. Но глаза жадно скользили по винной мути. Он ощущал предательскую слабость в теле, и все творимое вокруг с каждым часом его менее интересовало. Но законы загнанного братства вынуждали артачиться и светить своим немеркнущим духом.

— Стрелять! Из всех стволов! Взорвать всех их к чертовой матери.

Мы всегда так поступали. И будет очень нехорошо, если мы так не поступим вновь.

— Из всех стволов, — уже смеясь иронизировал с товарищем по партии Мюллер.

— Конечно, — опасливо озираясь вокруг, простонал Отто.

— Господа, а почему мы не пьем? В этом тухлом мире ничего так дорого не стоит, как постоянная и хорошая выпивка в хорошем кругу. Что за тема: какие-то монахи. Они вино не пьют. Значит слабы. Разве могут они в чем-нибудь сравняться с нами? Кто их знает? Никто. Только мы. И то потому, что нам навязал их этот нетипичный, непрактичный янки.

Щавлик он. Вот вино-это величественно, диспозиционно, органично, вечно. Замечаете? — И где ты, мой дорогой Отто, уже успел нахрюкаться?

— Мюллер ласково тронул коленку товарища.

— Пока вы все, господа, так несущественно и неинтересно базарили, силы солидарности перевели незримо в меня часть содержимого этих прекрасных для души и тела сосудов. Вот это и есть торжество вечности и благодушия. Ради этого стоит жить, господа.

— М-да, — неосуждающе, но посмеиваясь, качал головой Мюллер, — непотопляемый Скорцени. Может ты и прав. Пора хлебнуть по стаканчику и закусить.

Коллеги охотно и весело хряпнули по одной, приставили пыльные рукава к носам, втянули в себя столетнюю пыль с мундиров. Налили по новой. Чтоб было.

— Русские, вот пили, пили, — гнул свою бутылочную диспозицию Отто, — ни о чем не думали и выигрывали. Когда думаешь, перестраховываешься, боишься, остерегаешься чего-то, молишься вечно кому-то, время упускаешь и остаешься всегда и постоянно в большом проигрыше. А русские, — трах спирта по алюминиевой кружке и никаких сомнений: что начальник, что противник-и черт их не берет. Никого не боятся. Так и надо. Бог им помогал. Не отказывал. Выпили, перекрестились: и с богом. А стратегия? — она хороша на картах. Тактика хороша на местности. А мы здесь. Вино в бутылках. Что нам еще нужно?

Так хорошо жили. Радовались даже, — Скорцени осоловело обвел всех взглядом. — Не помню уже почему, но мы всегда радовались. Кто хочет, то живет. Кто хочет, тому никто не мешает умереть. Такова логика жизни. Так мы сделаем и с монахами. Выпьем за это господа. И ни о чем не думайте. Пусть за нас сам господь думает. Это его проблемы, его заботы. Наше дело стрелять и ни о чем не думать.

Фужеры тоскливо звякнули и содержимое, по звуку близко к унитазовому, перешло из оного в иное. Причмокнули. Занюхали. Крякнули.

Мюллер потянулся за килькой. Скорцени за квашеной капустой. Более молодые за огурчиками и солеными грибками.

— Чего не жить? — совсем расслюнявился Отто. — Дался нам этот бездомный. Жили без него, без него и дальше проживем. Пусть Динстон давится один. У него денег полные чемоданы. Давайте лучше радировать герру Брюнеру, пусть возвращается с ребятами обратно. Он прекрасный компаньон и в выпивке, и в картах. Я его очень люблю и уважаю.

— Правильно Отто, — смело, как на собрании, поддержал товарища Мюллер, — есть мысль в твоих прекрасных словах. Надо подумать.

Сам нажал кнопку. Вошли двое дюжих ребят. Нежно приподняли совсем обмякшее тело Скорцени.

— Обождите господа, — будучи еще при памяти и уме, — заупрямился Отто. — Мы еще не все выпили. Из всех стволов — на-а-льем. Мы им покажем. Никитку лысого первого на плаху. Он на нас каблуком махал. Чурбан. А там бомба.

Эксдиверсант широкими глазами, но совсем невидящим взором смотрел вокруг.

— Чего не пьем, господа? Выпьем.

Коллеги охотно поддержали ослабевшего товарища, чокнулись с ним.

Выпили. Наконец-то бурно захрапевшего Отто аккуратно унесли в опочивальню.

— Да-с, слабеет наш друг. Что-то у него здоровье в последнее время совсем пошаливает. Надо доктора к нему приставить. Сколько людей с Брюнером на корабле?

— Всех своих дружков с бригадами собрал. Должно быть более двадцати человек.

— А китайцев?

— При посадке никто из них замечен не был. Да и как им перегримироваться.

— А в команде? В обслуге?

— Ни одной азиатской рожи на корабле. Лайнер относится к люксу.

— Не совсем верно, господа, — вмешался самый молодой, пятидесятидевятилетний штандартенфюрер Курт. — Имеется одна дама азиатской внешности. Кажется филиппинка по паспорту. Группа телохранителей при ней с китайскими физиономиями. Всего человек тринадцать.

— С монахами у нее есть что-нибудь общее?

— Скорее всего нет. Баба-просто дуреющая миллионерша.

— Брюнер предупрежден.

— Еще нет. Но сегодня вечером он будет об этом знать.

— Вот так вот. Возрадовались. А на лайнере целая группа китайцев.

— Вопрос проанализирован. С ее стороны опасности не предвидится.

Она скучающая туристка. Красавица. Красивые женщины собой никогда не рискуют.

— Пусть. Но как все сразу меняется после этой новости. Может она и не при делах, но сердце уже не хочет верить никаким успокаивающим рецептам. Раз там тринадцать китайцев, не лучше ли забрать Брюнера с людьми домой и пусть все остальное катится ко всем чертям вместе с Динстоном, как умно сказал Отто. И так мы от этого русо-американца потеряли более двухсот человек: аж жуть кладбищенская пробирает.

— Брюнера уже не сможем снять. Пока пусть идет все, как он планировал. Может на этот раз и повезет. Русский же рискнул сунуться на корабль. Может не понимает всей опасности, но отступать не собирается.

— Еще никто не знает, что он на лайнере. Да и в городе ему проще не было бы. Полиция на хвосте. Здесь наверняка раненого не спасти. А там шанс повыше, чем здесь.

— Допустим. Но теперь я не уверен в положительном исходе миссии Брюнера. Там всякое может случится. Но вы не могли бы предсказать, что там может быть совершено такое, что помешало бы Брюнеру.

— Да, много чего. Например, на вертолете заберут раненого. Здесь проблем нет. Кто может помешать?

— Предупредить надо.

— Предупредим.

— А если у них подводная лодка в нейтральных водах?

Мюллер засмеялся противным смешком.

— Иди ты к черту. Не мути океаны. Может авианосец китайский в нейтральных водах? Или тибетский НЛО. Дороговато это для монахов. На такие расходы они никак не потянут. Лучше давай еще по одной выпьем, а то мало ли что еще нам померещится от собственных фантазий.

Выпили. Закусили. Помолчали. Разъехались.

Глава третья

Рус, соблюдая все возможные меры предосторожности, медленно шел по своей палубе. Из щели двери его каюты исходила тоненькая полоска света. Монах возвратился к служебному помещению, сказал коридорной, что в его отсутствие в каюте кто-то здорово нагадил.

Женщина, не говоря ни слова, пошла вперед. В дверях Рус немного притормозил, приготовил пистолет. Служанка открыла дверь, вошла. Тихо.

В кресле, расслабленно развалившись, сидел какой-то немного полноватый сеньор. От него исходило настороженное благодушие и приветливая улыбка.

— Кто вы? — стараясь не проявлять агрессивности, спросил монах.

— О, сеньор Рус, прошу не опасаться меня. Я здесь по просьбе сэра Маккинроя. Он просил вас внимательно выслушать меня.

Рус проверил ванную, вторую комнату. Пусто.

Запричитала служащая.

— В чем дело, сеньоры? Почему вы без причины меня держите?

Монах сунул ей стодолларовую бумажку и она, уже мило улыбаясь, вежливо откланялся. Дверь мягко захлопнулась.

— О, у вас манеры высокородного джентльмена, сеньор. Похвально.

Значит я не имею дело с каким-то сорвиголовой. По тем данным, что я о вас знал ранее, у меня сложилось далеко иное мнение.

Наконец Рус лучше разглядел сидящего в кресле. Сам присел в отдаленный затемненный угол. Посетитель с дорогой сигаретой в зубах многозначительно продолжал.

— Прошу извинить меня, сеньор, но я не додумался до более логичной встречи. Сэр Маккинрой мне много рассказывал о вас. Скажу откровенно, меня всегда восхищали личности, отважившиеся выступать против всесильных контор. Эта безудержная страсть каждого следующего поколения за еще не осознанную умом, не прочувствованную опытом правду, за больные места в существовании человечества. И так каждый новый виток очередного поколения. Наверное, это и будет всегда и вечная дилемма-отцы и дети. Вечная. Вечная, как восход и заход солнца, луны, рассвета и заката. Наверное это и есть то, что держит человечество в рамках жестких понятий порядочности, стремления быть лучше или хотя бы казаться быть лучше. Хотя никакое поколение никогда не докажет, что оно оказалось лучше предыдущего. Все слова от классиков. Их сомнения. Предубеждения. И потому я на стороне тех, кто, пусть не понимая, но раздувает огонь страстной жизни и познания на новый, еще не осознанный виток межличностных, научных отношений. Это и только это настойчиво двигает жизнь вперед. А не какие-то там дилетантские изыскания горе теоретиков. Сначала бытие с социальной подпоркой, личностные отношения, мировоззрение общества, отталкивающееся от опыта жизни, а потом уже тухлая теория, бредущая в потемках больных голов. Прошу вас, молодой человек, выслушать меня до конца. Вот я, имея доступ к некоторым секретам и пользуясь доступностью ко многим важным местам в Бразилии, хочу известить, что мне известны решения влиятельных и обреченных властью лиц республики провести тотальный досмотр всех гостиниц, отелей, общежитий, пансионатов с целью обнаружения именно вас. Сейчас кварталы бедноты, где вы удачно некоторое время скрывались, под надзором и плотной постоянной слежкой. Но, положение ваших звезд на небосклоне, ваш рок линией будущности опередили медлительные бюрократические коридоры власти. Вы на корабле в нейтральных водах вот уже вторые сутки. И, даже, если власти будут извещены о вашем пребывании на этом лайнере, вряд ли что существенное против вас они смогут предпринять. У берегов Африки у вас появится немало возможностей снова опередить и южноафриканские власти и бразильских представителей из консульства.

Что значит фортуна. — Говорящий многозначительно кивал и красочно жестикулировал пальцами. — Я поражен. Хотя здесь во всем этом немалая доля участия сэра Маккинроя. Он сдерживает весь ход расследований, принятия более крутых и быстрых мер. Но и мне судьба уготовила сближение с вами наиболее удобное: здесь на корабле. Рус поднял плашмя пистолет.

— Извините меня, сеньор, я никогда полностью не понимал длинных и двоесмысловых речей. В них я слабо ориентируюсь. Кто вы?

— О-о, прошу прощения, сеньор, — страстно произнес говорящий. Будто и вправду это было той темой, о которой знает каждая домохозяйка. — Я есть, месье Боднар, Морэ де Боднар.

— Простите, месье, — монах встал, подошел к рядом стоящему креслу и уже как-то даже спокойно для еще не совсем определенной обстановки сел в него. — Не тот ли ловкий комиссар Боднар, который с миллионами, конфискованными у бандитов Марселя, исчез из города в неизвестном направлении.

Лицо месье выразило большое удивление и где-то даже растерянность.

— Вы меня поражаете, сеньор. Откуда вам это может быть известно?

— Газеты не один раз писали про вас.

— Невероятно. Как вам попали эти газеты, а второе: как вы умудрились запомнить меня. Но, если вы помните статьи, наверняка поняли, что мне оказалось не под силу воспрепятствовать деятельности преступных организаций Марселя. Я оказался слабее не столько духом, сколько поддержкой властей города. А ведь пост, занимаемый мною во Франции, был повыше, чем здесь. Но… Один в поле не воин. Государственные институты власти заблокированы. Я не представляю, как можно бороться за правду с людьми, которые сами ложью, шантажом, угрозами, насилием отстаивают себя. Но… Понимаете.

Пусть мелко, но в силу своей определенности помогаю там, где еще могу помочь. Возраст требует осторожности. С годами более ценишь свою жизнь, как и жизнь других. А вот вы, молодые, не осознаете этого очень полезного чувства. Сыграли на руку — Это я понял, сеньор-месье. И понял, что само взрослое население не поддерживает радикальных требований молодых.

— Нельзя с лету подрывать гражданские устои, сложившиеся веками, за какой-то месяц горлопанства на площадях. Тем более необоснованно хвататься за оружие.

— Почему же гражданские устои, сложившиеся веками, не обеспечивают жизнь людям, не имеющим работы, жилья.

— Ты меня так спрашиваешь, будто я президент.

— А почему вы тогда против законных прав живущих? Они же не требуют себе хоромы. Только постоянной работы.

— Легко сказать-работы. А где ее всем взять?

— Власти никогда не утруждают себя проблемами решать в пользу неимущих. Но требуют от них полного соблюдения законности. Какой законности? Гибнуть от голода, холода. Но на это и зверь не идет. Тем более человек, имеющий развитое мышление бороться за свое выживание.

— Для этого есть парламентские пути давления на власть.

— У вас разве рабочие в парламенте сидят?

— Есть еще международное влияние. Вы своим удачным примером баламутите взъерошенных подростков. Они за вами сломя голову идут на любые авантюры. Истории не докажешь, что эти жертвы нужны народу.

— Месье Боднар, спасибо вам за подробные нравственные реляции. Но я уже вроде бы как и вырос, и осознал себя в той степени, чтобы понять: что без борьбы сами власти и шага не сделают, чтобы выделить неимущему народу часть бюджетного пирога. Только противостояние, опасность больших катаклизмов и потерь вынуждает их лавировать и идти на компромиссы. Все же катастрофический хаос в России научил богатых в Европе в Северной Америке делиться хоть малой частью, чем терять все вместе с жизнью и свободой. Бог вех от рождения делает равными. Все остальное от лукавого. Никто не узнает, в какой степени правильно или неправильно свершилось свершимое. В любом случае те освобожденные бесконечно благодарны судьбе за происшедшее. Сейчас я знаю, что там все закончилось благополучно. Люди на свободе. По какому праву гражданские устои, сложившиеся веками, позволяют людей без суда и следствия бросать за решетку, а многих ваши полицейские расстреливают на городских свалках. А те, освобожденные из лагеря, не впадают в правовую меланхолию по законности или незаконности свершенного. Это их судьба, и они от бога имеют право на отстаивание своей лучшей доли, не быть униженными, не позволять, чтобы их удушали в ваших же цивилизованных концлагерях.

— Да, да, — поторопился согласиться француз, — все это так. Где-то оправдываются и вспышки насилия. Жизнь это бесконечная борьба. Борьба без правил. И поэтому я здесь, чтобы предупредить: для вас, лично, она не закончилась с отплытием от берегов Бразилии.

Рус, как всегда, после фраз подобного содержания, промолчал.

Немного помолчал и месье.

— Конечно, вы еще не знаете, кто ваши преследователи и враги.

Монах снова промолчал.

— Хм-м. — Почему-то сомнительно забурчал француз, что-то интенсивно прикидывая в уме. — После вас, наверное, и я стану столь же легкомысленным. Не анализировать действия своих врагов.

— У меня нет времени. Нет никакой информации. Я благодарен судьбе за то, что успеваю иногда оторваться от преследователей на расстояние, которое позволяет подготовиться к следующей встрече.

— Логично. Хотя и неконкретно. Но, вдобавок ко всему, имею честь проинформировать вас, что по вашим следам бегут большой сворой обиженные наци, организованные отряды земельной олигархии, и, — тут месье немного замялся, — наверное самое опасное-"эскадроны смерти".

Кто это такие?

— Это кадровые полицейские в обход закона создали собственное образование для более успешного противодействия организованной преступности и защиты своих меркантильных интересов. Но они очень часто преступают закон, отчего сами становятся на криминальный путь.

— Вы замечаете? Сами властные структуры организовываются в банды. А бедняков, неимущих обвиняете во всех возможных грехах.

— Здесь мне нечего ответить. С этим власти должны бороться.

— И вы верите в это?

— Приходится верить. Если и есть что для человека самое постоянное и надежное-это верить.

— Вы можете верить. Вы сами властная структура. Вас не затронут оргии полицейских.

— Не скажите. Если что не так, и меня пристрелят так же, как и любого, кто им мешает.

— Извините месье, может это звучит немного непривычно, но мне в общем Америка показалась гораздо спокойнее, чем Китай.

— Не знаю, что с чем сравнивать. Может вы относительно недолго побыли здесь, но… Не буду зазря распространяться. Я только свидетель и анализатор происходящего. Вы, непосредственный участник: обвинительное лицо для закона. Поэтому и мое мнение для вас будет более, чем относительным. Кабинет, конечно, более спокойное место для анализа, чем поле брани и ежеминутность опасности. Поставлю вас в известность: я был тот комиссар полиции, который изучал место происшествия после демонстрации плебса и место, где, по словам свидетели, какой-то неизвестный китаец дрался с бандой хулиганствующих молодчиков, а потом их перестрелял кто-то со стороны. Я думаю, понимаете движение моей мысли. Вы в протоколах следствия проходите, как лицо неизвестное и неожиданно появившееся. И, заметьте, совсем случайно. Если большая группа китайцев на демонстрации конкретно описана, то ваша личность выпадает из протокола как по национальности, так и по гражданству. И даже, если вас по чьим-то словам запротоколируют, без фактов, без свидетельств, ни одна страна вас не признает. Понимаете: ни одна. Вас даже в тюрьму ни одна страна не примет. Большое ли это утешение для беглеца.

— Не рассуждайте так просто, месье, меня есть кому принять.

— Прошу прощения, сеньор, может я не так выразился. Это моя прямолинейная протокольность. Я не должен был этого говорить, так как мои предложения смахивают на запугивание и дознание. Буду краток: я здесь по просьбе мистера Маккинроя. Я должен помочь вам довезти вашего раненого товарища до пункта назначения этого парохода. В каютах плывущей посудины имеется двадцать девять членов немецкой общины с большим военным прошлым. У нас они проходят под грифом «наци». В основном это офицеры-боевики. Среди них есть и наемники. Цифра для сугубо гражданского корабля очень внушительная. Такой бригадой можно захватить все судно. Я взял с собой двух офицеров. Думаю, совместными усилиями сможем предпринять положительные для вас действия. Мы знаем противника. Знаем каюты, в которых они разместились, и трюм, где собираются на перекличку.

— Спасибо комиссар. Но как вы представляете нейтрализацию такой внушительной компании. Корабль ограничивает и возможности, и маневры.

Я пока не представляю своих дальнейших шагов.

— Я тоже не представляю. Все зависит от внешних обстоятельств. Я вам оставляю десять тысяч долларов от господина Маккинроя. Они вам будут не бесполезны. Мне также известны каюты, в которых расположились парни из немецкой общины. Мы будем за ними приглядывать. Вот вам список кают.

Рус бегло глянул на цифры. Там значилась и каюта, которую он вчера вечером посетил. Оставалось еще пять номеров. Три на верхней палубе и две на нижней.

— Многовато их, господ, на одного раненого. А что вы скажете про "эскадрон смерти"?

— Одного офицера полиции я уже повстречал в ресторане. Двух его спутников вычислили на верхней палубе. В ближайший вечер будем знать стальных. Знайте: данные по полиции идут от мистера Маккинроя. Он на материке делает свою работу. Имейте в виду, эти полицейские очень жестокие люди. У них власть. И нет никаких ограничений. Они очень опасны. С ними надо быть очень осторожными.

— Их каюты известны?

— Да. И одна на твоей палубе. Через три каюты слева по проходу от вас.

Рус сначала хотел спросить: все ли в одном номере. Но промолчал. По ходу беседы у него созрел свой план продолжения нейтрализации врагов. Давать повод постороннему для всяких подозрений, хотя вроде бы и надежному человеку не стоило. Француз поднялся.

— Откланиваюсь вам, сеньор. Сейчас мне необходимо в бар: встретиться со своими людьми. Думаю, что и вам удобнее и безопаснее самому меня находить. С часа дня до двух я в ресторане на верхней палубе. С семи вечера в баре над. вами. В десять на открытой палубе. С двадцати четырех до шести утра должен быть в своей каюте напротив раненого. Думаю, для контакта со мной вам очень поможет ваша маленькая девушка.

Месье Боднар еще раз галантно откланялся.

Глава четвертая

Только к девяти вечера подрулил Мин с двумя Китайцами эмигрантами к становищу монахов у моря. Суровый Ван долго смотрел на лукавые рожи китайцев, пока дал знак говорить.

— Уважаемый Вана, ваша товарищ был на носилках транспортирован на большой корабль. Корабль пашел Африка. Кейптаун порт. Все хоросе.

— Мин, — недовольно заговорил Ван, — это все, что они могут сказать?

— Носилки Сен Ю сопровождал человек в белом халате, старушка, очень молодая девушка. — Более обстоятельно повествовал схимник.

Ван повернулся к эмигрантам.

— Подозрительные ошивались рядом?

Китайцы отрицательно закивали головами.

— Только грузчика, только матроса, Большой Вана.

— А полицейские, шпионы, — выуживал сведения Ван.

— Все хоросе. Все хоросе. Больше нет никто. Народ хоросий, пассажирский другой дверь ходил.

— А почему это вы так плохо на родном языке говорите? — пристально разглядывая собеседников, давил авторитетом Ван.

— Мало рядом земляк. Говорить не с кем.

— Но ваши хари, ребята, не говорят о том, что вы подолгу молчите.

Зубы у вас острые. Ну что ж. И на том спасибо. Ваше дело дальше присматривать за обстановкой на полицейских участках. Собирать всю возможную информацию из газет, журналов, радио. Всем эмигрантам передайте, чтобы на год притихли и никуда не высовывались. Пусть все сваливают на приезжих из Тайваня. Сыщики ратуют за то, что древние ханьцы втерлись не в свои дела. Всех молодых, безработных, на ближайшее время отправьте в провинции на сезонные работы.

— Все понял Большой Вана. Будет сделано. Все.

— Ступайте. Будьте осторожны. Враг он и здесь враг.

Мин повел китайцев к машине.

— Рус на корабле — это несомненно, — думая, проговорил Коу, когда эмигранты удалились на значительное расстояние.

— Иначе и не может быть, — подтвердил Ван, но дополнил, — незаметно, без надлежащих документов доставить на корабль раненого невозможно.

Тем более на носилках. Я пока не вижу никаких путей помочь Русу. Шансы у него на лайнере ничтожные. Но получается: без посторонней помощи брату не удалось бы никогда попасть на корабль. Кто-то на его стороне.

Но кто? Представить даже не могу. Наверное, зря погибнет доктор, старушка, эта молодая девица. В темных палубных безлюдных проходах, каютах не особо побегаешь. Да и китайцы привезли нам информацию, которую с головы мог высказать и ребенок.

— Но для нас главная информация, что брат на корабле.

— Главная. Но для нас она как отрезанная. Чем мы можем помочь?

Если б знать, кто окажется на корабле его противником. Все это очень и очень смахивает на ловкую, хитрую ловушку.

Ван угрюмо смотрел на темное море.

— Надо решать, что делать. Мы тоже без транспорта. Надо быстрее добираться до Кейптауна. Самолет. Вертолет. На лайнере есть площадка для вертолета?

— Есть. Но корабль уже на таком расстоянии, что вертолет не долетит. Нам лучше продвигаться к северу до первого порта. Там что-нибудь найдем. Отсюда же следует быстрее исчезать. Полиция, политическая полиция, сыщики, карабинеры все на ногах.

Ван молча кивнул, посмотрел куда-то в далекое бездонное небо. — Иного пути у нас нет.

Глава пятая

Штат Дэлавэр.

Старинный замок с высокими сводами, острыми башенками. Серый гранит. Полутемный парадный холл.

Реже попадает в поле нашего общественного зрения седовласый господин с неторопливыми манерами высших аристократических кругов: лордов, имеющих не только имя, но власть: финансовую, политическую.

Право первого голоса на страницах популярнейших газет и журналов.

Правда голос их там проходит через вторые, третьи руки, но ни в коей мере не меняет своей интонации, требовательности. «Клуб-40». Сей спокойный господин, который уже неоднократно на страницах нашей неспокойной книги принимал мистера Маккинроя, — Первый Координатор Почтенного клуба. Ему под сто. Глаза выдают вековую усталость жизнью.

Но его ранг требует деятельности. И сейчас, он в который раз слушает сэра Маккинроя, который приходится ему внучатым племянником по материнской линии.

Внутренне он и хотел бы сесть с родственником у камина, по простому выпить пару бокалов сока, выслушать без предубеждения занятные истории о монахах. Но главенствующий этикет требовал сохранения всех субординации их надправительственного клуба. И он сидел с ровной осанкой в древнем кресле, на котором в свое время гордо восседали его предки. Слушал сэра Маккинроя. А сэр Маккинрой также гордо восседал на противоположной стороне длинного церемониального стола, старательно выкладывал:

— …Мне думается, что при всей монашести Руса, при всем его духовном тяготении и уважении к отцам, он все более становится инородным телом в их анклаве. Сказывается и скрытое предубеждение родственных монастырей. Рус среди молодых монахов Тибета становится живой легендой наравне с Большим Чемпионом. А это, вы знаете, на старческие умы соседей-удар по традиционному авторитету. В сумме около семи лет вне стен монастыря, вне пределов Поднебесной. Он уже не так мыслит, не так делает. Хотят этого опекуны или нет, они вне границ влияния на него. Время берет свое. И первый камень, пусть маленький, с песчинку, первые сомнения в верности однообразия бытия вложил в него его родной дядя в Южной Корее. Все последующие годы волею судьбы и странствующего рока отделяли его от монастыря не только физически, но, можно сейчас смело утверждать, и духовно. Уровень его мышления, пространственность, широта восприятия стали более мирскими, чем схимническими.

Координатор почти незаметно кивнул подбородком, показывая, что он согласен с доводами племянника и хочет вставить свое слово.

— Друг мой, а на чем основаны именно эти ваши утверждения?

Маккинрой также поклонился, и, не меняя тона высказывания, продолжил.

— Основаны на том, что, уже второй раз попадая в поле зрения и преследования противников, Рус не сближается с группой поддержки из монастыря, в которой находится и его ближайший по духу и по поведению, монастырский брат Большой Чемпион Ван. У них почти одинаковые линии жизни, которыми снабдила их судьба. В Китае это два самых больших странственника, и симпатии, уважение их друг к другу невозможно определить словом. И на закате своих лет, Ван никогда не отрекется от Руса, который в принципе продлил и наполнил существенной гаммой бытия бурную опасную жизнь Чемпиона. Рука лорда снова остановила выразительную речь эксперта.

— Никак не ожидал я, что вы так глубоко и проникновенно сможете анализировать существование далеких от нас людей, в общем-то ничем особенным не выделяющихся из строя общей массы живущих, старающихся жить тихо и неприметно для человеческого общества. Кто, когда вообще слыхал о монахах Китая? Только их внутренние летописи, да еще враги.

Меня это убеждает, сэр Маккинрой, что со временем вы сможете положительно присутствовать на заседаниях нашего клуба и координационного комитета. Чутье моих лет подсказывает, что в немалой степени вам будет способствовать этот неизвестный юноша: без рода, без племени, без родины.

— Я очень благодарен вам, милорд, но я так далеко еще не заглядываю.

— Трудно заглядывать вперед, будучи молодым. Но это я так, к слову. В жизни все быть может: и быть того не может, чего не может быть. Уровень вашей логики должен обеспечить вам авторитет. Меня это положительно успокаивает. В нашем полезном клубе с годами теряется жизнеутверждаемость логической мысли. У нас много ястребов, но мало серьезных непредубежденных аналитиков. Они настойчиво полемизируют критериями войны. У нас мало голубей. Они слабы в доказательстве, в отстаивании миролюбивых основ. Все так ужасно боятся коммунистов, что кроме вооружения, подготовки к войне ничем их увлечь нельзя. Один только Никсон сейчас противится общему давлению военных. Мы ему разрешили в прошлом году съездить в Москву, прозондировать почву насчет мирных соглашений и взгляда лидеров коммунистов на глобальные проблемы Земли. Его доклад дает оптимизм в том, что не все так страшно и обреченно, как пишут наши аналитические газеты. Но больно сознавать, что наши старческие головы в комитете помешались на грядущей войне и спешно к ней готовятся. Семьдесят третий год двадцатого столетия от Рождества Христова, седьмое тысячелетие цивилизации от сотворения мира:-что-то пора основательно переосмысливать и изменять. Не то новый виток очередной цивилизации начнется с того же, что и десять тысяч лет назад. Военная наука подходит к тому порогу, когда кроме разумного мира, ничем иным мыслить нельзя. Все прочее преступно по своей сути.

Когда горит лес, все дружно бегут из него. Куда нам бежать? Как вы думаете, сэр Маккинрой, с чего можно начинать говорить с нашими ястребами, отстаивая принципы мирного сосуществования всех наций на земле.

Первый раз Первый Координатор при Маккинрое заговорил откровением мысли. Полковник понял, что его далекий дядя видит в нем фигуру, способную отстаивать его помыслы. И даже, если сейчас он не сможет дать приемлемый ответ, милорд не станет его за это укорять или поторапливать. Но сам Маккинрой уже имел на это счет свои рассуждения, с которыми еще ни с кем не делился.

— Я полагаю, сэр, — вдумчиво начал он, — начинать надо с того, что СССР не так силен, как доносят наши агенты. В газетах пора давать иную характеристику. И, наверное, правильнее было бы начинать экономическое наступление на Советы. Это в отдаленной перспективе. А в ближайшей, и это мое окрепшее мнение, начинать надо и немедленно, с окончания войны во Вьетнаме. Разговоры о мире можно начинать только с окончания всех войн. Я был несколько раз во Вьетнаме на месте боевых действий, сильно ощущал это непреходящее чувство неправедности того, что мы там делаем.

Стыд, никчемность самого дела. "Находиться там, имея совесть и возможность влиять, очень трудно. Америка потеряет себя и не сможет остаться авторитетным государством, если будет с обреченностью армейского капрала маршировать по вьетнамским джунглям и болотам, требовать соблюдения условий мирного сосуществования от других. Мы становимся столь одиозными, столь нарицательно отрицательными, что наше глухое упорство восстановит против нас даже союзников и будет на руку коммунистам. Эта война не дала нам ни одного плюса. Только кровавые минусы: политические, экономические, моральные. Народ ропщет, деградирует, уходит в себя, раскалывается на два больших противостоящих лагеря. Кто и под какими идеями их потом объединит? Это все может обернуться большой трагедией для нации. Если Америка желает оставаться великой, она не должна вести войны. Никакие. Тогда за нами потянутся народы. Не за коммунистами.

Координатор медленно сомкнул веки.

— Сэр Маккинрой, очень трогательно и больно. Вы сможете также сильно высказаться на большом совете?

— Я не специалист выступать перед большими аудиториями; но, если это нужно уважаемому совету, я найду нужные слова.

Милорд слабо улыбнулся.

— На моей памяти, по-русски, так резко правду матку рубил советский лидер Хрущев. Очень прямой и громкий человек. Но он немного знал нужных слов. Кроме силы выражения у него начисто отсутствовала логика доказательности и тем более учтивости. А у вас в слове есть уважение и к слову, и к тем, к кому оно относится. — Первый Координатор некоторое время помолчал. — Это ценится.

И сильно, и доказательно. Хорошо. Эксперты проработают детально этот вопрос. Война, конечно, войной и будет: и малая, и большая. Как нам сделать, чтобы мы не теряли своих позиций. Чтобы наши уважаемые ястребы не смогли выдвинуть более-менее весомые аргументы в защиту своих интересов.

По жесту Маккинрой понял, что пора ему вступить в разговор.

— Первое: Советы съедят себя сами. Плановая экономика, в руководстве которой сидят дилетанты и воры, никуда кроме как к стагнации не приведет.

— Это сейчас. А, если через пять-семь лет в правительстве обоснуются здравомыслящие, честные специалисты?

— При Сталине сохранялась честность поднадзорная, из-за страха быть расстрелянным. При Брежневе порядочны находятся на самых низких ступеньках руководства. Им никогда не подняться даже на уровень среднего звена. Серые крысы и близко не подпустят их к своим теплым бесконтрольным кормушкам. Мы следим за кадровыми перемещениями в СССР.

Передвижки на всех ступеньках иерархической лестницы объясняются только карьеризмом, личной преданностью поголовно всех страждущих заиметь место под солнцем. Ни о какой селекционной работе с талантами для руководства речи нет.

— Что-то экономические и политические отделы ЦРУ мне такую информацию не предоставляли.

— Они еще собирают материалы, анализируют. Я немного опережаю в выводах, в предсказаниях. Раньше этот вопрос был менее существенен, сейчас же в руководстве, производстве, науке кадровый вопрос принимает принципиальный вес государственной силы.

Первый нажал кнопку селектора.

— Предупредите директора ЦРУ, чтобы он через два часа был у меня.

Посмотрел на Маккинроя.

— Сэр, сохраните этого молодого монаха. Я бы хотел его увидеть вместе с Большим Чемпионом, настоятелем. Мне Нравятся эти люди.

— Для этого необходимо, чтобы полковник Динстон был в Вашингтоне и никуда не отлучался. Me вообще непонятно, чем досадил ему монах, что он так долго и упорно за ним гоняется. Для меня это какая-то досадная тайна.

— Я вызову его начальников, поговорю с ними. Мне тоже начинает надоедать эта подозрительная, ничем необоснованная возня. Его миссией в свое время был Тибет. Южная Америка совсем не то направление, где должен был находиться полковник в последний месяц. Я дам указание группе анализа и надзор, они проследят последние его семь лет: кто направлял его и куда. Итоги его работы. Встречи с различными лицами.

Маккинрой понял, что аудиенция закончена. Поднялся. Поклонился и в сопровождении дворецкого покинул пределы замка. На небольшой полянке его ждал четырехместный вертолет. На нем он быстро перелетел к большому частному аэродрому. Откуда «Боинг» с экспертом на борту взял курс на Рио-де-Жанейро.

Первый Координатор вызвал сотрудника по спецобеспечению.

— Весь разговор записан?

— Да, милорд.

— Сделайте монтаж тех его участков, где сэр Маккинрой обосновывает слабости будущего СССР.

— Будет сделано, милорд.

— Завтра к десяти дня они должны находиться у дворецкого.

— Будет сделано, милорд.

Глава шестая

Но Рус, мало следовал советам сочувствующих. Номера кают, неосторожно предоставленные месье Боднаром, завладели его умом. И сейчас он более подумывал, как самому нейтрализовать контингент опасных пассажиров, которым вовсе не место было на этом сугубо мирном гражданском пароходе. Предостережения об опасности его менее всего отвлекали. Если противник опередит, к чему тогда предостережения: тогда он погибнет наверняка. Погибнут близкие ему люди. Расстроить ряды врагов: внести панику, страх, сумятицу в головы пока еще ничего не подозревающим парням из наемников и наци-это позволит выиграть и время, и может быть выиграть весь круиз до самого Кейптауна. А там…

Оружие есть. Пострелять можно будет. Первые пятеро из бригады наци уничтожены: пусть мечутся, пусть ломают головы, в чем дело. Когда оставшиеся обнаружат пропажу, откроют двери в каюту, смертельный шок долго будет держать их за горло. Это удержит их от немедленных, авральных действий против раненого. Прикидывая, что можно предпринять в отношении оставшихся, вспомнил про упомянутых полицейских, членов "эскадронов смерти", которые находились через три каюты от номера Сен Ю. Очистить палубу, на которой находился монах, следовало в первую очередь.

Для удобства слежения за пространством коридора Рус напротив своей каюты немного выше к потолку приладил два небольших зеркальца так, чтобы из каюты наблюдалась вся площадь коридора в обе стороны.

Корабли и пароходы почти всех классов Рус изучал на базе в Корее.

И способ передвижения вне борта от иллюминатора к иллюминатору был разработан специалистами спецслужб относительно давно. Поэтому в каюте у него имелась специальная оснастка. Не более часа понадобилось Русу, чтобы подготовить крепежи с крюками, веревки и на исходе второго часа вечером заглянуть в каюту к полицейским с моря. Там возбужденно расхаживало двое насупленных, которые что-то активно жестикулировали и эмоционально доказывали друг другу. На столе лежали пистолеты, стояло несколько бутылок вина, пиво. В это летнее время иллюминаторы всех кают были открыты. Скоро сквозь шум волн и работу винтов монах стал различать речь говорящих.

— …Что выжидать? Кого? Убьем китайца с бабами, второй сам объявится. Разве мы не так поступали раньше? Все их деньги становятся нашими премиальными. И делу конец. Какие мысли? Какие сомнения? Действовать надо. Нас одиннадцать человек. В противном случае мы от скуки перепьем все запасы вина на корабле. Сколько народу постреляли, а тут… Мы же не идем против закона. Мы обороняемся. А эти ублюдки только переступив нашу границу уже были вне закона. Чего молчишь?

— А что говорить? Соберется вся группа, обсудим и решим, как лучше действовать.

— Так давай собираться. Только не сидеть, не лежать на этих качающихся нарах. Не пить дерьмо, которое притянули с собой. Здесь имеются напитки получше…

Говорящий снова открыл рот для продолжения весомой речи, но вдруг резко откинулся к двери и упал. Второй не успел уяснить, почему и куда пропал товарищ, как так же неожиданно и резко последовал за первым.

Падая, зацепился за скатерть, опрокинул бутылки с вином и пивом.

Рус гибкой змеей проник в каюту, обчистил карманы пассажиров.

Заклинил дверь в помещение. Тела просунул в иллюминатор и они с легким всплеском исчезли в холодных водах Атлантики. Вскрыл чемоданы. Все лишнее выкинул за борт. Оставил себе только деньги и списки остальных полицейских. В каюте сохранил порядок, будто никого и не было здесь.

Пол подтер скатертью и ее тоже вместе с бутылками выкинул в океанские волны. По своим приспособлениям вернулся к себе в каюту. Веревки с крюками скрутил в узел, чтобы при опасности их можно было или применять, как в аналогичном случае, или выбросить за борт.

Рус немного посидел, обдумывая, что он сотворил. Наверное, это второе предпринятое им дело не было логичным, но сама обстановка требовала быстрых и решительных действий, но никак не выжидания. Можно в принципе надеяться, что до Африки лайнер дойдет раньше, чем разгорится следствие на корабле и паника по поводу пропавших. Хотя по факту следствия, если тела не найдены, не утверждается, что пропавшие именно физически умерщвлены. А именно это и давало сутки-вторые для того, чтобы никаких решительных действий следственной бригадой предпринято не было. Главное, нет прямых улик.

Еще через час, пересчитав доллары и связав документы убитых в узелок, зашел в каюту к Сен Ю. Тот лежал неподвижно, накрытый белой простыней. Большая комната была чиста и по-домашнему ухожена. Доктор подремывал на диване. Женщина и Дина находились в другой комнате.

Тихо, по больничному спокойно. Рус настолько привык к быстрой смене мирных бытовых и опасных смертельных декораций, что подобные осложнения находили в его уме философское продолжение. Он сел рядом в кресло и неподвижно застыл в своих размышлениях.

Глава седьмая

Ежедневно-сто причин для битвы,

Для смиренья с нищетой и ложью,

И нельзя ни шагу без молитвы,

Без надежды на подмогу божью.

ЮННА МОРИЦ.

Хан Хуа, облокотившись о высокую скалу, прощально любовался многоцветием зеленоватых бликов на неспокойных волнах большого океана.

Эта водная стихия близко напоминала ему далекий Китай. Райское благоухание предвечерней поры пьянящей бодростью опускалось на землю.

Легкий солоноватый ветерок еще продолжал настойчиво дуть с моря. Но скоро он сменится на ночной бриз, и уже сухой воздух материка будет поддерживать температурный режим земли. Хуа стоял на страже стоянки лагеря вместе с Сином и Ши. От земной идиллии и спокойствия, но более от окончания напряжения последних недель Хуа примлел, вспоминая родные горы. Син находился впереди шагов на сто, Ши еще немного дальше.

Син, двадцатипятилетний парень, не менее романтично любовался ласкающей гармонией вечерней зари. Отвесный живописный обрыв, у которого он, облокотившись стоял, был скалист, но не высок. Мелкие волны грузно дышащего океана неторопливо плескались о прибрежную гальку. Искрящаяся поверхность моря с бесчисленным количеством мерцающих звездочек начинала бледнеть и медленно сливаться с темнеющей синевой неба.

Неожиданно появившийся невдалеке силуэт в старинном самурайском облачении резко нарушил гармонию вселенского спокойствия в душе Сина.

Но, он остался стоять неподвижно, прислонившись плечом к скале. Его глаза начали настороженно ощупывать местность вокруг. Руки автоматически взвели затвор автомата. Вторая фигура следом также беззвучно приземлилась недалеко от первой. Третий силуэт, мощно вдавившийся в землю на широко расставленные ноги, заставил монаха выпустить бесшумную короткую очередь в песок перед застывшими фигурами. Они присели. Не могли видеть стрелявшего, который был скрыт от них небольшой складкой скалы.

Еще несколько фигур, похожих на первых, почти одновременно шлепнулись на широко расставленные ноги. Разошлись в стороны. Син по маленькой рации передал попискивающие сигналы Хуа и в лагерь. Он уже видел за приземлившимися фигурами Ши, который тоже стоял с автоматом, готовый стрелять в любую минуту. Син вышел из укрытия, показывая, что при первой же опасности может открыть огонь. Одна из фигур в старинном облачении самурая подняла руку. Прыгуны построились в ряд, поклонились. Та же фигура показала японский боевой меч «катана» и готовность сражаться на мечах. Син взял один патрон бросил к ногам пришельцев, показывая, что иного оружия не имеет. Самураи воткнули мечи в землю, показали на него. Син махнул рукой и показал, что выпускать оружие из рук не намерен.

Сзади подошел Хан Хуа. Хуа знал японский язык и довольно небрежно попросил японцев удалиться восвояси.

— Ты монах? — степенно, с вызовом в голосе спросил старший из самураев. — Ты должен принять наш вызов и сражаться на мечах.

— Я не мирянин. К самураям у меня нет никаких дел, — так же гордо и пренебрежительно ответил Хуа. — Если вы не можете найти себе достойное применение, идите с богом. Он направит ваши стопы в нужную сторону.

Здесь территория, запрещенная для посторонних, и вам, господа, желательно с миром удалиться.

Старший боевой походкой сегуна прошелся перед строем своих товарищей. Широко распахивая полы средневекового одеяния, развернулся к монахам.

— А вот меня убедительно уверяли, что монахи Поднебесной не уходят от вызова. Оказывается, что это совсем не так. Вы никогда не обладали мастерством кендо. Уцепились за огнестрельное оружие, как бандиты за нож.

Самурай стоял в широкой стойке, будто охранял вход в свое жилище.

Но голос Хуа был жестче голоса самурая.

— Какое право вы имеете бросать нам вызов, если ни вы нас, ни мы вас никогда в глаза не видели. У вас должны быть свои дела в своих поместьях.

— Не учите нас, молодой человек. Рано вас еще. Вы подняли руку на наших братьев в Гонконге.

— Я не знаю, кто на кого что поднял: вы не суд и не полиция, чтобы предъявлять обвинение, — стараясь говорить примирительным тоном, посоветовал Хуа.

— Как же? Разве вы оставляете свидетелей?

— А разве ты знаешь, чем мы занимаемся?

— Поэтому мы и вызываем вас на честный поединок. Пусть Всевышний рассудит и восстановит истину.

— Тот, кто имеет наследственный меч, не должен бегать за моря, искать необоснованные приключения для своего оружия. — Хуа, полный неотразимого достоинства, с почтением показал на восток.

— Ты ошибаешься, несносный говорун. Меч всегда там, где его хозяин.

— Значит хозяин не там, где он должен находиться согласно своему сану и традициям вашей страны.

Хан Хуа сделал шаг назад и стал боком к самураям, лицом к морю. Ши стал лицом к скалам. Син немного сзади лицом к самураям.

— Ты нагл и дерзок на слово. Но душа твоя, как душа шута, только злословить и может. Кто твои наставники, которые кроме словесной язвы ничего полезного для жизни тебе не внушили?

— У тебя седые волосы, но годы не прибавили тебе старческого спокойствия и мудрости.

Хуа подал знак ребятам, чтобы они были настороже. Но японцы не показывали стремление к какой-нибудь военной уловке. Они стояли полукругом, каждый держал правую руку на эфесе своего меча.

— Возьми меч, если ты воин и чтишь законы чести. Проверь себя.

Тогда твои волосы не покроются блеском бесчестия.

…Клинки Хан Хуа и самурая остро поблескивали друг против друга.

"Катана" монаха была сантиметров на пять длиннее меча японца. Их неподвижные лики были более холодны, чем белый блеск застывшей стали.

После каждого шага приближения друг к другу по минуте стояли неподвижно, прощупывая энергию излучения врага. Наконец они сблизились на длину клинков.

Долгие секунды тонко замерли слабой паутинкой в воздухе.

Отсвет стремительной стали прошелся дугами между бойцами и снова застыл в первоначальном положении. Только рваный скрежет соприкоснувшихся клинков давал понять, что молниеносные жалящие смертью удары были произведены мастерами высокого боя. Снова неуловимые по скорости движения сабель, и снова бойцы недвижно стоят, пусто смотрят мимо друг друга.

Хан Хуа медленно продвинул ногу в сторону японца, в ответ-скорый мах клинка. Но монах опережающим действием встретил саблю противника и круговыми движениями своей «катаны» полоснул руку самурая. Тот отскочил назад. Темная струйка крови густо закапала на землю.

Монах стоял, ждал, но японец не приближался.

Из отряда самураев вышел пожилой воин с ликом, крашеным в матово-белый цвет. Он показал рукой своему товарищу отойти назад. Тот нехотя повиновался. Но было; видно, что как боец он вышел из строя.

Чтобы остановить кровотечение ему пришлось наложить тугую повязку.

Пожилой воин вынул свой меч с замысловатой инкрустацией на лезвии.

Древняя сталь тускло поблескивала долгими годами жизни. Это был средневековый японский «катана» такой же длины, какой они вручили монаху.

После минутного стояния их клинки только свистели жалами своих лезвий, описывая удивительные по красоте и блеску траектории смертельных дуг.

Скрежет соударяющей стали холодил нервы зрителей.

Японец видно чувствовал себя уверенней. Его действия были более атакующими. Но Хан Хуа неотвратимо держал удар. Они только маневрировали короткими перетаптываниями, защищаясь и атакуя, но шага назад никто не делал.

Ситуация подсказывала, что продолжать поединок между двумя абсолютно равными бойцами по опыту и мастерству не имело смысла.

Прошло три минуты, но бойцы только упорно рассекали воздух перед собой, накаляя атмосферу пространства побережья. Хан Хуа, по возрасту моложе японца, через некоторое время мог взять самурая измором.

Громовой голос Вана остановил поединок. Он показал бойцам отступить назад. Вышел к японцу с мечом в руках из темной синеющей стали.

Без разговоров, молча поклонились, сошлись. Низкие стойки, принятые ими, нисколько не утомляли старых воинов. Мечи держали с правой стороны от себя обеими руками. Как статуи, некоторое время ритуально стояли, выдерживая определенную паузу.

Гордый лик, боевая осанка Большого Чемпиона не давали никаких сомнений в исходе схватки. Но, самурай, предполагая, что по праву более молодого, окажется более быстр в движении, с гортанным выкриком мощно полоснул клинком.

Движения рук Вана никто не заметил. Его оружие одновременно в пространстве и времени оказалось в двух положениях: с правой стороны, и с левой. Все.

Потом видение исчезло. Оказалось, меч Чемпиона с левой стороны.

Звякнул о песок обрубок меча японца. Его руки с остатком сабли также находились с левой стороны его тела. Вторая половина меча сиротливо застыла на песке, испуская тепло, будто часть еще живого тела.

Вскрик горького разочарования прошелся по рядам японцев. Сам пожилой воин ошарашенно и больно смотрел на свой обрубок, не понимая, что могло произойти с его родовым мечом. Когда же сквозь расширенные зрачки до него дошло, уста издали отчаянный стон. Он резко взмахнул обрубком и, как приговоренный к харакири, жестоко нанес себе удар в живот.

Но… между телом и тупым клинком оказалась сабля Вана.

— Заем ты лишаешь себя жизни не в бою?

Глаза японца, полные слез и внутреннего страдания, наполнились смертным блеском, и он еще раз нанес себе удар в живот. Но снова меч Вана не позволил свершиться роковой несправедливости.

— Не мешай мне, почтенный воин. Я ничего не стою, коль не могу даже свершить над собой обряд очищения.

— Но твои седые волосы еще не знают позора, и кто может упрекнуть тебя в обратном?

— Меч! Мой меч, который, как гнилое дерево рубится мечом противника. Родовой меч, — слезы отчаяния неподдельно лились из глаз осунувшегося воина. — С его гибелью должен погибнуть и я. Это мой позор.

Четыреста лет служил он нам, нашим сегунам. Род мой должен пресечься.

Твердый голос Вана всегда приводил в чувство обреченных.

— Мечу, который у меня в руках, более тысячи лет. Такие делают долгими годами. Сталь его приготовлена тайными технологиями. Он прочней прочих сталей, имеющихся на земле. Он принадлежит "Белому лотосу". Нет позора в том другим. Каждые девяносто девять лет сталь должна проходить очередную обработку на закаливание. Иначе она слабеет и течет.

— Воин медленно выпрямился.

— Ты, доблестный воин, наверное и есть Большой Чемпион из маленького Шао?

— Да, — просто и с достоинством ответил монах.

Японцы поклонились, ритуально отошли на несколько шагов назад.

— Нас обманули, — гневно молвил самый старший из самураев. — Нас ввели в заблуждение. Нам сказали, что вы из южных «Триад» — "Черного дракона", от которых погибли несколько наших людей в Гонконге.

Ван опустил свой меч.

— Скажите, честные воины, не от ваших ли рук погиб там один монах?

— Мы знаем о гибели некоего китайца. По слухам он был монахом. Но он погиб при тех же обстоятельствах, что и. наши люди.

— Значит, по вашим словам выходит, что все названные лица погибли скорее всего от рук того же "Черного дракона".

— Да. По тем сведениям, что мы имеем, получается, что это преступление могли совершить в большей степени члены «Дракона», чем кто-либо другой.

— Но кто вам указал на нас?

— Некоторые полицейские чины Гонконга.

— Господа, — уже спокойно и более задумчиво заговорил Ван, — если ваши слова верны, то все эти провокации исходят от американца по имени Динстон.

— Да, мы слышали это имя в английской колонии.

— Значит, его наущениями вас натравили на нас.

— Если наши общие предположения верны, то выходит, что все имеет более злую и более трагическую подоплеку.

— Да. И в Гонконге, господа, саблями ничего не сделаешь. Там нужны автоматы, информация, своя полиция.

— Мы найдем автоматы.

— Мы скоро вернемся в Китай. И, если вы имеете время, мы сможем вместе наказать членов "Черного Дракона". Мы сами были долго в неведении судьбы нашего брата, каким образом он погиб.

— Мы согласны. Где мы можем встретиться?

— Думаю, Тайбэй не вызовет у вас подозрений относительно нас.

— Нам хватит одного слова Большого Чемпиона.

— Спасибо, господа. Через три месяца устроит вас.

— Вполне. Это значит первого августа. В каком месте?

— Мы прибудем в английское консульство в Тайбэе.

— Будем ждать вас, господа.

Японцы еще раз поклонились. На что и монахи вежливо отвесили поклон. Родовые самураи с достоинством старых уважаемых воинов развернулись и степенно потопали в обратном направлении.

Глава восьмая

Вечером, ближе к двадцати часам, Рус зашел в ресторан. Заказал салат и апельсиновый сок. Столик, за который он присел, был расположен у дальнего угла, и зал с этого места просматривался полностью. Монах потихоньку приглядывался к посетителям, стараясь определить из массы отдыхающих, напряженных, настороженных или слишком хамоватых пассажиров. Этот ресторан был дорогой, элитный. Зная приверженность всякой мелкой сволочи шиковать на командировочные, здесь, когда они под хмельным бодуном, легче их было вычислить. Месье Боднар, конечно, ценной информацией сделал полезное дело: но и открывать ему свои планы поэтапной нейтрализации противника еще пока было неразумно. Логика подсказывала, что прекрасная информированность француза исходила не только от мистера Маккинроя, но и от того, что месье сам мог иметь какое-то касательство к этим «эскадронам». И в этом случае можно было трояко подходить к французу: доверять, не доверять, использовать в той степени, пока от него исходит полезная информация. Если месье на стороне мистера Маккинроя, а в это можно верить, хотя не исключено, что и здесь торчит костлявая рука Динстона, то… Рус уже запутался в количестве участвующих лиц, и ему снова приходилось вспоминать: кто за кого, какую роль, где и с кем. Короче, — продолжал не торопясь размышлять монах, заказав еще сока и чего-нибудь легкого поесть, — гибель части людей должна вызвать большой переполох в одной бригаде и в другой. Если месье на стороне одной из них, то он в любом случае, нехотя, но раскроется. Но и здесь, в любом случае, он будет подозревать монаха. В пределах суток-других время есть. Ведь тех людей нет. Просто нет. Где они? Смыло за борт? В ближайшее время никто не ответит. Никаких концов. Француз может раскрыть себя даже в разговоре, в искренности своего взгляда. Но сейчас Рус уже подумывал: раз противников столько много на корабле, есть возможность натравить их друг на друга. Полицейских осталось девять человек, и если каким-то образом им станет известно, что их коллеги погибли от рук некоей банды, нелегально присутствующей на корабле, то вполне возможна кровавая трагедия в стиле американских вестернов. Можно было в каюте полицейских оставить пистолет немцев, но это было бы слишком банально.

Их опытные командиры не поспешили бы торопиться в выводах. Размышляя, они построят много версий. Тем более, что им известно, что сам Рус где-то на корабле. Знают местонахождение раненого. Но из-за простоты слежения за одной фигурой оставили в покое другую. Третьи сутки и пока все до удивления тихо. Настороженно, но тихо.

Доносилась тихая приятная мелодия. Зал постепенно заполняло культурное, изысканное общество. Пассажиры мило ворковали за своими столиками. Запахи ароматнейших яств будили волчий аппетит.

Рус взялся за стакан. Его глаза, пространно глядящие вникуда, остановились на вульгарно-красивой молодой азиаточке с утонченными светскими манерами. Она позиционно скромно восседала напротив и еще скромнее смотрела перед монахом, притупив свой томный взор из-под длинных черных ресниц. А-ах… Ухоженное театральное личико с опущенными веками поразило Руса своим редким совершенством. Он ранее никогда не интересовался женщинами. Но, когда реальная явь приблизила особь поразительных линий на расстояние дыхания увидел одно из редких божественных совершенств, которое к тому же было умело подчеркнуто и усилено опытной рукой художника-косметолога. Такой эталон индивидуально выраженной красоты не мог не разбудить одинокую аскетическую натуру монаха.

От иногда вздрагивающих ресниц и скрытого взгляда в его сторону у монаха трепетным теплом забродило внутри. И, даже, захмелело. Где-то в неизвестных глубинах души разгорался родной огонек нежности и детства.

Стакан с соком застыл в руках. Рус смотрел куда-то неопределенно далеко сквозь эту молодую особу. Ее подчеркнутое совершенство сравнивалось в нем с неотразимым видением яркого ночного звездного неба в своей ликующей гармонии интима и зова души. Золотые жемчужинки в волосах девы так искристо переливались и так ярко подчеркивали прелесть маленьких алых губ, что все вокруг уходило в отдаление, и только эта божественная фигура прекрасной феи вспыхивала внутренним нежным сиянием под тихую лирическую мелодию одинокой скрипки. В аскетическо-философском уме монаха начало кристаллизовываться понятие объемной земной и вселенской красоты. Он совсем забылся в своем очаровании подаренных минут, в немом восхищении виденного, когда более внутренним чутьем, чем внешним почуял легкое шелестенье платья. Монах очнулся. Вернулся в свое тревожное бытие. Повернул голову. Это подходила Дина. Ее простое девичье великолепие вновь резко вернуло Руса в состояние внутреннего восхищения. Как были далеко различны эти две девы в своем очаровании и как они были родственны по своему женскому назначению индивидуальной красоты. У Дины, еще ребенка, кроме приюта ничего не видевшей и не знавшей, вечно нянчившейся с малыми детьми, а сейчас с раненым монахом, ее внешняя красота всегда скрадывалась заботами и тяжелым бытом. Только внутреннее свечение, сияние ее стеснительных глаз сохраняло внешнее очарование и какую-то неземную материнскую нежность. Рус вспомнил, что он просил девушку подойти в ресторан немного позже его. А еще до этого она просила денег, чтобы прикупить какой-нибудь наряд для посещения ресторана.

Долларов хватало, и он дал ей довольно значительную сумму. Как она, этот еще ребенок, не знакомый с волшебным искусством наведения красоты, смогла так подобрать себе наряды и так эффектно выглядеть без дополнительных дорогих украшений, которые имела прекрасная фея напротив. Детское, наивное очарование Дины не уступало по силе воздействия на чувства классической красоте бесподобной китаянки. А большие, любопытные глаза делали Дину такой индивидуально неподражаемой, что можно было засомневаться в реальности ее существа.

Но, когда темные глаза незнакомки метнули недобрый блеск в сторону девушки, Рус понял, что жестокая действительность продолжает ступать по линии его судьбы. Хотя, что его судьба? К ней он привык. Молодое, наивное существо по имени Дина было более подвержено ударам судьбы. И эти чужие восхитительные глаза с черной искрой злобы на ресницах подсказывали, что юной девушке могут перепасть события и более трагические, чем уже давно физически и духовно окрепшему Русу. Он решил, что в Кейптауне отправит Дину обратно, чтобы не подвергать ее тем опасностям, которые сам испытал на своем пути. Это его жизнь, и по ней он должен идти один. Втягивать такие хрупкие создания он не имел право и внутренне сам боялся, чтобы с ней чего-нибудь не произошло.

Такие земные редкости, как она, должны приносить совсем другое счастье людям.

Дина присела рядом. Незнакомка надменно выпрямила голову, пытливо посмотрела на Руса. Но Рус совсем не знал, что нужно этой красотке, и простовато ждал, что она может у него спросить. Выждав время и поняв, что приятель по столику совсем не понимает китаянку: незнакомка возмущенно, но с большой долей светского превосходства встала и, призывно покачивая крутыми бедрами, направилась к выходу из ресторана.

— Кто это? — тихо и удивленно спросила Дина.

Рус, ни о чем не думая, оставаясь под ярким наваждением приятных чувств от обоих, пожал плечами.

— Она злая, — уже резче добавила девушка.

Эти слова наконец вернули монаха к действительности.

— Кто?

Дина посмотрела на Руса, как на человека, разыгрывающего ее.

— Не знаю.

— Всякая красота злая. Потому что красота эгоистична. Ты тоже небесно красивая, но ты земная, женственная, — выговаривал Рус, не понимая, откуда берутся слова и исходят эти мысли, над которыми он никогда не размышлял до этого момента. Но догадывался, что обижает девушку своей холодностью и отрешенностью от нее.

Но Дина от последних слов по-детски зарделась и мило заулыбалась.

— Раньше ты так никогда не говорил.

— Дина, не я тебе должен это говорить. Придет время, тебя найдет хороший парень, и он лучше моего скажет о твоем природном даровании.

По логике создателя…

Рус замолчал. Что-то не сходилось общее с его логикой.

— Он не прав, твой создатель, — обиженно вскрикнула девушка. Монах сам себе улыбнулся. Когда-то и он все буквально принимал на слово.

— Он и твой создатель.

— Мой создатель так не скажет.

Рус посмотрел на Дину будто впервые. Ее милое и по-детски наивное личико не могло лгать. Он вспомнил себя, когда понимал, что говорил правильно, но вызывал улыбку в устах слушавших.

Подошел официант, спросил, что бы еще пожелали господа-сеньоры.

Монах показал на девушку.

— Для ее возраста, сеньор, и самое лучшее, пожалуйста.

Тот поклонился и пошел исполнять заказ.

— Наверное, здесь я больше не прав, чем наш создатель, — поспешил успокоить девушку. — Я так далек от мирского бытия, что при суждении все мерю одним футом.

— Потому, что ты еще не жил по-настоящему.

Монах утвердительно кивнул, соглашаясь со взрослыми мыслями ребенка.

— Я не должен жить, как вы.

— Почему не должен? Кто тебе мешает?

— Я монах. У меня совсем другое предназначение.

Рус замолчал, подозревая, что дальше Дина его слушать не будет.

— Почему ты молчишь?

— Не знаю. Просто я монах и мне надо жить в горах Китая. Там мои отцы, братья. Там мы постигаем некоторые глубины бытия и мироздания.

— Это неправильно, — обиженно воскликнула девушка. — Люди должны жить семьями, растить детей.

— Ты уже взрослая и все правильно понимаешь. Миряне живут мирской жизнью, монахи монашеской.

— Какая тут разница?

— Как какая? — Рус задумался. Он не знал, как такое объяснить понятно и доходчиво.

Подошел официант, разложил на столике фрукты, шоколад, мороженое.

— Дина, я не знаю, как это объяснить: но чтобы полноценно работать над своими проблемами, мы живем отдельно от людей. Наше предназначение искать контакт со всевышним, искать озарения, находить истину.

— Бездельники вы.

— Может быть, — не оспаривал мысль и резкость тона Рус, чтобы отойти от темы, в которой он и сам еще не совсем разбирался.

Дина, надувшись, медленно разрезала апельсин. Рус незаметно поглядывал в глубину зала. Из-за своих крутых напарниц он совсем упустил основное, ради чего пришел сюда. Но публика в зале была самая изысканная и придраться вроде бы было не к чему. Под тихую музыку некоторые сонно танцевали, остальные сидели за столиками и вели совсем неслышные со стороны амурно-философские беседы. На море был штиль и лайнер шел ровно вперед, совсем не подвергаясь качке. Здесь делать было нечего. Следовало зайти в бар на верхней палубе. Место менее респектабельное, чем это, но тоже для богатых пассажиров. Рус обождал, пока девушка удовлетворится принесенным, и предложил ей пройти с ним наверх.

— Рус, здесь так хорошо, уютно, тихо. Когда я еще смогу побывать в таком месте. Я впервые ощущаю себя полноправным человеком. Можно потанцевать, и никто не помешает. Мне еще никогда не было так хорошо.

— Но здесь, видишь, танцуют только парами.

— А разве мы с тобой не можем танцевать?

— Какой я танцор? Да мне и не положено. Я не имею право расслабляться. Из-за меня могут погибнуть люди.

— А что тебе положено? Скрываться? Стрелять?

— Зачем ты иронизируешь? Разве я виноват, что моего брата ранили.

Если б не это, я бы тихо уехал и никому не мешал бы. И не подвергал бы тебя опасностям.

— Я не ставлю в упрек, что ты меня с собой взял. — У Дины на глазах появились слезы. — Я и сама бы поехала. Я с тобой куда хочешь поеду.

Рус, все еще не понимая подтекста слов, сухо продолжал.

— Дина, я никогда не думал, что меня, мертвого аскета, можно как-то понимать. Я отсохшая ветка для человечества.

— Твой создатель вредитель, если он такие мысли вам внушает.

Рус невесело удивился быстрому взрослению девушки.

— Не нам судить тех, кто нам неподвластен.

— Нам! Потому что нам жить. У твоего создателя нет проблем. Он только для людей создает трудности. У нас тоже создатель есть — Бог. А что он для людей сделал?

Сколько я вижу-только слезы, горе, неравенство. К чему эта жизнь, если она ни к чему хорошему не ведет?

Рус не противился словам Дины и молчал. В глубине души ему с каждым словом все больше нравилась Дина, детские понятия которой в житейских вопросах были намного выше, чем у него. При всей своей ранней юности девушка уже имела свой обоснованный мир, который она отстаивала и за который была готова серьезно бороться. Рус же жил теми идеями и понятиями, которые в него были заложены с детства его духовными отцами. Эти понятия он понимал и принимал. Для него они были больше аксиомой, чем мирские понятия бытия. Но вот простая, даже местами примитивная речь девочки, вносила в однобокий ум Руса такие сложности и смысловую сумятицу, которую ему самому видно никогда не решить.

Дочь Вонг раздраженно уставилась перед собой. В ее каюте находились косметолог, два старших телохранителя, служанка.

— Убирайся паскуда отсюда! — гаркнула она на служанку. — Растопырила уши. Исчезни. Занимайся делами.

Дочь от злости ломала пальцы и била веером по столу.

— Сука! Проститутка! Откуда эта дрянь взялась?

— Восхитительная госпожа, это тот невзрачный ребенок, который был похищен неизвестными лицами из приюта.

— Ребенок?! Ничего себе ребенок!? Баба в теле. И умеет эффектно принарядиться. Дешево, но смотрится. Какую роль она играет при этом дурачке монахе?

Старший глуповато пожал плечами.

— Вообще-то никакую. Она сопровождала раненого вместе со старухой и доктором. Наверное сиделкой служит.

Злые глаза дочери в восторженной мести рассмеялись. Следом и она истерично засмеялась, и яркие линии губ сложились в очень страшную гримасу.

— Вот вам бездари и логика. Враги монаха следят за раненым, не знают, где сам монах находится. А он, сволочь, в это время, слишком уж беспечно рассиживает в ресторанах. Эту девку надо немедленно ликвидировать. Слышите? Сегодня же ночью. Пристрелите и за борт. К акулам и крабам. Чтоб никаких проблем в дальнейшем не было.

— Будет сделано, премудрая госпожа.

Старший низко склонился. Дочь успокоенно щелкнула его веером по согнутому затылку.

— Этот вопрос закрыли. Второй. Твое мнение! — резко крикнула она, обращаясь к косметологу. — На меня все таращатся, а этот дурень монах, как был с пустыми глазницами на морде так и остался.

— Нет, нет, госпожа, он тоже таращил глаза. Просто у нерп совсем другой взгляд. Впечатление очень сильное.

— Что ты мне лопочешь, негодяй. Глаза он таращил. Полетишь за борт вместе с той шлюхой. Ты мне правду гони.

— Мадмуазель, здесь невозможно ошибиться. Его холодная рожа очень стала на балбеса похожа, как только он увидел вас.

— Сам ты балбес. Мне надо, чтобы он в меня влюбился, а не балбесом стал. Может он во мне просто дворовую девку увидел?

— Да вы что, повелительница? В вашем то одеянии нимфы. Вы очень критически к себе подходите.

— И я должна строго к себе подходить. Победа не терпит послаблений. А он, сволочь, шкурник еще тот. Девку молодую с собой взял. Не скучает, мерзавец. Мама правду говорила: никому нельзя верить. Все мужики одинаковы. И монахи тоже. Но я же намного красивее ее.

— Несомненно, — вовремя поддержал расстроенную дочь косметолог.

— Этому простофиле из деревни сразу не понять, не оценить истинную красоту и обаяние. Да и в сексе, я думаю, он вообще примитивен, как животное.

— Замолчи. Сам дурак, — не выдержала лицемерной болтовни дочь. — Что ты смыслишь в сексе. Такое же смрадное животное. Я вам приказываю, — обратилась она снова к телохранителям, — выкинуть ее за борт, живую, в мешке.

— Зачем так грубо, — очнулся от долгого стояния старший.

— Может он ее и так больше никогда не увидит. Она еще малышка.

Жизни не видела. Что она понимает. Она может вообще не при делах?

— Ты жалеешь? — рассвирепела китаянка. — Какое право ты имеешь жалеть? Может и монах ее жалеет. А для семьи больше ничего и не нужно.

Надо, чтобы он меня жалел. Будет жалеть, будет любить. Будет слушаться и подчиняться.

В каюту настойчиво постучали. Дочь вздрогнула. Приказала открыть.

Вошли двое. Предъявили документы.

— Следственная служба безопасности корабля, — вежливо доложили вошедшие.

— Чем мы можем быть вам полезны, сеньоры? — еще не отошла от прошлой ругани дочь и недовольно забурчала на английском.

Но вошедшие почему-то не знали английского. Пригласили переводчика.

— У нас к вам несколько вопросов, сеньоры.

— Будут ли они относиться к нам? — продолжала злиться и не скрывать свое раздражение, китаянка.

— Мы займем от силы четыре-пять минут, сеньоры.

— Они выслушают вас, — дочь грациозно показала пальчиком на старших телохранителей:

— Верно сеньора, первый вопрос будет к ним, но нам бы хотелось и вашего присутствия. Так как по документам они являются вашими телохранителями. Вопрос первый: не слышали ли вы или не видели ли чего-нибудь подозрительного на корабле и в особенности на вашей палубе?

Дочь недоуменно посмотрела на детективов.

— Позвольте вас спросить, сеньоры сыщики: а что собственно должны видеть и слышать мои телохранители? У них одна задача: охранять меня.

А остальное… Для этого вы существуете.

Детективы тактично немного помолчали, внимательно поочередно посмотрели на пассажиров.

— Видите ли, сеньоры. На исходе еще только третьи сутки плавания, а на судне уже имеются… — говорящий снова тактично остановился, с сомнением повертел в пальцах незажженную сигарету.

— Точнее будет: мы не находим некоторых пассажиров и часть из них в одной из кают на вашей палубе.

— Как это вы не находите? А почему вы должны искать. Они, что обязаны отчитываться, где они находиться? — мгновенно вспылила крутая женщина.

— Вот мы и обходим, спрашиваем. Может кто-то, что-то, где-то видел или слышал, случайно оказался свидетелем, или сам что-то подозревает.

Мы просим помочь нам.

У дочери непроизвольно расширились глаза.

— Неужели пропадают люди?

— Мы просим вас сеньорита, не паниковать, не пугаться. Мало ли что происходит на корабле? Лайнер большой. Еще никто ничего не знает. Люди много гуляют, пьют от безделья.

— Но послушайте, — совсем разошлась и уже не унималась в своем мадмуазель, — вы понимаете, что говорите? Люди пропадают. А вы на что? И так спокойно: будто бумажник у кого-то пропал. Я что, дура, быть спокойной!

— Сеньорита, успокойтесь пожалуйста. У вас имеются телохранители.

Вам нечего опасаться. А вот они могут нам что-нибудь подсказать. У них глаз профессиональный, наметанный.

Дочь неуверенно пожала плечами. Но и охранники пусто развели руками. Они даже предположить не могли, что на таком респектабельном лайнере высшего класса что-то вообще может случиться.

Детективы постояли немного, переглянулись, откланялись и ушли.

Китаянка зло показала им язык вслед, плюнула в сердцах и начала уточнять задание для своих людей.

— Слушайте, олухи царя небесного, под эту шумиху как раз время с этой противной дрянью расправиться.

— Стоит ли сейчас светиться, повелительница? — выразил сомнение старший. — Через четыре дня мы будем в Кейптауне. Там это будет удобнее и безопасней.

— Не болтайте. У меня нет времени. Я должна завладеть душой и телом монаха здесь, на корабле. И продать его пустую душу дьяволу.

Исполняйте.

Месье Боднар с профессиональной сдержанностью посмеивался.

Впрочем, сами детективы были неплохие ребята. Опыт работы в полицейских комиссариатах имели. Достаточно пытливые, в меру сообразительные. Но они ничего не знали. Да и знать не могли. От этого француз имел очень большое удовлетворение. Занятно было послушать несвязные доводы упорных сыщиков: и убийца-одиночка, и маньяк-мститель, ревнитель, что-то на почве нервного расстройства. В общем обилие разнообразнейших версий, неподкрепленных сколько-нибудь серьезными фактами. Когда-то и он был таким нелогичным. Но и тогда, вроде бы, так примитивно не рассуждал и на прямую не задавал столь наивные вопросы.

— …Уважаемый сеньор Боднар, вам известны два господина из четырнадцатой каюты?

"Ну конечно нет. Какие могут еще быть знакомства у комиссара на случайном корабле"-так и вертелось у месье посмеяться над незадачливыми парнями. Но… Что-то изменилось в интонации детективов.

Комиссар насторожился. И когда сыщик дополнил, что там находились полицейские из Сан-Паулу: то такая полная информированность службы корабля была явно не в пользу Боднара. Мало того, что он знал тех офицеров и они его, что уже сулило большие неприятности и опасные разборки в Бразилии: легионеры «эскадрона» могли устроить на лайнере кровавое побоище. Навряд ли что-то их может остановить. "- Значит полицейских осталось девять человек. Это мстительные парни, — комиссар почувствовал неприятные мурашки на теле. — Оружие эти господа имели право применять. Тем более после гибели коллег. А сыщики наверняка подтвердят версию о гибели полицейских".

Комиссар молчал, думал: думал, как изменить тему, чем увлечь иным детективов. Сыщики продолжали пристально смотреть на него.

— Почему вы молчите, сеньор комиссар?

— Странно, а почему вы меня спрашиваете о полицейских?

— Здесь мы служим закону, и только мы уполномочены задавать вопросы.

— Извините, господа, — комиссар повысил голос, — Властью данной мне: по праву старшего по должности и по званию, на любом участке территории, принадлежащей государству Бразилии, я имею право и обязан все криминальные дела принимать в свое делопроизводство до тех пор пока министр не изменит решение и не назначит другого. Так, господа сеньоры?

Сыщики переглянулись.

— Тем более, — внушительно продолжил Боднар, — что погибли полицейские из Сан-Паулу, подданные Бразилии. Раз они находились на корабле, значит имели определенную миссию, и только я от имени правительства имею право вести следствие по особым делам.

Детективы поклонились. Француз сухо, по-чиновничьи продолжил.

— Господа, вы уже имели честь посмотреть мои бумаги. Моя конечная цель Кейптаун, а также ведение некоторых конфиденциальных дел на территории Южной Африки. Надо знать вам, что Бразилия крепко связана экономически с южной республикой и мы довольно часто посылаем людей в этот экзотический регион.

— Все это, конечно, логично, сеньор комиссар. Но может вы смогли бы нам что-нибудь подсказать. Подданные исчезли. Мы должны проследить их судьбу и добраться до истины.

Боднар очень широко развел руками.

— Проводя следственные опросы таким незавуалированным способом сеньоры, вы только распугаете пассажиров, поднимете панику и перекулите лайнер в центре океана. Ну, а сама ваша новость странная, необычная для меня: также неожиданна, как и для вас.

— Вполне. А исчезновение пятерых пассажиров с верхней палубы из четвертой каюты?

— Ка-ак? И там подобное?

Здесь уже и месье неподдельно ужаснулся. Внимательней всмотрелся в детективов: не разыгрывают ли они его. Но на шутку никак не было похоже.

— Неужели уже семь человек пропали на пассажирском лайнере высшего класса? И нет никаких свидетелей?

— Вот мы и ведем опросы, сеньор комиссар.

— Топорно опрашиваете. У многих уже побывали?

— Нет еще. Пока выборочные опросы касаются тех, кто имеет телохранителей, оружие и кто связан со службой в спецотделах.

— Все равно так нельзя, сеньоры. Вы поднимаете такую волну паники на судне, что трудно предсказать во что это выльется. А второе, вы сослужите медвежью услугу руководству кампании, за что они поторопятся немедленно от вас избавиться. Престиж фирмы, которой вы служите, для вас должен быть главенствующим. Вам надобно собирать факты, не привлекая и не тревожа пассажиров. Ведь это люди не только очень богатые, но и сугубо гражданские. Острые ощущения они предпочитают видеть в кино. Для них труп на одной территории проживания смертельно опасен для душевного состояния. Ведь корабль-это замкнутое пространство. Место добровольного заточения на время плавания от порта до порта. Вы можете дать ответ, что предпринимать, если завтра пассажиры потребуют, чтобы капитан пересадил их на другой корабль?

— В ближайшее двое суток это невозможно.

— В том то и дело. И это надо всегда помнить и учитывать.

Пассажирский бунт страшное дело. Вертолет никак не долетит до судна.

Да и сколько он может забрать обиженных.

Детективы уже полностью осознали, что нерасчетливо взялись резко за расследование, не приняв во внимание сугубо дилетантскую обстановку на лайнере.

— Но, сеньор комиссар, если эти убийства — месть, до тонкостей ли психологии в этом случае?

— Вы, что, сейчас можете обосновать, что в этих каютах совершены именно убийства.

— Кровь на полу, подтертая, но имеется в каждой каюте.

— От каждого из находившихся.

— Нет.

— Вот видите. Здесь нужно тоньше подходить. Может это инсценировка убийств. Нужно еще собрать факты. Поразмыслить. Иначе, чего мы тогда стоим, как сыщики.

Боднар замолчал. Дело и вправду принимало очень скверный оборот.

Слухи могли спровоцировать такую панику и беспорядки, что дай бог кораблю потом остаться на плаву.

— Сеньоры, я прошу вас провести меня к капитану. Если слова ваши опираются на факты что мы еще раз проверим, обойдя каюты с исчезнувшими пассажирами, то разворачивать следствие следует с ведома капитана. Все нужно тщательно проанализировать. Нам должны выделить людей из команды корабля. Сохранить пассажиров в неведении и спокойствии. Репутация фирмы, это первое, над чем всегда должны думать ее сотрудники. Вы готовы, сеньоры?

— Готовы, комиссар. Ваши доводы логичны для данной ситуации.

Дина очнулась неожиданно. В большой комнате каюты горел ночной свет. Бабушка спала. Доктора не было видно. Девушка встала, прошла в комнату. Рус стоял у изголовья Сен Ю и держал правую руку над его головой. Иногда медленно вращал круговыми движениями раскрытую ладонь.

Она видела полную отрешенность лица монаха. Присела в стороне, решила подождать, пока Рус закончит странные колдовства. Доктор оказался с противоположной стороны в глубоком кресле и также с видимым интересом ожидал окончания необычного сеанса. Наконец Рус собрал ладонь в кулак, убрал руку. Несколько минут смотрел на неподвижное, бледное лицо монаха. — Сеньор доктор, завтра он будет крепче. Что еще можно предпринять?

— Все необходимое ему сделали в больнице. Самое главное-переливание крови. Сейчас остается только ждать.

Четверо-пятеро суток самые тяжелые для организма.

Качка мешает. Мутит.

— А когда просыпается, как он себя чувствует?

— Не плохо.

Доктор встал, подошел.

— О-о, бледность исчезает. У вас имеются неплохие экстрасенсорные возможности.

— Монахи после таких ранений за трое суток поднимают человека на ноги.

— Не может быть. Не верю. Время сращивания мышечных и кожных тканей пять-семь суток. А за трое- извините.

— Рус присел на стул.

— Сеньор, вы видели старую рану на животе? — Рваную.

— Да. Эта старая винтовочная пуля буквально в упор прошила его, а пороховые газы обуглили отверстие раны. Плюс он два часа пролежал на тропе в ожидании помощи. Специальные растворы, мощная энергетика настоятеля и через трое суток Сен сидел на бревнышках и с убийственной иронией проклинал свою жадность в покарании врагов.

— Поразительно. Я много читал общего про восточную медицину, но подробностей найти никак не возможно. — Да. Монахи скупые до своих тайн. Не скоро еще увидит свет их рукописи.

— А этому они тоже учат?

— Да. Это входит в курс обучения на выживание. Можно даже самому себе передавать энергию в мозговые центры и сохранять очень длительное время работоспособность и обходиться без сна. — Ловко.

— Ловко, — подтвердил Рус. — А что, если не секрет, сделали вы?

— Медленно передал часть своей энергии. Бледность исчезает: эту фазу вы заметили.

— Я резонно предполагал, что в этих условиях мы навряд ли сможем выходить парня. Но заметил, что после ваших посещений у него улучшался аппетит. И пока он еще не ест: нельзя, соки пьет с удовольствием.

— Прекрасно. Это один из очень важных показателей улучшения состояния организма.

— Но откуда у монахов такая глубина познания медицины, анатомии?

Ни приборов, ничего такого, чтобы помогало?

— Они очень много сидят и думают. Это их работа. Потом собираются вместе и делятся своими изысканиями. — А практика?

— И практики хватает. Когда люди живут далеко за сто лет, у них в жизни всего хватает.

— За сто? — расширил глаза доктор, — это кто у вас столько живет?

— Я слышал, что в наших родственных монастырях есть патриархи, которым по сто сорок лет. Наш патриарх погиб в бою, когда ему шел сто первый год. — Как погиб?

— В Шанхае подвергся нападению толпы наемников хунвейбинов. И только из пистолета смогли его смертельно ранить. Не успели довезти до монастыря. Некоторые эликсиры требуют свежего приготовления и сохраняют свою живую энергию буквально в пределах трех часов.

— И что? Смогли бы выходить? — Шанс был. — Какой?

— Ван твердил, что патриарх бы жил. Вдруг Рус застыл. Рукой он показал молчать, потом, чтобы все тихо прошли в соседнюю комнату.

Выключил ночной светильник. В коридоре кто-то осторожно перетаптывался. Монах даже слышал тяжелое, учащенное дыхание двух неизвестных… Остановились около двери. Рус вынул пистолет, магниевые вспышки. Накрыл Сен Ю плотной темной материей. Бесшумно подошел к двери. подвесил вспышки. Вынул духовую трубку, вставил в нее иголку с ядом. В двери осторожно ковырялись отмычкой. Еще несколько секунд утомительного ожидания, дверь медленно и бесшумно начала отворяться.

Пригнувшись, вошел один: тихо, тихо. Следом также осторожно второй.

Выпрямились. Начали всматриваться в темноту каюты. В это время ослепительно яркий свет света больно резанул по глазам. Как блики от сварки запрыгали перед глазами вошедших болезненные зайчики.

Незнакомцы шарахнулись назад к двери. Щупая руками стены и двери, как слепые котята попятились назад в коридор. Рус медленно пошел за ними.

Двое в бешенстве, но шепотом проклиная кого-то третьего, добрались до лестницы-трапа, остановились протереть глаза. Сверху послышались чьи-то шаги, приглушенные голоса. В одном из них Рус узнал голос месье Боднара. Времени не оставалось. Из духовой трубки выдул иглу в шею буквально с двух метров сначала одному, следом второму. Обреченные, мягко привалились на ковровую дорожку. Монах быстро и бесшумно, по-кошачьи, исчез в дверях каюты Сен Ю.

…Утро. В дверь каюты дочери Вонг настойчиво и долго постучали.

Служанка подошла к двери.

— Кто там?

— Сеньора, служба охраны корабля. Просим открыть дверь и разбудить вашу госпожу.

— Извините сеньоры, сейчас попробую.

Сама же дочь даже оттолкнула девушку, когда та пыталась мягко и ласково разбудить ее.

— Что ты ведьма лезешь в такую рань?

— Извините, госпожа, служба охраны требует впустить.

— Крикни им, что раньше девяти я не встану.

Девушка упорхнула к двери, пересказала ответ.

— Передайте своей барышне, что эта новость взбодрит ее мгновенно.

Дочь слышала эти наглые слова за дверью. Двое ее охранников уже стояли у входа, остальные, получив приказ по рации, спешили из своих кают к повелительнице.

Вместе с охраной вошли детективы и месье Боднар. Следом вкатили двое носилок.

— Что это за спектакль? — громко и истерично вскрикнула мадам, поражаясь неслыханной дерзости служащих лайнера ввозить чьи-то тела в ее каюту.

— Спокойствие, мадмуазель, — твердо произнес француз. — Один вопрос к вам и вашим людям. Он откинул покрывала с голов трупов.

— Это ваши люди?

— А-а-а!! — Не выдержала неожиданной нервной нагрузки дочь. — Что с ними?

— Как видите, сеньора, они мертвы. Еще раз повторяю свой вопрос: это ваши люди? Что вы нам ответите?

— Как что? — продолжала испуганно таращить сонные глаза дочь. — Это я хочу спросить вас, что с ними?

— Хорошо, мадмуазель. Наблюдая ваши неподдельно трагические глаза, подскажу, хотя это и не положено по тайне следствия: эти два трупа были обнаружены два часа назад под лестницей на палубе люкс. Вы сможете нам подсказать, что могли ваши люди делать там в столь глухое ночное время?

— Как делать? Что делать? Да что вы говорите? Кроме, как охранять меня, у них никаких дел на корабли быть не может.

— И я так думал поначалу. Но сейчас. Поймите нас: мы не имеем право так просто думать и анализировать, как вы. Нам нужны точные ответы.

— Какие ответы? Какая точность? — снова завизжала в истерике дочь. — У вас гибнут люди на корабле каждую ночь. Сегодня мои люди погибли, а вы меня еще спрашиваете. Это я должна вас спросить. Так и до меня доберутся.

— Логично, — спокойно, со смысловым садизмом иронизировал француз.

— Уже теплее. Если вы сможете сказать, кто ваши враги на судне, нам легче будет обеспечить вашу неприкосновенность и защиту.

Дочь упала в кресло, схватилась за голову.

— Кому они нужны? Кому я нужна? Кто их мог убить?

— Заметьте, мадмуазель, ваши люди убиты иглами с ядом. У вас очень страшный и коварный противник. Здесь не до приблизительных расчетов.

Здесь надо спасать себя. Если вы не поможете нам, мы не сможем помочь вам. Не может же просто так в короткое время исчезать столько людей с периодической постоянностью. Это первые два обнаруженные трупа. Тела ранее пропавших еще не найдены. Исчезнуть этим телам видно не позволил наш внеочередной обход. Ваши охранники еще дергались в предсмертных конвульсиях, когда мы обнаружили их. Если бы не случайность, они тоже кормили бы на дне океана. Во всяком случае, у нас есть все основания так полагать.

— Нет, нет, это ужас какой-то, — с ойкающим надрывом завыла дочь.

— Мне страшно. Я хочу вызвать самолет и улететь отсюда.

— Можно вызвать. Но как он заберет. И второе: вы входите в круг, причастных к тайным пропажам людей, и покинуть лайнер по своей воле вы никак не сможете. — Как не смогу? Кто имеет право мне приказывать?

— Закон. Погибли люди: и до выяснения обстоятельств никто не покинет корабль. Даже те, кто вообще никак не причастен к пропажам людей. — Я закажу вертолет. — Не долетит, мадмуазель. — Так что мне делать?

— Рассказать все, что известно по этому поводу. — Вы подозреваете меня? Вы лучше обезопасьте меня от всего этого. Я напишу на вас. Вас уволят.

— Меня, сеньора, никак не уволят, тем более по вашей прихоти, — состроил очень важного и умного из себя месье. — На вас подозрения в пропаже всех остальных трупов. И я вижу, что вам интереснее более страх иметь, чем спокойствие. Вы позволите опросить ваших служащих?

— Каких служащих? А, этих. Сколько угодно. — Ваше согласие для меня уже многое значит. — Вы что? — дочь встала. — Издеваетесь надо мной. Хотите доконать меня. Мало мне этих новостей, так вы хотите, чтобы я каждый раз заново все переживала? Да и как я буду разговаривать с вами без моего адвоката? Забирайте свои коляски с трупами и уматывайте.

— Никак-с не можем-с, сеньорита, — соболезнующе всплеснул руками француз. — До ночи пусть находятся здесь. Нельзя страшить ранимые души других дам, которые могут в обморок упасть при виде столь неприглядной картины.

— А я что, не дама? Вы специально привезли сюда трупы. На корабле есть морг.

— Есть. Но сейчас эти трупы мы никуда не повезем. Я еще раз спрашиваю: вы ничем нам помочь не можете? — Это какое-то беззаконие. Вы или умалишенные или решили меня доконать этими смердячими трупами. Чем я могу помочь, если я спала и своим всем тоже приказала находиться рядом со мной и в своих каютах. После вчерашнего вашего известия мне уже стало страшно на корабле. А вы еще на психику давите, да издеваетесь надо мной. Если нельзя сейчас в морг везти коляски, перевозите их в номер моих охранников и пусть они там хоть до конца плавания находятся. Не к чему мне здесь трупную вонь слышать.

— А почему вы так боитесь? Ваши люди могли погибнуть по какой-нибудь нелепой случайности. Мало ли что. Не стоит сразу впадать в беспамятство.

Дочь до боли закусила губу. Конечно, у нее не хуже, чем у матушки получалось и страх, и лицемерие: но сейчас все же страха было куда больше. Тут она вспомнила.

— По какой случайности? Вы же сами сказали, что они погибли от иголок с ядом.

— Вы должны понять нас, сеньорита. Все очень непредсказуемо.

Впереди еще три ночи. Очень возможны новые трагедии, новые трупы. Но вы не желаете помочь следствию. Может всех погибших и пропавших связывает какая-нибудь общая идея или цель, с которой они пребывали на корабле.

— Какая цель может быть у моих служащих? Я определяю цель. А моя цель отдых. Я давно мечтала о Рио, Бразилии. Все было прекрасно до этой минуты. А вы еще, как злые демоны.

— Очень жаль, сеньорита, что вы не желаете нам помочь. В таком случае нам трудно не иметь опасения за ваших людей и за вас лично.

Комиссар учтиво поклонился. Детективы тоже.

Когда дверь закрылась и прошло несколько минут, дочь вскочила и истошно запричитала.

— Негодяи. Какие вы негодяи! Что произошло?

— Мы и сами в неведении, госпожа. Вы приказали этой ночью убрать молодую девку. Мы находились в ночном баре на верхней палубе. Ожидали возвращения ребят. Прошло минут сорок. Спустились вниз, где находилась каюта раненого с девкой. Пусто, никого. Прошлись по другим палубам, ресторанам, залам, барам. Их нигде не было. Думали, может к вам ушли для отчета. Не осмелились тревожить.

— Тревожить, — озлобленно шипела дочь. — Наших людей стреляют, а вы тревожить. До Африки еще трое суток. Не тревожить. Так нас кто-то, как куропаток будет выслеживать и иглами морить смертельно. Ужас какой-то.

За что вам моя мать платит? Мне что делать? Сидеть так, взаперти. Я от скуки с ума сойду. В бар не ходи, в ресторане не сиди, в кино не показывайся. Как я с монахом сойдусь? И девку надо убирать да поживее.

Да…

Сеньорита оцепенела в догадках.

— На палубе люкс находится каюта этого мерзавца монаха. Не мог ли он наших людей убрать. А?

— Мы тоже так думаем, госпожа. Вы помните, как он в Паулу кулаком убил того борова. Как на бойне. Что ему стоит из пистолета поупражняться или с духовой трубкой. — Может этим сыщикам рассказать?

Пусть уцепятся за монаха. Скорее ко мне прибежит прятаться.

— Несравненная госпожа, я по глазам и по голосу вижу, что этот легавый знает гораздо больше нас и больше, чем говорит. Скорее он прощупывает, с какой целью мы на корабле, раз гибнут именно наши парни. Нам лучше пока играть напуганных и тихо сидеть, не шуметь. В Кейптауне сойдем, осмотримся. Если уже погибло столько человек, то полицейский прав: это наверняка не последние жертвы. Очень похоже, что монах кого-то опасается. Но тоже странно, — насупил брови говорящий, — неужели он знает, кто за ним охотится. А наши, скорее всего, пали от излишней осторожности монаха. Может они каюты спутали.

Но иглы-это конкретная подготовка наступательной акции. Это не экспромт. Что-то и вправду здесь многое не сходится.

— Сложно говоришь. Что нам лучше делать в этой ситуации?

— Тихо сидеть и смотреть по сторонам. Оружие готовить: смазывать, протирать.

— А монах?

— Куда он денется, если его кто-нибудь не пристрелит. За ним трудно следить. Когда он на палубе, в баре, в ресторане еще можно присматривать, но когда он уходит вниз, то исчезает. В общественных местах могут оказаться и его враги, тогда мы наверняка может попасть под перекрестный огонь. Двое погибли. Лучше поберечь людей. А потом время подскажет, как следует лучше поступить, — Хорошо, робкие зайцы. Но следить в оба, — расстроенно выдавила из себя дочь. — Забирайте эти трупные носилки и ступайте.

Море начало изрядно волноваться. Лайнер иногда круто швыряло в стороны, проваливало глубоко вниз. Мощь моленых волн было такова, что судно мотало как щепку в бескрайних и беспокойных водах Атлантики.

Скучающий люд разошелся по каютам переждать непогоду.

Рус находился в ресторанчике на нижней пассажирской палубе и напряженно обдумывал новую весть комиссара. Боевики наци собирались здесь для решительной подготовки уничтожения раненого монаха вместе с каютой. Планировали приступом совершить все дело. И все же штормик не слабел. Приходилось широко расставлять ноги, держаться руками за всевозможные крепления. В такую шальную погоду в развлекательных салонах делать решительно было нечего. И только внушительная группа настороженных молодых парней слонялась взад-вперед, неумело расставляя ноги пошире, чего-то ожидая, чего-то выискивая между столиков.

Предпоследняя ночь плавания. Противник решил идти ва-банк. Группировал и собирал разброшенные по кораблю силы. О своих подозрительных, необъяснимых потерях знали и немцы и полицейские. И даже высокомерная молодая особа, про которую очень забавно рассказал ему комиссар.

Наверное француз уже догадывался, но виду не подавал, что двое убитых отравленными иглами на его палубе могли быть делом рук только молчаливого монаха. Причастность молодой китаянки к событиям вокруг Сен Ю тоже давало обильную пищу для всевозможных версий и предположений. Но логики пока никакой не прощупывалось. Что может быть общего между дремучим аскетом, каким был Сен Ю и поразительно красивой азиаткой, которая по неизвестным причинам оказалась за столиком с Русом. Может она хотела что-то передать. Если б захотела, не тянула бы время. А так, что-то скорее всего другое. Но что? Принимать решение трудно: мало информации.

Монах сидел у стойки бара, экипированный для долгого большого боя.

Магниевые вспышки, как всегда находились у него в рукаве спортивного костюма, готовые в любое мгновение полететь в сторону неприятеля. Даже вилки, бутылки сгруппировал перед собой для метания по залу.

Но в ресторанчике пока было тихо. Куда-то делись даже официанты.

Не видно бармена. Тяжеловесные парни убедительно прохаживались по пространству помещения, настойчиво желая что-то поломать, свалить, да и просто поиздеваться: отвести душу от долгого нервного перенапряжения. Что и случилось через несколько минут. Некие две веселые дамочки, неосмотрительно зашедшие в такую шальную погоду в ресторанчик, в довольно фривольных одеяниях, быстро подверглись стриптизному шоу-воздействию скучающих нервозных громил. Женщины были разобраны по рукам, расцелованы, затянуты на столы, но уже без вечерних туалетов. То, что дамы были похабно облапаны, разорваны бретельки на бюстгалтерах, это уже более интересовало и раздражало их самих. Была веская причина начать решительную свалку, но что-то сдерживало Руса, и он меланхолично крутил большой граненый фужер в руках, совсем не обращая внимания на вопли оскорбленных женщин, все еще призывающих повес к морали и порядку. Но это только веселило парней: гам, шум, смех, анекдотичные сальные подколки насчет невинности женщин продолжались. Оценки обнаженных тел были самые разнообразные и не каждый раз в пользу обиженных. Но это были личные проблемы брошенных на произвол судьбы мгновением бытия одиноких сеньорок. И, вполне возможно, не для каждой дамы подобное положение вещей могло быть до конца обидной конфузней. До соития дело не доходило, и все принимало просто развлекательный бесшабашный веселый характер. Хотя пассажиркам было за сорок, но сопротивлялись и жеманились они с недостаточным достоинством чопорных преподавательниц начальных классов.

Лицо монаха оставалось расслабленно застывшим. Глаза сонным холодом взирали на стеклянную стенку бара. Пальцы меланхолично мяли фужер. А мысль… мысль стояла и только настороженно ожидала какого-нибудь внешнего толчка к решительному действию. Ряд мощных волн с интервалом в несколько секунд с грохотом ударили о борт лайнера.

Судно затрясло с такой силой, что многие раскатились по сторонам зала.

Кто не подумал об последствиях инерционного толчка, красочно растянулись на полу, набивая шишки на всевозможных местах. Приходилось хвататься за что угодно, лишь бы сохранить вертикальное положение и не травмироваться о выступающие углы столов и стульев. Дамы, пользуясь относительной свободой создавшегося положения, на четвереньках быстро поползли из ресторана. Одного из повес резко бросило на стойку бара около монаха. Тот крепко ударился, упал, поднялся. В сердцах злобно саданул ногой по стулу, на котором сидел Рус. Судно продолжало качать.

Каждый думал только о себе. Не долго размышляя, монах резко хряпнул неосмотрительного наглеца по голове бутылкой из-под шампанского. Тот, не сопротивляясь качке, исчез под соседним столиком и покатился куда-то к борту. Снова сильный удар волны о борт, оставшиеся бутылки покатились со столов и с прощальным звоном разбились на полу.

Отупевшие от качки мужики разглядывали осколки битой посуды, бросали по ним новые бутылки. Наконец заметили своего товарища, давно лежащего и не подающего признаков жизни. Подошли. Приподняли. Положили.

Оттащили в дальний угол ресторана. Обратили внимание на одинокого скучающего монаха. Один подошел к нему, тронул за плечо, потребовал покинуть зал. Лайнер сильно накренило. Требующий по инерции насел грудью на стойку. Рус вовремя подсунул бутылку, и грубый клиент с размаху саданулся об горлышко тары. Тело откинулось назад, упало спиной на пол. На разбитом лбу медленно проступала кровь. Судно продолжало методично сильно встряхивать. Никто не обращал внимания на новое развалившееся в неудобной позе тело. Как-то незаметно для общего хаоса и беспорядка в ресторан бочком скользнул худой длинноносый метис. Держась за край двери, довольно нагло и нехорошо уставился на присутствующих.

— Чего козел рыщешь? — подскочил к нему один из боевиков. — Проваливай, не то шкуру сдеру.

Тот ничего не ответил. Поторопился исчезнуть из поля видимости возбужденных молодцов. Рус резонно прочувствовал тяжесть надвигающихся событий. Был готов к молниеносному исчезновению за стойку бара.

Удобнее расположил магниевые вспышки, нащупал за пазухой пистолет, у пояса второй. Прикрепленные в голенях ног ножи. И, когда шестеро влетели в зал со вскинутыми вперед автоматами, монах уже исчез за стойкой, а магниевые вспышки стукались о потолок помещения. Яростно затараторили автоматные очереди. Следом поочередно ослепительными молниями сверкнули вспышки. Непрерывный, но беспорядочный огонь несся из всех стволов, из всех углов. Когда плотность огня ослабела, Рус выглянул из-за стойки. Оставшиеся в живых стреляли перед собой с закрытыми глазами. Водили стволы по сторонам, стреляли, быстро меняли магазины с патронами и снова стреляли на звуки выстрелов перед собой.

Полицейских осталось двое; они стреляли в направлении, где находилась основная группа. С зажатыми от болезненного ослепления глазами они все же умело и профессионально длинными очередями поливали стены и углы ресторана. В ответ огонь редел, но был еще достаточно опасен. Возле Руса, зажав голову между ногами и стараясь протиснуться ниже, сидел откуда-то появившийся бармен. Еще секунды, и стоявших в рост оставшихся двух полицейских нашли пули. Прекратилась стрельба. С углов, из-за поваленных столов начали подниматься боевики наци.

Ругались самым плохим и беспощадным матом, протирали болезненные глаза. Монах оглушил рукояткой пистолета усердно молившегося бармена и быстро отстрелял оставшихся. Вдруг послышались громкие резкие голоса.

Монах скрылся за дверью, ведущей на кухню ресторана, называемой камбузом, а там по винтовой лестнице наверх.

В зал осторожно, пригнувшись, озираясь резко по сторонам, вошли сначало четверо с автоматами, потом пожилой полноватый господин. Но ярости и крику было ясно, что пришедшие из одной компании с теми, на кого напали. Увидев мерзкую и кровавую картину пожилой заорал на своих подчиненных.

— В чем дело!? Что произошло!? Кто это мог!? Кто эти?!

Он приказал выпотрошить карманы убитых. На свет извлекли удостоверения полицейских из Сан-Паулу.

— Идиотство какое-то. Что не поделили? Откуда здесь полицейские?

Почему совершили нападение?

Орущий, а это был сам группенфюрер Брюнер, раскраснелся, запыхался, тяжело дышал. Его подручные только пожимали плечами и протирали глупо глаза. Озирались по сторонам, ожидая внезапного нападения. Помощник быстро тараторил на ухо совсем расстроенному боссу.

— До Кейптауна надо исчезнуть в трюмах. За полицейских нам крепко не поздоровится.

— А за наших поздоровится? — бешено бросил Брюнер, вытирая лицо рукавом. — Посмотрите, может кто еще раненый. Забрать с собой. У убитых заберите все компрометирующие бумаги. Вы, двое, останьтесь, присмотрите несколько минут. Быстрее, быстрее, — как псих-олигофрен, торопил он своих подчиненных. — Что-то здесь не то. Так никак не должно было быть. Кто-то третий против нас выступает. Быстрее ребята. Уходим.

Всего только трое раненых? Ужасно. Транадцать человек значит погибло.

И шестеро полицейских. К черту все. Оружие наше заберите. У полицейских не трогайте. Уходим на дно. Без команды ничего не делать.

Рус слышал голоса немцев. Бесшумно спустился снова в ресторан, пристрелил двоих, оставленных Брюнером. А сам снова, тем же путем поднялся палубой выше и ушел в свою каюту. Переоделся. Через несколько минут вошел в каюту к Сен Ю. Там все были насторожены, а комиссар Боднар даже рассержен.

— Где вы пропадаете, сеньор? Мы уже перевезли раненого в другую каюту, расставляем здесь ловушки, ждем вас. С минуты на минуту следует ожидать штурм наци.

— Месье, странно-удивительная вещь произошла. В нижнем ресторане случилась перестрелка, где вы ожидали сбор наци. Много убитых.

— Не понял, — неподдельно удивился комиссар. — Не может быть. Кто стрелял?

— Не знаю. Я сам находился в ресторане, чтобы приблизительно прикинуть количество атакующих. А тут вдруг, совсем неожиданно, влетели какие-то неизвестные с автоматами и такую пальбу устроили.

Хорошо, что я в это время находился возле стойки бара. Перепрыгнул стойку бара и через камбуз сюда.

— А что там сейчас? — Не могу знать, месье. Я убежал. Боднар сначала дернулся идти, потом остановился. Подозвал своих офицеров, детективов.

— Какой-то необъяснимый ужас меня пробирает. Сеньоры, обнажайте оружие, надо идти. Это все переходит всякие разумные границы. Видно что-то случилось очень неприятное для всех нас. Если произошла такая большая перестрелка, то такое могли совершить только полицейские из Сан-Паулу. И, наверное, против наци. Я старался просто отвлечь полицейских от вас, — Повернулся комиссар к Русу. — Исчезновение офицеров списывал на боевиков. Но я никак не ожидал, что они осмелятся здесь, на судне, учинять погромные акты мести. Много убитых?

— Не знаю месье. Там такой грохот и стрельба. Из камбуза слышал только непрерывную сумасшедшую пальбу.

— Если все так, то сам бойня должна узе закончиться. Поторопился, сеньоры: надо убрать трупы, вызвать врачей, рабочих. К утру все необходимо привести в порядок. Хорошо, что штормит. От пассажиров можно скрыть последствия этой безумной вакханалии экстремистов. Иначе паники не избежать. Потом я немедленно к капитану. А вы проследите, чтобы все было в порядке. Дело многократно осложнилось. Если погибли полицейские, будет скрупулезное следствие. Вам, — обратился он к Русу, — нужно оставаться незаметным и тихим, как до этого. Все остальное спишем на их личные счеты.

Рус с готовностью кивнул. Комиссар не спросил, куда могли деться оставшиеся в живых. И, наверное, для данного случая это было лучше.

Хотя после такого количества происшествий не могло быть каких-либо сомнений относительно участия в них самого монаха. Но комиссар тактично не интересовался, зная, что Рус более печется о здоровье товарища, чем о прочих вещах. Да и знал, что монах никогда ничего не дополнит к уже сказанному. Все теоретические построения версий комиссар группировал в своих мыслях.

А Рус с каждыми прошедшими сутками все более верил в искренность месье Боднара и положительные интересы мистера Маккинроя относительно монахов.

Капитан корабля, солидный седовласый мужчина, с мужественными чертами лица, вначале долго и терпеливо слушал не совсем логичный, ужасный пересказ комиссара, сдобренный многочисленными профессиональными вкраплениями, будто речь шла о последней главе захватывающего детективного романа. Потом долго стоял, удивленно моргая и усиленно размышляя, собираясь с мыслями. И, наконец, придя в себя, зашелся бесконечно долгой боцманской бранью, каковой славятся все первые лица на кораблях.

— Вы мне, уважаемый сеньор комиссар, обещали от имени правительства спокойствие и порядок на вверенном мне судне. Держать события под контролем. А что получилось? Побоище. Стрельба.

Многочисленные жертвы. Вы; представляете себе лица знатных дам, господ. Пассажиры запросятся на берег немедленно. Ведь это международный скандал для нашей фирмы: прямые убытки, исчисляемые миллионами. А меня на берег и под суд.

Но, профессионально холодный месье Боднар, никак не вникал в личные страхи капитана. Как можно спокойнее и убедительнее пояснял первому лицу.

— Сеньор капитан, искоренение террористических актов подобно этому не в компетенции служб корабля или отдельных ведомств, поэтому вы вне ответственности происшествия. Второе: развязка произошла ночью, в ресторане, во время шторма. Сами пассажиры ничего не видели и не слышали. Во время качки все находились в каютах. Трупы уже складированы в морге: описаны и приняты главврачом. Ресторан закрыт, приводится в порядок рабочей бригадой. Даже они не подозревают, что произошло в зале. Столы, стулья, пробитая обшивка помещения все меняется.

— Но, — опешил капитан, — вы же сказали, что это произошло только что.

— Правильно, — подтвердил и хитро улыбнулся француз, — я распорядился: и к пяти утра все будет в первоначальном порядке. Пассажиры останутся в неведении. Но, — здесь месье снова состроил задумчивое лицо, — разборки крупных банд никогда не были на совести капитанов океанских посудин.

Тем более, если крупномасштабную акцию проводят полицейские формирования. Они обязаны были проинформировать руководство вашей фирмы о готовящихся операциях. Но власти не удосужились сделать это.

Следовательно все лежит на совести полиции. О чем мы с вами напишем соответствующий рапорт.

— О-о, дорогой сеньор комиссар, если бы все так было, как вы толкуете сейчас. Поверьте мне и судьбам прочих капитанов. Тогда бы мы, капитаны больших и малых кораблей, доживали бы до пенсии, работая на суднах. А так: больше половины вынуждены сходить на берег именно из-за того, что все, при ком власть, все валят на добродушных и зависимых от всяких превратностей судьбы, капитанов. Шторм-капитан недостаточно компетентен. Баба рожает-капитан не тех врачей нанял и сам не прошел курсы акушерок. Отравление-капитан не обедает с пассажирами. Отвалился винт-где был растяпа капитан. Мыши, крысы, обезьяны, змеи, собаки — все на совести крайних капитанов. И все только из-за того, что какая-то часть людей любит море, рискует жизнью ради других. А другая, очень незначительная часть, ничего, никого не любит, не уважает и понимать не хочет-а наказать дай. Посадить за решетку-дай. Вплоть до расстрела требуют. А, если на судне убийства, да еще массовые, да еще какие-то мафиозные разборки-где находился капитан. Никак он содействовал организации всех этих противозаконных действий. Почему он не бегал с палкой, не разнимал зарвавшихся юнцов. Он же представитель не только фирмы, но и власти: он должен отвечать за судьбы людей. — Судьбы людей охранены и сохранены, сеньор капитан. Никто жаловаться не додумается.

И я думаю, — месье умело коснулся юридической стороны, — на этот раз и стрелы правосудия, и гнев фирмы обойдут вас. Я знаю, что и как отписать в министерство.

Капитан сокрушенно покачал головой.

— Сеньор комиссар, да меня снимут с корабля просто за невезение. И все. Мне укажут, что меня преследует злой рок. А рисковать во вред пассажирам фирма не имеет право.

— Сеньор капитан, пока еще ни одна посторонняя душа не знает о случившемся. Шторм еще продолжается. Вы прекрасно знаете, с утра и весь день основная масса пассажиров будет себя неважно чувствовать.

Даже приблизительные слухи могут просочиться только через сутки. В чем я абсолютно неуверен. А еще через несколько часов мы увидим маяк кейптаунского порта. Не правда ли?

— Что правда, то правда, сеньор комиссар. Мне нечего сказать, как только уповать на милость Всевышнего.

— Ну мы и сами ему поможем.

— А газеты? Туда ничего не проникнет? — в животном страхе интересовался капитан, видя в комиссаре довольно влиятельную фигуру представителя Всевышнего.

— Нет, нет, — успокоил твердо француз, — эти вещи проходят только через меня. Но никто ничего не видел и не слышал. Откуда быть досужим слухам. Мои сотрудники- кадровые офицеры. Ваши, думаю, тоже на вашей стороне. Никто же из них не желает лишиться работы. Я им это еще до вас довольно доходчиво объяснил.

— И то верно, — набожно скулил капитан.

— А мы в свою очередь, — теперь уже бодро итожил Боднар, — потихонечку запустим другие слухи: что мол происходили съемки, много дублировали. Здесь поле дезинформации очень обширно.

— Но фирма потребует счет за аренду.

— Не волнуйтесь. Есть один очень хороший и влиятельный человек. Он охотно заплатит.

— Это уже будет более похоже на правду, — успокоился, во всяком случае внешне, капитан. — Премного благодарен вам, сеньор комиссар.

— Нет, нет. Это вы меня извините. Все так неожиданно и ново. Я тоже первые минуты был ошарашен и пребывал в оцепенении. Но все уже в прошлом. У меня к вам другая, более бытовая просьба: у вас имеются резервные каюты. Получил ранение мой сотрудник. Я хотел бы поместить его так, чтобы об этом не знали посторонние глаза. И с корабля его вывезти на берег так, чтобы не дознались любопытные. Мне тогда сподручнее и свое министерство дезинформировать.

— О, комиссар, какие вопросы? Мой старпом выполнит все ваши пожелания. А насчет выгрузки я позабочусь лично. Поверьте мне, я знаю свой корабль и знаю, как контрабандисты пользуются выгрузкой. Ни одна таможня не пронюхает.

Шли последние сутки плавания. Все оставалось до странности спокойно, ненормально буднично. Рус про себя удивлялся: такая перестрелка, столько крови, разбитой мебели, а ресторан, когда он вошел, немного лишь изменил облик драпировки и зеркальности. Но оставался таким же уютным, чистым, как и был. Удивительно. Даже капитан ничем не проявлял свою озабоченность. Монах спустился на свою палубу, прошелся к пустой каюте, в которой раньше находился Сен.

Сейчас там пребывали двое сотрудников месье Боднара: присматривали за возможными изменениями на палубе. Последние события увели нить логики, Рус даже не представлял, что может плохого или хорошего произойти в ближайшие часы. Оставались опасными двое полицейских из «эскадрона» и еще несколько наци с наемниками плантаторов. Это все держало на взводе. Понесшие большие потери враги могли выкинуть любой подвох, нанести неожиданный удар. Обреченный зверь уже не думает о собственной жизни. И, когда в коридоре, очень роскошно одетая дама, сопровождаемая не менее респектабельным джентльменом, игриво помахала пальчиками, эти действия Рус принял с настороженностью и постарался учтиво откланяться, чтобы не провоцировать возможного противника. Но дородному джентльмену и сие не понравилось. Разнесся щедрый перегар из пьяной глотки. Наклонился к Русу и рявкнул: — Не сметь! Потом своей даме.

— Я тебе плачу и не флиртуй с кем попало! Повернулся к монаху с намерением продолжить нравоучительную тираду о взаимоотношениях полов, но судно накренилось, клиент пошатнулся, и Рус резким движением подправил ревнителя патриарших устоев по инерции дальше. А дальше оказалось очень далеко. Дама задорно засмеялась. Воздействие на тело партнера оказалось таким динамичным, что мужик пролетел до самого конца коридора. Растянулся во всю длину своего неуклюжего долговязого тела. Женщина мило всплеснула руками:

— А ты ничего. А он так мне надоел. Такой накрахмаленный. Совсем не мужчина: как баба. Заходи ко мне в каюту дорогой, я научу тебя всем прелестям красивой жизни.

Рус еще раз вежливо поклонился.

— Рад бы сеньорита, но служба. Прошу извинить покорнейше.

— Ну что ты, милый, умные мальчики женщин на службу не разменивают.

Монах еще раз галантно поклонился.

— С вашего позволения. Как только позволит время, я к вам пожалую.

А в это время уже грозно поднимался сеньор с накрахмаленным жабо и стремительно приближался. Его решительные движения руками не имели должного обоснования в тактико-боевом искусстве, но были наполнены глубиной чувств и жаждой исполнения. Этого, к сожалению, оказалось недостаточно, и строгий господин, подчиняясь законам всех доказанных физических явлений, полетел с ускорением, но уже в другую сторону.

Рус не стал далее задерживаться. Еще раз отвесил поклон прелестной даме, пообещал посетить. Поторопился в трюмное отделение. Целый каскад нижних палуб, лестниц, перегородок не позволяли запомнить путь и ориентироваться на обратном пути. Монах чуть ли не. через каждые четыре-пять шагов ставил случайную полоску мелом. Чем ниже палуба, тем меньше света в коридорах и переборках. Мрачновато было в этих местах, да и не безопасно ходить в отдаленных для пассажиров помещениях.

Редкие матросы, сновавшие мимо, не обращали внимания на одинокую фигуру. В машинных отделениях сохранялась рабочая обстановка и никаких подозрительных скоплений случайных лиц Рус не обнаружил. Спустился к трюмным отсекам плутать пришлось долго. Благо, что комиссар схематично нарисовал план нижних палуб корабля. Правда, общие расположения основных помещений монах помнил еще с лекций на базе в Южной Корее. Но дойдя до трюмных люков, обнаружил, что многие из них задраены.

Прошелся вдоль палубы-тоже закрыто. Дальше… У последних люков прямо на полу сидел какой-то лох и жадно тянул марихуану из толстой сигареты. Видно, он очень был занят приятным делом. Ему доставляло большое удовольствие долго выпускать дымок из скрученных трубочкой губ и втягивать по новой порцию отравы. Он даже нутром не ощутил приближение монаха. Мощный удар рукояткой пистолета по голове и послушное дальнейшим усилиям тело рухнуло внутрь трюма. Дальше Рус постарался как можно крепче закрутить ручки задраивания люка. Заклинил их. Голоса, которые были слышны из помещения, перестали доноситься.

Большие грузовые люки изнутри открыть невозможно. Сохранялась уверенность, что до конца плавания оставшаяся компания не сможет выйти на свободу. Обратно Рус шел и стирал меловые полреки. Зашел в новую каюту Сен Ю. Дина спала прямо у кровати раненого монаха. Старая женщина перебирала тряпки и бинты. Доктор пересчитывал ампулы, иглы.

Помещение было не так просторно, как люксовые каюты, но зато было неизвестно, по словам комиссара, никому. А капитан, всеми силами старался способствовать тишине и неизвестности всего остального.

Громче играла музыка на всех палубах, активнее работали массовики и затейники, бары открыты круглосуточно, игровые помещения тоже. Сейчас, при виде порядка и спокойствия в каюте, мирно спящей Дины, у Руса появилась уверенность, что теперь до Кейптауна есть шанс доплыть и сойти неизвестными на берег.

Совсем изможденный и перенервничавший за последние дни бравый Брюнер сидел в каюте со своими двумя ближайшими помощниками, полковниками. Он не находил себе места: то вскакивал, как угорелый, и носился драной козой по помещению, извергая проклятия на все атлантическое пространство, то усаживался резко в кресло и предавался долгой депрессии. Наконец он заметил своих старых сослуживцев и слабо, но еще зло заговорил:

— Штандартенфюрер, что вы заглохли? Неужели нельзя ничего подсказать? Как объяснить все происшедшее? Кто нас подставил? Почему против нас оказались полицейские? Что нам делать теперь?

Сидящий, с двумя рваными шрамами на щеке и дешевой сигаретой в щербленых зубах, был не менее расстроен и не менее взвинчен. Он хлебал большими глотками пиво и все время косил мутными глазами на дверь.

— Группенфюрер, в нашем случае сейчас лучше пригнуться и не высовываться до самого Кейптауна. Мы засвечены полностью. Не знаю кем, но наше инкогнито никак не прошло на корабле. В Африке выйдем на своих людей, выясним обстановку.

— Это еще сутки. Может нам бомбу в каюту подбросят. Как здесь сидеть и ждать своей смерти? Ты в своем уме? Неспроста ведь почти вся группа перестреляна?

— А что вы сейчас можете лучшего предложить, дорогой мой группенфюрер?

— Я не знаю. У меня голова кругом ходит. Я крепко заболел. Вы думайте, предлагайте.

— Придется свое следствие проводить. Но это потом, на земле. А все, что произошло, очень подозрительно и невероятно. Мюллер правильно радировал нам, чтобы мы бросали корабль и возвращались обратно.

— Мюллер не подумал, что мы никак уже не могли сойти с корабля.

Кто нас подберет в море? Своих подводных лодок у нас нет.

— Значит был смысл затаиться и дождаться берега Африки.

— Так мы еще ничего не успели предпринять, как пятеро наших ребят пропало вместе со штурбанфюрером. А он ведь трезвенник, и на случайность обстоятельств не спишешь. Кто-то за нами уже с берега следил. И почему против нас выступили полицейские? Кто мог предполагать? Абсурд какой-то. С чего они аз автоматов по нашим парням?

— Ганс уже пришел в себя, сказал, что когда вбежали неизвестные с автоматами, то под потолком так ярко что-то вспыхнуло, что они все ослепли на некоторое время и вели огонь практически вслепую перед собой. Поэтому у нас такие большие потери. Но и шестеро полицейских убито: тоже немало.

— А что нам эти бешеные полицейские? Швенд наверняка подохнет от наших известий. Не выдержит старина.

— А ему уже пора давно умереть. Надоел он своими слезами.

— Не трожь его. Он все же сумел сохранить нашу колонию. Без него мыкались бы мы, как котята в чужой будке. У него деньги: и он хоть не балует, но все живут сытно и планы дальнейшие строят. Что вот нам делать?

— Сидеть тихо, будто наших никого не осталось.. — Но им ведь известна наша каюта.

— Кому им?

— Тем, кто стрелял.

— А разве из них кто-то остался в живых? Если и остался кто, то больше будет о своей шкуре думать. Не так уж их и много. Эти потери всех протрезвили. В Кейптауне дадим; запрос в Паулу, начнем прорабатывать версии. Кто-то третий, а может даже четвертый на корабле против нас и мешал нам. Зигфрид исчез с группой не от рук полицейских.

И мы это обнаружили только на вторые сутки. Никаких следов, никаких концов. Что это: нелепая случайность? Пять человек. Диверсии против нас начались именно с первых суток пребывания на корабле. А мы дружно, компанейски шнапсом удовлетворялись, да баб искали по всем каютам.

Вышли на задание: у каждого в кармане колода порнографических карт.

Вояки. Вот нам и дали жару те, кто дело делает серьезно и профессионально.

— Это ясно. Не зуди зря, не поднимай снова нервы. Как там наши парни в трюме? — перевел разговор с неудобной и тяжелой темы Брюнер.

— Ничего с ними не случится: жратвы хватает, выпивки тоже. Гадить найдут где.

— Да-а, — уже спокойнее, отходя от пережитого, но продолжая шарить глазами по каюте, протянул группен-фюрер, — но себя мы не оправдали и задание позорно провалили.

— Какое к черту задание? Кому оно чейчас нужно? Самим бы живыми остаться. Восемь человек всего на ногах. Четверо раненых.

— Борман нам головы разобьет. Он так уважал наших молодых парней.

Такие планы готовил, — продолжая размышлять о происшедшем, уныло гнусавил Брюнер.

— Главное Мюллеру толково объяснить. Он поймет. Не дурак и не сентиментален попусту. Борману доложить, что след утерян по причине вмешательства полиции. Про потери ни слова. Никого лично из молодых он не знает, тем более наемников плантаторов. Эти парни очень помогли нам сохранить хоть некоторые наши кадры.

— Так где же все-таки Зигфрид? Предатель! Сволочь!

— Я предполагаю самое худшее, шеф.

— Что именно?

— Наверное, они уже на дне холодной Атлантики. И косточки их обглоданы местной живностью океана.

— Что ты несешь? Как ты это можешь? Несуразный.

— Ничего не несу. Факт. Кто-то против нас очень жестоко поработал.

Полицейским от нас ничего не надо. Монах о нас тоже не много знает, не догадывается, да и не смог бы так. Это информация высшего порядка.

Кто-то хорошо знал про всех нас, про полицейских, про этого чертового везучего монаха.

— Логично, друг мой. Но кто это так хорошо извещен? Мюллеру расскажем, пусть он думает. Он больше нашего знает, — уже совсем успокоившись, согласился с доводами подчиненного Брюнер. — Если б не эти непредвиденные нелепые по своей сути обстоятельства, каюту монаха мы просто-напросто разнесли бы в щепки.

— Несомненно, группенфюрер. Включенная взрывчатка не обращает внимания на обстоятельства. Она действует. И господь ее уже не остановит. Думаю, Мюллер нас в любом случае поймет. А Борман, он по каждой собаке скулит.

— Что ты к нему привязался. Забудь. Он тоже жить хочет.

— А кто ему мешает? Все имеет. Даже девок неслабых под его старческую немощь приводят. Чего он плачется?

— Ясно чего, — повеселел чего-то Брюнер и начал ехидно хихикать. — По власти плачется.

— При фюрере надо было резвее думать. А то Францию согнули и размечтались, что Совета сами сломаются.

— Не лезь ты в историю, молод еще.

— Сами вы молоды. Сколько вам было в тридцать девятом?

— Не мы решали, не фюрер. Запомни: ему звонили и приказывали совсем не из Германии. Есть места, откуда позвонят, и будешь делать все, что прикажут. Если, конечно, хочешь остаться в истории и при власти. Иначе отойдешь в отстойник маразматической мемуаристики.

— Мы и так в отстойнике.

— Ну это еще далеко не отстойник. Здесь жить можно. Мы в резерве.

Имена наши не так гадко замазаны, чтобы обижаться.

— И все равно мы оказались крайними.

— Не надо было фюреру слушаться психа Гиммлера, соглашаться с лагерями смерти. Все по иному сложилось бы. А так весь мир против себя настроили.

— Кто знал? Да и кто знает?

— Да все знают. Именно лагеря и именно то, что в них так же скопом сваливали и людей с именами. К чему было жечь этих смиренных представителей гомо сапиенс. Евреев. Чем они оказались хуже других наций? Только тем, что когда-то насолили фюреру? Но на этом политика не строится. Тем более глобальная политика. Третий, до этого молча сидящий и тихо пивший пиво, оберштурмбанфюрер фон Бойзен истерично загыгыкал:

— В каждой голове глобальная политика. Из этих глобальностей вырастает мелкая, но амбициозная и никчемная политична. Реальная серьезная политика-это не только королевство кривых зеркал, это искаженное понятие существующего. Никто ничего не знает, не понимает, но двигает свои идею за основную. И тот, кто смелее, наглее, пронырливее, громче: тот выходит на авансцену, тот герой нашего времени-идеолог, мыслитель, гений.

Брюнер сочувственно покачал головой.

— Ты, что, заболел фюрероманией?

— Пока еще нет. Но уже хорошо вижу, кто может ею заболеть.

— А почему бы тебе не поехать в наш родной фатер-лянд. Биография твоя более-менее чистая, власти не придерутся. Начинай поднимать наши ценности на уровень идеи нации. Уже пора. Почти тридцать лет прошло со времени окончания войны. Пора новую начинать. Человек ты не глупый, сможешь организовать движение.

— В том-то все и дело, дорогой группенфюрер: рожей я не вышел. Для толкания идей и лидерства нации нужен человек недалекий, очень тщеславный, жадный до мировой известности в любом ее проявлении, кровожадный, низменный до самой последней ступеньки. Народу ведь надо толкать идеи, не оглядываясь ни на историю, ни на реальность того, что можно или не можно сделать. Главное-обещать, обещать много, громко, постоянно. Все остальное толпа примет и будет только ликовать и радоваться. И потерпит.

— Знаешь, фон Бойзен, мы поговорим о твоих мыслях именно со Швендом. В этом что-то есть. Ведь есть же для этого деньги и немалые.

Надо только кандидатуру подходящую найти.

— Кандидатура-это удача столетия. Прошлый век выдал симпатичного Наполеона. А наш век выдал троих гениальных проходимцев: из них — двое в России. Дальше еще долго, наверное не найти подходящего клиента.

— Век еще не кончается.

— Да нет. История навряд ли подкинет нам второго такого симпатичного и запоминающегося фюрера, каким был наш незабвенный Адольф. Нет, нет. Он смотрел лучше всех исторических деятелей и до него, и после него. Как ни обливали его грязью и помоями, все равно он сохранил свой симпатичный имидж первого человека истории. Фюрер остался Фюрером-лидером нации. Немцам есть чем гордиться.

Глава девятая

Динстон мутными глазами посмотрел на капитана Луиса, с силой бросил рычаг телефона на стол.

— Ничего не понимаю.

— Что не понимать? — дьявольски спокойно, но с оценочной решимостью прокартавил полицейский. — Погибло восемь наших сотрудников. Как это могло случиться?

— Что-о!..

Динстон осел, привалился к спинке стула, схватился за сердце. Тело его обмякло, стало безвольным и старческим. Капитан забегал вокруг него. Нашел пилюли, валерьянку.

— Что с вами, сеньор полковник.

— Не знаю. Наверное, сердце. Со мной такого еще никогда не было.

Столько лет гоняюсь за этим русским и только потери. Одни потери. Люди гибнут неотмщенные. Что делать? Капитан, подскажите.

Мулат задумчиво уставился в сторону далекой Африки.

— Восемь наших лучших парней погибло. Восемь. Не могу взять в толк, что там могло произойти. Пустячное дело, но что отписать министру.

— И я ничего не понимаю, — блеял мертвым голосом американец. — Какая-то напасть. Никакой логики. Сколько знаю этого неудобного русского, никакой логики, всегда, одна только ерунда. И люди гибнут и гибнут. И здесь: лайнер, раненый монах. Замкнутая территория. Все обложено. И на тебе- свои стреляют своих. Чушь собачья.

— Что они с немцами не поделили?

— Кто теперь сможет сказать? Трое оставшихся полицейских во время перестрелки находились с девицами где-то в неизвестной каюте. И сами очень немного узнали только на следующий день, когда не смогли найти своих коллег и обратились к капитану корабля. Но и тот не в курсе.

Команда судна убрала трупы в морг, а полицейских направили к комиссару Боднару. Тот только руками разводит.

Динстон по-стариковски всхлипывал и набожно причитал.

— Ну, еще не все погибли, — жестко реагировал Луис. — Меня этим не остановишь. Я докопаюсь до сути. Нужно проанализировать списки всех пассажиров, команду лайнера, обслугу. Хотя, спрашивается, что нам сразу мешало просмотреть списки. Да и этот французишко каким образом на корабле оказался. У него какие дела в Африке могут быть?

Мулат защелкал пальцами, задумчиво заходил по комнате.

Но американец не давал сосредоточиться. — Время, время уходит, — стонал он скорбно, потирая левую сторону груди. — Где теперь этот шельма находится? А мы еще не предупредили в Африке резидента.

Маккинрой, сволочь, наверное уже там.

— Поздновато. Уже три часа, как судно причалило к пирсу Кейптауна.

— За это время из города он не выберется. Раненого подлечивать необходимо. А это стационар, деньги, время. Сутки, минимум, нужно.

— Значит нужно срочно звонить резиденту и нажимать на него, чтобы крутился. А то этот придурок с монахом сядут на другой корабль и ищи его потом. Куда ему плыть-то надо?

— Вообще-то в Китай. Но он так по-дурацки выбирает маршрут, что путает все расчеты моих сотрудников.

— Ну, что-то и мы можем прикинуть. По карте видно, как ему удобнее отплывать.

— С этим не предугадаешь. Он картой не пользуется. Все как-то по наитию, эмоционально.

— На его руках раненый. Здесь особо ничего и некогда мудрить. Он ограничен в маневрировании. Закроем несколько возможных путей. Не раскисай, вельможа, — прикрикнул капитан, видя, как полковник угасающе депрессирует. — Молодой еще. Люди погибли, но мы то живы. Что нам? Надо размышлять дальше.

— Ах, да, — резко встрепенулся Динстон, — извини Луис, с горя совсем забыл. Сколько за людей я должен?

— По сто тысяч.

— О'кей.

Полковник неуверенной рукой выписал чек, подал мулату.

Тот мельком посмотрел на бумажку, удовлетворенно спрятал в карман.

Успокаивая бледного Динстона, уверенно произнес:

— Шпионы долго не живут. И у этого субъекта ниточка оборвется.

Такова логика людей вне общества. Не печальтесь, мой друг. Мы атакующая, законная сторона. Не все еще потеряно.

— Что ты говоришь? Он не шпион и ему везет.

— Не плачь. Живой же. Что еще надо?

— Да нет. Скорее я сдохну, как собака, а этот козел будет жить.

— Ну, полковник, не так все мрачно. Не впадайте в транс.

— Мрачно, дорогой Луис, веселее не будет. Его дружки могут мне, как одному теневому министру в Китае, паука голодного в карман подкинуть. Тот уже четвертый год парализованный в постели тухлятиной воняет.

И не придерешься к ним. Человек жив. А практически. Что за жилец, прикованный к кровати. Хуже тюрьмы.

— Откуда они знают вашу роль в этих событиях?

— Знают они. Все знают. Пора мне на пенсию бежать. Только так можно спастись от них.

— Не верю, что это такая мощная контора, что даже вам, высокопоставленному офицеру разведки, приходится опасаться. Я поеду в Африку. Наведу там шмон. Посмотришь, как надо действовать.

— Полицейский подошел к карте.

— В Азию он может двинуться из Кейптауна из Порт-Элизабет. Эти два порта мы и возьмем под наблюдение. Я беру с собой людей, оформляю рабочую командировку по выяснению причин гибели наших офицеров. Вы же звоните в Африку, и пусть ваши люди нащупают монаха. Там у меня имеются крепкие связи с местной службой. Она поможет. Там ребята очень крутые. Несколько я знаю, в ЮАР мы вообще можем действовать против цветных, не соблюдая никаких законов: страна белых и для белых. Нужно только вовремя обнаружить место, где может скрываться монах. Возьмем гранатометы и просто разбомбим место, где он будет находиться.

Торопите своих подчиненных.

Динстон немного порозовел. Вынул еще чек: выписал двести тысяч.

— Вот вам, сеньор капитан, на дорогу. Может быть вам, свежему человеку, повезет больше, чем мне.

— Хорошо, что вы верите мне. Выпьем, сеньор полковник. Как насчет чистой русской водочки?

— Э-эх, давай. Может и вправду полегчает.

— Еще как полегчает. Главное, меньше предаваться депрессии, тогда светлее будущее.

Глава десятая

Рус с каждой минутой напрягался все больше. И удивлялся не меньше.

Скоро должна закончиться операция Сен Ю по переливанию крови, а около больницы никакого подозрительного оживления. Он видел офицеров месье Боднара, стоявших у входа в лечебное отделение. Полицейских, с обратной стороны прогуливающихся у служебного входа, приглашенных и оплаченных французом. Получается, комиссар и мистер Маккинрой практически обеспечили все, чтобы Сен Ю смог доплыть до Африки. Круиз также не стал последним и для попутчиков: доктора, старушки, и совсем еще юной девушки Дины. Груз психологической тяжести, накопленный на лайнере, спадал. Но, проще от этого не становилось. Хотя на твердой местности Рус всегда чувствовал себя уверенней. Сейчас он сидел в машине, наблюдал со стороны больницы и начинал незаметно для себя рассчитывать, каким путем достигнуть берегов Индии. Уже пора было как-то давать сигнал братьям-монахам. Они должны знать, что Сен в Африке, и что дальше ему прямой путь до Индии. Сопровождающий врач сказал, что после очередного переливания крови, через день-два монах сможет разговаривать, а еще через три-четыре дня начнет ходить.

Медленно, но… Значит, скоро Рус передаст ему пистолет, а заодно, монах вспомнил: Сен Ю знает многие монашеские связи в Индии. Кейптаун, как порт отплытия не подходит: наверняка агентуры хватает, которая работает на американца. Туда никак нельзя. Порт-Элизабет удобнее.

Догадаются ли полицейские сыщики, что монахи могут воспользоваться этим портом. Рус раскрыл карту Южной Африки. До Элизабет больше четырехсот миль. Если там и есть кто из агентуры, то намного меньше, чем сейчас в Кейптауне, И, если сразу после операции, отправиться туда, то можно опередить ищеек Динстона. Одни сутки: и он с Сен Ю оторвется от них.

Месье Боднар, уверенный в себе, бодро вышел из больницы, покрутился вокруг парадного входа, увидел машину Руса, быстро подошел.

— Через пять минут Сен Ю вывезут. Думаю, вам спокойнее отплывать из Порт-Элизабет.

Рус согласно кивнул, будто это были единственно правильные мысли француза.

Тот также энергично, со знанием дела продолжал:

— Противник сейчас, скорее всего, на билетных кассах сидит, телефонах заказов, у кораблей на погрузке, самолетов. Врача можно отсылать домой. Женщин тоже.

Монах снова согласно кивнул.

— Если все пройдет шито-крыто, сутки-двое можно отыграть.

— Спасибо, месье Боднар, спасибо за все, что вы для нас сделали.

Комиссар кивнул в знак согласия, но деликатно уточнил.

— Здесь больше спасибо не мне, а мистеру Маккинрою. Он сам для меня и для вас очень многое сделал. Я в неоплатном долгу перед ним.

— Он сможет помочь вам дома? Ведь полиция и политические отделы будут досконально доискиваться до виновников и причин гибели их сотрудников.

— Здесь я тоже надеюсь на мистера Маккинроя. Он имеет рычаги власти и прочих скрытых пружин. Но даже я, опытный криминалист, не знаю, как можно крутить это дело. Догадываться и строить версии можно до бесконечности, новее остальное… Все эти удивительные ЧП я спишу на неуравновешенность, как самих полицейских, у которых, между прочим, не очень положительные досье, так и на боевиков наци с плантаторами, которым вообще не стреляли из своего оружия и оружия незарегистрированного. Со стороны министра ко мне претензий не будет.

А вот сами друзья полицейские и германцы на вполне законных основаниях могут меня подозревать. Но и здесь я очень надеюсь на сэра Маккинроя.

— Сеньор комиссар, наверное, пока раненый не встанет на ноги, пусть Дина будет при нем. Она прекрасный индикатор его состояния. А врач с сиделкой могут возвращаться. Но тоже не сразу. Неделю надо, чтобы они в отеле пожили. За это время ищейки уйдут следом за нами.

Они в меньшей степени будут тогда подвергаться опасности.

— Разумно. Но вы не беспокойтесь, мы отъедем вместе. Они будут под нашей охраной. А сейчас, через несколько минут, я поведу машину с монахом в сторону Элизабет. За мной вторая машина с моими сотрудниками. Потом вы. И следом еще одна машина местных полицейских.

Они знают мистера Маккинроя и обещали все сделать, как я скажу.

Рус не стал препираться или выдумывать что-то свое, а тем более благородно отказываться от разумного предложения. Все же комиссар сумел очень помочь. И до «Порта» не было причин сомневаться в Боднаре и его сотрудниках. А дальше после сказанного у монаха возникло иное продолжение: самому уже на своей машине с раненым и Диной мчаться в Дурбан. Еще прыжок в сторону, еще на какое-то время можно оторваться от преследователей. Рус всегда старался делать так, чтобы потом не возникало никаких неожиданностей и чтобы не подозревать впустую ближайшее окружение.

По всему было видно, что у комиссара имелись влиятельные связи и в Южной Африке. От больницы сноровисто парами отъезжали санитарные, скорые машины. В одной из них он заметил Дину. Через несколько секунд за ними тронулась машина с сотрудниками Бод-нара. Еще через несколько секунд, проследив за улицей и ближайшими переулками, поехал монах.

После огромного напряжения океанского круиза не верилось, что все может быть так спокойно. Плавно набирая скорость, следом понесся его автомобиль. Никаких мельтешений, никакой суеты. Все буднично, в рамках обычного дня. Сзади шла только одна машина на расстоянии полумили от него. Рус предупредил месье, чтобы машина с полицейскими ближе не приближалась. И они аккуратно держали дистанцию. Рус увеличил скорость. Кварталы сменились рыжими полями, отдаленными пейзажами блеклых предгорий. Его автомобиль медленно нагонял кортеж раненого.

Монах тоже держал дистанцию полумили. На таком ровном и широком автобане было видно далеко и хорошо. Вся кавалькада машин шла со скоростью около ста миль в час.

Перед самим городом Порт-Элизабет Рус обогнал машину комиссара.

Остановились.

— Месье Боднар, дальше, я думаю, вам не имеет смысла рисковать.

Светиться в Элизабет вам не с руки и потом отчитываться, с какой целью вы посещали этот далекий город. Вы сумеете сегодня же вернуться в Кейптаун и продолжить свои прямые обязанности. Я не знаю, чем и как смогу вас отблагодарить, но верю, что совместные дела долго не забываются. Передайте мистеру Маккинрою от меня и Сен Ю искреннюю признательность за помощь и в деньгах, и во всем остальном, за положительное участие в судьбе таких серых и неприметных людей, как мы.

Опыт комиссара давил на психику месье, чтобы продолжить сопровождение, но вовремя вспомнил предостережения эксперта относительно выполнения требований, которые может поставить Рус: "лишнее слово для монахов-это всегда вызывает подозрения".

— Ну что ж, сеньор Рус, благородный монах, если вы решили, что сейчас нам пора расстаться, пусть будет так. Вот вам еще пачка долларов от мистера Маккинроя, так как денежные лишения ваши еще долго не прекратятся, и Китай совсем не близок от этого места. От меня на ваши расходы вот эти две пачки. Я знаю, что у вас не принято расспрашивать что-либо, не относящееся к делу, но прошу вас, если будете когда в Бразилии, заезжайте ко мне. Я буду всегда рад встретить вас в своем доме. Эти наши совместные дни на корабле, когда-нибудь, будучи на пенсии, я интересно опишу. Такое в жизни выпадает один раз.

Я счастлив, что и в моей судьбе произошли вещи неординарные, полезные для наших судеб. А еще, я знаю по опыту, если такие птицы очень высокого полета, как мистер Маккинрой, хотят, чтобы вы выжили в этой никому непонятной неразберихе, значит что-то интересное и захватывающее ждет вас впереди.

Сен Ю, медленно, с помощью Дины вылез из машины. С киечком, но с таким же сохранившимся острым взглядом, неумело улыбаясь, наблюдал за разговорчивым французом и братом.

Месье Боднар, сотрудники полиции мягко пожали руку еще совсем слабому монаху. Попрощались с Русом.

— И все же это мои лучшие прожитые дни, — слезно сорвался месье, — я так сначала вас опасался. Сэр Маккинрой был очень точен, описывая вас.

И все же он не сказал большее: что вы не только превосходные бойцы, но и очень нормальные порядочные люди, благодаря которым мир еще окончательно не впадает в разгульное времяпребывание в этой осветленной части бытия.

Они обнялись. Месье Боднар, не стесняясь, полез за носовым платочком.

— А почему эта скромняжка Дина не подойдет и не обнимет старину Боднара? Что я ей не так сделал?

Девушка раскраснелась и сама не могла сдержать своих непослушных слез.

— Я буду тебя ждать в Паулу, дочка. Я обеспечу тебе твое будущее.

И для приюта построим обширный пансионат. Раньше я для себя жил, теперь смогу другим помочь. Мистер Маккинрой нам поможет.

Полицейские еще долго стояли на дороге, смотрели вслед стремительно удаляющейся машине.

А автомобиль с монахами и Диной на большой скорости, не сбавляя оборотов, свернул с трассы на Порт-Элизабет на ровное шоссе, ведущее в Дурбан.

И об этом пока еще никто не догадывался.

Глава тринадцатая

НЕНАПИСАННОЕ ПИСЬМО

Лейтенант Хо, стараясь не оглядываться и сохранять внешнее спокойствие, открыл калитку, вышел на у лицу. Закрывая массивную дверь, позволил себе искоса осмотреться, вынуть пачку сигарет.

Прикуривая, также непринужденно покрутиться, внимательнее окинуть взглядом по сторонам. Не спеша побрел по улице.

Полковник Чан, сам не опасавшийся подобных дел, за своего подчиненного все же волновался. Но, наблюдая внешне сохраняемую выдержку и хладнокровие лейтенанта, понял, что у Хо все прошло нормально. Тихая, безлюдная улица не тревожила. Редкие прохожие сонно бродили со своими головными проблемами и менее всего озирались по сторонам. С другой стороны улицы где-то находился майор Вэн, тоже присматривал за местностью и подходами. Сзади, за машиной полковника, второй лейтенант. Похоже, все удачно. Чан моргнул задним светом. Через полминуты на заднее сиденье уселся лейтенант Хо. Полковник медленно тронул машину. За поворотом их догнал второй лейтенант. Через пять минут, уже за городом, их нагнал на мотоцикле майор Вэн. Бросил уже ненужный мотоцикл в кустах, юркнул на переднее сиденье рядом с полковником. Теперь «Тойота» понеслась на завидной скорости в сторону побережья.

— Ну вот, за два месяца хоть одно полезное дело сделали, господа-товарищи, — удовлетворенно итожил пребывание в Бразилии Чан. — Но монахи молодцы. Демонстрация-их незабываемый латинский аккорд. И Динстон злюч, как старая водяная крыса. Кого он только не привлекает в свои обороты. Даже полицейских.

С заметной усталостью в голосе бросил лейтенанту Хо:

— Там у тебя все по расписанию?

— Как приказано, товарищ полковник. Всю обойму в голову. Если там имелись мозги, жить не будет.

— Не должен, — согласился начальник. — Этот капитан Луис из "эскадрона смерти" — одна из самых мрачных фигур, наверное, во всем Паулу. Эта такая же сволочь, как и Динстон. Эти полицейские из «эскадрона» имеют недоказанный, но очень длинный список и служебных, и криминальных преступлений. Майор, — обратился к мирно сидящему рядом Вэну, — это точные сведения, что монахи отплыли в Кейптаун?

— Насчет Руса и раненого точные. А где остальные, неизвестно.

Лайнер сейчас уже, наверное, в порту стоит.

— Сошли на берег?

— Должны. Но последних точных сведений по Африке я не. знаю. По времени корабль уже сутки, как у берегов Африки.

— Дай бог, чтоб все так и было.

— Если мистер Маккинрой так захочет, то так и будет? А иного у нас пока нет оснований предполагать.

— Самое худшее и для нас, и для монахов, и для мистера осталось в особнячке у полицейского.

— А что мы теперь отпишем шефу?

— О-о, на этот раз мы ему очень скромно напишем, но многозначительно: как отбитые испанцы. Напишем: "Над Индией чистое небо". Все ясно и ничего не понятно.

— Шефу трудно дается аллегория.

— Наш друг Линь ему поможет. Да, я думаю, шеф уже и сам научился понимать нас по письмам. И еще, — о чем-то задумавшись, засерьезничал полковник, — Маккинрою раньше я не очень верил. Но, выходит, порядочный мужик. Откуда у него столько информации. Нас высчитал, как кроликов.

Если он так крепко и конфиденциально держит все наши теневые и нелегальные структуры, то наша служба ничего не значит по сравнению с американской.

Лейтенанты и Вэн в разноголосье, но внятно подтвердили выводы начальника.

— Люди работают за деньги, — рассерженно давил Вэн. — У янки их вагонами. Что стоит Маккинрою купить информацию. Ему в рот смотрят даже противники. Он никого не обижает, не закладывает. Решает свои задачи при помощи денег и все.

— И, заметьте, очень ловко все это он делает. Неброско, спокойно, как мелкий дотошный дипломатический клерк. Но, в Китае ему подобное делать гораздо труднее. Хотя и там он тогда не проиграл. Умеет ладить со всеми.

— Что труднее, то труднее, — поддержал Вэн. — Но люди бегут из Китая в разные страны, в Штаты тоже. И там уже наша сверхсекретная информация добротно комплектуется и пакуется в архивах.

— Она устаревает.

— Не так уж она и устаревает, — чего-то распсиховался Вэн. — Тем более, что у них остаются родственники в метрополии. И согласно долларовым вливаниям, информация стабильно поступает в американские арсеналы хранения.

— Ты меня доконаешь, — по-отечески внушал Чан. — Точно так же я шефу постоянно намекаю на наши слабые неоплаченные структуры. А он все мне твердолобо утверждает, что люди должны на идейной дорожке стоять: и работать, работать, работать.

— Не без, этого.

— Не умничай. Деньги укрепляют идею в душе. Лучше продумай, как этот вопрос умело поставить перед министерством.

— Мы не сумеем до конца быть логичными.

— А кто за нас сумеет быть логичным? — резко вскрикнул Чан, — будто и не было до этого ликвидации капитана Луиса и китайцев интересовало только их внутриведомственная проблема. — Скажи мне лучше, куда Рус двинется из Кейптауна?

— Даже близко себе не представляю.

— Что нам тогда дальше делать? Миссия в Бразилии подошла к неудобному окончанию для нас. Но что делать: и нам нужно где-то круто поработать.

— Самое логичное для нас-это живо сматываться отсюда. Досточтимый сеньор Луис недолго будет смердить в одиночестве. Завтра его найдут.

Только в Индии я смогу успокоиться и уверовать в то, что мы благополучно оторвались от нашего совсем непривлекательного прошлого.

— Что, друже майор, нервишки шалят?

— Непривычно. Не наш профиль.

— С чего это ты взял, что не наш. Чистюля. Зато по совести, господин мандарин, — твердо отметал всякие сомнения полковник. — Хоть одно дело полезное сделали для общества за эти два месяца, что мы здесь просуществовали. А письмо шефу в Индии напишем.

Часть V

Глава первая

Несусветно кричащий, дико орущий беспорядочный Бомбей так давил на детскую психику Дины, что она, мелко перебирая ногами, робко шла за Сен Ю, не столько поддерживая его, сколько сама, вцепившись в его рукав, и пряталась от сутолочно спешащего и не каждый раз тактичного люда. Монах шел степенно, неторопливо. Он уже более-менее окреп для ходьбы, но еще недостаточно для быстрой и бодрой походки. Его острый взгляд не позволял усомниться в его возможностях. При движении он опирался на прочный резной киек. Пистолет имелся и у монаха, и у Дины.

Но для девушки это была больше страшная железная игрушка в дамской сумочке, нежели предмет защиты. Сам Рус находился где-то позади.

Напялил странную шляпу местного покроя и бдительно контролировал передвижение парочки до ближайшей гостиницы.

Но Бомбей не был бы Бомбеем, если бы к такой внешне хилой парочке не подскочила бы тройка юнцов с наглым требованием поделиться наличными. Но и Сен Ю не был бы им, если бы молниеносно не шандарахнул первого по голове жесткой палкой. Парнишкам этого хватило, и они куда-то быстро исчезли. Через минуту-другую появились увальни повзрослев и поздоровее. Дина изрядно напугалась этих сомнительных рож. Но со стороны вовремя и неожиданно появился Рус и, не разговаривая, не спрашивая, кто и откуда, влепил главарю в морду такую оплеуху, что тот покатился на метров пять в сторону. И уже в ближайшее время совсем не думал подниматься. Второй крутомэн выхватил большой раскладной нож из кармана и наставил на Руса. Рус пошел на него, как на пса дворового. Тот отступал, отступал, убыстряя шаг и убежал вместе с остальными в ближайшую подворотню, оставив главаря валяться у грязной стены дома, обильно облепленной навозными мухами.

В отеле скоро оформили номер, и Сен прилег на кровать, мысленно медитируя по восстановлению своих сил. Рус спустился в ресторан заказать ужин в номер и самому перекусить.

Пятеро невысоких крепких индусов вальяжно вошли в зал на правах истинных хозяев заведения. Надменным взглядом слепой змеи окинули помещение, остановились на Русе. Степенно подошли к столику.

Приценились.

Рус также слепо смотрел в зеркало за их спинами, готовый уловить малейшее опасное движение незнакомцев. Много наигранной вычурности было в их повадках: чисто индийское кино.

— Сэр, вы господин Рус? — удивительно вежливо, совсем не соотносясь к внешнему поведению, спросил самый старший из них, моложавый, но по глазам видно, что человеку за пятьдесят.

Монах молчал, отрешенно глядя в зеркало.

— Меня уполномочили передать вам добрые пожелания от настоятеля Шао, господина Дэ, Коу Кусина. Они просили уведомить вас, что мы должны помочь вам добраться до Дангори, а там через границу в Тибет.

Это было в принципе логично, но совсем неожиданно для Руса. Он не знал, что ответить. Молчание затянулось. Глаза его становились суше.

Наконец старший догадался о причине замешательства, поторопился развеять сомнения.

— Сен Ю знает меня лично. Он уверит вас в нашей надежности.

Вот это уже было логично, но Рус не торопился с. выводами.

— Брат еще очень слаб. Может статься, что с памятью у него тоже слабо, и он не признает вас.

— Не сомневайтесь, брат Рус. Мы с Сеном, Хан Хуа много времени в молодости провели в горах. Много обучались, много спарринговали. Мы из родственных монастырей. Я помню вас маленького еще в пятьдесят первом году в далеком Шао.

Рус не знал, что делать, что ответит. Излишняя предосторожность Дэ удивляла, но и знание таких скрытых имен даже в их монастырях, как Коу, Хуа, Сен Ю давала некоторые основания верить пришедшим. Но здесь, в Индии, наверное, уже не имелось тех трудностей, чтобы появиться кому-нибудь из монастыря. Одна граница-и та в своих горах. По ней Рус уже прошел три года назад. Путь, конечно, не легкий.

— Но вы, господа, — монах тоже теперь старался говорить учтиво, но не теряя их из виду, — не смогли бы мне объяснить, почему братья не удосужились нас встретить, если им известно наше месторасположение.

— Увы, только частично. Группа Коу совсем недавно прибыла в Сингапур и еще планирует дальнейшее передвижение. Группа Вана тоже сделала большой крюк, но уже через Тайвань.

— Как? — неподдельно вскрикнул Рус, — Ван был в Бразилии?

— Несомненно был. Это он предугадал провокации Динстона с демонстрациями, знал, что и вы можете быть втянуты в американскую авантюру. С целью противостояния он и прибыл в Бразилию. Но судьбе было угодно отдалить вашу встречу. Полицейские облавы заставили монахов сразу покинуть город, а нападение на Сен Ю кардинальным образом изменило и ваши планы.

— Вы почти все знаете, — задумчиво проговорил Рус — А откуда братьям известно, что я здесь?

— Наверное от мистера Маккинроя: раз настоятель просил и от него передать вам и Сен Ю наилучшие пожелания.

— Занятно, — после некоторого молчания продолжил монах. — И все же, почему никто из братьев не прибыл сюда? Есть же самолеты, поезда.

Старший присел на стул, пригнулся к Русу, тихо заговорил:

— Недавно было совершено вооруженное нападение неизвестной группы на южный монастырь, и все общины монахов брошены сейчас на перегруппировку сил и решение задач усиления обороны монастырей.

Рус уже ни на кого не смотрел. Эта новость была для него, как удар молнии в родной дом. Он знал теперь, что, обязательно должен быть в монастыре и сейчас решал проблемы дальнейшего продвижения к границам Китая.

Из задумчивости его вывел голос старшего.

— Господин Рус, нам всем желательно не медлить.

— Скажите, господа, в какой степени опасность от Динстона и его конторы может угрожать нам здесь?

— Такая же как и до этого. Настоятель тоже упоминал имя названного вами американца, как самого опасного субъекта. Когда ваш корабль из Дурбана подошел к нашим берегам, он появился в делийском посольстве, и мы сразу же взяли его под наблюдение. У нас много толковых и преданных людей. И он без нас шагу не сделает в Индии. Мы и вас еще на корабле уже охраняли. С лоцманом и таможенниками поднялись на судно пятеро наших парней. Порт, берег все было под наблюдением. Трудностей нам это не составило. Мы знаем в Бомбее всех полицейских, всех стукачей, всякие борзые и амбициозные группировки. Американское посольство знаем. И, если кто-то новый появится возле вас, мы его сразу вычислим.

Но пока все нормально.

— Удивительно: я так привык к чужим глазам за спиной, что ощущаю неловкость при их отсутствии.

Индийцы тоже улыбнулись.

— Спасибо за новости, господа друзья. Вам, — обратился он лично к старшему, — наверное следует пойти со мной, а ваши люди пусть перекроют этажи. Пока я не дошел до монастыря, я не имею право на необоснованный риск и расслабление.

Старший кивнул в знак согласия и, немного погодя, добавил:

— Несомненно, брат Рус. Здесь, в Индии, начинается зона непосредственных интересов преступных «Триад». В любом случае и нам нельзя уповать только на везение.

Глава вторая

Сэр Маккинрой через своего доверенного агента пригласил месье Боднара в посольство. Это в какой-то степени успокоило все еще настороженного француза, но все же он счел своим долгом тактично спросить:

— Господин Маккинрой, у меня сохраняются опасения насчет своей жизни и хотелось бы, чтобы вы прояснили мне ситуацию с моим будущим.

Эксперт хоть и был как всегда задумчиво спокоен, но легкая ироническая улыбка коснулась его лица после вопроса комиссара. Это конечно путало месье и давало пищу для различных умозаключений. Но эксперт, не торопясь, давая всякий повод для размышлений, успокаивал полицейского.

— Сеньор Боднар, ваша главная неприятность, о которой, я думаю, вы более печетесь, самоустранилась.

— Какая? — не догадываясь, на что намекает американец, воскликнул француз.

— Та, что вы считаете для себя самой опасной. Она приказала долго жить.

— Кто приказал? — как одураченный, все еще не врубаясь в подтекст эксперта, глупо таращился комиссар.

— Ну, я не мог слышать его последних слов. В газетах на первых полосах сообщено, что полицейского нашли с семью пулями в голове. Хотя экспертиза установила, что первая была достаточно смертельной.

— Я что-то не могу вас понять, сэр, — ни о чем не догадываясь переспрашивал месье.

— Я тоже ничего не понимаю. Но сеньора капитана уже со всеми полагающимися ему почестями похоронили.

— Луис? — начал о чем-то догадываться комиссар.

— Да, месье, сеньора капитана Луиса нашли мертвым.

— А кому он был нужен? — как дотошный репортер, ведущий частное расследование, почему-то начал расспрашивать Боднар.

— На этот счет ничего не могу сказать. Идет следствие, и пока еще никаких ниточек в деле не задействовано. Я лично было договорился о переводе капитана в северные провинции для продолжения службы. Но тут такая новость, что моих усилий не понадобилось для обеспечения спокойствия в вашей дальнейшей службе.

— Вот это новость. Вот это да, — начал потихоньку приходить в себя комиссар. — Никак не ожидал.

— А кто ожидал? Все очень неожиданно и загадочно.

Наконец и француз понял, что его немного разыграли, и он в излишних эмоциях, как мальчик, совсем не к месту спрашивал то, о чем ему напрямую никогда не скажут. Он сконфуженно махнул рукой, показывая, что одурачен немного.

— Сэр, не могли сразу по-простому сказать. А то я совсем запутался, кто для меня неприятность. Слишком много их у меня.

— Ну, я думал, что после круиза у вас имеется только одна неприятность. Поделитесь ими, и мы вместе подумаем. Какой сок предпочитаете, месье сеньор?

— А-ай, любой, — спокойно и уже удовлетворенно протянул француз. — Лишь бы холодный и не кислый.

Маккинрой поставил на стол несколько бутылок с разными этикетками.

— Думаю, месье Боднар, я вас достаточно успокоил этой новостью.

— Еще бы, — большими глотками осушая бутылку, молвил француз.

— Хотелось бы услышать ваш рассказ о монахе.

— О-о, сеньор Маккинрой, здесь простыми словами не отделаешься.

Около них такая аура многозначительности и недосказанности, что только детективные романы строчить.

Американец больше не перебивал француза, понимая состояние восхищенности собеседника.

— Ничего не знаю, но то, что знаю, звучит так. Пока я вышел на монаха, в четырнадцатой каюте бесследно пропали пятеро боевиков немцев. Поймите мое состояние. Я, имея почти всю информацию на корабле, с первых дней сталкиваюсь с непонятным, необъяснимым, загадочным. Исчезли пятеро и никаких следов. Зашевелились наци. Каюту вскрыли, людей нет. Документов тоже нет. Только растертая кровь на полу. У всех испуганные глаза. Ни спросить-ни ответить. Работаем вместе с сотрудниками службы безопасности фирмы, которой принадлежит сей лайнер. После, пока я все еще планирую и рассчитываю, как с Русом организовать полноценную сохранность раненого, двое полицейских из «эскадрона» также неизвестным образом исчезают в своих каютах. Никто ничего не видел, не слышал. Но кровь на полу осталась. Теперь после этого случая, кроме монаха, подозревать в принципе было некого. Внешне я успокоился. Но потом начал подумывать, что кто-то пятый на судне.

Что интересно: детективы службы охраны корабля и меня, комиссара, начинают подозревать и опрашивать. Но здесь у меня дипломатичнее получилось, и нить следствия в свои руки взял я. Но прошла ночь: от ядовитых стрел погибают двое телохранителей одной молодой филиппинки, китайки по происхождению. Красавица писаная. И строптивая, дальше некуда, резкая, гордая. Слов нет-женщина редкой породы. Трупы ее людей обнаружены прямо под лестницей на палубе люкс. Еще теплые, трепещущиеся в предсмертных конвульсиях. Но на этой палубе раненый монах. Не могу понять: что может быть общего между охраной китаянки и далекими от общений с людьми аскетами. Но сейчас понятно, что и Рус, имея также какую-то свою информацию, не дремлет и планово избавляется от возможных противников. Мадам в страшной истерике. Обстановка на палубах судна скрытно и постепенно накаляется. Больших усилий стоит сохранить известность происшедшего только между небольшим кругом служащих на корабле. Все конфликтующие группировки напряжены и готовы каждую секунду сорваться. Никто ничего не знает, не подозревает, но все всего боятся, насторожены и готовы к драке в любую минуту. Тут мне и приходит в голову, пользуясь нагнетаемой ситуацией, натравить полицейских на боевиков наци. Идея получилась, но немного раньше, чем я планировал, и немного не так, как я предполагал. Опять же из лучших и логических убеждений предупредил нашего брата монаха Руса. Как и должно быть в таких случаях, когда все идет на авось, события выходят из-под контроля и дальнейшие действия принимают массово-кровавый оборот. Погибают еще шестеро полицейских. Только трое из всей группы по вероятной случайности остались в живых. Тринадцать боевиков отправились гурьбой на тот свет. И неизвестно, сколько из них ранено.

Хорошо, что Рус сразу вернулся в каюту и предупредил меня. Мы быстро снесли трупы в морг, вымыли ресторан, сменили мебель, драпировку стен, зеркала. Короче, сумели сохранить пассажиров в неведении того, что случилось на лайнере. В ином случае паника могла подняться такая, что судно от страха перевернули бы ошалевшие пассажиры. И тут, я уже могу с полным основанием утверждать, не обошлось без ловкого содействия монаха. Такие потери… В Африке я уговорил его сразу после переливания крови Сен Ю мчаться в Порт-Элизабет. Он охотно согласился.

Но на развилке перед городом попрощался со мной. По моим сведениям ни на один из кораблей или самолетов в городе ни он, ни его брат-монах билеты не приобретали. Он опять увел нить логики в сторону.

— Спасибо, месье Боднар, кратко, внятно, полезно. Кое-что я могу дополнить: Рус не поехал в Элизабет. Он свернул на Дурбан. Видите, до конца он никому не доверяет.

— И знаете, что интересно: в разговоре он никогда не отрицал моих предложений. Вроде бы как соглашался, но потом… я, как всегда оставался в несведущих. — Но вы согласитесь, месье, он всегда верил в той степени, в какой позволяла обстановка. Он всю жизнь в напряжении.

Не хочет лишний раз подозревать тех, кто ему помог. От Дурбана до Бомбея, как мне известно никаких происшествий с ними не случилось, кроме как от подвыпивших джентльменов, слишком рьяно пристававших к девушке. На некоторое время он оторвался от преследователей Динстона.

— Неужели монахи уже в Индии?

— Да, комиссар. Но сейчас меня интересует, как он отреагировал на ваши слова обо мне.

— Вы знаете, — француз наморщил лоб, — словами ничего не сказал. Но по глазам понял, что предупреждений к вам не имеет.

— Что ж, это уже хорошо. И у вас все лучшим образом сложилось.

Проблемы исчезли. «Эскадрон» понес очень чувствительные потери, и первое время они будут находиться в прострации. А дальше, если они засуетятся, дайте мне знать. Наш общий приятель, майор Рэй заставит их работать на конституцию.

Уже, позже, в машине, комиссар с некоторой профессиональной завистью подумал: "Мистер Маккинрой в курсе всех дел и в Южной Америке, и в Африке и вот сейчас в Индии. Вот контора: все знает и все вовремя делает".

Глава третья

Мадам Вонг с материнской печалью и нежностью долго смотрела на усталое и совсем отрешенное лицо своей единственной любимой дочери.

Она догадывалась, материнское сердце не обманешь. Догадывалась обо всем, что желает рассказать ей, поведать ее любимое дитя.

— Мамочка, — сбивчиво и смущаясь самое себя, затараторила дочь, — если бы ты знала, какой ужасный зверь этот монах. Он одним ударом убил такого здорового мужика, что ты представить себе не можешь. У того кровь пошла из груди. Как это?!.. Ты даже не знаешь как! Такое видеть?

Ой. А на корабле? Два наших телохранителя оказались зверски убиты. И я думаю, что это дело бандитских рук монаха. Что я пережила. Это ужас.

Это демон ужаса. Там, где он, там все время пропадают или погибают люди. Стрельба. Кровь. Постоянное напряжение. Впереди какая-то серая бездонная пропасть. Каждую секунду ожидаешь что-нибудь трагическое.

Уже в Кейптауне ходили слухи, что на корабле погибло около тридцати человек. А его черт раненый жив. Жив! И никто того не тронул. Почему другие погибают? Ничего не понятно. Он какой-то не такой. Не от мира сего. Я подсела к нему в ресторане. И что же? Он же тупой. Деревянный.

Ему глубоко все равно-красивая ты или нет. У него глаза… У него пустые глаза. У него нет глаз. Ты, мамочка, была сто раз права. Зря я только нервы потрепала и деньги потратила. Столько страху натерпелась и только для того, чтобы понять, что он мне не пара. А пока до Африки доплыли, я думала, что не переживу. Каждая секунда, как набат по голове. Я никогда не представляла, что где-то могут так убивать.

Стрелять. Где полиция? Где власти? Все сходит преступникам с рук.

— Доченька. Милая, — мать нежно привлекла к себе свою взрослую дочурку. — А кто в этом мире не преступника-Поцеловала ее в лобик. — Но я так, к слову. Ты ничего не слышала о нем. Мне рассказывали, что он совсем не глуп. Кое-чему выучен. Стремится много читать.

— Ты что, мама? Разве образованный джентльмен, мистер, месье, сеньор, кабальеро наконец, могут так жестоко действовать?

— Ты очень желала уничтожить свою маленькую соперницу. Еще совсем девочку, ребенка. Это ты считаешь в порядке вещей. А для других это преступление.

— Но она мне мешала!

— А ты ей не мешала?

Голос мадам прозвучал с глубокой и печальной иронией. Но дочь не поддавалась логичной сентиментальности.

— Кто она? А кто я?

— А кто ты? Твое личное благополучие и то, кто ты есть сегодня, тоже зиждется на тех огромных деньгах, которые весьма щедро окрашены кровью и обильно политы слезами людей. Ты выросла эгоисткой больше, чем я. Тебе можно-другим нет. Если жить только по этой психологии, то выше животного не подняться в своем бытие. Еще злобно наговариваешь на монаха. У него жизнь такая. Его загнали в эти жестокие условия. Ты на лайнере «люкс» чуть не умерла со страху, а он уже несколько лет так живет, преследуемый некоторыми могущественными силами. И он, между прочим, не озлобился на людей. Не стреляет куда ни попадя.

— Но ты сама меня отговаривала тогда.

— Я и сейчас стою на этой позиции. Я знала, что тебе, еще эгоистичному ребенку, не под силу понять аскетичную натуру монаха. Ты же в мужья себе его выписывала. Еще меня оскорбляла.

— Мамочка, ну ты же знаешь, что я не хотела. Я же не со зла. Так, с обиды.

— Пока не научишься уважать людей, всегда будешь легкомысленно эгоистичной. Знай и помни, что кроме мамы, никто тебе угождать не будет. Научись понимать других, тогда и тебя поймут. А у монаха жизнь — рок. Чем-то не пришелся он властям в семидесятом. Все у него пошло наперекосяк. Все время в бегах. И странно и непонятно: преследуемый властными и могущественными силами, он не убоялся везти раненого на корабле. Ты там напугалась, а он выжил и товарища невредимым вывез.

Что, конечно, не менее странно. Похоже, за его спиной не слабее боссы находятся. Иначе, по логике опыта и подобных событий, он давно должен быть ликвидированным. Потому нам, дорогая, так не везет с ним. Он принадлежит совсем иным кругам: и, похоже, более высоким.

Дочь все еще продолжала всхлипывать и причитать. — А я так боялась.

Сидеть в каюте и знать, что кто-то может ворваться, убить. Мамочка, ты такое не переживала-это кошмар. Да пусть он пропадет пропадом. Он же любого может убить. У него нет ни сердца, ни души.

— А у меня, доченька, сведения, что никого из обывателей он еще не убил. Даже из представителей власти. Знаешь, я все еще надеюсь приобщить его к нам. Он не опасен, если ничего против него не предпринимать. — Не нужен он нам.

— Не сейчас, конечно. Придет время, ты успокоишься. Станешь взрослей, серьезней.

— Ты что? От него детей иметь! Никогда! Наконец мадам позволила себе непринужденно засмеяться.

— Ты же так хотела. Даже мать обзывала. Уже и не помню, как.

— Это было очень давно. Целая вечность прошла. — Ты думаешь, я тебе его в мужья проталкиваю? — А куда еще?

— Дуреха неопытная. Он не понимает цену деньгам. Это его одно из важнейших особенностей. Он не подкупен. Он незаменим, как поверенный в делах, так и в телохранителях.

— Все равно страшно. Мало ли что у него в голове. Сорвется сдуру, разорвет на части. Это ж доисторический дикарь.

— Не преувеличивай зря. Это уже твои собственные страхи, ничем не обоснованные. Все обошлось хорошо. И ты стала умней, осторожней.

— Ага, когда страшно, осторожней нехотя станешь. — А где он, доченька, сейчас? — В Индии след утерян нашими агентами. — А где в Индии?

— В Бомбее. Там невозможно уследить. Какие-то индусы к ним пришли. Ночью все исчезли. Людей у нас мало, а индусов человек сто на машинах и все в разные стороны поехали.

— Сейчас это уже не так важно. В настоящий момент он скорее всего в Китае. У монахов много союзников в приграничных районах. Русский пожил среди людей довольно продолжительное время. Это должно потянуть его к цивилизованному быту. Повременим. Пройдет время, он снова появится. Кое-что новое узнает. Жизнь и время меняют людей.

— Ха! — саркастически тявкнула дочь. — На этого не похоже, чтобы жизнь как-то положительно влияла. У него ума всего на одну расчетную книжку.

Кроме Будды, наверное, ничего не читал.

— Ты уже сама начинаешь утомлять меня своей примитивностью. Нельзя так на вещи просто смотреть. Человек-это целое ярмо предрассудков. А у тебя целый вагон неверных представлений о людях. Дочь фыркнула недовольно: — Опять ты, мама, за старое взялась. — Не говори тогда, не подумав. И не смотри на все только со своей, еще не высокой колокольни.

Дочь надулась и обиженно выпорхнула из комнаты. Но мать это никак не обидело. Она видела, что последнее плавание шокирующе подействовало на ее дитя. "Такие потрясения только на пользу" — удовлетворенно подумала она.

Глава четвертая

"Во мне есть ты.

Тебе, мой друг, обязан

В душе моей, воскресшему теплу.

Во мне есть ты.

И я покорно счастлив,

Земную ощущая доброту".

РАЗБОЕВ Сергей.

— Я хочу остаться с тобой, — чуть слышно доносилось из уст Дины.

Рус, все еще по простому, не вникая в подтекст сказанного, по-соседски спокойно отреагировал.

— Это не нужно, Дина. Дальше мы справимся сами. Сен уже окреп. Твердо ходит.

Дина с резко вспыхнувшей болью в глазах прямо посмотрела на далекого для нее сейчас монаха.

А ты зачем пойдешь? Индусы сами знают, куда вести твоего товарища.

— Дина, это мой брат: по духу, по жизни. Я ведь тоже монах.

— Ты, монах? — с отчаянным неверием в голосе молвила девушка. — Какой ты монах? Ты никогда не молишься. Да и Сен китаец. А ты?

— Я с двух лет воспитывался в монастыре. И то, что я оказался в Америке, это и есть мои монашеские превратности судьбы.

Дина всплеснула руками, отгоняя от себя сказанное.

— А я все думала, почему ты не такой, как все: нелюдимый, угрюмый, замкнутый. Все сам себе что-то на уме. Только дети и могут тебя понимать.

Рус вспомнил приют, забыто улыбнулся.

— А я и есть еще самый настоящий ребенок. Но, если меня дети понимают, почему я угрюмый?

— Если б ты видел себя со стороны?

Сожаление в словах было столь искренне, что Рус автоматически кивнул.

— Может быть.

— А почему ты сразу соглашаешься? Тебе, что, это приятно?

Рус отвлеченно пожал плечами.

— Мне все равно. Мне не жить среди людей.

— Почему не жить? — снова с болью в голосе вспыхнула Дина. — Зачем же тогда жить?

— Вот я и начал сомневаться в верности бытия, — негромко прошептал Рус, думая о чем-то очень далеком и глядя куда-то в только ему известную даль.

— Ты, наверное, заболел?

Рус махнул рукой.

— Дина, ты опоздаешь на самолет. Вот билеты, деньги. Передай всем в приюте привет. Пацанам особенно.

— Никуда я не поеду! — истерично взвизгнула девушка. — Сам вези деньги и передавай приветы!

— Дина, — чисто по-деревенски, не понимая, в чем, однако, дело, продолжал по-отечески увещевать монах, — наверное, ты заболела. Если боишься на самолете, возьмем билет на корабль. Будет у тебя сопровождающий.

Девушка беззвучно заплакала. Ее крупные слезы обильно катились по щекам, плечи надрывисто вздрагивали и неподдельное горькое рыдание далеким, родным теплом чувствительно коснулось скрытых глубин души монаха. То, что никогда до этого не посещало его на протяжении всех прошедших дней.

Рус, виновато поглядывал на плачущую Дину, не понимал себя: ее милое, по-детски наивное и искреннее личико сильно бороздило глубокие тайники его души, и перед глазами вставала яркая картина первых проблесков детской памяти. Он вспомнил себя, тянущим мать за руку: ее предсмертный, запоминающийся в желании жить, образ. Ее слезы. Это все очень давнее, забытое и родное таким мощным ностальгическим чувством охватило его, что он не смог стоять. Присел, на первую попавшуюся подставку. Обреченный на долгое одиночество, он не умел думать о себе, о своем прошлом и будущем, готовый принять смерть от первого, рокового случая. Жизнь шла по странному подлому накату, направление которого объяснить было невозможно. Душой болея за каждого обиженного и униженного, опасался к ним приблизиться в душевном сострадании.

Семейность, родственность была только монашеской: аскетическая простота с такой же аскетической жесткостью. И вот сейчас, неумело поглядывая на Дину и не зная, что ей сказать, ощущал, что что-то горячее начинает жечь внутри, болезненно ломать годами затвердевшую структуру миропонимания и мироощущения. Это новое, материнское от нахлынувшей памяти жаркой всеохватывающей волной наполнило его и уже не покидало. И вся эта детская глубинная нежность, липко коснувшаяся его, сдерживалась суровой действительностью и опасностью бытия.

Дина вдруг перестала плакать. Не поднимая больших глаз, с состраданием объясняла Русу:

— Ты переродился. Из человека превратился в бродячую гиену. Жадную до смерти. Твоя жестокость, хоть и объясняется защитой, но она создала из тебя нечеловека. Ты убийца: самый натуральный. Ты уже не можешь и не хочешь понимать людей. У тебя, как у вида, сохранилась только общая жалость к человечеству. Но на самого человека тебе наплевать. Ты робот, кукла, киллер. Ты становишься опасен для людей. Тебе необходима семья, жена, чтобы ты очеловечился. Иначе тебя ждет смерть, как у брошенной подворотней собаки. Дина замолчала, но слезы продолжали литься по ее горячим щекам.

Рус никак не ожидал услышать из уст четырнадцатилетней девушки такие глубинные измышления. Он признавал правоту ее слов, но они как бы к нему не относились и он в оправдание ничего сказать не мог.

Услышанное все же заставляло задуматься по-новому, иначе оценить прожитое и проделанное. Ему, как тогда, в двухлетнем возрасте, хотелось спросить о вспыхнувшем и оставшемся тлеющей спичкой в памяти.

Те, кто убил его мать и отца, в какой степени они были человеки? Но знал: и Дина не ответит, и он долго будет мучиться вопросом, который бередит умы мудрецов. Жесткая действительность не признает мудрости, тем более милосердия. Это можно понять, но невозможно объяснить.

— Дина, — заговорил Рус, не зная, как он продолжит свою мысль, но говорил то, что выходило спонтанно из его души, — ты напоминаешь мне мою мать, которую я сейчас вспомнил умирающей. И этим ты очень близка мне. Я бы хотел, что бы ты была рядом, но я не имею права распоряжаться чужой судьбой, подставлять под опасность лишения жизни.

А мне для удовлетворения внутреннего состояния вполне хватает, что я смог помочь брату по несчастью, что смогу помочь тебе, чтобы ты была дома и была там счастлива. Мне моя жизнь менее всего доставляет полноту существования. Я уже не жду чего-то большего. Давно готов к смерти. И меня не волнует, как меня пристрелят. Свое полезное в жизни, что смог, я сделал. Мое место в горах. Меня еще, наверное, ждет на крутых склонах вечный Гу-ру. Если я дойду туда, то может быть найду свое философское успокоение. Ты права: наверное я уже не могу называться человеком. Слишком много крови на моей тропе. Но убивать каждый раз, даже за правое дело, мне становится труднее. Мне надо уйти туда, где я не опасен. Это горы. Это мои духовные отцы. Это вечный Гу-ру.

— Что ты говоришь? — снова с надрывом запричитала девушка. — Что ты наговариваешь на себя. Ты еще не растерял свой разум. Ты должен жить среди людей.

— Мне это не дано. Как не дано было с первых дней осознанья своего видеть родных, видеть людей, у которых счастье — это семья, дети, родные. Страницы моей жизни никчемно запачканы кровью других судеб. И все тепло моего существа, наверное, осталось там, с матерью. Я во многом не понимаю себя, того, что делаю. Я даже не знаю, что смогу сказать настоятелю о своих последних годах в Америке. Если я для этого рожден, то ошибка Всевышнего, что он сохранил мне жизнь тогда, когда я мог без страданий умереть рядом с родителями. Люди, противоборствуя друг с другом, отстаивают какие-то свои интересы. Я же никаких интересов не имею в жизни, а стреляю по ним, как запрограммированный.

Зачем это? Если я уйду от людей, прекратятся эти никому не нужные интриги, стрельба, убийства, горе. Я давно не смотрел спокойно на звезды. Забыл, как они мигают.

Рус надолго замолчал.

Дина повернулась к нему.

— Почему ты думаешь, что я буду тебе мешать? Я тоже люблю на звезды смотреть.

— Звезды разговаривают только наедине, — вспоминая свое, что-то очень далекое, совсем тихо ответил Рус.

— Видишь, ты можешь быть человеком. Я не буду тебе мешать, — еще тише проговорила девушка.

Монах снова пришел в себя, посмотрел на Дину.

Я для тебя сухое дерево. Тебе нужен человек, с которым ты будешь иметь счастье человеческого бытия: семью, детей.

— А я хочу быть только с тобой. У меня свое понятие счастья.

— Это временный, детский каприз, — как-то даже жестко для себя ответил Рус.

— Тебе нужны не звезды, а дети. В них глубина и широта всей Вселенной.

— Это не для меня.

Дина снова закрыла лицо руками, тихо заплакала.

— Это неестественно. А я знаю, как найти монастырь, — вдруг с детским вызовом воскликнула девушка.

— А кто мог тебе сказать?

— Не скажу.

— Если это Сен, то по его байкам ты можешь забрести куда-нибудь в Таиланд. Он всегда был интересным сказочником для нас.

— Не может Сен обманывать. Он раненый.

— Он не раненый. Он при смерти был. Бредил, а ты слушала.

— Сам ты раненый и бредишь. Монах. Горы. Нет в тебе тепла. От этого ты…

Дина, потупившись, замолчала.

— Дина, — Рус, стараясь не выводить ее из себя, мягко посмотрел на нее, — ты тоже какая-то не такая стала. Раньше из тебя слова нельзя вытянуть. Тихая была, незаметная. Я о тебе в приюте узнал только через неделю.

— А зачем ты меня тогда спасал? — с горечью и неподдельной обидой прошептала девушка. — Лучше бы меня убили.

— Ну вот. Ты уже в крайности бросаешься.

— Да, в крайности. И не надо было водить меня по магазинам и покупать платье.

— Но ты же просила.

— Да, просила. Ну и что? Тебе что до этого. Думаешь, мне нужны были эти тряпки? Я для тебя старалась. А ты звезды любишь, а людей нет.

Вдруг, она что-то вспомнила, побежала в соседнюю комнату номера гостиницы.

— Вот. А то я уже почти забыла, — размахивая маленьким конвертом, вбежала обратно. — От мистера Маккинроя.

Рус недоверчиво взял конверт. Бумага была лощеной, с гербом, большими печатями. Осторожно вскрыл его. Гербовая бумага, на которой было напечатано английским шрифтом, вызывала уважение.

"Уважаемый Рус, обращается к Вам с просьбой о встрече небезызвестный для Вас мистер Маккинрой. настоятельная необходимость встречи диктуется нашим желанием провести предварительные переговоры для соглашения условий будущих встреч с патриархами вашего монастыря. Все ваши предварительные условия будут приняты во внимание и соблюдены в дальнейшем. С почтением к Вам, — Сэр Маккинрой".

Рус сложил письмо, вложил в конверт.

— Ну что? — пытливо заглядывая в глаза, с нетерпением спросила Дина. Рус пожал плечами. — Этот джентльмен, о котором ты мне рассказывала, хочет встретиться.

— Это же прекрасно. Он всегда нам помогал. Он хороший. Он добрый.

Он знает, что делать.

— Мы сегодня отъезжаем к границам Непала. Пусть он нас в Китае находит.

— Зачем? — растерялась девушка, — Зачем отдалять встречу на неизвестное время? Может это что-то очень важное. Я уверена, что мистер Маккинрой хочет действовать на благо всем нам.

— Какие блага он знает? — иронично усмехнувшись, проговорил Рус и задумался.

В дверь постучали условным сигналом. Дина осторожно открыла. Вошли Сен и пятеро индусов. Рус показал монаху письмо.

— Наверное есть что-то важное в попытках мистера встретиться с нами. Может быть так будет лучше, — слабым еще голосом говорил Сен. — На границе напряженно сейчас. Тебе трудно будет. Мы с друзьями незаметно отъедем и заодно проверим погоду на таможне. Номер сдавать не будем.

Ты некоторое время еще оставайся, переговоришь с мистером американцем.

Может он и вправду хочет что-то дельное предложить настоятелю. От разговора отказываться не стоит. Все же он нам много помог. А потом ты следом перейдешь границу. Может даже Хан Хуа тебя встретит где-нибудь в Калькутте. Наши друзья здесь тебе также помогут в дальнейшем. Я им все рассказал. По их сведениям пока вокруг нас чисто.

— Дорогой Сен, — подскочила к монаху Дина и мило попросила, — скажите Русу, чтобы он не бросал меня одну.

— Конечно не бросит. Что ты, — простодушно ответил скромный монах. — Настоятель и Ван ему этого не простят.

— Вот и я ему говорю. А то он мне про горы, про дело.

— Да, да, — поторопился сказать Сен, поняв, что влез не в свою оперу и давая понять, что он ничего не знает, обнял Руса.

— Через несколько дней после меня ты тоже должен быть в монастыре.

Глава пятая

— Что вы, сэр Маккинрой, все печетесь об этом бестолковом монахе.

Чем он заслужил наше американское почтение.

— Полковник, не трудитесь излишествовать в рассуждениях, не находясь в генеральной комиссии планирования. Вы исполнитель. Не прыгайте выше стула, на котором сидите.

— Но я не получал приказания его охранять.

— У вас вообще нет никаких инструкций находиться подле него. Вы на себя возлагаете совсем не то бремя ответственности.

— Но я имел моральное право. После побега монаха с базы в Южной Корее по нашим же инструкциям я обязан был его ликвидировать в кратчайшие сроки, как лицо, вынесшее секреты за пределы территории Соединенных Штатов. Иных предписаний у нас не имеется, — грубовато, но нашел обоснованный выход из положения полковник.

Маккинрой иронично и с сожалением посмотрел на стойкого коллегу. О чем-то глубоко раздумывая, прошелся до камина.

— Вас перевели на службу в штаб-квартиру. С переменой места службы все прежние инструкции по старым заданиям аннулируются. Тем более относительно отдельного лица. Вы это тоже прекрасно знаете. И не играйте со мной в непосвященного. Сейчас по новым выкладкам центра, монаха намерены привлечь к службе на пользу Америки. А вы нам назойливо и постоянно мешаете, — методично, настойчиво вбивал очередное в незащищенную голову полковника сэр Маккинрой.

— На что он способен? — зло и саркастически язвил Динстон. — Вы же сами видите, что кроме как стрелять и бегать, он ничему не обучен и не умеет. В нашей работе голова требуется.

Маккинрой с видимым пренебрежением бросил взгляд на крупную голову офицера.

— Не вам, уважаемый, решать, способен монах или нет для выполнения некоторых задач центра. А там головы покрупнее вашей и вы, наверняка, догадываетесь, совсем не дырявые.

Этих жестких слов хватило, чтобы полковник вытянулся по военному в струнку: пятки вместе, носки врозь… Но эксперт продолжал умело глушить исполнительного Динстона новой информацией.

— Запомните, полковник, сведения сугубо конфиденциальные. Я вам это говорю, так как вы чересчур настырны в своем рвении. Если сказанное мной проникнет в чужие компьютеры, вы будете первым в списках подозреваемых. Тогда трудно будет сохранить пенсию в полном объеме. Понимаете, дружище.

— Так точно, сэр, — по военному звонко рапортовал Динстон. — Вы не должны меня подозревать, сэр. Я около сорока лет на службе.

— Это верно, верно на сто процентов, — успокоил начинавшего отчаиваться коллегу эксперт. — Я вынужден вам напомнить, так как вижу вашу необъяснимую патологическую ненависть ко всему русскому.

— Я затрудняюсь, прямо не знаю, что ответить, сэр, — смущался под настойчивым взглядом Маккинроя подчиненный. — Мне казалось, что я действую в интересах моей страны.

— В данном случае, не совсем, — эксперт понял, что ему удалось на некоторое время придавить примитивный интеллект полковника. И уже гораздо спокойнее, но более повелительным тоном начальника, продолжил:

— Пришло время, и монах оказался фигурой достойного масштаба и достаточно полезной для нашей страны. Он знает четыре языка. Не составляет особого труда внедрять его в крупные преступные группировки нашей страны. Им можно жертвовать. Он не гражданин Америки. При случае удачного сотрудничества с ним он в состоянии уничтожить целые банды, в чем ему немало помогут его братья-монахи. Где-то даже и вас могут подстраховать. — Эксперт внушительно показал пальцем на лощеный пиджак полковника.

— Он ведь не знает, что это именно вы из него сделали аса мирового уровня. Но, — Маккинрой загадочно улыбнулся, подошел к карте, — вы выковали в нем верткий диверсионный ум. Большие трудности составляет его не только поймать, но даже обнаружить. — Динстон неловко переминался с ноги на ногу, ослабил прямую стойку. Лицо его из дубово строгого становилось дубово-вялым. Подбородок округлялся, глаза тоже. Уши опускались и лицо принимало облик дородного немецкого лавочника-колбасника. — И еще, немаловажно, — подчеркнул отдельным ударением на словах эксперт, — монахи тоже имеют неслабую сеть своих осведомителей во многих странах, где проживают китайские эмигранты.

Это информация, и информация серьезного порядка. Динстон с готовностью потряс головой. — Я думаю, сейчас вам должно быть более, чем понятно, господин полковник. Считайте свою мисси" на этом законченной.

Ближайшим самолетом вы должны вылететь из Дели в Вашингтон. Больше вашего присутствия вблизи себя и монахов я не потерплю. Человек вы неглупый и, думаю, вы не будете осложнять свое будущее.

Офицер снова с готовностью потряс седой шевелюрой, с облегчением выдохнул: — "Йес, сэр", поклонился и быстро удалился из кабинета в особняке посольства Соединенных Штатов в Дели.

Через минуту эксперт вызвал майора Крафта.

— Возьмите майор группу, импровизируйте, как можно: но летите с Динстоном в Штаты. О каждом его шаге в сторону, встречи с посторонними мы должны знать досконально. Нужно знать: где и с кем, особенно за время дороги он может встретиться. В Вашингтоне передадите его майору Рею.

— Есть, сэр. Будет сделано в лучшем виде.

— Не торопитесь уходить, майор, мне нужно все подробно знать. Если можно фотографируйте все его встречи и подозрительные движения.

— Будет сделано, сэр.

— Сохраните полностью инкогнито.

— Ясно, сэр.

— Возьмите женщин с собой.

— Будет сделано, сэр.

— Теперь можете идти.

— Есть, сэр.

Глава шестая

Какая скука-жить умом,

На все несчастья обреченным,

От всех побед ожесточенным…

В окольном смысле и прямом.

Юнна Мориц

Внешне Ван, конечно, был спокоен. Но настоятель знал, что воин недоволен итогами поездки в Латину. И потому, спрашивая свое, все размышлял о произошедшем.

— Ван, Клу меня спрашивает, что могло помешать Руссу соединиться с вами еще в Бразилии?

Большой Чемпион стоял неподвижно: его боль и сомнения горьким потоком выходили на простор монастырского двора.

— Кто это может, сможет объяснить? Кому дано знать непредсказуемое. Такое можно понять сердцем, принять душой, но опять же тогда, когда находишься рядом — видишь, слышишь, чувствуешь, переживаешь. Нашего младшего брата всегда мучила совесть, что из-за него гибнут его братья по духу, по жизни.

— Но только этим трудно объяснить и обосновать все его действия.

— Почему? Почему наш брат не имеет право выбора? Право на спасение своих братьев. Он что, не человек? Не любит тех, кто его любит? У него нет совести? Разума? За него идут на риск. Гибнут. Его совесть не может принять такого подношения без душевной и физической отдачи. У него еще болит сердце за маленького Суня. В таких случаях всегда легче самому погибать, чем ощущать вину за гибель других.

— Но он же не понимает, что его отношения к этому нет — Это можно разъяснить уму, но не сердцу.

— Но логика действий не позволяет принять только такие соображения.

Чемпион с глубокой иронией усмехнулся.

— Можно и свои придумать. Результат будет тот же.

— Хорошо. Ты уже знаешь, что произошло, когда вас здесь не было.

Совет монастырей ставит вопрос:-"Можно ли Руссу верить в той же степени, что и раньше?"

Лицо Ванна резко посуровело. Повернулся к настоятелю.

— Да, я знал, что Коу не сумеет найти нужные слова. Он не много видел воспитанника в отрочестве, не обучал его. И во многом не видит, не понимает его характера, мироощущения, перспектив. Рус с младых лет брошена голый алтарь судьбы и предоставлен самому себе. И он не потерял себя, свое лицо. Подумай, Дэ.

Настоятель нахмурился, покачал головой.

— Наверное и я многого не осознаю.

— Не думаю. Скорее ты не хочешь жестче отнестись к своим догадкам.

Ревнуешь. Обижаешься. А жизнь необходимо принимать такой, какая она есть. Рассчитывать, предугадывать, принимать самые неудобные, неприятные ходы. Тогда реальность не так непривычна, болезненна. Ты его духовный отец и тебе труднее принять то, согласиться с тем, что происходит в душе нашего брата. Он уже взрослый. Мы хотели вырастить из него чемпиона, но жизнь не дала завершить задуманное. Сейчас, по развитию, он догнал свой возраст. А в чем-то и обошел. Но стал одинок.

Так получилось. В это все одинаково виноваты: и мы, и американцы, и китайские службы, и рок бытия.

Ван возбужденно прошелся в дальний угол кельи. Обернулся.

Настоятель молча внимательно слушал и очень уж по-старчески осунулся.

— Дэ, этого следовало ожидать. Мы ему столько внушили философски неземного, что трудно думать, что он к кому-нибудь чужому приблизится, а тем более предать. Это исключено. Рус отвлечен. Это было видно потому, как он более желал где-то один сидеть наедине с самим собой, переживать свои детские трагедии. Мы желаем, чтобы наши дети шли по нашим стопам. Не понимаем, что в этом случае выращиваем просто двойников. Хорошо, что природа противится однообразию. А, если ученик опередил учителя, то этим можно только гордиться. Ты хоть согласен с этим, уважаемый мыслитель.

Дэ болезненно шмыгнул носом. Крупная слеза медленно катилась по щеке. Он стер ее. Поднял глаза на Вана.

— Ты, братец, жестко рубишь.

— Жизнь не мягче.

— Неужели только этим все объясняется?

— Если ты не будешь впустую сентиментальничать, то найдешь еще массу серьезных объяснений.

— Да, похоже старость меня раньше берет за горло, чем тебя. Я должен был так мыслить. Ты выходишь на уровень стоп вечного Гу-ру.

— Не стоит меня хвалить, Дэ. Все это глубоко естественно. Просто ты не хотел замечать, а когда пришло время понять, был не готов к этому, твоя внутренняя психика воспротивилась внешней логике. Он одинок. Мы нет. В этом вся логика его существа. Его трагедия, как человека разумного, но которому не дают заняться тем, чем желает его душа.

— Но на чем ты основываешься, что он одинок?

— Дэ, ты начинаешь меня удивлять. Соберись с мыслями. Я тебя направлю. Он был бы наш, если бы мы не продали его американцам. Какие мы отцы после этого? А тем более духовные. Так, воспитатели. Но, тогда он был по-детски наивен и верил всем нашим утверждениям. Тогда мы еще были ему отцами и братьями, он- нашим сыном и братом. И, когда он возвращался после своего изнурительного бегства с корейской базы, Дэ, ты тогда прекрасно сознавал его состояние и твоя речь у стен Шаолиня потрясла даже тех, кто впервые о нем слышал. Тогда наши ауры были тесно переплетены. И вот, когда он пришел домой, фактически по расстоянию дважды опоясав шар земной, Дэ, — Ван сурово смотрел в даль окна. Чувствовалось, что он и сам слабел от своих откровений, — тогда мы предали его второй раз. Мы не оставили его дома. Не дали ему кров, в котором он шестнадцать лет жил и нашел себя. Объясняя все происшедшее более высокими материями, мы снова погнали его одного в жестокий мир, мир, которого он боялся еще с первого путешествия. Снова одного, снова, думая больше о себе, о спокойствии монастырей. Помнишь, как он опасался снова оказаться там, где деньги руководят душами и миром.

Разве в бескрайнем Тибете места ему не нашлось бы? Мы все сели в политику, забыли своих питомцев. Ею все плохо объясняем. А зачем?

Человек пропадает, исчезает за ней. Слово вершит судьбами, играет трагедиями. Не человек, не его желания и стремления. Дэ, раньше в монастырях "Белого лотоса" подобного не случалось. Брат умирал за брата, но на уступки властям и политикам не шел. А мы? Неужели на нас прервется история Великого Братства?

— Ван, — настоятель глухо заговорил, — сто раз ты прав. Мы оказались мелкими, недостойными наших упорных предков.

— Трудно укорять себя. Каждое время делает свой ход. И не каждый ход на поверку получается верным. Я тоже оказался слаб в такой же степени, как и обыватель-мирянин. Был бы сильнее, сумел бы вас убедить. А так. Все мы сильны задним умом. Наше предвидение, прозорливость ничего не стоят. Умнее всех и логичнее оказался американец Маккинрой. Только он оказался до конца обоснованным в своих действиях и доказательствах. Одно утешает, что он пока не против нас.

— А что можно еще предпринять? — Не знаю. Но Рус — наш брат, и пока он еще идет к нам, к монастырю.

— Почему же он остался в Индии?

— Граница сейчас трудна. Подозрительные проверки всех проходящих.

Решили сначала только Сен Ю провести. Ему проще. Он не известен и хорошо за местного сходит. А бой за Руса еще продолжается и конца, пока, я еще не вижу.

— А с Маккинроем у него какие дела? — У него лично никаких. Эксперт хочет с нами видеться. Сен по телефону передал все в Лхасу. Да и Маккинрой сумел передать нам много информации по нашим братьям. Мы сумели по его сведениям подготовить братьев в Индии к встрече.

— А от нас чего хочет мистер?

— Не знаю. Когда встретится с нами, думаю подробно доложит.

В раздумьях нервной полемики монахи не заметили, как вошел в келью Коу Кусин. Он тихо сидел у дверей и молча слушал. Сейчас, когда старейшины замолчали, спросил:

— А почему ты не сказал этого в Америке. В Бомбее была возможность соединиться.

Ван не удивился, что Коу оказался в комнате. Продолжил размышления вслух.

— Нельзя все делать искусственно, тем более опережать события.

Индусы выставят и десять тысяч человек для сопровождения наших братьев. Но с такой процессией до наших мест ловко бы прошел и противник. Рвется естественная нить бытия. Рус это прекрасно понимает.

И что-то он уже знает больше, чем мы. Осторожность его сохраняется на высоком уровне каждодневной опасности. Тем более, что мы еще не видели нашего хитрого эксперта. У меня темное предчувствие, что выходит на сцену против нас еще одна неизвестная сила. Динстон в этих делах ничто. Бойцы от черных монастырей, гибель связника в Гонконге, самураи на нашем пути, сверхнастойчивое преследование Руса, снова повышенный интерес неизвестных сил к Тибету, недавнее нападение на южный монастырь в предгорьях. И вот последнее давление наших центральных властей. Разве этого мало для серьезного анализа и определения за всем этим долго и удачно скрывающегося противника. Кто он?

Монахи надолго замолчали.

— Значит, — ожил настоятель, — пока мы не увидим Руса, а потом мистера Маккинроя, трудно до конца все проанализировать. Нужен какой-то определенный, достоверный, конкретный факт. Тогда что-то можно прояснить во всей этой таинственности и загадочности интереса к нам американцев и некоторых неизвестных сил. Так я понимаю, Ван?

— Так. Только в ближайшее время это мы не определим. Тебе, Коу, надо сейчас в ближайшие дни собрать всю информацию об иностранцах, посещавших тибетский район. Уже пора снова встретиться с полковником Чаном, поговорить. Иначе мы многое потеряем из-за нашего благодушного спокойствия.

— Через несколько дней собирается Большой Патриарший Совет. Там надо о многом договориться, многое решить.

— Нет. Там надо быть уже подготовленным и к вопросам, и к ответам, — добавил Ван, собираясь уходить и прощаясь с братьями-монахами.

Глава седьмая

Дина скованно и с опаской сидела в большом ресторане Бомбея и с минуты на минуту ожидала появления мистера Маккинроя. Она сидела одна.

Девушка имела полное право заказать все, что душе угодно, но боязливое напряжение так сковывало ее, что кроме мороженого и кофе ничего больше не спросила. Знала, что где-то рядом Рус и индусы, что они ее прикрывают. И все же для первого раза такая ответственность ей была непривычна и страшновата. Часы пробили ровно шесть, но мистера американца все еще не было. Не появился он и через долгих пять минут.

Рус предупреждал: если не придет американец или кто-нибудь через установленные пять минут, рассчитаться с официантом и спокойно выходить из ресторана. Двигаться по улице в направлении железнодорожного вокзала. Минутная стрелка прошла единичку. Дина положила деньги, попросила ореховое пирожное и неторопливо побрела по многолюдной улице. Метров двести она прошла, остановилась перед витриной магазина, покрутилась, выкинула обертку от пирожного в мусорный бачок. Ничего угрожающего для нее вокруг не наблюдалось.

Пошла дальше. Вдруг рядом резко подрулило такси. Открылась дверца. На заднем сиденье сидел Рус. Показал ей жестом, чтобы садилась. У Дины отлегло от сердца. И она, пряча улыбку, быстро впорхнула в машину.

Ехали долго. Монах молчал. И уже когда вошли в какой-то дом и Рус что-то переговорил с индийцами, Дина осмелилась спросить:

— А, если мистер Маккинрой немного запоздал и сейчас ждет нас в ресторане?

— Такого не может быть. Что-то у него случилось непредвиденное. Мы не имеем право задерживаться там, где можем оказаться под ударом.

— А как он теперь нас найдет?

— Это его проблемы. Он, в мире, наверное, шпион номер один. Он все обо всех знает. У него связи и влияние, каких больше ни у кого нет. У него денег, какими только банкиры ворочают. Надо ему, он найдет нас.

Где находится монастырь, он знает. Да и в Китае ему служба полковника Чана поможет. А я не имею право тобой рисковать. Какой-нибудь балбес привяжется к тебе: так что, стрелять? В общем, обстановка изменилась и не в нашу сторону. Едем в Калькутту. Там будет время no-Думать. Сен уже должен быть в монастыре. О себе пора волноваться.

Дина и не думала как-то противиться, уговаривать обождать. Главное для нее, что Рус не требовал ее отъезда в Америку. Она довольно кивнула и побежала собираться. Теперь у нее было кое-что из скарба, чего она уже не хотела никак оставлять.

Рус еще долго что-то обсуждал с индийцами. Они его слушались. Дина снова удивилась тому обилию машин, которые поджидали их. И снова начался хитрый разъезд машин. Сначала отъехали две с затемненными окнами. Через пять минут еще три. Потом они сели в автомобиль и помчались по улицам шумного Бомбея. Сзади и спереди шли машины сопровождения, и Дина знала, что в каждой по четыре человека с автоматами. И еще у дома оставалось несколько легковушек.

Рус оставался молчалив и задумчив. Девушка не тревожила вопросами: знала, что это только ухудшит настроение монаха.

Глава восьмая

ЧЕРНАЯ ЭНЕРГИЯ ЧЕРНОГО ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Пиренеи-невысокие горы, но и они имеют свои жуткие, мрачные тайные места. Есть гора и за три тысячи метров, а уж за две тысячи так и несколько. Непроходимость некоторых районов, их удаленность от главных магистралей и железных дорог делают места малопривлекательными, труднодоступными, неинтересными даже для любопытных детей. Во времена арабского нашествия и сопротивления им государств Западной Европы, горы послужили удобным бастионом для защиты от мусульманских походов.

Позже, когда военное искусство и вооружение стран раннефеодального средневековья начало превосходить лучшие образцы оружия арабского востока, иноверцев начали потихоньку вытеснять сначала из Пиренеев, а потом и из всего одноименного полуострова. Но на удобной природной преграде от будущих нашествий строили крепости, замки, укрепление монастыри. Особенно позаботилась об этом церковь, и, в частности, иезуитская община. Во славу смиренного Христа и несмиренного христова воинства строила она здесь мощные долговременные оборонительные монастыри, прозорливо готовясь не только к отпору иной веры, но и к утверждению власти ватиканской в этих, богом указанных местах.

Монастыри встраивались, врубались прямо в скальные горы. Вырубались породы, строились огромные подземелья, галереи, потайные ходы, убежища, иногда целые подземные монастыри со всеми атрибутами церковного и монашеского уклада. Сохранились они и по наши благочестивые дни. Кое-какие-в полуразрушенном и заброшенном состоянии; а кое-какие, вроде бы и в полуразрушенном, но внутри в цветущем, для монашеского бытия, здравии.

Вот в таком, одном из них, и восседал с довольной, но прибоязненной осанкой господин Динстон. Длинная темная, со стойким запашком сырой плесени мрачная зала ничем со стороны не освещалась.

Серый, грязноватый гранит в потемках вообще казался черным и полностью сливался с темнотой помещения. Длинный, очень длинный и узкий стол, у одного конца которого находился полковник, освещался двумя большими восковыми свечами. Противоположная сторона стола не освещалась, но по теням, отбрасываемыми от колеблющего слабого света угадывалось шесть или семь фигур в капюшонах, накинутых на головы.

Динстон здесь третий раз. Первый: обряд посвящения в орден "Иисуса Христа"-иезуитов. Его кинжал с его кровью хранится в соседней большой галерее, где этих кинжалов различных форм столько, что наверное, хватило бы на целый армейский полк. Он знал, что прямо перед ним на другом конце стола, восседают генерал ордена и почетные офицеры.

Генерал никогда не торопился начинать. Дает время подумать и сам очень основательно подбирает слова для вопросов. У полковника имелось время попробовать припомнить маршрут, которым его везли в машине к орденскому логову. Но при всем опыте кадрового разведчика это ему оказывалось не под силу. Точно он мог сказать только, что из Мадрида на машине его довезли до Сарагосы, там до УЭСКА, после Ангуэс проехали, а дальше долго по узкой дороге без названий, мимо населенных пунктов, вообще без признаков какой-либо жизни вблизи. Ни полей, ни садов. И это Европа. Кругом сухо, выжжено, уныло, жутковато и скучно.

Но Динстону это импонировало. Такая могущественная скрытная организация только в таких местах и должна иметь свои тайные штаб-квартиры.

— Рыцарь нашего братского ордена Иисуса Христа! Брат наш, — глухое эхо голоса мгновенно вернуло полковника к действительности и он, от неожиданности вздрогнув, напрягся и начал слушать глуховатую речь генерала. — Мы довольны проделанной тобой работой и тем усердием, которое проявлял ты во славу Христа и нашего братства. Ты полностью оправдал доверие почетных офицеров. В заслугу «Орден» выделяет тебе в личное пользование виллу близ города Ла-Эскала, и посвящает в ранг младших офицеров. Ты очень занятый на службе человек, поэтому сам обряд в конце нашего разговора не займет более семи минут. Теперь твоя работа из оперативной перейдет в разряд сбора информации соответствующей службе в ЦРУ и нашим интересам. Когда Америка отправит на пенсию нашего брата, ему найдется почетное место в руководящем звене «Ордена». Динстон надолго и подобострастно склонился над столом.

— Братья, великие генералы, мне стыдно принимать от вас такое награждение и слышать в свой адрес столь хвалебные слова. Я не смог приблизиться к монахам, не сумел выведать их тайны, не уничтожил отрока, русского найденыша. Мне и горько за неоконченное мной и стыдно за бессилие моей работы.

— Брат наш, верный сын нашего «Ордена», «Орден» знает, что делает. Раз решено отметить заслуги твои, значит они стоят этого.

Динстон ничего не понимал и молчал, как пешка отодвинутая могущественной рукой за край игральной доски. Голос с противоположной стороны стола учил разуму уже давно немолодого полковника.

— Монаха того не входило в наши генеральные планы убивать. Сам он никакой роли в наших интересах не играл. Вы, брат, сумели заострить на нем внимание самих монахов и отвлечь часть сил монастырей из Тибета.

Этого оказалось достаточно, чтобы наши диверсионные группы дали бой в горах южного Тибета близ города Раву. Надо сказать, буддисты и ламаисты умело расположили свои монастыри, как сторожевые крепости вокруг главной резиденции Далай-ламы и прочих их светил. Твоя работа направлялась на отвлечение главных боевых сил монахов, особенно Шао, от охранных функций. Ведь в Шао находятся полководческие умы во главе с самим Великим Чемпионом Ваном. Мы сумели их перехитрить. И не последнюю скрипку в этом слаженном оркестре сыграли, вы, наш верный брат и рыцарь. Теперь тебя заменит другой полковник из вашей же конторы ЦРУ. Ему сорок семь лет, молодой, сможет активно мутить головы монахам. Пусть они продолжают печься о своем воспитаннике. Ты, брат, должен рассказать полковнику все, что собрал интересного и полезного о монахах: их обычаях, повадках, ухватках, о слабых местах. Мы должны постепенно начать уничтожение монастырей, которые не совсем добил наш хороший друг Председатель Мао. Конечный итог наших усилий-приблизиться к святилищам их веры и уничтожить весь тот положительный потенциал земной и космической энергии, которую аккумулируют их центры. Ту энергию, — громче пояснил Великий Генерал совсем ничего не понимающему младшему брату, — которая мешает продвижению наших интересов во всем мире. Мощный вихрь положительного заряда Тибета служит сдерживающим фактором возникновения больших войн на земле. Препятствует приходу нашего братства к мировому завоеванию и вечному господству над человечеством. Здесь нас не должны останавливать никакие средства.

Война между ими и нами длится долгие десятилетия. Одно пока удается: Тибет не догадывается, кто против них выступает. В свое время незабвенный Адольф Гитлер под нашей эгидой и патронажем посылал караваны экспедиций и боевых групп в Тибет и горы Гималаев: изучать этот район и уничтожать то, что противоречило нашему учению и нашему духу. Тогда техника еще не позволяла в горах эффективно и полностью примерить лучшие огневые свойства наших автоматов и винтовок. Почти все экспедиции погибали от холода, бездорожья, отсутствия местных карт. Ну, и фанатиков монахов. Они хоть и с допотопными ружьями, но стреляли совсем неплохо. Куда-то потом исчезали в своих норах и потайных ходах. И сейчас монахи очень осторожны, сопротивляются проникновению иностранцев в эти районы. Мы предполагали, что с тех пор, — с тех давних времен призабудется прошлое, сменятся поколения, ан нет. Монахи там живут очень долго и все они хорошо помнят предвоенные и военные годы: как Первой так и Второй Мировой войн. За последние три года погибло по известным и неизвестным причинам более сотни наших людей. Никаких следов. Но нажим Адольфа позволил ему в свое время отвлечь монашеские помыслы от нужд людских: наши темные силы сумели развязать войну. Экспедиции шаг за шагом составили достоверные карты горных и тибетских районов. Сейчас нам, может быть не легче, но цель наша от этого не отодвигается на дальний план. Могущество боевого течения секты "Направленная воля" и монастыря Шао в отдельности, становится опасной для нас. На примере отрока видно, в какой степени обучены и как психологически подготовлены монахи "Белого лотоса". А ведь мы, как и до нас в свое время, подсылали много обученных немых смертников из монгольских "черных монастырей".

Не многим удавалось побеждать в поединке мутантов. Только бойцы Шао пользуются стабильной славой повергателей наших полулюдей. Мы их пичкаем безбожно анаболиками и разными препаратами для роста мышц. Физически они страшно сильны. А этот молодой монах сумел в Сан-Паулу убить такого супербойца одним сокрушающим ударом. Ладно, бы только это. Так не выдержал монгол наставник, выбежал на ринг, и ему монах расщепил голову кулаком. Непонятно, кто мутант: наши инкубаторные или этот монах. У него, по всем нашим прикидкам, мощное энергетическое поле, которое постоянно подпитывается полями Вана, настоятеля, Вечного Гу-ру и других энергоемких монахов-доноров. Да и что-то новое нашел в тактике единоборства русский. Что нам особенно претит, так это то, что он русский. Русский, значит и положительная духовность расширяется по земле. Если раньше только район Тибета и Гималаев, некоторые места Индии, Китая, да точечные вкрапления на земле имели положительную энергию, то с принятием русскими этого вихря энергии оно потечет по землям и весям всей земли. Район советского государства-это очень обширная территория. Там с избытком людей, сильно заряженных положительной энергией.

Встает очередной исторический вопрос: пора разваливать эту последнюю империю. И теперь твоему преемнику придется конкретно заняться уничтожением как самого русского, так и монастырей Тибета. Мао много сделал в деле ликвидации монастырей, но Тибет глухо, удачно сопротивляется давлению властей. У нас подготовлено много диверсионных отрядов. Будут некоторые группы из спецназа стран, где у руководства находятся наши духовные братья. Мусульмане изъявили восторженное желание выставить свои террористические подразделения для обстреливания их в горных боевых условиях. А это Ливия, Ирак, Иран, Пакистан. Так что, видите, брат, подняты внушительные силы: остается только толково руководить. Но и время идет: Мао дряхлеет, и, пока, он номинально у власти, нужно полностью использовать момент для нанесения нацеленных ударов по монастырю. Вот это в общем то, что мы планируем предпринять в ближайшие полгода. Что брат, ты, как человек ближе знающий монахов, прочувствовавший их, можешь нам существенного подсказать?

Динстон поклонился в знак готовности поведать братьям все известное и пережитое.

— Брат, Великий генерал, чтобы пробить брешь в их рядах нужно пробить брешь в их отношениях друг к Другу, в отношениях между монастырями. Генерал поднял руку.

— Это делается, брат. Трудно, но замысел продвигается к намеченной цели.

— Дальше: если бы не мешал полковник Маккинрой, мне бы больше удалось сделать на благо нашим целям. Он выше меня в должности и очень сдерживал все мои усилия.

Магистр снова поднял руку.

— Сэр Маккинрой еще молод. Но скоро масоны опутают его своими сетями, и он не будет мешать нашему братству. Продолжай.

Последняя фраза очень ошарашила Динстона, но он сумел не подать вида. Хотя явные сомнения бурыми пятнами заходили по его лицу.

— Если так, то внешних причин мешать моему преемнику больше не вижу. И, если имеются хорошо оснащенные мобильные группы спецназа, то дело только за ними. И я попробую какой отряд черных беретов или морских львов человек на пятьдесят подсуетить из Вьетнама. С этого театра военных действий на месяц перекинуть в Тибет группу ребят вполне возможно. У меня много близких друзей генералов имеется там, так что дней через семнадцать сумею мобилизовать мнение ответственных лиц. Сейчас мне трудно сосредоточиться и конкретно что-то сказать. Но своему преемнику сумею в детальной форме передать многие существенные факты. Горы, конечно, там очень высокие, малолюдны. Эффективные боевые действия можно вести, не привлекая внимания сентиментальной общественности. Проникновение на территорию Китая через Бирму, через ее малохоженные, но воднопроложенные районы очень удобно, быстро и практично. Несколько скоростных катеров и, буквально, за пару дней в тибетский район можно подогнать несколько сот боевиков. Но со своей стороны смею предупредить, что пока Шао стоит, с монахами Тибета будет очень трудно совладать. Наверное, с них не мешало бы и начать.

— Мы так не думаем, брат, хотя твою позицию признаем обоснованной.

Если мы уничтожим несколько пусть малозначащих монастырей с точки зрения боевого авторитета, дорога к сердцу Тибета будет все равно открыта. А там легче в ловушку взять монахов Шао. Главное, внести расстроенность в их ряды. Твои предложения и советы лягут в основу будущих тактических соображений. Ты почти семь лет связан работой с Китаем, и твой опыт будет, несомненно, самым полезным для нас. Это, в принципе, все, что мы надеялись от тебя услышать, брат. Сейчас ты должен лететь в Америку. Связь с тобой непосредственно будет держать агент, наш младший брат, которого немного позже мы назначим. Телефон наш в Вашингтоне ты знаешь, мы твой тоже. Ступай, брат, с миром.

Динстон встал, смиренно и длительно склонился., Через пять минут он уже летел над Атлантикой и, не скрывая свою значимость перед окружающими, важно пыжился своему скрытому могуществу, своему возвеличиванию, своей шикарной вилле, документы на которую лежали у него в кейсе. Теперь он уязвленно подумывал, как хитрее поднасолить этой высокородной выскочке, слюнтяю Маккинрою, который, подумать только, так досаждал великим делам и помыслам не только ему, полковнику, члену святого братства и ордена, но и самим Великим Генералам. Ну держись, сэр. У злопамятного, но смиренного полковника Динстона еще хватит сил и энергии поставить тебя в твое стойло, откуда ты будешь хорошо знать свое место и свою кормежку. Очень довольный собою, высоко витая в розовых облаках, полковник долго не мог заснуть.

Но возраст брал свое. Скоро он, ехидцевато улыбаясь своим тайным помыслом, мирно заснул под однообразный рокот моторов самолета.

А несколько сзади, сидели молодые и крепкие парни сэра Маккинроя и тоже мирно посапывали в своих глубоких креслах. Они тоже не зря получали жалованье и жевали хлеб ни о чем не подозревающего мирного налогоплательщика.

Глава девятая

Дворецкий, следуя давно установленному этикету, провел сэра Маккинроя церемонно и чинно в большой, ровно освещенный зал. Тот и не подозревал, что под древним холлом, в котором часто его принимал координатор, находится этот, так сказать, почти тронный зал. Присел на указанное место, в стороне от большого длинного стола, покрытого зеленой драпировкой. Вокруг него стояли кресла с высокими резными спинками. В ожидании эксперт присмотрелся к спинкам. Сзади они имели герб рода, вылитый из золота и ладно вделанный в красное дерево.

Спереди, где выступала мягкая ткань, также, но уже по бархату был вышит такой же герб. Многие гербы богатейших семейств мира он знал, некоторые видел впервые.

Скоро церемонно начали вводить и рассаживать чинно по своим местам высокородных пэров, милордов, лордов, сэров. Среди них было королей, царей, принцев, императоров, о вся их внешность, манера, авторитет стоили куда больше, чем имели в свое время Македонский или Цезарь, не говоря уже о таких марионетках истории, как позднейшие диктаторы недавних времен. Маккинрой некоторых знал. Знал, что всем им за восемьдесят. Иногда встречал их на каком-нибудь пышном званом банкете, где они недолго присутствовали за основных и незаметно удалялись на покой в неизвестном направлении. Наверное, этих сэров выдавала излишняя аристократичность да холодный взгляд пресыщенных ариев.

Только сам Первый Координатор внешностью был гораздо теплее и более земным, чем его компаньоны-соправители.

Он и начал разговор на этом совете. — Господа, разрешите напомнить вам: сейчас семьдесят третий год двадцатого столетия от Рождества Христова, семь тысяч четыреста восемьдесят два года земной цивилизации. Наши неудачные расчеты по Вьетнаму грозят вылиться и дальше в сотни и сотни миллиардов. Бюджет Америки и Западной Европы не потянет таких непредвиденных огромных расходов. Труднее становится скрывать истинные вложения в войну. Она стала непопулярной. Прогнозы экспертов справедливы: уменьшаются инвестиции, буксует экономика, слабеет доллар. Мы можем скатиться в тупик. Никсон вязнет в грехах.

Ему трудно будет оправдаться перед конгрессом. Советы набирают очки. Мы теряем авторитет, союзников. Пришло время серьезно подправить политику, скоординировать действия наших правительств. Мы должны дать нашим экспертам новые направления изысканий в мировых взаимоотношениях, политике. Следующий президент Соединенных Штатов должен предъявить народу новые ориентиры, которые не позволят обществу расколоться по вопросам внешних отношений со странами, входящими в мировое сообщество. Господа, прошу высказаться.

Но, господа, не спешили. Патриарший возраст требовал основательности мысли, слов веских, убедительных и, главное, по делу.

Маккинрой с неподвижной физиономией манекена чутко следил за лицами высоких джентльменов. По их степенному спокойствию было ясно, что они разделяют опасения Первого.

После нескольких минут раздумий поднялся член семейства Круппов.

Маленький, худощавый с подвижным носом и активной челюстью. По для своих лет еще достаточно моложавый.

— Господа милорды, сказанное уважаемым Первым Координатором требует поторопиться с изменениями политических, экономических, а главное, социальных ориентиров. Европа политически гораздо сложнее Америки, и нам труднее в средствах массовой информации поддерживать Штаты в ее потугах против коммунизма. Скоро тридцать лет, как мы живем без войны и люди склонны видеть в аргументациях сдерживания коммунизма просто военный психоз, выгодный военнопромышленному комплексу. Над этим надо крепко подумать. Но мы не должны уходить в сторону, тем более уступать инициативу Советам. Здесь не игра. Это борьба, жестокая, за лучшую жизнь для тех, кто любит ее; за верховенство наших идеалов свободы выбора перед тоталитарной свободой общей нищеты и, в конечном итоге, за будущность цивилизации. Необходимо ежесекундно помнить и принимать во внимание, что почти вся Азия- коммунистическая.

На какие страны мы можем положиться, кроме Японии, Турции, Южной Кореи, стоивших нам столько средств и крови. Все? Миллиардный Китай-чей? Нация, готовая быть и ваших, и наших.

Индия-семисотмиллионная-грязная, неграмотная, нищенская. Чью сторону она примет, когда Советы обещают коммунистический рай. Индира Ганди-недалекий политик. Клановая выгода в Азии решает все политические и экономические интересы. Всем хочется бесплатного рая.

Африка еще вне большой политики. Южная Америка смотрит по сторонам, она еще на стадии своего национального обоснования. Население Чили уже верит и идет за обещаниями Альенде. Что это? Это очередной звонок нашего расслабления и самоуспокоения. Кубу сдали? Бородатый не принес народу долгожданного счастья и богатства. А дурит ловко. И все нации продолжают верить ложным посулам, лишь бы они были кратковременны.

Почему? Потому что мы недостаточно полно и доходчиво показываем то, что может дать людям свободный цивилизованный, имеющий положительные исторические и культурные традиции, наш западный мир. Люди, одурманенные и закрытые железным занавесом в тех государственных лагерях, не представляют, какая существует жизнь за охраняемым кордоном. По всей Латине ежегодно проходят десятки демонстраций, манифестаций, митингов, заканчивающихся побоищами с силами правопорядка. Куда это годится? Мы сами во многом провоцируем обнищание народов и сопротивление неимущих слоев. Вооружение расползается по всему миру. Мы испытываем системы во Вьетнаме, но и русские не отстают. Арабы давят на Тель-Авив: мы Израилю-новейшее вооружение. Большевики снова догоняют. Мусульмане получают системы последних модификаций. А ведь у нас разные веры: и кто знает, чем это все обернется. Фанаты-мусульмане недолго будут любоваться атомным оружием, если смогут произвести его. На благо Аллаха они не подумают о будущем цивилизации. Мы на перепутье: с одной стороны история подсккзывает, что нельзя свертывать разработку научных исследований, с другой-логика жизненного опыта подсказывает, что так бесконечно продолжаться не может. Это все предвестники будущих больших конфликтов и глобальных катаклизмов. Наша новейшая ракетная оборона «Сейфгард» для русских уже давно не секрет. Никсон сумел на общих основаниях договориться с русскими о поэтапном сдерживании разработок новых вооружений и систем. Но этого мало. Переговорные действия, направленные на защиту свободного мира от непредсказуемого применения ядерного оружия, должны напрячь всех наших экспертов и дипломатов для нахождения новых путей к стабилизации мира и окончательного устранения угрозы глобальной войны на земле.

Худощавый господин поклонился всем, поднял пенсне, сел.

— Господа, — после некоторого молчания заговорил Первый, — наверное, против общих положений сэра Круп-па возражений нет. Обстановка в мире накаляется, и мы не должны идти в плену озлобленных и амбициозных эмоций. Мы должны найти верные пути, чтобы разрядить обстановку, освободить мир от кошмара и страха ожидаемой войны. Сегодня, для продолжения нашего разговора и обмена мнениями приглашен ведущий эксперт-аналитик, заместитель начальника отдела стратегического анализа, полковник сэр Маккинрой. У него имеются интересные наработки и находки по данным вопросам в области экономики, международного положения, довольно интересной психологии современных большевистских лидеров, дальнейших перспектив нашего взаимоотношения с Советами. Вам слово, сэр Маккинрой.

Эксперт с почтением к сидящим встал, легко поклонился и, как учил его Координатор, секунд девять ровно стоял, давая милордам подготовиться его выслушать. Напротив, на стене, имелась огромная встроенная карта мира. Нажимая определенные кнопки, можно было получить любое изображение заданного участка суши или океана крупным планом, со всеми экономическими и стратегическими выдержками. В этом зале техника опережала общемировые стандарты на десять-пятнадцать лет.

— Господа уважаемые милорды, — немного жестко для себя начал Маккинрой, но голос его звучал ровно, — последние сравнительные характеристики экономики России указывают на то, что производство в СССР становится с каждым годом все более затратным. Продукция не окупает вложенных средств на ее изготовление. Собранные данные показывают, что по сравнению с европейской или американской продукцией в 1971 году русские затрачивали на одиннадцать-тринадцать процентов условного материала и энергозатрат больше. В 1972 году разрыв продолжал медленно, но неуклонно, увеличиваться. В настоящее время эта тенденция не меняется. Проценты любой ценой ведут в разнос финансовое состояние огромной страны. Мы составили графики, рассчитали на компьютерах; если русские будут продолжать в таком же ура-духе строить свои коммунизм, то после середины восьмидесятых годов, к девяностым начнется стагнация производства во всех отраслях экономики. Сейчас и еще некоторое время Россия поживет за счет сверхэксплуатации народа и сверхдешевой нефти, газа, леса, золота, рыбы и прочее. Но всепожирающая машина беспредельной затратности — производства ради производства загонит экономику России в трудно предсказуемый тупик.

Один джентльмен, высокий и полноватый, поднял ладонь. Эксперт легко склонил голову в знак того, что заметил жест старшего.

— Сэр Маккинрой, являются ли ваши данные только вашими данными?

Эксперт еще раз поклонился, дав понять, что вопрос принят.

— Пока конкретных газетных публикаций в мировых изданиях, в русской прессе наши эксперты не встречали. Сравнительных данных общих цифр тоже не имеется. Пока в мире экономика еще считается вторичной.

Но, господа милорды, пройдет совсем немного времени, энергоносители по нашим прогнозам, подорожают, жизнь заставит считать каждый доллар. И тогда очень скоро станет ясно, что для того, чтобы экономика любой страны развивалась должным образом, необходимо буквально каждый месяц стремиться к уменьшению затрат на единицу продукции как в энергии, так и в сырье. Мы это уже наблюдаем на примере Японии. Скоро она станет нашим первым экономическим соперником. — Разве не Россия?

— Производства, работающие в убыточном режиме, никогда не смогут соперничать с прибыльными производствами.

— Но, неужели в России не имеется своих светлых голов?

Маккинрой догадывался, что вопросы подобного типа носят скорее провокационный характер лично для него, но не для общего доклада.

Пожилым джентльменам было интересно послушать максимально логичные ответы на максимально пустые вопросы.

— Имеются. Но флаг у них держат далеко не светлые головы. Они научились благоденствовать на дутых цифрах, делать себе этим политический капитал. Им лично чужда, судьба страны и ее людей.

Второе: продолжается незаконный вывоз и вкладывание долларов советскими лидерами, силовыми и торговыми структурами в банки Запада.

Некоторые счета приближаются К миллиарду. Не знаю, чем они руководствуются, но налицо то, что часть их производства работает на подъем нашей экономики. Это скрытые, негласные инвестиции в наши отрасли. Все это позволяет предположить, что идеи революции менее всего занимают умы коммунистических функционеров. Туда же торопится и вся советская бюрократия. Такое впечатление, что на пенсию все коммунисты Советов хотят ехать в наши страны и доживать свой век в наших цивилизованных условиях. Возникшее положение наводит на парадоксальную мысль: коммунистическая страна существует, а сама идея коммунизма поддерживается беспардонной ложью и общим притеснением народа, его полной нищетой и бесправием. Жизнь подтверждает доклады диссидентов и беженцев о всеобщем обмане народа. Советы-это просто режим деспотической верхушки, наживающейся на идеях, провозглашенных в семнадцатом году и, по указу забытых в восемнадцатом. Под веселыми лозунгами равенства и братства идет компанейский расхват необъятного пирога бывшей Российской империи.

Ставленник семейства Морганов вежливо вмешался в речь Маккинроя.

— Спасибо, Сэр Маккинрой, в принципе эти высказанные положения не новы и исходят из экономических исследований. Сейчас вы нас уведомили, что этот развальный процесс в России начался. Здесь ясна и нам дальнейшая политика: чем дольше мир, тем глубже Советы самостоятельно будут вязнуть в трясине собственной экономической неразберихи.

Экономика становится ведущим показателем в определении жизнеспособности и обороноспособности каждой страны. Сейчас нас более занимает такой вопрос: возможно ли ядерная война с Советами в ближайшие десять лет. Какая имеется аргументация в пользу или против данного вопроса. Шестьдесят первый год заставил нас крепко задуматься о судьбах цивилизации. Маккинрой поклонился.

— Если вопрос относится лично ко мне и требуется короткий ответ, то отвечу: со стороны Советов она менее всего вероятна. Лидеры страны очень богатые люди. Их накопления в наших банках. Они имеют власть живую, не над разрушенными городами и завалами из трупов. Лично их благополучию вне России никто не угрожает. Все они привязаны к своим многочисленным детям и внукам. Хотят, чтобы их долго помнили: ставят себе бюсты, называют своими именами города и улицы. Насчет обороны: здесь однозначно-они за затратами не постоят. Это не из кармана лидеров. Старики еще хорошо помнят Вторую мировую. Народ лебеду будет есть, в лаптях ходить, но самолеты и танки по совершенству уступать нашим не будут. В этом вопросе нация принципиальна и едина.

По лицам серьезных джентльменов прошли скупые улыбки.

— Прекрасно, — довольно проговорил господин из семейства Ротшильдов, — а как наши интересы насчет островов в Тихом океане? Эксперт поклонился.

— Пока исследования ведутся на трех группах островов. — Маккинрой нажал кнопки на своем пульте. На стене крупным планом появились острова со всеми своими природными характеристиками. Эксперт ровным голосом продолжал, — сегодня проходят детальные исследования дна.

Посредники в лице тайных организаций азиатского региона на поверку оказались такими же дутыми, как и наша "Коза ностра". Кроме своих меркантильных и шкурных интересов их мало что интересует. Монашеские общества даосско-буддийских направлений серьезней. Но к ним трудно подступиться. Дела с ними иметь можно. Они прозорливы, рассчитывают далеко на будущее. Информация дальше их узкого круга не распространяется. Они для нас более вероятны в свершении купчей на выбранные острова. Но, господа, пока мы к ним еще только приближаемся.

— О'кей, сэр Маккинрой, когда нам ожидать реального ослабления Советов?

— Такая большая страна с неисчерпаемыми сырьевыми ресурсами, — эксперт немного помолчал, прикидывая в уме, — емким рынком. Сначала должны отпасть страны — участницы Варшавского договора. Они менее всего склонны строить коммунизм на своей земле. Потом, после ослабления рубля, начнется ухудшение экономической ситуации, а там и общей державности.

— Прекрасно. А страны коммунистической ориентации?

— Малые страны отпадут раньше, следом более крупные страны.

— Почему?

— В малых странах народу легче организовываться и проще требовать от своего правительства реформ и изменений в политике. И они раньше постараются отказаться от рубля.

— Логично. А какие существуют сроки для изменения ориентации?

— Десять-тринадцать лет. Дальше трудно предсказывать. Все будет зависеть от нашей политической хитрости.

— Вы сможете приблизительно предсказать, где пройдет граница относительной безопасности западной цивилизации?

— Восточные границы Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии.

— Господин милорд, — кто-то из джентльменов обратился к Первому, — наверное пора что-нибудь услышать об инакомыслящих в Советах.

— Да, господа, пора. Но, наверное, вовсе не обязательно для этого нам вновь собираться и приглашать очередного специалиста. Общую картину нам сможет представить сэр Маккинрой. Что можно сказать в освещение данного вопроса?

Первый легко кивнул эксперту. Тот выждал нужную паузу.

— Господа милорды, сегодня эта часть наших исследований наиболее трудна для ведения статистики. Но даже по собранным разрозненным сведениям факт увеличения противников режима налицо.

— Имеются количественные оценки?

— Имеются, но они слишком приблизительны. За точность цифр ручаться нельзя. Хотя мы предполагаем, что они не намного отличаются от реальных. В Советах появился новый циничный штрих репрессивных органов в отношении диссидентов. От этого сложность ведения точного учета. Невозможно нам отсюда утверждать о психоустойчивости каждого пациента, тем более-узник он совести или нет. Многие матерые уголовники прикрываются новой возможностью уклонения от суда.

— Чем мы можем помочь страдающим за свободу выбора?

— Самое действенное-это газеты, радио, телевидение. И через правительственные каналы вести переговоры, требовать их освобождения.

Если Советы не желают терпеть их у себя, пусть дадут свободу выезда.

— Сколько нужно времени, чтобы в отделах подробнее подготовились с именами, местами заключения, адресами психбольниц.

— Готовится программа для наших новых компьютеров.

Материала много. Но много погрешностей и неточностей. В течение года должны управиться.

— Ну что ж, — Первый медленно обвел взглядом всех лордов.

— Сэр Маккинрой, вашей общей информации на сегодня достаточно для нас. Вы можете быть свободны. Обождите меня, пожалуйста, в верхнем зале.

Эксперт облегченно поклонился всем. Наверху в холле дворецкий предоставил ему папку с последними данными по военному, экономическому потенциалу Индии, Непала, Бирмы. Список резидентов, их начальников.

Сведения по оппозиционным силам в самой Индии.

Маккинрой знал, что час времени у него есть. Около камина он надолго углубился в конфиденциальные бумаги. Некоторые листы он откладывал в сторону, так как ничего нового они ему не давали. По другим что-то быстро записывал для систематизирования и лучшего запоминания. В этом замке было такое правило: что угодно можно записывать для памяти, но не выносить. Дворецкий сам потом сжигал все листки.

Глава десятая

ТЯЖЕСТЬ ПОДНОЖИЯ АБСОЛЮТА

Дивной силой притяженья

Кто-то должен обладать,

Чтобы светлые явленья

В тьме кромешной вызывать.

Константин СЛУЧЕВСКИЙ.

Старые стены второго Шаолиньсы.

На возвышенной полянке перед монастырем многочисленно сидело высокое собрание старейшин братства "Белого лотоса". Старый архар, худющий и маленький, белый, как лунь, негромко и терпко выговаривал закланные слова:

— …Братья! Сыны "Белого лотоса"! Великие крестьянские восстания прошлых веков-это наша память, наши вечные подвиги. То, что объяснялось в те времена борьбой за выживание, можно ли подтвердить сегодняшним днем, сегодняшними спешными деяниями. Раньше на первое место ставились идеи, сейчас-жизнь, судьба человека. Это не только наше достижение. Все мировое сообщество настойчиво приближается к этому понятию. Демонстрации против войны во Вьетнаме в самих Соединенных Штатах веское тому свидетельство. Общественность, народы понимают, что споры не решить методом войны, сопровождающей все бытие человечества. Согласие, понятие уже в большей степени движет настойчивыми помыслами человечества. Сейчас, в наше опасное противостоящее время, когда каждый готов нажать кнопку ядерной войны, всякий поспешный шаг одиночки или группы людей ведет к новым страданиям, к новым отступлениям от общего мирного движения к прогрессу. Мы уединены от мирской суеты, но мы часть человечества: часть образованная, сознающая и признающая многие правила мирового сообщества, поддерживающая их, сама развивающая многие постулаты добра и справедливости. Время спрашивает: оправданы ли с нашей стороны жесткие выступления с применением оружия. Время, последствия показывают: подобные действия играют на руку самой черной, охочей до власти реакции. Она получает новый импульс от наших необдуманных террористических акций, организуется, объединяется и с новой силой, с новой жестокостью, которую ей уже проще объяснить, выступает за дальнейшее укрепление своих позиций, за усовершенствование новых видов оружия, за ужесточение к развивающимся странам, к различным санкциям против них. Мы не имеем право вмешиваться во внутренние дела и жизнь далеких стран. При всем огромном опыте Вана, его многолетней умудренности, знания людей и жизни, он поступил, не сообразуясь с меняющейся международной обстановкой, не подумал о людях, находящихся в монастырях. Гонения от центральных властей еще не закончились, далеко не закончились. Предлагаю рассмотреть предложение о том, чтобы впредь до решения Патриаршего Совета воздерживаться от действий, наносящих монастырям "Белого лотоса" отрицательные последствия.

Старец сошел с ковра и медленно побрел к своему месту. Его годы были большими и долгими. Его корявая клюка поддерживала его, но он еще не просил посторонней помощи.

Жесткое и суровое лицо Вана не выказывало сомнений. Его голос, твердый, уверенный, сторонил доводы ранее говорящих.

— Уважаемое высокое собрание людей. Людей, граждан Земли, которые не раз и не два ходили по тончайшей линии Рока: линии жизни и смерти.

Люди, которые не знают, что такое слезы, несчастья, страдания. Люди, у которых не имеется темных пятен в своем бытии. Не мудрено и понятно, что когда континенты разделяют безбрежные океаны, расстояние и время притупляют остроту восприятия. Все не так видится, не так ощущается, не так переживается. Личное чувство не реагирует на боль других. Я признаю, что под действием ситуации оказался не до конца холодным и логичным в той обстановке, что выпала на долю группы монастыря Шао. В этом моя постоянная слабость, постоянный укор моей приземленности и человечности. Но чем я прикроюсь от своей совести, своей чести, когда вижу людское горе наяву, не по рассказам? Когда Ван видит детей, умирающих на улице у помоек, женщин, проклинающих небо за их нелепую судьбу-извините меня. Мое сердце-сердце человека. Ван не пойдет против своей совести. Я не имею право тогда считаться человеком; человеком, которого и создавал вседержитель не для жестокости и лицемерия, но для добрых и полезных дел. Можно иногда забыться, можно не помнить, но на доброте и порядочности мир стоял и стоять будет. Расстояния освобождают от личной ответственности. А там, в двух шагах? Кого вы хотите во мне видеть? Да вы сами первые перестанете меня уважать. Я не призываю на баррикады. Но за слабых и униженных долгом своей совести и жизни я обязан заступиться. Наш брат, Рус, находился в Америке один.

Постоянно под угрозой гибели. И я тоже сначала не понимал его, когда до меня доходили вести, что он участвует в акциях сопротивления. Не мог понять, зачем ему это нужно? А сейчас? Я горжусь, что мы из нашего русского брата вырастили человека, переживающего, сострадающего за чужие беды, который не ушел в себя, в свои сугубо личные переживания.

Кто из нас не может не гордиться этим? Наше уважаемое собрание об этом не говорит. И что делать, когда на твоих глазах умирают дети? Когда слова, законы не доходят до тех, кто реально находится у власти. Кто не хочет ничем поступиться, чтобы уменьшить такое вопиющее унижение, отчаяние беднейшего населения. Я не знаю. Это кризис человеческих понятий, когда власть имущие ничего не пытаются сделать, чтобы остановить обвал детских трагедий и страданий. В ООН можно вести длительные диалоги, слушания. Там можно умно рассуждать, бичевать, стыдить. Мы поехали в Латину забрать нашего брата. Ничего заранее не планировалось и не готовилось. Но, когда увидели сверкающий Буэнос-Айрес, Рио и буквально через квартал от центральных улиц умирающих среди дохлых крыс детей, чье сердце не дрогнуло б? Чье? Я понял Руса. Перестал осуждать его. А ведь его, мирское сердце, более склонно к сопереживанию. Он был там один. Он остался один. Мы опоздали. И если он нашел себя в помощи обездоленным, то какое право мы, стыдливые обыватели, частники собственных монастырей, имеем право взывать к праведности человека, у которого, кроме альтруистского сердца и простой человеческой порядочности больше ничего в запасе нет.

Как сытый не понимает голодного, так и мы, углубившись в небесные высоты, уже не ощущаем запаха земли, ее боли, страдания. На нас, доживших до длинных седин, умудренных и годами и опытом, не должно снисходить чувство отрешенности, непонимания земной неправедности.

Прошу вас, высокое собрание, оставить на совести высших сил все содеянное нами на тех далеких широтах. Мы старались не преступать законы стран, на территории которых находились. Мы только защищались.

Наши поступки сообразовывались с обстоятельствами и нашей совестью. В нас не было ни злобы, ни меркантильных интересов. Мы стремились помочь Русу в той степени, в какой это было возможно. Мы не выполнили своей задачи. Брат Рус утерян, и неизвестно, когда мы сможем увидеть его. Но жизнь не закончилась. Наша помощь ему понадобится и высокое собрание должно принять истину существующего. Иначе наше братство будет уже не братство, а просто клан, существующий для узкокорыстных целей. Этого я никогда не приму.

Ван сошел с ковра.

Поднялся стодвадцатилетний патриарх Чжоу. Оглядел всех долгим, но, наверное, уже не таким видящим взором, как раньше.

— Братья, мы не слышали слово нашего уважаемого брата Сен Ю. Он единственный, кто последний видел воспитанника, общался с ним и может нам что-то весомое сказать.

Сен Ю, с киечком, со степенным достоинством взошел на легкое возвышение. Его упорное лицо с каменным взглядом устало смотрело вдаль через головы присутствующих. Голос не громкий, но глуховатый и твердый.

— Братья, уважаемые патриархи, до чего мы опускаемся, начиная хулить действия в защиту бесправных. Это уже не "Белый лотос". Это "перерожденческий лотос". Это самая натуральная клановщина, вызванная борьбой за выживание в наше переменчивое беспокойное время "Великого кормчего". Много очень сильных слов можно сказать в защиту нашего одинокого русского брата, которого проницательность не подвела. Он догадывался, что начнется наше братское сидение с колючками по его душу. И есть достаточно оснований в поддержку группы во главе с Чемпионом, неутомимым Ваном, которому восемьдесят восемь, но он не впадает в маразм старческого цепененья. Он живет. Он всегда в пути. В движеньи. Оно дает не только свежую кровь, но и свежую мысль. Это две наши самые яркие фигуры настоящего времени. Это наша гордость. Наша жизнь, наполненная полнотой существования. И на этом эпосном фоне, когда мы вправе гордиться, что заветы древних времен нашего «Братства» подтверждены и находят жизнь в наших делах, начинается неуместная интрижка вожачков, которым начинает сниться предметная власть, трогательное богатство, получение всяческих титулков для собственного возвеличивания. «Братству» за две тысячи лет. Но нет примеров в его истории, чтобы за действия, вызванные обстоятельствами, действия, не имеющие наживы, чего-то личностного, кто-то обсуждался, осуждался, порицался. Время расцвета цивилизации очень плохо влияет на спящие умы. Видно, не так уж мудры годы, коль они ставят под сомнения самые светлые чаяния, самые чистые порывы души. «Братство» никогда не сгибалось ни при какой власти; почему сейчас мы глядим на Пекин, как собака на палку? Мы становимся бездуховными, не сострадающими. Это самая тяжелая потеря для нас, нашего братства, нашего единства. Сен Ю уходит в горы к вечному Гуру. Туда, где мысль не ограничивается рамками суждения и предвзятости. Я теперь не боец: но мысль, моя цель не утопает в привилегиях годов. "Син И" — боевая организация, но ее действия никогда не были запятнаны неправедными помыслами. Слабый в Шао никогда не проживал более года, поэтому там всегда оставались личности, не имевшие черных чувств в душе. Тяжело мне сознавать идеи данного собрания, но еще тяжелее мне оставаться в этом кругу.

Прощайте, братья.

Киек Сен Ю, как личное боевое оружие, поддерживал тело гордого аскета. Он медленно шел с высоты и Патриарший Совет ощущал, как отрывается что-то родное, что-то свое, чего нельзя терять, не идя против своей совести. Это выступил монах, который был еще очень молод по сравнению с патриархами, но слова которого были пережиты многими десятками потерь среди братьев: тех кто умер от ран и увечий.

Сен Ю остановил вечный Гуру, неизвестно как и откуда появившийся в свете вечернего неба.

Большой совет молчал. Долго молчал и Гу-ру, пронзительно уставившись на застывшее собрание почтенных старцев. Когда он начал говорить, тягостная волна чувств и стыда опустилась над поляной.

— Вершители слов, никому не нужных. Благодетели идей, растворяющихся в словах. Который раз сии достопочтимые старейшины собрались вместе. На что работает ваш, ниспосланный свыше интеллект?

На сохранение своих душ? Не распластать энергию на незначительные с вашей точки зрения дела и поступки? Боитесь не прорваться с вашей долго накопленной энергией на следующий, высший уровень разума?

Предоставится вам для этого еще много возможностей. Не противопоставляйте свое внешнее состояние внутреннему согласию.

Останьтесь теми, кем вы были в детстве, тогда сможете, сумеете сохранить высокий дух, высокий энергетический потенциал. Не экономите, не бойтесь подать пример молодым, дальним потомкам. Сейчас ваша очередь проявить справедливость, порядочность в решении. Многие из вас помнят собрания Совета в прошлом веке. Никто тогда не спекулировал словом. Человечность, доброта, честь всегда находились на первом месте. Никогда решения не принимались двусмысленными. Никогда не подставлялся под удар брат, тем более не оставлен в беде один на один с невзгодами и властями. И хотя патриаршество "Белого лотоса" было немногочисленно, оно всегда оставалось чистым перед лицом любых испытаний. Люди умирали достойно. Я знаю: они переходили в высшие энергетические уровни-приближались к подножию Абсолюта.

Нельзя обвинять, упрекать, если действиями руководит благая мысль.

И неверно, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Это словоблудие лицемеров, нечистых душой индивидуумов. Брат Рус за свое,

еще не долгое существование не тронул ни одного мирянина-труженика.

Брат Ван уже восемьдесят девятый год чист совестью и делами. Никто из братьев монахов Шао не может быть упрекнут в отстаивании своих личностных корыстных целей. Брат-настоятель Шао, всеми уважаемый Дэ, роком судьбы спас и приютил русского человека. Иной национальности, он стал национальным изгоем в жизни. А ведь не секрет, что в монастырях среднего и северного Китая находится немало монахов русской, польской, немецкой и других национальностей. Не каждому по нутру пришлась непривычно наивная и по-детски отчужденная душа отрока. Но что делать?

Есть еще лики, плюющие в колодец. Есть руки, рвущие цветы. Есть помыслы, разрушающие положительную ауру Земли. Я думаю, и дума моя основана на личном знании каждого брата Большого Совета: если бы отрок попал в другой монастырь, его судьба была бы аналогичной. Ни в ком из вас нет черной извести, налета темной слизи. Взрослый отрок Рус не дошел до Тибета. Не дошел, дабы не подвергать монастыри новым преследованиям. Мне горько от того, что он снова остался один. Я молю господа нашего вседержителя, чтобы душа его сохранила чистоту родниковой воды, доброй энергии. Молю, чтобы на ваши благородные сердца не легла тень неприязненности, неприятия к отроку, рок судьбы которого объединить и помочь в защите наших монастырей. Черные силы подступают к Тибету. Насторожитесь. Первая волна диверсионных групп Гитлера была успешно отбита в тридцатых-сороковых годах. И вы все были участниками обороны монастырей. Сейчас движется новая, более опасная сила черной энергии. И не время сейчас вам мыслить о личном.

Правительство Мао загнало остатки монастырей в дальние горы Тибета, в скалы Гималаев. Неспроста подвергся нападению южный монастырь.

Объединяйтесь. Сохраните к отроку свое отцовское благословение. Пусть наша вера в него придаст ему силы. Всевышний передаст ему часть нашей энергии, любви и сострадания. И он поможет нам. Он лучше знает внешний мир. Знает, откуда исходит опасность. Он добром и сердцем послужит Великому Братству…

Глава одиннадцатая

Маккинрою стоило больших трудов и энергии поднять в короткое время агентурную сеть и через индийские каналы снова выйти на Руса и договориться о встрече в Калькутте. Монах больше нигде не желал встречаться. Место встречи в городе тоже было указано им.

Без десяти минут до назначенного времени эксперт на трех машинах с девятью охранниками подъехал к ресторану. Улица была пустынна, узка, и, на что обратил сразу внимание американец, дома были без окон, заборы высокие. Что-то похожее на мусульманские древние города, когда все окна выходили только во двор. Старая часть города. После подробного донесения, что Динстон сутки провел в Испании, останавливался в Мадриде и с неизвестными лицами ездил в Пиренеи, Маккинрою многое становилось логически ясно, хотя и не все, и не до конца. Предстояло снова срочно слетать к Первому Координатору и под впечатлением новых сведений прояснить ситуацию. Он знал по сведениям, находившимся в анналах ЦРУ, что в горах Пиренеев одна из главных штаб-квартир ордена иезуитов-с кодовым названием "Черная дыра". По всем размышлениям выходило, что без прояснения новой ситуации, опасно было что-либо самостоятельно предпринимать. Такого поворота событий Маккинрой никак не ожидал. Он почувствовал первый раз в жизни опасность. Опасность явную и неизвестную. Вот тебе и Динстончик: оловянный сапожок. Коллега становился опасен и очень. Иезуиты-липкая, достаточная информированная, мстительная организация. Теперь уже не грех было подставить Динстона под монахов-китайцев. Спокойнее.

Полковник злобен, и от него всякое можно было ожидать.

С этими тревожными мыслями эксперт осмотрительно вошел в ресторан.

В отдалении сидела Дина с тремя индейцами. В ресторане было занято еще несколько столиков, но Маккинрой был уверен, что все эти люди, люди индусов, связанных с монахами. Значит Рус где-то рядом и появится в срок. Маккинрой успокоился, присел с двумя охранниками. Заказал легкую закуску, соки. Секундная стрелка по-генеральски точно подошла к назначенной отметке. Ресторан полупустой. Улица пустынна. Маккинрой начинал тревожиться. Посмотрел на Дину. Она тоже с озадачивающей осторожностью поглядывала на эксперта. Тот взглянул на часы.

Оставалось пятнадцать секунд.

Вторично подошел официант: на столе появилось блюдце, на ней узенькая полоска бумаги.

Эксперт бросил быстрый взгляд: "Сэр, за вами наблюдение".

Маккинрой не смог сдержать свой гнев. Краска бросилась в лицо. Он побагровел, встал. Значит его опасения насчет Динстона небеспочвенны.

Подозвал официанта, подал пакет. Показал в сторону Дины, попросил передать.

Сам со своими охранниками вышел из ресторана. На ходу бросил старшему:

— Ничего подозрительного не было замечено во время передвижения.

— Как будто все спокойно, сэр, — уверенно ответил тот.

— Странно, — сквозь зубы зло цедил эксперт. — Но и монах еще не ошибался. Гони немедленно в посольство.

…Сотрудники представительства быстро скучились в большом холле на первом этаже.

Маккинрой нервно прохаживался взад-вперед, ожидая, когда все соберутся.

— Кто?! — с ударением, но негромко заговорил он. — Кто посмел устанавливать за мной слежку? Подошел к секретарю.

— Кто последние семь-девять часов отсутствовал в посольстве и по какой причине? Списки.

Последовала команда секретаря: служащие быстро сбегали и через секунды эксперт уже знал, что третий секретарь отсутствовал вместе с экспертом по военным вопросам. Пока Маккинрой выслушивал мнения и просчитывал варианты, ввели посыльного. В руках полковника оказались фотографии атташе по военным делам.

— Вот этого обратно в Вашингтон сегодня же. Я сам напишу рапорт, господин посол, — обратился он к главе менты. Отныне, раз я еще здесь никого не предупреждал, — обратился он ко всем притихшим сотрудникам, — никаких самостоятельных мероприятий против сотрудников госаппарата или госдепартамента без моей санкции не принимать.

Господа, вам ясно?

— Йес, сэр, — нестройно, но с лакейской готовностью пробормотали смущенные и запуганные служащие.

— Я не шучу, — еще раз надавил на психику присутствующих эксперт.

— Господин Милвертон, — снова обратился к секретарю полковник, — подготовьте мне списки всех лиц, прибывших из Америки за последние семь дней. Выделите тех, кто два и более раза посещал страну. Маккинрою теперь не стоило больших математических трудов вычислить, кто, наверняка, заменил Динстона и кто начал против него здесь вести скрытую игру. То, что атташе ему немного скажет, было ясно. Но в Лэнгли, под угрозой отставки, был шанс расколоть агента Динстона. И даже, — уже успокоившись прикидывал эксперт, — заставить его играть против своих бывших теневых шефов.

ЦРУ не орден иезуитов. Если атташе не дурак, то отказываться не должен. Следовало немедленно лететь в Вашингтон, в штат Дэлавер. Для него пока оставалось загадкой, как монах мог выявить слежку? Хотя по тому выбранному месту, где находился ресторан, все было подготовлено для выявления хвоста.

Маккинрой подозвал посыльного.

— Вы сможете передать записку тем, кто вам передал фотографии?

— Смогу, сэр.

Эксперт быстро написал о новом времени встречи через три дня и просил связь держать с ним через секретаря посольства в Дели.

Глава двенадцатая

Странно и грустно, но теперь полковник Чан попросил генерала встретиться не в кабинете на Дунсяо-мансян, а за городом, в домике своего школьного товарища. Они были втроем: генерал, Линь и сам Чан.

Шеф сначала скривился от такой убогой конспиративности, но, поразмыслив, пришел к выводу, что полковник зря воду мутить не будет.

Посидели. Попили чайку. Генерал пожурил подчиненного за слишком фривольный стиль служебных донесений, за скудность информации.

— Фривольный, но не бесполезный, — умело парировал Чан. — Вот вы ответьте, пожалуйста, товарищ генерал; как каким образом смог вычислить нас хитрый Маккинрой? Вот вам и торговый эксперт, вот вам и фривольный стиль письма. Что он то возле Руса делает? Что Динстону там нужно? Что вообще Америке нужно от монахов?

— Это было интересно и раньше, — оживился глубокомысленно генерал. — Почему же вы не писали об этом?

— Как писать? — резко отодвигая кружку, сокрушался полковник над все еще не понимающим шефом. — Через кого передавать? Янки там полные хозяева. Мы бесправнее самых последних феллахов. Наши представительства по нескольку раз куплены и перекуплены. И у всех рыло в пушку. Хитрые донельзя. В зубы смотрят: только дай взятку. И сразу же продадут другому, кто еще раз заплатит" Эмигрантская диаспора вся на бизнесе. Никому нисколько нельзя верить. Только, если как-то через амазонские дебри сможешь пробраться к городу, чтобы вообще никто о тебе не подозревал, только- тогда можно как-то некоторое время прожить без любопытства властей и прямоугольных личностей. У всех поголовный синдром наживы. Не понимаю только, как монаху и монахам удавалось оставаться в тени и уходить вовремя от полиции. Видно их осведомителей в меньшей степени грызет вирус наживы.

— Занятно. Занятно, друг мой. Вижу ты крепок расстроен поездкой.

Но, давай по порядку, без ностальгических эмоций. На тебе это так не похоже. Когда ты ступил нетвердой ногой на берег веселой Бразилии, то…

Чан усмехнулся, налил себе еще чая, потом не выдержал и засмеялся.

— Попал на ежегодный карнавал в Рио. У меня и тема получилась инописная потому, что мы появились как раз во время бесшабашного торжества. Поражающее зрелище. Но, в общем, за пять дней мы облазили весь Рио. Монахами, внешне, там не пахло. Посидели, подумали, поехали в Паулу. В одном кабачке мы и услышали захватывающие рассказы про кетч: про то, как некий парнишка одним ударом завалил монгольского живодера, который до этого играючи расправлялся со своими соперниками.

Одного из них, предвзято, и устрашающе убил. До меня, вы ведь понимаете, товарищ генерал, через мой мощный мозговой аналитический центр умно дошло, что кроме нашего подопечного, никто иной не мог выступать в подобной ипостаси. С этого момента и началась наша конкретная серьезная работа в бедняцких кварталах, в пивных за кружкой пива. Болтают там всякую несуразицу, конечно, так же, как и у нас.

Просто завзятые бездельные болтуны. Непросто выбрать что-то более-менее серьезное. Про шумную демонстрацию тоже в пивных узнали.

И, уже присутствуя на ней, мы понаблюдали многих: и Руса, и китайцев, схватившихся с какой-то многочисленной бандой, вооруженной холодным и ударным оружием. Зрелище захватывающее: костей бравым парням наломали великое множество. Своими ломами косили боевиков, как сухой камыш. И, исчезли. Это у них ловко получается. В китайских квартальчиках потом мы узнали еще кое-что. Стычка с немцами и погоня за монахами чуть ли не до самого океана. Тоже много народу полегло. Ранение одного монаха около приюта. И тогда мы вышли на следы Руса. Монах привез в больницу раненого товарища, которому быстро сделали операцию. Успели взять билет на лайнер буквально следом за девицей из приюта. Все профессионально, удачно. Готовимся к отплытию. Намечаем, что нужно сделать. Понимаем, что кроме нас помочь монаху будет некому. Меня и Вэна в лицо он помнит. И что же вы думаете? Чего я никак не ожидал, так только этого.

Звонят. Открываем… Сам мистер Маккинрой собственной персоной снимает шляпу, здоровается. Я в долгом обмороке. Чуть не мочусь от неожиданности. Думаю, все, застукали. А он, такой, весь простой, вежливый, улыбающийся. А глаза хитрые-хитрые. О здоровье спросил, осталось ли после покупки билетов на питание. Лайнер, мол, дорогой, не для простых служащих бедного Китая. О трудностях прохождения таможни к месту напомнил. Что у нас пропадают шансы от нашей же бедности. Я уже злиться начал. А он улыбается, будто бы друг нам, а мы что-то не то делаем. Говорю, спешить надо домой, каникулы кончились, дети дома одни без отцов. Да и жрать охота. Штаны износились. А он, скромно так, шарашит меня своими словами: "Рано еще. Есть дела поважнее и здесь". Короче, выехали мы, уединились, поговорили. Про Динстона много рассказал. Попросил: раз мы уезжаем, ликвидировать одного наемного киллера из "эскадрона смерти".

Гарантировал нам документы, полное алиби, спокойный отъезд. Дал хорошую пачку долларов. Я ему свое твержу, что нам важнее своего монаха живым до Китая довезти. А он говорит: — "Там уже люди есть и они гораздо профессиональнее нас там разберутся. Так как у них имеются властные полномочия. А мы можем и погореть". Пришлось поверить. Потом мы встретились в Бомбее. Уточнились в деталях. Похвалил нас за профессионализм. Получается, мы с Маккинроем в вопросах о монахах по одну сторону баррикад. Просил еще встретиться, помочь кое в чем.

Динстон залез в какие-то высокие сферы, становится опасен и скоро будет очень мешать. Я дал предварительное согласие, но которое зависит от многих обстоятельств.

— Занятно, — снова повторился генерал. Медленно выпрямился в кресле, прищурил свои узкие глазки. — Хорошо пожили. Даже валюту подзаработали. Все почти, как тогда, в семидесятом. Круто, страшно, непривычно. Но зачем американец идет по следу монахов? Ему-то зачем?

Как и тому Динстону?

— О-о, этого он не скажет. Или скажет, но еще очень не скоро.

Умная бестия и хитрая. Много рассказывает: но именно столько, чтобы ему верили и работали на него. Платит. У него неограниченные связи, влияние. Это я полностью ощутил своим нутром. Когда с ним, то живешь богатенько. О деньгах не думаешь. Я убедился: в каждой стране он очень принимаемый господин. Теневой дипломат суперкласса.

— А может быть супершпион?

— Нет. Он легально работает. И его информированность меня убивает.

Он также предупредил, что Динстон немножко менее информирован. А в это я уже совсем не верю: Динстон и Маккинрой, как небо и земля. Вы и сами их обоих хорошо помните, товарищ генерал.

— Помню. Тогда с Динстона легче было деньги вытягивать. Но это ушедшие мелочи. Динстона нет, значит эксперту сейчас гораздо легче.

— И я ему так сказал. А он мне: — "Свято место пусто не бывает".

Дал задание на дом: кто теперь будет пасти самого Маккинроя.

— И ты, как всегда, сострил.

— Конечно, товарищ генерал, деньги ж зарабатывать надо. Я ему сказал, что сам буду присматриваться за безопасностью самого дипломатического супера. Как-никак, можно в аналы истории втиснуться под его тенью.

— Не очень. А он тебе что?

— Ответил, что не против, если я лично присмотрю за его опекунами.

И что в дальнейшем еще много придется поработать.

— А-а! — победно ткнул пальцем в Чана генерал, — помнишь, что я тебе говорил, что не надо с янки грубо, придется водицы испити. А?

— Так с Маккинроем можно пить. Он же человек разумный. А

Динстон-это же прямоходящий.

— Ну-ну, — язвительно усмехнулся шеф, — не торопи события. И Динстон себя недурно показал. Просто у него оказалось меньше влияния, связей, чем у эксперта.

— Эксперт, — также иронично усмехнулся Чан, отодвигая свой недопитый чай, — такой эксперт стоит всей нашей дипломатической и секретной службы.

— Ну, ты не обижай нас, друг, — вставил Линь, — мы тоже не Динстоны.

— Разумеется, — соглашался Чан, — но Маккинрой сто очков нам даст вперед и оставит позади на первом же повороте. Он буквально все знает.

И деньгами всех снабжает. И знает, сколько давать. Документы выдал нам с нашими фотографиями. Где он мог нас предварительно заснять? Уму непостижимо. Как сирот: одел, обул, накормил. Обидно даже. Наша служба по сравнению с ними не больше, чем частное сыскное агентство по уличению супругов в неверности.

— Ну это ты слишком уж. Хмуришь небо.

— Если бы, — упорствовал полковник. — Мне уже думается, что наша вся зарубежная агентура на корню закуплена американцами. И нас ловко втягивает в свои обороты. Все вроде и правильно, и хорошо, но, что-то не то, не наше. Неудовлетворение в душе от нашей мелкости, малозначимости.

— Это уже не столь важно, — мягко успокоил подчиненного шеф. — Главное, что на своей территории мы полноценно делаем свое дело и наша значимость здесь гораздо выше любого другого. И пусть мистер похвастает, что больше нашего знает положение дел в Поднебесной.

— Как сказать, — нахально продолжал иронизировать Чан, больно раздражая своего щепетильного шефа. — Маккинрой никогда не раскроет своих карт. У нас в Индии большие проблемы, а у него их нет. И в Японии гораздо больше нашего знает, и в Тайвани. А мы его узким торгашом считаем-эксперт. Смешно. Похоже, он всю предварительную дипломатическую работу по обеспечению успеха проводит сам. Дальше политикам остается только согласовывать пункты.

— Не могу тебе верить, друг мой, — упорствовал в неверии генерал, — ты всегда сгущаешь не к месту краски. Один человек такой объем работы, какой предлагаешь ты, не в состоянии сделать. Но теперь, более точно зная его истинное амплуа, нам легче будет с ним общаться, сотрудничать.

— В чем-то, да, — наконец согласился с шефом Чан.

— Он же предупреждал, что понадобится помощь.

— В подтексте его просьбы, я слышал не только о помощи, но и опасении чего-то неизвестного.

— Вот видите. Опасается. Надо подготовить несколько парней, чтобы они не только помогали, но кое-что и для родины собирали.

— С этого можно и начать, — совсем отрешенно проговорил Чан, будто это вопрос мелкий и неинтересный. — Первым лицом я предлагаю майора Вэна. Маккинрой его знает, верит. И с монахами Вэн в хороших отношениях.

— Человека три ему в помощь нужно, — добавил полковник Линь.

— Вторая кандидатура, лейтенант Хо. Он очень грамотно ассистировал нам в Бразилии. Я готов ходотайствовать о повышении его в звании.

— Еще кто? — торопил своих слишком задумчивых подчиненных генерал, — говорите. На Маккинрое можно многое поиметь. Нужны толковые ребятки.

— Лейтенант Ян. Его интеллигентность будет неплохо импонировать американцу.

— Хорошо. Три человека это уже полноценная группа. — Заключил генерал и показал, что аудиенция на сегодня закончена.

Глава тринадцатая

Совсем маленький, но солнечный и теплый штат Дэлавер.

Давно нам знакомый уютный старый замок с острыми конусными башенками. Показательно ухоженный парк с идеально ровно подстриженными кустами и присмотренными газонами. Небольшой пруд с утками, лебедями,

благоухающей растительностью вокруг него. Кареты восемнадцатого века: с гербами и слугами в ливреях тех же годов. Доброе старое время на малюсеньком клочке земли. Мирное спокойствие, ненарушаемая тишина.

Внешне, все как пансионат высочайшего класса. Но не все так спокойно и благоуханно в наших головах и мыслях. Все очень и очень не однозначно, тревожно, а во многом и спорно.

Сэра Маккинроя, еще не до конца остывшего от нервного перевозбуждения, хотя внешне спокойного церемониально встретили при въезде на территорию владений штата, пересадили в карету и под мерный цокот чистокровных упряжных коней повезли к замку.

Первый Координатор задумчиво сидел в очень большом мягком кресле и ни на что вокруг не обращал внимания. Но, когда в дверях появился эксперт, он привстал, мягко показал скромно застывшему племяннику на кресло напротив, чтобы тот удобнее располагался для длительной аудиенции. Эксперт осторожно обошел редкой отделки небольшой журнальный столик из красного дерева, щедро покрытого позолотой.

Присел на краешек и, глядя в глаза старому дядюшке, сбивчиво, но твердо заговорил. — Дядя, моя миссия под угрозой срыва. Но, может быть, не это самое худшее. Я предполагаю, что Динстон подставит или уже подставил меня под удар церковных орденов экстремистского направления.

Теперь уже окончательно отстраненный от дальнейшей оперативной работы и назначенный на преподавательскую деятельность в Лэнгли, полковник Динстон, нарушая инструкции кадрового спецслужащего, посетил Пиренеи на испанской территории. За мной замечена постоянная скрытая слежка.

Сейчас я подозреваю связь полковника с орденом Иезуитов. Необъяснимая плотная опека со стороны сотрудников госаппарата. Боюсь, что все мои передвижения и встречи могут быть не только запротоколированы в нежелательных досье, но и попадут при коньюктурном варианте на скандальные полосы в газетах. Как следствие всех указанных событий упущен след монаха.

Выразительно спокойно поднятая рука милорда остановила Маккинроя.

Хозяин долго молчал, невидяще глядя куда-то в отсвечивающую тень холла и сам себе добродушно улыбался.

— Дядюшка, я первый раз созерцаю вас таким непривычно расслабленным и чем-то довольным.

Координатор взглянул на младшего родственника снисходительно и ласково. В его голосе слышался семейный тембр удовлетворения и благодушия.

— А почему не быть довольным, Эдвард? Прочный лед необоснованного страха, наносной неприязни к русским потихоньку растапливается. После твоего, довольно убедительного выступления, я предъявил совету последние достижения нашей космической техники: фотографии наиболее крупных загрязненных экономических районов Земли. Это первые фотографии. Здесь, думаю, наверное, с русскими мы сравнялись. Но и вид на Землю с космоса на наши промышленные районы, надо признать, весьма ужасный, весьма и весьма отвратительный. Пройдем в соседний информационный зал-посмотришь. Первые отчетливые широкоформатные фотографии с космоса. Наши ученые молодцы. Конечно, вкупе с вашими службами, Эдвард. — Милорд, почти на голову ниже своего племянника, по-отечески потрепал по плечу родственничку.

— Наши конструкторы смогли создать фотоаппараты с большой разрешающей способностью. Русские в этом деле тоже поразительно далеко продвинулись. Нужно их заинтересовать в большем контакте с нами. У них очень много одаренных инженеров. Надо продумать систему переманивания.

Иначе, через пять-десять лет они оторвутся от нас и тогда… — хозяин махнул рукой, открыл дверь в соседний зал. — Германия, будто первый враг наш: мудрит, все старается подальше запрятать свои оптические тайны.

Как дети: будто мы плохо платим. Наш генералитет лезет с запросами в конгресс, уже требует дополнительных ассигнований. Будто от них скрывают секреты. Вечно обиженные, — почему-то в стиле старческого брюзжания ябедничал Координатор.

Господа вошли в большой высокий зал. В нем имелся экран на всю стену. Уселись. Милорд нажал селектор: "Янг, начинай показывать по моим наметкам".

На экране появился европейский материк: непривычно ярко, отчетливо. Реки, озера, горы, долины, угадывались даже города и дороги, но закрытые какими-то серыми, темноватыми вкраплениями на красочно пестром фоне земли.

— Смотри, смотри внимательно: прекрасна, интересна, романтична наша старушка Европа в своем первозданном природном оформлении. И какими безобразными раковыми опухолями смотрятся промышленные районы.

Покажите пожалуйста Рур, Янг, — попросил Координатор.

На экране появилась серо-грязная задымленная фотография Рурского промышленного района-вид сверху. — Территория площадью почти в тысячу миль. Вот это то, что мы наглядно представляем в своем неразумном необузданном могуществе в третьей четверти двадцатого столетия. Наша нежно-зеленая колыбель с ускоряющими темпами покрывается язвенными пятнами промышленных районов: а вместе с ними и отходов. Поражающий феномен: блага цивилизации против существования самого человека.

Координатор нажал кнопку: на экране появился сине- зеленый массив Великих озер. Следующие снимки поочередно приближали и увеличивали районы городов Чикаго, Детройта. Серая грязь дымовой гари как бы прилипала к городам, увеличивалась в размерах, принимала на фотографиях уродливые гротескные формы безудержной фантазии.

— Видишь, картина не менее потрясающая и ужасная, чем в Германии.

Картинка сменилась: огромный разлапистый район Сан-Паулу.

— Тот же преступный беспредел промышленников: та же нажива ради наживы и ничего больше. Опасно зараженный, больной вид планеты.

Разрастание загрязненных районов до катастрофических масштабов. Что ждет нас? И ждет ли что нас вообще? Следом появились районы Токио, Осака. Поразительная идиллия зелени и океана вокруг: и в этом божественном совершенстве тянущиеся в сторону Запада серые потоки промышленного смога. На следующей отвратительной фотографии эксперт не смог самостоятельно определить- что это за район.

— Эдвард, это Кузнецкий бассейн Советского Союза.

— Страшно смотреть. У них еще ужаснее, чем на предыдущих снимках.

— Верно, в Советах ничем не лучше, чем у нас. А в Кузбассе вообще экологический беспредел. Хотя трудно сравнивать. Ученые утверждают, что и эти фотографии не дают общей достоверной картины. Многое зависит от времени фотографирования, направления и силы ветра, сезона и так далее. Много факторов влияет на общее состояние планеты. Вот это видишь? Это Донецкий бассейн. Ничем он не лучше. Как там только люди живут? А вот это, милый племянник, узнаешь? Третий Рим — Москва: разве можно говорить о здоровье этого города. Ленинград-такая же гарь, такая же задымленность. И сколько потребуется средств, чтобы сохранить уникальные музейные здания. В Египте пирамиды стоят около пяти тысяч лет. В Афинах стараются сберечь все свои памятники. Только там, где промышленность еще не копит на полную мощность, земля имеет приглядный вид. И вот, только после того, как Координационный Совет налюбовался этими красноречивыми снимками с подробными комментариями ученых, наши бесстрашные ястребы начали трезветь. Поняли, что мы скорее можем погибнуть от благ, которые сами себе создаем, чем от военного противостояния двух сверхдержав. Они решились и дали согласие на проведение переговоров не ради переговоров как до этого времени, а переговоры ради сохранения условий для жизни на Земле. Они конкретно и близко к сердцу поняли, что все оказалось более трагично, чем даже предсказывают ученые. Совет согласился с тем, что мир нужен и другой альтернативы пока не имеется. Мир нужен не столько нам, сколько нашим потомкам. Люди, которым за восемьдесят, меняются. Они становятся другими. И это, Эдвард, для меня самое важное. Пусть это будет просто животный страх апокалипсиса с их стороны, но он положителен. Он работает на прогресс самосохранения, выживания. У членов Совета исчезает дух беспредметной, показной воинственности, никому ненужной непримиримости. Сейчас выполняется новый заказ на мощные кинокамеры для спутников. Мы должны видеть землю с космоса, как в обычном кино: и общим планом, и в деталях. Вплоть до чтения листа из книги: также и днем, и ночью. Рассказывай Эдвард дальше: что у тебя там наболело.

— Дядюшка, после виденного и слышанного как-то уже и неинтересно о своем говорить.

— Без этих мелких, внешне бытовых деталей не сделать крупного, решающего. Нельзя проигрывать в малом. Звереют тогда все мелкие и амбициозные сморчки. Рассказывай, не смущайся: в чем причины столь враждебного интереса к тебе иезуитов?

— Пока ни к какому сколько-нибудь разумному выводу не пришел.

Поэтому и счел своим долгом немедленно навестить вас и поставить в известность.

— Вы правильно сделали, сэр, Эдвард, — полушутя, и даже игриво резюмировал Координатор, — мы заставим эти изжившие и засохшие глиняные фигурки истории проявлять большую скромность в международных и сугубо конфиденциальных делах США. И делах, совсем не касающихся их ни до, ни после. Но, хотелось бы, конечно, конкретно знать именно причины того, почему вдруг они так резво засуетились вокруг вас. Если раньше им хватало одного Динстона, чтобы быть с вами нейтральными, то почему сейчас проявляется столь неприкрытая угроза, откровенность в действиях? Не связано ли это с неуспешными действиями самого Динстона и с неожиданно успешным приближением вас в паре с молодым монахом к тибетскому региону?

Маккинрой видел приподнятое настроение своего старого дяди и теперь не спеша старался разумно все объяснить.

— Раньше я и предполагать не мог, что полковник может быть близко связан с иезуитами. Куда смотрят наши кадровые службы, контрразведка?

Мне интуиция и напряжение общей обстановки подсказали установить за Динстоном наблюдение. Мои агенты доложили, что полковник так себя непривычно беспечно вел, что они смогли проконтролировать его передвижение до самых Пиренейских гор. А природная осторожность и подозрительность монахов подсказали мне, что и я нахожусь под опасным и цепким наблюдением. Всех лиц, замеченных в занятиях посторонней, не служебной деятельностью в посольстве, я отправил в Вашингтон.

Но, — эксперт многозначительно выдержал паузу, — не секрет, что на их место вполне может прибыть другой член иезуитской общины. Он постарается работать более профессионально, обзавестись более влиятельными связями, иметь побольше денег и обеспечить постоянное стойкое алиби.

— Я вполне понял твои опасения, Эдвард. Соответствующие отделы получат на этот счет самые строгие указания. Вы получите специальный документ, который заставит всех активнее работать под вашим началом. И, даже, командный состав, армейские подразделения, находящиеся во Вьетнаме и в районе всего Южно-Азиатского региона. Но и вы должны помнить, Эдвард, иезуиты не успокоятся, подключат иные каналы, чтобы быть в курсе всех ваших планов и передвижений. Вы стали открытой фигурой. Не расслабляйтесь.

— Более, чем понимаю, дядя. Но, если я точно знаю, что действия, производимые против меня, исходят не от наших спецслужб, мне легче вычислить противника и ликвидировать препятствия.

— Этим ты мне и нравишься, Эдвард. Вижу, сомнения и тревоги первых суток у тебя прошли. Ты снова руководитель особого отдела, которого мне особенно приятно в тебе видеть. На этом, думаю, личная часть встречи завершена. В Индии дальше ты все сможешь сделать сам. Уверен: и монахи, и сам Рус не оставят тебя без помощи. Они уже не относятся к тебе с враждебным предубеждением. Начнем официальную часть, сэр Маккинрой. — Голос хозяина стал суше, отчетливее. — В настоящее время у Координационного Совета к вам новые предложения. После вашего выступления мы пришли к выводу о необходимости более осознанного и настойчивого продолжения поиска усилий для общеевропейского соглашения по закреплению границ послевоенной Европы. Копию требований и вопросов для проработки программы вы получите по выходе из зала. Ориентируйтесь на эти документы. Ваши собственные логические разработки об экономическом ослаблении Советов не лишены смысла и в немалой степени легли в основу нашего выбора о взаимовыгодном сотрудничестве и сближении стран на различных уровнях межправительственных отношений. А иезуиты? — здесь Первый некоторое время помолчал, поглядывая то на экран, то на огромный глобус-макет Земли, выпирающий из второй стены. — Они начинают лезть не в свое дело. Баловаться большой политикой. Это их не первые потуги вмешательства в чужие интересы, как и мальтийского ордена, у которого кроме романтичных традиций ничего за гербом нет. Вам необходимо узнать, что интересует иезуитов в Тибете.

Наша агентура займется орденом в Европе. Если они где-то переходят рамки скромности и приличия, соответствующего монашескому аскетизму, их крепко пошерстят. Заставим их заниматься внутриорденскими делами и бытом. Все их штаб-квартиры стоят на учете. Сейчас меня более интересует, где вы расстались с монахом?

— Что-то явно противится нашей встрече. Почему я, так эмоционально бросив все, помчался к вам первым самолетом. Сейчас имеется прекрасное связующее звено: девочка четырнадцати лет по имени Дина. Я оставил ее в посольстве в Дели. Через него монах легче соглашается встретиться со мной. В первый раз, когда она убедила о необходимости встречи, я неожиданно был вызван вами на совет. Это было в Бомбее. Рус, как обычно, исходя из худшего, сразу скрылся и объявился только в Калькутте. Он уже собирал проводников через свои связи с индусами для перехода через горные хребты в Гималаях. В этом я нахожу, что не смотря на то, что многие действия монаха кажутся спонтанными, необоснованными, все же он обстоятельно обдумывает свои ходы. Один путь он помнит по прошлому переходу в семидесятом. Научен и хорошо знает, что просто так соваться в горы-значит подвергать себя верной гибели. Этих нескольких дней мне хватило, чтобы снова выйти на него.

Вернее на Дину в Калькутте, которая, не скрываясь, жила в отеле, что позволило мне оперативно быстро обнаружить ее. Мы снова договорились о встрече. Рус в очередной раз проявил сверхосторожность. Дину я увидел в ресторанчике и там же мне передали записку с донесением, что за мной ведется наблюдение. В посольстве я дал полный разнос сотрудникам. Уже перед самым отлетом в Штаты мне доложили о жестокой перестрелке в восточном городе. Я быстро на местный самолет и в Калькутту.

Оказывается, это Дина сумела передать через известных ей моих агентов об инциденте. Рус снова исчез. Она осталась одна. В полиции я выяснил, что бой произошел в одном из особняков в пригороде. По всей вероятности дом принадлежал индусам. На него и было произведено нападение. Неспешная полиция констатировала только более тридцати трупов и изрядное количество раненых. Потерпевшие принадлежали фанатичной секте мусульманских фундаменталистов, борющихся вообще против всех прочих течений религиозной мысли. В городе обстановка накалилась. Мусульмане большими толпами бегали по улицам, призывали к возмездию, искали жертвы. Были введены войска. Я счел нужным забрать Дину. Выделил ей комнату в посольстве. Приказал охранять. Девушке известны некоторые адреса, через которые имеется шанс снова выйти на монаха. Тем более, что сейчас его многие индусы знают.

Координатор долго молчал. Было заметно, что он думал о чем-то совсем далеком и отвлеченном.

— Сэр Маккинрой, — наконец медленно заговорил он с некоторым акцентом иностранца, — как объяснить: почему вокруг монаха концентрируются такие силы, — милорд немного поразмыслил, прикидывая точность своих слов, — скажем так: силы зла. Кто и зачем так настойчиво стремится уничтожить неизвестного монаха? Сам же по себе он никому зла не желает. В чем сия такая странная и необъяснимая причина?

— Сейчас уже можно вполне резонно думать, что одна из версий ответа то, что иезуиты подчиняются масонам. А оттуда исходит очень много необъяснимых со здравых позиций интриг. Ведь по этой версии становится понятным, почему даже укрывающиеся от правосудия германцы так неправдоподобно, охотно включились в эту, по сути никчемную для них, беспредметную авантюру. Почти все чины от полковника и выше у немцев или иезуиты, или масоны. Удивительно, но это так. Очень болезненные для их количества потери среди охранных отрядов, и все равно они настойчиво, с еще большим дебилизмом продолжали преследовать монахов и терять своих людей. Только тогда, когда монахи покинули Америку они успокоились. И тоже неожиданно.

— Логично и не логично. Но ход ваших рассуждений мне нравится.

Странно только одно: что их сейчас может объединять?

— Наверное то, что и у тех, и у этих всегда имелась жажда мировой власти; ни те, ни другие ее не получают. Они в поисках каких-то своих магических путей.

— Сэр Маккинрой, — вдруг оживился и уже более твердо заговорил Координатор, — это только ваша версия или имеются другие какие-нибудь факты?

— Милорд, — также твердо заключал эксперт, — пока это только моя версия. Ведь только с позиции неприязни наци к русским трудно объяснить их участие в насилиях и противоправных действиях. Из этого также исходит участие боевых отрядов плантаторов в тех же акциях.

Многие богатейшие помещики состоят в масонах. И потери наемников олигархию никоим образом не расстраивают. А полицейские из "эскадрона смерти"? Тоже, смею напомнить, объясняется не только профессиональной солидарностью с полковником Динстоном.

— Ну что ж, сэр Маккинрой, — по глазам Первого Координатора было видно, что племянник дал информацию дяде не мелкого характера, отнюдь, отчего лицо хозяина серьезно сосредоточилось, и он совсем медленно негромко заговорил: — Вот вам и новая очередная задача, которую просто необходимо решить. И, наверное, только в Тибете вы прознаете их истинные намерения и планы. Наши службы в Европе также получат аналогичные задания, инструкции. Вы, сэр, попали в весьма опасный клубок неразгаданных авантюрных тайн, очень противоположных интересов многих и тоже весьма различных организаций. Вам будет теперь очень нелегко. Наверное, не легче, чем нашему молодому монаху. Но, кроме вас, никто ближе не находится к разгадке. Еще, я подумал, необходимо привлечь к анализу историков-архивистов по Тибету. Что-то они, наверняка, смогут раскопать, роясь в старых свитках Востока. Ведь насколько даже мне известно, то иезуиты во все времена выкупали или выкрадывали во всех странах тайны государственности, основы белой и черной магии, предсказания будущего и прочее, что по их мнению может дать власть над миром. Думаю, с этой целью они рвутся к тайникам Тибета и святого каньона Намча-Барва. Гитлер немало экспедиций туда посылал, но кроме больших потерь в людях и технике ничего оттуда не получил. Смешно, конечно. Но, чем черт не шутит, пока Бог спит. Мы хотели одно от монахов, а жизнь подкинула нечто другое и весьма интригующее. Если у вас что-то наладится с монахами, за вами отправится экспедиция ученых. Это будет более разумным. Надо серьезно взяться за анализ сложившейся ситуации. Со стороны Индии, Непала, Бутана, Бирмы иезуитам легче проникать в Тибет. Следует увеличить число наших агентов в Азии. Больше иметь информаторов из местных. Нужно взять под наблюдение всех, кто посещает районы, прилегающие к Тибету. Очень много организаций интересуется этой высоко поднятой местностью над Землей. Но, наверное, самое загадочное место на границе между Тибетом и Гималаями. Что-то там особо напрягается. Нешуточно.

Помощь полковника Чана, генерала вам очень будет кстати. Не скупитесь, платите им: они не поленятся помочь и сотрудникам, и своим достаточно логичным умом. Может быть правда, что это вся горно-ущельевая система в целом обладает свойством, как пирамиды в Египте, аккумулировать положительную энергию космоса и Земли. Иезуиты, контора, обладающая черной, разрушительной энергией. Что-то они там замышляют свое, а масоны подбадривают. Расположение монастырей вокруг центра горной системы прямо указывает, что эти строения выполняют роль охранных крепостей всего региона. Почему даже Мао Цзе-дун не сумел их разрушить или хотя бы запретить. Несколько отрядов хунвейбинов исчезло в горах, а армия с подобной миссией разрушения туда даже и не сунулась.

Становится понятно, почему Индия так резко восстает против ввода в Тибет любых контингентов армейских сил. Ведь и она немало претендует на регион Юго-Западного Тибета. По данным, собранным за эти годы, на подступах к Тибету погибло более шестидесяти членов иезуитских общин, более тридцати человек состоявших в Мальтийском ордене, столько же в ордене Тамплиеров и Тевтонском. Вот вам и некоторые посулы для разгадки всего имеющегося. Правда они особо ни о чем не говорят, но заставляют серьезно задумываться и кое-чему непредвзято верить. Так что, мой дорогой племянничек, ничего утешительного сказать вам в напутствие не могу. Берегите девочку. Она уже приобщена к некоторым делам, и будет вам в немалой степени полезна.

Маккинрой, охотно соглашаясь со всем сказанным, вроде бы как обреченно вздохнул.

— Несомненно, милорд.

— Что ж, ступайте, сэр, не затрудняйтесь при возникающих опасных коллизиях приезжать сюда. Далее вам будет гораздо опаснее. Дай вам бог удачи.

Эксперт еще раз галантно отвесил поклон.

Дворецкий проводил его в гостиный холл, вручил требуемые бумаги. А еще через два часа американский «Боинг» летел с экспертом снова в Индию. Дул сильный боковой ветер. Отчего самолет часто кренило, проваливало в воздушные ямы.

Но час придет,

Ты, разожмешь ладони,

И космос, круговерть преодолев,

Мою звезду, мою слезу уронит

В чужую бездну, в празднующий зев.

Анатолий ЮРИН.

Content

РАЗБОЕВ Сергей
"БЕЗУМИЕ ИСТИНЫ"
(трилогия)
Том 2."ВОСПИТАННИК ШАО. КНИГА СУДЬБЫ"

Часть I. Долина смерти

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть II. Приют

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая ПЕРВОЕ ПИСЬМО ПОЛКОВНИКА ЧАНА

Глава пятая ЧЕРНЫЙ ПЕПЕЛ ПУСТЫНИ

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть III

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава десятая

Глава одиннадцатая ВТОРОЕ БЕССМЕРТИЕ СЕН Ю

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая ВТОРОЕ ПИСЬМО ЧАНА

Часть IV. Темные воды Атлантики

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава тринадцатая НЕНАПИСАННОЕ ПИСЬМО

Часть V

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая ЧЕРНАЯ ЭНЕРГИЯ ЧЕРНОГО ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Глава девятая

Глава десятая ТЯЖЕСТЬ ПОДНОЖИЯ АБСОЛЮТА

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая