Этот роман я посвящаю моей матери Норме, которая не прочла ни одной моей книги, но — смею надеяться — все равно гордилась бы мною.

Моя книга — о сложных взаимоотношениях между матерями и дочерьми, об упущенных возможностях, о добрых намерениях, которые ни к чему не привели, а также о любви, которая неизменно торжествует, какой бы скверной ни была — или казалась — ситуация.

Сама я потеряла мать, когда мне было шесть лет. Нет, она, к счастью, не умерла, но я лишилась всего, что было связано в моих тогдашних представлениях с материнской любовью и заботой. Никто больше не расчесывал мне волосы по утрам, чтобы в школе я не выглядела неряхой, и это было очень грустно. Только с годами мы обе начала понимать друг друга, хотя были совсем разными — как и наши взгляды на жизнь. Впоследствии именно это и стало причиной множества разочарований, но мы не оставляли попыток узнать друг друга лучше.

Этот роман я посвящаю матери, которую мне всегда хотелось иметь, — матери, которая когда-то пекла мне блинчики и готовила фрикадельки по-шведски. Той матери, какой сама Норма хотела быть даже после того, как ушла. Той матери, которую я любила, которой сострадала и которую простила, ибо в конечном итоге именно Норма научила меня, как стать такой матерью, какой я в конце концов стала. Так пусть теперь Всевышний улыбнется тебе, мама, и приблизит тебя к Своему престолу, и да обретешь ты радость и мир. Я люблю тебя, мама…

Д.С.

Все придет к тебе, если душа твоя будет чиста.

Дао дэ Цзин

Стил Даниэла

Верить в себя

Глава 1

Тихое и солнечное ноябрьское утро медленно вступало в свои права. Кэрол Барбер оторвалась от экрана компьютера и, откинувшись на спинку кресла, устремила взгляд на деревья в саду своего дома в Бель-Эйр. В этом большом, отличавшемся несколько хаотичной планировкой особняке она жила уже пятнадцать лет. Стеклянная стена переоборудованной под кабинет оранжереи выходила на фонтан, окруженный кустами роз, которые Кэрол когда-то посадила здесь. В неподвижной воде декоративного пруда отражалось чистое голубое небо.

В доме тоже царили мир и тишина, но на душе Кэрол было совсем не безоблачно. За прошедшие полтора часа она не прикоснулась к клавиатуре, и это серьезно ее беспокоило. Наконец-то она решила взяться за написание книги, но застряла серьезно и безнадежно, практически едва начав писать. Это был ее первый опыт подобного рода. И даже вся ее долгая и успешная карьера в кино, на что она очень надеялась, ничем не могла ей помочь — книга не шла.

Раньше Кэрол тоже пробовала писать, но свои короткие рассказы она никогда не публиковала. Тем не менее она считала, что написать книгу ей вполне по силам. Однажды она даже написала сценарий. Кэрол и ее покойный муж Шон всегда хотели сделать фильм вместе, но, к сожалению, дальше разговоров и планов дело не пошло. Оба они были слишком заняты своей основной работой и не имели ни одной свободной минуты для других проектов.

Шон был известным продюсером и режиссером-постановщиком, а Кэрол — актрисой. И не просто актрисой, а кинозвездой первой величины. Слава пришла к ней рано — после первого же фильма, в котором она снялась в восемнадцать лет. Два месяца назад ей исполнилось пятьдесят. Почти тридцать лет она плодотворно и успешно работала в кинематографе и лишь в последние три с небольшим года почти не снималась. Это было ее собственное решение. И хотя Кэрол по-прежнему оставалась ослепительно красивой, возраст все же сказывался — интересных ролей уже не было, а размениваться на ерунду она считала ниже своего достоинства.

Сниматься она прекратила, когда тяжело заболел Шон. После его смерти Кэрол два года путешествовала, подолгу живя то в Лондоне, то в Нью-Йорке у своих уже взрослых детей. Кроме того, Кэрол участвовала во многих общественных движениях и проектах, касавшихся главным образом прав женщин и детей, что, в свою очередь, подразумевало частые поездки в Европу, Китай и некоторые страны Африки и Азии. Несправедливость, бедность, политические преследования всегда вызывали у Кэрол негодование и протест, и она не жалела себя, бросаясь на защиту несчастных и обездоленных. Свои впечатления от поездок Кэрол аккуратно заносила в свои записные книжки-дневники, надеясь, что они помогут ей в работе над будущей книгой.

Кроме этих записей, Кэрол вела еще один, сугубо личный, не предназначенный для чужих глаз дневник, каждая строчка в котором дышала горечью и страданием. Она начала записывать свои мысли и чувства за несколько месяцев до смерти мужа и закончила сразу после его кончины. Ей казалось, что эти записи вряд ли войдут в ее книгу, но Шон, с которым она часто говорила об этом даже в его последние дни, считал иначе. Ему очень нравилась сама идея книги, и он не уставал торопить Кэрол с осуществлением этого ее проекта. Увы, за книгу она взялась только через два года после его смерти, но никакого особого прогресса не добилась, хотя работала над ней уже несколько месяцев.

В чем причина, Кэрол не понимала совершенно искренне. Ей всегда казалось, что роман будь он художественным или отчасти документальным произведением — поможет ей высказать свою точку зрения на вещи, которые были важны лично для нее. Кроме того, Кэрол хотелось заглянуть в себя глубже, чем позволяло ремесло актрисы. Ей было что сказать людям, и Кэрол часто мечтала, как поставит последнюю точку, как отнесет рукопись своему агенту, и тогда случится чудо — те, кто видел в ней лишь кинозвезду, прочтут ее роман и узнают Кэрол Барбер как человека. Но до окончания работы было по-прежнему далеко, что-то мешало ей, не позволяя оторваться от земли. Каждую строку Кэрол приходилось буквально вымучивать, но результат ее по-прежнему не удовлетворял. Она была совсем неопытным писателем, и ей было невдомек, что это классический авторский «затык»; вот почему, вместо того чтобы сделать перерыв и немного отвлечься, Кэрол продолжала чуть ли не силой усаживать себя за компьютер. Сдаваться она не собиралась, ей очень хотелось написать эту книгу, прежде чем она вернется к работе в кино. Кэрол даже чувствовала себя обязанной сделать это, и не только ради Шона, который так в нее верил, но и ради себя самой.

Не далее как в августе Кэрол отказалась от весьма многообещающей роли в фильме, который был обречен на успех. Его снимал знаменитый режиссер, сценарист был отмечен несколькими высокими наградами, да и партнерами Кэрол должны были стать известные актеры, работать с которыми ей было бы интересно, но, когда она познакомилась со сценарием, он не затронул в ее душе ни единой струнки. И тогда она отказалась от контракта — отказалась самым решительным образом. Кэрол уже давно пообещала себе, что не станет сниматься, если роль не заинтересует ее, к тому же она была одержима своей книгой. Размышления над тем, что и как следует написать, могли помешать ответственной и вдумчивой работе над ролью, к тому же Кэрол считала, что нельзя браться за новое дело, не закончив старое. Сначала она должна закончить свой роман — роман-размышление, как Кэрол называла его про себя, который действительно мог стать голосом ее души.

Когда Кэрол только начинала работу над книгой, она вовсе не собиралась писать о себе. Но как-то незаметно вышло так, что задуманная ею главная героиня воплотила в себе довольно много присущих Кэрол черт и особенностей характера. Как вскоре выяснилось, в этом-то и заключалась главная трудность. Чем подробнее и глубже пыталась она воссоздать внутренний мир своей героини, тем труднее шла работа. Можно было подумать, что Кэрол боится взглянуть в лицо самой себе. В результате за несколько недель напряженной работы она не смогла написать ни одной главы, ни одного мало-мальски приемлемого абзаца.

А ведь казалось, все должно быть предельно просто. Героиней книги была женщина ее возраста, которая исследует и анализирует прожитую жизнь, однако, описывая мысли и переживания своей героини, Кэрол все больше погружалась в раздумья о себе, о своей судьбе, о своих близких и о тех непростых решениях, которые ей приходилось принимать в тех или иных жизненных обстоятельствах. Садясь за рабочий стол, Кэрол уносилась мыслями в прошлое, но на экране компьютера не появлялось ни строчки. Прошло довольно много времени, прежде чем ей стало ясно: давние события продолжают подспудно тревожить и смущать ее, и она не сможет написать ни слова, пока не решит все накопившиеся за десятилетия недоразумения и проблемы. Эхо прожитой жизни продолжало звучать у нее в ушах, и Кэрол знала: чтобы сдвинуться с мертвой точки, ей необходим ключ к дверям, ведущим в прошлое, ключ, который она никак не могла подыскать. Все вопросы, все сомнения, которые она когда-либо испытывала, оживали снова и снова, и Кэрол безнадежно вязла в анализе своих прошлых поступков. Почему она сделала то-то и то-то, правильное ли приняла решение, добилась ли желаемого или результат был прямо противоположным? Какую роль играли в ее жизни те или иные люди? Были ли они друзьями или врагами и не ошиблась ли она, приблизив одних и оттолкнув других? Была ли она справедлива и добра к окружающим или же сиюминутная выгода заставила ее совершить подлость? Раз за разом Кэрол задавала себе эти вопросы и не находила ответов. А главное, она не могла понять, почему дела минувших дней сейчас стали казаться ей такими важными. Лишь в одном у нее не было сомнений — все это действительно очень важно, и она вряд ли сможет написать стоящую книгу, пока не разберется в себе и в своей жизни. Работа эта и сама по себе была непростой, но куда больше Кэрол пугала необходимость анализировать свои желания, побуждения, мотивы. Ничего подобного она прежде не делала. Больше того, Кэрол всегда старалась избегать бесплодного, как ей казалось, самокопания, но теперь она была вынуждена погружаться в прошлое, вспоминая, выискивая истинные причины своих поступков. А это было непросто. Прежде всего подобная кропотливая работа требовала невероятного напряжения памяти. Лица тех, с кем сводила ее жизнь, продолжали возникать перед мысленным взором Кэрол даже по ночам, когда, утомленная сверх всякой меры, она подолгу лежала без сна. Но и во сне воспоминания не давали ей покоя, и по утрам она вставала совершенно разбитая.

Чаще всего Кэрол думала о Шоне, и не только потому, что память о нем была так свежа в ее сердце. В нем она была уверена, твердо зная, кем он для нее был и что значил. Их отношения с самого начала были ясными, честными и чистыми. Но в ее жизни были и другие мужчины, и с ними все обстояло куда сложнее. К ним у Кэрол и сейчас имелись вопросы. Только Шону она верила полностью, только его поступки и побудительные мотивы были ей понятны. Кроме того, Шону очень хотелось, чтобы она написала свою книгу, и теперь Кэрол чувствовала себя обязанной довести начатое дело до конца. Это был ее долг, ее последний подарок любимому человеку, который ушел так рано. Наконец, Кэрол хотелось просто доказать себе, что эта задача ей по плечу, однако страх перед возможной неудачей до такой степени парализовал все ее силы и способности, что она растерялась. Когда ее замысел только начинал зреть, Кэрол была уверена, что справится, но сейчас ей все чаще казалось, что никакого писательского таланта у нее нет. Однако отступать было, пожалуй, поздно, да она и не могла себе этого позволить. О книге Кэрол мечтала уже больше трех лет, и теперь ей просто необходимо было знать, есть ли у нее что сказать людям или ее жизнь, ее мысли неинтересны и не нужны людям.

Все эти соображения и заставляли ее снова и снова возвращаться к компьютеру, к воспоминаниям, к Шону. Она была уверена, что писать о нем будет проще всего. «Мир» и «покой» — вот какие слова приходили Кэрол на ум каждый раз, когда она думала о Шоне. Он был человеком щедро одаренным в душевном плане — любящим, мудрым, справедливым. С самого начала он принес в ее жизнь спокойствие и порядок, и уже вместе они без труда заложили прочный фундамент своей совместной жизни. Шон никогда не стремился главенствовать или безраздельно владеть ею. Со стороны могло показаться, будто их жизни вовсе не соприкасаются, и это действительно было так или почти так. Они сознательно не вмешивались в дела друг друга, точнее — не навязывали друг другу своей воли и не лезли с советами, которые невозможно исполнить. По жизни они шли рука об руку, и эта жизнь была такой светлой и радостной, что даже смерть Шона выглядела так, словно он не исчез навсегда, а просто перебрался в иное измерение, в другое пространство бытия, поэтому Кэрол не могла его видеть. Влияние, которое он всегда оказывал на нее, было таким мощным, что она еще долгое время продолжала ощущать рядом его присутствие. В смерть Шона она поверить просто не могла. Да и сам он воспринимал то, что неизбежно должно было с ним случиться, как переход в новую жизнь, как возможность увидеть и узнать что-то удивительное и новое. Шон был таким всегда; что бы ни случалось с ним в жизни, с чем бы ни довелось ему столкнуться, из всего он умудрялся извлечь урок. Даже собственная смерть стала для него еще одним непройденным опытом, еще одной стороной бытия, узнать которую он смог только сейчас. С тех пор как он умер, прошло уже два года, но Кэрол все еще скучала по нему. Ей не хватало его смеха, его голоса, его блестящих умозаключений и тонких шуток, не хватало их долгих вечеров вдвоем и неспешных прогулок вдоль побережья, когда они чаще всего не произносили ни слова, ведя безмолвный, но понятный им разговор. Все это осталось в прошлом, но и теперь Кэрол не оставляло ощущение, что Шон не покинул ее, что он по-прежнему находится где-то рядом и его незримое присутствие осеняет каждый день ее жизни. Так она чувствовала себя, пока он был жив, и точно так же Кэрол чувствовала себя сейчас. Их встреча, произошедшая десять лет назад, стала для нее настоящим подарком судьбы, хотя они и прожили вместе сравнительно недолго. Другого такого человека не было, наверное, в целом свете. Уже стоя одной ногой в могиле, Шон думал не о собственной неизбежной кончине, а о ней, о Кэрол; стараясь облегчить грядущее расставание, он не уставал напоминать ей о том, как много она должна успеть сделать. Написать книгу и вернуться в кино — такова была ее задача на ближайшее время, и Кэрол не имела ничего против этого плана. Она верила, что сможет его исполнить. Ее короткие рассказы Шону всегда нравились; кроме того, за несколько лет совместной жизни она посвятила ему несколько десятков стихотворений, которыми он очень дорожил. Примерно за полгода до его смерти Кэрол перепечатала их набело и отдала в переплет. С этой книгой Шон не расставался до самого конца, снова и снова перечитывая дорогие его сердцу строки. Кэрол была уверена, что и сейчас для нее не составит труда написать короткий рассказ или стихотворение, но всерьез засесть за большую вещь у нее никак не получалось. Сначала ей не хватало времени, потому что заболел Шон и она сама ухаживала за ним. Ради этого она сделала годовой перерыв, отказываясь от всех контрактов, чтобы выхаживать его после курса химиотерапии. Последние несколько месяцев она тоже провела с ним. Шону было очень плохо, но он держался молодцом. Буквально за день до его смерти они в последний раз отправились на прогулку вдоль пляжа. Шон очень ослаб и не мог идти долго; он часто присаживался отдохнуть, и Кэрол тоже опускалась рядом с ним на песок. Как и всегда, они почти не разговаривали — только держались за руки и смотрели на горизонт, где над океаном догорал узкой полоской закат. Когда погас последний луч солнца, Шон беззвучно заплакал, и Кэрол почувствовала, что по ее щекам тоже текут слезы. Они оба знали, что конец уже близок.

На следующий день Шон умер у нее на руках. Перед смертью он не мучился — лишь в последний раз взглянул на нее и чуть слышно вздохнул. Потом глаза его закрылись, и Шона не стало. Можно было подумать, он уснул — такой мирной и безболезненной была его кончина. Он принял смерть покорно, без борьбы; должно быть, поэтому Кэрол почти не чувствовала горя, когда вспоминала его. К тому, что Шон уйдет, она была внутренне готова, насколько вообще можно подготовиться к подобному событию. Да и сам Шон знал, что конец его близок. Когда его не стало, Кэрол словно окутала звенящая пустота, которую она ощущала до сих пор. Эту-то пустоту она и попыталась заполнить, копаясь в себе и своих чувствах. Книга, которую она наконец начала, должна была помочь ей в этом. Желание ее не иссякло, напротив — стало сильнее, превратившись в потребность, да и Шон всегда верил в ее способности и талант. Единственное, чего боялась Кэрол, это обмануть его ожидания. Шон — пока он был жив — служил для нее неиссякаемым источником вдохновения и уверенности; он дарил ей спокойствие, радость, душевное равновесие, но с его смертью она всего этого лишилась. Вновь обрести почву под ногами оказалось невероятно трудно, должно быть, поэтому она так безнадежно застряла на первых же главах, но работы не бросила.

Кэрол нисколько не жалела, что за последние три года не снялась ни в одном фильме. Всю жизнь она работала, не жалея себя, поэтому еще до того, как заболел Шон, у нее начали появляться мысли об отдыхе, о перерыве. Кроме того, Кэрол казалось, что небольшой отдых поможет ей по-новому оценить и переосмыслить все, что она уже сделала, и, когда она вернется в кино, ее работы приобретут иное, более высокое качество. За свою кинокарьеру Кэрол снялась в нескольких очень интересных лентах, которые были признаны классикой Голливуда; не отказывалась она и от ролей в коммерческих фильмах, и картины с ее участием неизменно становились настоящими хитами проката. Любому другому человеку этого было бы вполне достаточно, чтобы почивать на лаврах до конца жизни, но Кэрол всегда отличалась повышенной требовательностью к себе и к окружающим. Теперь, когда она достигла определенного уровня, ей хотелось привнести в свою актерскую игру что-то новое — нечто, чего в ней раньше не было. Глубина постижения образа — вот как это называлось, и Кэрол отлично понимала: чтобы перейти на новый качественный уровень, ей, помимо таланта, понадобится весь ее жизненный опыт и вся ее житейская мудрость, которые, к сожалению, приходят к большинству людей лишь с возрастом.

Кэрол не считала себя старой. Просто годы, прожитые ею с тех пор, как она узнала о смертельной болезни Шона, окрасили ее жизнь неведомыми ранее переживаниями и тревогой за близкого человека. Они научили ее мудрости и смирению, с которыми она приняла неизбежное. Все это непременно должно было отразиться на ее игре, и Кэрол с нетерпением ждала возможности взяться за новую серьезную роль. Но сначала она должна закончить книгу! Задуманный роман представлялся ей чем-то вроде символа — символа освобождения или, может быть, зрелости. Только написав его, Кэрол смогла бы почувствовать себя окончательно сформировавшейся женщиной, одержавшей победу над обстоятельствами и призраками прошлого. Столько лет она изображала других женщин — настала пора явить миру подлинную себя! Она должна начать новую жизнь, которая не будет зависеть от того, какой ее представляли — или воображали — другие люди. Что ж, отныне она принадлежит только себе и сумеет стать такой, какой ей хотелось быть.

В ее жизни было время — и Кэрол хорошо его помнила, — когда она принадлежала мужчине как какая-то вещь, но оно закончилось еще до того, как она повстречала Шона. Он, к счастью, оказался не таким, как большинство мужей-собственников. Шон и Кэрол были свободные души и, даже сойдясь вместе, относились друг к другу с уважением и не остывающей любовью. Их жизни текли как бы параллельно, не переплетаясь и не пересекаясь, в полном соответствии с законами равновесия и гармонии. А ведь сначала Кэрол боялась, что, как только они поженятся, начнутся проблемы: что Шон захочет «владеть» ею и в конце концов они оба станут в чем-то ограничивать и стеснять один другого. К счастью, этого не произошло. Еще в самом начале их совместной жизни Шон пообещал, что никогда не посягнет на ее независимость и свободу, — и сдержал слово. Теперь Кэрол вспоминала восемь прожитых с ним лет как сказочный сон, как чудо, как нечто уникальное и неповторимое. Ни с кем другим подобное было бы невозможно. Шон был единственным в своем роде.

Должно быть, поэтому Кэрол не могла и представить, что снова кого-то полюбит или еще раз выйдет замуж. Она была убеждена, что ни один мужчина в мире не сможет сравниться с Шоном. Кроме того, она продолжала думать о нем, как о живом; ей не хватало его, но она его не оплакивала. Любовь Шона по-прежнему наполняла ее до краев, согревала душу, поэтому даже без него Кэрол продолжала чувствовать себя счастливой. В их отношениях не было ни боли, ни мук, хотя, как и все супружеские пары, они время от времени спорили и даже ссорились. Но и самые темные тучи уносились прочь, как быстрая летняя гроза, снова проглядывало солнышко, и они принимались смеяться над тем, как вели себя всего несколько минут назад. Ни Шон, ни Кэрол не были злопамятны, и размолвки не оставляли в их душах никакого следа, никак не сказываясь на их отношениях.

На протяжении всех восьми лет супружества Кэрол и Шон оставались нежными любовниками и добрыми друзьями. Когда они познакомились, ей уже исполнилось сорок, а ему было тридцать пять, однако, несмотря на такую разницу в возрасте, Шон во многих отношениях стал для нее примером для подражания. Карьера Кэрол по-прежнему была на подъеме: она снималась сразу в нескольких фильмах, хотя и считала это не совсем разумным. Согласие на съемки Кэрол давала скорее по привычке, так как на протяжении многих лет вела именно такую жизнь — жизнь звезды, которая принадлежит не столько себе, сколько зрителям, жаждущим ее появления в новых лентах. Лишь за пять лет до встречи с Шоном Кэрол вернулась из Франции в Лос-Анджелес с намерением проводить больше времени с собственными детьми, но ей это удавалось плохо. Продюсеры рвали ее на части, предлагая принять участие в очередном многообещающем проекте, да и самой Кэрол бывало порой трудно отказаться от какой-нибудь особенно яркой роли. Какие там дети! За пять лет после возвращения из Франции у Кэрол не было ни одного романа. На это у нее просто не хватало времени, да и особого желания выстраивать с кем-то долговременные отношения она не испытывала. Кэрол, конечно, встречалась с мужчинами, но это был просто флирт — непродолжительный и несерьезный. Да и поклонниками ее были в основном коллеги — сценаристы, режиссеры, продюсеры, а также представители других творческих профессий — музыканты или архитекторы. Все они были интересными мужчинами, но ни в одного из них она так и не влюбилась. Кэрол совершенно искренне считала себя неспособной полюбить кого-то по-настоящему, и только появление Шона изменило все.

Они встретились в Голливуде, на конференции, посвященной текущим проблемам и тенденциям киноиндустрии. На этой конференции оба выступали с докладами о современных фильмах; это и послужило поводом для знакомства. А потом все завертелось… Кэрол никогда не смущало, что Шон был на пять лет младше — ни для нее, ни для него возраст не имел значения. Главным, что оба они ощутили практически сразу, было удивительное родство душ, настроенность на одну и ту же волну. Всего через месяц после знакомства они вместе отправились на уик-энд в Мексику, а еще три месяца спустя Шон переехал к Кэрол, чтобы остаться навсегда. Через полгода они поженились. Инициатива в данном случае исходила от Шона — он убедил ее, что так будет лучше для обоих, и оказался прав, хотя поначалу Кэрол была настроена против. Ей казалось, что специфика их работы может привести к семейным конфликтам, что плачевным образом отразится на браке, к тому же когда-то Кэрол уже была замужем и не хотела во второй раз наступать на те же грабли. Но Шон пообещал, что все будет хорошо, она поверила — и не разочаровалась. Их союз оказался настолько близким к идеалу, насколько это вообще возможно.

В то время дети Кэрол жили с ней, и это было для нее еще одной причиной для беспокойства. Но волновалась она напрасно. Шон, у которого не было своих детей, обожал ее сына и дочь. Общего ребенка они решили не заводить — обоим казалось, что они слишком заняты, и им элементарно не хватит времени, чтобы растить и воспитывать малыша. Всю свою любовь и нежность они отдавали друг другу, оберегая свой неправдоподобно счастливый брак. Когда они поженились, дети Кэрол были подростками, и именно поэтому она в конце концов решилась оформить свои отношения с Шоном официально. Во-первых, Кэрол хотела дать понять детям, насколько серьезны их с Шоном отношения, впрочем, Энтони и Хлоя были целиком и полностью за. Шон им нравился, они хотели видеть его как можно чаще, и он не обманул их ожиданий, став для обоих добрым другом и заботливым отчимом.

Теперь Энтони и Хлоя выросли и жили самостоятельно. Кэрол подчас жалела об этом — и тут же обвиняла себя в родительском эгоизме. Жалеть, по большому счету, было не о чем. Хлоя закончила Стэнфорд и поступила на первую в своей жизни работу — она была ассистентом заместителя редактора отдела аксессуаров в модном лондонском журнале. Денег эта работа приносила немного, но считалась весьма престижной. Кроме того, Хлое явно нравилось помогать стилистам, устраивать фотосессии, исполнять разнообразные поручения и числиться сотрудником британской редакции «Вог». Полезный опыт она все же приобретала, и Кэрол надеялась, что в дальнейшем ей это пригодится. Природа наделила Хлою яркой, как у матери, внешностью, и она легко могла бы стать фотомоделью, но девушка предпочла иную стезю, к тому же Лондон пришелся ей по душе. Хлоя была общительной и остроумной девушкой, и ей очень нравилось встречаться с самыми разными представителями британского высшего общества и богемы, чего требовала ее работа. Конечно, она скучала по матери, но ей было достаточно общения с Кэрол по телефону.

Что касалось Энтони, то он пошел по стопам своего отца и пытался сделать карьеру в финансовом мире. Закончив Гарвард, он получил степень магистра делового администрирования и начал работать в преуспевающей фирме, штаб-квартира которой находилась на знаменитой нью-йоркской Уолл-стрит. Энтони всегда был серьезным и ответственным, и Кэрол очень гордилась сыном. Как и Хлоя, он был очень недурен собой, хотя в юности ему мешала некоторая стеснительность, казавшаяся Кэрол чрезмерной. Но за последние пару лет Энтони изменился — он встречался со многими интересными, привлекательными девушками, но ни одной из них так и не удалось оставить в его сердце сколько-нибудь глубокий след. Карьера явно значила для него намного больше, чем успех у женщин. Поставив себе ясную и конкретную цель, он ни на минуту о ней не забывал, не позволяя себе отвлекаться на такие «пустяки», как свидания. Упорства и настойчивости ему было не занимать, поэтому довольно часто случалось, что Кэрол, звонившая ему поздно вечером на мобильник, заставала сына на рабочем месте.

Энтони и Хлоя очень любили мать. Они росли любящими детьми, поэтому в доме Кэрол всегда царила дружеская, теплая атмосфера. Появление Шона ее нисколько не нарушило, как не нарушали ее случавшиеся время от времени ссоры между Хлоей и матерью. В отличие от сына, дочь требовала от Кэрол больше внимания и заботы: каждый раз, когда мать уезжала на съемки, она без стеснения выражала свое недовольство. Особенно острой ситуация стала, когда Хлоя училась в старших классах. Ей хотелось, чтобы ее мать, как и матери других девочек, всегда была рядом, и каждый раз, когда она высказывала матери свои претензии, Кэрол чувствовала себя виноватой, хотя и делала все, что могла, чтобы дети не чувствовали себя брошенными. Даже когда ей приходилось сниматься за границей, она частенько вызывала их к себе, но эта мера срабатывала только с Энтони. Он, впрочем, всегда был намного спокойнее сестры, и у Кэрол не было с ним никаких проблем. А вот Хлоя не упускала возможности попенять матери за то, что она «уделяет родным детям так мало внимания», неизменно приводила в пример отца, которого обожала. Кэрол, впрочем, считала, что отношения между матерью и дочерью всегда более сложные, чем отношения между матерью и сыном.

Но теперь все эти проблемы, похоже, остались в прошлом. Ее дети покинули родное гнездо и зажили каждый своею жизнью, и Кэрол поняла — настало время наконец-то взяться за работу над книгой. Увы, начало вышло довольно обескураживающим: как Кэрол ни билась, она не могла сдвинуться с места. Работа не шла, и ей даже стало казаться, что она взялась не за свое дело. Быть может, думала Кэрол, она совершила ошибку, когда отказалась от роли, которую ей предложили в августе. Что, если она вообще не способна к писательскому труду и ей не стоило прекращать сниматься ради осуществления проекта, который неожиданно вызвал столь серьезные затруднения? Ее импресарио Майкл Аппельзон, очевидно, считал именно так, ибо, регулярно названивая ей по телефону, не скрывал своего раздражения. Ему было непонятно, почему его любимая мегазвезда Кэрол Барбер отвергает одну за другой весьма выгодные роли, продолжая бормотать что-то о книге, которая, по всей видимости, никогда и не будет написана.

А Кэрол и сама уже не верила, что ее планам суждено воплотиться в жизнь. Персонажи выходили слишком плоскими, двухмерными и противно-назидательными, сюжет не выстраивался и представал словно в тумане. Нет, что-то порой мелькало у нее в голове, но Кэрол никак не удавалось ухватиться за кончик ниточки и распутать весь клубок. Что бы она ни делала, как бы ни напрягала измученный ум, все ее усилия ни к чему не приводили. Вдохновение бежало ее, а призрак неминуемой неудачи лишал ясности мышления, оставляя одно лишь разочарование и злость на собственное бессилие.

Но каждый раз, когда Кэрол уже готова была сдаться и признать себя полной бездарью, взгляд ее невольно останавливался на двух «Оскарах» и «Золотом глобусе» — престижнейших наградах, которые она получила незадолго до болезни Шона. Значит, думала Кэрол, что-то она все-таки может! И действительно, в Голливуде о ней еще помнили, хотя Майкл Аппельзон не раз предсказывал, что, если в ближайшее время она не снимется в новом фильме, продюсерам надоест ее упрашивать, и они поставят на ней жирный крест. И все же Кэрол не спешила возвращаться в кино, хотя у нее почти не осталось отговорок, с помощью которых она объясняла свое нежелание сняться в той или иной картине. Самой себе она дала обещание начать работу над книгой до конца года, но вот уже до Рождества осталось каких-нибудь два месяца, а Кэрол и с места не сдвинулась. В результате каждый раз, когда она садилась за стол и включала компьютер, ее охватывала тихая паника; мысли разбегались, руки тряслись, и Кэрол была не в состоянии написать ни одной стоящей строчки.

Все эти мысли крутились в ее голове, когда позади нее тихо открылась дверь. Кэрол обернулась. Никакого раздражения из-за того, что ее прервали, она не испытывала — напротив, она была только рада возможности отвлечься. Вчера, например, вместо того чтобы работать над книгой, Кэрол затеяла уборку в кладовке, без труда убедив себя, что никто, кроме нее, не в состоянии с этим справиться. Позавчера она тоже нашла себе какое-то неотложное дело. Любое занятие годилось — лишь бы не возвращаться к столу, где ждала ее не начатая книга.

Кэрол увидела свою ассистентку и секретаршу Стефани Морроу, которая неуверенно остановилась в дверях. Пятнадцать лет назад, вернувшись со съемок в Париже, Кэрол наняла эту миловидную школьную учительницу на одно лето, чтобы та помогла ей справиться со свалившимися на нее делами. В тот год Кэрол купила этот особняк в Бель-Эйр, дала согласие сниматься сразу в двух лентах и участвовать в одной бродвейской постановке. Кроме того, она продолжала активно участвовать в общественных акциях за права женщин, рекламировала новые фильмы со своим участием и остро нуждалась в толковой помощнице. Стефани сразу впряглась в работу; она трудилась не покладая рук и в результате осталась с Кэрол навсегда. Сейчас ей было уже тридцать девять, но, насколько было известно Кэрол, ни о браке, ни о детях она никогда не помышляла. В жизни Стефани был мужчина, но она так и не вышла замуж. Она шутила, что ее ребенок — это Кэрол. В ответ Кэрол — тоже в шутку — называла ее своей нянькой. Истина же заключалась в том, что Стефани была для нее незаменимой помощницей, умевшей держать в узде далее прессу и способной договориться с кем угодно и о чем угодно. Порой Кэрол казалось — на свете нет ничего, что было бы не по силам ее секретарше.

Впрочем, Стиви, как Кэрол привыкла ее называть, давно перестала быть для Кэрол просто наемной служащей, хотя на людях они и поддерживали определенную дистанцию. Когда заболел Шон, она делала для него все, что только могла. И не только для него, но и для детей Кэрол. Когда Шон умер, Стиви помогла Кэрол выбрать гроб и организовать похороны. Несмотря на одиннадцатилетнюю разницу в возрасте, две женщины стали близкими подругами, совершенно искренне уважавшими и ценившими друг друга. Стиви нисколько не завидовала славе и богатству Кэрол, напротив, она искренне радовалась ее успехам и переживала, когда Кэрол сталкивалась с какими-то проблемами. Свою работу она любила и встречала каждый новый день с юмором и терпением.

Кэрол тоже была очень привязана к Стиви. Не раз она заявляла во всеуслышание, что без своей помощницы она бы пропала — и при этом нисколько не преувеличивала. Как и подобает идеальной секретарше, Стиви всегда ставила проблемы Кэрол на первое место, забывая о своих делах и личной жизни. Кроме того, она просто любила Кэрол и буквально жила ее жизнью, находя последнюю куда более интересной и яркой, насыщенной удивительными событиями, о которых большинство обычных людей не имели никакого понятия.

Стиви была высокой, больше шести футов, с прямыми черными волосами и большими темно-карими глазами. В неофициальной обстановке она предпочитала носить джинсы и просторную футболку, которая ее несколько полнила. Стиви вообще была склонна к полноте, и борьба с лишним весом занимала чуть ли не все ее свободное время.

— Принести чаю, Кэрол? — шепотом спросила она сейчас.

— Лучше разведи мне крысиного яду, да побольше! — простонала Кэрол, откидываясь на спинку кресла. — Не могу я писать эту проклятую книгу! Мне словно что-то мешает, а я не знаю что. Может быть, это просто страх, а может, в глубине души я знаю, что мне это не по силам. Не знаю, с чего мне вообще взбрело в голову, будто я смогу что-то написать?

— Ты сможешь, Кэрол, — уверенно отозвалась Стиви. — Мне только кажется, что ты слишком торопишься. Говорят, что самое трудное — это начать, а дальше все пойдет само. Подожди немного, и у тебя все получится, вот увидишь.

За прошедшие две недели Стиви помогла Кэрол разобрать вещи в кладовках и стенных шкафах, прибраться в гараже и даже изменить планировку сада. Кроме того, они решили переоборудовать кухню. Кэрол проявляла завидную изобретательность, выдумывая новые и новые предлоги, позволявшие ей не садиться за стол. Это продолжалось уже почти два месяца, поэтому Стиви нисколько не удивлялась, что работа над книгой до сих пор не сдвинулась с места.

— Быть может, тебе следует сделать перерыв, — предложила Стиви, и Кэрол испустила мучительный стон.

— Вся моя жизнь в последнее время — сплошной перерыв! — заявила она. — Но рано или поздно мне придется либо написать эту проклятую книгу, либо вернуться к работе в кино. Майкл уже намекал, что у него есть для меня неплохой сценарий. И если я снова откажусь, он меня просто убьет.

Майкл Аппельзон был ее агентом на протяжении тридцати двух лет. Это он «открыл» Кэрол, когда ей было восемнадцать, и своей блистательной карьерой она была обязана именно ему. Тогда — миллион лет назад, как ей казалось, — Кэрол была всего лишь девушкой из захолустья. В Голливуд из своего родного штата Миссисипи она приехала скорее из любопытства, чем всерьез желая добиться каких-то высот в шоу-бизнесе. Но Майкл Аппельзон обратил внимание на ее длинные светлые волосы и большие глаза редкого зеленоватого оттенка и пригласил сняться в небольшой эпизодической роли. У Кэрол, однако, оказался врожденный драматический талант; первый ее опыт в кино оказался весьма удачным, и предложения посыпались на нее как из рога изобилия.

Так начиналась ее карьера, и с тех пор она добилась многого. Теперь Кэрол Барбер была одной из самых знаменитых голливудских актрис, получавшей баснословные гонорары за съемки в картинах известных режиссеров. О таком успехе можно было только мечтать, так чего ради она взялась за роман? Кэрол задавала себе этот вопрос снова и снова, хотя прекрасно знала ответ. Сейчас, в пятьдесят, ей необходимо было разобраться в прожитой жизни, выяснить, кем она стала и кем была для окружающих. Только в этом случае, казалось Кэрол, она сможет прожить остаток жизни достойно, в согласии с собой.

Последний день рождения — ее юбилей — произвел на Кэрол неожиданно сильное действие. Полувековой рубеж казался ей важной вехой на жизненном пути — особенно теперь, когда она осталась одна. Нет, умирать Кэрол не собиралась, и все же она была уверена: пора подвести некоторые итоги, разобраться в себе, проанализировать все черты и черточки своего характера, на которые в спешке и суете не обращала внимания. Когда она поймет, что в ней есть, она сумеет лучше разобраться в себе, стать цельной, и тогда ее жизнь обретет ясный и конкретный смысл. Пока же никакой ясности у нее не было. Кэрол считала себя, в общем-то, неплохим человеком, однако нередко ей казалось: многое из того, что случилось в ее жизни, носило случайный характер. Особенно в молодости. Везение и неудачи (первого, впрочем, было больше), невероятный, по все меркам, взлет ее карьеры, рождение детей, развод с первым мужем, встреча с Шоном… Все это казалось игрой каких-то таинственных сил, но Кэрол почему-то не хотелось рассматривать собственную жизнь как вереницу случайных событий — счастливых и не очень. За свои пятьдесят лет она приняла немало важных решений, однако сейчас они казались ей всего лишь реакцией на действия и поступки других людей, а не ее сознательным выбором. И как узнать, были ли эти решения правильными или из всех возможных вариантов она выбирала не самый лучший? Ну, допустим, размышляла Кэрол, каким-то образом она сумеет верно оценить все, что когда-то совершила. А что потом? Ведь исправить-то все равно ничего нельзя! Прошлого не изменишь, как ни старайся, зато попытаться изменить ход своей будущей жизни она могла. И именно этого Кэрол хотелось больше всего. Теперь, когда Шона не стало, ей казалось, что она обязана подходить к решению любых вопросов и проблем с особой ответственностью. Только так она сумеет сама управлять своей жизнью, а не ждать, пока что-то случится с ней.

Но для этого, подумала Кэрол, ей нужно точно знать, чего же она хочет. С книгой все более или менее ясно — она хочет ее написать и сделает это во что бы то ни стало. Но что она будет делать дальше? Отчего-то Кэрол была уверена, что, как только она закончит свой роман, будущее станет для нее ясным. Она поймет, какие именно роли ей хочется играть, кем ей хочется быть и какой след она хотела бы оставить в мире после себя. Ее дети выросли, настал и ее черед стать по-настоящему зрелой, стать мудрой и ответственной.

Стиви бесшумно удалилась и вскоре вернулась с подносом, на котором стояла чашка с декофеиновым чаем с запахом ванили. Она заказывала этот сорт у известной французской фирмы «Марьяж Фрер». Кэрол привыкла к этому чаю, когда снималась в Париже, и не захотела отказываться от него, когда вернулась в Лос-Анджелес. Ароматный напиток согревал и успокаивал ее, и чашечка горячего чая сейчас была как нельзя кстати. Ведь, подумала Кэрол с усмешкой, нельзя же требовать, чтобы она одновременно пила чай и работала.

— Быть может, ты права, — сказала Кэрол, поднося чашку к губам. При этом она внимательно посмотрела на Стиви. Они редко расставались, потому что каждый раз, когда Кэрол уезжала на съемки, она брала секретаршу с собой. Стиви была, что называется, «пробивной»: проблем для нее не существовало. Делать жизнь Кэрол спокойной и приятной она стремилась не только по обязанности, но и потому, что ей очень нравилось все устраивать, улаживать, организовывать. Свою работу Стиви обожала, воспринимая каждый день как новую вершину, которую необходимо было покорить. В течение пятнадцати лет она ни разу не пожаловалась на то, что ей что-то наскучило. Часто Стиви говорила, что самое привлекательное в ее работе — разнообразие. Работать у знаменитой Кэрол Барбер нравилось ей именно потому, что каждый день она сталкивалась с чем-то неожиданным и новым.

— Насчет чего я права? — уточнила Стиви, усаживаясь в удобное кожаное кресло в углу кабинета. Они с Кэрол часто сидели здесь, обсуждая какой-нибудь важный вопрос, планируя очередное рекламное мероприятие или просто разговаривая обо всем на свете. Кэрол, ценя практическую смекалку своей помощницы, всегда прислушивалась к ее мнению, хотя поступала порой по-своему. Впрочем, в большинстве случаев советы Стиви оказывались дельными. В свою очередь, Стиви считала Кэрол кем-то вроде мудрой тетушки или старшей сестры, чей жизненный опыт она бесконечно уважала. Как и подобает близким подругам, обе женщины часто обменивались мнениями по самым важным вопросам, причем на многие вещи, в том числе и на мужчин, их взгляды сходились.

— Насчет перерыва. Мне нужно оторваться от этого стола. Отправлюсь-ка я в путешествие — смена обстановки может мне помочь… — Говоря так, Кэрол вовсе не изобретала очередной предлог, чтобы уклониться от работы; напротив, она совершенно искренне полагала, что поездка поможет ей расколоть орех, который упрямо не желал поддаваться ее усилиям.

— Ты хочешь навестить детей? — уточнила Стиви. Она хорошо знала Кэрол и часто угадывала ее желания, но сейчас интуиция ей изменила.

— Нет. — Кэрол покачала головой. Она всегда с радостью навещала сына и дочь, поскольку сами они бывали у нее довольно редко. Энтони было трудно оторваться от работы даже на время, и все же каждый раз, когда Кэрол приезжала в Нью-Йорк, он находил возможность повидаться с ней, как бы ни был занят. Да и Хлоя, любившая мать не меньше брата, готова была бросить все и сопровождать Кэрол куда бы та ни направилась. Материнская любовь и внимание были для нее важнее всего на свете, и она буквально расцветала всякий раз, когда Кэрол приезжала к ней в Лондон.

— Нет, я уже была у них несколько недель назад, — сказала Кэрол и снова задумалась. — Не знаю, может быть, мне стоит предпринять что-нибудь особенное… побывать где-то, где я еще ни разу не была. Я всегда хотела съездить в Прагу или еще куда-нибудь. В Румынию. Или в Швецию.

Кэрол вздохнула. На земле оставалось не так много мест, где она никогда не была. Ей приходилось выступать на конференциях женского движения и в Индии, и в Пакистане, и в Пекине, и в африканских странах. Работала она и с представителями ЮНИСЕФ, встречалась с главами многих государств и дважды выступала в Сенате Соединенных Штатов.

Стиви знала, куда лучше всего поехать Кэрол, но медлила, выжидая, пока подруга сама заговорит об этом. Париж… Это был очевидный выбор. Париж нравился Кэрол больше всех других городов на свете. Когда-то она уже жила там в течение двух с половиной лет, но за последние полтора десятилетия побывала в любимом городе всего два раза. Она утверждала, что в Париже не осталось ничего, что было бы ей дорого. В последний раз Кэрол ездила туда вскоре после того как вышла замуж за Шона; именно с Парижа они начали свое свадебное путешествие, но Шон терпеть не мог французов, и они довольно скоро отправились в Лондон.

А до этого Кэрол была в столице Франции, когда продавала свой дом на рю Жакоб, или, точнее, в узком переулке неподалеку от этой старинной улицы. Произошло это лет за пять до ее знакомства с Шоном. Стиви тогда ездила с ней и была очарована небольшим, но очень уютным особняком, укрывшимся в тени старых густых каштанов и дуплистых яблонь. Она даже спросила Кэрол, не стоит ли ей оставить дом за собой, но та ответила, что не видит в этом большого смысла: в Голливуде ей предстояла большая работа, и она твердо решила обосноваться в Лос-Анджелесе. И все же Кэрол было тяжело расставаться с ее парижским домом. Когда Кэрол приехала в Париж с Шоном, она побывала на рю Жакоб еще раз. В тот раз они остановились в «Ритце». Шон откровенно скучал в Париже, он скучал и постоянно жаловался. Шон любил Италию и Англию, а все французское, по его собственному выражению, «не переваривал».

— А как насчет Парижа, Кэрол? — осторожно спросила Стиви. Она знала, что с этим городом у Кэрол были связаны какие-то глубокие переживания, но Стиви казалось, что пятнадцати лет вполне достаточно, чтобы демоны прошлого наконец успокоились. Кроме того, восьмилетний брак с Шоном должен был излечить Кэрол от любых душевных ран, полученных в романтической Столице Любви. Но что бы там ни произошло с Кэрол в Париже, она говорила о нем с неизменной нежностью.

— Даже не знаю… — ответила Кэрол неуверенно. — Сейчас ноябрь, в Париже в это время идут холодные дожди. После Калифорнии мне будет трудно к этому привыкнуть.

— Насколько я могу судить, наше калифорнийское солнце не очень-то помогает тебе в работе над книгой, — с улыбкой заметила Стиви. — Впрочем, на Париже свет клином не сошелся. Отправляйся в Вену, Милан, Венецию, Буэнос-Айрес, Мехико или на Гавайи. Может быть, тебе нужно просто поваляться на пляже, погреться на солнышке…

— Звучит заманчиво. — Кэрол кивнула, как бы соглашаясь с секретаршей. И она, и Стиви знал», что погода в данном случае не причем. — Надо подумать, — добавила Кэрол, вставая из-за стола.

Несмотря на возраст, она по-прежнему была стройной и по-девичьи гибкой, хотя и не такой высокой, как Стиви. Кэрол, конечно, поддерживала физическую форму, но дело было не столько в занятиях, сколько в наследственности. Именно гены отца и особенно матери позволяли ей сохранять отличную фигуру, пышные волосы и упругую, гладкую кожу. Выглядела Кэрол лет на десять моложе своего истинного возраста — и это несмотря на то, что она до сих пор не прибегала к услугам пластической хирургии и не сделала ни одной подтяжки.

Словом, Кэрол Барбер была полной сил, очень красивой женщиной. Ее длинные светлые волосы, которые она обычно собирала в «конский хвост», еще не начинали седеть, что приводило в неизменный восторг парикмахеров и стилистов, работавших с нею на съемочных площадках. Глаза у нее были большие и зеленые, ресницы — длинные и густые, скулы — высокие, черты лица — тонкие. Осанке Кэрол могла позавидовать любая манекенщица, а ее манера держаться говорила об уверенности, спокойствии и умении владеть своим телом. Двигалась она с изяществом танцовщицы, чему в немалой степени способствовали и врожденная грация, и занятия балетом, которые Кэрол по условиям контракта с одной из киностудий посещала на заре своей карьеры.

Косметикой она почти не пользовалась. В основе стиля, который Кэрол избрала для себя, лежали простота и естественность, делавшие ее совершенно неотразимой. Стиви, к примеру, была потрясена, когда, придя наниматься на работу, впервые увидела знаменитую мисс Барбер вблизи. Тогда Кэрол было тридцать пять, а сейчас — пятьдесят, но поверить в это было невероятно трудно, так как за прошедшие годы она изменилась очень мало. Да и на сорок она, пожалуй, не выглядела. Даже Шон, который был на пять лет моложе Кэрол, выглядел старше ее. Его, впрочем, сильно старили намечающаяся лысина и склонность к полноте, которая давала о себе знать, как только из-за занятости он начинал пропускать занятия в фитнес-центре. Кэрол же без особого труда сохраняла фигуру двадцатилетней девушки. Лишь в последнее время она начала следить за тем, что она ест и сколько, да и то больше из-за приверженности идее здорового питания, чем из необходимости в чем-то себя ограничивать. Здоровая наследственность продолжала сказываться, несмотря на полвека, прошедшие с ее рождения.

— Мне нужно кое-что сделать, — сказала Кэрол, когда несколько минут спустя вышла к Стиви в белом кашемировом джемпере и с сумочкой из крокодиловой кожи от «Гермес». Кэрол всегда питала слабость к простой и качественной одежде, особенно французской. В свои пятьдесят она напоминала молодую Грейс Келли — в ней была та же грация, та же аристократическая элегантность, хотя выглядела она не столь недоступной и холодной. В Кэрол не было никакой надменности, что было вдвойне удивительно, учитывая, что она была самой настоящей знаменитостью. И Стиви — как и всем — это очень нравилось. Кэрол не кичилась своей славой и ни перед кем не задирала нос, хотя Стиви считала, что кое с кем из репортеров ей следовало разговаривать пожестче.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она.

— Напиши за меня книгу, пока меня не будет. Тогда завтра я отправлю ее своему агенту. — Кэрол действительно обзавелась литературным агентом, но, к сожалению, ей пока было нечего ему предъявить.

— Заметано. — Стиви усмехнулась. — Буду держать оборону здесь, пока тебя не будет. Ты, наверное, на Родео-драйв?

— Вот и нет, — возразила Кэрол. — Я собиралась присмотреть новые стулья для гостиной. По-моему, нам давно пора обновить обстановку. Собственно говоря, мне самой не помешал бы легкий косметический ремонт, но у меня на это пока не хватает духа. Наверное, это не очень приятно — проснуться утром и увидеть в зеркале малознакомое лицо. За полвека я привыкла к тому, что у меня есть, и мне не хочется менять внешность. Думаю, моего нынешнего лица хватит мне еще лет на десять, а там… там видно будет.

— Если ты имеешь в виду подтяжки, то они тебе совершенно не нужны! — с горячностью воскликнула Стиви. — Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо на добром слове, но буквально на днях я заметила у себя несколько новых морщин, которые, увы, вряд ли похожи на следы былых улыбок.

— Да у меня морщин еще больше, чем у тебя, а ведь я намного тебя моложе! — Стиви нисколько не преувеличивала. Как у большинства ирландок, у нее была тонкая светлая кожа, которая с возрастом стала суше. Стиви активно пользовалась кремами и масками, но они не особенно помогали, и в конце концов она решила, что тут уж ничего не поделаешь. Не всем же быть такими красивыми, как Кэрол.

Через пять минут Кэрол уже отъехала от особняка в своем громоздком универсале, который был у нее последние шесть лет. В отличие от большинства голливудских звезд она не хотела покупать ни «Бентли», ни «Роллс-Ройс». Универсал ее вполне устраивал, а поскольку водителем она была аккуратным, он до сих пор сохранял товарный вид. Кэрол вообще не терпела показуху и не стремилась пускать пыль в глаза. Единственным украшением, которое она носила, были бриллиантовые сережки-гвоздики. Пока был жив Шон, она носила еще обручальное кольцо, но прошлым летом она его сняла и больше не надевала. «Я не новогодняя елка, чтобы увешивать себя гирляндами и мишурой», — говорила она, поэтому когда Кэрол предстояло появиться на презентации нового фильма, продюсерам приходилось брать драгоценности для нее напрокат. Изредка, правда, она надевала золотые часы, которые подарил ей Шон, но случаи эти можно было пересчитать по пальцам. Впрочем, Кэрол не нуждалась в украшениях, потому что украшением была она сама.

Вернувшись два часа спустя, Кэрол застала Стиви в кухне, где та ела огромный сандвич. Секретарша часто шутила, что ее рабочее место находится слишком близко от холодильника, и она не в силах справиться с искушением. Работая, Стиви постоянно что-нибудь жевала, а по вечерам подолгу упражнялась в тренажерном зале, пытаясь минимизировать ущерб повышенными физическими нагрузками.

— Ну как, закончила мою книгу? — улыбнулась Кэрол. Похоже, настроение у нее заметно улучшилось.

— Почти. Осталась последняя глава, — ответила она. — Дай мне еще полчаса, и все будет готово. А как стулья? Нашла что-нибудь подходящее?

— Одни мне понравились, но они не подходят к нашему обеденному столу. Другой стиль… — Дзрол поморщилась. — Впрочем, выход есть: нужно купить новый стол.

Уловив в ее голосе знакомые нотки, Стиви чуть заметно покачала головой. Похоже, Кэрол затевала новый проект, а ведь они обе знали, что в самое ближайшее время ей нужно было либо заканчивать книгу, либо возвращаться к работе в кино. Праздность была не в ее характере. Всю жизнь она работала практически без перерывов, без отпусков, и теперь, когда она осталась одна, ей нужно было найти себе какое-то серьезное занятие.

— Я, кажется, решила последовать твоему совету, — проговорила Кэрол, отвечая на невысказанный вопрос Стиви, и с торжественным видом опустилась на стул.

— Какому? — удивилась Стиви, которая уже почти забыла, о чем они говорили несколько часов назад.

— Насчет путешествия. Похоже, мне действительно нужно проветриться. Компьютер я могу взять с собой. Быть может, когда я буду сидеть в гостиничном номере и смотреть на бесконечный дождь за окном, меня осенит вдохновение и я все-таки начну эту идиотскую книгу. Начну с самого начала, потому что то, что у меня есть, мне совершенно не нравится.

— А мне кажется, первые две главы вполне ничего… Я хотела сказать — они не так уж плохи. Ты можешь опираться на них и работать дальше, а когда закончишь книгу — перепишешь наново. Мне кажется, сочинять роман — это все равно что карабкаться на гору. Главное, не оглядываться и не смотреть вниз, пока не доберешься до вершины.

Кэрол задумалась. Совет был неплох, но она уже почти убедила себя в том, что будет куда лучше, если она начнет свою книгу заново, в буквальном смысле — с чистого листа.

— Я попробую, — сказала она. — Может, так и сделаю. Но сначала мне необходимо как следует проветрить мозги. — Кэрол вздохнула. — Закажи мне на послезавтра билет на парижский рейс. Здесь мне все равно нечего делать: до Дня благодарения еще три с лишним недели, так что я вполне успею смотаться туда и обратно до того, как приедут дети. Похоже, все складывается как нельзя удачно, — заключила она, вздохнув на этот раз с облегчением. Решение было принято, теперь Кэрол могла действовать.

Стиви удовлетворенно кивнула. Она была убеждена, что подруге будет только полезно вырваться из привычной обстановки и побывать в городе, который она всегда любила.

— Да, — негромко сказала Кэрол, словно отвечая своим собственным мыслям. — Теперь я готова туда вернуться. Кстати, забронируй мне номер в «Ритце», о'кей? Шон ненавидел «Ритц», а я любила там останавливаться.

— Сколько времени ты собираешься быть в Париже? — уточнила Стиви уже совсем другим, деловым тоном.

— Пока не знаю. Забронируй номер на две недели, чтобы он оставался за мной все это время. Я думаю, Париж будет служить мне чем-то вроде базового лагеря, откуда я буду совершать вылазки в… в общем, куда захочу. Быть может, я все-таки наведаюсь в Прагу или в Будапешт — там я тоже никогда не была. Хочу немного поболтаться по Европе, посмотрю, как буду себя там чувствовать. Раз уж я — вольная птица, нужно этим пользоваться. Вдруг новые впечатления помогут мне с книгой… Ну а если захочу вернуться, я так и сделаю. На обратном пути я даже могу заглянуть к Хлое в Лондон и пожить там пару дней. Если у нее не будет никаких срочных дел, мы можем даже вместе вернуться в Лос-Анджелес к Дню благодарения. Хлое ведь будет приятно, правда? Что касается Энтони, то он все равно собирался приехать ко мне на праздник, так что в Нью-Йорк заезжать незачем.

Каждый раз, когда Кэрол куда-нибудь ездила, она всегда старалась повидаться с детьми, если у нее и у них было свободное время, но это путешествие было особенным. На этот раз Кэрол отправлялась в путь ради себя, поэтому посещение Лондона и Нью-Йорка не было включено в обязательную программу.

Стиви быстро сделала несколько пометок в своем блокноте и улыбнулась.

— Как чудесно снова побывать в Париже, — сказала она. — Ведь четырнадцать лет прошло с тех пор, как я была там с тобой, когда ты продавала дом.

Лицо Кэрол вытянулось. Похоже, она неясно выразилась, и теперь ей нужно было как-то исправить допущенную ошибку.

— Чувствую себя такой дрянью, но… — начала она. — Ты же знаешь, мне ужасно нравится путешествовать с тобой, но в эту поездку я отправлюсь одна. Мне необходимо разобраться в себе, в своих мыслях и ощущениях. Если ты поедешь со мной, мы будем все время обмениваться впечатлениями, болтать о разных разностях, какой уж тут самоанализ! Понимаешь, Стиви, у меня такое чувство, будто я потеряла что-то очень важное и должна это найти, вот только я до сих пор не представляю, что это такое. Возможно, я потеряла себя… — Тут Кэрол смущенно улыбнулась. Кто бы мог подумать, что суперзвезда Кэрол Барбер — такая знаменитая и уверенная — может сомневаться, колебаться и даже испытывать страх. А между тем это было именно так, и, чтобы вернуть себе почву под ногами, ей необходимо было заглянуть в собственное прошлое. Там, считала Кэрол, найдется ключ и к ее многострадальной книге, и ко всей ее жизни — и прошлой, и будущей. Ей надо было вернуться к прошлому и разобраться в том, что она так упорно пыталась забыть.

Слова Кэрол удивили, но не обидели Стиви. Улыбнувшись, она покачала головой:

— Все нормально, Кэрол. Я просто беспокоюсь, как ты будешь путешествовать одна. Ты же к этому не привыкла.

Кэрол действительно редко путешествовала без своей верной секретарши, с легкостью решавшей любые проблемы с билетами, отелями, сопровождающими. Именно поэтому ее идея не привела Стиви в восторг.

— Да я тоже беспокоюсь, — призналась Кэрол. — К тому же в последнее время я стала ленива как… как не знаю кто. Ты меня совершенно избаловала. Я терпеть не могу иметь дело с портье, коридорными, заказывать чай в номер. А вообще-то, мне будет только полезно некоторое время пожить одной, без моей любимой нянюшки. — Она ласково улыбнулась Стиви. — Впрочем, какие проблемы могут возникнуть у меня в «Ритце»?

— А если ты все-таки решишь поехать в Восточную Европу? Мне было бы куда спокойнее, если бы там тебя кто-нибудь сопровождал. Я, наверное, смогу нанять надежного человека через службу безопасности отеля, и все же… — Когда-то Кэрол действительно преследовал один неуравновешенный поклонник, но это было очень давно. Ее знали и узнавали, в конце концов, она была просто красивой женщиной, путешествующей в одиночестве. В случае каких-то непредвиденных обстоятельств Кэрол всегда могла рассчитывать на быструю помощь. Все это было верно, однако Стиви продолжала волноваться. Что, если Кэрол простудится? Или у нее украдут кредитную карточку? Да мало ли что может случиться в далекой, чужой стране! Всегда, когда Кэрол собиралась уезжать куда-то одна, в Стиви просыпался материнский инстинкт. Она и представить не могла, что та, кому она так долго и преданно служила, может обойтись без нее. А заботу о Кэрол Стиви считала не только работой, но и главным делом своей жизни.

— Мне не нужен сопровождающий. Все будет хорошо, уверяю тебя. И потом, я уже большая и умею себя вести… — Кэрол рассмеялась. — Я понимаю, ты боишься, что меня будут узнавать на улицах, но ведь этого можно избежать. Как говорила Кэтрин Хепберн, главное — как можно ниже опускать голову и стараться никому не смотреть в глаза.

Стиви неохотно кивнула, соглашаясь. Она до сих пор удивлялась, насколько эффективным был этот, в общем-то, нехитрый трюк. Если Кэрол, оказавшись на улице, не встречалась взглядом с окружающими, ее почти никто не узнавал. Многие голливудские знаменитости пользовались этим приемом, и, хотя он срабатывал не всегда, все же это был выход.

— Я сразу прилечу к тебе, если ты вдруг передумаешь, — сказала Стиви, и Кэрол улыбнулась. Она знала, что ее секретарша вовсе не набивается в попутчицы. Стиви беспокоилась за нее совершенно искренне и бескорыстно, и это трогало Кэрол до глубины души. Она давно убедилась, что ее помощница — идеальный работник, который стремится предвидеть любые неприятности и предотвратить их.

— Обещаю, что сразу позвоню тебе, даже если просто почувствую себя одиноко, — с чувством сказала Кэрол. — Ты только пойми меня правильно: не хочу заранее что-то планировать. По-моему, гораздо приятнее жить без всякого плана и делать все, что тебе заблагорассудится. Кто знает, быть может, я решу вернуться домой уже через несколько дней. Скорее всего, так и будет, но мне бы не хотелось связывать себя какими-то обещаниями.

За свою жизнь Кэрол много раз выезжала то на натурные съемки, то в рекламные туры. Вся ее жизнь была расписана не по дням, а буквально по часам. Раньше она никогда не могла позволить себе вот так сорваться с места. Впрочем, эта идея Кэрол казалась Стиви весьма неплохой, хотя и необычной.

— Я буду постоянно держать при себе мобильник, чтобы ты могла связаться со мной даже ночью, — пообещала Стиви. — И если будет нужно, я вылечу к тебе первым же рейсом, хорошо?

Кэрол кивнула, хотя и знала, что не позволит себе звонить Стиви посреди ночи. Она вообще очень хорошо представляла себе, что можно, а что нельзя, что допустимо, а что нет, и строго придерживалась этих правил на протяжении всех пятнадцати лет, что Стиви у нее работала. Кэрол считала, что ее помощница имеет право на личную жизнь, и хотя та клялась, что «личная жизнь» ей даром не нужна, врожденная деликатность не позволяла Кэрол злоупотреблять любовью и преданностью секретарши. Стиви в свою очередь платила Кэрол той же монетой, и довольно скоро обе убедились, что взаимное уважение только облегчает их совместную работу и общение.

— Сейчас позвоню в авиакомпанию и в отель, — сказала Стиви, доедая сандвич и ставя тарелку в посудомоечную машину. Кэрол уже давно сократила свой домашний штат до одной женщины, которая приходила по утрам пять раз в неделю, покупала продукты и убиралась в доме. Теперь, когда не стало Шона и разъехались дети, она практически не нуждалась в том, чтобы кто-то помогал ей справляться с домашними делами. К чему ей, к примеру, повар, если можно просто открыть холодильник и достать, что тебе хочется? Водить машину Кэрол предпочитала сама, поэтому шофер ей тоже был не нужен. Многие звезды содержали целый штат прислуги, включая специально подготовленного дворецкого, совершенно искренне считая, что этого требует занимаемое ими положение, но Кэрол никогда не разделяла подобных предрассудков. Куда больше ей нравилось жить как все нормальные люди и самой обслуживать себя.

— А я начну собирать вещи, — ответила Кэрол и вышла из кухни. Она поднялась к себе и стала укладывать чемодан. Сборы не заняли много времени: Кэрол взяла с собой несколько пар брюк и джинсов, одну юбку, несколько свитеров, пару удобных туфель для ходьбы и — на всякий случай — туфли на высоком каблуке. Из верхней одежды Кэрол решила захватить теплый жакет и плащ, а еще шерстяное пальто с капюшоном, которое она решила взять с собой в самолет. И, конечно, ноутбук. Кэрол не исключала, что вдохновение может ее и не посетить, однако портативный компьютер был нужен ей не только для работы над книгой, но и для связи с агентом, который мог неожиданно прислать на ее электронную почту новый сценарий, копию контракта или какой-нибудь другой важный документ.

Кэрол как раз закрывала чемодан, когда Стиви, заглянув к ней в комнату, сообщила, что билет заказан, а номер в отеле зарезервирован. Лететь в Париж Кэрол предстояло послезавтра. Что касалось отеля, то администрация предоставила ей один из лучших номеров, выходящий окнами на площадь Вандом. В аэропорт отвезти Кэрол собиралась Стиви. Итак, все приготовления к путешествию Кэрол на поиски самой себя в Париже или где-то еще были завершены. А если Кэрол решит отправиться в какой-то другой город, она сможет заказать номер в отеле уже из Европы.

При мысли о предстоящем путешествии Кэрол почувствовала приятное волнение. Совсем скоро она снопа окажется в Париже — своем любимом городе, где она в последний раз была много лет назад. Кэрол уже решила, что обязательно съездит на Левый берег, на рю Жакоб и поглядит на свой бывший дом, в котором она прожила вместе с детьми два с половиной года. Как же давно это было! Тогда Кэрол была моложе, чем Стиви сейчас, и многое воспринимала иначе, но за прошедшие годы ее отношение к Парижу почти не изменилось: она по-прежнему жаждала побывать там, где когда-то чувствовала себя такой счастливой.

Да, несмотря ни на что, во Франции Кэрол было хорошо, но не так относились ее дети к жизни в чужой стране. Когда они впервые приехали в Париж, где Кэрол снималась в очередном фильме, Энтони было восемь, а Хлое — четыре. Должно быть, именно в силу возраста сын Кэрол долго не мог освоиться на новом месте и все время рвался домой, в Штаты; дочь, напротив, быстро заговорила на французском, подружилась с французскими детьми, поэтому, когда настала пора уезжать, ей было жаль расставаться со своими-подружками. Впрочем, они задержались в Париже надолго: съемки заняли что-то около восьми месяцев, однако Кэрол не торопилась возвращаться на родину. Более того, она купила в Париже дом и прожила там с детьми еще почти два года. И для Энтони, и для Хлои это время стало значительным периодом в их юных жизнях, да и Кэрол порой казалось, что за эти наполненные самыми разными событиями и переживаниями месяцы что-то в ней неуловимо изменилось.

И вот теперь она возвращалась в собственное прошлое. Кэрол понятия не имела, что она там обнаружит и что будет чувствовать, но ей уже не терпелось скорее уехать. Да и в работе над книгой эта поездка могла ей помочь. Кэрол надеялась, что возвращение в Париж позволит ей раскрепоститься, избавит от шор, которые мешали ей посмотреть на свою собственную жизнь новым взглядом, и отворит двери, которые до сих пор оставались крепко запертыми. В том, что у нее вряд ли что-нибудь получится, если она будет сидеть, запершись в четырех стенах своего особняка в Бель-Эйр, Кэрол уже убедилась, но, быть может, когда она окажется в Париже, шлюзы в ее мозгу откроются сами собой.

Она, во всяком случае, очень на это рассчитывала.

И действительно — одного сознания того, что послезавтра она уже будет во Франции, оказалось достаточно, чтобы Кэрол смогла писать. После того как Стиви ушла домой, она просидела за компьютером больше четырех часов. А когда на следующее утро секретарша вернулась, Кэрол, наскоро позавтракав, снова вернулась к работе.

Перед самым отъездом она, впрочем, посвятила несколько часов и своим текущим делам. Кэрол продиктовала несколько писем, оплатила счета и дала Стиви несколько распоряжений относительно того, что следует сказать садовнику и что сделать с вещами, которые она заказала и которые должны были доставить, пока она будет в отъезде.

По дороге в аэропорт они оживленно болтали о разных пустяках. Уже паркуясь на стоянке, Стиви спросила у Кэрол, что передать детям, если они вдруг позвонят.

— Просто скажи им, что я уехала, — ответила она, открывая дверцу машины.

Стиви последовала за Кэрол и достала из багажника ее небольшой чемодан. Кэрол всегда предпочитала путешествовать налегке, а на этот раз она и вовсе взяла с собой минимум необходимых вещей, чтобы чемодан, если ей вдруг придется таскать его самой, был как можно легче.

— А если они спросят куда? — уточнила Стиви. — Могу я сказать, что ты улетела в Париж?

Как и подобает хорошей секретарше, она строго хранила любую конфиденциальную информацию, касающуюся Кэрол. Даже Энтони и Хлое она сообщала не больше того, что разрешала ее хозяйка.

— Конечно, можешь, — кивнула Кэрол. — Я не собираюсь делать из этого никакой тайны. Я и сама им позвоню, если мне захочется. С Хлоей-то я свяжусь в любом случае — я ведь собираюсь заглянуть к ней в Лондон на обратном пути. Просто я еще не знаю когда.

И она улыбнулась. Ощущение свободы пьянило не хуже молодого вина. Кэрол уже предвкушала, как она будет делать все, что захочется, как будет сама планировать свое время и свои поступки. Подобная возможность выпадала ей нечасто, и она была полна решимости ею воспользоваться.

— Только дай мне знать о своих планах, — попросила Стиви. — Я ведь волнуюсь за тебя.

Она действительно переживала за свою хозяйку, переживала, быть может, даже больше, чем дети Кэрол. Они, конечно же, любили свою мать, но, несмотря на то что Энтони и Хлоя были уже взрослыми, они подсознательно считали, что это Кэрол по-прежнему должна о них заботиться. А вот Стиви, напротив, питала к Кэрол чувства, которые были сродни материнским. Прожив бок о бок с Кэрол полтора десятка лет, она хорошо ее изучила и знала, насколько уязвимой и ранимой та могла быть. Со стороны Кэрол казалась сильной и сдержанной, но душа у нее была трепетной и отзывчивой.

— Я пошлю тебе сообщение по электронной почте, как только войду в свой номер в «Ритце», — пообещала Кэрол. — Но не волнуйся, если после этого ты некоторое время ничего от меня не получишь. Если я все-таки соберусь в Вену или Прагу, я, скорее всего, оставлю компьютер в «Ритце» — мне бы не хотелось возиться с электронной почтой, пока я буду в дороге. Впрочем, я могу послать тебе оттуда почтовую открытку. Я так давно не писала писем и открыток от руки — это будет даже интересно. Ну а если мне вдруг понадобится твоя помощь, я тебе просто позвоню, о'кей?

— О'кей, — кивнула Стиви. — Ну, счастливо тебе добраться… — С этими словами она крепко обняла Кэрол. Стиви и в самом деле чувствовала себя так, словно провожала собственную дочь или любимую племянницу.

— Постарайся как следует отдохнуть, пока меня не будет, — улыбнулась Кэрол. — Потому что, когда я вернусь, я, скорее всего, завалю тебя работой, — добавила она и кивнула носильщику, который подошел забрать ее багаж и билеты. Тот дважды прочел написанную в билете фамилию, потом взглянул на Кэрол и широко улыбнулся.

— Добрый день, мисс Барбер, как поживаете? — проговорил он. Носильщик давно обслуживал пассажиров, путешествовавших первым классом, но звезд такой величины еще не встречал.

— Прекрасно, благодарю вас, — отозвалась Кэрол и улыбнулась в ответ. Ее зеленые глаза сверкнули, озаряя лицо, и носильщик несколько раз моргнул, сраженный ее красотой и обаянием.

— Летите в Париж, мисс? — поинтересовался он. В жизни Кэрол Барбер оказалась еще красивее, чем на экране, к тому же держалась она на удивление приветливо и дружелюбно.

— Да, в Париж, — подтвердила Кэрол и снова улыбнулась. Ей было очень приятно произносить эти слова вслух, словно Париж был живым и ждал ее.

Она дала носильщику щедрые чаевые, и он в ответ почтительным жестом поднес два пальца к своей форменной фуражке. Два других носильщика, узнав Кэрол, устремились к ней в надежде получить автограф. Кэрол с улыбкой подписала протянутые ей листки и, в последний раз помахав Стиви, двинулась к распахнутым дверям терминала, на ходу надевая большие темные очки. В толчее аэропорта никто не обратил на нее внимания, никто ее не узнал. В очках, в джинсах, в теплом сером пальто, с дорожной сумкой на плече, с волосами, собранными в «конский хвост», Кэрол ничем не выделялась. Она была всего лишь одной из пассажиров, проходящих контроль и регистрацию на очередной рейс компании «Эр Франс».

Самолет взлетел точно по расписанию. Кэрол рассчитывала за время полета попрактиковаться во французском, который и спустя пятнадцать лет помнила очень неплохо. Она достала приготовленную для этого случая книгу на французском и углубилась в чтение. Но вскоре и сама не заметила, как уснула. За сорок минут до посадки, как она и просила, ее разбудила стюардесса. Кэрол успела умыться и почистить зубы, привела в порядок волосы и даже выпила чашку ванильного чая. Когда самолет приземлился, Кэрол посмотрела в иллюминатор и почувствовала, как сердце ее подпрыгнуло от сладостного волнения. Она снова была в Париже, и даже дождливый ноябрьский день за окном не казался ей унылым и серым. По причинам, которые она сама не могла понять, Кэрол совершила это небольшое путешествие во времени, и теперь за бортом самолета ее ожидал не просто город, который она любила. Она как будто вернулась домой — вернулась после долгих скитаний в чужих краях.

Глава 2

Ее номер в «Ритце», как она и надеялась, был уютным и красивым. Мягкая мебель была обтянута тисненым атласом, а обои имитировали голубой королевский шелк с бледно-золотой вышивкой. В гостиной стоял антикварный письменный стол в стиле Людовика XV, на котором Кэрол тотчас установила свой ноутбук. Подключившись к Интернету, она отправила Стиви письмо и стала ждать заказанные в коридорной службе круассаны и чайник с кипятком. Трехнедельный запас ванильного чая Кэрол прихватила с собой из Лос-Анджелеса. Правда, везти во Францию ее любимый чай было не слишком разумно, поскольку Стиви заказывала его именно в Париже, зато так Кэрол не нужно было лишний раз выходить из отеля, чтобы купить любимый сорт чая.

В письме она сообщила, что добралась благополучно, что перелет прошел нормально и что в отеле ей предоставили «просто роскошный» номер. Еще Кэрол написала, что в Париже идет дождь, но это ее нисколько не огорчает. Она предупредила Стиви, что намерена отключить компьютер и в ближайшее время не будет посылать писем. Если возникнет проблема, пообещала Кэрол, она позвонит.

Она подумала о том, чтобы позвонить детям, но в конце концов решила этого не делать. Ей нравилось разговаривать и с Энтони, и с Хлоей, но у них уже давно была своя жизнь и свои дела, а это путешествие касалось только ее. Кэрол чувствовала, что должна сама осуществить задуманное не ради кого-то, а ради себя самой. Быть может, когда-нибудь потом она поделится с детьми своими переживаниями и чувствами, но не сейчас. Кроме того, им могло показаться странным, что мать вдруг решила отправиться в поездку по Европе, да еще в одиночестве. Со стороны, и Кэрол сама это понимала, это ее решение выглядело нелепым, необъяснимым и даже жалким, как будто ей больше нечем было заняться или у нее не было никого, с кем она могла бы совершить это путешествие. И то и другое было, в общем, верно, но Кэрол не испытывала по этому поводу ни малейшей неловкости или смущения. Она-то знала, что ключ к роману, который она пыталась написать, находится где-то в ее прошлом, а окунуться в него она могла только здесь. Кроме того, она не хотела, чтобы дети волновались, узнав, что она отправилась в Европу без сопровождения. Как и Стиви, они прекрасно понимали, насколько знаменита их мать. Сама же Кэрол старалась по возможности не обращать внимания на собственную громкую славу.

Круассаны и кипяток принес официант в фирменной тужурке отеля. Серебряный поднос он опустил на кофейный столик, где уже стояли цветы, огромная ваза с фруктами, несколько коробок с печеньем и конфетами, а также бутылка превосходного французского шампанского в ведерке со льдом. Это был знак внимания со стороны администрации отеля, которая считала необходимым выказать почтение своей знаменитой гостье. Теперь, глядя на всю эту роскошь, Кэрол чувствовала себя неловко. Получалось — управляющий признателен ей за то, что она остановилась именно в «Ритце», тогда как на самом деле это Кэрол следовало благодарить администрацию отеля, где о ней так хорошо заботились. «Ритц» всегда ей нравился, и не только потому, что с годами здесь почти ничего не менялось. Просто это был очень красивый отель — лучший из всех, в которых она когда-либо останавливалась.

Когда официант ушел, Кэрол встала и, подойдя к окну, стала смотреть на площадь Вандом, которую хлестал унылый осенний дождь. Ее самолет приземлился в одиннадцать часов, таможенные формальности не заняли много времени, и в отель она приехала около полудня. Сейчас на часах было только половина первого, и в ее распоряжении был практически весь день — достаточно для того, чтобы отправиться на первую прогулку по Парижу, несмотря на непрекращающийся дождь. Кэрол незаметно для себя размечталась о том, куда отправится в первую очередь. О том, куда она поедет, когда Париж ей наскучит, Кэрол еще не думала. Быть может, никуда. Она была счастлива просто оттого, что снова видит знакомые улицы и дома на площади. Пожалуй, лучше Парижа не может быть ничего, а раз так, то и ехать никуда не надо. Она останется здесь, в этом лучшем на земле городе, и будет наслаждаться им до тех пор, пока не приведет в порядок свои мысли и воспоминания и не разберется в себе раз и навсегда.

Отойдя от окна, Кэрол распаковала чемодан и повесила в шкаф те немногие вещи, которые привезла с собой. Еще около получаса она нежилась в огромной ванне, потом вытерлась мягким розовым полотенцем. Одевшись потеплее, в половине третьего она спустилась в вестибюль отеля. Ключ от номера Кэрол оставила на стойке — у него была слишком тяжелая латунная бирка, поэтому носить его с собой в кармане было неудобно, а Кэрол, отправляясь на прогулку, почти никогда не брала с собой сумку. С сумками вечно возникали какие-то проблемы, к тому же ей нравилось, когда руки были свободны.

И вот, накинув на голову капюшон, она засунула руки глубоко в карманы пальто и, низко опустив голову, выскользнула на улицу через вращающуюся дверь. Выйдя из отеля, Кэрол сразу надела темные очки. Дождь к этому времени ослабел, превратившись в легкую морось, ложившуюся ей на лицо, пока она пересекала площадь Вандом. Никто не обращал на нее внимания, никто не узнавал. Сейчас Кэрол была одной из многих тысяч женщин, шагающих по парижским улицам. Дорога была ей хорошо знакома; скоро Кэрол уже шла по улице, которая должна была привести на Левый берег Сены. Путь предстоял неблизкий, но Кэрол это не пугало. Впервые за много лет она могла делать все, что заблагорассудится. Ей больше не нужно было ни выслушивать жалобы Шона, ни развлекать детей: в Париже Кэрол была совершенно одна, и ничто не могло помешать ей получить удовольствие от обретенной свободы. Похоже, она не ошиблась, когда решила все бросить и приехать сюда. Ее не раздражали даже дождь и пронизывающая сырость: пальто надежно защищало от холода, а туфли на удобной непромокаемой подошве не давали ногам промокнуть.

Остановившись на перекрестке, Кэрол ненадолго подняла голову к затянутому облаками небу и улыбнулась, думая о том, что Париж прекрасен в любую погоду. Островерхие крыши возносились к жемчужно-серому небу, похожему на серебристое покрывало, в воздухе сильно и пряно пахло опавшей листвой, и она полной грудью вдохнула этот опьяняющий воздух, от которого у нее даже слегка закружилась голова.

Она миновала отель «Крийон» и вышла на площадь Согласия с ее фонтанами, статуями и неумолчным шуршанием шин по мокрой мостовой. Здесь Кэрол простояла довольно долго, словно впитывая в себя дух города, и только потом двинулась дальше — к Левому берегу. Рукам ее было тепло в карманах пальто, и Кэрол мимолетно подумала о том, что поступила совершенно правильно, не взяв с собой сумочку, сейчас она бы ей только мешала. Несколько евро, необходимых, чтобы перекусить в кафе или заплатить за такси, если она не рассчитает силы и заберется слишком далеко от «Ритца», лежали во внутреннем кармане пальто, а больше ничего ей не было нужно.

Кэрол всегда нравилось гулять по парижским улицам, и она делала по городу довольно большие концы пешком еще в те времена, когда жила здесь с детьми. Они побывали чуть ли не во всех музеях и галереях, осмотрели все достопримечательности и могилы знаменитых людей на мемориальных кладбищах. Несколько раз она возила их гулять в Булонский лес, в сад Тюильри, Багатель и в Люксембургский сад. От этих прогулок у Кэрол сохранились самые приятные воспоминания, которыми она очень дорожила, и жалела только о том, что ее дети так и не смогли в полной мере разделить восхищение и любовь, которые сама она питала к легендарному городу. Хлоя, впрочем, была еще мала, а Энтони слишком рвался домой, в Штаты, чтобы суметь по достоинству оценить красоту архитектурных памятников и непередаваемую, волшебную атмосферу парижских вечеров, когда город буквально утопал в огнях. Все два с лишним года он тосковал по бейсболу, гамбургерам, десятицентовой молочной болтушке, американскому телевидению и матчам Суперкубка и был счастлив, когда они наконец вернулись домой. Кэрол так и не удалось убедить сына, что жизнь в Париже гораздо привлекательнее, чем в Америке. Очевидно, он оказался просто не чувствителен к тому тончайшему волшебству, которое вместе с запахом цветущих каштанов разливалось над парижскими улочками.

Пожалуй, единственным, что дало Энтони пребывание во Франции, было знание языка. Даже сейчас, пятнадцать лет спустя, он понимал французскую речь и мог объясниться. Как ни странно, Хлоя, которая когда-то говорила по-французски гораздо лучше брата, почти все забыла. Сама Кэрол помнила язык довольно хорошо, в чем она еще раз убедилась, пообщавшись со стюардессами и персоналом гостиницы. Когда-то она без труда изъяснялась по-французски; сейчас из-за отсутствия практики беглость ушла, и все же Кэрол говорила на этом языке почти свободно, хотя и делала Характерные для американцев ошибки в употреблении артикля мужского и женского рода. Она, однако, пообещала себе, что не будет слишком из-за этого переживать: Шон как-то сказал, что овладеть французским в совершенстве может только тот, кто вырос в этой стране, и она была с ним полностью согласна. Но тогда все знакомые французы Кэрол в один голос утверждали, что для человека, который прожил в стране два с небольшим года, она говорит просто прекрасно.

На Левый берег Кэрол перешла по мосту Александра Третьего, миновала Дом инвалидов и вышла на набережную, где, как она помнила, раскладывали свои товары антиквары. Улица Сен-Пер вывела ее к улице Жакоб. Кэрол вернулась сюда — совсем как почтовый голубь, который возвращается домой. Дойдя до перекрестка, она свернула в узкий переулок, где стоял принадлежавший ей когда-то дом. Сначала по приезде в Париж Кэрол с детьми поселилась на частной квартире, которую сняла для нее студия, но там им было тесновато, поскольку для Хлои пришлось пригласить няню (Энтони уже ходил в школу при американском посольстве), и в конце концов они перебрались в отель. Когда съемки закончились, Кэрол решила задержаться в Париже и нашла этот дом. Он очаровал ее с первого взгляда — настоящая маленькая жемчужина, спрятавшаяся в зелени небольшого ухоженного сада. Несмотря на скромные размеры дома, все они отлично разместились в нем: дети и няня поселились в мансарде — в комнатах с овальными слуховыми окнами, выходившими прямо на крышу, а спальня Кэрол на втором этаже была достойна самой Марии-Антуанетты. В ней были высокие потолки, глядящие в сад створчатые окна, прекрасно сохранившийся дубовый паркет восемнадцатого века, резные филенчатые панели на стенах и отделанный розовым мрамором камин, который можно было топить дровами. Рядом со спальней был кабинет, гардеробная и туалетная комната с ванной, которая своими размерами напоминала небольшой бассейн. Хлоя, во всяком случае, устраивала в ней настоящие заплывы, да и Кэрол любила свободно вытянуться в горячей воде, к которой она добавляла ароматные масла или пену. На первом этаже находились столовая, гостиная и кухня, дверь из которой вела прямо в сад. Летом и весной, в хорошую погоду, они часто обедали в саду, под огромной цветущей яблоней, которая осенью приносила множество мелких, но вкусных плодов. Этот восхитительный дом был построен в восемнадцатом веке, скорее всего, для какой-нибудь придворной куртизанки. Кэрол так и не удалось узнать, кому он принадлежал в те далекие времена, однако она была уверена, что с ним связана какая-то романтическая история. Для нее, во всяком случае, старинный дом с самого начала был чем-то большим, чем просто жилищем.

Сейчас она легко отыскала его и даже вошла в сад, благо ворота были гостеприимно распахнуты. Несколько минут Кэрол постояла, глядя на окна своей бывшей спальни и гадая, кто живет здесь теперь, счастливы ли эти люди, сбылись ли их мечты. Сама она была счастлива здесь целых два года, хотя тогда все закончилось довольно грустно, и Париж Кэрол покидала с тяжелым сердцем. Да, и сейчас, вспоминая те давние события, она почувствовала, как заныло в груди. Казалось — явившись сюда, она словно приоткрыла дверь в прошлое, которая уже полтора десятка лет оставалась закрытой наглухо, и теперь на нее вдруг нахлынули полузабытые запахи, звуки и ощущения. Да, она была счастлива здесь с детьми, счастлива, потому что каждый день ее ожидало что-то новое и неожиданное, как всегда бывает, когда начинаешь строить новую жизнь. Но потом все закончилось, и Кэрол вынуждена была вернуться в Штаты. Решение далось ей нелегко; оно было сопряжено с болью серьезной потери, но в конце концов она все же сделала над собой усилие и покинула Париж. До сих пор Кэрол гадала, верно ли поступила и как сложилась бы ее жизнь, если бы она осталась. Сейчас, когда она стояла на лужайке перед своим бывшим домом, ей казалось, что она все сделала правильно и что возвращение в Штаты принесло пользу если не ей самой, то ее детям. Быть может, и она тоже от этого выиграла, вот только что? Даже пятнадцать лет спустя Кэрол не взялась бы ответить на этот вопрос.

Потом ей пришло в голову, что она знает, что привело ее сюда сегодня. Ей снова нужно было убедиться, что тогда она сделала правильный выбор. Когда она будет уверена в этом на сто процентов, ей будет проще разобраться в себе и найти ответы, без которых она не могла писать свою книгу. Задуманное ею путешествие по карте собственной жизни начиналось именно здесь; только повторив — пусть и в воображении — свой путь, она сможет сказать, что же с ней случилось и случится. Правда, свой роман Кэрол задумывала как произведение художественное, однако, чтобы написать его, ей нужно было знать правду, которую она потом сумеет преобразовать в вымышленную историю. Увы, слишком долго она избегала этой самой правды, но теперь первый шаг был сделан, и Кэрол порадовалась собственной храбрости.

Задумчиво опустив голову, она двинулась к выходу из сада и едва не столкнулась с мужчиной, который как раз входил в ворота. Увидев ее, он удивленно приподнял брови, но Кэрол извинилась перед ним по-французски, и мужчина, кивнув, двинулся к дому уверенной хозяйской походкой.

Проводив его взглядом, Кэрол поспешила выйти за ворота и отправилась бродить по улицам и переулкам Левого берега, заглядывая в попадавшиеся по пути антикварные лавчонки. Потом она зашла в кондитерскую, куда когда-то часто приходила с детьми. Там Кэрол купила пакетик миндальных печений и ела их на ходу. Она хорошо знала этот район, и теперь он навевал ей множество горьких и сладостных воспоминаний о давней счастливой поре. Один вид этих мокрых после дождя домов, этих луж на асфальте всколыхнул в ее душе столь многое, что Кэрол почувствовала желание как можно скорее вернуться в отель и засесть за книгу. Похоже, теперь она знала, какой должна быть ее книга и как будет развиваться сюжет, а главное — ей было ясно, с чего следует начать. Те полторы главы, которые она вымучивала целых два месяца, никуда не годились. Их следовало переписать заново, и теперь Кэрол представляла, как это сделать. Она просто начнет с самого начала и двинется дальше…

И, продолжая думать о своей книге, Кэрол остановила проезжавшее мимо такси.

Забравшись внутрь, Кэрол назвала отель. Машина тронулась, и Кэрол, откинувшись на спинку сиденья, снова погрузилась в воспоминания о своем доме, о Париже, о том, как сильно изменился город за прошедшие пятнадцать лет. Она заметила это, пока шла от отеля до рю Жакоб и бродила по Левому берегу, разглядывая обновленное убранство улиц. Когда она приезжала сюда с Шоном, многое здесь выглядело иначе — не говоря уже о тех днях, когда Кэрол прилетала в Париж, чтобы оформить продажу дома. Тогда, впрочем, ее одолевали слишком сильные чувства, поэтому Кэрол было не до красот. Дом ей продавать не хотелось, но и оставлять его за собой не было смысла. Из Лос-Анджелеса во Францию не налетаешься, к тому же тогда Кэрол очень много снималась, почти не делая перерывов между съемками. А самое главное — у нее не осталось сколько-нибудь веских причин возвращаться в Париж. Эта страница ее жизни была закрыта навсегда (так, во всяком случае, она думала), и дом был последним, что связывало Кэрол с любимым городом.

Дом она решила продать примерно через год после своего возвращения в Штаты. Тогда они со Стиви прилетели во Францию буквально на два дня: Кэрол подписала необходимые бумаги и сразу вернулась в Лос-Анджелес. Ни времени, ни желания предаваться ностальгическим воспоминаниям у нее не было, но теперь ситуация изменилась. Времени у нее было сколько угодно, да и воспоминания не пугали и не ранили ее так сильно, как когда-то. Пятнадцать лет — достаточный срок для того, чтобы прошлое перестало причинять боль, и теперь она, возможно, была готова обратиться к прошлому. После того как умер Шон, никакие потери ее больше не страшили.

Кэрол так глубоко задумалась, что не заметила, как напротив Лувра такси свернуло в тоннель и оказалось в дорожной пробке. Лишь четверть часа спустя она обратила внимание, что машина почти не движется, и с удивлением огляделась. То, что они застряли надолго, ей стало ясно сразу, но Кэрол это нисколько не обеспокоило. Она никуда не спешила, к тому же долгая пешая прогулка, да еще предпринятая сразу после перелета через несколько часовых поясов, утомила ее. Добраться до отеля, поужинать, поработать над романом и пораньше лечь спать — таков был ее план на остаток сегодняшнего дня.

Она продолжала размышлять о своей книге, когда такси проехало еще несколько ярдов, потом резко дернулось и снова встало. В Париже был час пик — кто-то возвращался с работы домой, кто-то ехал за город. В это время движение на основных городских магистралях всегда было затруднено, но Кэрол напрочь об этом забыла. Подняв голову, она бросила взгляд в окно на остановившийся рядом автомобиль и увидела на переднем сиденье двух парней, которые что-то кричали, смеялись и сигналили пыхтевшей впереди машине. Из машины высунулся молодой человек и, словно старый знакомый, махнул им рукой. Парни в легковушке ответили на этот жест еще одной серией пронзительных гудков и новым взрывом хохота, и наблюдавшая за ними Кэрол тоже улыбнулась. Судя по черным как смоль волосам и смуглой, цвета кофе с молоком, коже, это были марокканцы или выходцы из Северной Африки, и она подумала о том, что пятнадцать лет назад такие лица встречались на парижских улицах гораздо реже.

Потом она обратила внимание еще на одного молодого человека, сидевшего на заднем сиденье легковой машины. Он не смеялся и, казалось, не разделял веселья своих товарищей. Судя по нахмуренным бровям, напряженному взгляду и нервным, чуть суетливым движениям, он был чем-то встревожен, может, даже напуган. На мгновение его глаза встретились с глазами Кэрол, и она невольно пожалела его — до того несчастным он выглядел.

Такси, в котором была Кэрол, все еще стояло на месте, но соседний ряд потихоньку двинулся вперед. Двое арабов на переднем сиденье легковушки все еще смеялись, но парень, сидевший сзади, внезапно распахнул дверцу, выпрыгнул из машины и побежал назад, к выходу из тоннеля. Удивленная его странным поступком, Кэрол даже обернулась, чтобы проводить его взглядом. Парнишка ловко лавировал между машинами; вскоре он пропал из вида, и почти в то же самое мгновение где-то впереди раздался громкий хлопок. Кэрол посмотрела в ту сторону и увидела, что и машина с арабами, и другая легковушка превратились в оранжевый огненно-дымный шар. В следующее мгновение весь тоннель задрожал от грохота еще нескольких взрывов, и из глубины его рванулась навстречу такси плотная стена огня.

Первым побуждением Кэрол было выскочить из такси и броситься прочь, но она не успела даже пошевелиться. Чудовищная сила вырвала пассажирскую дверцу, и Кэрол почувствовала, что летит куда-то над замершими в тоннеле автомобилями. Вокруг бушевало пламя, оно уже поглотило и такси, и несколько десятков других машин, превратив их в оплавленные обломки. Словно в замедленной съемке Кэрол видела, как исчезают в огне люди и автомобили, как взлетают в воздух, нелепо разбросав руки и ноги, горящие тела. Потом она ощутила сильный удар по голове, и все вокруг погрузилось во мрак.

Глава 3

На протяжении нескольких часов тоннель напротив Лувра был перекрыт грузовиками и машинами специальных служб. На место происшествия прибыли пожарные, полицейский спецназ, подразделения Республиканских отрядов безопасности, саперы, следователи и многочисленные бригады «Скорой помощи». Полицейские оттеснили прохожих как можно дальше и организовали оцепление, саперы разыскивали не сработавшие взрывные устройства, а пожарные и спасатели пытались проникнуть в тоннель, в котором продолжал бушевать огонь. Оставшиеся под землей автомобили продолжали взрываться, и вывести наружу пострадавших было почти невозможно. Участок тоннеля, который удалось отвоевать у огня, был сплошь усыпан оплавленными обломками машин и человеческими телами. Отовсюду доносились стоны раненых, время от времени из клубов дыма появлялись те, кто еще мог идти или ползти. У многих обгорели волосы, брови и ресницы, а одежда во многих местах тлела. К несчастным тотчас бросались пожарные с огнетушителями, санитары и репортеры, сумевшие просочиться через оцепление. Раненых помещали в машины «Скорой помощи» и увозили в ближайшие больницы. От полученных страшных ожогов большинство из них умерло еще в пути. Как позже стало известно, ни одна из террористических групп не взяла на себя ответственность за происшедшее. По свидетельству очевидцев, допрошенных по горячим следам, в тоннеле, несомненно, сработало несколько мощных взрывных устройств.

Было далеко за полночь, когда представители полиции объявили, что из тоннеля эвакуированы все уцелевшие. В искореженных машинах еще оставались тела, но извлечь их оттуда не представлялось возможным, поскольку справиться с огнем пожарным до сих пор не удалось. Двое спасателей, пытавшихся вытащить тела людей из застрявшего в тоннеле автобуса, погибли, когда рядом взорвался бензобак машины; еще несколько пожарных, врачей и спасателей получили ожоги или отравились продуктами горения, пытаясь пробраться сквозь завалы к блокированным среди обломков раненым, среди которых были мужчины, женщины, дети. И количество жертв продолжало расти. Тех, кого удавалось извлечь из огня живыми, в срочном порядке отправляли в больницы — сначала в ближайшие, а потом и в более отдаленные. Два специализированных ожоговых центра оказались переполнены уже через два часа после поступления первых раненых, поэтому тех, кто пострадал не так серьезно, везли в специальный военный госпиталь, расположенный в парижском предместье. Штатные врачи и дополнительный медицинский персонал, вызванный из частных и университетских клиник, буквально сбились с ног, стараясь справиться с потоком раненых. Как заметил в выпуске новостей один из комментаторов, работа по эвакуации и спасению людей была четко организована и скоординирована, но масштаб и место катастрофы обусловили большое число жертв. В том, что это именно теракт, уже никто не сомневался. Сила взрыва была такова, что бетонные перекрытия тоннеля не выдержали и местами обрушились, похоронив под собой десятки людей. Еще больше человек пострадало от пожара, который продолжал бушевать в тоннеле.

Кэрол еще повезло: взрывной волной ее отбросило в глубокую техническую нишу в стене, которая и защитила ее от огненного шквала. Спасатели, вступившие в тоннель, нашли ее одной из первых. У Кэрол была рассечена кожа на скуле и сломана рука. Огнем ей опалило плечо и шею, но самым страшным было сильное сотрясение мозга. Она была без сознания, когда ее поместили в машину «Скорой помощи», чтобы везти в больницу Ля Питье Сальпетриер, куда доставляли самых тяжелых больных. Ожоги, которые получила Кэрол, принимавшего ее врача не встревожили — множество людей были обожжены гораздо сильнее, но травма головы оказалась серьезной и могла угрожать ее жизни. Несмотря на спешку, перед отправкой в больницу санитары все же попытались найти в карманах изодранного и опаленного огнем пальто Кэрол хоть что-то, что могло бы помочь установить ее личность, но ничего не обнаружили. В карманах не было даже денег. Впрочем, рассудили санитары, деньги и документы могли выпасть, когда жертву отбросило взрывной волной. Что касалось сумочки, которую пострадавшая могла иметь с собой, то она наверняка осталась в машине и, скорее всего, сгорела.

Так Кэрол превратилась в неопознанную жертву террористического акта. Лицо ее было залито кровью и почернело от копоти, поэтому невозможно было узнать в ней звезду мирового кино, да и кто, пребывая в здравом уме и твердой памяти, мог предположить, что звезда экрана Кэрол Барбер окажется в парижском тоннеле в момент взрыва. Отправляясь на прогулку, она не взяла с собой даже ключа от номера в отеле; ее американский паспорт тоже остался в «Ритце», и никто не знал, где она и что с ней.

Так и не пришедшую в сознание Кэрол погрузили в «Скорую помощь» вместе с мужчиной, которого извлекли из тоннеля одновременно с ней. У мужчины было обожжено восемьдесят процентов тела, и парамедики сомневались, что сумеют довезти его до больницы живым. Завывая сиреной, «Скорая» сорвалась с Места и помчалась по парижским улицам, но мужчина — чего и опасались медики — скончался по дороге в больницу.

А Кэрол была жива, и ее тотчас перенесли в приемное отделение, где дежурила бригада специалистов. Там ее уложили на стол и начали комплексное обследование. Ожоги шеи и плеча не представляли серьезной опасности, рана на скуле перестала кровоточить. На сломанную руку следовало наложить гипс, но сначала необходимо было определить, насколько серьезна полученная Кэрол травма головы. Но прежде чем врачи успели сделать компьютерную томографию, у Кэрол внезапно остановилось сердце. В работу немедленно включилась реанимационная бригада, и сердце Кэрол снова заработало, но резко упало кровяное давление. Больше часа одиннадцать врачей вели отчаянную борьбу за ее жизнь; в течение этого времени в больницу поступали новые пациенты, но состояние Кэрол было самым тяжелым. Наконец врачам удалось сделать компьютерную томограмму. Было очевидно, что необходима операция, но делать ее немедленно было невозможно: на данном этапе пациентка ее бы не перенесла. Оставалось одно — ждать.

Врачи обработали ее ожоги, загипсовали руку, зашили рану на скуле. Пока они проделывали все необходимые процедуры, Кэрол перестала дышать, и ее пришлось подключить к аппарату искусственного дыхания. Все это заняло порядочно времени, поэтому в палату интенсивной терапии она попала только под утро. Здесь нейрохирург провел повторный осмотр и пришел к выводу, что операция все еще невозможна, хотя гематома пациентки очень его тревожила. Определить, насколько силен был удар, приведший к образованию гематомы, было невозможно. Нельзя было и спрогнозировать последствия удара — при условии, что пациентка выживет. Нейрохирург предпочел бы не спешить с хирургическим вмешательством. И главный врач травматологического отделения больницы был с ним вполне согласен. Оба врача предпочитали избегать операции, если это было возможно, поскольку любое хирургическое вмешательство само по себе достаточно травматично. Жизнь Кэрол висела на волоске, и никто не мог сказать, как все обернется.

— Ее родные приехали? — мрачно поинтересовался нейрохирург. Он полагал, что родственники пациентки захотят пригласить к ней священника перед смертью. Обычно члены семьи поступали именно так.

— Нет, мсье. При ней не было никаких документов, — объяснила дежурная сестра. Накануне ночью в Ля Питье привезли несколько человек, чьи личности до сих пор не были установлены. Вскоре родные или друзья начнут разыскивать пропавших, и тогда этот вопрос разрешится, но на данный момент имена не имели значения. Любой пациент вне зависимости от принадлежности к той или иной социальной группе получал в Ля Питье самую лучшую медицинскую помощь, какую только мог оплатить городской муниципалитет. Все, кто попадал сюда, были для врачей пострадавшими или больными, которых нужно было спасти. К сожалению, удавалось это не всегда. Пятеро из числа жертв теракта уже скончались, в том числе — трое детей. Нейрохирург видел их тела — все они были изуродованы и обожжены до неузнаваемости. Террористы, кем бы они ни были, какие бы цели ни преследовали, совершили страшное преступление, за которое должны были понести самое суровое наказание.

Отдав необходимые распоряжения, врач сказал, что снова зайдет через час, и отправился дальше с обходом. Сделать на этом этапе он все равно ничего не мог. В отделении реанимации, где находилась Кэрол, целая бригада медиков прилагала все силы, чтобы поддержать жизнь в пациентке, по-прежнему балансировавшей на грани жизни и смерти. Если бы не техническая ниша в стене, куда ее отбросило взрывной волной, Кэрол погибла бы. Каменные своды ниши защитили ее от огня, а образовавшийся в ней воздушный пузырь не позволил задохнуться в копоти и дыму. Если бы не это обстоятельство, Кэрол заживо сгорела бы в тоннеле, как это случилось со многими.

В полдень нейрохирург позволил себе немного вздремнуть. В противном случае он бы наверняка свалился сам — за прошедшие шестнадцать часов в отделение травматологии поступило почти пятьдесят человек из числа жертв теракта; сорок два из них выжили и требовали неусыпного внимания. По данным полиции, в результате взрыва серьезно пострадало сто девяносто два человека; семьдесят человек извлекли из тоннеля мертвыми, но еще больше трупов все еще оставалось внутри. Долгая, страшная ночь давно закончилась, но спасатели только-только начали разбирать завалы.

Через четыре часа нейрохирург в очередной раз зашел в палату Кэрол и с удивлением обнаружил, что она жива. «Без изменений», — сказала ему медсестра. Дышать самостоятельно Кэрол все еще не могла, но еще одна томограмма показала, что гематома в ее мозге не увеличивается. Это было уже неплохо, однако, повреждение стволового отдела головного мозга по-прежнему угрожало жизни. К каким последствиям это может привести, не смог бы сказать никто. Кора головного мозга тоже пострадала — гематома давила на отдельные ее участки, что было чревато потерей памяти и нарушением двигательных функций.

Рану на щеке Кэрол привели в порядок, и теперь, глядя на нее, нейрохирург подумал, что эта неизвестная женщина когда-то была очень красива. В этом тонком, правильной лепки лице ему чудилось что-то смутно знакомое, хотя он и был уверен, что никогда прежде ее не видел. Выглядела она лет на тридцать пять, самое большее — на сорок. Было поистине удивительно, что о ней никто до сих пор не справлялся, никто ее не разыскивал. Впрочем, подумал он, если по каким-то причинам она жила одна, может пройти несколько дней, прежде чем ее хватятся. Бесспорно было только то, что рано или поздно ее опознают, а может, она придет в себя и сама расскажет, кто она и откуда.

Следующий день был субботним, но все врачи отделения травматологии продолжали оставаться на своих местах. Кое-кого из пациентов перевели в другие отделения больницы, нескольких человек отвезли в ожоговые центры. Кэрол, однако, оставалась в списке самых сложных случаев. В Ля Питье в таком тяжелом состоянии она была одна, но в других парижских больницах еще несколько человек отчаянно боролись за жизнь.

В воскресенье ее состояние неожиданно ухудшилось — у Кэрол поднялась температура, однако врачи ожидали чего-то подобного. Ее организм понемногу оправлялся от травматического шока и включался в борьбу.

Температура продержалась до вторника, а потом резко снизилась почти до нормальной. Гематома в мозге уменьшилась, но врачи продолжали пристально наблюдать за состоянием пациентки, которое оставалось стабильно тяжелым. В сознание она так и не пришла. Ее голова и плечо были забинтованы, сломанная рука покоилась в лубке. Рана на щеке почти затянулась, хотя шрам, конечно, останется. Все это, однако, были поверхностные повреждения. Больше всего врачей беспокоило состояние мозга пациентки. На нее продолжали воздействовать седативными препаратами. Кэрол находилась в глубокой коме, и невозможно было предсказать, когда она очнется. Никто из врачей не мог бы даже гарантировать, что она выживет. Грозившая Кэрол опасность еще не миновала — до этого было еще очень и очень далеко.

Среда и четверг не принесли никаких изменений — Кэрол по-прежнему балансировала на грани жизни и смерти. В пятницу, ровно через неделю после трагедии, компьютерная томограмма показала некоторое улучшение, что привело всю медицинскую бригаду в приподнятое настроение. Но за все это время в больнице так и не появился никто из родственников. Насколько было известно врачам, все остальные жертвы теракта — и живые, и мертвые — были к этому моменту уже опознаны, и только их пациентка по-прежнему оставалась безымянной.

В тот же день горничная, убиравшая комнаты Кэрол в отеле «Ритц», сообщила в администрацию, что постоялица уже неделю не ночует в номере. Ее сумочка и паспорт были на месте, одежда — тоже, но постелью за все это время она ни разу не воспользовалась. Создавалось впечатление, что гостья исчезла в тот же день, когда зарегистрировалась. В администрации, впрочем, не усмотрели в этом ничего необычного: богатые постояльцы часто вели себя довольно экстравагантно. Например, снимали комнату или апартаменты в городе, чтобы тайно встречаться с любовницей, а в отеле появлялись сравнительно редко — или вообще не появлялись, если что-то не складывалось. Пожалуй, единственное, что было действительно необычно, это наличие в номере сумочки и паспорта. Судя по всему, всю прошедшую неделю Кэрол Барбер действительно отсутствовала. На всякий случай об этом сообщили в отдел регистрации, там сделали пометку в журнале, но не обеспокоились: номер был снят на две недели, своевременную оплату гарантировали данные кредитной карточки мисс Барбер. Вот если бы срок заказа истек, тогда были бы причины для тревоги, да и то не много. Старший менеджер был прекрасно осведомлен, кто такая Кэрол Барбер, насколько она знаменита и богата, и не допускал мысли, что она попытается скрыться, не заплатив. Быть может, рассуждал он, мисс Барбер с самого начала не собиралась жить в отеле, а номер сняла для каких-то своих целей. Кинозвезды и прочие знаменитости часто бывали с причудами. Не исключено, что Кэрол преспокойно живет в другом отеле или у знакомых. Старшему менеджеру и в голову не пришло связать ее исчезновение со взрывом в тоннеле. Все же он сделал в журнале регистрации запись о том, что мисс Барбер не пользовалась номером с даты прибытия. Эта информация, однако, носила служебный характер, поэтому пресса могла пронюхать о ней только случайно. В «Ритце» заботились о репутации отеля и хранили сведения о частной жизни постояльцев в строжайшем секрете. В конце концов, ее исчезновение, если это было именно исчезновение, могло быть связано с любовной интрижкой или чем-то подобным; в таком случае она, конечно же, постаралась бы избежать любой огласки, и администрация отеля готова была пойти ей в этом навстречу.

Как и большинство солидных отелей, «Ритц» заботился о своей клиентуре, поэтому информация горничной еще некоторое время не имела никаких последствий. Лишь в понедельник что-то стало меняться, да и то не во Франции, а в Америке. Началось с того, что Стиви позвонил Джейсон Уотермен — первый муж Кэрол и отец ее детей. Он и Кэрол расстались довольно давно и сохранили добрые отношения, хотя встречались и разговаривали нечасто. Джейсон пожаловался Стиви, что уже неделю пытается дозвониться бывшей жене на мобильный телефон, но она постоянно находится вне зоны доступа и не отвечает даже на голосовые послания. В выходные он звонил ей домой — и снова никто не взял трубку.

— А ее нет, она уехала, — объяснила Стиви. За время своей службы у Кэрол она встречалась с Джейсоном всего несколько раз, но он неизменно бывал с нею любезен и вежлив. Кроме того, она знала, что ее хозяйка поддерживает с бывшим мужем нормальные отношения — отчасти из-за детей, отчасти из-за врожденной нелюбви к конфронтации. Не исключено было, что свою роль сыграло и время, сгладившее острые углы, хотя в чем была причина развода, Стиви могла только догадываться: с мужем Кэрол рассталась года за три до того, как Стиви поступила к ней на работу. Сама Кэрол никогда не обсуждала с ней свой первый брак и развод, а Стиви никогда не пыталась узнать подробности, уважая частную жизнь Кэрол. Единственное, что было ей известно, это то, что Кэрол развелась с Джейсоном восемнадцать лет назад во время своих парижских съемок, после которых прожила во Франции еще два года. — Мобильный телефон у нее с собой, но, быть может, за границей он не работает. Или нужно набирать номер как-то по-особенному, — добавила Стиви. — Кэрол улетела десять дней назад. Думаю, скоро она сама мне позвонит.

В последний раз Стиви получила весточку от Кэрол в тот день, когда та прилетела в Париж. В своем сообщении она предупредила, что какое-то время связи с ней не будет, поэтому Стиви не особенно волновалась. Она была уверена, что Кэрол с головой ушла в работу и ей не хочется, чтобы ее что-то отвлекало. Сама Стиви ни за что бы не решилась первой побеспокоить хозяйку без серьезной причины. Кэрол сама позвонит, когда захочет, рассуждала она. Кроме того, она обещала предупредить, если отправится в путешествие по Европе, а раз нет звонка, значит, Кэрол либо гуляет по Парижу, либо сидит в своем номере и прилежно работает над книгой.

— Кэрол уехала за границу?! — удивился Джейсон. — Но когда? Куда? Ты знаешь, где она сейчас?

В его голосе прозвучала легкая обида, смешанная с раздражением, и Стиви невольно улыбнулась. Это было так по-мужски! Пусть не по личному опыту, но она хорошо знала: большинство бывших мужей абсолютно убеждены, будто сохраняют какие-то права на женщину, которая когда-то была их женой. И не имеет никакого значения, что с тех пор прошло почти два десятилетия…

— Кэрол собиралась в Париж, но не исключено, что ей захочется побывать где-нибудь еще, — пояснила Стиви, и Джейсон решил, что у Кэрол появилось какое-то новое романтическое увлечение. На нее это было, во всяком случае, очень похоже. Впрочем, задавать прямой вопрос Стиви он не стал.

— А что, что-нибудь не так? — спросила Стиви, начиная беспокоиться. Ей вдруг пришло в голову/что что-то могло произойти с Энтони или Хлоей. В этом случае она, конечно же, сразу позвонит в «Ритц» и попросит срочно разыскать хозяйку. Кэрол не простила бы ей, если бы в подобной ситуации Стиви побоялась нарушить ее уединение.

— Да нет, все в порядке, — успокоил ее Джейсон. — Просто я хотел уточнить, что Кэрол собирается делать на Рождество. Я знаю — дети собирались прилететь к ней на День благодарения, но… С Хлоей и Энтони я уже говорил, они тоже ничего не знают наверняка. Дело, собственно, в том, что на праздники мне предложили домик в Сент-Барте, и я хотел бы взять с собой детей, но мне не хотелось нарушать ее планы.

Стиви машинально кивнула, в полной мере оценив предусмотрительность Джейсона. Теперь, когда Шона не стало, Кэрол особенно дорожила праздниками, которые она могла провести с детьми. Джейсон знал об этом и всегда старался сделать так, чтобы Энтони и Хлоя лишний раз побыли с матерью, хотя тоже очень любил обоих. У него, правда, были еще две дочери, родившиеся от женщины, на которой он женился вскоре после развода с Кэрол, однако этот скоропалительный брак оказался крайне неудачным и вскоре распался. Сейчас обе дочери Джейсона жили в Гонконге вместе с матерью и ее новым мужем, поэтому он виделся с ними не чаще одного-двух раз в год. Энтони и Хлоя были ему гораздо ближе, да и к Кэрол Джейсон питал теперь самые дружеские чувства.

— Я попрошу ее связаться с тобой, как только она мне позвонит, — пообещала Стиви. — Думаю, это произойдет уже скоро — завтра или послезавтра.

— Надеюсь, ее не было в Париже, когда произошел этот ужасный взрыв в тоннеле, — проговорил Джейсон. — Судя по газетам, это был сущий ад!

Теракт во французской столице подробно освещался всеми американскими газетами. Стало известно, что ответственность за взрыв в конце концов взяла на себя исламская экстремистская группировка, что вызвало взрыв возмущения и в арабском мире. Ни одной мусульманской стране не хотелось, чтобы ее каким-то образом ассоциировали с убийцами.

— Да, ужасная трагедия! — согласилась Стиви. — Я видела репортаж по телевидению. Сначала я испугалась за Кэрол, но потом подумала — ведь в этот день она только-только прилетела в Париж. Вряд ли она отправилась бродить по городу, едва зарегистрировавшись в отеле. Скорее всего, в тот день Кэрол решила отдохнуть после перелета и осталась в отеле. Да и что ей там делать, в этом тоннеле?

— А ты не пробовала связаться с ней по электронной почте? — поинтересовался Джейсон.

— Кэрол отключила свой компьютер от Интернета. Ей хотелось побыть одной — так, чтобы ничто ее не отвлекало, — объяснила Стиви.

— Скажи мне, где она остановилась? — требовательно спросил Джейсон. В его голосе прозвучала тревога, и Стиви почувствовала, что начинает волноваться все больше. Конечно, она была уверена, что с Кэрол все в порядке, и все же… Очевидно, искренняя озабоченность Джейсона подействовала и на нее.

— В «Ритце», — ответила она.

— Хорошо. Я позвоню в отель и попрошу передать ей сообщение.

— Я же говорила — не исключено, что Кэрол отправилась в поездку по Европе. Она сама сказала, что хочет на пару дней съездить в Прагу или Будапешт, так что, мне кажется, волноваться еще рано.

— Ну, вряд ли мое сообщение испортит Кэрол настроение. Мне действительно нужно знать, что планировала Кэрол. Я должен дать ответ в ближайшие дни, иначе домик передадут кому-нибудь другому, а мне очень хотелось пожить там немного с детьми. Если, конечно, они согласятся приехать, а это зависит от Кэрол.

— Я все поняла, — сказала Стиви деловым тоном. — Если Кэрол мне позвонит, я ей все передам.

— А я попробую связаться с ней через администрацию отеля. Ну, до свидания… — Он дал отбой. Стиви тоже положила трубку и долго сидела в раздумье за столом в своем крошечном кабинете. Ей по-прежнему казалось невероятным, что с Кэрол что-то случилось, поэтому она приказала себе не беспокоиться. Вероятность того, что ее хозяйка стала жертвой террористической атаки, была один к миллиону. Нет, не может быть, чтобы Кэрол оказалась в этом идиотском тоннеле именно тогда, когда какие-то подонки вздумали привести в действие свою адскую машину.

И, усилием воли выбросив из головы все тревожные мысли, Стиви вернулась к работе, которой занималась, когда позвонил Джейсон. Она собирала для Кэрол материалы о правах женщин в современном мире. Собственно говоря, эти материалы давно должны были быть готовы, но Стиви все время отвлекалась на текущие дела и запустила эту работу. Теперь нужно было нагонять. Через месяц Кэрол предстояло выступление по этой теме в ООН, и Стиви очень хотелось написать для нее самую лучшую речь.

А Джейсон, едва закончив разговор со Стиви, сразу позвонил в парижский «Ритц» и попросил соединить его с Кэрол Барбер. Его попросили подождать. Некоторое время телефонистка пыталась дозвониться до номера Кэрол, чтобы предупредить о вызове, — Кэрол, живя в отелях, всегда просила администрацию извещать ее, кто звонит, и только потом — соединять. Наконец она ответила, что Кэрол, по-видимому, нет в номере, и переключила Джейсона на аппарат дежурного администратора. Это было необычно, и Джейсон с нетерпением ждал, что скажет ему служащий отеля. Но тот только предупредил, что соединит его с помощником управляющего гостиницей. Джейсон ждал. Наконец он услышал приятный мужской голос с сильным британским акцентом. Мужчина осведомился, с кем он говорит, и Джейсон снова почувствовал укол беспокойства.

— Мое имя — Джейсон Уотермен, — представился он. — Я — бывший муж мисс Барбер и к тому же постоянный клиент ваших отелей. В чем дело? Где мисс Барбер?

Он старался говорить спокойно, но от нехорошего предчувствия у него вдруг засосало под ложечкой.

— С ней что-то случилось?

— Я уверен, что с мисс Барбер все в порядке, сэр, — ответил помощник управляющего. — Возможно, она просто отправилась в поездку или остановилась у кого-нибудь из своих друзей.

— С чего вы взяли? — перебил его Джейсон.

— Видите ли, сэр… — В голосе администратора впервые прозвучали неуверенные нотки. — Несколько дней назад ко мне поступило сообщения от руководителя коридорной службы. Он сообщает; что мисс Барбер не пользовалась своим номером с того дня, когда зарегистрировалась в нашем отеле. Все ее вещи, по-видимому, на месте, включая сумочку и паспорт, но… Похоже, что на протяжении всех десяти дней мисс Барбер в своем номере не появлялась. Подобные вещи изредка случаются, поэтому я бы не стал бить тревогу, но раз вы забеспокоились…

— Черт!.. — перебил Джексон. — И что, за все эти дни ее никто в отеле не видел?

— Насколько мне известно — нет. Но повторяю: мисс Барбер, возможно, могла остановиться у своих родственников или знакомых. Если хотите, мы можем навести все необходимые справки от вашего имени и сделать нужные звонки. Скажите только, куда и кому мы должны позвонить?

Джейсон похолодел. Он прекрасно знал, что в таких отелях, как «Ритц», никогда не выдавали посторонним — пусть даже бывшим мужьям — никакой информации о клиентах. Но факт оставался фактом: помощник управляющего только что сообщил ему, что Кэрол десять дней не появлялась в отеле. И это могло означать только одно — администрация отеля тоже обеспокоена ее отсутствием.

— Хорошо, — сказал он. — Быть может, вам это покажется безумием, но я хотел бы, чтобы вы связались с полицией, а также обзвонили все больницы, где находятся пострадавшие во время взрыва в тоннеле. Позвоните также в морги… — Последнее слово далось ему с трудом, но он все-таки заставил себя его произнести. Джейсон и мысли не допускал, что Кэрол могла погибнуть, но беспокойство охватывало его все больше, и он уже не мог с ним справиться. Он должен быть уверен, что среди неопознанных жертв теракта Кэрол нет! Джейсон все еще любил свою бывшую жену — она и дети были для него самыми близким на свете людьми, и он от души надеялся, что с ней ничего не случилось. Но если Кэрол не было в тоннеле, когда там взорвалась бомба, тогда где же она, черт побери?

Потом Джейсон подумал, что Стиви знает больше, чем говорит, и Кэрол действительно могла поселиться у любовника — могла даже отправиться с ним в путешествие по Европе. После смерти Шона она снова стала свободной женщиной, и ничто не мешало ей проводить время так, как она считала нужным. Но если так, почему она все-таки не воспользовалась своим номером в «Ритце»? Почему оставила в номере сумочку и не взяла паспорт? Неужели с ней все-таки случилось что-то плохое?

Нет, нет и нет, твердил себе Джейсон. Не может быть. Скорее всего, она живет у своего нового друга, а не лежит в одной из парижских больниц или даже хуже…

— Пожалуйста, сделайте, как я прошу, — сказал он в трубку. — И перезвоните мне, когда будет какой-то результат. Любой результат.

— Хорошо, сэр, — сказал помощник управляющего. — Оставьте, пожалуйста, ваш номер.

Джейсон продиктовал номер своего мобильного и служебного телефонов и дал отбой. По его расчетам, в Париже сейчас было что-то около семи вечера, и он решил, что получит какие-то известия не раньше завтрашнего дня. Настраиваясь на длительное ожидание, Джейсон сидел за своим рабочим столом и думал о Кэрол, когда двадцать минут спустя секретарша сообщила ему о звонке из Парижа.

Джейсон схватил трубку. На линии был тот же мужчина с британским акцентом, с которым он недавно беседовал.

— Ну что, удалось вам что-нибудь выяснить?! — выкрикнул Джейсон.

— Кое-что есть, хотя это может быть и не она. Мы узнали, что в парижской больнице Ля Питье Сальпетриер находится неизвестная женщина, которую привезли сразу после взрыва. Это высокая, хорошо сложенная блондинка лет сорока — сорока пяти. Ее никто не разыскивал, никто из близких не появился в больнице. — Он говорил о Кэрол как о забытом в метро чемодане, и Джейсон почувствовал, как от гнева у него перехватило горло.

— Она жива? — спросил он, едва сдерживая волнение.

— Жива, но врачи считают ее состояние критическим. У этой женщины серьезная травма головы; за десять дней она так и не пришла в сознание, поэтому ее и не удалось опознать. Сейчас она находится в отделении реанимации под наблюдением врачей, которые делают все возможное, чтобы сохранить ей жизнь. В результате взрыва она получила перелом руки и несколько ожогов второй степени, но только гематома в одном из отделов мозга по-настоящему опасна… Послушайте, мистер Уотермен, быть может, это вовсе не мисс Барбер! Лично я считаю, что даже во Франции ее бы наверняка кто-нибудь узнал — ведь она так знаменита. Скорее всего, эта неизвестная женщина — простая француженка, которая приехала в Париж откуда-то из другого города, и…

— Если у нее обожжено лицо, ее могли и не узнать, — перебил Джейсон, который с замиранием сердца слушал скорбный перечень полученных неизвестной женщиной увечий. — Кроме того, врачи и предположить не могли, что она окажется в тоннеле… Никто не ожидал. Но, быть может, это действительно не она. Я очень надеюсь, что это не она! — Его голос прервался, а перед глазами все расплылось от подступивших слез.

— Я тоже надеюсь, — отозвался помощник управляющего. — Но если хотите, я могу послать в Ля Питье кого-нибудь из наших сотрудников — человека, который видел мисс Барбер у нас и сможет ее опознать.

— Не нужно никого посылать, я прилечу сам! — резко перебил Джейсон, с трудом взяв себя в руки. — Шестичасовым рейсом — думаю, на него я успею. Завтра в семь утра я буду в Париже, еще час мне понадобится, чтобы добраться до больницы. Как, вы говорите, она называется? Ля Питье? О'кей, я записал. У вас найдется для меня номер? Зарезервируйте на мое имя. Думаю, мне придется пробыть в Париже несколько дней… — Джейсон лихорадочно соображал, все ли он учел или нужно сделать что-то еще? Ему хотелось как можно скорее оказаться в Париже, но он знал, что раньше шести часов он отправиться в путь не сможет: в последнее время Джейсон часто летал в Париж и знал, что утренний рейс уже вылетел, а других в нью-йоркском аэропорту не было.

— Номер мы вам зарезервируем, мистер Уотермен, — сказал помощник управляющего. — И все же я надеюсь, что это не мисс Барбер.

— Я тоже надеюсь. Но мне нужно знать наверняка. Закончив разговор, Джейсон неподвижно сидел за столом, не в силах пошевелиться. Ужасная новость ошеломила его. Этого просто не могло случиться! Не могло! И именно с ней, с Кэрол… Он даже думать об этом не мог, а между тем нужно было без промедления действовать. Собравшись с духом, Джейсон позвонил Стиви в Лос-Анджелес и рассказал все, что услышал от помощника управляющего отелем.

— Боже мой! — ахнула секретарша.

— Но ведь это не Кэрол, правда?

— Надеюсь, что нет, — мрачно ответил Джейсон. — Но я должен быть уверен, поэтому я полечу в Париж и все узнаю. Если… если Кэрол вдруг позвонит, перезвони мне. И ничего не говори детям… пока не говори. Энтони я скажу, что мне пришлось срочно вылететь в Чикаго, в Бостон или еще куда-нибудь. Не хочу пугать их раньше времени, — закончил он твердо.

— Я тоже… тоже полечу в Париж, — в панике пробормотала Стиви. — Я… мне… — Меньше всего ей хотелось торчать в Лос-Анджелесе, терзаясь неизвестностью и тревогой. И все-таки она еще не могла поверить, что с Кэрол случилось что-то страшное, и живо представляла себе, какими дураками они с Джейсоном будут выглядеть, когда застанут ее в «Ритце» живую и невредимую, только что возвратившуюся из поездки в Будапешт или Вену. Кэрол в больнице? Что за бред! Этого просто не могло быть. Наверняка она жива и здорова, путешествует по Австрии или Венгрии, наслаждается видами и знать не знает, что они тут сходят с ума от беспокойства.

— Может быть, тебе есть смысл подождать, пока я все выясню на месте? — предложил Джейсон. — Возможно, тот парень из отеля прав и это действительно не она. Не могу поверить, что кто-то мог ее не узнать.

— Это как раз возможно, — возразила Стиви. — Без косметики, без стильной прически и прочих киношных ухищрений Кэрол выглядит довольно просто. Да и кому в этом госпитале могло прийти в голову, что их безымянная пациентка — знаменитая американская кинозвезда. — Стиви подумала еще о том, что, если лицо Кэрол обезображено ожогами, вряд ли кто-нибудь мог узнать ее.

— Все равно не понимаю, как можно было ее не узнать, — с сомнением произнес Джейсон. — Ведь Кэрол — звезда с мировым именем. Ее хорошо знают во многих странах, в том числе и во Франции.

— Ты прав, конечно, но… — Джейсону не удалось убедить Стиви, да он и сам, похоже, до конца не верил своим собственным словам. Он боялся того же, что и она — что лицо Кэрол изуродовано ожогами и ушибами.

— В Париже я буду не раньше десяти вечера по местному времени, — сказал Джейсон. — Разумеется, из аэропорта я сразу поеду в больницу, но пройдет, наверное, не менее двух часов, прежде чем я что-то узнаю. У тебя в это время будет уже ночь…

— Все равно позвони мне, как только будут какие-то новости, — перебила Стиви. Она так волновалась, что не заметила — она разговаривает с Джейсоном не как секретарша его бывшей жены, а как близкий человек. — Я все равно не смогу уснуть, пока не узнаю… — Стиви запнулась. — Запиши номер моего мобильника. Даже если мне вдруг захочется прилечь, я не стану его выключать. Буду держать его в руке, чтобы звонок наверняка меня разбудил.

Джейсон записал номер и, пообещав Стиви позвонить, как только доберется до больницы, дал отбой. Сразу после этого он вызвал свою секретаршу и распорядился отменить все встречи, запланированные на сегодняшний и завтрашний дни. Объяснив, куда он улетает и зачем, Джейсон велел секретарше ничего не сообщать детям, если они вдруг позвонят. Для всех, кто будет его спрашивать, он вылетел в Чикаго на срочное совещание.

Пять минут спустя Джейсон спустился на улицу и остановил такси. Через двадцать минут он был уже в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде. Там Джейсон побросал в чемодан бритву, туалетные принадлежности и одежду и посмотрел на часы. Было только два, а чтобы успеть на шестичасовой рейс, ему нужно было выехать из города в три. Необходимости спешить не было, но Джейсон не мог выдержать пустого ожидания.

В аэропорту было еще хуже. Пока Джейсон ждал посадки в зале для пассажиров первого класса, его не покидало ощущение, будто все это происходит не с ним, а с кем-то другим. Это не он, бросив все дела, мчался сломя голову в Париж, чтобы взглянуть на лежащую в коме женщину, которая могла оказаться его бывшей женой. В глубине души Джейсон не переставал молиться, чтобы это была не она, не Кэрол. С тех пор как они расстались, прошло восемнадцать лет, и четырнадцать из них Джейсон твердо знал, что развод был самой большой в его жизни ошибкой. Он бросил Кэрол, увлекшись двадцатилетней русской топ-моделью, которая представлялась ему сошедшим с небес ангелом, но на поверку оказалась прожженной авантюристкой. Кэрол в те времена была на вершине славы, и это означало, что ей приходилось каждый год сниматься в двух, а то и в трех фильмах. Она то уезжала на натурные съемки, то отправлялась в рекламное турне, и Джейсон ее почти не видел. Сам он к тому моменту тоже сумел кое-чего добиться и слыл «золотым мальчиком» Уоллстрит, но по сравнению с карьерой Кэрол его успех не стоил даже упоминания. За два года до того как они расстались, Кэрол получила одного за другим двух «Оскаров», и это подействовало на Джейсона гораздо сильнее, чем он готов был признаться. Его самолюбие жестоко страдало: Кэрол была ему хорошей женой, однако рядом с ней он не чувствовал себя личностью, а неизменно оставался на вторых ролях. Желание избавиться от этого комплекса было таким жгучим, что он сам не заметил, как начал совершать одну глупость за другой. Он связался с Наташей. Позволил себе влюбиться в нее. Не сразу Джейсон понял, что ее обожание было притворным. На словах она преклонялась перед его талантами, но как только он «клюнул», поведение Наташи изменилось так быстро, что Джейсон ничего не успел понять. Она ободрала его как липку и бросила ради другого мужчины.

Да, эта русская топ-модель была, пожалуй, худшим из всего, что только могло с ним случиться, хотя в первое время после знакомства с ней он был безмятежно счастлив. Наташа забеременела всего через несколько недель после того, как начался их роман, и Джейсон оказался перед необходимостью выбирать между ней и Кэрол. Увы, к этому моменту русская модель совершенно вскружила ему голову; она была так молода, так красива и так бесконечно его обожала, что Джейсону не потребовалось слишком много времени, чтобы принять решение. Он развелся с Кэрол и женился на Наташе. У них родилась дочь, а вскоре после рождения второй дочери Наташа ушла от Джейсона, предпочтя ему человека более состоятельного. С тех пор она еще дважды побывала замужем, пока не вышла за одного из крупных финансовых воротил. В настоящее время Наташа и обе дочери Джейсона жили в Гонконге, куда он летал дважды в год, чтобы увидеть детей — но не ее. Впрочем, особенного смысла в этих визитах не было: Джейсон и девочки, которые были очень похожи на свою красавицу-мать, были практически чужими друг другу, и с каждым годом разделявшая их пропасть становилась все глубже. Кроме того, Наташа не разрешала дочерям бывать у Джейсона в Нью-Йорке, и даже американский суд не мог ее к этому принудить.

Словом, его бывшая жена оказалась настоящей стервой. Развод с ней обошелся Джейсону в небольшое состояние, да и от алиментов она не отказывалась. Что касалось Кэрол, то он был уверен, что потерял ее навсегда, поскольку, вернувшись из Парижа, она не захотела оставаться в Нью-Йорке, а переехала в Лос-Анджелес, забрав с собой Хлою и Энтони. Сама Кэрол объясняла свое решение тем, что ей необходимо жить как можно ближе к Голливуду, но Джейсон подозревал, что дело было не только в этом. Он предал её, и Кэрол больше не хотела иметь с ним никаких дел. Все же Джейсон надеялся убедить ее попробовать начать все сначала, но понял, что из этого ничего не выйдет. Она так и сказала ему, когда Джейсон пытался объяснить: он-де связался с Наташей только потому, что переживал что-то вроде кризиса среднего возраста. И он действительно влюбился в нее, когда ему было сорок один год. Увы, лишь в сорок пять Джейсон в полной мере осознал, какого свалял дурака, но было уже поздно.

Кэрол понадобилось несколько лет, чтобы простить Джейсона, но по-настоящему они наладили отношения, только когда она вышла замуж за Шона. Наконец-то Кэрол была счастлива, и ей хотелось, чтобы все вокруг чувствовали себя также. Джейсон был рад принять ее дружбу. На большее он не рассчитывал, хотя так и остался холостяком. Сейчас ему исполнилось пятьдесят девять, он достиг успеха и был весьма состоятельным человеком, однако наслаждаться жизнью ему мешали так и не померкшие за восемнадцать лет воспоминания о том, как реагировала Кэрол, когда он сказал, что уходит к другой женщине. У нее сделалось такое лицо, будто он выстрелил ей прямо в сердце. Тысячи раз Джейсон воспроизводил в памяти этот мучительный момент и понимал, что до сих пор не может простить себе совершенного предательства. Теперь он желал только одного: чтобы Кэрол была жива и здорова и чтобы это не она лежала в муниципальной больнице в далеком Париже. Все, что угодно, только не это! Во время перелета через Атлантику Джейсон даже молился за Кэрол, хотя в последний раз обращался к богу когда был одиннадцатилетним мальчиком. Но сейчас он был готов на все, на любую сделку с богом или с дьяволом, лишь бы неопознанной жертвой теракта оказалась не Кэрол. А если это все-таки она, то пусть она как можно скорее поправится.

Путешествие в Париж заняло несколько часов, но за это время Джейсон не сомкнул глаз, думая о Кэрол, вспоминая, как она радовалась, когда родился их первенец, а потом — Хлоя. На память Джейсону пришел день, когда они познакомились. Кэрол тогда было двадцать два, и она была юной и прекрасной. И такой же она оставалась для него даже сейчас, двадцать восемь лет спустя. Они прожили вместе десять чудесных, удивительных лет, но он сам все испортил, вообразив, будто с Наташей ему будет лучше. Теперь Джейсон понимал, что повел себя как отъявленный эгоист; он даже не подумал, каково будет Кэрол узнать о его предательстве. Она как раз снималась в Париже, и он — болван этакий! — специально прилетел во Францию, чтобы сообщить ей о своем уходе. Тогда Джейсон тоже летел к Кэрол ночью, но у него была цель: поскорее поставить точку в их браке и жениться на Наташе. Теперь же он молился о том, чтобы Кэрол выжила.

К моменту посадки в парижском аэропорту Шарль де. Голль Джейсон почувствовал себя выжатым кдк лимон. По местному времени было без малого семь утра — самолет прибыл на несколько минут раньше положенного. Моросил дождь, и все вокруг было расплывчатым и серым. С паспортом в руках Джейсон первым покинул самолет. Ожидание становилось все невыносимее, и он чувствовал себя как на иголках. Больше всего ему хотелось как можно скорее добраться до Ля Питье и увидеть наконец лицо этой безымянной женщины.

Глава 4

С собой Джейсон захватил только небольшой чемоданчик с дорожными вещами и кейс с деловыми бумагами. В самолете он рассчитывал поработать, но не сумел к ним даже притронуться. На протяжении нескольких часов он был поглощен воспоминаниями и мыслями о своей бывшей жене и не мог сосредоточиться ни на чем другом.

Самолет, на котором Джейсон прилетел в Париж, остановился на отдаленной полосе. Пассажиры спустились по трапу и, ежась от сырости, забрались в ожидавший автобус, который неторопливо покатил к зданию терминала. У Джейсона была только ручная кладь, поэтому он прошел таможенный досмотр одним из первых и уже в половине восьмого сидел в такси. Французским он владел не очень хорошо, но ему все же удалось объяснить водителю, что ему нужно как можно скорее попасть в больницу Ля Питье Сальпетриер. Джейсон знал, что она находится на бульваре Л'Опиталь в Тринадцатом городском округе — он даже записал адрес, чтобы не вышло никакой ошибки, и сейчас показал этот листок таксисту. Тот усмехнулся и кивнул.

— Хорошьё. Я поняль, — проговорил он. По-английски водитель объяснялся с таким сильным акцентом, что разобрать что-то было практически невозможно.

Поездка до больницы заняла более часа, и все это время Джейсон нервничал на заднем сиденье. Как и прежде, он пытался убедить себя, что раненая женщина, которую он вот-вот увидит, наверняка не Кэрол и что когда он приедет в «Ритц», чтобы позавтракать, то, скорее всего, увидит ее именно там. Если, разумеется, она уже вернулась в отель. Кэрол всегда обладала независимым, вольнолюбивым характером, и эта ее черта еще больше усилилась после того, как умер Шон. В последнее время она много раз ездила на различные конференции, посвященные правам женщин, и даже работала в составе специальных комиссий ООН, однако он и представить себе не мог, зачем ее понесло во Францию. В том, что причина приехать сюда у Кэрол была, Джейсон не сомневался — его бывшая жена никогда не любила тратить время зря. Он только надеялся, что какой бы ни была эта причина, она не привела Кэрол в тоннель в момент, когда там взорвалась бомба. Если бы ей хоть чуточку повезло, она оказалась бы в десятке миль от опасного места. Но даже если так, почему ее сумочка и паспорт остались в отеле? Почему Кэрол отправилась куда-то без документов, без мобильника, без кредитной карточки? В этом случае она действительно могла оказаться безымянной жертвой теракта.

Джейсон вздрогнул. Он хорошо знал, как ценила Кэрол уединение, как любила бродить по улицам одна. В Нью-Йорке или Лос-Анджелесе ей это удавалось редко — не раз во время таких прогулок вокруг нее собиралась целая толпа поклонников. В Париже Кэрол было проще остаться неузнанной. Но Кэрол Барбер хорошо знали во всем мире, и это обстоятельство было, пожалуй, единственным, подкреплявшим уверенность Джексона в том, что раненая женщина в Ля Питье Сальпет-риер — не она. Сам он даже представить не мог, что Кэрол могли не узнать. Это было невероятно, если только что-то не изменило ее до неузнаваемости. Чуть ли не впервые за все время Джейсон мысленно допустил, что взрыв мог опалить и изуродовать ее лицо, сжечь волосы. Тогда… Нет, решил он, он не станет об этом думать, и все же ужасные мысли продолжали роиться у него в голове, и каждый раз Джейсон внутренне холодел и сильнее вжимался в подушки сиденья.

Наконец такси остановилось перед больницей, и Джейсон расплатился, оставив водителю щедрые чаевые, чему тот не удивился. В самом деле, если не считать осунувшегося от беспокойства лица, Джейсон выглядел как процветающий американский бизнесмен или финансист, кем он и был в действительности. Темно-серый английский костюм, кашемировое пальто, дорогие золотые часы… В свои пятьдесят девять Джейсон по-прежнему выглядел очень представительно.

— Меrci! — крикнул из окна водитель и показал поднятый вверх большой палец. — Bonne chance!

Он желал Джейсону удачи, должно быть, поняв по выражению его лица, что удача может ему понадобиться. Как правило, люди, у которых все в порядке, не едут прямо из аэропорта в больницу, известную как крупный травматологический центр. Водитель это отлично понимал, кое-что подсказали ему и покрасневшие глаза и осунувшееся лицо пассажира. Американцу явно нужно было побриться, принять душ и как следует отдохнуть, но вместо этого он поспешил в больницу, где его, несомненно, ждали дела более важные.

Держа в руках кейс и чемодан, Джейсон вошел в вестибюль больницы и огляделся. Он надеялся, что кто-то из персонала говорит по-английски и сможет ему помочь. Помощник управляющего «Ритца» назвал ому имя и фамилию заведующего травматологическим отделением, и сейчас Джейсон обратился к молоденькой медсестре в регистратуре. Не надеясь на свой французский, он просто показал ей листок бумаги, на котором было написано имя заведующего. В ответ медсестра что-то прощебетала по-французски, и Джейсон покачал головой в знак того, что ничего не понял. Тогда она показала ему на дверь лифта.

— Troisieme Stage, — сказала сестра, поднимая вверх три пальца в объяснение того, что ему нужно подняться па третий этаж. — Reanimation, — добавила она. Это последнее слово Джейсон понял, и оно ему совсем не понравилось. Тем не менее он поблагодарил сестру и быстрым шагом двинулся к лифту. Сердце его колотилось от волнения. Джейсон был на пределе, и ему хотелось как можно скорее покончить с неизвестностью.

В лифте он поднимался один и, выйдя на третьем этаже, огляделся по сторонам, чувствуя себя как человек, который заблудился. На стене Джейсон увидел нужный указатель и двинулся в ту сторону. Войдя в прозрачную дверь, на стекле которой было выведено то же самое слово, он оказался в стерильно-белом коридоре, настланном светло-бежевым линолеумом. В коридор выходили двери сразу нескольких боксов, где за занавесками жужжали и вздыхали сложные машины и лежали неподвижные пациенты, над которыми склонялись озабоченные врачи. Откуда-то доносились приглушенные стоны, а в воздухе витал стойкий запах лекарств, крови и страданий, от которого Джейсона слегка замутило.

У самого входа в отделение реанимации сидела за столом дежурная медсестра. Повернувшись к ней, Джейсон громко спросил:

— Говорит здесь кто-нибудь по-английски?.

Она покачала головой, и он повторил свой вопрос по-французски:

— Anglais? Parlez-vouz anglais?

— Английски? Подождить минуточка… — Дежурная поднялась и пошла искать кого-нибудь, кто говорил бы по-английски. Вскоре она вернулась с женщиной в белом халате, бледно-зеленых хирургических брюках и такой же шапочке, похожей на купальную. На шее у нее висел стетоскоп. Женщина спросила, что ему угодно, и Джейсон с облегчением вздохнул. Он уже начал бояться, что здесь его никто не поймет, а самое главное — что он не поймет, что ему говорят. Но женщина, оказавшаяся дежурным терапевтом, говорила по-английски довольно сносно.

— Я только сегодня прилетел из Соединенных Штатов, — сказал Джейсон. — Мне нужен заведующий травматологическим отделением.

— Его сегодня не будет, — ответила женщина. — А что у вас за дело?

Торопясь и сбиваясь, Джейсон объяснил, что ему нужно видеть женщину, которая попала в Ля Питье сразу после теракта и до сих пор находится в коме.

— Я боюсь, что это может быть моя жена, — закончил он, забыв добавить слово «бывшая».

Женщина внимательно посмотрела на него. Джейсон выглядел вполне респектабельно. Кроме того, на его лице ясно читались волнение и тревога, с которыми он так и не сумел справиться. Однако Джейсон, восприняв ее молчание как признак сомнения, поспешил объяснить, что его жена таинственно исчезла из отеля, В котором остановилась, и с тех пор он ничего о ней не знает.

— Когда это было? — спросила врач, и Джейсон ответил, что Кэрол прилетела в Париж как раз в тот день, когда произошел взрыв в тоннеле.

— Значит, ваша жена отсутствует почти две недели, — заключила врач. Она явно удивилась тому, что Джейсон не забеспокоился раньше, но он только кивнул. Не было никакого смысла объяснять, что они с Кэрол давно развелись, раз в самом начале разговора он назвал ее своей женой. Кроме того, он боялся, что во Франции — как, впрочем, и во всем мире — бывшие мужья не имеют тех прав, которыми пользуются близкие родственники.

— Кэрол… моя жена путешествовала, так что это может быть и не она. Я, во всяком случае, на это надеюсь. Но поскольку я уже некоторое время не получал от нее никаких известий, мне показалось — лучше приехать и убедиться…

Врач одобрительно кивнула и что-то сказала, обращаясь к сестре, которая показала на закрытую дверь бокса.

— Идемте. — Врач жестом пригласила Джейсона следовать за собой. Открыв дверь бокса, она пропустила его вперед. Джейсон вошел — и не увидел даже больничной койки: ее заслоняли какая-то сложная медицинская аппаратура и спины двух медицинских сестер. Тяжело вздыхал аппарат искусственного дыхания, негромко гудели и попискивали электронные блоки и, датчики. На взгляд Джейсона, аппаратуры здесь было даже слишком много, и на мгновение он растерялся, чувствуя себя как непосвященный, оказавшийся на какой-то тайной культовой церемонии. Ему казалось — все, что здесь происходит, не предназначено для его взгляда, и все-таки он должен был довести до конца то, ради чего перелетел океан. Он должен убедиться, что та, чью жизнь поддерживают эти сложные машины, — не Кэрол. Это был его долг не только перед ней, но и перед детьми, хотя вся ситуация и сейчас казалась ему абсолютно нереальной.

Джейсон двинулся за врачом и, обогнув большой мерно жужжащий аппарат, увидел узкую кровать, а на ней — неподвижную фигуру, до подбородка укрытую простыней. Фигура была совершенно неподвижна: голова забинтована, на щеке — пластырь, рука в гипсе. Бледное лицо почти не отличалось по цвету от простыни, нос был заклеен еще одной полоской пластыря, губы скрывала прозрачная полумаска аппарата искусственного дыхания.

С того места, где стоял Джейсон, рассмотреть лицо было трудно, он сделал еще один шаг вперед и вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание, а глаза заволокло слезами.

Это была Кэрол.

На несколько мгновений Джейсон застыл точно парализованный. Сбылись его худшие опасения, и он не знал, что теперь делать. Наконец он робко наклонился над лежащей, осторожно прикоснулся к торчащим из лубка пальцам. Они были синеватыми и очень холодными, и на мгновение ему показалось, что он прикасается к трупу. Кэрол не шевелилась. Она была в другом, каком-то очень далеком мире, и казалось, что уже никогда не вернется обратно. Жизнь еще теплилась в ней, но внешне это никак не проявлялось. Даже дыхание, от которого чуть приподнималась ее грудная клетка, было механическим, искусственным.

Не замечая слез, катившихся по его лицу, Джейсон смотрел и смотрел на измученное, похудевшее лицо Кэрол. То, чего он так боялся, случилось — каким-то образом Кэрол оказалась в тоннеле, когда там произошел взрыв, и на долгих десять дней превратилась в неопознанную жертву теракта. Все это время она боролась за свою жизнь, но никто из близких ничего не знал, никто из тех, кто любил ее, не приехал, чтобы хотя бы подержать Кэрол за руку.

С трудом оторвав взгляд от лица женщины, которую он когда-то любил и продолжал любить, Джейсон повернулся к врачу. Он был потрясен и не сразу обрел дар речи.

— Это она… — прошептал он наконец, и обе медсестры с сочувствием поглядели на него. Они не знали английского, но им было ясно, что Джейсон опознал в неподвижной фигуре близкого человека.

— Мне очень жаль, мсье, — покачала головой врач и движением руки предложила Джейсону выйти вслед за ней в коридор. — Это ваша жена? — проговорила она, хотя никакого подтверждения не требовалось: слезы на лице Джейсона говорили сами за себя. Да и сам он выглядел как человек, на которого обрушилось страшное несчастье. — К сожалению, когда ее доставили, при ней не было никаких документов, поэтому мы не смогли опознать ее и известить родных, — добавила врач, с сочувствием глядя на него.

Джейсон с трудом кивнул.

— Я знаю. Ее сумочка и паспорт остались в отеле. Кэрол… она не любит таскать с собой сумочку. Никогда не любила.

Он действительно хорошо помнил эту ее смешную привычку. Кэрол утверждала, что сумочка делает ее старше, и, засунув в карман джинсов десять или двадцать долларов, отправлялась бродить по улицам Нью-Йорка. Джейсон считал это не слишком благоразумным и пытался настаивать, чтобы она брала с собой хоть какое-то удостоверение личности, но Кэрол только смеялась в ответ. «Меня узнают и без удостоверения, — говорила она, — а как раз этого я и хочу избежать!» И вот теперь, когда с ней стряслась такая беда, никто не знал, кто она, никто не опознал в этой тяжело раненной женщине знаменитую на весь мир кинозвезду.

— Кэрол — известная киноактриса, — добавил он зачем-то, хотя и понимал, что сейчас это не имеет значения. Для врача, да и для всех остальных тоже, его бывшая жена была теперь не суперзвездой, а пациенткой, жизни которой угрожала опасность и которую нужно было спасти.

— Вот как? — удивилась врач. — Вы говорите — она актриса?

— Да. Вы наверняка о ней слышали… Ее зовут Кэрол. Кэрол Барбер.

Джейсон знал, какое впечатление произведут его слова, и не ошибся. Женщина была потрясена.

— Кэрол Барбер? — повторила она с легким недоверием в голосе. — Мы не знали…

— Да, — подтвердил Джейсон. — Поэтому у меня к вам будет одна просьба… Мне бы не хотелось, чтобы репортеры о чем-то пронюхали. Наши дети… им еще ничего не известно, а я не хочу, чтобы они узнали о несчастье из новостных программ. Я должен сам им сказать.

— Конечно, я все понимаю, — согласилась врач. Огласка была ни к чему. Разумеется, врачи продолжали бы делать для Кэрол то же, что и раньше, когда она была просто неопознанной жертвой теракта, но больнице внимание прессы могло только повредить. Узнав о том, что случилось, репортеры и фотографы наверняка осадили бы Ля Питье, словно неприятельскую крепость, а это осложнило бы работу персонала. Пока Кэрол Барбер оставалась безымянной, все было намного проще. Присутствие в отделении реанимации одной из известнейших кинозвезд Соединенных Штатов могло серьезно осложнить жизнь всем.

— Рано или поздно информация все равно просочится, и тогда нам будет очень трудно сдержать любопытных и репортеров, — сказала врач, озабоченно хмуря брови. — А пока… Я даже не представляю, что можно сделать. Впрочем, можно зарегистрировать ее на вашу фамилию. Думаю, это поможет немного отсрочить неизбежное.

— Хорошо. Пусть в ваших бумагах она будет Уотермен. Кэрол Уотермен, — предложил Джейсон, думая о том, что когда-то так и было. Правда, зрители всегда знали ее как Кэрол Барбер — это имя служило ей чем-то вроде сценического псевдонима, но когда-то она носила и его фамилию. После развода Кэрол вернулась к своей девичьей фамилий, которую не стала менять, даже выйдя замуж за Шона. Его фамилия была Кларк, и сейчас Джейсон подумал, что правильнее было бы воспользоваться этим именем. Больше того, сама Кэрол наверняка предпочла бы его, но… Да какое это имеет значение теперь, оборвал Джейсон сам себя. Сейчас главное, чтобы Кэрол выжила.

— Скажите пожалуйста, Кэрол… она не… она поправится? — Он собирался спросить, не умрет ли Кэрол, но не смог заставить себя произнести страшные слова вслух. Впрочем, Джейсон и сам видел, что жизнь Кэрол висит на очень тонком волоске.

— Трудно сказать… — Врач слегка пожала плечами и поправила на груди стетоскоп. — Черепно-мозговые травмы часто сопряжены с серьезными последствиями, предсказать которые очень трудно. Томограммы показывают, что есть некоторый прогресс, однако оценить всю тяжесть ее состояния мы сможем только после того, как миссис Уотермен придет в себя. Через несколько дней мы планируем отключить аппарат искусственного дыхания, чтобы она начала дышать самостоятельно. Если все будет благополучно, то какое-то время спустя ваша жена выйдет из комы. До этого момента ничего определенного сказать нельзя. Кроме того, травмы мозга чреваты осложнениями, которые иногда проявляются только через несколько лет. Впрочем, я думаю, у миссис Уотермен ничего такого не будет, — поспешно добавила врач, перехватив испуганный взгляд Джейсона. — В любом случае говорить об этом еще рано. Возможно, вашу жену придется заново учить буквально всему: ходить, говорить, читать и так далее. Кроме того, опасность еще не миновала — есть опасность инфекции, возможны любые осложнения. Удар по голове был очень сильным, и… К счастью, ожоги довольно легкие, да и сломанная рука быстро заживет. Повторяю: на данный момент нас больше всего беспокоит травма головы.

Джейсон покачал головой. Он не представлял, как сообщит все это детям, но они должны знать… Хлоя, конечно, сразу прилетит во Францию, и Энтони тоже. В трудную минуту они оба захотят быть рядом с матерью, и Джейсон не стал бы им препятствовать, даже если бы захотел. У них было это право. Другое занимало его: а если Кэрол не выживет? Что они будут тогда делать?

Подняв голову, он повернулся к врачу: — Скажите, что еще можно сделать? Быть может, есть какие-то другие… возможности?

Врач обиженно поджала губы.

— Мы сделали все необходимое, даже не зная, кто она. Для нас не имеет значения, кого мы спасаем — кинозвезду или…. Теперь нужно только ждать, — добавила она, несколько смягчившись. — Только время покажет, что еще необходимо будет сделать. При условии, конечно, что ваша жена выживет.

Этими словами врач хотела дать понять Джейсону, что еще ничего не ясно, и он кивнул, признавая ее правоту.

— А операция? Ей делали операцию? Врач покачала головой:

— Нет, это было слишком рискованно. Мы решили не травмировать вашу жену еще больше и оказались правы: прогнозы утешительные. В данном случае консервативное лечение оказалось более эффективным.

Джейсон с облегчением вздохнул. По крайней мере, Кэрол не стали делать операцию на мозге. Возможно, со временем она все же придет в норму. Надежда — вот все, что у него оставалось. Ни от него, ни от врачей больше ничего не зависело. Умрет Кэрол или выживет — никто не может сейчас ответить на этот вопрос.

Все же Джейсон спросил, что собираются предпринять врачи. Сидеть и ждать было не в его характере — его натура требовала действия.

Врач слегка пожала плечами:

— Ничего. Пока ничего… Я уже говорила вам, процесс выздоровления будет длительным. Впрочем, в ближайшие дни что-то должно проясниться.

— Я понимаю. — Джейсон снова оглядел заставленную медицинским оборудованием палату. Он слышал, что в Париже есть Американский госпиталь. Быть может, стоит перевезти Кэрол туда? Впрочем, помощник управляющего, с которым он разговаривал по телефону, заверил Джейсона, что лучшей клиники для Кэрол, если это вдруг окажется она, ему не найти. Травматологическое отделение больницы Ля Питье Сальпетриер считалось одним из лучших в стране. Больные с самыми тяжелыми травмами получали здесь всю необходимую помощь.

— Сейчас я поеду в отель и позвоню детям, а после обеда вернусь, — сказал Джейсон. — Если что-то случится, позвоните мне, пожалуйста, в «Ритц». — И он продиктовал врачу телефон отеля, а также номер своего мобильного телефона. Оба номера одна из сестер тут же переписала в карту пациента, открытую на имя Кэрол Уотермен. Неопознанной жертвы террористического акта больше не было — Кэрол, сама того не подозревая, обрела новое имя и мужа. Это должно было помочь, но Джейсон знал: пройдет совсем немного времени, газеты узнают, что знаменитая киноактриса Кэрол Барбер находится в больнице Ля Питье, и тогда начнется кошмар. Правда, врач обещала, что сообщит подлинное имя Кэрол только заведующему травматологическим отделением, но Джейсон не особенно рассчитывал, что тайну удастся сохранять достаточно долго. Как только снимут бинты и отключат аппарат искусственного дыхания, Кэрол наверняка узнает кто-нибудь из сестер или сиделок, и тогда от журналистов не будет спасения.

— Мы постараемся, чтобы репортеры ни о чем не узнали как можно дольше, — заверила его врач.

— Я тоже сделаю что смогу, — кивнул Джейсон. — После обеда я вернусь и… спасибо вам за все, что вы для нее сделали, — добавил он с искренней благодарностью в голосе. Он действительно был признателен врачам зато, что они спасли Кэрол, или, точнее, не дали ей умереть. Это было уже очень и очень много. Джейсон боялся даже подумать о том, что бы с ним было, если бы ему пришлось опознавать не Кэрол, а ее тело, лежащее на холодном металлическом столе в одном из парижских моргов. Судя по тому, что он узнал от врача, все могло быть именно так, и Кэрол выжила только чудом. Ей повезло.

— Можно мне еще разок взглянуть на нее? — спросил он, и врач кивнула. Ей нужно было идти по делам, и на этот раз Джейсон вошел в бокс один. Увидев его, медсестры посторонились, давая ему подойти ближе. Остановившись у самой кровати Кэрол, он долго смотрел на нее, потом осторожно коснулся ее щеки там, где был пластырь. Обожженная кожа уже почти зажила, но пластырь показался Джейсону слишком большим, и он невольно спросил себя, насколько глубока скрывающаяся под ним рана. Судя по тому, что врач упомянула о ней только вскользь, под пластырем не было ничего такого, с чем не мог бы справиться пластический хирург, и все же сердце его болезненно сжалось. Рассеченная скула, ожоги, сломанная рука и удар по голове — не слишком ли много для одного человека?

— Я люблю тебя, Кэрол, — прошептал он, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы. — Ты обязательно поправишься, все будет хорошо, обещаю. Мы все тебя очень любим — и я, и Энтони, и Хлоя. Просыпайся скорее, и ты нас увидишь…

Но Кэрол никак не откликнулась на его горячую мольбу, исходившую, казалось, из самого сердца. Она по-прежнему лежала на койке холодная и безучастная, словно изваянная изо льда, и Джейсон едва сдержал рвущийся из груди стон отчаяния. Краем глаза он заметил, что обе медсестры отвернулись — на его лице было столько боли и отчаяния, что даже смотреть на него было тяжело.

Потом Джейсон наклонился, чтобы поцеловать Кэрол, и был поражен тем, как хорошо он, оказывается, помнит тепло ее кожи. Много лет прошло с тех пор, как они целовались в последний раз, и вот все вернулось. Воспоминания нахлынули на него подобно жаркой волне, и все они были светлыми. Все, что было между ними плохого, — все забылось, остались только нежность и любовь. И он надеялся, что Кэрол тоже не помнит — или старается не вспоминать — о том зле и той боли, которую он ей причинил. Общаясь друг с другом, они никогда не касались прошлого, а обсуждали только детей или события своей текущей жизни. Когда умер Шон, Джейсон искренне сочувствовал Кэрол и старался поддержать ее как мог. Эта смерть казалась ему особенно несправедливой еще и потому, что Шон ушел совсем молодым — ведь он был моложе Кэрол. В том, что он умер, когда ему не было еще и сорока пяти, было что-то неправильное, противоестественное. Тогда Джейсон и представить себе не мог, что пройдет всего два дня, и Кэрол тоже окажется на волосок от гибели. Как тут было не подумать, что жизнь бывает порой и несправедливой, и жестокой. Ему, однако, было грешно пенять на судьбу — ведь Кэрол была жива, и, хотя ее состояние оставалось критическим, врачи считали, что у нее есть шанс. И это была, пожалуй, единственная хорошая новость, которую он мог сообщить детям.

— Я скоро вернусь, милая, — шепотом пообещал Джейсон, снова целуя Кэрол. Ее кожа была теплой, к тому же за время, что он пробыл в реанимационной палате, Джейсон перестал замечать пыхтение респиратора, и сейчас ему казалось — Кэрол просто спит.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Поправляйся скорее…

И, едва сдерживая слезы, Джейсон быстро вышел из палаты. Он знал, что не имеет права на слабость — ради Кэрол и ради детей ему нужно быть сильным.

Покинув больницу, Джейсон пешком двинулся в сторону вокзала Аустерлиц, не обращая внимания на проливной дождь. Только основательно промокнув, он поймал такси и отправился в «Ритц». Чувствовал он себя отвратительно — словно в один день постарел на десяток лет, не меньше. Джейсон устал, издергался и отчаянно хотел спать, но не это было причиной его мрачного настроения. Он думал о Кэрол. Она не заслуживала того, что с ней случилось. Никто не заслуживал, но Кэрол — меньше всего. Она была красивой женщиной, хорошим человеком, отличной матерью, а еще раньше она была прекрасной женой и для Джейсона, и потом для Шона. Один оставил ее ради молодой обольстительницы, второй — безвременно умер. И в том и в другом случае на долю Кэрол выпали немалые страдания. А теперь и она сама оказалась на грани жизни и смерти. Джейсон не пожелал бы подобного и врагу, а тем более — Кэрол. Если бы он посмел, то гневался бы на всевышнего за то, что тот подверг ее столь тяжким испытаниям. Но он не посмел. Слишком многое зависело сейчас от него, слишком сильно нуждался Джейсон в его помощи. Сидя в такси, которое повернуло к площади Вандом, он молился не только о Кэрол, но и о том, чтобы бог облегчил ему разговор с детьми. Джейсон и представить себе не мог, как он сообщит им о том, что случилось с их матерью.

Джейсон вдруг вспомнил, что сначала он должен сделать еще один звонок, и, достав мобильный телефон, набрал номер Стиви в Лос-Анджелесе. На Западном побережье было сейчас что-то около полуночи, но Джейсон знал, что она не спит. Кроме того, он обещал позвонить, как только что-то прояснится.

Стиви ответила после первого же гудка. Она не спала, ожидая его звонка, — только прилегла на кушетку, хотя от беспокойства была сама не своя. Стиви рассчитывала, что Джейсон позвонит намного раньше, но он все не звонил, и она решила, что либо его самолет опоздал, либо случилось самое страшное, и неизвестная женщина в парижской больнице — Кэрол. Только это и могло помешать Джейсону позвонить раньше.

— Я слушаю, — сказала Стиви дрожащим голосом. — Ну что?!

— Это она. Кэрол, — ответил Джейсон. Он даже не назвал себя — Стиви и так знала, кто звонит.

— Боже мой! — ахнула Стиви. — Что с ней?! Как она? — Слезы хлынули у нее из глаз, и она вытерла их краешком пледа, которым укрывалась.

— Неважно, — мрачно сказал Джейсон. — Она на аппарате искусственного дыхания, но жива. Во время взрыва в тоннеле Кэрол получила серьезную черепно-мозговую травму и до сих пор не пришла в себя. Она в коме, Стиви. Врачи не решились делать операцию — боялись, что она умрет под ножом. К счастью, ситуация понемногу улучшается, но Кэрол все еще в опасности. Кроме того, они не знают, насколько сильно поврежден мозг и какие могут быть последствия. Вот все, что мне удалось узнать…

Он не стал смягчать выражения и выбирать обтекаемые формулировки. С детьми Джейсон собирался говорить иначе, но Стиви имела право знать правду.

— Какой ужас! — воскликнула Стиви. — Я лечу к ней, это решено. Первым же самолетом!

Но ближайший рейс до Парижа отправлялся из Лос-Анджелеса только в десять утра, к тому же против нее была девятичасовая разница во времени. Быть в Париже Стиви могла в лучшем случае завтра в конце дня.

— Ты уже сказал детям?

— Нет, я еще не вернулся в отель. Позвоню им оттуда. — Джейсон немного помолчал. — Не представляю, что ты сможешь сделать, — добавил он после небольшой паузы. — Имеет ли тебе смысл прилетать?

И в самом деле, сейчас Кэрол меньше всего нуждалась в услугах секретарши. Быть может, мрачно подумал Джейсон, секретарша ей вообще никогда больше не понадобится, а понадобится платная сиделка. С другой стороны, Стиви была подругой Кэрол, почти членом семьи, да и дети ее любили.

— Никто из нас ничем не может ей помочь, — добавил Джейсон, и голос его предательски задрожал.

— Я просто не представляю себя ни в каком другом месте, — просто ответила Стиви. — Я должна быть с ней.

— Как и я. — Джейсон вздохнул. — Значит, скоро увидимся. Если хочешь, я забронирую тебе номер в «Ритце».

— Я могу пока пожить в номере Кэрол, — возразила Стиви. В личных делах она не отличалась практичностью, но деньги своей нанимательницы берегла как свои. Да и платить за два номера действительно не имело смысла.

— …Если только ты сам не хочешь там поселиться, — добавила она, спохватившись.

— У меня уже есть номер, но нужно будет снять еще два для детей. Я постараюсь сделать так, чтобы их поселили на том же этаже, чтобы мы все были вместе. У нас впереди не самое легкое время — у нас, и у Кэрол тоже. Даже когда она поправится, ей может потребоваться несколько дней или даже недель, чтобы… чтобы прийти в себя. А если она не выкарабкается, я… я даже не знаю. — Джейсон вдруг поймал себя на мысли, что не желает Кэрол смерти даже в том случае, если ее мозг окажется необратимо поврежден. Раньше он всегда считал, что человеку лучше умереть, чем вести растительное существование, но теперь все изменилось. Кэрол должна жить в любом случае! Почему-то для него это было особенно важно. Да и для детей тоже. Они любили Кэрол, да и Стиви тоже, и ничто не могло этого изменить.

— Ладно, до завтра. Желаю тебе благополучного полета, — попрощался он и дал отбой. Джейсон ужасно устал, но у него оставалось еще немало дел. В Нью-Йорке сейчас было начало четвертого утра, но он все равно позвонил своей секретарше домой и распорядился отменить все запланированные встречи и переговоры.

— Я еще не знаю, когда вернусь, но боюсь, что это будет не скоро, — сказал они извинился перед секретаршей за то, что разбудил ее среди ночи. Она, впрочем, прекрасно все понимала.

— Значит, это все-таки мисс Барбер? — проговорила она упавшим голосом. Секретарша Джейсона всегда была большой поклонницей Кэрол и как актрисы, и как человека. Разговаривая с ней по телефону, Кэрол была неизменно любезна.

— Да, это Кэрол, — подтвердил Джейсон мрачно. — Кстати, если позвонит Энтони, ничего ему не сообщай, и сама тоже ему не звони. Я постараюсь позвонить ему как можно раньше, но меня могут отвлечь какие-то новые обстоятельства. И пожалуйста, никому не говори о том, что я тебе сказал. Если пресса что-то пронюхает, здесь начнется столпотворение. Я зарегистрировал Кэрол в больнице под своей фамилией, но это, к сожалению, нас не спасет. В конце концов кто-нибудь ее узнает, и тогда… Впрочем, ты и сама все понимаешь.

— Мне очень жаль, мистер Уотермен… — едва слышно проговорила секретарша, и Джейсон понял, что она плачет. И в этом не было ничего удивительного: миллионы людей во всем мире обожали Кэрол и готовы были молиться за нее. И не исключено, подумал он, что это принесет ей пользу.

— Сообщите мне, если вам что-нибудь понадобится, — добавила секретарша, и Джейсон, поблагодарив, отключился. Такси как раз остановилось у входа в отель, и он, расплатившись, прошел в вестибюль. У стойки регистрации дежурил помощник управляющего — тот самый англичанин, с которым он разговаривал по телефону еще из Нью-Йорка. Как только Джейсон назвал свою фамилию, на которую бронировал номер, администратор пристально посмотрел на него и слегка кивнул головой.

— Я вас помню, мистер Уотермен, — проговорил он. — Быстро вы до нас добрались. Надеюсь, у вас хорошие новости?

Впрочем, по лицу Джейсона было ясно видно, что новости у него, напротив, скверные.

— Нет, к сожалению, — ответил он. — Это она, Кэрол. Только прошу вас — никому об этом ни слова. Мы не хотим огласки. — И он ловко сунул в руку мужчины две сложенные бумажки по сто евро. В сложившихся обстоятельствах в этом не было необходимости, но Джейсону казалось, что так будет надежнее.

— Да, конечно, я понимаю, — с достоинством ответил помощник, пряча деньги. — Мы приготовили для вас номер с тремя спальнями напротив комнаты мисс Барбер.

— Это как раз то, что нужно, — кивнул Джейсон и предупредил, чтЬ в бывшем номере мисс Барбер остановится ее секретарь, которая прилетит завтра.

Помощник сам проводил гостя в его номер. Правда, сначала Джейсон хотел заглянуть в номер Кэрол, но ему не хватило мужества — он был просто не в силах видеть ее вещи, молчаливо свидетельствовавшие о тех днях, когда она была цела и невредима. Посещение больницы подействовало на него удручающе: как бы он ни подбадривал себя, Кэрол, лежащая на койке под белоснежной простыней, была больше похожа на труп, чем на живого человека.

Оказавшись в своем номере, Джейсон без сил рухнул в кресло.

— Я могу еще чем-нибудь помочь? — деликатно осведомился администратор, входя следом.

Но Джейсон покачал головой, и служащий отеля оставил его одного, бесшумно прикрыв за собой дверь. Довольно долго Джейсон сидел неподвижно, глядя на телефонный аппарат, стоявший на небольшом столике. Он получил небольшую отсрочку, но через несколько часов ему все равно придется звонить Энтони и Хлое. Скрыть от них то, что произошло с их матерью, Джейсон не мог. Не исключено было, что Кэрол не доживет до их приезда. Нужно было позвонить детям как можно скорее, но он все оттягивал этот момент, вновь и вновь прокручивая в уме предстоящий разговор. Хлоя, жившая в Лондоне, была с ним в одном часовом поясе, но Джейсон уже решил, что сначала позвонит сыну. Ожидая, пока в Нью-Йорке наступит семь утра, он принял душ, побрился, а потом принялся нервно расхаживать по комнате.

В час дня по парижскому времени Джейсон снял трубку, показавшуюся ему невероятно тяжелой, и набрал номер сына. Энтони уже встал и собирался уходить на работу. Джейсон застал его в последнюю минуту.

— Привет, па. Как там Чикаго? — оживленно спросил Энтони. Он был прекрасным сыном, и Джейсон никогда не жалел, что взял его к себе на работу. Трудолюбивый, способный, Энтони все схватывал буквально на лету и был честным и порядочным молодым человеком. Во многих отношениях он походил на Кэрол; даже голоса у них были немного похожи, и сейчас Джейсон, чье восприятие было обострено под влиянием последних событий, вновь уловил это сходство. От отца Энтони унаследовал острый аналитический ум, и Джейсон не сомневался, что когда-нибудь его сын достигнет в бизнесе больших высот.

— Я не знаю, как там Чикаго, — честно признался он. — Я в Париже.

— Что ты там делаешь? — удивился Энтони. — У тебя же сегодня переговоры с…

— У меня не очень хорошие новости, сынок, — перебил Джейсон. Он только сейчас сообразил: Энтони ведь даже не знает, что его мать куда-то уехала. Кэрол решила отправиться в эту поездку уже после того, как в последний раз поговорила с сыном, а он в течение десяти дней был слишком загружен работой и наверняка не звонил матери, хотя это и было на него не похоже.

— Энтони… — Джейсон умолк, не зная, что сказать дальше, с чего начать. — С твоей мамой случилась беда. Она здесь, в Париже…

— Что с ней? Она в порядке? — встревожился Энтони.

— Нет, к сожалению. Две недели назад в Париже произошел теракт, пострадало много людей. Твоя мама тоже оказалась среди раненых. Сейчас она находится в больнице в тяжелом состоянии… — Джейсон резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, но его вздох прозвучал как всхлип. — Я… я сам узнал об этом буквально несколько часов назад. И никто не знал. Кэрол пропала из отеля как раз в тот день, когда произошел взрыв. Все это время она лежала без сознания, документов при ней тоже не было, поэтому ее не смогли опознать.

— О господи!.. — У Энтони был такой голос, словно на него обрушился потолок. — Ты говоришь — мама без сознания? Насколько серьезно она ранена?

— Очень серьезно. У нее несколько ожогов, перелом руки и тяжелая черепно-мозговая травма.

— Но ведь мама поправится, правда? — Этот вопрос прозвучал так, словно Энтони был не взрослым мужчиной, а пятилетним мальчиком. Судя по голосу, он с трудом сдерживал слезы.

— Надеюсь, что да. Врачи говорят, есть надежда, но опасность еще не миновала. Пока Кэрол даже дышать сама не может — они подключили ее к аппарату искусственного дыхания. — Джейсон упомянул об этом, чтобы хоть как-то подготовить Энтони к встрече с матерью. Он и сам испытал настоящее потрясение, когда увидел на лице Кэрол прозрачную пластиковую маску. Дело, собственно, было даже не в маске, а в ощущении особой уязвимости, хрупкости той жизни, которую поддерживал сопящий, вздыхающий аппарат.

— Но, па, как это могло случиться? — Энтони плакал, уже не скрываясь, и Джейсон почувствовал, что по его лицу тоже потекли слезы.

— Ей просто не повезло. Твоя мама оказалась не в то время и не в том месте. Пока я летел в Париж, я молился, чтобы это оказалась не она. Просто невероятно, что ее никто не узнал — ведь Кэрол очень известная актриса!

— А ее лицо не пострадало? — Энтони тоже не верилось, что кто-то мог не узнать его знаменитую мать.

— Нет, то есть — почти нет. У Кэрол обожжена щека и рассечена скула. Наверное, останутся какие-то следы, но хороший пластический хирург приведет ее лицо в порядок в два счета. Самое опасное — это травма головы. На данном этапе даже врачи не могут сказать, насколько это серьезно и какой прогноз на будущее.

— Я лечу к ней, — решительно заявил Энтони. — А Хлое ты уже звонил?

— Я решил сначала позвонить тебе. В аэропорту Кеннеди есть прямой шестичасовой рейс до Парижа. Если тебе удастся достать билет, завтра утром ты уже будешь здесь.

— Билет я достану, — твердо сказал Энтони, и Джейсон представил себе, какой долгий, мучительный день ожидает его сына.

— Сейчас же я соберу вещи и поеду в аэропорт прямо с работы, — добавил Энтони. — Увидимся завтра, да, пап?.. — Голос его снова задрожал. — Передай маме, что я ее люблю, хорошо?

— Ты сам скажешь ей это завтра, о'кей? — Джейсон тяжело вздохнул. — Сейчас Кэрол нуждается в нас больше чем когда бы то ни было. Ей приходится бороться за жизнь, а это не просто… Ну, до встречи.

На этом разговор закончился, и не потому, что Джейсону и Энтони нечего было сказать друг другу. Просто им обоим было очень тяжело говорить о Кэрол — о том, что с ней случилось и чем это может закончиться. Оба предпочитали не думать, что в любую минуту она может умереть, а они не успеют с ней попрощаться.

Разговор с Хлоей дался Джейсону еще тяжелее. Как только он сказал дочери, что ее мать лежит при смерти в парижской больнице, Хлоя разрыдалась, да так бурно, что не могла вымолвить ни слова. Джейсон дал ей выплакаться, а потом спросил, что она думает предпринять. Хлоя ответила, что прилетит первым же рейсом, благо полет из Лондона в Париж занимал всего час. Быть рядом с матерью — только об этом она могла думать.

В пять часов вечера Джейсон уже встречал дочь в аэропорту. Ее глаза распухли и покраснели, и она то и дело прикладывала к ним платок. Из аэропорта они поехали в больницу. Увидев распростертую на койке Кэрол, Хлоя снова разрыдалась и никак не могла успокоиться. Ей было невыносимо видеть мать в столь беспомощном состоянии, но, по крайней мере, теперь они были вместе. Как сказали Джеисону врачи, за последние несколько часов состояние Кэрол не изменилось, но он счел, что это тоже неплохо. Главное, она была жива.

Когда они вернулись в отель, Хлоя несколько часов проплакала в своей комнате, прежде чем Джеисону удалось уговорить ее лечь. От слез она так ослабела, что почти сразу заснула, а Джейсон открыл мини-бар и налил себе хорошую порцию скотча. Устроившись на диване в гостиной, он потихоньку потягивал виски и думал о детях и о Кэрол. То, что с ней случилось, было, пожалуй, самым тяжелым испытанием из всех, что выпадали на их долю. Помочь ей они ничем не могли. Им оставалось только надеяться, что организм Кэрол окажется достаточно крепким, чтобы справиться с последствиями травмы.

Джейсон так и заснул на диване в гостиной. На следующее утро он проснулся в шесть, принял душ и привел себя в порядок. Когда из своей спальни вышла Хлоя, Джейсон сразу увидел, что чувствует она себя ужасно, впрочем, и выглядела она так же: ее веки покраснели, лицо опухло, в глазах застыло растерянное выражение. Очевидно, она никак не могла до конца поверить в происшедшее.

В начале восьмого они встретили в аэропорту Энтони и вместе вернулись в отель, чтобы позавтракать. Несколько часов мучительных переживаний и беспокойства ясно отпечатались на лице Энтони — он выглядел мрачным и изможденным. Кроме того, ему не мешало бы побриться, но он, по-видимому, был не в состоянии думать ни о чем, кроме случившегося с матерью несчастья.

После завтрака они остались в своем номере, ожидая появления Стиви. Она добралась до «Ритца» в половине первого. Джейсон заказал для нее сандвичи, и в час они вчетвером отправились в больницу.

Энтони изо всех сил старался держаться, но стоило ему увидеть мать, и самообладание покинуло его. Хлоя снова расплакалась, и Стиви, обняв ее за плечи, прижала к себе, хотя по ее лицу тоже текли слезы. Единственное, что послужило им некоторым утешением, — это то, что за ночь состояние Кэрол немного улучшилось. Врачи даже планировали отключить ее от аппарата искусственного дыхания. Это решение выглядело достаточно обнадеживающим, хотя и было сопряжено с некоторым риском. Как объяснил Джейсону дежурный врач, в случае, если Кэрол не сможет дышать сама, аппарат подключат вновь, однако подобный оборот дела означал бы, что мозг травмирован гораздо серьезнее, чем они предполагали, и не может самостоятельно регулировать дыхательный процесс.

Услышав эти слова, Джейсон побледнел, а на лицах детей отразилась паника. А Стиви сказала, что останется с Кэрол, когда будут отключать аппарат искусственного дыхания. Энтони и Хлоя тоже захотели быть с матерью в этот критический момент, и Джейсон согласно кивнул. Он хорошо понимал, как много зависит от того, сможет Кэрол дышать самостоятельно или нет.

Потом они снова вернулись в «Ритц», чтобы пообедать, но есть никто из них не мог. Тревога, напряжение, усталость и разница во времени сделали свое дело, и они чувствовали себя совершенно разбитыми. С полчаса они просидели за столом, но так и не притронулись к еде. Ближе к вечеру все четверо отправились в госпиталь, чтобы быть рядом с Кэрол в решающий момент.

Никто из них не проронил ни слова, пока они ехали в такси в Ля Питье. Каждый был погружен в свои мысли и воспоминания. Врач объяснил им, что поврежденный участок стволовой части мозга отвечает за безусловно рефлекторную деятельность, в том числе за дыхание. Если Кэрол сможет дышать самостоятельно, значит, идет процесс выздоровления. Если же нет, это может означать все, что угодно, в том числе и необратимые повреждения мозга. Последнее означало, что Кэрол если и выживет, то останется полным инвалидом. Вот почему все они так страшились того момента, когда с Кэрол снимут прозрачную маску, вынут изо рта дыхательные трубки и выключат механический респиратор. Слишком многое от этого зависело.

По дороге в больницу Хлоя неотрывно смотрела в окно. Энтони крепко держал ее за руку.

— С мамой все будет в порядке, — прошептал он негромко, но Хлоя только покачала головой и вырвала у него руку. Она совсем упала духом. С тех пор как она узнала о несчастье с Кэрол, ее мир начал рушиться, и она не верила, что из-за туч когда-нибудь снова проглянет солнце. И для нее, и для Энтони Кэрол была опорой, осью, вокруг которой вращались их жизни. Какие бы разногласия ни возникали между ней и матерью в прошлом, сейчас это не имело значения. Как и в детстве, Хлоя нуждалась в Кэрол, в ее жизненной силе, в помощи и любви, согревавшей ее детей на протяжении всех лет. То же самое чувствовал и Энтони. В нынешней беспомощности Кэрол было что-то такое, что заставило их снова ощутить себя беззащитными детьми. Оба они теперь были взрослыми и самостоятельными, и все же страх и сознание собственной уязвимости терзали их как никогда прежде. Ни Энтони, ни Хлоя даже представить себе не могли, что Кэрол не станет. Да и Джейсон, который хотя бы в силу своего возраста отдавал себе отчет в том, что рано или поздно каждый человек умирает, не мог смириться с мыслью, что эта истина вплотную приблизилась к Кэрол.

— Она справится, — попытался он подбодрить детей. Джейсон старался говорить уверенно, но сам он тоже боялся худшего, и это чувствовалось.

— А если нет? — прошептала Хлоя, когда они уже подъезжали к больнице.

— Тогда ее снова подключат к аппарату искусственного дыхания и повторят попытку, когда она окрепнет, — ответил Джейсон.

Хлоя хотела возразить, но у нее не хватило мужества развить свою мысль. Вслух, во всяком случае, она ничего не сказала, понимая, что остальные волнуются не меньше ее. Все четверо со страхом ожидали момента, когда врачи отключат механический респиратор, но Хлое при одной мысли об этом становилось дурно. Она предпочла бы не спешить, выждать для верности еще сколько-то времени — но сколько? Кроме того, в конце концов решающий момент все равно наступит, и Хлоя не сомневалась, что будет точно так же бояться и переживать.

У больницы они вышли из такси и один за другим вошли в вестибюль. Последней шла Стиви. В ее жизни уже было нечто подобное: несколько лет назад ее отец перенес операцию на сердце, и она хорошо помнила, как трудно ей тогда пришлось. Стиви сама чуть не умерла от страха, пока ожидала окончания операции. К счастью, все обошлось: ее отец выжил и до сих пор чувствовал себя довольно сносно. Но случай с Кэрол представлялся Стиви несколько иным — хотя бы потому, что никто из врачей не мог сказать наверняка, насколько опасно поврежден мозг и какими могут быть отдаленные последствия перенесенной травмы. Не исключено, что Кэрол окажется не способна дышать самостоятельно. Никогда. И это будет, наверное, страшнее смерти.

Поднявшись в лифте, все четверо вошли в палату Кэрол. Лица у них были бледные, но спокойные, и только глаза выдавали напряжение и тревогу. Лечащий врач еще не пришла, и они могли несколько минут побыть с Кэрол одни. Выглядела она точно так же, как утром: глаза закрыты, в лице ни кровинки, грудь медленно вздымается в такт движениям поршня в большом прозрачном цилиндре. Невозможно было определить, чувствует ли Кэрол себя лучше, и каждый из них невольно спросил себя, а что будет с ней без трубок и маски?

Наконец появилась лечащий врач Кэрол. Утром она уже объяснила, что и как она собирается делать, поэтому сейчас не стала тратить время на разговоры. Проверив показания мониторов и заглянув в карточку с результатами последнего осмотра, врач кивнула сестре, и та ловко отлепила пластырь, закрывавший ноздри Кэрол. До этого момента пациентка могла дышать только через трубку, которая проходила через маску и исчезала у нее во рту, но сейчас ее носовые отверстия оказались свободны.

Бросив быстрый взгляд в сторону родственников, врач что-то сказала второй сестре, и та сняла прозрачную маску, удалив вместе с ней подведенную к губам Кэрол дыхательную трубку. Почти в то же мгновение врач выключила компрессор, и в палате наступила тишина.

На протяжении нескольких секунд, показавшихся невероятно долгими, все смотрели на лицо Кэрол. Она не дышала, и врач шагнула вперед. Она уже готова была скомандовать сестре вновь надеть маску, но тут губы Кэрол дрогнули, чуть приоткрылись, и по комнате прошелестел чуть слышный, немного хрипловатый первый вздох. Она дышала, и Хлоя, не сдержавшись, радостно вскрикнула и тут же расплакалась. Слезы потекли и по щекам Джейсона, а Энтони сдавленно всхлипнул. Стиви смеялась и плакала одновременно, и гладила по волосам Хлою, которая бросилась в ее объятия. Даже врач улыбнулась.

— Прекрасно. Просто прекрасно, — сказала она по-английски специально для них. В какой-то момент ей тоже показалось, что Кэрол не справится, но, слава богу, этого не случилось.

— Она дышит, следовательно, ее мозг способен подавать команды. Это обнадеживающий признак, — добавила врач и снова ободряюще улыбнулась. Конечно, даже начав дышать самостоятельно, Кэрол могла пребывать в коме еще долго, однако, если бы сейчас она не сумела сделать первый вздох, ее шансы были бы равны нулю. Но теперь, похоже, Кэрол возвращалась к жизни.

Потом врач сказала, что дежурная сестра будет внимательно следить за Кэрол ночью, чтобы убедиться — она способна дышать самостоятельно. По ее мнению, однако, не было никаких причин считать, что ей снова может понадобиться аппарат искусственного дыхания. Состояние Кэрол с этой минуты давало робкую надежду на то, что все обойдется. Она по-прежнему не шевелилась и не подавала других признаков жизни, однако все они видели, что Кэрол дышит, и дышит сама, и это вселяло надежду.

Все четверо оставались в палате еще около часа, радуясь первой победе, которую одержала Кэрол. Джейсон первый предложил вернуться в отель. На сегодняшний день, сказал он, они пережили достаточно. Он видел, что его детям нужно отдохнуть. Когда врач отключала аппарат искусственного дыхания, все они испытали самый настоящий стресс, отнявший у каждого немало душевных и физических сил. Энтони и Хлоя действительно так устали, что не стали даже возражать. Один за другим они вышли из палаты, и только Стиви ненадолго задержалась у кровати Кэрол. Наклонившись, она прикоснулась к ее пальцам. Кэрол по-прежнему была недвижима, и ее пальцы оставались все так же холодны, однако теперь, без пластыря на носу и без маски, ее лицо выглядело не таким чужим и отрешенным. Оно было почти таким же, как всегда: это лицо Стиви видела каждый день на протяжении полутора десятков лет и прекрасно изучила его. Сейчас оно выражало страдание, и Стиви почувствовала, как сердце ее сжалось от боли.

— Все будет хорошо, — шепнула она и, наклонившись еще ниже, поцеловала Кэрол в щеку. — Ты только постарайся как следует. Нам всем очень тебя не хватает.

По ее щекам покатились слезы, и, смахнув их рукой, Стиви поспешила присоединиться к остальным. И для нее, и для Джейсона с детьми, а главное — для Кэрол это был день надежды, хотя и очень отдаленной.

Глава 5

То, чего опасались Джейсон и Стиви, случилось через два дня после их приезда в Париж. Кто-то из персонала больницы или служащих отеля передал журналистам информацию о том, что знаменитая кинозвезда Кэрол Барбер находится в коме в больнице Ля Питье и что ее родственники остановились в «Ритце». С раннего утра у входа в отель собралось несколько десятков фоторепортеров. С полдюжины наиболее предприимчивых сумели даже просочиться внутрь и добраться до номера Кэрол. Их дальнейшее продвижение остановила Стиви, которая, выйдя в коридор, разогнала репортеров с помощью выражений, больше приставших матросу с Миссисипи. Подоспевшие охранники быстро очистили отель от представителей прессы, но это уже ничего не меняло. Отныне все они становились объектом пристального внимания прессы, что осложняло их жизнь.

Руководство больницы, столкнувшись с той же проблемой, поспешило перевести Кэрол в другую палату, у дверей которой постоянно дежурил охранник. Это было крайне неудобно для всех, но иного выхода попросту не было. Папарацци осадили больницу, словно средневековый замок, и подстерегали членов семьи Кэрол у входа. Вспышки репортерских блицев могли ослепить их в любой момент, телекамеры ловили каждое их движение, каждый жест. В этом, правда, не было ничего нового — близкие и родственники любой звезды волей-неволей оказываются под прицелом журналистских камер, однако в этот раз репортеры пришли в настоящее неистовство. Шутка ли — знаменитая Кэрол Барбер оказалась жертвой террористического акта! Это была мировая сенсация. Раньше сама Кэрол, как могла, ограждала своих родственников от журналистов, но теперь спасения не было. И Джейсону, и Энтони с Хлоей оставалось только терпеть и улыбаться в ответ на самые идиотские вопросы.

Посреди всего этого кошмара самой приятной новостью было то, что Кэрол продолжала дышать самостоятельно. Она, правда, по-прежнему оставалась без сознания, однако ей больше не давали седативные препараты, и врачи надеялись, что скоро Кэрол начнет приходить в себя. В противном случае возможны были осложнения — настолько серьезные, что никто из ее близких не мог об этом даже думать.

Между тем журналисты раздували вокруг несчастья с Кэрол все большую истерию. Ее имя не сходило с первых полос газет, и не только дешевых таблоидов, но и таких крупных изданий, как «Ле монд», «Фигаро» и «Геральд трибьюн». Писаки соревновались между собой в выдумывании самых фантастических прогнозов, касающихся состояния здоровья звезды.

— Мне всегда нравилась эта ее фотография, — сказала Стиви, разворачивая свежую газету. Они вчетвером как раз завтракали в номере Джейсона, и Стиви пыталась сделать хоть что-то, чтобы дети Кэрол обращали поменьше внимания на выдумки газетчиков. Но в устроенной в средствах массовой информации шумихе была и положительная сторона. Множество людей во всем мире следили за сообщениями о здоровье Кэрол и молились за нее. У больницы каждый день собирались поклонники с плакатами, на которых были написаны слова поддержки и пожелания скорейшего выздоровления. Это было поистине трогательное зрелище.

— Мне тоже, — согласился Энтони и взял с подноса булочку с шоколадной начинкой. В первые дни он совсем не мог есть, но сейчас его аппетит заметно улучшился. И он, и Хлоя каждый день ездили в больницу, разговаривали с врачами и подолгу сидели с матерью. После этого они, как правило, возвращались в отель и скрывались от газетчиков в своих комнатах, со страхом и надеждой ожидая каких-нибудь новостей. Они бы проводили с Кэрол и вечера, и все ночи, но в больнице подобная практика не поощрялась, к тому же в этом не было особого смысла, так как Кэрол еще не пришла в себя, и ее состояние контролировали различные приборы и датчики.

В то утро, когда близкие Кэрол, как обычно, отправились в больницу, немолодой импозантный мужчина, проснувшись в своей парижской квартире на рю Дю Бак, налил себе чашку кофе, намазал тост джемом и развернул утреннюю газету. В глаза ему бросилась та же фотография, что часом раньше привлекла внимание Стиви. Несколько мгновений мужчина всматривался в лицо Кэрол, не замечая, что руки у него дрожат, а на лбу проступила испарина. Этот снимок был сделан много лет назад, когда Кэрол приезжала в Париж на съемки, но мужчина узнал ее сразу. Не мог не узнать — ведь в тот день он сам был рядом с Кэрол на съемочной площадке.

Немного придя в себя, он стал читать текст, и глаза его заблестели от слез. Отшвырнув газету, мужчина придвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер справочной службы больницы Ля Питье Сальпетриер. Когда ему ответили, он попросил соединить его с отделением реанимации. После непродолжительного ожидания на его вопрос о мисс Кэрол Барбер дежурная сестра сообщила, что ее состояние остается стабильным. Более подробную информацию мужчине получить не удалось — сестра сослалась на распоряжение заведующего отделением, запретившего персоналу распространять любые сведения, касающиеся состояния здоровья звездной пациентки.

Раздраженно швырнув трубку на рычаг, мужчина некоторое время раздумывал, не позвонить ли ему главврачу больницы, но потом решил, что будет лучше, если он приедет в Ля Питье сам.

И он стал торопливо одеваться. Это был высокий широкоплечий мужчина с густыми, но совершенно седыми волосами и ярко-голубыми глазами, которые по-молодому блестели за стеклами модных очков без оправы. Седина и обветренная, с морщинами кожа выдавали его возраст, однако, несмотря на это, он выглядел весьма привлекательно. В каждом его движении и манере говорить сквозила властность, свойственная военачальникам и крупным политикам, привыкшим отдавать распоряжения и ожидавшим, что те будут неукоснительно исполнены. Когда-то он действительно занимал очень высокий пост в правительстве Французской Республики, являясь министром внутренних дел Франции. Звали мужчину Мэтью де Белланкур.

Двадцать минут спустя Мэтью был уже в гараже, где стояла его машина. Он уже сел за руль и завел мотор, но долго не решался тронуться с места. То, что он прочитал, потрясло его до глубины души. Его воспоминания о Кэрол были столь четкими, словно они в последний раз виделись только вчера, хотя на самом деле с тех пор прошло пятнадцать лет, и четырнадцать с того момента, когда они в последний раз говорили по телефону. Потом они уже не общались, и единственными сведениями, которыми Мэтью располагал, были появлявшиеся в газетах сообщения. Именно из газет он узнал, что Кэрол вторично вышла замуж за одного из голливудских продюсеров, и хотя Мэтью был рад за нее, все же он ощутил укол ревности.

Восемнадцать лет назад Кэрол Барбер была его любимой женщиной.

В конце концов Мэтью де Белланкур все же вывел машину из гаража и вскоре был уже в Ля Питье. Припарковав машину на стоянке, он поднялся в вестибюль И осведомился у дежурной за стойкой, как пройтитз палату мисс Барбер. Но дежурная ответила, что посетители К мадемуазель Барбер (она снова стала Кэрол Барбер — хранить тайну и дальше не было смысла) не допускаются и что никакой информации о состоянии здоровья мисс Барбер она не имеет права предоставить.

Не обескураженный отпором Мэтью де Белланкур усмехнулся и, вручив дежурной свою визитную карточку, сказал, что хотел бы видеть главного врача.

Взглянув на визитку, дежурная мгновенно исчезла. Меньше чем через три минуты она вернулась в сопровождении главврача — невысокого толстяка в тесном белом халате. Прежде чем поздороваться, врач быстро взглянул на Мэтью, желая убедиться, что перед ним действительно тот самый человек, чье имя он прочел ни визитной карточке. Карточка была с логотипом юридической фирмы семьи Белланкур, в которой Мэтью работал уже десять лет — с тех пор как ушел в отставку с поста министра. Недавно ему исполнилось шестьдесят восемь, но выглядел он гораздо моложе.

— Мсье министр, чем обязан? — осведомился глав врач, нервно потирая руки. В свое время Мэтью Белланкур был своего рода легендой, когда возглавлял министерство внутренних дел, да и сейчас его имя время от времени мелькало в газетах. Его цитировали, с ним консультировались, спрашивали его мнения по той или иной государственной проблеме. На протяжении трех десятков лет Мэтью был весьма заметной фигурой и пользовался своей известностью самым решительным образом. Крутой и горячий, неподкупный и честный, он неизменно производил на подчиненных впечатление человека, не знающего сомнений и не испытывающего колебаний, но сейчас в его глазах было затаенное беспокойство и даже растерянность.

— Чем могу быть полезен? — снова спросил главврач.

— Я приехал, чтобы навестить свою старую знакомую, — сказал Мэтью глухим голосом. — Мадемуазель Барбер. Она была подругой моей жены.

Ему не хотелось привлекать внимание к своему визиту, однако тут Мэтью ничего поделать не мог. Тот факт, что он потребовал вызвать главного врача больницы, не мог пройти незамеченным. Оставалось надеяться, что ни сам главврач, ни персонал больницы не станут болтать. Возможно, он с самого начала поступил не слишком разумно, явившись в больницу с утра, когда вокруг было столько посторонних глаз и ушей, и все же Мэтью готов был рискнуть, лишь бы снова увидеть Кэрол. Он королю понимал, что эта возможность может оказаться для него последней. В газетах сообщалось, что Кэрол находится в крайне тяжелом состоянии и никто не мог дать утешительный прогноз.

— Мне сказали, что к ней никого не пускают, — добавил он, и главврач кивнул. — Наши семьи были дружны, — повторил Мэтью. На этот раз он говорил твердо и властно, но в его ярко-синих глазах промелькнуло что-то похожее на отчаяние, и врач это заметил.

— Для вас, господин министр, мы готовы сделать исключение. Следуйте за мной — я сам проведу вас в палату.

— Весьма признателен, — коротко сказал Мэтью, усилием воли взяв себя в руки.

Не прибавив больше ни слова, главврач повернулся и первым двинулся к лифту. Они вышли на нужном даже, и Мэтью почувствовал, как его сердце учащенно сбилось. Он почти боялся того, что ему предстояло увидеть. Кроме того, ему внезапно пришло в голову, что с Кэрол могли быть дети и муж. Правда, с ее вторым мужем он никогда не встречался, а дети, которых Мэтью в последний раз видел пятнадцать лет назад, вряд ли могли его вспомнить, и все же ему стало не по себе. Оставалось только надеяться, что родственники Кэрол еще не приехали или вышли из палаты подышать свежим воздухом.

Остановившись у столика дежурной сестры, главврач шепотом сказал ей несколько слов. Сестра кивнула в ответ и, с любопытством покосившись на Мэтью, жестом показала на дверь в конце коридора.

— Идемте. — Главврач зашагал по коридору, засунув руки глубоко в карманы своего тесного халата, и Мэтью, не говоря ни слова, последовал за ним. Сердце его по-прежнему сжималось от волнения и беспокойства, плечи ссутулились, губы сжались. В холодном свете больничных ламп он выглядел даже старше своих лет, и врач, оглянувшись через плечо, удивился произошел шей с Мэтью перемене. Он, впрочем, никак не обнару жил своего удивления. Остановившись у палаты, врач бесшумно открыл дверь и жестом пригласил Мэтью войти.

Мэтью сделал шаг вперед, но вдруг заколебался.

— Скажите, она сейчас одна или с ней… родственники? — спросил он хриплым шепотом. — Я бы не хо тел, э-э… мешать.

Он только сейчас сообразил, что мог поставить себя в очень неловкое положение. Кэрол больше не принадлежала ему, но Мэтью подумал об этом только сейчас.

— Если они там, я могу вас представить… — предаю жил главврач, но Мэтью отрицательно покачал голо вой. Он не стал ничего объяснять, но врач его понял.

— Хорошо, я сейчас узнаю… — С этими словами он шагнул в палату и закрыл за собой дверь, оставив Мэтью в коридоре.

Через несколько секунд врач вернулся.

— Вы были правы, с ней семья, — сообщил он. — Если хотите, можете пока подождать в комнате отдыха.

— Пожалуй, так я и сделаю… — Мэтью вздохнул. — Им, должно быть, очень нелегко приходится, — добавил он, пока главврач вел его в комнату, где обычно ночевали родственники самых тяжелых больных. В комнатке этой словно витал солоноватый запах горя и пролитых слез, но Мэтью этого не заметил. Ему нужно было скрыться от любопытных глаз, к тому же здесь никто не мешал ему сосредоточиться. Мэтью не знал, как долго пробудут у Кэрол ее близкие, но приготовился к долгому ожиданию. Он готов был просидеть в больнице весь день, лишь бы в конце концов ему удалось увидеть Кэрол.

— Чашечку кофе, месье? — предложил главный врач.

— Нет, благодарю. — Мэтью крепко пожал руку врачу. — Мне ничего не нужно. Спасибо за помощь. Признаться, я был по-настоящему потрясен, когда открыл газету и узнал…

— Мы все были потрясены, месье. — Главврач кивнул. — Мадемуазель Барбер пробыла у нас почти две недели, прежде чем нам сообщили, кто она такая. Какое несчастье! — Он покачал головой.

— Но она поправится? — спросил Мэтью с надеждой.

— Сейчас ничего сказать нельзя. Черепно-мозговые травмы непредсказуемы и опасны главным образом своими последствиями. Впрочем, вам это, безусловно, известно. Мадемуазель Барбер все еще в коме, но дышит самостоятельно. Это обнадеживающий признак, однако опасность еще не миновала.

Мэтью машинально кивнул:

— Да, я понимаю…

— А теперь прошу меня извинить — дела. — Главврач с достоинством поклонился. — Впрочем, попозже я еще зайду. Если вам что-нибудь понадобится — обратитесь к любой из сестер. Я распоряжусь, чтобы они предоставили вам все необходимое.

Мэтью поблагодарил, и толстяк ушел. Некоторое время Мэтью прислушивался к доносящимся из коридора звукам шагов, потом опустился в кресло и, уронив голову на грудь, погрузился в невеселые размышления. Несколько раз в комнату заглядывала дежурная сестра, но на ее вопрос, не нужно ли ему что-нибудь, Мэтью только отрицательно качал головой. Было что-то странное и одновременно трогательное в том, что человек, некогда бывший могущественным министром внутренних дел, сидит здесь как обычный посетитель. И Мэтью, который до сих пор оставался одним из влиятельных и уважаемых в стране людей, действительно чувствовал себя сейчас самым обычным человеком — уязвимым и бессильным. Как и каждый посетитель отделения реанимации, он с трудом сдерживал тревогу и неуверенность. Он боялся за Кэрол, боялся за себя. Одной мысли о том, что она находится совсем рядом — буквально за стеной, — было достаточно, чтобы его сердце то принималось отчаянно стучать, то почти замирало.

Ничего подобного с Мэтью не случалось уже много-много лет.

В этот день Джейсон, Энтони, Хлоя и Стиви провели у Кэрол несколько часов. Сменяя друг друга, они сидели на стуле у кровати, гладя Кэрол по руке и разговаривая с ней. Хлоя несколько раз целовала торчащие из гипса синеватые пальцы матери и со слезами в голосе уговаривала ее поскорее очнуться.

— Просыпайся, мамочка, ну пожалуйста! Ты нам очень нужна. Просыпайся скорее, мы без тебя не можем!

Ее слова звучали совсем по-детски, и вскоре Хлоя действительно расплакалась как ребенок. Тогда Стиви обняла ее за плечи, увела в коридор и заставила выпить воды, а место около Кэрол занял Энтони. Он изо всех сил старался держаться, но стоило ему сказать матери несколько слов, и его голос тоже начал дрожать и срываться. Стараясь подбодрить сына, Джейсон положил руку ему на плечо, но сам он тоже был далеко не спокоен. Все утро они разговаривали с Кэрол вслух, так как врачи считали, что это поможет ей поскорее прийти в себя. Однако до сих пор она никак не реагировала на обращенные к ней слова. Кэрол не открывала глаз, не шевелилась и не издавала никаких звуков, и Джейсон, и дети совсем упали духом. Стиви приходилось постоянно их подбадривать, и хотя сама она чувствовала себя не лучше, ей все же удавалось находить в себе силы для утешения. Ради Кэрол, ради ее детей Стиви была готова на многое, но даже она в глубине души разделяла их страхи и страдала. Ведь Кэрол была ее любимой и единственной подругой.

— Просыпайся, Кэрол! Не время расслабляться. Ты должна написать книгу! — проговорила она таким тоном, словно Кэрол могла ее слышать, и Джейсон, который только что освободил ей место у изголовья кровати, невольно улыбнулся. Ему всегда нравилась Стйви — нравился ее практицизм, ее здравый смысл и бесстрашие, с которым она бралась за любую неразрешимую задачу. На протяжении пятнадцати лет Стиви заботилась о Кэрол и о детях, но только сейчас он понял, как глубоко и искренне эта женщина предана своей хозяйке.

— Я знаю, — продолжала Стиви, — писатели обычно стараются увильнуть от работы, когда им не пишется, но ты избрала для этого слишком уж экстравагантный способ. Хватит прохлаждаться, Кэрол, подумай о людях, которые ждут не дождутся твоего шедевра. И твои дети тоже… Они здесь, рядом, и тоже хотят, чтобы ты поскорее пришла в себя. Хлоя выглядит потрясающе: она похудела, и у нее новая стрижка, не говоря уже о сногсшибательной сумочке и туфлях. Жаль, ты не знаешь, во сколько все это обошлось, — ты бы живо вскочила с этого дурацкого ложа. — добавила она. — Это бы ее разбудило, — заметила Стиви, и, повернувшись к Кэрол, продолжила свой монолог в том же ключе. Она очень старалась, но, увы, чуда не произошло, и Кэрол оставалась все такой же неподвижной и безучастной. На протяжении нескольких часов все они, сменяя друг друга, взывали к ней, но все было тщетно.

— Что ж, может быть, завтра что-то изменится, — сказала Стиви и откашлялась. Сегодня она говорила с Кэрол дольше всех, и с непривычки у нее першило в горле, а голос то и дело садился.

— Как насчет того, чтобы вернуться в отель? Джейсон ответил не сразу, хотя выглядел он так, словно находился на грани обморока. Если не считать бесчисленных чашек кофе, купленных в автомате на первом этаже больницы, никто из них ничего не ел с самого утра, и теперь голод, усталость и волнение давали себя знать. Хлоя уже не могла говорить и только тихо плакала в углу, Энтони крепился, но лицо у него стало землисто-серым, щеки ввалились, глаза запали. Стиви тоже заметно устала, но по-прежнему не хотела сдаваться. Она готова была просидеть с Кэрол до самого вечера, но жалела своих спутников.

— Нам всем не мешало бы подкрепиться, — добавила Стиви. — Если возникнет что-то срочное, нам позвонят, и мы сразу вернемся.

Джейсон согласно кивнул. Есть ему совсем не хотелось; что ему действительно было необходимо, так это добрый стаканчик виски. Обычно Джейсон не пил, но сейчас ему нужно было расслабиться.

— Я не хочу никуда уходить! — всхлипнула Хлоя, и Энтони, обняв сестру, крепко прижал к себе.

— Маме не понравилось бы, как ты себя ведешь, — сказал он с мягким укором. — Кроме того, нам нужно сохранить силы и на завтра. — Сегодня Стиви подала им отличную мысль — поплавать в бассейне, когда вечером они вернутся в отель, и Энтони эта идея очень поправилась. Он знал, что физическая нагрузка — особенно плавание — хорошо снимает нервное напряжение. Стиви и сама была не прочь окунуться.

В конце концов ей все же удалось убедить их отправиться в отель. С ее стороны это было до некоторой степени жестоко, поскольку Джейсон и дети боялись оставить Кэрол даже на несколько часов, однако здравый смысл подсказывал Стиви: она поступает совершенно правильно. Им нужно было экономить силы и сохранять мужество, так как никто не мог сказать, когда же наконец Кэрол выйдет из комы, и выйдет ли вообще. Именно по этой причине они не могли позволить себе сломаться, когда наступит решительный момент, потому что тогда Кэрол не получила бы от них никакой помощи. Стиви понимала это, пожалуй, даже лучше остальных и потому позволила себе настаивать на перерыве.

Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем они покинули отделение реанимации и погрузились в лифт. Сначала Хлоя вернулась в палату за оставленным свитером, потом Энтони вспомнил, что и он забыл куртку на спинке стула. В конце концов они спустились вниз, намереваясь вернуться как можно скорее. Они и вправду боялись, что, пока их не будет, с Кэрол что-то может случиться.

Мэтью, по-прежнему остававшийся в комнате отдыха, видел, как они уходили. Из этих четверых, говоривших друг с другом с типично американским акцентом, он никого не узнал, но догадался, кто из них кто. Молодые мужчина и женщина — это, конечно, дети; мужчина постарше — супруг. Вторая женщина, скорее всего, помощница или секретарь. Дождавшись, когда за ними закроются двери лифта, Мэтью подошел к столику дежурной сестры. Та уже получила соответствующие распоряжения от главного врача больницы и даже не пыталась его остановить. Кроме членов семьи, к Кэрол не пускали никого, но Мэтью некогда был всемогущим министром внутренних дел, близким другом самого президента, и общие правила к нему были неприменимы. Не сказав ни слова, сестра провела его в палату.

Кэрол лежала на койке словно Спящая красавица. Из ее вены торчала иголка, соединенная прозрачной трубкой с капельницей; еще одна медсестра внимательно следила за показаниями каких-то приборов и датчиков. Кэрол не шевелилась, и Мэтью осторожно прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке.

Все чувства, которые он когда-то испытывал к ней, отразились в эти мгновения на его лице, и медсестра у приборов поспешно уткнулась взглядом в экран. Oна словно почувствовала — то, что происходило сейчас нм ее глазах, было бесконечно важным, почти интимным, и не предназначалось для посторонних.

Мэтью долго стоял у кровати и пристально смотрел на бледное лицо Кэрол, словно ожидая, что она вот-вот откроет глаза. Кэрол была такой же, какой он ее помнил, — прекрасной и юной, словно перед ней было бессильно само время. Даже волосы были те же. Светлой платиной они струились по подушке, словно мерцающий водопад. Наконец он низко опустил голову и быстро вышел из палаты.

Оказавшись на улице, Мэтью поспешил к своей машине. Он долго сидел неподвижно, закрыв лицо руками, и плакал как ребенок, вспоминая все, что когда-то обещал Кэрол, да так и не исполнил. Будь у него больше мужества или решительности, и все могло повернуться по-другому, все могло быть гораздо лучше, и сам он был бы сейчас счастливее. Увы, в первый и единственный раз в своей жизни Мэтью не сдержал данного слова. На протяжении полугора десятков лет он горько сожалел о том, что все случилось именно так, хотя и знал, что иного выхода у него тогда не было: слишком много обязанностей и обязательств лежало на его плечах. И Кэрол тоже это знала — именно поэтому они и расстались. Мэтью не винил ее за то, что она ушла, ни тогда, ни теперь. Ему только хотелось, чтобы они могли поговорить об этом сейчас, поговорить спокойно, по-дружески. Впрочем, по-дружески все равно бы не получилось: уходя, Кэрол забрала с собой его сердце. Пятнадцать лет прошло с тех пор, но Мэтью по-прежнему любил ее, и мысль о том, что Кэрол может умереть, была для него невыносимой.

Отъезжая от Ля Питье, он думал только об одном: он должен быть рядом с ней. Увидев Кэрол снова, Мэтью понял, что никогда не переставал любить ее. Как будто и не было этих пятнадцати лет, не было горького и болезненного расставания — Мэтью де Белланкур снова чувствовал себя влюбленным мальчишкой.

Глава 6

После приезда Джейсона в Париж прошло уже пять дней, а Кэрол по-прежнему не приходила в себя, и он обратился к врачам с просьбой созвать консилиум специалистов, чтобы оценить ее состояние. Теперь она дышала без помощи аппарата искусственного дыхания, но это было единственным положительным сдвигом, других обнадеживающих признаков не было. Все меньше оставалось надежды на то, что Кэрол выйдет из комы, в которой пробыла уже больше двух недель. Ее близкие понимали: вероятность того, что Кэрол никогда не очнется, с каждым днем возрастает.

Врачи отнеслись к просьбе Джейсона с пониманием. Консилиум с участием лучших специалистов был созван, но его результаты вряд ли можно было назвать утешительными. Один из участников консилиума, видный нейрохирург, без обиняков заявил Джейсону, что, если к Кэрол сознание не вернется в ближайшие дни, клетки мозга начнут необратимо разрушаться. Уже сейчас существовала вероятность отмирания пострадавших участков коры, нарушения нервных связей, утраты некоторых функций. Чем дольше Кэрол будет находиться в коме, сказал врач, тем меньше у нее шансов на выздоровление.

Эти слова только подтвердили худшие опасения Джейсона. Но самым неприятным было то, что никакими медицинскими средствами изменить положение было нельзя. Операция по-прежнему была невозможна, и им оставалось только ждать и уповать на господа. Медицине, правда, были известны случаи, когда люди благополучно выходили из комы и через несколько месяцев, однако это были скорее исключения из правила. Чем больше времени больной проводил без сознания, тем ниже была вероятность восстановления полноценной работы мозга.

Услышав эти новости, Хлоя расплакалась. Энтони обнял сестру за плечи и что-то шептал ей на ухо, Джейсон мрачно молчал, Стиви громко сморкалась в платок.

— О'кей, — сказала она, как только врачи вышли из комнаты для посетителей, где проходила встреча. — Кэрол никогда не сдавалась, и нам тоже нельзя отчаиваться. Вы ведь знаете вашу маму, — добавила Стиви специально для детей. — Она всегда все делала по своему собственному расписанию, и я уверена, что так будет и на этот раз. Кэрол обязательно придет в себя, но только когда сама сочтет себя готовой. Мы должны верить в нее, верить в ее силы и в то, что она нас любит и не оставит одних, если можно будет этого избежать. Как насчет того, чтобы сходить сегодня куда-нибудь и немного развеяться? Нам всем нужен небольшой перерыв.

— Куда сходить?! — возмутилась Хлоя, поднимая заплаканное лицо. — Ты что, предлагаешь пройтись по магазинам, что ли?

Судя по выражению лиц Энтони и Джейсона, мужчины тоже были шокированы неожиданным предложением Стиви. Вот уже несколько дней они курсировали между отелем и больницей, им и в голову не приходило, что можно заняться чем-нибудь другим. Самой Стиви, по совести говоря, тоже было не до развлечений, однако она чувствовала, что после консилиума родственники Кэрол совсем упали духом и она должна срочно что-то придумать, чтобы поднять им настроение.

— Почему по магазинам? Можно сходить в кино, в Лувр, просто поужинать в каком-нибудь хорошем ресторане. Съездить в Версаль, посмотреть Нотр-Дам и так далее. Ведь мы, в конце концов, в Париже, а не где-нибудь в Техасе, где нет ничего, кроме родео. Конечно, мы все очень переживаем за нашу Кэрол, но нам нужно и отдыхать, иначе в решительный момент мы элементарно свалимся. Сами подумайте, что сказала бы нам Кэрол, если бы могла?! Она бы сказала: «Нечего сидеть возле меня целыми днями, как прикованные. Развлекайтесь, отдыхайте, гуляйте, а потом приходите ко мне и рассказывайте обо всем, что увидели!»

Но предложение Стиви было встречено гробовым молчанием. Наконец Джейсон сказал:

— Не можем же мы просто уйти и оставить Кэрол одну!

— Конечно, нет. Я посижу с ней, а вы идите — найдите себе какое-нибудь приятное занятие и не возвращайтесь, пока не придете в себя. Кстати, о магазинах… Я не понимаю, Хло, что ты имеешь против шопинга? Я уверена, что твоя мать не упустила бы возможности прошвырнуться по парижским бутикам. Как ты думаешь, с чего бы она начала?

— Я думаю, она сделала бы педикюр, а потом купила несколько пар туфель, — ответила Хлоя и улыбнулась сквозь слезы. — И еще — эпиляцию.

— Вот видишь! — воскликнула Стиви, старательно изображая воодушевление. — Так что же ты киснешь? Поезжай в город и купи себе три пары новых туфель, о'кей? Кэрол никогда не покупала меньше трех пар.

Больше — да, меньше — нет. А я позвоню в отель и запишу тебя на косметические процедуры. Маникюр, педикюр, эпиляция, степ-аэробика и прочее. И, конечно, массаж… Вам, джентльмены, сеанс массажа тоже не помешал бы… Кроме того, можно купить абонемент в клуб здоровья. Насколько мне известно, в «Ритце» есть даже зал для сквоша. — Стиви хорошо знала, что и Джейсон, и Энтони очень любят эту игру.

— Не будет ли это выглядеть… странно? — пробормотал Энтони с виноватым видом. Всю неделю он скучал по физическим упражнениям, чувствуя себя посаженным в тесную клетку тигром.

— Вовсе нет. Кстати, после игры в сквош вы оба можете поплавать в бассейне, — предложила Стиви. — Ну как, решено?.. Мужчины играют в сквош, Хлоя приводит в порядок ногти, потом все трое отправляются на массаж. Если хотите, я могу позвонить в отель и вызвать массажиста прямо в номер.

Джейсон с благодарностью улыбнулся. Несмотря ни на что, идея Стиви пришлась ему по душе.

— А как же ты? — спросил он.

— Я побуду здесь, с Кэрол. Думаю, я успею все организовать, пока вы будете ехать в отель. Ведь это моя работа — ждать и организовывать… — То же самое Стиви делала, когда заболел Шон. Бывали дни, когда после химиотерапии она проводила у его кровати многие часы.

— Поезжайте, несколько часов отдыха никому не повредят, — добавила она. — Наоборот, вам это будет только полезно.

Это было очень великодушное предложение, и все они чувствовали себя немного виноватыми оттого, что оставляли Стиви в больнице одну. Что, если именно в это время Кэрол станет хуже или она, напротив, придет в себя? Впрочем, вероятность как первого, так и второго была невелика, поэтому слишком волноваться по этому поводу им действительно не стоило.

Пока Джейсон и молодежь одевались и собирали вещи, Стиви успела позвонить в «Ритц», зарезервировать время в спортзале и вызвать массажиста. Хлое она строго-настрого наказала заехать по дороге в Фобур Сен-Оноре, где было много обувных магазинов и магазинов мужской одежды. Двадцать минут спустя Стиви буквально вытолкала всех троих из больницы и, не слушая их сбивчивых благодарственных слов, усадила в такси. Когда машина отъехала, она вернулась в палату и снова села на стул около Кэрол. Кроме нее, там находилась только дежурная сиделка; по-английски она почти не говорила, но за последние несколько часов они успели проникнуться друг к другу самой искренней симпатией. Стиви жалела только, что не может расспросить сиделку обо всех этих разноцветных лампочках, трубках, датчиках и экранах, по которым бежали зубчатые кривые. Почему-то ей казалось, что если она узнает все это, то будет чувствовать себя намного спокойнее. — О'кей, мисс кинозвезда, — обратилась Стиви к неподвижной Кэрол. — Это опять я. Не надейся, я от тебя не отстану, пока ты не возьмешь себя в руки и не очнешься. Мы все на тебя очень сердиты — пора уже просыпаться, а ты все валяешься. Да и врачи говорят, что ты уже давно должна быть на ногах. Ну-ка давай, просыпайся!.. Тебе необходимо сделать маникюр и привести в порядок голову — похоже, ты не мыла ее с тех пор, как тебя занесло в этот чертов тоннель. И конечно, тебе нужно написать книгу, помнишь? Здесь у тебя ничего не выйдет — в твоей палате даже стола нет, не говоря уже о компьютерах, но я обещаю: как только ты очнешься, мы перевезем тебя в «Ритц». Там ты найдешь все, что нужно для работы. Кроме того, на носу День благодарения, а ты лежишь тут, как капуста на грядке… Нет, Кэрол, ты просто обязана как можно скорее прийти в себя! — проговорила Стиви с ноткой отчаяния в голосе. — Ты же обещала встретить праздник с детьми, а что получается? Это просто нечестно! И несправедливо по отношению к Энтони и Хлое. Ну же, Кэрол, вспомни — ты ведь никогда не сдавалась. Тебе бывало и тяжелее, чем сейчас, но ты все равно побеждала!

Примерно то же самое она говорила своей хозяйке в мрачные дни, наставшие после смерти Шона. Тогда Кэрол смогла справиться с горем, потому что знала, что Шон хотел бы от нее именно этого. Но в этот раз Стиви почла за благо не упоминать покойного мужа Кэрол, воззвав вместо этого к ее материнским чувствам.

— Лично меня уже тошнит от того, что ты здесь валяешься и ничего не делаешь, — продолжила Стиви. — Думаю, тебя тоже. Это ведь, наверное, ужасно скучно, да и сказка о Спящей красавице производит впечатление только на малышей.

Но Кэрол продолжала лежать неподвижно, глаза ее были закрытыми, Стиви невольно задалась вопросом, действительно ли люди, находящиеся в коме, слышат, как их родные и близкие разговаривают с ними и зовут обратно в мир живых. Впрочем, она не перестала бы разговаривать с Кэрол, даже если бы это утверждение было ложью на девяносто девять процентов. Пока существует хотя бы призрачный шанс, что Кэрол ее слышит, она не станет от него отказываться. И, усевшись на стуле поудобнее, Стиви продолжила рассказывать Кэрол о самых обычных вещах — о последних новостях и событиях в мире кино, не пренебрегая даже сплетнями, которые публиковали окологолливудские таблоиды. Сиделка молча занималась своей работой, но раз или два Стиви поймала ее взгляд, исполненный сочувствия и жалости. Насколько она могла судить, младший медицинский персонал не надеялся, что Кэрол когда-нибудь придет в себя. Врачи, похоже, склонялись к тому же, хотя никто из них не признал бы этого открыто. И Стиви понимала, в чем дело. С момента взрыва в тоннеле прошло слишком много времени; если бы у Кэрол были шансы, она давно бы очнулась, но она, увы, по-прежнему лежала без сознания. Это могло означать только одно: ее мозг пострадал гораздо серьезнее, чем считали врачи, и с каждым прошедшим часом надежда на благополучный исход таяла. Но Стиви знала, что она останется с Кэрол до конца, каким бы он ни был.

Было уже начало седьмого, когда, просидев в палате почти восемь часов, Стиви решила вернуться в отель, чтобы поесть, привести в порядок одежду и проведать остальных. Джейсон и дети уехали уже несколько часов назад, и она надеялась, что они успели немного развеяться.

— О'кей, я пошла, — сказала она Кэрол, как всегда говорила в Лос-Анджелесе, когда заканчивала работу. — Смотри, чтобы завтра ты была уже на ногах. Хватит бездельничать! Сегодня я дала тебе отдохнуть, но завтра у тебя этот номер не пройдет. Хорошенького понемножку, мисс Барбер. У тебя было достаточно времени для отдыха, завтра мы с тобой принимаемся за работу. Утром ты откроешь глаза, оглядишься, позавтракаешь и продиктуешь мне пару писем. Кроме того, тебе необходимо сделать не один десяток телефонных звонков. Майкл Аппельзон, к примеру, звонит тебе чуть не каждый день, и я уже устала придумывать причины, по которым ты не можешь подойти к телефону. По-моему, у него есть для тебя отличный сценарий, но об этом ты уж поговори с ним сама… — Стиви знала, что со стороны она выглядит окончательно свихнувшейся, но ей на это было наплевать. Кроме того, она почти не преувеличивала: Майкл Аппельзон, старый друг и импресарио Кэрол, действительно звонил Стиви по нескольку раз в день с тех самых пор, как все газеты опубликовали сенсационные новости о случившемся с Кэрол несчастье. Много раз Стиви пыталась успокоить его, убедить, что не все так страшно, как расписывают бульварные листки, но Майкл был безутешен. И дело было даже не в том, что он мог потерять свою самую лучшую актрису. Аппельзон знал Кэрол чуть не с самого детства, точнее — с восемнадцати лет, когда она работала продавщицей в новоорлеанской аптеке. Аппельзон купил у Кэрол тюбик зубной пасты и навсегда изменил ее жизнь. В этом году ему исполнилось семьдесят, но он все еще был крепок и полон творческих планов, в которых отводил своей звезде особое место. Впрочем, Кэрол всегда была для него не просто ценным приобретением: Аппельзон, у которого не было своих детей, относился к ней как к дочери. Сейчас он рвался в Париж, но Джейсон лично связался с ним по телефону и попросил подождать хотя бы несколько дней. Им и так приходилось нелегко, и он не хотел, чтобы к их группе — пусть и с самыми благими намерениями — присоединился кто-то еще. Стиви, кстати, вполне разделяла его чувства и была благодарна ему за то, что он не возражал против ее присутствия. От нее, впрочем, пользы было гораздо больше, чем от мистера Аппельзона, — это она тоже понимала. Без нее Джейсон с детьми и вовсе бы пропали. Как, впрочем, и сама Кэрол. У нее, разумеется, были в Голливуде друзья, однако больше всего времени она проводила именно со Стиви, а то, через что они вместе прошли за эти пятнадцать лет, сблизило их еще больше. — В общем, ты поняла? — снова обратилась Стиви к подруге, словно та могла ее слышать. — Сегодня ты снова проспала целый день, а это уже самое настоящее расточительство. Я не допущу, чтобы ты валялась тут в праздности, притворяясь кинозвездой. Конечно, ты — звезда, но не такая, как остальные. Ты привыкла работать, и я от тебя не отстану, пока ты не проснешься и не возьмешься за свою книгу. Я не собираюсь за тебя вкалывать — придется вам, мисс Барбер, самой написать этот ваш роман или что вы там задумали. Подъем, Кэрол, каникулы кончились, пора браться за дело. Кстати, если вас интересует мое мнение, то каникулы вы провели препаршиво!

Если бы сиделка понимала по-английски, сейчас бы она, наверное, рассмеялась. Но она только улыбнулась Стиви и помахала ей на прощание рукой. Через час ее дежурство заканчивалось, и она уже думала о том, как вернется домой к мужу и детям. У Стиви, в отличие от сиделки, ни мужа, ни детей не было. У нее был бойфренд в Лос-Анджелесе и эта лежащая в коме женщина, которую она любила больше всех на свете. Стиви осталась бы с Кэрол и на ночь, но после долгих колебаний решила все же вернуться в отель, чтобы сохранить хоть немного сил на завтра. Сегодняшняя вахта у постели Кэрол вымотала ее до предела. Весь день Стиви разговаривала с подругой: сначала она лишь подбадривала ее, стесняясь присутствия остальных, но, как только все уехали, решила обратиться к Кэрол с настоящей речью, надеясь, что это сработает. Вреда, во всяком случае, от этого быть не могло.

Наконец Стиви вышла на улицу, остановила такси и, забравшись внутрь, откинула голову на спинку сиденья. Час был довольно поздний, но папарацци все еще крутились у входа в отель, надеясь заснять кого-то из детей Кэрол. Кроме того, как Стиви узнала еще утром, сегодня в «Ритц» должен был прибыть сам Харрисон Форд с семьей. Завтра в отеле ждали Мадонну. По каким-то причинам обе знаменитости решили провести День благодарения в Париже, и местная пресса пребывала в состоянии лихорадочного возбуждения.

В отличие от Мадонны, приезд родственников Кэрол в столицу Франции был вынужденным, поэтому и настроение у них было далеко не праздничным. К счастью, Стиви заранее подумала об этом и успела договориться с ресторанной службой, которая должна была организовать для них в честь Дня благодарения настоящий праздничный ужин в отдельном кабинете. Это оказалось непросто: к примеру, алтейный сироп для сладкого картофеля во Франции найти было невозможно, но Стиви решила и эту проблему. Она позвонила в Лос-Анджелес своему другу Алану и попросила прислать недостающие ингредиенты срочной почтой «Федерал экспресс». Алан, который тоже переживал за Кэрол и желая ей скорейшего выздоровления, сразу же исполнил эту просьбу. Он вообще был неплохим парнем, но Стиви никак не могла представить себя его женой. «Этой картине не хватает жизненной достоверности», — частенько иронизировала она, повторяя слова одного продюсера, у которого когда-то снималась Кэрол. Это, однако, не означало, что у Стиви был на примете кто-то другой; просто она всегда ставила свою работу у Кэрол на первое место. А сейчас, когда подруга нуждалась в ее помощи больше чем когда-либо, Стиви и вовсе считала себя не вправе думать о личном.

Вернувшись в отель, Стиви обнаружила, что отдых действительно пошел Джейсону и молодежи на пользу. Во всяком случае, они уже не выглядели такими угнетенными и подавленными, как раньше, и даже согласились поужинать не в номере, а в главном ресторане отеля, носившем название «Эспадон». Это оказалось на редкость приятное, хотя и многолюдное место, к тому же еда там была выше всяких похвал. Сама Стиви, впрочем, в ресторан не пошла. Вместо этого она отправилась в массажный кабинет, заказала в коридорной службе суп с гренками и легла в постель, не без удовольствия вспоминая, как горячо и искренне Джейсон и дети благодарили ее за то, что она дала им возможность отдохнуть и развеяться. Как выяснилось, они выполнили почти всю намеченную для них программу и, как сказал Энтони, снова почувствовали себя людьми. Под действием нервного возбуждения Хлоя купила шесть пар туфель и вечернее платье от «Сен-Лорана». Джейсон тоже не устоял и, пока Хлоя обходила бутики, приобрел у «Эрме» две пары туфель «Джон Лоббс», о чем впоследствии рассказывал Стиви с легким недоумением в голосе. Даже Энтони, который терпеть не мог магазины, купил себе четыре рубашки. Кроме того, он и Джейсон приобрели себе кое-что из одежды; с собой они почти ничего не захватили и сейчас очень нуждались в джинсах и свитерах, в которых было удобнее находиться в больнице. После плавания и сеанса массажа оба чувствовали себя на редкость посвежевшими; кроме того, Джейсон ухитрился обыграть сына в сквош, что нечасто случалось в последнее время.

Словом, вопреки печальным обстоятельствам, приведшим их в Париж, все трое провели довольно приятный вечер — и все благодаря Стиви, ее практицизму и неиссякаемому оптимизму, о чем они сказали ей, как только она вернулась. Их благодарность пробудила в душе Стиви теплые чувства; что ни говори, а похвалы были ей приятны. С тем она и заснула — довольно рано, так как устала больше остальных.

В шесть часов утра Стиви разбудил телефонный звонок. Услышав его, она так испугалась, что чуть не уронила аппарат. Звонок в столь ранний час мог означать только одно. Дрожащими руками она сняла трубку.

— Алло?

Это был Джейсон. Несколько минут назад ему позвонил дежурный врач и напугал его чуть не до полусмерти.

— О господи… Что он сказал? — Со сна Стиви плохо соображала, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вникнуть в смысл его слов. — Что-то случилось?

— Да, случилось… — Джейсон то ли вздохнул, то ли всхлипнул. — Кэрол… Она пришла в себя. Она не говорит, но она открыла глаза и кивнула.

— Боже мой! — Стиви повторила это несколько раз — ничего другого она все равно сказать не могла. Услышав звонок, она решила, что случилось самое страшное, и теперь никак не могла прийти в себя.

— Я сейчас еду к ней, — сказал Джейсон. — Если хочешь, поедем вместе. Ребят я пока будить не хочу — не стоит прежде времени пробуждать в них надежды. Сначала нужно убедиться, что Кэрол…

— Я еду с тобой. Мне нужно пять минут, чтобы одеться… — Она неожиданно рассмеялась. — Слава богу, она меня услышала!

На самом деле Стиви вовсе не думала, будто это чудо совершил ее многочасовой монолог. Время, крепкий организм Кэрол и Божественное Провидение — вот что помогло ее любимой подруге очнуться. Слова же — это только слова; впрочем, кто знает?!

— Что ты ей сказала? — поинтересовался Джейсон. Он уж было потерял надежду, когда выслушал вердикт врачей, и вот — на тебе! Не прошло и суток, как Кэрол вышла из комы.

— Я сказала, что она должна перестать лениться, — ответила Стиви, не замечая катившихся по ее лицу слез облегчения. — Что у нее много работы и что она должна написать книгу. Что-то вроде этого…

— Это была прекрасная идея. — Джейсон рассмеялся. — Жаль, она не пришла тебе в голову раньше. Должно быть, Кэрол стало стыдно, и вот результат!

— Хорошо бы так, но я думаю, она сама справилась, — ответила Стиви, думая о том, какой прекрасный подарок к Дню благодарения преподнесла им всем Кэрол.

— Хорошо, одевайся, через пять минут я к тебе зайду, — сказал Джейсон и положил трубку. К этому моменту Стиви успела надеть джинсы и свитер, натянуть ковбойские сапоги и накинуть на плечи теплое пальто. Пару лет назад она купила их в магазине поношенных вещей, чтобы работать в саду, но они неожиданно оказались очень удобными. Стиви часто называла их своими «счастливыми ботинками», и не ошиблась. Вчера она тоже была в них.

В такси по пути в больницу Джейсон и Стиви с волнением обсуждали удивительную новость. Обоим не терпелось поскорее увидеть Кэрол. Джейсон, правда, напомнил Стиви, что Кэрол пока не говорит и что может пройти еще несколько дней, прежде чем к ней вернется речь. Сам он, однако, не считал это сколько-нибудь серьезной проблемой. Главное, Кэрол вышла из комы и теперь обязательно пойдет на поправку.

В больнице было тихо и безлюдно. Только в коридоре перед палатой Кэрол сидел на стуле охранник. Увидев Стиви и Джейсона, он сразу пропустил их внутрь, решив, что их столь ранний приезд означает что-то не слишком хорошее. Но он ошибался. Это холодное и ясное парижское утро было, наверное, самым счастливым в жизни Стиви, да и Джейсон мог сравнить его разве что с днями, когда появились на свет их с Кэрол дети. То, что произошло сегодня, тоже было сродни второму рождению. Кэрол очнулась!

Когда они вошли, Кэрол лежала на кровати и смотрела в потолок широко открытыми глазами. Здесь же были дежурный ординатор и лечащий врач Кэрол. Она только что приехала — ординатор позвонил ей первой. Увидев Стиви и Джейсона, она приветливо улыбнулась, потом снова повернулась к своей пациентке и заговорила с ней по-английски. Взгляд Кэрол переместился; она посмотрела на доктора, но ничего не ответила. Она вообще не издала ни звука и не улыбнулась, но, когда врач попросила пожать ей руку, пальцы Кэрол чуть заметно дрогнули.

Потом Кэрол перевела взгляд на Джейсона и Стиви, но выражение ее лица не изменилось. Выступив вперед, Стиви заговорила с ней так, словно она была прежней Кэрол, а Джейсон наклонился и поцеловал в лоб, но и это не вызвало никакой реакции. Минут через пять глаза Кэрол снова закрылись, и она уснула, а врач, Джейсон и Стиви вышли в коридор, чтобы поговорить.

— Почему она не реагирует?! — с тревогой воскликнул Джейсон, поворачиваясь к врачу. Стиви тоже была обеспокоена, но молчала, решив, что на сегодняшний день они и так получили гораздо больше, чем рассчитывали.

— Это только начало, — ответила доктор. — Она еще не различает лиц. Не исключено, что она частично потеряла память, ведь у нее пострадали кора головного мозга и гиппокамп, а именно там находятся запоминающие центры. Какой объем памяти утрачен, сказать пока нельзя. При удачном стечении обстоятельств функции мозга восстановятся полностью, и память вернется, но на это потребуется время — много времени. Пока же ей придется многому учиться заново. Есть, ходить, говорить — ничего этого она пока не умеет. Ее мозг слишком долго был сдавлен образовавшейся гематомой, но шансы у нее есть. И я бы сказала — довольно неплохие шансы.

Врач говорила с необычным для нее воодушевлением. Очевидно, она уже не рассчитывала, что Кэрол когда-нибудь придет в себя, и Джейсон невольно подумал, насколько верна старая истина: чудеса случаются, когда меньше всего их ожидаешь.

Доктор повернулась к Стиви и улыбнулась:

— Вы молодчина, Стиви. Сестра сказала мне, что вчера вечером вы несколько часов разговаривали с мадемуазель Барбер. Думаю, это сыграло свою роль. Многие врачи считают, что при определенных условиях человек в коме может услышать, что ему говорят, и отреагировать сознательным усилием воли.

— Мне кажется, Кэрол проснулась, потому что достаточно для этого окрепла, — возразила Стиви. — Ей пора было прийти в себя, вот она и очнулась.

Давно пора, подумала она про себя. Все-таки три недели были слишком большим сроком как для Кэрол, так и для ее близких. Особенно для близких, поскольку сама Кэрол вряд ли сознавала, что с ней происходит. Они же постоянно боялись потерять ее, причем, возможно, смерть была не худшим исходом. Одним словом, прошедшие недели были самыми тяжелыми в жизни Стиви, и она была рада, что самое трудное осталось позади.

— Сегодня мы сделаем компьютерное сканирование и магниторезонансное исследование головы; кроме того, я приглашу специалиста-логопеда, чтобы он проверил ее реакции. Не исключено, что мадемуазель Барбер просто забыла некоторые слова; в этом случае речь быстро восстановится, нужно только немного ее подтолкнуть. Главное, пригласить квалифицированного специалиста, — добавила врач. Стиви уже сказала ей, что Кэрол неплохо говорит по-французски, но врач считала, что работать с нею должен английский или американский логопед. Только в этом случае Кэрол может быстрее восстановить речь.

— Я могла бы попробовать, если бы кто-нибудь объяснил мне, что и как нужно делать, — предложила Стиви. Она не считала, что справится с задачей лучше специалиста, просто ей не терпелось скорее начать обучение Кэрол.

Врач снова улыбнулась.

— Вы прекрасно поработали вчера вечером, — сказала она, и это был не просто комплимент или проявление французской галантности. Молодая женщина и в самом деле не могла бы сказать, что же разбудило Кэрол на самом деле.

Потом Стиви и Джейсон отправились в отель, чтобы сообщить новости детям. Энтони и Хлоя еще спали, и их первая реакция была такой же, как у Стиви: они испугались, что случилось что-то ужасное. В их глазах была паника, в голосе звучали истерические нотки.

— Что с мамой?! — воскликнул Энтони, протирая глаза. Ему уже исполнилось двадцать шесть, и он был самостоятельным, взрослым мужчиной, но Кэрол по-прежнему оставалась для него мамой и даже мамочкой.

— Успокойся, все хорошо. Кэрол пришла в себя! — воскликнул Джейсон и, не сдержавшись, заплакал. — Она открыла глаза, представляешь? Скоро, скоро она совсем поправится…

Голос его задрожал, глаза Энтони тоже увлажнились, и он с трудом подавил подкатившееся к горлу рыдание. Никто из них не знал, когда настанет это «скоро», однако в эти минуты главным было другое. Кэрол не умерла, Кэрол вышла из комы. И для нее, и для них это было как новое рождение.

Узнав, что Кэрол открыла глаза, Хлоя, то смеясь, то плача, закружилась по комнате, а потом обхватила отца за шею. Доля объятий досталась и Стиви, и Энтони. Хлоя словно ожила и снова счастлива.

За завтраком все четверо смеялись и оживленно болтали, а в десять часов отправились в больницу. К этому времени Кэрол проснулась — на этот раз после самого обычного сна — и взглянула на вошедших с куда большим интересом.

— Привет, мам! — жизнерадостно поздоровалась Хлоя, подходя к кровати, чтобы поцеловать мать. Кэрол, однако, никак не отреагировала. Стиви даже показалось, что она несколько удивилась, но лицо Кэрол оставалось неподвижным, как маска, и только в глазах появилось какое-то странное выражение. Пластырь, закрывавший рану на скуле сняли, и на коже багровел свежее заживший шрам. Сейчас Стиви подумала, что Кэрол наверняка расстроится, когда его увидит, но до этого, во-первых, было еще далеко, а во-вторых, как сказал Джейсон, для чего-то же существует пластическая хирургия. Сами они давно привыкли к ее шраму и почти перестали его замечать, но сейчас он прочно завладел вниманием Стиви. Она буквально не могла оторвать от него взгляд, словно боясь взглянуть подруге в глаза и прочесть в них неприятную истину: Кэрол не узнавала самых близких людей!

Кэрол между тем продолжала следить за ними взглядом и даже чуть-чуть поворачивала голову, когда кто-то из них перемещался по палате. Это было обнадеживающим признаком, но, когда Энтони в свою очередь тоже поцеловал мать, во взгляде Кэрол появился новый вопрос. «Кто это?» — словно хотела она спросить.

Энтони сменил Джейсон, который взял Кэрол за руку, но и на него она не прореагировала. Стиви, которая стояла, прислонившись к стене, улыбнулась подруге, но та ее как будто и вовсе не заметила. Впрочем, не исключено было, что Кэрол еще не могла сфокусировать взгляд и разглядеть лицо человека, находящегося в нескольких шагах от нее.

— Мы все очень рады, — проговорил Джейсон и поперхнулся от волнения. Он по-прежнему держал бывшую жену за руку, и на губах его играла счастливая улыбка, но Кэрол скользнула пр нему ничего не выражающим взглядом. Потом губы ее дрогнули. Она была очень слаба, и ей потребовалось больше минуты, чтобы произнести единственное слово:

— …У-у-с-с-с-с-та-ла. Это прозвучало как вздох.

— Я знаю, что ты устала, дорогая, — нежно произнес Джейсон. — Ты очень, очень долго спала, но теперь…

— Я люблю тебя, мама! — вставила Хлоя, и Энтони эхом повторил ее слова.

Кэрол посмотрела на них, словно они говорили по-китайски, потом снова заговорила:

— П-пи-ить… — Слабой, трясущейся рукой она потянулась к чашке с водой, и сиделка поспешила напоить Кэрол. Эта сцена напомнила Стиви похожий эпизод из фильма «Сотворившая чудо», где главную роль сыграла великолепная Энн Бэнкрофт. «Все повторяется, и нет ничего нового под этими небесами», — всплыли в памяти Стиви строчки, и она чуть заметно пожала плечами. Что ж, по крайней мере, все движется в правильном направлении, что само по себе служит достаточным поводом для оптимизма, хотя Кэрол так и не обратилась ни к кому из них и никого не назвала по имени. Она только смотрела на них, как на совершенно посторонних людей, и молчала, и Джейсон с детьми явно растерялись. Ничего подобного они не ожидали.

Пробыв в больнице до обеда, они уехали в отель. Кэрол к этому времени явно устала. Она еще дважды просила пить, и теперь она произносила слова намного отчетливее, ее голос был совсем не похож на тот, какой у нее был прежде. Он был шелестящим, слабым, с сильной хрипотцой, которая, впрочем, могла появиться по еле того, как Кэрол несколько недель дышала при по мощи аппарата искусственного дыхания. Стиви, однако, не могла не отметить, что у Кэрол изменился не только голос. Глаза ее казались огромными на осунувшемся бледном лице, к тому же она сильно похудела, ведь у нее и раньше не было ни унции лишнего веса!

Все же, несмотря на худобу и болезненную, больничную бледность, Кэрол была по-прежнему красива. С таким лицом, как сейчас, она могла бы сыграть и Мими в «Богеме», и любую трагедийную роль. Стиви, впрочем, от души надеялась, что трагедия для них закончилась и больше не повторится.

После обеда Джейсон снова отправился в больницу, чтобы встретиться с врачами. Хлоя решила еще раз пройтись по магазинам. Настроение у нее было замечательным — еще бы, ведь ее мама вернулась, можно сказать, с того света. «Бутик-терапия» — называл эти походы Энтони. Он сам собирался провести пару часов в тренажерном зале. Все трое чувствовали себя намного лучше и не испытывали острого чувства вины от того, что занимаются привычными делами. Вечером они даже поужинали в «Вольтере» — любимом парижском ресторане Кэрол. Джейсон, который об этом хорошо знал, даже сказал, что это будет праздничный ужин в ее честь.

Лечащий врач Кэрол сообщила ему, что результаты МРТ-исследования внушают оптимизм. Самым замечательным было то, что исследования не показали сколько-нибудь серьезных повреждений мозга. Можно было надеяться, что проводимость соответствующих нейронных пучков рано или поздно восстановится в полном объеме. К сожалению, врачи пока не могли сказать, когда именно это произойдет. Как сказала врач, только время покажет, сможет ли Кэрол вернуться к обычной жизни. Она реагировала, когда с ней кто-то заговаривал, и сама произнесла несколько коротких слов, но они, к сожалению, относились только к ее физическому состоянию. Например, Кэрол сказала «Холодно!», когда сестра попыталась открыть окно, и «Ой!», когда у нее брали кровь на анализ и меняли капельницу, но это было практически все. Когда медсестра стала задавать ей вопросы, требующие более полного ответа, чем просто «да» или «нет», Кэрол не смогла ничего сказать и только с недоумением покачала головой, когда врач спросила, как ее имя. «Вас зовут Кэрол», — сказала доктор, но Кэрол только пожала плечами, словно собственное имя нисколько ее не интересовало. И даже когда дежурная сестра обращалась к ней по имени, Кэрол не отзывалась. «Раз она не смогла назвать свое имя, — сказала врач Джейсону, — вряд ли она вспомнит ваши. Больше того: я почти уверена, она понятия не имеет, кто вы такие. Она все забыла».

Джейсон, впрочем, решил пока не паниковать. «Со временем все вернется, все встанет на свои места», — уверенно сказал он Стиви. Как ей показалось, Джейсон не сомневался в скором выздоровлении своей бывшей жены. Сама Стиви, напротив, пыталась примириться с мыслью, что Кэрол, возможно, никогда не будет такой, как раньше. Да, она вышла из комы, но понадобятся еще недели, а может быть, месяцы и годы, прежде чем Кэрол снова станет собой. Да и произойдет ли это когда-нибудь?.. На этот вопрос ответа у Стиви не было.

Кто-то из персонала больницы, по-видимому, снова проболтался, так как на следующий день газеты сообщили о том, что Кэрол Барбер вышла из комы. На протяжении нескольких дней они регулярно сообщали, что ее состояние перестало быть «стабильно тяжелым», и вот — новое известие, почти сенсация, о которой не писал только ленивый. Для Стиви было совершенно очевидно, что среди медицинских сестер или даже врачей находится платный информатор, который получает хорошие деньги за любые новости, касающиеся Кэрол. Ничего необычного в этом, конечно, не было — в Соединенных Штатах подобная практика была распространена повсеместно, и все же Стиви это всегда казалось отвратительным. Она никак не могла согласиться с тем, что частная жизнь звезд является объектом пристального внимания разного рода любопытствующих бездельников и любителей сплетен. Конечно, она давно знала, что знаменитости не принадлежат себе, и все же ей казалось, что цена, которую они платят за свою известность, бывает порой непомерно высокой.

В статье, которую она прочла, содержались, помимо всего прочего, прозрачные намеки на то, что мозг Кэрол серьезно поврежден и что она может на всю жизнь остаться инвалидом. Писать подобное было сущим бесстыдством, зато фотография, вынесенная вместе со статьей на первую полосу, была на удивление хороша. Она была сделана десять лет назад, когда Кэрол была в самом расцвете. Даже сейчас, точнее — до теракта в тоннеле, Кэрол выглядела не хуже.

Как только стало известно, что Кэрол вышла из комы, к ней сразу явились представители полиции. Врач разрешила им поговорить с ней, но очень скоро полицейским стало ясно, что Кэрол мало что помнит о взрыве, как, впрочем, и обо всем остальном. Не получив от нее никаких новых сведений, полицейские удалились.

Джейсон и дети продолжали каждый день навещать Кэрол. Стиви тоже ездила с ними и каждый раз радовалась, видя, как растет словарный запас Кэрол. «Книга». «Одеяло». «Пить». «Нет». Пока это были самые простые слова, но их становилось все больше, и в них все чаще проскальзывали знакомые интонации. Как-то раз, когда медсестра пришла брать у Кэрол кровь на анализ, она отдернула руку и назвала медсестру «гадкой», заставив улыбнуться всех, кто при этом присутствовал. Впрочем, кровь у нее все же взяли, и Кэрол заплакала от боли, но тут же удивленно спросила: «Плакать?» Стиви пользовалась каждым удобным случаем, чтобы поговорить с ней, и с удовольствием замечала, что Кэрол все чаще начинает прислушиваться к ее словам. Порой она часами слушала болтовню Стиви, но сама молчала. Вскоре она уже садилась в кровати, но по-прежнему не могла связать и двух слов. Имен своих детей и бывшего мужа она тоже не помнила, и ко Дню благодарения, наступившему через три дня после ее пробуждения, стало совершенно ясно — она понятия не имеет, кто они такие. Это открытие потрясло всех, особенно Хлою.

— Мама смотрит на меня так, словно в первый paз видит! — со слезами в голосе воскликнула она, когда они с Джейсоном вышли из больницы, чтобы ехать в отель.

— Не волнуйся, дорогая, со временем она обязательно все вспомнит, — попытался утешить ее отец.

— Но вдруг она такой и останется? — В этих словах вырвавшихся у Хлои, выразился тайный страх, терзавший всех. До сих пор никто из них не осмеливался сказать об этом вслух. Хлоя первой заговорила о том, что тревожило всех.

— Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать! Мы покажем ее лучшим врачам, лучшим специалистам. Современная медицина способна творить чудеса, — уверенно сказал Джейсон.

Стиви промолчала. В глубине души она тоже беспокоилась. Как и раньше, она подолгу разговаривала с Кэрол на самые разные темы, но лицо ее подруги и хозяйки оставалось совершенно бесстрастным, а в глазах не мелькало ни малейшей искорки интереса. Никого из близких Кэрол по-прежнему не узнавала. Время от времени она, правда, улыбалась, но как-то не совсем впопад. Со стороны казалось, что улыбки и смех являются для нее чем-то новым и необычным. Стиви хорошо помнила, как Кэрол в первый раз рассмеялась — и тут же расплакалась, испугавшись незнакомых ощущений и эмоций. Все происходящее напоминало Стиви процесс обучения младенца — насколько она его себе представляла. Правда, Кэрол училась сравнительно быстро, но наверстывать ей предстояло много, и британский врач-логопед, который с ней работал, предупредил Стиви, что, если не случится чуда, на скорые результаты рассчитывать не стоит. Сам британец, впрочем, не давал Кэрол ни минуты отдыха в надежде, что ее речь восстановится достаточно быстро. Начал он с того, что заставил Кэрол много раз повторять свое собственное имя. Согласно его методике, сочетание знакомых звуков должно было вызвать в заторможенных речевых центрах что-то вроде цепной реакции, однако до сих пор этого не произошло.

Когда наступил День благодарения, Стиви с утра приехала в больницу, чтобы поздравить Кэрол, но вместо этого ей пришлось прочесть целую лекцию о том, чему посвящен этот праздник и почему его так чтят в Соединенных Штатах. Увы, выражение легкой заинтересованности появилось на лице Кэрол, только когда Стиви перешла к описанию праздничных блюд. Заметив это, Стиви постаралась как можно подробнее рассказать об индейке, сладком картофеле и суфле из алтея, рассчитывая, что Кэрол вспомнит вкус этих блюд. При этом она так увлеклась, что у нее самой потекли слюнки, но Кэрол никак не отреагировала.

— Индейка?.. — переспросила она таким тоном, словно слышала это слово впервые в жизни.

— Это такая птица. Сегодня мы будем есть ее на обед.

— Звучит отвратительно! — Кэрол скорчила такую гримасу, что Стиви рассмеялась.

— Дело не в этом. Это такая традиция, — сказала она.

— А перья? — поинтересовалась Кэрол, и Стиви поняла, что ее подруга вернулась к самым простым понятиям. Птицы имеют перья, и так далее… Впрочем, хорошо, что она вспомнила хотя бы это.

— Перья ощипывают, а тушку фаршируют яблоками или — иногда — курагой. — Стиви принялась объяснять, что такое курага. Кэрол с любопытством ее слушала.

— Трудно, — сказала она наконец, и ее глаза заблестели от слез. — Трудно слушать. Говорить тоже. Нет слов. Они где-то рядом, но я никак не могу сказать.

— Я знаю. — Стиви сочувственно кивнула. — Но ты не волнуйся, слова вернутся. Ты обязательно их вспомнишь. Знаешь, у меня появилась идея… — добавила она с воодушевлением. — Что, если тебе начать с ругательств? К чему тебе такие сложные слова, как «индейка», «фаршированный»? Ругательства, как правило, очень короткие и… С их помощью можно выразить все, что хочешь. Вот послушай: «черт», «на хрен», «в задницу».

— Плохие слова?

Стиви кивнула, и обе рассмеялись.

— В задницу! — с гордостью повторила Кэрол. — На хрен! Твою мать!.. — Она произносила ругательства с совершенно правильной интонацией, хотя понятия не имела, что они означают.

— У тебя отлично получается, — одобрила Стиви, с любовью глядя на Кэрол. Эту женщину она любила больше сестры, больше родной матери. Кроме нее, у Стиви не было на всем белом свете ни одного по-настоящему близкого человека.

— Имя? — спросила Кэрол и помрачнела. — Твое имя, — уточнила она с явным усилием. Логопед требовал, чтобы она старалась говорить хотя бы коротенькими предложениями, но у Кэрол это пока получалось не очень хорошо.

— Стиви. Стефани Морроу. Я у тебя работаю.

— Здесь?

— Нет, у тебя дома, в Лос-Анджелесе. Кроме того, мы подруги. — Непрошеные слезы обожгли ей глаза, и она добавила: — Я очень люблю тебя, Кэрол. И мне кажется — ты тоже меня любила.

— Хорошо, — выдохнула Кэрол. — Стиви. Стиви… — Она произнесла имя не спеша, словно пробовала на вкус. — Ты у меня работаешь. Мы подруги. Я тоже тебя люблю. — На сегодняшний день это была, пожалуй, ее самая длинная речь.

— Да, мы подруги. — Стиви хотела еще что-то добавить, но тут в палату вошел Джейсон, который хотел поцеловать Кэрол, перед тем как ехать в отель на праздничный ужин. Энтони и Хлоя остались в «Ритце»; утром они плавали, потом были в своем номере, а сейчас, наверное, приводили себя в порядок и одевались.

Увидев Джейсона, Кэрол улыбнулась.

— На хрен! — отчетливо проговорила она и добавила: — Задница!

У Джейсона вытянулось лицо. Повернувшись к Стиви, он вопросительно взглянул на нее. Ему показалось, что с Кэрол что-то случилось и она теряет разум, но Стиви успокоила его:

— Новые слова. Мисс Барбер учит новые слова.

— Вот оно в чем дело! — Джейсон тоже улыбнулся, хотя его улыбка все еще оставалась несколько напряженной. — Ну, эти словечки ей, несомненно, пригодятся.

Он рассмеялся и сел.

— Твое имя? — требовательно спросила Кэрол, и взгляд Джейсона снова затуманился. Он уже говорил ей, как его зовут и кто он такой, но она все забыла.

— Джейсон.

— Ты мой друг?

Джейсон немного поколебался, потом, видимо, собрав все свои внутренние силы, постарался ответить спокойно, почти небрежно, хотя ему и было очень грустно оттого, что Кэрол ничего не помнит из своего прошлого.

— Я… твой муж. Бывший муж. Мы были одной семьей, и у нас родилось двое детей — Энтони и Хлоя. Ты их уже видела — они приходили вчера.

— Дети? Где? — Кэрол беспомощно оглянулась. Джейсону понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, в чем дело.

— Они уже большие, взрослые. Энтони двадцать шесть лет, а Хлое — двадцать два, но все равно они — наши дети. Вчера они тебя навещали, помнишь? Мы все были здесь — я, они, Стиви. Хлоя живет в Лондоне, а Энтони — в Нью-Йорке. Он работает в моей фирме. Я тоже живу в Нью-Йорке. — Он старался говорить короткими, простыми фразами, но Стиви сразу почувствовала, что Кэрол не в состоянии усвоить столько информации сразу.

— А где я живу? С тобой?

— Нет. Ты живешь в Лос-Анджелесе. Мы с тобой развелись — уже довольно давно. Мы больше не муж и жена, — пояснил он на случай, если Кэрол не помнит, что такое развод.

— Почему? — Она пристально смотрела на него. Кэрол хотелось знать как можно больше, чтобы понять, кто она такая, и лучше разбираться в происходящем.

— Это долгая история. — Джейсон вздохнул. — Давай поговорим об этом в другой раз, хорошо? — Ему не хотелось рассказывать Кэрол ни о своем увлечении русской моделью, ни тем более о Шоне. И Джейсон, и Стиви считали, что Кэрол пока не следует об этом знать, коль скоро она даже не помнила, что дважды была замужем. И уж тем более не стоило рассказывать ей о том, что второго мужа она потеряла всего два года назад. — Словом, мы в разводе.

— Жаль, это плохо. — Кэрол нахмурилась. Можно было подумать, это слово пробудило в ее памяти какие-то неясные — и не слишком приятные — ассоциации. Стиви, впрочем, уже заметила, что какие-то слова и даже отвлеченные понятия Кэрол схватывала на лету, а какие-то оставались для нее тайной за семью печатями, даже несмотря на неоднократные и подробные объяснения. Подобная избирательность казалась Стиви любопытной, хотя о ее возможных причинах она не имела ни малейшего представления.

— Да, не очень хорошо, — согласился Джейсон. — Но я пришел к тебе по другому поводу… — И он тоже рассказал Кэрол о Дне благодарения и о том, какие блюда они будут есть вечером в ресторане.

— Слишком много еды, — резюмировала Кэрол, когда он закончил. — Стошнит.

Она явно повторяла слова сиделки или медсестры — в ее голосе даже появился французский акцент, и Джейсон рассмеялся. Он подумал, что Кэрол пытается шутить, и приободрился.

— Ты права, дорогая, но все равно это замечательный праздник. В этот день люди благодарят бога за все, что он для них сделал, — за все хорошее, доброе и прекрасное, а нам всем есть за что его благодарить. Ведь то, что ты сейчас сидишь и разговариваешь со мной, и есть самое настоящее божественное чудо! Мы очень любим тебя, Кэрол, — добавил он с нежностью. — И я очень счастлив, что мы снова месте. Я… — Джейсон жестом остановил Стиви, которая попыталась незаметно удалиться, чтобы дать им возможность побыть вдвоем. Никаких секретов друг от друга у них теперь не было, да и быть не могло.

— А я… я благодарю бога за вас обоих, — прошептала Кэрол, глядя на Джейсона и на Стиви. Она никак не могла запомнить, кто они такие, но они были так добры, так внимательны и заботливы… Она буквально физически ощущала их любовь, которая окутывала ее подобно теплому облаку.

Потом они еще некоторое время поговорили, и Кэрол вспомнила еще несколько слов, которые относились главным образом к празднику. Слова «тыквенный пирог» и «пирог с миндалем» всплыли в ее памяти как неизменные атрибуты Дня благодарения, но представить их себе она не могла. Стиви успела рассказать ей только про яблочный пирог — главным образом потому, что приготовить пироги с тыквой и орехами в ресторане отеля так и не взялись.

Наконец Стиви и Джейсон поднялись и стали одеваться.

— Сейчас мы поедем в отель, где нас ждут Энтони и Хлоя, — сказал Джейсон и, взяв руку Кэрол в свою, с нежностью взглянул на ее лицо. — Жаль, что ты не можешь быть вместе с нами.

При слове «отель» Кэрол сильно наморщила лоб, словно что-то вспоминая.

— В какой отель?

— В «Ритц». В этом отеле ты всегда останавливаешься, когда приезжаешь в Париж. Он нравится тебе больше других. Там действительно очень красиво и удобно, к тому же в ресторане нам обещали приготовить к сегодняшнему дню настоящую индейку по-американски. И сладкий картофель с алтеем.

— Наверное, это хороший отель, — с грустью сказала Кэрол. — Но я его не помню. Я не помню, кто я, кто ты, где я живу… Я забыла даже День благодарения и пироги. — В ее глазах снова заблестели слезы, и Стиви почувствовала, как от жалости у нее сжимается сердце. Джейсон тоже как-то подозрительно засопел.

— Ты обязательно все вспомнишь, — сказала Стиви. — Главное, не спеши, и у тебя все получится. Человеческая жизнь слишком длинна, чтобы вспомнить ее в несколько дней. Поэтому не надо торопиться… — Она ободряюще улыбнулась. — Не сомневаюсь, ты справишься! Обещаю тебе, все будет хорошо!

— А ты выполняешь свои обещания? — спросила Кэрол, глядя Стиви прямо в глаза. Она не помнила, как назывался ее отель, но знала, что такое «обещание».

— Всегда! — Стиви подняла руку, словно клялась, а потом перекрестилась двумя пальцами.

— Ты еще должна сказать: «Вот не сойти мне с этого места»! — вдруг выпалила Кэрол с гордостью и рассмеялась. — Я помню!

Стиви и Джейсон тоже засмеялись.

— Вот видишь, самое главное ты помнишь. А остальное придет со временем.

— Надеюсь, — кивнула Кэрол, и Джейсон поцеловал ее в лоб, а Стиви слегка сжала руку. — Желаю вам хорошо отпраздновать. Съешьте там побольше индейки за меня.

— Мы принесем тебе кусочек, — пообещал Джейсон. Он и дети действительно собирались навестить Кэрол после ужина.

— Еще раз с праздником, дорогая, — прошептала Стиви и тоже наклонилась, чтобы поцеловать Кэрол в щеку. Ей было немного неловко, поскольку для Кэрол она была посторонней, однако Стиви не смогла противиться возникшему в ней внезапному порыву.

Кэрол поймала ее руку и удержала в своей.

— Ты высокая, — сказала она, и Стиви улыбнулась.

— Что есть, то есть, — подтвердила она. Сегодня она надела туфли на каблуках и была даже выше Джейсона, а ведь в нем было целых шесть футов. — Ты, кстати, тоже высокая, хотя и не такая, как я. Ну, с Днем благодарения…

— На хрен!.. — отозвалась Кэрол, и обе рассмеялись. На этот раз Стиви заметила в глазах подруги озорные искорки и еще раз мысленно возблагодарила боги за его маленькие милости. Она была счастлива, что ее подруга жива, а после сегодняшнего дня ее надежды им то, что Кэрол снова станет собой и что хорошие времена еще вернутся, окрепли.

Джейсон к этому моменту уже вышел в коридор, и Стиви подмигнула Кэрол.

— Иди в задницу! — сказала она. — Это тоже очень хорошее выражение. Полезное.

— И ты иди туда же! — сказала она ясным, звонким голосом, и обе снова рассмеялись.

Потом Стиви послала Кэрол воздушный поцелуй и быстро вышла. Всю дорогу до отеля она думала о том, что ни ей, ни Кэрол даже привидеться не могло, что этот День благодарения они будут встречать именно так. И псе же сегодняшний праздник был одним из лучших в жизни Стиви.

Может быть, и в жизни Кэрол тоже.

Глава 7

То, что Мэтью приехал навестить Кэрол как раз в то время, когда ее семья и Стиви сидели в «Ритце» за праздничным столом, было чистым совпадением. Ему, правда, совсем не улыбалось столкнуться с ними в больнице, так что совпадение можно было считать удачным. Его появление в палате вызвало бы ненужные вопросы и еще больше осложнило жизнь ее родным, которые — особенно в первые дни, когда положение Кэрол было почти безнадежным, — были вне себя от беспокойства. Но как только Мэтью прочел в газетах, что она вышла из комы и чувствует себя лучше, он решил, что теперь должен обязательно ее увидеть. Быть может, это было не слишком разумно, но его желание оказалось столь сильным, что он просто не мог ему противиться.

Войдя в палату, Мэтью остановился в двух шагах от кровати Кэрол, глядя на нее, впитывая ее образ. Он еще не видел ее после того, как она пришла в себя, и его сердце сначала подпрыгнуло от радости, а потом болезненно сжалось от нехорошего предчувствия. Что-то было не так. В глазах Кэрол Мэтью не увидел ни тени узнавания. Это могло быть следствием черепно-мозговой травмы, да и с того момента, когда они виделись в последний раз, прошло слишком много времени. И все же Мэтью не мог поверить, что Кэрол его не помнит — ведь когда-то они значили друг для друга так много! Сам он узнал бы ее мгновенно даже через сто, через тысячу лет.

Заметив Мэтью, Кэрол повернулась к нему со смесью удивления и любопытства, какое испытывает каждый человек при виде незнакомца, каким-то образом попавшего к нему в комнату. Она была уверена, что никогда его раньше не видела. Высокий, широкоплечий, совершенно седой, но с молодыми, ярко-голубыми глазами, этот мужчина держался уверенно и властно, и она решила, что это новый врач.

Мэтью заговорил первым.

— Здравствуй, Кэрол, — сказал он по-английски, так как не был уверен, что после стольких лет Кэрол помнит французский.

— Добрый вечер. — Кэрол приветливо кивнула, а у Мэтью снова защемило в груди. Во взгляде ее по-прежнему не было ничего, кроме вежливого интереса, и он понял, что она его действительно не помнит. Совсем. А ведь когда-то…

— Возможно, я сильно изменился, — с трудом проговорил он. — Мы… давно не виделись. Я — Мэтью…. Мэтью де Белланкур.

И снова на лице Кэрол не отразилось никаких эмоций. Она лишь вежливо улыбнулась. После того как она выяснила, что не помнит ни своего бывшего мужа, ни даже детей, ее нисколько не удивляло, что и этот муж чина показался ей совершенно незнакомым.

— Вы врач? — спросила она, но Мэтью покачал головой.

— Вы мой друг? — Кэрол хорошо понимала, что, если бы этот человек не был ее другом, он бы к ней не пришел. «Мы знакомы?» — вот что подразумевал ее вопрос. Сама она ничего не помнила, поэтому ей приходилось полагаться на информацию, полученную от других. Но Мэтью ее вопрос заставил содрогнуться от боли. Стоило ему увидеть Кэрол, и любовь с новой силой вспыхнула в его сердце, однако для нее он был теперь совершенно посторонним человеком. Если она и испытывала к нему какие-то чувства до того, как прогремел едва не убивший ее взрыв, сейчас от них не осталось никакого следа.

— Да, да… Я твой друг. Очень близкий друг, Кэрол. Просто мы не виделись очень давно. — Мэтью уже понял, что Кэрол частично потеряла память, и не спешил сообщать ей все подробности. Ему не хотелось шокировать или даже оттолкнуть ее, рассказав о том, что происходило между ними когда-то. Кэрол была еще очень слаба; она выглядела такой худой и бледной, что он боялся хоть чем-то ее расстроить. Кроме того, в палате находилась дежурная сиделка, а Мэтью претило пускаться в откровения при посторонних. Он не знал, понимает ли сиделка по-английски, но рисковать все равно не хотел. Наконец, с его стороны было бы просто глупо раскрывать душу перед женщиной, которая его даже не помнила.

— Мы были знакомы, когда ты жила в Париже. Вот, это тебе… — По дороге он купил для Кэрол огромный букет роз и сейчас передал цветы сиделке.

— Я жила в Париже? — удивилась Кэрол. Для нее это было новостью — ни Стиви, ни Джейсон ни о чем подобном не упоминали. Впрочем, о своем прошлом она не знала почти ничего, и это служило для нее постоянным источником раздражения. — А когда? Когда это было? — От Джейсона Кэрол узнала, что когда-то она жила в Нью-Йорке, а потом переехала в Лос-Анджелес, но о Париже он не сказал ни слова.

— Пятнадцать лет назад. Даже больше… Ты прожила здесь почти два с половиной года.

— Вот как? — Кэрол задумчиво кивнула и некоторое время молча смотрела на него, не задавая никаких вопросов. Во взгляде этого человека было что-то смутно знакомое, отчего ее сердце учащенно забилось. Он принес ей какую-то весть, поняла Кэрол, но была ли эта весть доброй или нет, она не знала. Очевидно было одно: ее гость находится во власти сильнейшего нервного напряжения. Она чувствовала это, но не боялась. Нет, не боялась… Исходившие от него эмоции были скорее положительными, хотя подобрать им название Кэрол не могла.

— Как ты себя чувствуешь? — вежливо спросил Мэтью, решив, что сейчас куда безопаснее говорить не о прошлом, а о настоящем. Кэрол, однако, надолго задумалась, подыскивая подходящее слово, способное как можно точнее выразить то, что она испытывала. Этот человек держался уверенно и разговаривал с ней таким тоном, словно они и впрямь были давними друзьями. И у Кэрол действительно появилось ощущение, что она знает — должна знать — этого человека очень хорошо. И тем не менее она никак не могла его вспомнить. Кто он, родственник, друг, или он — как Джейсон?.. Пожалуй, последнее, но все-таки немного иначе, по-другому…

— Чувствую себя сбитой с толку, — медленно ответила она наконец. — Я многое позабыла. И слова, и людей. У меня двое детей, а я не помню… — При этих словах ее брови удивленно приподнялись, словно она сама не верила в то, что только что сказала. — Правда, они уже выросли, — добавила Кэрол. — Энтони и Хлоя, вот как их зовут! — Она улыбнулась, гордясь тем, что сумела запомнить их имена. Впрочем, то, что говорили ей Стиви, врачи или родственники, Кэрол усваивала без особого труда. Гораздо труднее было самой вспоминать вещи, которые она когда-то знала.

— Я их видел, — кивнул Мэтью. — Они были прекрасными детьми. Как и ты… — добавил он.

Кэрол действительно казалась ему такой же красивой, как пятнадцать лет назад. Время почти не тронуло ее; пожалуй, единственной черточкой, которой он не помнил, был розовый шрам на скуле, но сейчас он не стал поднимать эту тему. Шрам был совсем свежим, и Мэтью подумал: она могла получить его во время взрыва в тоннеле.

— Ты вспомнишь, — сказал он. — Воспоминания будут постепенно возвращаться, и в конце концов все встанет на свои места.

В ответ Кэрол кивнула, соглашаясь, но как-то не очень уверенно. В мозаике ее прошлого не хватало слишком многих фрагментов, и она понимала это куда лучше многих.

— А мы были… близкими друзьями? — спросила она задумчиво. Что-то по-прежнему не давало ей покоя, но Кэрол никак не удавалось понять, что же именно. Тщетно она напрягала память, пытаясь вспомнить хоть что-то об этом седом, голубоглазом мужчине, который пятнадцать лет назад был, наверное, настоящим красавцем. Увы, воспоминания о тех временах либо полностью исчезли, либо лежали слишком глубоко, куда она пока не могла добраться. На поверхности же Кэрол не нашла ничего подходящего.

— Да, очень близкими.

Некоторое время оба молчали, потом Мэтью приблизился к кровати Кэрол еще на полшага и осторожно взял ее руку в свою. Кэрол не возражала — она просто не знала, что делать.

— Я очень рад, что ты не… что тебе лучше, — сказал он, и Кэрол кивнула. Она знала, что то же самое чувствовали и остальные, однако его этот кивок, похоже, воодушевил.

— Я приезжал к тебе, когда ты лежала без сознания, — добавил Мэтью. — Это настоящее счастье, что ты пришла в себя. Тебе повезло, да и мне тоже… — Он покачал головой. — Мне очень не хватало тебя, Кэрол. Все эти пятнадцать лет я каждый день думал о тебе.

Кэрол очень хотелось спросить почему, но она не решилась. Все происходящее было слишком сложным, непонятным и немного пугающим. Нет, она боялась вовсе не Мэтью Белланкура, а того чувства, которое исходило от него и которому она никак не могла подобрать подходящего названия. Похоже, она все-таки ошиблась: Джейсон смотрел на нее совсем не так, не говоря уже о детях и Стиви. Во взгляде Мэтью то и дело проскальзывало нечто — какие-то искры, грозившие превратиться в бушующее пламя.

— С вашей стороны было очень любезно меня навестить, — проговорила она. В большинстве случаев Кэрол приходилось напрягать память, чтобы вспомнить подходящее слово, но эта готовая фраза пришла к ней сама.

— Можно мне приехать еще раз? — спросил Мэтью, и Кэрол машинально кивнула, хотя у нее не было уверенности, что она поступает правильно. В глубине души она чувствовала, что Мэтью был ей больше чем другом, но… Если они были женаты, то почему он об этом не сказал? Кем, чем он был для нее в ее прошлой жизни?

— Спасибо за цветы, мистер… Белланкур, — добавила она и снова поразилась тому, с какой легкостью выговорилась трудная для нее французская фамилия. — Они, э-э… красивые.

И Кэрол пристальнее всмотрелась в его лицо в поисках ответов, которые он не хотел облекать в слова.

— Ты тоже красивая, — ответил он, не выпуская ее руки. — Красивее, чем раньше. Сейчас ты выглядишь совсем как девочка.

Внезапная мысль молнией пронеслась в голове Кэрол. Как она раньше не подумала!..

— А… — начала она. — А вы знаете, сколько мне лет? Видите, я даже это забыла…

На лице Мэтью появилось удивленное выражение, но он справился с собой. Конечно, он знал, сколько ей лет. Для этого ему нужно было только прибавить пятнадцать к тридцати пяти — именно столько было Кэрол, когда они расстались. Сейчас ей было ровно пятьдесят, и, хотя Кэрол выглядела намного моложе, Мэтью не знал, стоит ли говорить ей об этом.

— Какая разница, сколько тебе лет? — проговорил он, пожимая плечами. — Ты еще молода, а вот мне… Мне уже шестьдесят восемь, и я почти старик.

На его лице отчетливо проступали прожитые годы, Мэтью все еще чувствовал себя молодым. И он действительно был молод душой и крепок духом. Ни один человек не сказал бы, что ему уже под семьдесят.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала Кэрол мягко, сама не заметив, как перешла на «ты». — А чем ты занимаешься? Ты ведь не врач, я полагаю? — Появление Мэтью настолько ее заинтриговало, что она сама не заметила, как разговорилась. Готовые фразы всплывали у нее в голове сами собой, и лишь в редких случаях она делала небольшую паузу, чтобы вспомнить подходящее слово. Если бы Стиви видела ее сейчас, она бы поразилась успехам, которые Кэрол сделала всего за несколько часов.

— Нет, — покачал головой Мэтью. — Я юрист. Адвокат, если точнее, — сказал он, и Кэрол кивнула. Она приняла Мэтью за врача только потому, что сама находилась в больнице. На самом же деле аккуратно подстриженные волосы, прекрасный костюм, белоснежная сорочка, строгий галстук, темно-серое элегантное пальто и дорогие очки без оправы сразу выдавали его принадлежность к адвокатскому племени. О том, что когда-то Мэтью был министром внутренних дел Франции, она, естественно, не помнила, а он ей не сказал, потому что это больше не имело никакого значения.

Пока Кэрол разглядывала его, Мэтью поднес кончики ее пальцев к губам и поцеловал. Ногти Кэрол вес еще были серо-желтыми после ушиба, но это его не остановило.

— Я к тебе еще приеду, — негромко сказал он. — А ты пока поправляйся. Я… я теперь все время думаю о тебе, — неожиданно добавил Мэтью, и Кэрол машинально кивнула, хотя эти слова удивили ее. «Почему он думает обо мне?» — недоумевала она. Каждый раз, когда в ее памяти обнаруживался очередной пробел, Кэрол испытывала приступ раздражения. Ей было неуютно чувствовать себя человеком, который не помнит своего прошлого, не помнит даже, сколько ему лет. Каждый, кто хоть что-то знал о ней, получал таким образом преимущество, а она… она чувствовала себя совершенно беспомощной.

— Спасибо, — ответила Кэрол, не зная, что еще сказать. Этот человек, который тоже владел частицей ее прошлого, вызывал в ней острый интерес, но она слишком устала, чтобы расспрашивать его о подробностях прямо сейчас.

Мэтью улыбнулся и, бережно опустив ее руку на одеяло, кивнул на прощание и вышел. Кэрол осталась в палате одна, но ненадолго. Минуту спустя в комнату вернулась сиделка, которая выходила выпить кофе. Она, конечно, узнала Мэтью де Белланкура, но не особенно удивилась. В конце концов, Кэрол Барбер была кинозвездой мирового уровня, а это означало, что в ее палате мог появиться не только бывший, но и действующий министр — и даже сам президент. От сиделки, впрочем, не укрылось, что Мэтью не просто хорошо знает Кэрол, но и питает к ней какие-то особенно теплые чувства. Сама Кэрол тоже это заметила и была озадачена, но припомнить, что связывало ее с недавним гостем, она не могла.

Какое-то время спустя в больницу приехали Джейсон, дети и Стиви. Все они были в приподнятом настроении, а Стиви к тому же привезла с собой целую сумку с едой — той, что и они ели за праздничным ужином в ресторане. Кэрол попробовала все (Стиви называла ей каждое блюдо) и сказала, что индейка ей не понравилась, а вот суфле было очень вкусным.

— Но мама, ты же терпеть не могла суфле из алтея! — удивилась Хлоя. — Ты всегда говорила, что это не еда, и никогда не разрешала нам его есть, когда мы были маленькими.

— И напрасно не разрешала, — возразила Кэрол. — Оно мне нравится. — Застенчиво улыбнувшись, она потянулась к дочери. — Ты уж прости меня, Хлоя, я просто забыла… Но я постараюсь, вспомнить. Правда! Хлоя кивнула, стараясь скрыть слезы.

— Ничего, мам… Мы все тебе расскажем. И потом, кое-что из того, что ты забыла, не так уж важно.

— Нет, важно, — возразила Кэрол. — Я должна знать все, что было со мной и с вами: что вы любите, а что нет, чем мы обычно занимались вместе, что ты делала, когда была маленькой девочкой…

Хлоя покачала головой.

— Ты и раньше этого не знала, потому что тебя никогда не было, — проговорила она по-детски обиженно. — Ты постоянно уезжала и… — Она осеклась, перехватив строгий взгляд отца. Джейсон считал, что сейчас говорить об этом не стоит, но было поздно.

— Куда это я уезжала? — удивилась Кэрол.

— Тебе приходилось… много работать, — ответила Хлоя, и Энтони, который, как и Джейсон, затаил дыхание, слегка расслабился. За свою жизнь он был свидетелем достаточного количества ссор между сестрой и матерью, и в большинстве случаев они начинались именно так. Хлоя упрекала мать в том, что она не уделяет ей достаточно внимания, а Кэрол это казалось несправедливым. Не хватает еще, подумал Энтони мрачно, чтобы старая история повторилась и сейчас. В какой-то момент ему показалось, что Хлоя готова высказан, матери все свои обиды, а это могло серьезно огорчить. Кэрол, которая была еще так уязвима. Подобный разговор мог повредить ее здоровью, к тому же было бы несправедливо обвинять ее в том, о чем она на данный момент не имела ни малейшего представления.

— Работать? А кем я работала? — Кэрол повернулась к Стиви, словно уже привыкла получать ответы на свои вопросы именно от нее. И дело было не только в том, что Стиви проводила с ней больше всего времени; Кэрол уже почувствовала, что между ними существует какая-то связь, какие-то давние и прочные отношения, и, хотя детали были ей по-прежнему неизвестны, она не сомневалась в том, что не ошиблась.

— Ты — актриса кино. Знаменитая актриса, — объяснила Стиви. — Тебя хорошо знают и любят во всем мире.

— Вот как?! — Кэрол, по-видимому, не очень хорошо представляла себе, чем занимаются актрисы и что такое кино. Куда больше ее заинтересовала последняя фраза Стиви. — Значит, у меня много друзей?

Энтони и Хлоя рассмеялись, а Джейсон кивнул:

— Да, дорогая, у тебя много друзей и поклонников но всех странах. Людям очень нравятся фильмы с твоим участием. Это и делает тебя суперзвездой… — Он лукаво улыбнулся. — Зря мы тебе сказали, теперь ты, того и гляди, зазнаешься!

— Как это… странно. — Кэрол продолжала сосредоточенно думать о чем-то своем, но остальные, обрадованные тем, что она вспомнила и использовала слово «странно», до сих пор отсутствовавшее в ее словаре, ничего не заметили.

— Ничего странного тут нет, — возразил Джейсон. — Просто ты — очень хорошая актриса. За свою жизнь ты снялась во множестве фильмов и завоевала несколько престижных наград — в том числе два «Оскара» и «Золотой глобус».

Джейсон упомянул о наградах Кэрол, не особенно рассчитывая, что она о них помнит. И если судить по выражению ее лица, для нее это действительно был пустой звук, но вот слово «фильм» было ей знакомо. Джейсону, похоже, удалось нащупать еще одно ключевое слово, способное потянуть за собой целую цепочку ассоциаций.

— Значит, многие люди меня хорошо знают и любят… — задумчиво повторила Кэрол и снова повернулась к дочери: — А как ты к этому относишься?

На несколько секунд Кэрол вдруг стала похожа на себя прежнюю, и все, кто был в комнате, затаили дыхание, ожидая ответа Хлои.

— Не очень хорошо, — шепотом ответила та. — Когда мы были маленькими, нам тебя очень не хватало.

Кэрол грустно вздохнула. Она все-таки огорчилась, это было заметно.

Энтони бросился спасать положение.

— Не говори глупости, Хло, — сказал он. — На самом деле было очень здорово знать, что наша мама — кинозвезда. В школе нам все завидовали, кроме того, мы постоянно ездили в разные интересные места и даже в другие страны. Наша мама была самая красивая… Ты и теперь красавица, — добавил он, вызвав у Кэрол слабую ответную улыбку. Энтони было не впервой выступать в роли миротворца: в детстве Хлоя постоянно требовала от матери внимания и заботы, что служило источником довольно серьезных трений между ними. Правда, с тех пор как Хлоя перебралась в Лондон, стало немного полегче, но даже тогда они либо ссорились по телефону, либо принимались выяснять отношения, когда она приезжала к матери на праздники или на каникулы.

Сейчас, похоже, назревал очередной скандал. Хлоя, как обычно, завелась на пустом месте; при этом ее, казалось, не особенно беспокоило, что Кэрол только недавно вышла из комы и вообще чудом осталась в живых.

— Для тебя, быть может, это и было «здорово», — запальчиво возразила она, — но для меня — нет. Понятно? — И она снова повернулась к Кэрол, которая молча ей улыбнулась и слегка пожала руку.

— Мне очень жаль, Хлоя, — сказала он. — Наверное, я действительно уделяла вам не слишком много внимания. Если бы я была маленькой девочкой, я бы тоже, наверное, хотела, чтобы моя мама всегда была рядом. — Тут ей в голову пришла еще одна важная мысль, и она так стремительно повернулась к Джейсону, что он даже вздрогнул.

— А у меня есть мать? — спросила Кэрол, и Джейсон отрицательно качнул головой.

Он, впрочем, был только рад возможности сменить тему. Хлоя, так и не избавившись, от своего детского эгоизма, могла еще больше огорчить мать, могла даже затеять ссору, а для Кэрол, учитывая состояние ее здоровья, это было небезопасно. К счастью, отношения между матерью и сыном были иными. В отличие от сестры Энтони никогда не требовал от Кэрол того, чего она не могла дать. Он искренне гордился матерью, одобрял се работу и старался не доставлять ей огорчений. Даже в детстве Энтони был намного самостоятельнее и самодостаточнее сестры.

— Ты говорила, что твоя мама умерла, когда тебе было два года, — ответил Джейсон. — А отец — когда тебе исполнилось восемнадцать.

«Значит, я сирота», — подумала Кэрол. Нужное слово вспомнилось с необыкновенной лёгкостью, и она несколько раз мысленно повторила его про себя.

— А где я выросла? — с любопытством спросила она. — В Лос-Анджелесе или…

— Ты выросла на ферме в штате Миссисипи, — сказал Джейсон. — Тебе было восемнадцать, когда тебя заметил один известный продюсер, заметил и привез из Нового Орлеана в Голливуд.

— А что я делала в Новом Орлеане? — удивилась Кэрол.

— Работала в аптеке. Многие молодые девушки начинают именно так, чтобы заработать деньги на учебу или просто на жизнь.

Кэрол кивнула. Ей очень хотелось как следует запомнить полученные сведения, но она решила, что сейчас у нее есть дело поважнее, и снова повернулась к Хлое. Собственное прошлое отступило куда-то; теперь Кэрол могла думать только о том, какую обиду она нанесла дочери много лет назад. Ей и в голову не могло прийти, что подобная забота о взаимоотношениях с Хлоей была для нее внове, но остальные сразу это заметили. И Джейсону, и даже Стиви казалось, что Кэрол вышла из комы другим человеком — не таким, каким она была раньше. Она изменилась, и, быть может, на всегда. Но делать какие-то заключения и выводы было еще рано. Кэрол начинала с чистого листа, и только от них зависело, что она узнает о себе, о своей жизни. Только что Хлоя со свойственными ей прямотой и максимализмом юности сообщила матери не слишком при ятную правду, и это всех встревожило. Но Стиви поду мала, что, быть может, это даже к лучшему. Кэрол, во всяком случае, отреагировала на упрек как взрослый разумный человек. Она хотела знать о себе все: и хорошее, и плохое. На карте ее прошлого оставалось еще чересчур много белых пятен, и Кэрол спешила заполним, пропуски.

— Мне правда очень жаль, что меня не было рядом, когда вы во мне нуждались, — сказала она, обращаясь к дочери. — И ты должна как можно подробнее рассказать мне о тех временах. Я хочу знать, что вы чувствовали… Быть может, я поздно спохватилась — вы оба выросли и не нуждаетесь в моем постоянном присутствии, но кое-что, я думаю, еще можно изменить. Я, во всяком случае, попытаюсь. — От столь длинной речи у Кэрол сбилось дыхание, и ей пришлось сделать паузу, чтобы перевести дух. — А сейчас?.. — спросила она после непродолжительного молчания. — Какие у нас отношения сейчас?

— Нормальные, — честно ответила Хлоя. — Я живу в Лондоне, а ты приезжаешь меня навестить, или я прилетаю к тебе на Рождество и на День благодарения. Впрочем, Лос-Анджелес мне не очень нравится. Лондон гораздо круче.

— Круче? — переспросила Кэрол. Стиви смотрела на нее с изумлением — ее подруга говорила бегло и почти без запинки.

— Красивее. Лучше. Интереснее, — «перевела» Хлоя.

— А где ты училась? Я имею в виду — после школы?..

— В Стэнфорде.

— Что это такое? — Название ничего не говорило Кэрол.

— Это один из лучших университетов, — подсказал Джейсон, и Кэрол кивнула.

— Я так и думала. Ведь ты дочь знаменитой актрисы! — сказала она, и на этот раз Хлоя улыбнулась вместе со всеми.

Они еще немного поговорили о более простых вещах, но стало заметно, что Кэрол трудно продолжать разговор. До сих пор ее поддерживало только возбуждение, вызванное обрушившимися на нее новыми впечатлениями, но сейчас наступала реакция. Язык у нее заплетался, слова путались, глаза закрывались сами собой. Заметив это, Джейсон решительно прервал разговор и предложил всем вернуться в отель.

Кэрол так устала, что даже не стала возражать. Попрощавшись с ней, Джейсон и дети вышли первыми, и только Стиви чуть-чуть задержалась.

— Ты делаешь успехи, — шепнула она, целуя подругу. — Скоро ты будешь говорить лучше нас. И Хлое ты ответила совершенно правильно. Она все еще на тебя дуется, хотя за столько лет ей пора бы справиться со своим эгоизмом.

— Ты должна все мне рассказать, — ответила Кэрол, с трудом ворочая языком. Глаза у нее закрывались сами собой, но она еще боролась. — Я слишком много забыла — даже собственную дочь.

— Обязательно расскажу, но не сегодня, — пообещала Стиви и вдруг заметила розы, стоявшие на полу в углу комнаты в большом стеклянном сосуде. Их было по меньшей мере две дюжины — больших, красных, на длинных стеблях. — А откуда здесь эти цветы? От кого они?

— Принес один француз. — От усталости Кэрол снова заговорила короткими фразами. — Я его не знаю. Он говорил, как его зовут, но я забыла. Еще он сказал — мы давние друзья.

— Странно… — протянула Стиви. — Охранник не должен никого к тебе пускать.

Действительно, кроме врачей и членов семьи, входить в палату никому не разрешалось, но ни один охранник не посмел бы остановить бывшего министра внутренних дел Франции. Впрочем, ни Стиви, ни Кэрол не подозревали об этом.

— Каждый может сказать, что он твой старый друг. Особенно журналисты, — продолжала Стиви. — Ну ничего, я поговорю с начальником отделения и потребую, чтобы охранник строже относился к своим обязанностям. В противном случае твои поклонники будут дневать и ночевать у тебя в палате. Внизу и так не пройти — столько они натащили букетов и сладостей.

В самом деле, каждый день в больницу доставляли огромное количество цветов и подарков, но Джейсон договорился с главврачом, чтобы их распределяли между персоналом и другими пациентами. Хранить их все равно не было никакой возможности — для этого могло понадобиться несколько комнат.

— Хотела бы я знать, кто этот таинственный француз… — задумчиво проговорила Стиви. — Ты его узнала?

Это был не самый принципиальный вопрос, но Стиви решила, что все равно должна его задать. Память возвращалась к Кэрол на удивление быстро, и не исключено было, что кое-что она уже в состоянии вспомнить.

— Нет, конечно, — ответила Кэрол. — Я забыла даже собственных детей, так почему я должна помнить его?

— Я только спросила, — поспешно ответила Стиви. — Ладно, завтра же поговорю с главврачом…

Она и раньше замечала кое-какие недостатки в работе охраны; например, когда дежурный охранник уходил на перерыв, его никто не сменял, и в это время в палату мог проникнуть кто угодно. Очевидно, что-то подобное произошло и на этот раз. Стиви твердо решила, что так оставлять это дело нельзя.

— Красивые цветы, — заметила она.

— Не беспокойся, он был очень любезен и пробыл совсем недолго. А еще он сказал, что знает моих детей, — припомнила Кэрол.

— Ну, сказать-то можно что угодно, — буркнула Стиви. Она была встревожена, но старалась не показывать этого, чтобы не напугать Кэрол. Журналисты, поклонники, любители автографов, просто любопытные… да мало ли кто еще мог появиться в палате?! Профессия звезды всегда была небезопасной. С другой стороны, руководство Ля Питье еще никогда не имело дел со звездами такого уровня и не представляло всех возможных осложнений. С самого начала Джейсон и Стиви хотели нанять профессиональных секьюрити, но главный врач убедил их, что в больнице есть собственная охрана, которой будет достаточно. Результат, как говорится, был налицо: стоило охраннику отлучиться, и в палате Кэрол тотчас появился какой-то неизвестный француз с цветами. Слава богу, если не с фотоаппаратом — меньше всего Стиви хотелось, чтобы кто-то сфотографировал Кэрол на больничной койке.

— До завтра, дорогая, — попрощалась она с подругой. — Отдыхай. Завтра мы снова с тобой поболтаем.

— Иди в задницу! — откликнулась Кэрол с лукавой улыбкой. В эти мгновения она была до того похожа на себя прежнюю, что Стиви почти поверила: все кончится хорошо.

Так хорошо, как она не смела и надеяться.

Глава 8

На следующий день Джейсон, Энтони и Хлоя с утра отправились в Лувр, а потом совершили набег на магазины. Они вернулись в отель, когда время ланча уже заканчивалось, и поэтому пообедали не в ресторане, а и баре на первом этаже. После обеда Джейсон и Энтони поднялись в номер, чтобы сделать несколько деловых звонков. Оба работали с важными контрактами и не могли упустить ни одного дня. К счастью, их клиенты с полным пониманием отнеслись к тому, что Джейсону и Энтони пришлось уехать в Париж — у Кэрол хватало поклонников даже в среде профессиональных финансистов. Кроме того, Джейсона с успехом замещали его партнеры, которым он давал необходимые советы и консультации. Правда, его отсутствие все равно сказывалось, однако и Джейсон, и Энтони рассчитывали, что по возвращении сумеют наверстать упущенное.

Время, когда ее отец и брат были заняты делами, Хлоя провела в бассейне, в косметическом и массажном кабинете. На работе ей пришлось взять отпуск за свой счет — впрочем, когда она рассказала, в чем дело, начальство пошло ей навстречу. Главный редактор даже сказал, что она может оставаться в Париже столько, сколько потребуется. И вот, после первых, наполненных тревогой и ожиданием в больнице дней, у Хлои появилось свободное время. Она решила этим воспользоваться, чтобы позвонить в Лондон молодому человеку, с которым познакомилась незадолго до несчастья с Кэрол и который ей очень нравился. Она рассказала о том, что случилось с ее матерью. Джейк — так звали молодого человека — очень обрадовался ее звонку и искренне сочувствовал ей. Он сказал, что скучает и хотел бы увидеть Хлою, как только она вернется в Лондон. Он сам собирался ей позвонить, но Хлоя его опередила. Потом они поговорили о последних лондонских новостях и попрощались. Он обещал позвонить Хлое в ближайшее время.

Пока близкие Кэрол занимались своими делами, Стиви поехала в больницу. Врачи, с которыми она предварительно посоветовалась, разрешили ей рассказать Кэрол все, что ей было известно о ее жизни. Очевидно, они надеялись, что те или иные подробности в рассказе Стиви сумеют сыграть роль своеобразного катализатора, способного вывести Кэрол из заторможенного состояния и оживить в памяти все, что она забыла. И Стиви готова была попробовать — ей только не хотелось нечаянно расстроить подругу упоминанием о каком-то печальном событии, которых в ее жизни хватало.

С собой Стиви захватила пару сандвичей. Устроившись на стуле напротив постели подруги, она достала один из них и приготовилась начать свой рассказ. Никакого особого плана у нее не было — Стиви заранее решила, что будет просто отвечать на вопросы, которых у Кэрол со вчерашнего дня наверняка накопилось немало. Стиви почему-то была уверена, что подруга продолжит расспрашивать ее о родителях, но ошиблась. Не успела Стиви доесть свой сандвич, как Кэрол спросила ее о своем разводе с Джейсоном. Тема была довольно опасная, к тому же об обстоятельствах развода Стиви знала совсем немного. Так она и сказала Кэрол.

— Это было очень давно, дорогая, — проговорила она, торопливо доедая сандвич и вытирая губы салфеткой. — Тогда я у тебя еще не работала, поэтому подробностей не знаю. Конечно, я слышала, что, пока ты снималась во Франции, Джейсон увлекся какой-то русской моделью и в конце концов женился на ней. Впрочем, вскоре после твоего возвращения в Штаты он с ней расстался. К этому времени я уже поступила к тебе на должность секретаря, но, поскольку я была человеком новым, ты не стала посвящать меня во все обстоятельства. Помню только, что после развода со своей русской — она, кстати, ободрала его как липку — Джейсон дважды приезжал к тебе мириться, но у него ничего не вышло. Ты была здорово на него сердита — вы все время ссорились по телефону из-за детей, и прошло почти два года, прежде чем ты более или менее успокоилась. В последние десять лет вы с Джейсоном были добрыми друзьями, но не более того.

Пока она рассказывала, Кэрол слушала ее, откинувшись на подушку и полуприкрыв глаза, и только пальцы ее рук то сплетались, то расплетались, свидетельствуя о неустанной работе мысли. Казалось, она лихорадочно роется в памяти в поисках не упомянутых Стиви деталей, но ничего не находит. Ее память оставалась по-прежнему пуста и темна.

— Так я не поняла, кто от кого ушел: он от меня или я от него? — спросила она наконец, оборвав Стиви на полуслове.

— Я не знаю, — терпеливо повторила Стиви. — Впрочем, ты можешь спросить об этом у самого Джейсона, когда он приедет. Мне известно только, что до этого вы были женаты десять лет и жили в Нью-Йорке. Потом ты уехала во Францию, чтобы сниматься в одной важной картине… Тогда-то все и произошло — развод, я имею в виду. После съемок ты даже не захотела возвращаться, а осталась с детьми во Франции. Два года ты прожила в Париже в очень милом маленьком особнячке, но потом все же вернулась в Штаты и почти сразу переехала из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. А еще через год ты продала свой парижский дом и…

— Откуда ты знаешь? — удивилась Кэрол. — Разве ты работала у меня, когда я жила в Париже?

Стиви сразу поняла, что подруга запуталась в датах и событиях — слишком много на нее обрушилось информации.

— Нет, просто я ездила с тобой, когда ты его продавала, — пояснила она. — Это, впрочем, не заняло много времени — два дня, не больше. Ты показала мне, что ты хотела сохранить, и сразу же улетела назад, а я задержалась, чтобы позаботиться об остальном. Помнится, тогда твой дом купили за очень большие деньги, но мне все равно его жалко: он был хотя и небольшим, но очень красивым и уютным. Восемнадцатый век, насколько я помню. Какие там были стенные панели, какой паркет, какие камины! Большие, до пола, окна выходили в сад… Но ты не захотела оставить его за собой — ты…

— А почему я так решила? — нахмурилась Кэрол. Ей очень хотелось вспомнить и эту страницу своей жизни, но она не могла, а Стиви слишком мало знала, чтобы ей помочь.

— Ты сказала, что Париж слишком далеко и что у тебя нет времени наведываться сюда. В то время ты действительно много работала — снималась то в одном, то в другом фильме, так что между ними не было даже «окошка» в несколько дней, и все же… все же у меня сложилось впечатление, что дело было не только в этом.

— А в чем же?

Стиви внимательно посмотрела на Кэрол.

— В том, что по какой-то причине тебе не хотелось сюда возвращаться. — Она могла бы добавить к сказанному еще кое-что, но не осмелилась.

— По какой причине?

— Не знаю… — Стиви умолкла. Прежняя Кэрол по лицу Стиви без труда бы догадалась, что та что-то скрывает. Но сейчас обмануть ее было легче, чем трехлетнего ребенка.

— Ты говорила, что тебе нужно проводить больше времени с детьми, особенно с Хлоей, Энтони был по старше и поспокойнее. И ты действительно старалась уделять им каждую свободную минуту, но Хлое этого было мало… — Вступив на знакомую почву, Стиви почувствовала себя увереннее. Энтони она впервые увидела одиннадцатилетним мальчиком, но он уже тогда был не по-детски великодушным, самостоятельным маленьким мужчиной. Он как будто понимал, насколько важна для Кэрол ее работа, и прощал ей и отсутствие, и беспрерывные съемки, и турне. У него было много друзей среди сверстников, с которыми он проводил время в играх и занятиях спортом, к тому же каждые каникулы Энтони с удовольствием летал в Нью-Йорк к отцу. В отличие от брата, Хлоя была слеплена из другого теста. Она требовала, чтобы мамочка постоянно находилась рядом, и, хотя Кэрол подчас буквально разрывалась между домом и съемками, Хлоя редко бывала удовлетворена. Каждый раз, когда мать шла ей на уступки, девочка требовала большего, и в конце концов Стиви утвердилась в мысли, что девочка капризна и эгоистична. Со временем, правда, Хлоя научилась держать себя в рамках, однако отношения между ней и Кэрол оставались натянутыми вплоть до того момента, когда она закончила учебу и уехала работать в Лондон. Только когда у нее появилась своя жизнь, она перестала требовать от матери повышенного внимания, хотя стоило им встретиться, как Хлоя снова начинала вести себя как избалованная маленькая девочка.

— Вчера она упрекнула меня, что я плохо о ней заботилась, — проговорила Кэрол медленно. — Это действительно так?

Лицо у нее стало озабоченным, и Стиви догадалась, что стояло за этим вопросом. Кэрол хотелось знать, каким человеком она была — добрым иди злым, мягким Или черствым. Узнать это теперь было, конечно страшно, но еще страшнее было не знать.

— И так, и не так, — честно ответила Стиви. — Наша Хло слишком любит быть в центре внимания, любит, чтобы все делалось исключительно для нее и по ее желанию. С другой стороны, когда она была маленькой, ты действительно очень много работала. Когда Хлоя появилась на свет, тебе было двадцать восемь лет, но ты уже успела завоевать широкую известность, и киностудии наперебой старались заполучить тебя. Я, правда, всего этого не видела: ты взяла меня на работу семь лет спустя, но я могу предположить, как развивались ваши отношения. Ты не жалела себя ради детей, а они — и и первую очередь Хлоя — ждали от тебя совсем другого. Конечно, ты брала их с собой при каждой возможности, нанимала им учителей и таскала по всему миру, если только съемки шли не в какой-нибудь экзотической стране, например, в Кении. Энтони, когда стал старше, перестал ездить с тобой — это мешало его учебе. Потом, уже при мне, когда и Хлоя перешла в старшие классы, ты больше не могла забирать и ее из школы посреди учебного года. Если для Энтони это было огромное облегчение — ему нравилось учиться, да и школьные преподаватели были недовольны, когда они отсутствовали, то Хлоя опять сочла себя обиженной.

У Стиви было еще одно объяснение: она подозревала, что Хлоя подсознательно хотела, чтобы у нее была такая мать, как, например, Стиви, которая проводила бы с девочкой больше времени, чем Кэрол. Но сейчас Стиви благоразумно предпочла об этом не говорить.

— Я знаю, — продолжала она, — как непросто быть знаменитостью и одновременно — хорошей матерью Но ты старалась изо всех сил и делала все, что могла. Ты проводила со своими детьми каждую свободную минуту. И в последнее время ты звонила им, навещала Энтони в Нью-Йорке, Хлою — в Лондоне, хотя дел у тебя меньше не стало. К сожалению, Хлоя не способна была ни понять, ни оценить подобную самоотверженность, и на твоем месте я бы не рассчитывала, что она поблагодарит тебя за все, что ты для нее сделала. А сделала ты немало — уж можешь мне поверить. Все дело в том, что Хлоя всегда требовала больше, чем ты могла ей дать.

— Почему?

Стиви пожала плечами:

— Этого я тебе объяснить не могу. Возможно, так уж она устроена. В принципе, Хлоя совсем не плохая девочка, просто она еще слишком молода и эгоистична. С годами, надеюсь, она многое поймет, на многое станет смотреть по-другому, и тогда, возможно, что-то изменится… — Стиви вздохнула. — И все равно мне больно видеть, как она осыпает тебя упреками. Это несправедливо! Хлоя ведет себя как ребенок, хотя ей давно пора было подрасти. — Стиви улыбнулась. — А вообще-то, честно говоря, ты ее избаловала. Эта маленькая паршивка всегда получала все, что хотела. Уж я-то знаю — ведь это я оплачиваю твои счета.

— С моей стороны это было неправильно, да? — серьезно проговорила Кэрол. После отдыха и ночного сна она говорила хорошо, легко находя слова, но события, происшедшие с ней когда-то, все еще скрывал плотный туман забвения. — Почему, как ты думаешь, я ее баловала?

— Главная причина — чувство вины. Кроме того, ты любила своих детей и старалась сделать им приятное. А Хлоя нередко злоупотребляла твоей щедростью. Сейчас она снова пытается сделать так, чтобы ты почувствовала себя виноватой — отчасти по привычке, отчасти потому, что совершенно искренне считает, будто в детстве недополучила твоего внимания и любви. Я иногда думаю, что ее идеал матери — это неработающая домохозяйка, которая только и делала бы, что возила ее в школу и из школы, кормила домашними обедами и ходила на школьные спектакли. Она, наверное, даже не помнит, что ты сама забирала ее из школы, если была в городе. А ведь ты не только снималась в кино, но и делала множество других важных дел.

— Каких именно? — поинтересовалась Кэрол. Слушая Стиви, она чувствовала себя немного странно, как будто речь шла не о ней, а о ком-то постороннем.

— Ты всегда активно участвовала в движении за права женщин. Ты ездила в слаборазвитые страны, выступала перед американским Сенатом и даже произносила речи в ООН. А главное — свои слова ты всегда подкрепляла делом, щедро тратя свои деньги на благотворительные цели. Лично меня это восхищает больше всего.

— А Хлоя? Она мною хоть немножко гордилась? — спросила Кэрол. Судя по тому, что она только что вы слушала, ничего подобного от дочери ожидать не приходилось.

Стиви не смогла покривить душой.

— Не думаю, — ответила она. — Ей никогда не нравилось то, что могло отнять у нее тебя… или твои деньги. Впрочем, даже сейчас Хлоя слишком молода и не способна думать ни о чем другом. Ну и, по совести сказать, ты действительно подолгу отсутствовала — даже в промежутках между съемками.

— Да, похоже, мне следовало почаще оставаться дома, — задумчиво произнесла Кэрол, гадая, как исправить совершенную ошибку и помириться с дочерью Может, ничто еще не потеряно окончательно? Она непременно попытается как-то возместить Хлое то, что та недополучила в детстве.

— В таком случае это была бы не ты, — сказала Стиви. — Тысяча и одно дело, не считая мелких поручений, — вот настоящая Кэрол Барбер, которую я всегда знала.

— А теперь? Разве теперь не так? — удивилась Кэрол.

— Слава богу, в последнее время ты немного сбавила обороты. — Стиви не особенно хотелось развивать эту тему, потому что в конце концов ей пришлось бы рассказать и о Шоне. Она не знала, готова ли Кэрол узнать, что совсем недавно она потеряла любимого человека, и справиться с потоком сильных чувств, который неминуемо бы вызвала подобная информация. В особенности если Кэрол вдруг сама вспомнит что-то сверх того, что могла сообщить ей Стиви.

— Вот как? А почему? Почему я сбавила обороты? — Кэрол озабоченно нахмурилась, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. — Я заболела?

— Нет, ты не заболела. Скорее — устала. Кроме того, ты стала намного разборчивее в отношении ролей, которые тебе предлагали. Только за последние полгода ты отвергла несколько предложений. — Стиви улыбнулась. — Откровенно коммерческие и развлекательные фильмы перестали тебя интересовать. Тебе хотелось играть только те роли, которые что-то значили бы для тебя лично или как-то перекликались с твоей собственной судьбой. Ты не раз говорила, что твоя героиня должна обладать твоим жизненным опытом, выражать твои мысли и взгляды. Ты даже решила написать книгу. Кстати, именно поэтому ты и отправилась в Париж. Ты сказала, что эта поездка поможет тебе глубже заглянуть в себя.

Стиви с горечью подумала о том, что вместо этого поездка в Париж лишила Кэрол такой возможности и едва не стоила ей жизни. Сама она была уверена: она еще долго будет жалеть о том, что не отговорила подругу от этого путешествия. Стиви любила Кэрол, восхищалась ею, и случившееся несчастье стало огромным потрясением для нее, от которого она все еще не могла оправиться.

— Я думаю, — добавила Стиви, — ты снова начнешь сниматься в кино, когда поправишься, и напишешь книгу, которую задумала. Ты говорила: это должен быть роман, художественное произведение, но я не сомневаюсь, что в нем будет достаточно много личного — твоих собственных переживаний, твоих мыслей — словом, сюжета твоей жизни, который знаешь только ты. Может быть, именно поэтому тебе было так непросто начать писать свою книгу.

— И это все? Больше не было никаких причин, которые мешали мне работать как прежде? — Взгляд Кэрол был невинным, как у младенца, и Стиви, на мгновение заподозрившая, что подруга знает больше, чем говорит, отогнала от себя эту мысль. И все равно ответить на этот вопрос ей было нелегко. Стиви долго мол чала, не зная, как поступить, но потом решила сказан, правду.

— Ты права. Была еще одна причина. — Она вздохнула. Ей все так же не хотелось рассказывать Кэрол о Шоне, но рано или поздно кто-нибудь все равно бы проговорился. Так пусть лучше это будет она, чем та же Хлоя.

— Ты снова вышла замуж, Кэрол. Твой второй мул был замечательным человеком.

— Был? Неужели мы снова развелись?! — воскликнула Кэрол с несчастным видом. Видимо, она посчитала, что два развода чересчур для одной женщины. Даже для очень знаменитой. Ей, к примеру, хватило того, что она узнала о своей жизни с Джейсоном.

— Нет, Кэрол, вы не развелись, — поспешно сказала Стиви. — Вы… — Она не знала, что говорить дальше. Как сообщить Кэрол, что она потеряла любимого человека и стала вдовой. — Вы не развелись, — повторила она. — Его звали Шон Кларк, и вы были женаты восемь лет — восемь прекрасных лет, — уточнила она, не зная, утешит ли это Кэрол или, наоборот, огорчит. — Ты вышла за него, когда тебе было сорок, а ему — тридцать пять. Шон был известным продюсером, но так уж сложилось, что вы никогда не работали вместе на одной картине. Своих детей у него не было, но он полюбил Энтони и Хлою, а они были без ума от него. Вы были счастливы вместе, но, к сожалению, три года назад Шон тяжело заболел, у него был рак печени. Больше года он лечился, но, к сожалению, безуспешно. Впрочем, мне кажется, Шон с самого начала знал, что обречен; как бы там ни было, он относился к своей болезни философски. «Чему быть, того не миновать», — он часто повторял эти слова, в которых были и смирение перед неизбежным, и достоинство, и мужество. Ему было очень тяжело, но он держался. Ты… — У Стиви вдруг перехватило горло, и она несколько раз сглотнула. — …Ты ухаживала за ним до самого конца. Два года назад он умер у тебя на руках. — Она снова сделала небольшую паузу, чтобы перевести дух. — Смерть Шона многое изменила. Ты начала путешествовать, часто навещала детей, задумала писать книгу. Тебе по-прежнему предлагали главные роли в фильмах лучших режиссеров, но ты отказывалась — говорила, что вернешься в кино только после того, как закончишь свой роман. И я уверена, что так и будет: ты напишешь книгу и снова начнешь сниматься. За последние два года ты стала взрослее, мудрее и… сильнее. — Так, во всяком случае, было до того как Кэрол оказалась в том злосчастном тоннеле. Она выжила, но никто пока не знал, каковы будут последствия психической и психологической травмы, которую перенесла Кэрол, очнувшись в незнакомом месте среди совершенно незнакомых людей и обнаружив, что потеряла самое главное: себя и свою прожитую жизнь.

— Прости, Кэрол, — сказала Стиви, увидев, как по щекам подруги катятся крупные слезы. — Прости меня. Я не хотела рассказывать тебе все это. Он был очень хорошим человеком.

— Я рада, что ты все мне рассказала, — ответила Кэрол, и ее голос, как ни странно, прозвучал твердо. — Страшно, что я лишилась близкого человека. Но еще страшнее, что я ничего об этом не помню. Я как будто потеряла все, что когда-то было мне дорого: мужа, друзей, детей. Всего за несколько дней я лишилась прошлого — я не помню лиц, событий, ощущений. Как мы жили с Джейсоном, как выглядел Шон, когда родились мои дети… Ничего этого я не знаю, и это, наверное, худшее из всего, что может случиться с человеком.

Для Кэрол это действительно было настоящим несчастьем, по сравнению с которым взрыв в тоннеле казался несчастьем меньшим. Об этом и предупреждал и врачи. Все, что Кэрол узнала от Стиви и остальных, казалось ей чем-то нереальным, случившимся не с ней, а с кем-то другим.

— Ты потеряла только Шона, — возразила Стиви, стараясь, чтобы ее слова звучали как можно убедительнее. — Все другие твои близкие по-прежнему живы п здоровы и любят тебя. Джейсон, дети, я… Да и твоя жизнь никуда не делась, хотя ты ее и не помнишь. Ничто на свете не исчезает бесследно. Когда-нибудь ты все вспомнишь, я в этом уверена, потому что целы нити, соединяющие тебя с самой жизнью. Твои родные…

— А я ведь даже не помнила, кем была для них, — перебила Кэрол с горечью. — И кем они были для меня… — Она уткнулась в поданный сиделкой платок. — Мой пароход пошел ко дну вместе со всем, что у меня было, и у меня не осталось ровным счетом ничего.

— Он не пошел ко дну! — горячо возразила Стиви. — Он просто заблудился в тумане, но, когда туман рассеется, ты увидишь, что твой пароход цел, и его груз — тоже. А если нет — не беда. Путешествовать без багажа всегда легче, чем таскать за собой сундуки и коробки со старым барахлом.

— А кто я для тебя? — спросила Кэрол, пристально глядя на Стиви. — Хозяйка, работодатель или… Что нас связывает? Как я к тебе отношусь? Нравится тебе у меня работать? Чем ты занимаешься, когда не работаешь на меня? Какая ты?

На самом деле Кэрол хотелось узнать, какой Стиви человек, а не просто выяснить, как ей следует держаться со своей секретаршей. Это действительно интересовало ее. Даже потеряв память, Кэрол осталась человеком тонко чувствующим, деликатным, небезразличным к малейшим нюансам отношений между собой и окружающими. Эта черта всегда нравилась Стиви, и сейчас она ответила на вопрос с полной откровенностью — тик, как было и всегда.

— Мне нравится моя работа, нравится работать именно у тебя. Честно говоря, я бы не променяла свою работу ни на какую другую, и не только из-за зарплаты ими возможности быть рядом со знаменитостью. Я разделяю взгляды, которых ты придерживаешься, поэтому мне очень приятно помогать тебе отстаивать твою точку зрения, писать для тебя речи и организовывать поездки в бедные страны. Кроме того, Кэрол, ты очень хороший человек — честный, цельный, сильный. И ты прекрасная мать, что бы ни говорила Хлоя. Не позволяй ей убедить тебя в обратном, потому что это будет неправильно. Я всегда любила твоих детей как своих, но я не могу не сказать: именно Хлоя доставляла тебе больше всего хлопот… — И Стиви сокрушенно покачала головой. Она и в самом деле очень переживала из-за того, что Хлоя не щадила мать, часто бывала с ней жестока, намеренно груба и осыпала упреками, которых Кэрол ни в коей мере не заслуживала. С точки зрения Стиви, Хлое следовало раз и навсегда похоронить прошлое, но, увы, это было выше ее сил. Во всяком случае — пока.

— Все-таки мне кажется, что Хлоя не так уж не права, — возразила Кэрол. — Но все равно спасибо, что хоть ты считаешь меня хорошим человеком. — Она глубоко вздохнула. — Ты даже не представляешь, как страшно не знать, что ты за человек, не помнить, как ты когда-то обошелся с близкими тебе людьми. Вряд ли я такая уж хорошая, как вы мне тут рассказываете, по-моему, вы меня просто жалеете. Кроме того, одно дело услышать, что с тобой когда-то было, и совсем другое помнить, знать это по собственному опыту. Жаль, что и столько позабыла!

Кэрол действительно было страшно. Ее нынешнее состояние напоминало стремительный полет в полной темноте, вслепую, без маяков и ориентиров — поле, который каждую секунду мог закончиться ударом о невидимую стену.

— Расскажи мне лучше о себе, — попросила Кэрол. — Ты замужем? У тебя есть семья?

— Я не замужем и никогда не была, — ответила Стиви. — И не собираюсь. Правда, у меня есть близкий друг, но… — Она ненадолго замолчала.

— Ты его любишь? — поинтересовалась Кэрол. Ей было важно узнать все о своих самых близких людях — о тех, кто год за годом был рядом, чтобы попытаться через них восстановить свое собственное «я».

— Иногда. — Стиви засмеялась. — Откровенно говоря, я сама не знаю, как я к нему отношусь. Именно поэтому я и не вышла за него, хотя он уже несколько раз делал мне предложение. Кроме того, я замужем за моей работой — так говорит мне Алан, хотя сам довольно часто уезжает в командировки — он журналист, — и это меня устраивает. — Она покачала головой. — Нет, я бы не назвала это любовью. Скорее это отношения, которые устраивают его и устраивают меня. Больше того: каждый раз, когда я пытаюсь вообразить себя его женой, мне хочется бежать куда глаза глядят. Да и сам брак меня нисколько не прельщает, коль скоро я не хочу иметь детей.

— А почему не хочешь?

— Потому что мне хватает тебя! — пошутила Стиви и тотчас снова посерьезнела. — Наверное, во мне, чего-то не хватает, какой-нибудь хромосомы. Я никогда не испытывала желания стать матерью — мне и без этого жилось неплохо. У меня есть кот, собака, работа, которую я люблю, парень, с которым я сплю, и мне этого достаточно. Незачем усложнять себе жизнь.

— А Алана устраивают такие отношения? — поинтересовалась Кэрол. Жизнь, которую описывала Стиви, казалась ей какой-то неполноценной, ущербной, но она никак не могла понять, в чем дело. Похоже, Стиви чего-то боялась, но старательно скрывала свой страх даже от самой себя.

— Пока да, а там… Кто его знает? Алан часто говорит, что хотел бы жениться на мне и завести детей, но со мной у него этот номер не пройдет, — честно призналась Стиви. — Я не хочу иметь ребенка — ни одного, ни дюжину. У меня самой было дерьмовое детство, и мне бы не хотелось, чтобы такая же судьба досталась моему сыну или дочери. Пусть я буду одинокой и независимой, но, по крайней мере, потом никто не сможет меня обвинить, что я сделала что-то не так. Посмотри на Хлою — ты была для нее отличной матерью, а она все равно предъявляет тебе какие-то претензии. Мне такого не нужно! Никаких детей — лучше уж завести кошку или собаку, животные — существа благодарные. Ну а если из-за этого я потеряю Алана, значит, так тому и быть. Ведь я с самого начала сказала ему, что не хочу иметь ребенка; тогда его это устраивало, что ж поделать, если теперь он передумал. Я понимаю — ему скоро сорок, и его время уходит, но это его проблема. В отличие от Алана я не прислушиваюсь к тому, как тикают мои биологические часы — у меня их просто нет. Я вы бросила их много лет назад — еще учась в колледже, я перевязала трубы. И сейчас не собираюсь ничего менять и брать ребенка из приюта — тоже. Моя жизнь нравится мне такой, какая она есть, и я не намерена ничего в ней менять!

Ее голос звучал уверенно и даже бодро, и Кэрол, которая слушала ее с напряженным вниманием, никак m могла решить, говорит ли это сама Стиви или это говорит ее страх.

— А что будет, если что-то случится со мной? — спросила она. — Что, если я умру? Нет, не так: что будет с тобой, когда я умру — я ведь старше тебя. За последние три недели я могла умереть каждую минуту — и что бы ты тогда делала?! — Кэрол покачала головой. — Нет, Стиви, не так уж хороша эта твоя позиция, если, кроме меня, у тебя ничего в жизни нет!

И это было правдой независимо оттого, готова была Стиви принять ее или нет.

— Абсолютно счастливых людей не бывает, каждый человек чего-нибудь да боится. Что испытывает женщина, когда умирает ее муж? Или ее ребенок? Или муж уходит к другой, а она остается одна? Рано или поздно всем нам приходится сталкиваться с подобным. Я могу умереть раньше тебя. Или ты вдруг сойдешь с ума, или уволишь меня, если я перепутаю какие-нибудь документы. Жизнь не дает никаких гарантий; напротив, она на каждом шагу подсовывает все новые возможности, и тогда приходится делать выбор. Нужно только быть честной с собой и твердо знать, чего ты на самом деле хочешь, вот и все. Что касается Алана… Я никогда его не обманывала, не притворялась, будто хочу иметь детей. Я с самого начала сказала ему, что не собираюсь за него замуж и что моя работа значит для меня все. Он мог уйти еще тогда, никто его не держал, но он остался. Наверное, надеялся, что я передумаю… — Стиви хмыкнула. — Но я не передумала и не передумаю. Для меня все осталось по-прежнему, а если ему что-то не нравится… Если он не готов принять условия игры, пусть проваливает. И вообще, зачем мучить себя и окружающих, зачем терпеть то, что тебе не по душе, если можешь найти то, что тебе нравится?

Бывает, правда, что разные люди оказываются вместе, но это, как правило, продолжается не слишком долго. Нечто подобное, я думаю, произошло и у вас с Джейсоном, иначе вы до сих пор оставались бы мужем и женой. С другой стороны, ничто не может длиться вечно; я это понимаю и принимаю, но главное, я не позволяю этому портить мне жизнь. К чему переживать, если так устроен мир?! Да, я готова признать, что ты и моя работа часто оттесняют Алана на второй план, но, когда он бывает увлечен каким-то своим сумасшедшим проектом, я тоже оказываюсь для него даже не на втором, а на третьем месте. Меня подобное положение устраивает, а вот насчет Алана — не уверена… Если же нет, я готова с ним попрощаться, хотя нам и было хорошо вместе. Я не ищу своего Прекрасного Принца, и мне не нужна волшебная, сказочная любовь! Мне нужно что-то земное, практичное, что-то, что устраивало бы и меня, и моего партнера. В конце концов, Алан — не моя собственность, да и я не хочу принадлежать ему, словно я — вещь. А брак для меня — это как раз одна из таких форм собственности. Вот такая у меня философия.

Стиви говорила с полной откровенностью, ничего не скрывая, как она привыкла. Она вообще никогда никому не лгала, в том числе и самой себе. Главной чертой ее характера был практический, трезвый подход ко всему на свете — к собственной жизни, к работе, к мужчинам. Именно это и делало ее надежной, верной подругой и отличным работником. Даже сейчас Кэрол была в состоянии это понять. Предельная искренность и честность были редкими и оттого драгоценными качествами.

Но сейчас Кэрол больше занимало другое.

— Скажи, Стиви, разве я тоже так думаю… думала. Ну, как ты только что сказала?..

— Нет, — ответила Стиви. — В чем-то мы с тобой действительно похожи — насколько мне известно, ты, как и я, никогда не изменяла себе и своим принципам. Например, когда после твоего возвращения из Парижа Джейсон решил вернуться к тебя, ты не приняла его обратно. С другой стороны, ты все же была более гибкой, более терпимой и склонной к компромиссам, чем я. Должно быть, поэтому брак с его сложной системой взаимных обязательств и обязанностей не кажется тебе игом, которое нужно поскорее сбросить. Несмотря на это, ты ни разу не пожертвовала принципами ради достижения какой-то своей выгоды. Когда ты во что-то веришь, ты бьешься до конца и не обращаешь внимания ни на трудности, ни на мнение окружающих. И это мне нравится в тебе больше всего. Ты умеешь защищать свою позицию — когда ты за что-то бьешься, тебя можно уничтожить, но нельзя победить, прости за высокий стиль. Это особенный дар, которым обладают, увы, немногие. А ведь именно идеалы и принципы делают человека человеком. Что ты представляешь собой как личность — вот единственное, что имеет значение. Все остальное — ерунда!

— Для меня очень важно знать, была ли я хорошей матерью своим детям, — негромко сказала Кэрол. Даже лишившись воспоминаний о прошлом, она инстинктивно чувствовала, что это тоже было важной гранью ее утраченной личности.

— Была, — подтвердила Стиви и уверенно кивнула.

— А вот я сомневаюсь. Мне, во всяком случае, кажется, что я в большом долгу перед Хлоей. Быть может, раньше я не могла этого заметить и понять, но теперь… — Кэрол чувствовала себя так, словно начинала жить заново, и ей хотелось лучше разобраться в себе, попытаться исправить совершенные ошибки. Человеку редко выпадает подобная возможность — в суете, в спешке, в рутине повседневности он обычно не замечает собственных промахов и метеором проносится по жизни, задевая и раня окружающих, и особенно самых близких. Кэрол полностью осознала это только теперь, когда у нее оказалось достаточно времени для размышлений, и хотела быть достойной этой возможности. Слава богу, хоть Энтони ни в чем ее не упрекал, хотя, возможно, он молчал из вежливости или сострадания. А может, мальчикам вообще не в такой степени нужна мать. Девочки больше тянутся к матерям, и Кэрол решила попытаться навести мосты через разделявшую их преграду. Правда, как это сделать, она пока не знала.

До самого вечера Стиви и Кэрол разговаривали о прошлом; первая вспоминала то одно, то другое событие, а вторая пыталась его запомнить и заодно дать ему собственную оценку. То, что у нее было двое детей и два мужа, Кэрол уже усвоила. Один ее муж умер; другой оставил ее ради молодой женщины, но вернулся. А она его не приняла, хотя, по словам Стиви, «была склонна к компромиссам» или, как определила это сама Кэрол, не любила конфликтов, которых можно было избежать. И внезапно она задала вопрос, который озадачил Стиви:

— Скажи, когда после съемок я жила в Париже, я с кем-нибудь встречалась?

Стиви внимательно посмотрела на Кэрол.

— Я не знаю точно, ведь я тогда у тебя не работала, — напомнила она. — Но мне кажется, кто-то у тебя был, и это закончилось не очень хорошо. Но это всего лишь мое предположение, — торопливо добавила она. — Ведь ты почти ничего не рассказывала мне о том времени. А когда мы приехали продавать дом, ты так торопилась вернуться в Штаты, словно бежала от каких-то неприятных воспоминаний. И еще у тебя было такое лицо, словно тебя что-то мучило. Нет, ты ни с кем в тот приезд не встречалась, только продиктовала мне инструкции, подписала документы и сразу же улетела в Лос-Анджелес. После этого у тебя в течение пяти лет не было никаких романов с мужчинами — серьезных, я имею в виду, и, только когда появился Шон, ты немного оттаяла. Нет, Кэрол, я не знаю, кто причинил тебе такую сильную боль, но мне почему-то кажется, что это был не Джейсон, хотя и он, конечно, внес свою лепту. Больше ничего я сказать, к сожалению, не могу — тогда я тебя еще совсем не знала и не смела расспрашивать о твоей личной жизни.

Кэрол кивнула. Она пожалела теперь о том, что не была откровенна со Стиви, а та не расспросила ее тогда. Сейчас бы эти сведения очень ей пригодились.

— Теперь, конечно, невозможно узнать, кто это был, — вздохнула Кэрол. — Если у меня и был в Париже любимый мужчина, я забыла его, как забыла все остальное. Впрочем, теперь это, наверное, уже не имеет значения — как-никак, пятнадцать лет прошло…

— Тогда ты была совсем молодой, — сказала Стиви. — Когда ты вернулась в Штаты, тебе было всего тридцать пять, а в сорок ты полюбила Шона. Конечно, до него у тебя были… увлечения, но ни одною них не продолжалось долго. Кроме того, мужчины, с которыми ты встречалась, не шли с ним ни в какое сравнение. Это были манекены, которые стоят в витринах. Нет, в эти пять лет ты думала в основном о детях и о своей работе. Мы даже прожили год в Нью-Йорке, где ты участвовала в нашумевшей бродвейской постановке. Это, кстати, был весьма неплохой год.

— Как жаль, что я ничего этого не помню, — горестно вздохнула Кэрол. Теперь она была уверена: воспоминания о прошлом не стерлись, а пребывают под спудом где-то глубоко в ее памяти, однако собственная неспособность извлечь их оттуда лишь усиливала ее недовольство собой.

— Ты вспомнишь. Обязательно вспомнишь! — убежденно сказала Стиви и вдруг рассмеялась. — Хочешь верь, хочешь — нет, но в моей жизни было много такого, что я бы хотела забыть, да не могу! Мое детство, к примеру, было сущим кошмаром. Мои отец и мать были алкоголиками, моя сестра забеременела в пятнадцать лет и оказалась в притоне для несовершеннолетних проституток. Первого ребенка она сдала в приют, потом родила еще двоих и тоже отдала на усыновление, заработала нервный срыв и в двадцать три года покончила с собой. Можешь себе представить, каково мне жилось с такими родственничками! Просто удивительно, что сама я осталась жива. Должно быть, именно поэтому слова «семья», «брак» до сих пор вызывают у меня отрицательные эмоции. Я не хочу снова сталкиваться с теми же проблемами, не хочу снова испытать горе и боль.

— Мне очень жаль, что тебе так не повезло, но семья — это не обязательно проблемы, — мягко сказала Кэрол. — Впрочем, я могу тебя понять: тебе действительно пришлось нелегко.

— Нелегко — не то слово! — горячо воскликнула Стиви. — Мне пришлось потратить на врачей целую кучу денег, чтобы избавиться от всех своих страхов и комплексов. К счастью, мне это удалось, но с тех пор я стараюсь уходить от проблем. Чем проще — тем лучше, таков мой девиз. Кто-то может сказать, что у меня, мол, нет своей жизни и что работа заменяет мне семью, но я только рада этому.

— Не представляю, что тебе так в ней нравится, — пожала плечами Кэрол. — Мне кажется, что работа помощницы и пресс-секретаря не такая уж прекрасная. Конечно, кино — это потрясающе интересно, это так увлекательно… Разводы, умирающие мужья, трагические парижские романы… Не так уж все это увлекательно и захватывающе, но ведь именно это и есть жизнь, от которой ты пытаешься убежать! Извини, конечно… — добавила она, спохватившись, что ее последние слова могли показаться Стиви обидными.

— Ничего страшного, — откликнулась Стиви. — В общем, ты совершенно права: от реальной жизни никуда не скроешься. Даже если ты знаменитость, тебе приходится иметь дело с тем же дерьмом, что и простым смертным. А может быть, даже с большим. К счастью, ты никогда не кичилась своей известностью. Напротив, ты держишься, пожалуй, чересчур скромно.

— Слава богу, хоть что-то положительное во мне есть! — улыбнулась Кэрол. — Кстати, а какие у меня отношения с религией?

— Я бы не сказала, что ты была особенно религиозна, — откровенно ответила Стиви. — Незадолго до смерти Шона и сразу после нее был период, когда ты зачастила в церковь, но, вообще говоря, ты бывала там редко. По воспитанию ты католичка, но в религии тебя привлекает не обрядовость, а духовная сторона. Чтобы быть хорошим человеком, необязательно каждое воскресенье ходить к мессе… вот ты и не ходила: Иными словами, твоя вера лучше всего выражается в твоих делах и поступках, а не в том, чтобы ходить на проповеди и читать молитвы.

Кэрол внимательно слушала Стиви. Подруга стала для нее своего рода зеркалом, в котором она видела то себя прежнюю, то себя нынешнюю.

— Когда меня выпишут из больницы, я обязательно пойду в церковь, — решительно сказала Кэрол. — Мне есть, за что поблагодарить бога.

— Мне тоже, — улыбнулась Стиви.

Потом она пожелала Кэрол спокойной ночи и, оставив подругу на попечение сиделок, отправилась в отель, чтобы еще раз подумать о том, о чем они говорили сегодня. Кэрол тоже хотелось поразмыслить над тем, что она узнала, но она слишком утомилась и заснула еще до того, как Стиви добралась до «Ритца». Восстанавливать по крупицам свою прошлую жизнь было очень нелегко, но Кэрол знала, что без этого не обойтись. Иначе она никогда не сможет снова стать собой.

Глава 9

В субботу после Дня благодарения дети и Джейсон пробыли у Кэрол недолго. Целый день накануне она слушала Стиви, задавала десятки вопросов о себе, о своей жизни, о близких и друзьях и совершенно вымоталась. Из вежливости Кэрол пыталась поддержать разговор, но Джейсон заметил, что ее глаза закрываются сами собой, и поспешил попрощаться. Она уснула, кажется, еще до того, как они вышли из палаты, и Стиви почувствовала себя виноватой. Подобное напряжение сил могло навредить Кэрол, но разве могла она молчать, когда ее подруга хотела узнать так много?

В воскресенье Хлоя и Энтони решили отправиться на море — в Довиль на северо-западе Франции. Они предложили Стиви поехать с ними, и после долгих колебаний она согласилась. Предложение было заманчивым, к тому же Джейсон хотел побыть наедине со своей бывшей женой. В субботу Кэрол целый день отдыхала и чувствовала себя прекрасно. Кроме того, у нее появилось немало вопросов, на которые мог ответить только Джейсон.

И вот Хлоя, Энтони и Стиви отправились в Довиль, а Джейсон приехал в больницу. Войдя в палату Кэрол, он поцеловал ее в щеку, придвинул стул поближе и сел. Сначала они поговорили о детях, о том, какими хорошими людьми они выросли. Джейсон рассказал, что Хлое очень нравится ее первая в жизни работа и что Энтони успешно работает в его фирме в Нью-Йорке и подает большие надежды. В этом, впрочем, Джейсон не видел ничего удивительного.

— Он всегда был отличным парнем, — с гордостью сказал Джейсон. — Умным, чутким, способным, ответственным и трудолюбивым. Даже в подростковом возрасте с ним не было никаких проблем — похоже, Энтони шагнул во взрослую жизнь прямо из детства, минуя опасный период. Он отлично учился, играл в баскетбол в университетской команде. Знаешь, Кэрол, он всегда очень тебя любил и до сих пор обожает. Энтони смотрел все твои фильмы по нескольку раз и обязательно водил на них своих друзей. Каждый год на свой день рождения он устраивал для гостей просмотр последней картины с твоим участием. Это была его идея — он очень гордился тобой. Наш сын принимает окружающий мир таким, каков он есть. Конечно, и в его жизни бывают сложности, но он умеет смотреть на них с иронией. Слава богу, у него есть чувство юмора. Оно очень помогает в жизни, если разобраться… Подобное отношение к жизни свойственно победителям, и Энтони действительно всегда оказывается на высоте положения. Странно, но я иногда думаю, что твоя занятость и частые отлучки сослужили ему хорошую службу. Благодаря этому он вырос самостоятельным и независимым. К сожалению, я не могу сказать того же о нашей дочери… Она была совсем маленькой, и ей тебя очень не хватало. Должно быть, поэтому она до сих пор не желает удовлетвориться тем, что у нее есть, а всегда хочет большего. И сколько бы она ни получала, ей всегда будет мало, тогда как Энтони умеет радоваться любой малости, словно это бог весть какое сокровище. Просто удивительно, какими разными бывают порой дети одних и тех же родителей…

— Значит, я действительно подолгу отсутствовала? — Кэрол решила перепроверить информацию Стиви.

— Случалось, и нередко, — честно ответил Джейсон. — Правда, ты всегда старалась брать с собой Хлою — забирала ее из школы, нанимала частного преподавателя. Ее учеба страдала, но я не возражал, думая, что для девочки полезно быть с матерью. К сожалению, из этого так ничего и не получилось, но причина, мне думается, не в тебе. Ты делала все, что могла, просто Хлоя всегда была слишком требовательна.

— Что ж, она имела на это право, — вздохнула Кэрол. — Вряд ли я могла постоянно сниматься и при этом быть хорошей матерью — это выше человеческих возможностей, как бы вы со Стиви ни убеждали меня в обратном.

Мысль о том, что из-за нее, из-за ее одержимости работой пострадала ее собственная дочь, не на шутку опечалила Кэрол. Джейсон это заметил и поспешил ее успокоить:

— Знаешь, по большому счету, ты справлялась. Прекрасно справлялась. Может быть, и были какие-то мелочи, но в целом… Лично я считаю, что ты была нашим детям не просто хорошей, а превосходной матерью!

— Как я могла быть превосходной матерью, когда моя дочь… наша дочь, — поправилась она с улыбкой, — была несчастна?

Джейсон взмахнул рукой, не соглашаясь с Кэрол.

— Ничего она не несчастна. Просто наша Хло очень любит, чтобы с ней все носились, но удовлетворять все ее требования и прихоти не хватит никаких сил. Кроме того, взрослый человек просто не имеет права бросить то, чем он занимался, и сосредоточиться исключительно на ребенке. — Он улыбнулся. — Нет, Кэрол, ты не должна чувствовать себя виноватой. Конечно, ты много работала, но и детям ты уделяла достаточно внимания — по крайней мере, в промежутках между съемками. Была, правда, пара лет примерно в то время, когда Киноакадемия присудила тебе одного за другим двух «Оскаров». Тогда ты снималась практически без перерывов, но все равно старалась брать детей с собой не только на натуру, но и на павильонные съемки. А когда тебе дали роль в этой французской эпопее, ты взяла их с собой в Париж. Поверь, Кэрол, все было бы гораздо хуже, если бы ты была врачом или адвокатом. Я знаю таких женщин — они есть и на Уолл-стрит. Они никогда не бывают со своими детьми, не ходят с ними на прогулки, да они практически дома-то не бывают. А ты все это делала — и многое другое тоже. И не твоя вина, что Хлоя на тебя дуется. Наверное, ей просто нужна была другая мать — такая, которая бы не работала, а сидела дома, пекла по воскресеньям пироги и возила ее в школу в очередь с другими родителями. Не знаю, быть может, кому-то это и нравится, но ты бы через неделю взвыла. Это и скучно, и…

— Не так уж скучно, — возразила Кэрол. — Я бы пошла на это, если б знала, что это нужно моей дочери. Кстати, почему я не ушла из кино, когда мы с тобой поженились? — Сейчас подобный шаг представлялся Кэрол и логичным, и разумным, но ей хотелось знать, что она думала об этом тогда.

— Ты? Ушла из кино? — Джейсон весело рассмеялся. — Дорогая моя, мне кажется, ты не представляешь, насколько ты знаменита, насколько востребована. Когда мы с тобой только познакомились, ты уже была восходящей звездой, и с каждым годом твоя известность только росла. Добиться подобного способен один человек из тысяч… даже сотен тысяч, и бросить все это было бы непростительной глупостью. Всего за несколько лет ты сделала блестящую карьеру, отказаться от которой означало бы предать свой талант, свое предназначение. К тому же ты не только играла в кино. В отличие от большинства так называемых звезд ты использовала свое имя и деньги, поддерживая идеи и общественные движения, которые были важны не только для тебя, но и для других людей. И даже несмотря на все это, ты оставалась хорошей матерью. Думаю, именно поэтому Энтони так тобой гордится. Как и все мы, впрочем… Что касается Хлои, то, мне кажется, она считала бы себя обделенной заботой и вниманием в любом случае. Так уж она устроена, и тут ты ничего не поделаешь. Мне иногда кажется, что, избрав подобную линию поведения, Хлоя как раз и получает то, что хочет. Одно совершенно бесспорно: ни у нее, ни у Энтони не было ни малейших оснований считать, будто мама их не любит.

— И все-таки мне было бы легче, если бы Хлоя изменила свое мнение обо мне. Она выглядит такой подавленной, когда вспоминает о своем детстве! — сокрушенно сказала Кэрол.

— Хлоя посещает психотерапевта. — Джейсон невольно понизил голос. — Уже почти год. Кое-какой прогресс определенно наметился, так что, я думаю, она справится. Быть может, несчастье, которое случилось с тобой, поможет ей в конце концов осознать, как ей повезло, что у нее есть ты.

Он пытался ее подбодрить, и Кэрол была благодарна ему за это. И все же, слушая Джейсона, она не переставала беспокоиться о своих уже взрослых детях. Она пыталась представить себе, что она может сделать для них в своем нынешнем положении. Быть может, подумала Кэрол, Хлоя будет рада, если она ненадолго приедет к ней в Лондон, когда поправится. Тогда дочь наверняка поймет, что небезразлична матери, что мама любит ее и хочет побыть с ней хотя бы пару недель.

Пожалуй, это была неплохая идея. Ни повернуть время вспять, ни переписать свою жизнь заново Кэрол не могла, но попытаться как-то изменить будущее, сделать его чуть более радостным и счастливым, было ей вполне по силам. Она была уверена: Хлоя считает себя обманутой, обделенной, но теперь у Кэрол появился шанс дать дочери то, что она недополучила раньше. Книга, которую она собиралась написать — при условии, что она вообще сможет вернуться к этой работе, — могла подождать. После того как Кэрол чудом осталась жива, ее приоритеты претерпели значительные изменения. Она получила последнее предупреждение и последнюю возможность сделать все как надо, исправить ошибки прошлого. И Кэрол ни за что не хотела упустить эту возможность.

Некоторое время Кэрол молчала, откинув голову на подушку и прикрыв глаза, — она хотела восстановить силы, прежде чем перейти к разговору о том, что волновало ее больше всего. Джейсон не решился нарушить возникшую тишину и молча, сидел рядом с ней на стуле.

— Ну а что случилось с нами? — наконец негромко проговорила Кэрол. Теперь она хотела выслушать его версию. Она еще не знала самой истории, она знала лишь ее конец, и был он совсем не счастливым. — Почему же мы развелись?

Джейсон откашлялся:

— Долго рассказывать, но если ты настаиваешь… — Он не знал, готова ли Кэрол выслушать все подробности, но она попросила, чтобы он ничего от нее не скрывал. Ей нужно было знать, кем они были друг для друга, какими были их отношения, почему они в конце концов расстались и как жили потом. Стиви могла сообщить ей что-то только о Шоне — о браке Кэрол с Джейсоном ей было известно только, что они были женаты десять лет, что они жили в Нью-Йорке и у них было двое детей. Об остальном Стиви не имела представления, а расспрашивать детей Кэрол не решилась бы и любом случае. Кроме того, они были тогда еще слишком малы и не могли знать всего.

— Я и сам до сих пор не совсем понимаю, что же произошло, — начал Джейсон. — Я много об этом думал, но… В то время у меня было что-то вроде кризиса среднего возраста: мне казалось, я ничего не достиг, ничего не добился, а ты тем временем становилась вес известнее, да и зарабатывала во много раз больше, чем я. Думаю, это была одна из главных причин, разрушивших наш брак. Именно одной из причин, потому что на самом деле все было гораздо сложнее. Поначалу, впрочем, все у нас было прекрасно. Когда мы поженились, ты уже была известной киноактрисой — двадцатидвухлетней, талантливой, ослепительно-красивой. Мне тогда был тридцать один год, но я уже пять лет проработал на Уолл-стрит и успел сколотить небольшое состояние. Свои средства я решил вложить в производство фильма. Большой прибыли от этого предприятия я не ждал, но я был молод, и мне хотелось приобщиться к миру искусства, а заодно — поближе познакомиться с красивыми девушками, которых в кино всегда больше, чем в любой другой отрасли шоу-бизнеса. И вот на одном приеме меня познакомили с Майклом Аппельзоном, который уже тогда был знаменитым продюсером и импресарио. Это ведь именно он в свое время открыл тебя и до сих пор остается твоим агентом, — добавил Джейсон, чтобы Кэрол восстановила в памяти и эту часть своей жизни. — Майкл как раз искал средства для очередного проекта. Он пригласил меня в Лос-Анджелес, я приехал, мы все обсудили, я подписал контракт — и встретил тебя.

Ты показалась мне прекраснейшей из женщин, каких я когда-либо видел и в жизни, и в кино. Ты была бесконечно мила, очень непосредственна и совсем не задирала нос. Каким-то образом тебе удалось сохранить твое южное, чуточку провинциальное обаяние,' хотя к этому моменту ты проработала в Голливуде уже четыре года. Очаровательное, невинное дитя и восходящая звезда — редкое и неотразимое сочетание. Казалось, слава и деньги нисколько не вскружили тебе голову. Ты по-прежнему оставалась порядочным, честным, отзывчивым человеком, словно только вчера покинула ферму своего отца в Миссисипи. Да, еще меня покорил твой южный акцент. Он ужасно мне нравился, но Майкл, к сожалению, довольно скоро отучил тебя от него. Честно говоря, мне до сих пор его не хватает — твой мягкий выговор очаровал меня с первого же произнесенного тобою слова… Короче говоря, я по уши влюбился, хотя ты была еще практически ребенком. А ты полюбила меня.

А вскоре начались съемки фильма, который я финансировал. Ты получила в нем главную роль, и я несколько раз прилетал в Голливуд только для того, чтобы взглянуть на тебя. Разумеется, это не осталось незамеченным, газеты стали писать нечто вроде: «Золотой мальчик» с Уолл-стрит помолвлен с самой популярной звездой Голливуда». И ты действительно была самой талантливой и красивой из всех голливудских актрис. Была и до сих пор остаешься, — добавил Джейсон великодушно. — Откровенно говоря, я долго не мог к этому привыкнуть. Бывало, я просыпался по ночам и щипал себя чуть не до крови, чтобы убедиться: это не сон, и я действительно помолвлен с самой Кэрол Барбер. Это была моя заветная мечта, и мне не верилось, что она наконец осуществилась.

Через шесть месяцев съемки закончились, и мы поженились. Сначала ты сомневалась — говорила, что, мол, еще слишком молода для брака, и, возможно, ты была права. Я стал тебя уговаривать, но ты честно сказала, что не готова оставить карьеру ради семейной жизни. Ты была на подъеме, тебе хотелось сниматься, а мне больше всего хотелось быть с тобой, поэтому я не стал возражать.

В один из свободных от съемок уик-эндов Майкл отвез нас на своем самолете в Вегас, и мы зарегистрировали наш брак. Свидетелями были Майкл и твоя подружка — хоть убей, не помню сейчас ее имени. Кажется, вы с ней какое-то время снимали вместе квартиру, но это неважно. Важно то, что ты была самой красивой невестой в мире. Свадебное платье в стиле тридцатых годов ты позаимствовала из реквизита к какой-то картине, оно тебе очень шло. В нем ты была похожа на королеву.

Медовый месяц мы провели в Мексике. Почти две недели мы прожили в лучшем отеле в Акапулько (это тоже устроил Майкл), а потом ты вернулась в Голливуд, где тебя ждала работа. В то время ты каждый год снималась в двух, а то и в трех картинах, что было неслыханно много. Киностудии буквально гонялись за тобой, ты отвергала и принимала сценарии, снималась со знаменитостями и получала астрономические гонорары. Я был потрясен — ты работала как заведенная, без перерывов, без выходных, и вскоре ты уже была звездой с мировым именем. От такого у кого угодно могла закружиться голова, но только не у тебя. С другой стороны, любой другой человек на твоем месте скоро устал бы и от славы, и от работы, но ты опять стала исключением из правила. Ты обожала играть сложные, многоплановые роли, и с каждым новым фильмом твое мастерство и твой талант проявлялись все с большей силой и яркостью. Тебя обожал весь мир, миллионы поклонников буквально молились на тебя, а ты принадлежала мне — мне одному.

Разумеется, большую часть времени ты проводила съемочных площадках, но в перерывах между картинами приезжала ко мне в Нью-Йорк, в новую огромную квартиру на Парк-авеню, которую мы купили сразу после возвращения из Мексики. Если ты не могла приехать, я летел к тебе в Лос-Анджелес или в любое другое место, где ты снималась. Тогда мы виделись не так уж редко; наше будущее казалось светлым и безоблачным, и однажды я заговорил с тобой о том, чтобы завести ребенка. Ты была не против, но на это у тебя катастрофически не хватало времени. То тебя манила новая интересная роль, то ты отправлялась в рекламное турне, или же возникало что-то еще, и ты снова и снова откладывала окончательное решение. Энтони появился в значительной степени случайно, но когда ты узнала, что беременна, то не стала даже заговаривать об аборте. Когда твоя беременность стала настолько бросаться в глаза, что ты уже не могла работать, ты взяла шестимесячный отпуск и приехала ко мне в Нью-Йорк, чтобы выносить нашего малыша в спокойной обстановке. Так и вышло, что через два года после нашего знакомства у нас родился сын, а еще через месяц ты вернулась к работе. Твой следующий фильм снимался в Англии, и ты, наняв для Энтони няню, взяла его с собой. Съемки продолжались около пяти месяцев, и за это время я приезжал к тебе не меньше десяти раз. Конечно, это было нелегко, ведь я тоже работал, но твоя карьера была важна для нас обоих, да и по возрасту тебе рано было уходить со сцены.

Когда ты снова забеременела, Энтони уже исполни лось три года. Ты снова взяла отпуск, жила дома, водила нашего сына в парк и на карусели, как делают все обычные, не «звездные» матери. Я был счастлив. Наш брак напоминал телесериал о счастливой семье с суперзвездой в главной роли. И эта суперзвезда была моей женой!

Воспоминания увлекли и самого Джейсона, в глазах его вспыхнул мечтательный огонек, и Кэрол, наблюдавшая за ним с кровати, подумала, почему же она продолжала сниматься, будучи матерью уже двух маленьких детей? Почему не остановилась? У Джейсона, похоже, подобных вопросов не возникало. Даже сейчас он продолжал считать, что его жена поступала совершенно правильно, отдавая все силы и время карьере. Кэрол же собственные успехи в кино уже не казались чем-то значительным и важным; впрочем, она сразу вспомнила, что между «сейчас» и «тогда» пролегала пропасть протяженностью в два с лишним десятилетия. Быть может, много лет назад она думала так же, как ее бывший муж.

— Через год после рождения Хлои, — продолжал рассказ Джейсон, — ты забеременела в третий раз. Это снова была случайность, которая здорово выбила нас обоих из колеи. Я как раз расширял свой бизнес и работал как лошадь, ты же снова моталась по съемочным площадкам, разбросанным по всему миру, и не имела передышки. И ты, и я считали, что двоих детей нам вполне достаточно, и все-таки о прерывании беременности не было и речи. К сожалению, этого ребенка ты потеряла, когда на съемках выполняла без дублера какой-то сложный трюк, что было с твоей стороны чистейшим безумием.

Несчастье сильно на тебя подействовало. Я тоже успел свыкнуться с мыслью, что у нас появится еще один малыш, и был очень огорчен, когда пришло это известие. Мне хотелось как-то тебя поддержать, но съемки проходили в Африке, и я не смог вырваться к тебе. А через месяц после выкидыша ты уже вернулась к работе — это было оговорено в контракте, к тому же на очереди были еще две картины. Словом, карусель закружилась снова. Два года спустя ты получила своего первого «Оскара» и стала сниматься еще больше. Должно быть, именно тогда что-то случилось, но не с тобой, и со мной…

Джейсон немного помолчал, задумчиво глядя в пространство перед собой, потом снова заговорил:

— Тебе едва исполнилось тридцать, но ты уже была обладательницей высшей награды Американской киноакадемии, и тебя знал весь мир. Мне перевалило за сорок, и тот факт, что ты добилась большего, чем я, казался мне унизительным. Я, мужчина, был ничем и никем по сравнению с тобой, к тому же твой годовой заработок во много раз превышал мои доходы. Мне до смерти надоело иметь дело с прессой, опровергать слухи, читать откровенно гнусные выдумки, которые то и дело появлялись в печати, и замечать, как все взгляды обращаются на тебя, стоит только тебе появиться в любой компании. Все внимание всегда доставалось тебе, меня же как будто никто не замечал. Скажу честно — для мужского самолюбия это тяжкое испытание. Не то чтобы мне самому хотелось стать знаменитостью, нет. Я мечтал о тихой и спокойной семейной жизни с же ной, двумя детьми и летним домом в Мэне или Коннектикуте, но вместо этого мне приходилось носиться по всему миру только для того, чтобы провести не сколько жалких часов с тобой и с детьми, которых ты часто брала в поездки. Иногда, очень редко, Энтони и Хлоя оставались со мной, но без них ты чувствовала себя несчастной, и мне приходилось уступать их тебе. В то время мне уже хотелось, чтобы ты бросила кино, но мне недоставало мужества сказать тебе об этом прямо. Мы стали ссориться. Мы виделись очень редко, но стоило нам сойтись вместе, и мы начинали раздражаться по пустякам и всячески изводить друг друга. Потом… потом ты получила второго «Оскара», и — я думаю это стало последней каплей. Я потерял всякую надежду на «нормальную» жизнь с тобой — помешанной на собственной карьере актриской, как мне тогда казалось. Я был уверен, что в обозримом будущем ты ни за что не откажешься от работы, даже если я тебя попрошу. А ты, как нарочно, подписала новый контракт на главную роль в исторической драме, которая должна была сниматься в Париже. На этот раз тебе предстояло отсутствовать восемь месяцев, и, когда ты объявила мне, что собираешься взять с собой детей, я не выдержал. Меня ни во что не ставят, мною пренебрегают, моим мнением никто не интересуется — да как было стерпеть такое! Я был вне себя от ярости и унижения, но тебе я ничего не сказал, и это была моя ошибка. Ты была слишком занята и понятия не имела, что творилось в моей душе; у тебя не было ни минутки, чтобы хотя бы задуматься об этом, а я только молчал и копил обиды. Теперь-то я понимаю — ты делала все, что могла: работала, пыталась быть хорошей матерью и прилетала ко мне каждый раз, когда у тебя выдавался свободный от съемок день. Увы, на все, что ты хотела бы сделать, тебе элементарно не хватало времени, потому что в сутках были все те же двадцать четыре часа, а в году — все те же триста шестьдесят пять дней. Сейчас я думаю: если бы я тебя попросил, ты бы бросила кино или стала сниматься меньше, но я этого не сделал. Я вообще не сделал ничего, чтобы сохранить наш брак. — Джейсон низко опустил голову и надолго замолчал, тяжело задумавшись. По всей его неподвижно застывшей фигуре было видно, как давит па него груз совершенной много лет назад ошибки. Увы, и ему самому понадобились годы, чтобы понять, что он сделал не так, и обрести мудрость, от которой теперь было мало прока. Кэрол тоже молчала — ей не хотелось прерывать Джейсона, и некоторое время спустя он поднял голову. Поглядев на нее увлажнившимися глазами, он продолжил:

— Чтобы отомстить тебе, я начал пить и посещать разного рода вечеринки, которые, должен признаться, мало чем отличались от оргий. Таблоиды не раз писали о моих похождениях, но ты не жаловалась. Несколько раз ты спросила, что со мной, но я ответил: мол, ничего, я так развлекаюсь. И это было сущей правдой. В наши с тобой последние дни ты честно старалась чаще бывать дома, но вскоре начались съемки в Париже, ты улетела, и я совсем перестал с тобой видеться. С тобой и с детьми, потому что их ты забрала с собой. Летать к тебе у меня не было ни времени, ни возможностей, поэтому я стал вести себя как старый холостяк. Или как старый дурак. — Джейсон покраснел, а Кэрол ободряюще улыбнулась.

— Насколько я могу судить, мы оба вели себя не самым разумным образом, — великодушно сказала она. Должно быть, это очень нелегко — быть женатым ни женщине, которая много работает и почти постоянно отсутствует.

Джейсон, смущенный собственными признаниям и, благодарно кивнул:

— Не скрою, мне приходилось тяжко, но чем больше я думаю о тех временах, тем лучше понимаю, что надо мне было решиться и попросить тебя оставить кино или хотя бы реже сниматься. Впрочем, тогда я не верил, что из этого выйдет что-нибудь путное, кроме очередного скандала. Получив два «Оскара», ты автоматически оказалась в числе небожителей кинематографического Олимпа, и я чувствовал себя не вправе портить твою карьеру. Вместо этого я испортил наш брак, о чем буду сожалеть, наверное, до конца моих дней. Я ни когда не говорил тебе об этом, но так я считал и продолжаю считать…

Кэрол кивнула. Она была очень благодарна Джейсону за искренность, за то, что он без утайки рассказал ей вес не только об их совместной жизни, но и о себе самом, о своих мыслях и переживаниях. Сама она ничего об этом не помнила, а может, и не знала. Сейчас Джейсон казался ей добрым и мягким человеком, которому она когда-то причинила зло. Впрочем, особенного раскаяния Кэрол не испытывала, так как услышанное воспринималось ею только как увлекательный, полный драматизма рассказ о чьей-то чужой, а отнюдь не о ее собственной жизни. Как и всегда в последнее время, Кэрол жадно впитывала новую информацию, но в ее собственной голове не шевельнулось ни мысли, ни воспоминания. Слушая Джейсона, она несколько раз спрашивала себя, почему ей в свое время не хватило ни наблюдательности, ни ума, чтобы сойти со сцены и спасти свой брак. Впрочем, она, кажется, понимала почему. Судя по рассказу Джейсона, происходившее с ней больше напоминало ураган, снежную лавину, остановить которую было невозможно. Успех захватил, опьянил ее, и она продолжала нестись вперед, словно подхваченная могучей волной, хотя признаки надвигающейся катастрофы были более чем очевидны. О том, чтобы поставить на своей карьере крест, Кэрол даже не помышляла. Кино само по себе было целым миром со своими собственными законами, и в какой-то момент она стала строить свою жизнь именно по ним. Теперь-то ей было ясно, как и отчего развалилась ее семья, но тогда Кэрол этого не видела, да, наверное, и не смогла бы увидеть. Джейсон и сам слишком поздно понял, что происходит, так что уж говорить о ней? Восторг, который она испытывала от самого процесса творчества, лишил ее возможности анализировать события своей собственной, реальной жизни, которая существовала за пределами съемочной площадки. Что же касалось Джейсона, то ему мешало сделать первый шаг уязвленное самолюбие. Он считал себя правым, поэтому, вместо того чтобы поговорить с женой откровенно, молча копил обиды, не подозревая, что они разъедают его изнутри, как ржавчина разъедает металл. Неудивительно, что в конце концов Джейсон не выдержал, и это закончилось скверно для обоих. Банальная история, подумала Кэрол, мысленно подводя итог рассказу Джейсона. Банальная и старая как мир, но это не делало ее менее трагичной. Жаль, что в свое время им обоим не хватило мудрости и самого обыкновенного терпения. Правда, тогда они оба были моложе, но, с точки зрения Кэрол, их это вряд ли извиняло.

— Что же было дальше? — мягко спросила она. — Ну, после того, как я уехала сниматься в Париж? Кстати, что это был за фильм?

— Историческая драма с огромным бюджетом. Ты играла Марию-Антуанетту. Как я уже говорил, ты увезла с собой и детей, и я остался на положении соломенного вдовца. Через неделю после твоего отъезда я отправил ся на вечеринку, которую устраивал Хью Хефнер… Еще никогда я не видел столько красивых девушек сразу, некоторые даже показались мне почти такими же красивыми, как ты. — Джейсон усмехнулся, и Кэрол понимающе кивнула, хотя слушать эту грустную повесть с вполне предсказуемым финалом ей было нелегко. У ее личного кино не было хеппи-энда, у них не получилось «прожить долго и счастливо». В противном случае Джейсон не сидел бы сейчас перед ней, пряча глаза.

— …Я слишком поздно понял, что они ничем не похожи на тебя. Ты всегда была порядочным, искренним и добрым человеком, Кэрол. Да, ты много работала и редко бывала дома, но ты была стократ лучше любой из них. Эти… девки, другого слова я не подберу, были вылеплены совсем из другого теста. Все эти модели, будущие кинозвезды, будущие профессиональные шлюхи и другие «охотницы за состояниями»… Я был женат на настоящей, живой женщине, а они были холодными и бездушными разодетыми манекенами. Мне казалось, они сверкают, словно россыпь драгоценностей, и, ослепленный этим блеском, я не понял, что их бриллианты — это всего лишь мишура, дешевка. Вернее — понял, но было слишком поздно.

Одну из них звали Наташей. Эта русская супермодель появилась в Нью-Йорке недавно, но уже пользовалась бешеной популярностью. В Штаты она приехала прямо из Москвы, с короткой остановкой в Париже, где она якобы работала для какого-то журнала. На самом же деле она охотилась за большими деньгами — в том числе за моими. Уже в Париже она сделалась любовницей одного богатого плейбоя — сейчас уже не помню, как его звали. В любом случае я был у нее не первым и не последним. Сейчас Наташа живет в Гонконге со своим четвертым мужем, кажется, он бразилец, торговец оружием или что-то в этом роде. Парень, правда, прикидывается, будто успешно играет на бирже, но я уверен, что на самом деле он занимается совсем другим, куда менее почтенным бизнесом. Главное, у него огромное состояние, а Наташу только это и могло заинтересовать.

Но тогда она показалась мне совсем другой. Наташа меня как будто околдовала, хотя, должен признаться, что в тот вечер я порядочно выпил, а потом еще и принял дозу кокаина, которую мне услужливо подсунули. Короче говоря, очнулся я уже в постели с Наташей. К этому времени мы были уже не у Хефнера, а на чьей-то яхте на Гудзоне, да и народ вокруг был уже другой.

Что еще я могу добавить? Мне было сорок один, Наташе — двадцать один, и этим, наверное, все сказано. Правда, была еще и ты, но ты с детьми жила в Париже, а я уже решил, что для нормальной жены ты слишком часто отсутствуешь. Нет, даже тогда я не думал, что ты мне изменяешь — это просто не могло прийти тебе в голову, к тому же подобные вещи требуют времени, а тебе его всегда не хватало. В Голливуде у тебя была безупречная репутация, чего, увы, я не могу сказать о себе.

Наши отношения с Наташей недолго оставались тайной — чуть ли не на следующий день после вечеринки у Хефнера в бульварных газетенках появились наши фотографии. Подозреваю — она специально об этом позаботилась. Как бы там ни было, наш бурный роман подробно освещался в прессе, но ты повела себя на редкость благородно, подчеркнуто игнорируя любые сообщения на эту тему.

Вскоре после нашего знакомства Наташа объявила, что беременна. Она отказалась делать аборт, сказала, что любит меня и хочет быть моей женой. По ее словам, ради меня она готова была бросить работу, карьеру, модельный бизнес, лишь бы только быть со мной, сидеть дома и воспитывать наших детей. Можешь себе представить, какой сладкой музыкой звучали у меня в ушах эти обещания! Я уже давно мечтал о нормальной жене, но ты была не готова стать хранительницей семейного очага. Так мне, во всяком случае, казалось, хотя кто знает — я ведь не спрашивал…. Кроме того Наташа здорово вскружила мне голову — я в буквальном смысле слова был от нее без ума.

Еще одна причина заключалась в том, что она носила моего ребенка. Мне хотелось иметь больше детей, но, учитывая твое рабочее расписание, даже думать о третьем ребенке было бы безумием. И двоих-то таскать за собой по всему миру было нелегко, и я просто представить не мог, что ты решишься родить еще одного или двух. А еще я хотел, чтобы мои дети были дома со мной, а не бог знает где, да и Энтони уже подрос, и ему нужно было серьезно учиться… Словом, Наташе удалось убедить меня, что брак с ней будет для меня наилучшим решением. Я уже мечтал, как мы заживем настоящей, крепкой семьей, и даже купил для нас дом в Гринвиче. Потом я позвонил своему адвокату… — Джейсон снова усмехнулся. — Как видишь, это был классический случай временного помешательства, характерный для мужчин, переживающих кризис среднего возраста. Адвокат тоже это понял; он даже пытался меня отговорить, но я не стал слушать. Через несколько дней я вылетел в Париж, чтобы сообщить тебе о своем решении. Ты выслушала меня спокойно, а потом… заплакала, и это было ужасно. Я никогда не видел, чтобы ты так плакала. В какой-то момент я чуть было не Опомнился, спросив себя: что же это я такое делаю?.. В тот день я провел с тобой несколько часов и едва не пришел в себя. Наши дети были очаровательны, и я чувствовал, что не в силах сделать несчастными ни их, ни тебя. А потом позвонила она… Наташа как будто что-то почувствовала и поспешила возобновить свое заклятие. Она, как ведьма, вновь опутала, околдовала меня нежными словами и лживыми обещаниями, и я поддался. Вернувшись в Нью-Йорк, я подал заявление на развод. Ты ничего от меня не требовала — даже обычных в таких случаях алиментов. Из гордости ты не хотела брать у меня ни цента, к тому же ты и сама очень хорошо зарабатывала. Когда я сказал, что Наташа беременна, это тебя едва не доконало, но ты выдержала. Только теперь я понимаю, чего тебе это стоило и каким безжалостным сукиным сыном я был! Мне хотелось поквитаться с тобой за каждую минуту твоей славы, за каждый час, который ты провела не со мной, и я это сделал. И очень скоро об этом пожалел, но было поздно. Впрочем, я отвлекся… Ты еще жила в Париже, когда полгода спустя я женился на Наташе. С тобой я больше не общался; даже когда приезжал, чтобы навестить детей, ты отказывалась со мной встречаться. Энтони и Хлою привозила ко мне в «Ритц» няня; с тобой же я не только не виделся, но даже не разговаривал. Больше двух лет мы обменивались сугубо деловыми посланиями через адвокатов, секретарей, гувернанток; тебе так было легче, да и мне нечего было тебе сказать.

Потом ты вернулась в Штаты и сразу переехала в Лос-Анджелес. Я к тому времени уже начал прозревать и не выпускал тебя из вида. И вот я узнал, что ты стала меньше сниматься и проводить больше времени с детьми. Представляешь, что я почувствовал?.. О чем-то подобном я мечтал невесть сколько времени, но мне не хватило ни терпения, чтобы дождаться, пока это случится, ни мужества, чтобы попросить тебя об этом.

Между тем моя жизнь продолжала стремительно разваливаться. Наташа родила первого ребенка через два дня после нашей свадьбы. Еще через год появился на свет второй. Все это время она не работала, и, не успей как следует оправиться после родов, вдруг заявила, что ей скучно и что она намерена вернуться в модельный бизнес. Я был против, но она все равно поступила по-своему, а меня просто бросила. Две наши дочери сначала оставались со мной, но потом Наташа забрала и их. Вскоре я узнал причину. На одной вечеринке, куда она отправилась без меня, Наташа познакомилась с каким-то сказочно богатым бездельником, и моя участь была решена. Недолго думая, она развелась со мной и вышла замуж за него. Развод, кстати, обошелся мне в изрядную сумму. Даже не знаю, почему мне не пришло в голову оформить брачный контракт: Наташа буквально обобрала меня и исчезла из моей жизни вместе с детьми. Я не видел их больше пяти лет — она этого не хотела, и никакой суд не мог ее заставить, поскольку все это время она находилась вне юрисдикции американских законов. Насколько я знаю, Наташа колесила по Европе, по Латинской Америке, меняя мужей и любовников словно перчатки. О, эта русская с самого начала была птицей высокого полета, хотя то, чем она занималась, иначе как проституцией не назовешь. Я понял это не сразу и в результате разрушил свою и твою жизнь.

Когда ты перебралась в Лос-Анджелес, я некоторое время выжидал, пока, так сказать, осядет пыль, и в конце концов приехал, чтобы увидеться с тобой. Именно с тобой, хотя я и утверждал, будто соскучился по Энтони и Хлое. Ты, к счастью, уже немного успокоилась, и вот, после долгого перерыва, мы с тобой встретились лицом к лицу. Откровенно говоря, я чувствовал себя паршиво, но все же сумел справиться с собой и рассказать тебе нее, как есть, честно и без прикрас. Сейчас я понимаю: но всем, что со мной случилось, виноваты уязвленное самолюбие и гордыня, но тогда я этого не знал. Я просто попросил тебя забыть все плохое, что произошло между нами, и попробовать начать нашу жизнь с чистого листа. Хотя бы ради детей, сказал я, но это было неправдой. Я просил вовсе не ради детей, а ради себя самого, потому что все еще любил тебя… И сейчас люблю, — просто добавил Джейсон. — Я любил тебя всегда, Кэрол… То, что произошло между мной и Наташей, было лишь временным помешательством, и ты не могла этого не понимать. Но ты не приняла меня, и я не вправе тебя в этом винить. Я больше не был тебе нужен. Ты держалась со мной очень корректно, но если в двух словах, то ты совершенно недвусмысленно послала меня далеко и надолго. Ты сказала, что между нами все кончено, что ты любила меня, но я убил все чувства, которые ты ко мне испытывала, и что тебе очень жаль, что из-за своей работы тебе приходилось слишком часто уезжать. Еще ты сказала, что, если бы я тебя попросил, ты попыталась бы что-то придумать, чтобы сниматься не так много, хотя я не думаю, чтобы у тебя что-нибудь вышло. Во всяком случае, не в самом начале, когда ты на всех парах неслась к успеху, к славе. Твоя карьера была настолько успешной, что ты была не в силах от нее отказаться.

В конечном итоге я вернулся в Нью-Йорк, а ты осталась в Лос-Анджелесе. Прошло еще сколько-то времени, мы оба успокоились и даже стали друзьями наши дети выросли — и мы тоже. Вскоре ты вышла замуж за Шона, и я был искренне за тебя рад. Шон оказался очень хорошим человеком, к тому же он прекрасно относился к Энтони и Хлое. Когда он умер, я от душ и тебе сочувствовал. Я оказался никудышным мужем, а ты… ты всегда заслуживала того, чтобы быть счастливой, и Шон, как мне представляется, сумел подарить тебе несколько лет самого настоящего счастья.

Что касается нас с тобой, то мы остались друзьями. В будущем году мне исполнится шестьдесят, и я по-прежнему один — у меня нет ни жены, ни любовницы. Наташа все еще красива; ей сейчас тридцать девять, к тому же она сделала несколько дорогостоящих пластических операций. В последнее время я два раза в год езжу в Гонконг, чтобы навестить дочерей, хотя для них я совершенно чужой человек. Девочкам сейчас семнадцать и восемнадцать; они очень красивы и уже работают в модельном бизнесе. Алименты, которые я им выплачиваю, сравнимы с годовым бюджетом какой-нибудь африканской страны; впрочем, Наташа приучила их жить на широкую ногу. Со своими единокровными сестрами Энтони и Хлоя никогда не встречались, но, я думаю, они ничего не потеряли.

Джейсон протяжно вздохнул и виновато посмотрел на Кэрол.

— Вот, собственно, и все, — сказал он. — Мы с тобой все еще друзья, и хотя я по-прежнему люблю тебя, мне кажется, что тебе хорошо и одной. У меня никогда не было ощущения, будто ты сожалеешь о том, что не вернулась ко мне, не дала мне второго шанса — особенно после того, как в твоей жизни появился Шон. Я не нужен тебе, Кэрол. Деньги, которые ты зарабатывала, я помещал для тебя в разные ценные бумаги, которые сейчас приносят очень неплохие дивиденды. До сих пор ты время от времени обращаешься ко мне за советом. И ты, и я — мы оба готовы в любой момент прийти друг к другу на помощь, но я понимаю, что на большее мне рассчитывать вряд ли стоит. О нашей с тобой жизни я сохранил самые теплые воспоминания; они приносят мне утешение и согревают в трудную минуту, поэтому мне искренне жаль, что ты ничего не помнишь о тех временах. Нам с тобой действительно было очень хорошо вместе, и я надеюсь, что в один прекрасный день ты все вспомнишь. Сам я с благоговением вспоминаю дни и часы, которые мы провели вместе, и сожалею о том, что причинил тебе столько боли. Правда, я дорого за это заплатил, но, наверное, я заслуживаю и более суровой кары…

Джейсон не говорил, а исповедовался, и, слушая его, Кэрол почувствовала себя тронутой до глубины души.

— Я надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь, — добавил он. — Я даже думаю — ты меня уже простила, простила давным-давно. Во всяком случае, в наших отношениях больше нет ни горечи, ни острых углов. Отчасти это, наверное, работа времени, но я уверен, что все дело в тебе. У тебя щедрое и доброе сердце, Кэрол. Ты была прекрасной женой и замечательной матерью нашим детям, и я буду вечно благодарен тебе за это.

Джейсон умолк и, словно ожидая чего-то от Кэрол, устремил на нее встревоженный взгляд.

— Ты многое пережил, — сказала Кэрол, заметно волнуясь. — Спасибо, что поделился со мной. Мне очень жаль, что я слишком много думала о работе и не сумела стать для тебя хорошей, внимательной женой, в какой ты нуждался. В молодости люди часто совершают ошибки, о которых потом жалеют.

Кэрол на минуту прикрыла глаза. После всего, что ей пришлось выслушать, она чувствовала себя старой и разбитой. Ей хотелось спать, но она знала, что должна о многом подумать. Рассказ Джейсона глубоко тронул ее, но вместе с тем в памяти Кэрол ничто не отозвалось, и никакие новые подробности, кроме тех, о которых сообщил Джейсон, не всплыли на поверхность. У нее сложилось впечатление, что Джейсон искренне пытался быть объективным, но единственным, кого он осуждал, оказалась русская супермодель. Впрочем, судя по тому, что узнала Кэрол, эта прожженная девица заслуживала и более резкой оценки. Джейсону достался яркий плод с гнилой сердцевиной, и он это понимал, как понял наконец, что Кэрол всегда была ему преданной и любящей женой. Он сам сказал ей об этом, и Кэрол решила, что, возможно, ей и вправду не в чем себя упрекнуть.

— Я очень рад, что ты выжила, — сказал ей на прощание Джейсон, и Кэрол почувствовала, что он говорит это от всего сердца. — И я, и дети тоже… Даже представить себе не могу, как бы мы все жили дальше, если бы ты… если бы с тобой случилось самое плохое. Надеюсь, твоя память к тебе вернется, но, даже если этого не случится, знай: мы все очень тебя любим.

— Я знаю, — негромко отозвалась Кэрол. — И я тоже вас всех люблю. И тебя…

Он ничего не сказал — только поцеловал ее в щеку и быстро вышел. Глядя на закрывшуюся за ним дверь, Кэрол подумала, что, несмотря на свои прежние ошибки, Джейсон совершил сегодня нечто очень важное. Он не только вернул ей часть потерянного прошлого — он подарил ей дружбу, которая обладала особенным, неповторимым ароматом.

Глава 10

После Дня благодарения и выходных Энтони и Джейсон должны были возвращаться в Нью-Йорк. Хлоя тоже собиралась вернуться в Лондон, ее ждали дела и Джейк, который звонил ей уже несколько раз. Он говорил, что соскучился и ждет не дождется, когда она приедет. Решение это далось им всем нелегко: каждый из троих чувствовал себя дезертиром, хотя Кэрол уже не угрожала никакая опасность. Правда, и до полного выздоровления было еще далеко, однако сейчас никто из них все равно ничем не мог ей помочь. Только время могло ответить на вопрос, станет ли она прежней Кэрол Барбер, или ей не удастся восстановиться полностью.

Впрочем, так далеко в будущее никто из них не заглядывал, зато все четверо, включая саму Кэрол, с увлечением строили планы на ближайшие месяцы. По прогнозам врачей, к Рождеству она должна была окрепнуть настолько, чтобы не только выписаться из больницы, но и выдержать трансатлантический перелет. Никаких особых причин задерживаться в Париже и дальше у Кэрол не было, и она хотела вернуться домой, как только сможет. Энтони и Хлоя пообещали приехать к ней в Лос-Анджелес, а Кэрол пригласила присоединиться к ним и Джейсона. Обсуждая этот вопрос, оба чувствовали себя немного стесненно, однако прошедшие недели сблизили их до такой степени, что они снова ощущали себя семьей. В свою очередь Джейсон предложил Кэрол отправиться с ним и детьми в Сент-Барт, где они планировали провести рождественские каникулы, но она отказалась. Врачи не рекомендовали ей путешествовать до тех пор, пока ее физические силы не восстановятся в полном объеме, и Кэрол вынуждена была подчиниться. Она сама удивлялась тому, насколько ослабла за несколько проведенных в больнице недель. Ходить самостоятельно она пока не могла, а если она резко садилась в кровати, у нее начинала кружиться голова. Теперь и простейшие движения, и жесты превратились для нее в тяжелую работу. Кэрол понимала, что самым разумным для нее будет спокойно пожить какое-то время дома, когда она наконец туда доберется. Конечно, ей было бы приятно, если бы Энтони и Хлоя провели это время с ней, но Кэрол не хотела лишать их поездки в Сент-Барт. И им, и Джейсону нужно было как следует отдохнуть после всего, что они пережили, дежуря возле ее кровати. Рождественские каникулы должны были помочь им не только справиться с усталостью, но и сбросить психологическое напряжение, которое — Кэрол знала это по собственному опыту — выматывает сильнее, чем самая тяжелая физическая работа.

Накануне своего отлета из Парижа Джейсон пришел к Кэрол попрощаться. У него был к ней серьезный разговор, поэтому он попросил Стиви и Энтони оставить их наедине. Когда они вышли, Джейсон долго молчал, не решаясь заговорить, и только после ободряющих слов Кэрол, высказал то, что было у него на душе.

Джейсон начал без предисловий и спросил, не согласится ли Кэрол, когда поправится, разумеется, попытать с ним счастья еще раз. Или хотя бы подумать об этом.

Говорил он кратко, и смысл его слов был вполне ясен, однако, Кэрол не спешила с ответом. История их взаимоотношений по-прежнему была известна ей в общих чертах, да и то со слов самого Джейсона. Сама она совершенно не помнила, что она когда-то думала по этому поводу. Что касалось настоящего, то Кэрол испытывала к своему бывшему мужу самые теплые чувства. Она была благодарна Джейсону за то, что он провел с ней в Париже столько нелегких часов, к тому же Кэрол не сомневалась, что он — хороший, искренний и добрый человек. Джейсон был ей симпатичен, но… не более того. И она не была уверена, что по прошествии какого-то времени Джейсон может стать ей по-настоящему близким. Он мог быть ей добрым другом, но не мужем, не любимым человеком, с которым чувствуешь глубокое духовное сродство. Как там сказано у апостола Павла?.. «Да будут двое одна плоть…»? Ни о чем подобном в данном случае не могло быть и речи. Судя по тому, что узнала Кэрол, их отношения были слишком сложными, а нанесенная им рана слишком глубокой, чтобы она смогла так просто преодолеть пропасть, разделившую их много лет назад. Нет, с ее стороны было бы несправедливо подать ему хоть малейшую надежду на то, чему не суждено сбыться. Джейсон говорил, что в последние год или два они были просто добрыми друзьями, и Кэрол решила не рисковать этой дружбой. Кроме того, сейчас она была не в том состоянии, чтобы думать о серьезных отношениях с мужчиной. В первую очередь ей нужно было приложить все силы, чтобы как можно скорее поправиться и снова стать собой. Только тогда она сумеет разобраться с собственной жизнью и, может быть, что-то в ней изменить.

И все же когда Кэрол наконец решилась заговорить, в ее глазах стояли слезы, а голос предательски дрожал.

— Прости меня, Джейсон, — сказала она. — Я не хочу причинять тебе боль, но мне почему-то кажется — для нас обоих будет лучше, если мы ничего не станем менять в наших отношениях. Нет, не спрашивай меня ни о чем — я все равно ничего не смогу объяснить, потому что слишком мало знаю о нашем прошлом. Я уверена, что мы с тобой любили друг друга по-настоящему и что нам обоим было очень больно, когда мы расстались. С тех пор, однако, прошло полтора десятилетия, а мы с тобой так и не сошлись. Нам как будто что-то мешало, хотя я не могу сказать тебе что. Я вышла замуж за другого человека и, как мне говорят, была с ним очень счастлива; у тебя, вероятно, тоже были другие женщины, но в конце концов ты предпочел быть один. Вероятно, это свидетельствует о том, что мы с тобой — сильные и независимые люди, а раз так, для нас обоих будет лучше, если мы останемся просто друзьями. Мне, во всяком случае, хотелось бы видеть в тебе самого близкого друга и знать, что ты относишься ко мне точно так же. Кроме того, нас соединяют наши дети, и этого мы уже не изменим, даже если бы захотели…

Кэрол перевела дух и облизала губы, ставшие от волнения совершенно сухими.

— Я понимаю, что, возможно, разочаровала тебя, не оправдала твоих ожиданий, — проговорила она после паузы. — Но поверь, я очень дорожу теми чувствами, которые связывают нас сейчас, — нашей дружбой и любовью к нашим детям. Поэтому я- бы очень не хотела каким-нибудь неловким действием испортить наши теперешние отношения. В моей жизни и без того было слишком много потерь, а что-то подсказывает мне, что любая попытка оживить наш брак обернется серьезными последствиями для нас обоих. И если ты не возражаешь… — Кэрол нашла в себе силы улыбнуться. — Если ты не возражаешь, я бы предпочла оставить все, как есть. Похоже, нынешний вариант — лучшее из всего, что только можно придумать. Я хотела бы быть твоим другом, Джейсон, и я надеюсь, что тебе этого будет достаточно. Что касается меня, то я уверена: то, что есть у нас сейчас, слишком драгоценно, чтобы мы могли позволить себе лишиться этого подарка судьбы. Лично мне не хотелось бы рисковать.

И Кэрол снова улыбнулась, надеясь таким образом смягчить собственные слова. Что поделать — при всех его несомненных достоинствах она не испытывала к Джейсону никакого романтического влечения. Раньше — Кэрол не сомневалась в этом — она любила его искренне и горячо, но теперь все это куда-то ушло, быть может, канув в бездну, которая разверзлась у ее ног пятнадцать лет назад. В том, что возврата к прошлому быть не может, она была уверена.

— Я боялся, что ты скажешь что-то вроде этого, — сокрушенно признался Джейсон. — И ты абсолютно права. Ты, наверное, этого не помнишь, но точно такое же предложение я сделал тебе после развода с Наташей, когда ты переехала от меня в Лос-Анджелес. А ты ответила мне почти теми же словами, что и сейчас, хотя тогда ты, конечно, еще сильно на меня сердилась. Что ж, я сам во всем виноват. Я поступил подло и заслуживаю куда более серьезного наказания за свои грехи и ошибки. И все же я должен был предпринять еще одну попытку, хотя даже то, что ты мне предложила, щедрый дар для такого, как я. Обещаю, что и я буду твоим верным другом, на которого ты всегда сможешь положиться. Мне хотелось бы, чтобы ты это знала.

— Я знаю, — кивнула Кэрол, с трудом сдерживая слезы. Она понимала, что значит для него ее отказ; кроме того, за прошедшие несколько недель Джейсон сделал для нее так много, что ей казалось, будто она незаслуженно его обидела. Но в глубине души — должно быть, каким-то шестым чувством — Кэрол знала, что поступила правильно. Она выбрала единственно верное решение, и спустя какое-то время Джейсон тоже это поймет.

— Я тоже люблю тебя, — добавила она. — Люблю н прощаю, и ты тоже меня прости.

— Конечно, дорогая, — ответил Джейсон, целуя ее в лоб. Он понимал, что поступит наилучшим образом, если не станет упорствовать, а оставит все, как есть. На какое-то мгновение в его сердце затеплился огонек надежды, и он сделал Кэрол свое предложение, не желая упускать ни малейшего шанса вернуть утраченное. Джейсон знал — почти наверняка знал, — что она ответит, но, как ни странно, возможность отказа его не пугала. Что бы ни сказала Кэрол, он все равно не стал бы любить ее меньше. Несмотря на случившуюся с ней беду, Джейсон был рад, что смог быть рядом с Кэрол эти несколько дней, и сейчас ему очень не хотелось покидать ее. Он чувствовал — стоит ему расстаться с Кэрол, и ему снова будет ее не хватать. К счастью, она пригласила его в Лос-Анджелес на Рождество, и Джейсон уже решил, что приедет к ней во что бы то ни стало. За состояние Кэрол он уже не так волновался. Она явно шла на поправку, к тому же Джейсон оставлял ее в надежных руках. Стиви собиралась пробыть с Кэрол в Париже до тех пор, пока врачи не разрешат ей лететь. Она уже поговорила с Аланом, и он отнесся к ее решению с полным пониманием. Он даже сказал, что остаться с Кэрол — ее профессиональный и человеческий долг, хотя раньше относился к ее постоянным сверхурочным с большим неодобрением. Стиви даже подумала, что недооценила своего друга. Похоже, он был не совсем плохим человеком, хотя их взгляды на жизнь нередко оказывались прямо противоположными.

Энтони пришел попрощаться вместе с отцом. Он тоже сказал, что очень любит ее и ждет, когда же она наконец полностью поправится и сможет вернуться домой. Хлоя, которая заехала к ней по дороге в аэропорт полутора часами ранее, была внимательна и ласкова с матерью.

— Постарайся обойтись без новых неприятностей, по крайней мере до тех пор, пока я не доберусь до дома, — шутливо сказал Энтони. — А если вздумаешь прогуляться, возьми с собой Стиви. Уж она-то не пустила бы тебя ни в какой тоннель!

На самом деле он не был уверен, что присутствие Стиви что-то изменило бы, но старался не думать о том, что по роковому стечению обстоятельств едва не лишился матери. При одной мысли об этом его бросало в дрожь.

— Спасибо, что пригласила папу на Рождество, — добавил Энтони. — С твоей стороны это было очень… любезно.

Он знал, что в противном случае отцу пришлось бы встречать праздники в одиночестве. У Джейсона не было женщины, с которой он поддерживал бы постоянные отношения, поэтому он всегда старался провести Рождество вместе с Энтони и Хлоей. Увы, за последние восемнадцать лет они ни разу не собирались за праздничным столом вчетвером. Последний раз, когда они встречали Рождество как одна семья, Энтони почти не помнил и уже не надеялся, что это когда-нибудь случится вновь. Вот почему для него было так важно, что Кэрол предложила Джейсону провести праздники вместе.

— Обещаю вести себя примерно, — ответила Кэрол, с гордостью глядя на сына. Она не помнила, каким он был в детстве, но ей казалось, он действительно стал прекрасным человеком, как и говорил Джейсон. Вся любовь, которую Энтони к ней питал, ясно читалась и его глазах, и от этого у Кэрол стало тепло на душе.

На прощание они обнялись. Кэрол даже всплакнули хотя знала, что скоро увидит сына снова. В последнее время она вообще воспринимала все происходящее чересчур эмоционально, поэтому глаза у нее постоянно были на мокром месте. Как сказал врач, ее нервная система работала с предельным напряжением, и немудрено: ведь ей приходилось многое узнавать заново, многому учиться.

Энтони уже собирался уходить, когда дверь в палату отворилась. Кэрол решила, что это вернулся Джейсон, но, вглядевшись, поняла, что это кто-то посторонний. В следующее мгновение она узнала нового посетителя. Это был тот самый француз, который уже навещал ее и принес цветы. Но имени его она вспомнить не могла, как не могла расспросить о нем сиделок и врачей. Французский язык совершенно улетучился из памяти Кэрол — то, что говорили окружающие, она с грехом пополам понимала, но сама говорить не могла. Даже с родным английским у нее до сих пор возникали проблемы, хотя Кэрол и вспомнила большинство необходимых в повседневном общении слов. Французский же не вернулся к ней до сих пор.

Увидев незнакомца, Энтони замер в какой-то неестественной, напряженной позе. Француз смерил его быстрым взглядом, сдержанно улыбнулся и кивнул. Энтони никак не отреагировал, но его взгляд стал еще более напряженным. Было совершенно очевидно, что он знает этого человека и что встреча с ним ему неприятна. Кэрол смутно помнила, что в прошлый свой визит француз сказал, будто он — старый друг ее семьи; следовательно, он должен был знать и ее детей, однако потрясение, ясно отпечатавшееся на лице сына, было ей непонятно.

— Здравствуй, Энтони, — спокойно сказал Мэтью Белланкур по-английски. — Давненько мы с тобой не виделись.

— Что вам здесь нужно? — тихо проговорил Энтони, бросив в сторону Кэрол быстрый тревожный взгляд. Он хорошо помнил этого человека, хотя в последний раз видел его, когда был еще ребенком.

— Я пришел проведать твою маму. И, кстати, уже не в первый раз… — ответил Мэтью. Его голос прозвучал холодно, и Кэрол недоуменно воззрилась на него. «В чем дело? Что вы не поделили?» — хотелось ей спросить, но она промолчала.

— Разве она вас помнит? — удивился Энтони. — Мама?.. — Он повернулся к Кэрол.

— Едва ли, — ответил за нее Мэтью, но Энтони только покачал головой. Сам он помнил этого типа очень хорошо. Это он сделал его мать несчастной, и именно из-за него Кэрол в свое время пролила немало слез. С тех пор прошло пятнадцать лет, но сейчас Энтони чувствовал себя так, словно все это случилось только вчера. Кэрол в тот вечер поздно вернулась домой и объявила ему и Хлое, что им придется уехать из Парижа. Потом она заплакала. Она плакала и никак не могла остановиться, и, лишь когда Энтони, испугавшись, бросился звонить врачу, сумела взять себя в руки.

В конце концов Кэрол все же рассказала сыну, кто причинил ей боль, и Энтони почувствовал, как внутри его все переворачивается. Раньше Мэтью Белланкур ему очень нравился — он учил его ездить верхом и играть в европейский футбол, но в ту ночь мальчик навсегда возненавидел человека, из-за которого так страдала его мать. Энтони давно хотелось вернуться в Америку, и не видеть слезы, катившиеся по лицу Кэрол, ему было больно. Не сразу он вспомнил, что она плакала и раньше — очевидно, у них с Мэтью уже некоторое время не все ладилось, но Энтони обратил на это внимание далеко не сразу. И теперь к радости возвращения домой примешивалось облегчение от того что мать вернется вместе с ним на родину, где злой мистер Белланкур уже не сможет ее преследовать и мучить. Парижский дом Кэрол в конце концов продала, но для Энтони это не стало огорчением: несмотря на то что во Франции у него остались друзья, в Америке он чувствовал себя намного лучше. Он, однако, был уже достаточно взрослым или, вернее, достаточно чутким, чтобы понять: для его матери возвращение домой — нелегкое дело. Она словно перерезала последнюю ниточку, связывавшую ее с Парижем, где она узнала и счастье, и боль. Слава богу, сейчас она ничего об этом не помнила, но Энтони не сомневался — раньше она много думала о происшедшем.

И вот он и Мэтью еще раз встретились лицом к лицу, и в душе Энтони снова ожили и страдания Кэрол в Париже, и те слезы, которые она тайком проливала уже в Лос-Анджелесе. Именно поэтому внезапное появление Мэтью в больничной палате спустя столько лет вызвало у него острую тревогу. Он словно увидел призрак, нежданно вернувшийся из забвения, куда отправили Мэтью де Белланкура сыновние чувства Энтони и его искренняя забота о душевном спокойствии матери.

Еще большую тревогу Энтони испытал, когда увидел, как мало изменился за прошедшие полтора десятилетия этот человек. Да, он сильно поседел, а на лице его прибавилось морщин, и все же это был прежний, вольный и властный мужчина, привыкший всегда поступать по-своему, ни перед чем не останавливающийся и умеющий любой ценой добиваться своего. Когда-то он занимал высокий пост (сейчас Энтони уже запамятовал какой) и привык командовать, а ему это никогда не нравилось. Он хорошо помнил, как однажды Мэтью отослал его из комнаты за то, что он нагрубил матери. Энтони попытался было не послушаться и даже крикнул, что Мэтью — не его отец и не имеет права распоряжаться, но был уведен насильно и заперт в своей комнате. И хотя впоследствии Мэтью перед ним извинился, Энтони надолго запомнил исходящую от него безжалостную властность и непоколебимую уверенность в собственной правоте.

Сейчас от него исходила все та же сдержанная сила; во всяком случае, в палате Кэрол он чувствовал себя вполне уверенно, хотя Энтони ни минуты не сомневался в том, что Мэтью здесь совершенно нечего делать. Кэрол порвала с ним давным-давно, к тому же она вес равно его не помнила. Так зачем же он явился?

— Не волнуйся, я ненадолго, — пообещал Мэтью, когда Энтони, в последний раз обняв мать, бросил ни него откровенно вызывающий взгляд. Больше всею ему хотелось, чтобы этот субъект оставил Кэрол в по кое, и лучше — навсегда.

— Скоро увидимся, да, мам? — сказал Энтони, обращаясь к Кэрол. — Выздоравливай. Я позвоню из Нью-Йорка, как только мы с отцом долетим, хорошо?

С этими словами он через плечо бросил взгляд Мэтью. Ему было не по себе оттого, что приходилось оставить мать наедине с этим человеком, но время поджимало — им с Джейсоном пора было ехать в аэропорт. Энтони, впрочем, надеялся, что теперь Мэтью не сможет причинить Кэрол боль, коль скоро она все равно не помнит, кто он такой и кем для нее был. Кроме того, и палате постоянно присутствовала дежурная медсестра или сиделка, но Энтони ситуация все равно не нравилась. Мэтью исчез из жизни Кэрол много лет назад, исчез, причинив немало страданий, и его неожиданное появление здесь и особенно сейчас, когда Кэрол была так слаба и беззащитна, было по меньшей мере неуместно.

Когда Энтони наконец вышел из палаты, Кэрол вопросительно взглянула на Мэтью.

— Мой сын тебя вспомнил, — сказала она. Она была уверена, что не ошиблась и что Энтони этот француз чем-то очень не нравится, но в чем могла быть причина, Кэрол не понимала. — Что между вами произошло? — огорченно спросила она. — Почему Энтони так на тебя смотрел?

Только так она могла узнать то, в чем сама должна была разобраться. Собственного прошлого она не помнила, поэтому ей приходилось полагаться на слова других людей и при этом верить, что они говорят правду. Джейсон, рассказавший Кэрол даже больше, чем Сти-ви, говорил чистую правду — Кэрол инстинктивно чувствовала это и восхищалась его мужеством, позволявшим признаваться не только в некрасивых поступках, но и в неблаговидных помыслах. Но ее сегодняшний гость был совсем другим — волевым, сдержанным, явно не склонным раскрывать душу, обнажая сокровенное. В каждом его движении, жесте, выражении глаз чувствовалась какая-то настороженность — и это притом, что он, похоже, привык командовать и распоряжаться. Сиделки и даже врачи трепетали перед ним, и Кэрол еще больше захотелось узнать, кто же он такой. Надо будет спросить у Энтони, когда он позвонит, решила она.

— Когда мы виделись в последний раз, твой сын был маленьким мальчиком, — задумчиво проговорил Мэтью. — И он смотрел на мир глазами ребенка. Дети часто не различают оттенков, для них есть только черный и белый цвета. Кроме того, он всегда очень заботился о тебе. Прекрасный мальчик — и прекрасный молодой человек! — резюмировал Мэтью. Кэрол теперь и сама это знала, но ей были приятны эти слова.

— Ну и что вы в таком случае не поделили? — повторила она свой вопрос, и Мэтью покачал головой.

— Когда-то я причинил тебе сильную боль, — ответил он. Скрывать это не было смысла — он был уверен, что Энтони все расскажет матери, хотя мальчишка и не мог знать всего. Всё знали только он и сама Кэрол, но разговаривать с ней об этом Мэтью не хотел, опасаясь, что в нем проснется прежнее чувство.

Между тем Кэрол продолжала вопросительно на него смотреть, и Мэтью понял, что отмолчаться ему не удастся.

— Мы с тобой… Словом, наши отношения не назовешь простыми, — проговорил он, чувствуя себя на редкость неуверенно. — Мы познакомились, когда ты работала в Париже — снималась в исторической драме. Тебя только что оставил муж, и ты была очень расстроена и подавлена его предательством. Мы… мы полюбили друг друга, Кэрол… — добавил он с болью в голосе. Мэтью все еще любил ее — он знал это всегда, а сейчас ощутил особенно отчетливо. И Кэрол, внимательно наблюдавшая за гостем, увидела отражение этого чувства во взгляде его удивительных глаз. О, этот взгляд был нисколько не похож на взгляд Джейсона. Француз смотрел на нее напряженно, почти мрачно. Кэрол могла бы даже испугаться, если бы не… Что? Она никак не могла подобрать названия тому, что видела, а если бы и смогла, ей это ничего бы не сказало. После того, что с ней случилось, Кэрол приходилось заново учиться не только жить (в самом обыденном смысле этого слова), но и чувствовать. Пока она могла сказать только одно: присутствие этого человека, чье имя она забыла, хотя должна была бы помнить, действовало на нее каким-то странным образом. Кэрол не знала даже, доверяет ли она ему или, наоборот, боится. В нем было что-то таинственное, недосказанное, а может быть — сказанное слишком отчетливо, чтобы Кэрол сумела воспринять очевидное. Француз, несомненно, питал к ней очень глубокое чувство, но оно было столь сильным, что обжигало, и Кэрол испытывала почти физическое желание отодвинуться подальше. Что бы ни связывало их пятнадцать лет назад, какой бы огонь ни пылал между ними, угли были все еще горячи. Кэрол даже почувствовала, как в глубине ее собственной души что-то шевельнулось — словно поднялась и опала могучая, горячая волна, до поры запертая во мраке беспамятства, но что это было, она опять-таки оказалась не в силах понять. Это могли быть страх, отвращение, обида, но могла быть и… любовь. Между тем она совершенно его не помнила, и даже его имя, которое Мэтью в конце концов назвал ей еще раз, ничего не сказало Кэрол. Для нее он оставался просто человеком, который сказал, будто когда-то давно они любили друг друга. У Кэрол, впрочем, не было никаких оснований ему не верить; она только удивлялась, сколько таких близких незнакомцев из прошлого уже возникло здесь, на ее пороге. О Джейсоне и Шоне она уже знала, теперь появился еще и этот мистер Бетан… Белланкур. И вновь ей придется полагаться на то, что, он сам ей скажет, поскольку ее собственная память не сохранила о нем ни хороших, ни плохих воспоминаний. Все, что у нее было, — это смутные, тревожные чувства, которым она никак не могла подобрать названия.

— А что было потом? После того как мы полюбили друг друга? — спросила Кэрол, не в силах и дальше выносить муку неизвестности. Кем бы ни был этот Мэтью Белланкур (а, судя по реакции врачей и медсестер, он, безусловно, был человеком замечательным), она хотела это знать.

Мэтью собирался ответить, но не успел — в палате появилась Стиви. Увидев незнакомого мужчину у кровати Кэрол, она удивилась. И даже после того как Кэрол представила их друг другу, недоуменное выражение не исчезло с ее лица. Похоже, его имя ничего ей не говорило. Стиви, однако, сообразила, что между Кэрол и Мэтью происходит какой-то важный разговор, поэтому, бросив на француза еще один изучающий взгляд, она поспешила оставить палату, предупредив Кэрол, что подождет в коридоре или на посту дежурной сестры.

Появление Стиви принесло Кэрол некоторое облегчение. Ее успокоило сознание того, что подруга будет рядом. Кэрол понимала, конечно, что француз не причинит ей зла, и все же, оставаясь с ним наедине (присутствие сиделки было не в счет), она чувствовала себя неуютно.

— Потом было много всего, — ответил Мэтью, когда Стиви вышла. — Ты была в моей жизни самой большой любовью. Не стану скрывать — мне бы очень хотелось поговорить об этом, но не сейчас.

— Почему не сейчас? — Его нежелание рассказывать о столь важных вещах встревожило Кэрол. Мэтью что-то недоговаривал, и это казалось ей тревожным признаком.

— Потому что это слишком долгая история, — ответил он, качая головой. — Я рассчитывал, что, когда ты выйдешь из комы, ты вспомнишь и меня, и все, что между нами было, но ошибся. Именно поэтому я предпочел бы поговорить с тобой в другой раз, позже. — Он сделал движение, будто собирался уходить. — Мы ведь жили с тобой целых два года, такое быстро не расскажешь, — добавил он, и Кэрол вздрогнула, удивленная его словами.

— Мы что, были женаты? — спросила она таким тоном, словно сбывались ее худшие опасения. Что-то многовато мужей было в ее жизни. Джейсон, Шон. Теперь еще и этот мужчина… Не просто поклонник, а человек, с которым они были вместе два года и к которому, по всей видимости, она была глубоко и нежно привязана. Странно, что никто не рассказал ей об этом мужчине. Может быть, ни Джейсон, ни Стиви о нем не знали. Но ведь Энтони знал! И его реакция сказала Кэрол, что эта история тоже закончилась не слишком хорошо.

Мэтью рассмеялся и отрицательно качнул головой:

— Нет, мы не были женаты, хотя… В общем, это довольно сложно. Я был бы счастлив назвать тебя своей женой, ты тоже хотела выйти за меня замуж, но…. не сложилось. У меня возникли осложнения в семье, к тому же я тогда занимал высокий и ответственный пост. Одним словом, мы выбрали для своей любви не самое подходящее время.

Время, подумала Кэрол. Как и в случае с Джейсоном, во всем виноваты время и внешние обстоятельства. Никаких подробностей Мэтью не стал раскрывать, да и сама Кэрол не была уверена, что ей хочется их знать. Именно поэтому Кэрол ничего не ответила, когда он, поднявшись, сказал, что придет в другой раз. Ей не хотелось снова испытывать беспокойство и печаль, которые он принес в ее жизнь. Но вот Мэтью улыбнулся, их взгляды встретились, и Кэрол показалось — она что-то вспомнила о нем или о себе или вот-вот вспомнит. Беда была в том, что она по-прежнему не могла определить, что именно. Нет, ей определенно не хотелось, чтобы он приходил снова, но Кэрол так и не нашла в себе мужества сказать ему об этом. Ладно, решила она, в следующий раз при их разговоре будет присутствовать Стиви, которая сумеет защитить ее от этого странного человека. А то, что такая защита ей понадобится, Кэрол чувствовала интуитивно. Нет, самого Мэтью она не боялась, хотя и ощущала исходившую от него властную силу, граничащую с жестокостью; куда больше ее страшило то, что он мог и собирался ей открыть.

На прощание Мэтью поцеловал ей руку. На протяжении всего своего визита он держался исключительно корректно, но за его безупречными манерами Кэрол ощущала непоколебимую уверенность, почти дерзость. Этот Мэтью Белланкур явно чувствовал себя хозяином положения. Она совершенно его не помнила, однако он не постеснялся сообщить ей, что они два года «жили вместе» и даже любили друг друга. Кроме того, каждый раз, когда он смотрел на нее, Кэрол словно ощущала какой-то призыв, идущий от него.

Через минуту после ухода Мэтью в палату вернулась Стиви.

— Что это за тип? — спросила она, и Кэрол совершенно искренне ответила, что не знает.

— Наверное, это и есть тот таинственный француз, который разбил тебе сердце и о котором ты ничего мне не рассказывала, — предположила Стиви, и Кэрол рас смеялась.

— Слава богу, хоть этот не назвался моим бывшим мужем! — воскликнула она. — Хотела бы я знать, сколько их у меня было на самом деле — мужей, бойфрендов, загадочных французов! Он сказал, что мы любили друг друга и даже хотели пожениться. Но я ничего этого не помню. Пожалуй, в том, чтобы ничего не помнить, есть свои преимущества, хотя, похоже, мое признание не остудило его пыл. Он сказал, что придет еще, но я не уверена, что хочу его видеть. Мне он показался немного… странным.

— Просто он француз, они все немного странные, — неприязненно заметила Стиви. — И ужасно приставучие. Честно говоря, они совсем не в моем вкусе.

— И не в моем, — согласилась Кэрол. — Но, может быть, пятнадцать лет назад я считала иначе?

— А не с ним ли ты жила в том очаровательном маленьком особнячке, который мы ездили продавать?

— Может быть. Энтони ужасно разозлился, когда столкнулся с ним здесь. Знаешь, этот француз честно признался, что сделал меня несчастной.

— По крайней мере, он ничего не скрывает.

— Жаль только, что я ничего об этом не помню, — сказала Кэрол со смущенной улыбкой.

— Совсем ничего? — уточнила Стиви.

— Абсолютно, — призналась Кэрол. — Конечно, истории, которые вы все рассказывали, весьма занимательны, но у меня нет ощущения, что они имеют отношение ко мне. Если верить тому, что я услышала, я слишком увлекалась собственной карьерой и редко бывала дома, что, естественно, не очень нравилось моему мужу — первому мужу. В конце концов он бросил меня ради двадцатилетней девчонки-фотомодели, которая довольно скоро оставила его ради человека побогаче. Примерно в то же самое время я увлеклась неким французом, который не смог на мне жениться из-за каких-то семейных или служебных, я не поняла, проблем. В конце концов мы расстались, я очень переживала, и за это мой сын его возненавидел. Потом я вышла замуж во второй раз за очень славного человека, который, к несчастью, умер совсем молодым. Ну а потом меня угораздило оказаться в парижском тоннеле как раз тогда, когда каким-то арабам вздумалось взорвать там бомбу, и вот я здесь — потерявшая память женщина без прошлого. — Последние слова Кэрол произнесла с горечью, и Стиви сочувственно улыбнулась.

— По-моему, ты жила интересной и насыщенной жизнью, — заметила она. — Хотела бы я знать, был ли у тебя еще кто-то в промежутках между твоим неудачным и удачным замужествами! — Эти слова Стиви произнесла чуть ли не с надеждой, и Кэрол в притворном ужасе замахала руками.

— Нет уж, с меня хватит! Этих мужчин вполне достаточно. У меня мозги пухнут, когда я пытаюсь понять, кем я была для них, а они — для меня. Кроме того, у меня, оказывается, и с детьми было не все гладко… — Кэрол очень тревожили ее отношения с Хлоей. Пожалуй, сейчас эта проблема была для нее важнее ее отношений с мужчинами. Впрочем, и отношений-то никаких не было. С Джейсоном, несомненно, ее связывала дружба, но их брак прекратил свое существование давным-давно. Шон умер. Что касалось француза, то к нему Кэрол не испытывала ничего, кроме настороженного любопытства. С одной стороны, она чувствовала настоятельную необходимость вернуть свое прошлое, но вот о том, что связывало ее когда-то с Мэтью де Белланкуром, Кэрол предпочла бы не знать вовсе. История ее брака с Джейсоном была невеселой — она легко могла себе представить, как подействовало на нее предательство и уход мужа к другой женщине. А потом ее бросил еще и этот француз (каким другим способом он мог бы причинить ей боль?), и в ее жизни снова наступили тяжелые времена. Слава богу, у нее появился Шон. Судя по тому, что успела узнать Кэрол, с ним она была счастлива до самого конца, который, увы, наступил слишком быстро. И хотя в смерти Шона не было ничьей вины, Кэрол все равно казалось, что в жизни ей не особенно везло с мужчинами. Другое дело — с детьми, да и то…

Ее размышления прервала Стиви. Она хотела, чтобы Кэрол попробовала встать с постели и сделала хотя бы несколько шагов. Врачи, с которыми она предварительно проконсультировалась, считали, что их звездной пациентке пора начать ходить. Кэрол восприняла эту идею с воодушевлением — ей, уже надоело целыми пнями лежать, глядя в потолок, однако ходьба неожиданно оказалась довольно трудным делом. Как только Стиви с помощью медсестры помогла ей встать, Кэрол обнаружила, что совершенно разучилась двигаться и при этом сохранять равновесие. Стоять она еще кое-как могла, да и то только потому, что Стиви и сиделка поддерживали ее под локти, однако стоило ей сделать шаг, как голова у нее закружилась, и Кэрол едва не упала. Она, однако, не пожелала сдаваться, и в конце кон-нов ее моторная память все же с грехом пополам заработала. Кэрол удалось сделать несколько нетвердых шагов, после чего она с торжеством вернулась в постель. Первый успех обошелся ей недешево: она тяжело дышала, мышцы дрожали от напряжения, а лоб покрылся испариной, но Кэрол уже поняла, что легко ей не будет. Каждый день она узнавала что-то новое, чему-то училась и часто от затраченных усилий засыпала еще до того, как Стиви успевала выйти из палаты.

Энтони, как и обещал, позвонил, как только прилетел в Нью-Йорк. Едва услышав его голос, Кэрол сразу поняла, что ее сын все еще встревожен.

— Этому человеку совершенно незачем к тебе ходить, — безапелляционно заявил он. — Когда-то давно он сильно тебя обидел. Из-за этого нам пришлось уехать из Франции.

— Но что именно он сделал? — спросила Кэрол, однако Энтони так и не смог сказать ей ничего конкретного.

— Он сделал тебе больно. Я помню — ты очень много плакала.

Это прозвучало настолько просто и по-детски, что Кэрол невольно улыбнулась.

— Ну, сейчас-то он не может мне сделать ничего плохого, — успокоила она сына.

— Если он что-то сделает, я его просто убью, мрачно сказал Энтони. Несмотря на то что он не пом нил или не знал подробностей, антипатия, которую он испытывал к Мэтью, все еще была достаточно сильной.

— Если этот мистер снова появится, скажи, чтобы он убирался и не смей больше приходить! — потребовал Энтони.

— Если он сделает что-нибудь не то, его просто вы швырнут и больше ко мне не пустят. Я уж постараюсь это устроить, — пообещала Кэрол, но в глубине души она не была уверена, что выполнит свою угрозу. Ей очень хотелось знать об этой странице своего прошлого больше.

Через два дня после возвращения Джейсона и Энтони в Нью-Йорк Майкл Аппельзон позвонил в Париж и сказал, что хочет приехать повидать Кэрол. Он давно порывался навестить ее, но Стиви, с которой он разговаривал, считала это нецелесообразным — Кэрол была очень слаба, и появление новых лиц могло ей повредить. Теперь же, когда Кэрол окрепла, Стиви сочла, что Майкл может приехать. Стиви, правда, предупредила, что через несколько недель Кэрол, скорее всего, вернется в Лос-Анджелес, но Майкл заявил, что не может и не хочет ждать. Он вылетел из Лос-Анджелеса на своем личном самолете и уже на следующий день после телефонного разговора со Стиви был в Париже… Подобный поступок для столь занятого и к тому же немолодого человека был весьма показательным: Кэрол была для Майкла дорога как родная дочь, и ее здоровье не могло его не беспокоить. С тех пор как с Кэрол случилось несчастье, он буквально места себе не находил и не вылетел в Париж раньше только потому, что от этого его отговаривали Стиви и Джейсон.

Майкл Аппельзон был высоким, грузным, но очень подвижным мужчиной с живыми глазами, редкостным чувством юмора и оглушительным смехом, от которого, как говорили в Голливуде, шарахались на киносъемках лошади ковбоев. Производством фильмов Майкл занимался уже больше пятидесяти лет. Это он тридцать два сода тому назад увидел Кэрол в Новом Орлеане и убедил приехать в Голливуд, чтобы сняться в кинопробах. Кинопробы оказались удачными: Кэрол сразу же получила роль, которая позволила ей проявить себя и не затеряться в толпе статисток. Конечно, у нее был и талант, и редкостные внешние данные, однако своей головокружительной карьерой Кэрол была в первую очередь обязана именно Майклу Аппельзону. Это он помогал ей на первых порах, опекая молодую актрису словно наседка, — и она никогда об этом не забывала. С Джексоном она тоже познакомилась благодаря Майклу, который и стал крестным отцом их первого ребенка. И Энтони, и Хлоя любили его и считали своим настоящим дедушкой. Кроме того, Майкл Аппельзон все эти годы был импресарио Кэрол. Каждый свой шаг на профессиональном поприще она непременно обсуждала с ним и никогда не подписывала контракта без его одобрения и мудрого совета.

Несчастье, которое произошло с Кэрол в Париже, повергло Майкла в самый настоящий шок, и теперь, когда ей стало лучше, он радовался как мальчишка. Ему не терпелось поскорее увидеться со своей «приемной дочерью». Стиви, правда, предупредила его, что память еще не вернулась к Кэрол и что она, скорее всего, даже не узнает Майкла. «В любом случае, — сказала она, — Кэрол будет очень рада тебя видеть, когда мы скажем ей, кто ты и что ты для нее сделал».

— Она что, действительно ничего не помнит? спросил Майкл. Стиви даже по его голосу поняла, как он огорчен и расстроен. — И надолго это у нее?

Майкл был потрясен, когда узнал от Стиви о несчастье с Кэрол. Стиви сама позвонила Майклу — ей же хотелось, чтобы он узнал о беде из газет, но она и представить себе не могла, что этот всегда жизнерадостный и неунывающий человек заплачет, когда получит странное известие.

— Мы надеемся, что нет. Врачи говорят, что со временем она придет в норму, — объяснила Стиви. От свято верила, что память вернется к Кэрол гораздо скорее, чем предполагали французские медики. Oснования для такой уверенности ей давала сам Кэрол, которая часами напрягала свой измученный мозг, пытая и, вспомнить какие-то подробности из своего прошлого, позабытые или, может быть, неизвестные тем, кто рассказывал ей о ее жизни, после того как она вышла из комы. К сожалению, пока у Кэрол мало что получалось. Ее память не смогли подхлестнуть даже семейные фотоальбомы, которые по просьбе Джейсона прислала из Нью-Йорка его секретарша. Фотографии были прекрасные, выразительные, но Кэрол смотрела на них совершенно равнодушно, и было очевидно, что никаких воспоминаний они в ней не пробуждают. Порой она могла даже назвать имена тех, кто был запечатлен на снимках, но не потому, что действительно их вспомнила, а потому, что сопоставила изображения с полученными от близких сведениями. И все же Стиви не расставалась с надеждой, ожидая перемен к лучшему.

В отличие от нее, врачи были несколько более сдержаны в своих прогнозах, но, как и сказала Стиви в разговоре с Майклом, тоже не теряли «разумного оптимизма». И лечащий врач Кэрол, и специалист-невролог, и нейрохирург продолжали утверждать, что процесс выздоровления идет совершенно нормально, и именно поэтому быстрых результатов ожидать не стоит. Не исключено было, что какие-то фрагменты памяти не вернутся никогда — подобные последствия сильного сотрясения мозга и комы встречались в клинической практике достаточно часто, однако никто из них уже не творил, что Кэрол навсегда останется инвалидом. Другой вопрос, на который врачи отвечали менее уверенно, заключался в том, сможет ли она когда-нибудь вернуться в кино. Ослабление памяти, неуверенность и легкая раскоординированность движений, травма конечностей, потеря способности концентрировать внимание на длительный срок — все это могло проявиться даже спустя значительное время после выздоровления и помешать Кэрол сниматься. Стиви, однако, считала, что все обойдется: в конце концов, Кэрол была еще совсем не старой, и ее довольно крепкий по любым стандартам организм должен был справиться с проблемами.

Все это Стиви передала Майклу, и все же никакие слова не могли подготовить его к тому, что Кэрол действительно его не узнает. Подсознательно он все же рассчитывал хоть на какую-то реакцию с ее стороны, однако, когда Майкл вошел в палату, Кэрол лишь повернулась в его сторону и окинула удивленным взглядом. Ей было интересно, кто еще к ней пожаловал, но и только. Стиви, не ожидавшая, что Майкл приедет так скоро, не успела ее подготовить, и лицо Кэрол не отразило никаких признаков того, что человек, который в течение тридцати двух лет оставался ее наставником и добрым другом, был ей хотя бы смутно знаком.

Впрочем, неловкое молчание длилось недолго. Стиви, которая, к счастью, была в это время в палате, сразу заметила потрясенное выражение на лице Майкла и поспешила в нескольких словах представить его Кэрол. Ее вмешательство несколько смягчило драматизм ситуации, и все же Майкл, наклонившись, чтобы обнять Кэрол, едва не разрыдался.

— Слава богу! — несколько раз повторил он, не в силах справиться с волнением и не выпуская Кэрол из своих медвежьих объятий. Лишь несколько секунд спустя он немного успокоился и отступил на полшага назад.

— Значит, ты и есть Майкл? — переспросила Кэрол таким тоном, словно видела его впервые. — Как стран но… Я тебя совершенно не помню, хотя Стиви много мне о тебя рассказывала. Ты… ты был очень добр ко мне и помог стать знаменитой актрисой. — В ее голосе прозвучали признательные нотки, хотя о том, что сделал для нее Аппельзон, она узнала из вторых рук.

— Детка моя! — полувздохнул-полувсхлипнул Майкл. — Если бы ты знала, как я тебя люблю! Никого ближе тебя у меня нет и не было. — Он сумел справиться с подступившим к горлу рыданием, а Кэрол улыбнулась.

— Стиви говорит — ты меня «открыл», — сказала она. — Словно я — новая страна, неизвестный науке цветок или птица.

— Трудно было тебя не «открыть»! Ты была такая красивая, что никакие цветы не шли с тобой ни в какое сравнение, — горячо перебил ее Майкл. — Впрочем, ты и сейчас красавица, — добавил он, с размаху опускаясь на пластиковый стул для посетителей. Стиви осталась стоять, поскольку, кроме винтового табурета медсестры, в палате других мест для сидения не было. Кэрол специально попросила ее не уходить: даже сейчас, утратив память о том, кем была и что делала для нее Стиви, она во всем полагалась на нее. В обществе этой высокой черноволосой женщины Кэрол чувствовала себя в полной безопасности.

— Ты просто потрясающая, Кэрол, — повторил Майкл. — У тебя с самого начала был врожденный кинематографический дар, поэтому за три с лишним десятилетия ты снялась во множестве фильмов, которыми я горжусь и как твой агент, и как продюсер. Выше нос, детка. Как только ты поправишься, мы с тобой сделаем не одну сногсшибательную ленту. Глядишь, еще одного «Оскара» отхватим на старости лет!

Говоря так, Майкл нисколько не преувеличивал. Он занимался кино пятьдесят лет — столько, сколько Кэрол прожила на свете, и до сих пор оставался уважаемым и, главное, действующим продюсером.

— Ты только постарайся поскорее поправиться и вернуться в Лос-Анджелес, — добавил он. — Я уже договорился: в клинике «Синайские кедры» тебя будут ждать лучшие американские специалисты по проблемам памяти!

Французские врачи уже порекомендовали Стиви, к каким специалистам в США следует обратиться Кэрол, но Майкл предпочитал лично контролировать ситуацию. Кроме того, ему очень хотелось быть полезным.

— Ну-с, с чего мы начнем? — спросил он, вопросительно глядя на Кэрол. Ему не терпелось как можно скорее начать действовать, чтобы помочь ей вспомнить как можно больше. В отличие от Стиви и Джейсона, Майкл Аппельзон многое знал и о ее первых годах в Голливуде, и даже о детстве и юности. Стиви уже говорила об этом Кэрол и сейчас повторила снова, так как ей показалось — ее хозяйка не совсем понимает, чего хочет от нее Майкл.

.— Расскажи, как мы встретились, — попросила Кэрол.

— Я приехал в Новый Орлеан по делам, а ты продала мне тюбик зубной пасты, когда моя вся вышла, — сказал Майкл. — Как сейчас помню: ты работала в аптеке прямо напротив гостиницы, в которой я остановился. Та кой красивой девушки, как ты, я в жизни не встречал, а ведь к тому времени я многое повидал, и меня трудно было удивить, — добавил он с широкой улыбкой.

И надо, сказать откровенно — с тех пор ты почти не из менялась, а если и изменилась, то в лучшую сторону.

Кэрол действительно выглядела неплохо, несмотря на свое состояние и годы. Она, правда, похудела и была бледной оттого, что давно не бывала на свежем воздухе, но эти худоба и бледность только придавали ее лицу еще большую выразительность и одухотворенность. Единственное, что немного ее портило и о чем Аппельзон не решился заговорить, был свежий шрам на скуле, резко выделявшийся на белой, гладкой коже. Кэрол, впрочем, уже видела его — как-то раз она с помощью Стиви доковыляла до ванной и взглянула на себя в зеркало. Сначала темно-красная полоса на щеке неприятно поразила и далее напугала ее, но потом Кэрол решила, что это пустяк. Главное, она жива, а за это стоило заплатить такую цену, как небольшой шрам. Кроме того, собственная память казалась ей на данный момент гораздо важнее безупречной внешности.

— Ну так вот… — продолжал тем временем Аппельзон. — Увидев тебя, я без раздумий пригласил тебя в Голливуд на кинопробы, но ты, гм-м… отказалась, причем не особенно стесняясь в выражениях. Потом ты призналась, что приняла меня за сутенера. Это меня-то, а?! — И Аппельзон, забывшись, загрохотал так, что медсестра за пластиковой занавеской вздрогнула и выронила журнал, который читала. Кэрол тоже улыбнулась — к этому времени ее словарный запас почти полностью восстановился, и она знала, что такое «сутенер». — В конце концов мне все же удалось убедить тебя, Но я заговорил с тобой с самыми лучшими намерениями, — добавил Майкл, отсмеявшись, — и ты рассказала мне кое-что о себе. Я узнал, что в Новый Орлеан ты приехала из штата Миссисипи, где жила на ферме с отцом. Несколько месяцев назад он умер, ты продала ферму и жила на вырученные деньги. Денег было немного, но ты все равно не позволила мне оплатить твой проезд до Лос-Анджелеса. Ты сказала, что не хочешь быть мне «обя-яза-анной». Должен сказать, что в те времена у тебя был очаровательный южный акцент, который мне очень нравился, но он, к сожалению, мог помешать тебе сниматься, поэтому от него пришлось избавиться. Кэрол кивнула. То же самое говорил ей и Джейсон. Когда они познакомились, Кэрол все еще растягивала слова, но сейчас она говорила совершенно правильно. Южный говорок возвращался к ней, только когда этого требовала роль, чего, впрочем, не случалось уже довольно давно.

— В конце концов я тебя уломал, — с гордостью сообщил Аппельзон. — Ты приехала в Лос-Анджелес на кинопробу, которая оказалась совершенно фантастической. С этого дня и началась твоя карьера в кино…

— А что было со мной до этого? — перебила Кэрол. Она помнила, что Майкл знает ее дольше, чем кто бы то ни было, и хотела расспросить его о своем детстве. Кроме него, только Джейсон мог бы сообщить ей несколько эпизодов, которые он сам знал только с ее собственных слов.

— Ну, всего даже я не знаю, — честно ответил Майкл. — Когда ты была совсем юной, ты много рассказывала мне о своем отце. Судя по всему, он был порядочным и добрым человеком, и тебе нравилось жить с ним на ферме. Вы жили в каком-то маленьком городке около Билокси.

Стоило ему произнести это название, как в голове Кэрол как будто что-то щелкнуло. Она еще не успела ничего осознать, а ее губы уже произнесли имя:

— Конвей! Его звали Конвей!

Стиви вздрогнула и с изумлением уставилась на Кэрол, но и сама Кэрол, похоже, была потрясена не-меньше.

— Точно так, — подтвердил Аппельзон, довольно крякнув. — Мистер Конвей Барбер. Он разводил коров и свиней, вы, кажется, еще держали кур и кроликов…

— А еще у нас была лама, — перебила Кэрол. — Настоящая живая лама! — Она осеклась, почувствовав, как горло ее перехватило от волнения. Это было первое, что она припомнила самостоятельно.

— Да, кажется, ты упоминала о ламе, — проговорил Майкл, бросая многозначительный взгляд на Стиви, но та как зачарованная следила за своей подругой, совершенно захваченная происходившим на ее глазах чудом. Похоже, старый Майкл Аппельзон сумел приоткрыть для Кэрол дверцу, которую до него не мог отворить никто.

— Это была моя лама! — проговорила Кэрол звонким и чистым, как у девочки, голосом. — Папа подарил мне ее на день рождения. Он говорил, что она очень на меня похожа, потому что у нас обеих большие глаза, пушистые ресницы и длинная шея. — Кэрол хихикнула. — А еще папа сказал, что мы очень смешные, и если поставить нас рядом…

Теперь она говорила так, словно слышала голос давно умершего отца, и Майкл только кивал, боясь неосторожным словом прервать этот поток воспоминаний. И он, и Стиви понимали, что память Кэрол наконец-то проснулась. Должно быть, ей и нужно было вернуться к детству — к самому началу, — чтобы барьер у нее в мозгу рухнул под напором более ранних воспоминаний, глубоких ассоциаций и образов.

— …Моя мама умерла, когда я была совсем маленькой, — продолжала Кэрол, устремив взгляд в пространство. — Я ее совсем не помню, но знаю, что она была очень красивой, потому что у нас на пианино стояла ее фотография. На ней мама сидела на веранде и держала меня на руках. Ее звали Джейн. Папа говорил, я очень на нее похожа. — Глаза Кэрол наполнились слезами, и она смахнула их нетерпеливым жестом. — Еще у меня была бабушка Рут, это мамина мама. Она пекла замечательные печенья, булочки и пирожки. Она умерла, когда мне было десять.

— Этого я не знал, — негромко сказал Майкл, но Кэрол как будто не слышала его, едва успевая описывать встающие перед ее мысленным взором картины далекого прошлого.

— Бабушка тоже была очень красивая. Я помню, когда она возила меня в школу, многие принимали ее за мою маму. Наверное, это потому, что папа был намного старше мамы. Он погиб, когда я училась в последнем классе, незадолго до выпуска. Его грузовичок опрокинулся в кювет и взорвался — что-то там было неисправно. После похорон соседи и друзья отца посоветовали мне продать ферму и переехать в город, и я… — Кэрол вдруг запнулась. — Дальше не помню, — призналась она внезапно севшим голосом.

— Ты перебралась в Новый Орлеан и познакомилась со мной, — напомнил Майкл, но Кэрол помотала головой. Ей не нужны были подсказки — она хотела вспомнить все сама, но, увы, дальше продвинуться ей не удалось. Как она ни билась, ничего, кроме воспоминаний детства и ранней юности, Кэрол припомнить не могла. Между тем достигнутый ею результат был впечатляющим — за короткое время она оживила в памяти значительный и важный фрагмент прошлого, а лица матери и бабушки до сих пор стояли у нее перед глазами.

В конце концов Кэрол сдалась и предложила устроить перерыв. Они немного поболтали о всякой всячине, и Майкл наклонился, чтобы взять руку Кэрол в свою. Он, конечно, ничего не сказал, но ему было больно видеть ее такой — лишенной памяти и собственного прошлого. Майкл мог только молиться, чтобы Кэрол снова стала той жизнерадостной, бесконечно талантливой женщиной, которую он считал своей дочерью. Ему страшно было представить, что она навсегда останется человеком, который не помнит, что было с ним дальше позапрошлой недели. Кое-какие проблемы были у Кэрол и с краткосрочной памятью, и Майкл наконец осознал: если ничего не изменится, она никогда больше не сможет сниматься в кино и играть даже второстепенные роли. О том, что может означать для Кэрол конец карьеры, он боялся даже подумать. Будучи продюсером с полувековым стажем, Майкл знал несколько случаев, когда знаменитые актеры и актрисы, оказавшись в ситуации куда менее сложной, начинали злоупотреблять алкоголем, принимать наркотики, а бывало, и кончали с собой. Кэрол, правда, никогда не была ни слабой, ни безвольной, но кто мог сказать, как подействует на нее отлучение от любимого дела, составлявшего содержание и смысл всей ее жизни?

Майкл, впрочем, был далек от того, чтобы предаваться отчаянию. Интуитивно он чувствовал, что и сама Кэрол ищет выход из создавшегося положения, и не пожалеет сил, чтобы его найти. Уже сейчас она сражалась за каждый мелкий факт или фрагмент информации, который ей удавалось извлечь из своей памяти. Несмотря на почти полное отсутствие прогресса, Кэрол не желала смиряться и была вознаграждена: приезд Майкла обернулся для нее примечательной победой. За пару часов она вспомнила довольно много, вспомнила сама, и теперь ей не терпелось вернуть и остальное.

Слова Майкла о городе, близ которого она когда-то жила, сыграли роль своеобразного катализатора, запустившего — как надеялись и он, и Стиви — процесс восстановления нарушенных мозговых функций.

В какой-то момент разговор коснулся предполагаемого возвращения Кэрол в Лос-Анджелес. Когда Кэрол сказала, что совершенно не помнит, как выглядит ее дом, Стиви принялась подробно описывать его комнату за комнатой, а потом перешла к рассказу о саде. Кэрол слушала ее с напряженным вниманием и вдруг сказала:

— Он совсем не такой, как сад, который был у меня в Париже.

От неожиданности Стиви даже поперхнулась.

— Ты… ты помнишь свой парижский дом?

— Нет, — покачала головой Кэрол. — Только сад. Зато я помню хлев, где я доила отцовских коров.

Стиви переглянулась с Майклом. После небольшого отдыха воспоминания снова начали возвращаться к Кэрол словно фрагменты рассыпанной мозаики, но пока большинство деталей были от разных картин. Свой сад перед парижским особняком она вспомнила, а вот Мэтью — нет. Стиви, впрочем, хотелось, чтобы эту часть своей жизни Кэрол восстановила как можно позже, например — после возвращения в Соединенные Штаты. Ей, правда, не было известно, при каких обстоятельствах расстались Кэрол и Мэтью, но она не сомневалась, что воспоминания об этом событии не мог ли причинить ее подруге ничего, кроме новой боли. Уж очень сильно переживала Кэрол, когда вместе со Стиви приезжала в Париж продавать особняк на рю Жакоб.

— На сколько ты приехал? — спросила Стиви у Майкла.

— К сожалению, завтра мне нужно вернуться, — ответил Майкл. — Мне, конечно, хотелось бы побыть с моей девочкой подольше, но меня ждут неотложные дела. — Он вздохнул. Майклу и сейчас было невероятно трудно выкроить хотя бы несколько свободных часов, да и возраст уже не позволял ему с легкостью совершать такие перелеты — через всю территорию США и Атлантический океан. Впрочем, ради благополучия Кэрол он готов был все бросить и облететь хоть вокруг земного шара.

— Я очень рада, что ты приехал, — улыбнулась Кэрол. — Без тебя я бы, наверное, еще долго ничего не вспомнила.

— Ты сразу все вспомнишь, стоит тебе только вернуться в Лос-Анджелес, — заявил Майкл с уверенностью, которой, увы, не ощущал. Он очень боялся за Кэрол, за ее будущее. Правда, Стиви попыталась подготовить его, объяснив, чего ему следует ожидать, однако это почти не помогло. Майклу было тяжело смотреть в глаза Кэрол и сознавать, что она не помнит ни своей жизни, ни людей, которые ее любили.

— Если бы я застрял здесь, как ты, у меня бы уже давно мозги скособочились, — грубовато заявил он. Как и Шон, Майкл недолюбливал Париж. Единственное, что ему здесь нравилось, — это французская кухня, самих же французов он считал хвастливой, неорганизованной и в высшей степени ненадежной нацией, с которой ни один серьезный бизнесмен не станет связываться без крайней необходимости. Только «Ритц», который Майкл считал лучшем в мире отелем, способен был отчасти примирить его с вынужденным пребыванием в Париже, и все же, если бы не Кэрол, он предпочел бы остаться в Штатах, где ему всегда было и спокойнее, и уютней. Именно поэтому Майклу не терпелось как можно скорее привезти Кэрол в Лос-Анджелес, где ею занялись бы американские врачи. Им он доверял больше и даже договорился о консультациях с лучшими специалистами Западного побережья, не зря же он состоял в совете попечителей двух частных клиник и медицинского факультета одного из известных университетов.

В тот вечер Майклу очень не хотелось расставаться с Кэрол, но он видел, что «его детка» очень устала. Сам он тоже чувствовал себя утомленным после долгого перелета и нескольких проведенных в больничной палате часов. Все же Майкл не утерпел и попытался под занавес еще раз подстегнуть память Кэрол, рассказывая разные забавные случаи, относившиеся к первым годам ее работы в Голливуде, но ничего не добился. Правда, она вспомнила еще один-два эпизода из своего прошлого, но оба они относились к ее детским годам. О том, что случилось с ней после восемнадцати, когда она продала ферму и переехала в город, Кэрол по прежнему ничего не помнила. И тем не менее начало было положено. Кэрол все еще трудно было подолгу разговаривать с людьми, а постоянные попытки на прячь погруженный в беспамятство мозг вымотали ее до предела. Глаза Кэрол закрывались сами собой, и Майкл наконец поднялся. Стоя возле ее кровати, он несколько раз погладил Кэрол по светлым волосам, которые за последние недели заметно отросли.

— Я люблю тебя, детка, — сказал Майкл на прощание. — Поправляйся скорее и возвращайся в Лос-Анджелес. Я буду ждать. Кроме того, у меня есть для тебя превосходный сценарий, который — я уверен — тебе понравится… — При этих словах его глаза подозрительно увлажнились, но он быстро отвернулся и, еще раз обняв Кэрол, вышел из палаты. Внизу Майкла давно ждало такси — перед возвращением в Штаты он собирался заехать в отель и отдохнуть хотя бы несколько часов.

Стиви дождалась, пока Кэрол уснет, и тоже покинула больницу. Не успела она подняться в свой номер в отеле, как ей позвонил Майкл. Судя по его интонациям, он был сильно расстроен.

— Боже мой, Стиви! — воскликнул он, услышав в трубке ее голос. — Она же ни черта не помнит! Как же она будет играть? И жить?

— Я уверена, что все образуется, — ответила Стиви как можно спокойнее. — Сегодня она вспомнила отца, мать, ламу, ферму, бабушку и кое-что еще. Это начало, Майкл, и весьма обнадеживающее начало. Твой приезд совершил настоящее чудо, — добавила она совершенно искренне. Стиви была очень рада, что дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

— Но ведь этого чертовски мало! — возразил Майкл. Как все мужчины, он был нетерпелив, и ему хотелось, чтобы Кэрол смогла вернуться к работе в кино если не завтра, то, во всяком случае, в ближайшее время. Даже в мыслях Майкл не допускал, что его лучшая актриса, мегазвезда мирового масштаба, может превратиться в инвалида. — Скорей бы она выздоравливала! — добавил он со вздохом.

— Я тоже этого хочу и надеюсь, что теперь процесс пойдет быстрее, — ответила Стиви.

После этого Майкл упомянул о небольшом интервью, которое он дал, выйдя из здания больницы. Один из американских журналистов узнал его и спросил, видел ли он Кэрол Барбер и что он может сообщить о ее состоянии. Майкл подтвердил, что он действительно прилетел в Париж навестить Кэрол и что она чувствует себя намного лучше. Майкл добавил, что память быстро к ней возвращается и что фактически она уже вспомнила все, с чем у нее возникали трудности. Подобная разговорчивость, обычно не свойственная многоопытному продюсеру, объяснялась, впрочем, сугубо прагматическим расчетом. Майклу хотелось прекратить циркулировавшие среди журналистов слухи, будто суперзвезда Кэрол Барбер впала в маразм. Подобные известия могли плачевно отразиться на ее дальнейшей карьере, поэтому Майкл поспешил приукрасить истинное положение вещей. Стиви, однако, считала, что он поступил не совсем правильно, но, поразмыслив, она решила, что вреда от подобной лжи не будет, и не стала ни спорить с ним, ни упрекать. Репортеров в больницу не допускали, так что проникнуть к Кэрол они не могли, а врачам было строго-настрого запрещено передавать прессе любые сведения. Правда, Стиви, как и Майкл, не слишком доверяла французам, считая их людьми ненадежными, однако в случае с Кэрол они действительно держали языки за зубами. В чем причина подобного поведения, она не задумывалась, а если бы и задумалась, то все равно бы не догадалась, что причина, по которой персонал так строго охранял врачебную тайну, была связана с Мэтью, вернее, с его высоким общественным статусом, о чем Стиви, впрочем, ничего не зна ла. Как бы то ни было, в данном случае никакой утечки информации не произошло, а это было единственным, что беспокоило верную Стиви.

Как и следовало ожидать, уже на следующий день ответы Майкла появились в новостях агентства «Ассошиэйтед Пресс». Новость тут же подхватили газеты всего мира. «Звезда американского кино Кэрол Барбер выздоравливает в парижской больнице», «Память вернулась к мисс Барбер» — так звучали заголовки, приводились и слова «известного продюсера Майкла Аппельзона», который якобы сказал, что в самое ближайшее время мисс Барбер намерена вернуться в Лос-Анджелес для работы над новой ролью. О том, что до трагедии в парижском тоннеле Кэрол в течение трех лет нигде не снималась, упомянуто не было, но слова Майкла о том, что память вернулась к звезде полностью, цитировались охотно.

Как и всегда, Майкл Аппельзон берег Кэрол, но, что не менее важно, он оберегал ее карьеру. Карьера звезды была для продюсера на первом месте.

Глава 11

После отъезда Майкла Кэрол чувствовала себя не лучшим образом. Она простудилась, хотя до этого момента ей почему-то казалось, что ее неврологические проблемы способны отменить такие мелочи, как грипп, бронхит и всяческие инфекции. Больше всего Кэрол огорчало, что из-за простуды ей пришлось прекратить ходьбу, занятия с логопедом и сеансы массажа. Ко всему тому добавлялось одиночество: у Стиви тоже потекло из носа, начался кашель и, не желая, чтобы из-за нее Кэрол стало хуже, она решила отсидеться в самый острый период своей болезни в «Ритце». Стиви, впрочем, я надеялась, что через пару дней будет чувствовать себя лучше: врач отеля, которого она вызвала, прописал ей сильные американские антибиотики, которые в скором времени должны были вернуть ее в строй.

Но пока этого не произошло, Кэрол приходилось скучать в одиночестве. С сиделками она разговаривать по-прежнему не могла, хотя и успела выучить с десяток-другой французских слов. Кроме того, с тех пор как ей перестал требоваться постоянный уход, медсестры уходили на обед, оставляя Кэрол одну. От скуки она даже стала включать телевизор и смотреть передачи новостей по каналу Си-эн-эн. Это стало для нее единственным занятием, поскольку Кэрол все еще было трудно сосредоточиться настолько, чтобы читать. Впрочем, одну-две страницы она могла одолеть. Гораздо хуже обстояло дело с письмом. Буквы она забыла, да и руки ее почти не слушались; в клавиши компьютера Кэрол еще кое-как попадала, но карандаш удержать пальцами не могла. Стиви, на глазах которой она пробовала писать — у Кэрол всегда был ровный, разборчивый, не лишенный изящества почерк, — давно поняла, что пройдет еще довольно много времени, прежде чем Кэрол сумеет вернуться к работе над своей книгой. И дело было даже не в том, что Кэрол не сумела бы ни написать ее, ни набрать на компьютере. Она не помнила ни сюжета, ни героев задуманного романа, да и способность выстраивать цепочки логически связанных умозаключений только-только начала к ней возвращаться. Стиви, разумеется, ничего не сказала подруге, а про себя подумала, что книга никуда не убежит и что в данный момент перед Кэрол стоят совсем другие проблемы.

На третий день своей болезни Кэрол все так же скучала в палате, вполглаза следя за включенным телевизором. Ее сегодняшняя сиделка не знала по-английски ни слова, к тому же после полудня она отправилась ни обед. Именно звук включенного телевизора помешал Кэрол услышать, как отворилась дверь и в палату кто-то вошел.

Незнакомца она заметила, только когда тот остановился у изножия ее кровати. Вздрогнув от неожиданности, Кэрол повернулась в его сторону. Это был совсем юный парень лет шестнадцати или семнадцати — смуглый, черноволосый, одетый в джинсы, свитер и клетчатую куртку. Он был очень худ, а его миндалевидные глаза так и бегали из стороны в сторону, выдавая сильное волнение и даже страх. Кто этот парень и что он делает в ее палате, Кэрол понятия не имела. Странно, подумала она, что дежуривший в коридоре охранник не остановил его. Впрочем, ей тут же пришло в голову, что это мог быть мальчишка-рассыльный, который доставил ей цветы или какое-то личное послание. Цветов, впрочем, у него в руках не было, и Кэрол, слегка приподнявшись на локте, заговорила с ним на своем скудном французском, однако парень не отреагировал, словно не понял ее. Внешне он был похож на турка или араба, и Кэрол обратилась к нему по-английски:

— Я могу чем-нибудь помочь? Ты кого-то ищешь? — спросила она, думая, что это, быть может, кто-то из обслуживающего персонала больницы пробрался к ней, чтобы получить автограф. Уборщика, слесаря или телефониста охранник мог и пропустить.

— Это ты та самая знаменитая кинозвезда? — проговорил парень по-английски, но со странным, не похожим на французский, акцентом. На мгновение Кэрол подумала, что он, быть может, португалец или испанец, но испанского она почти не знала, а сейчас забыла даже те немногие фразы, которые выучила, когда снималась в Мексике.

— Да, это я, — ответила она и улыбнулась, помня советы Майкла: если уж поклонник до тебя добрался, будь с ним приветлива. Кроме того, этот парень был совсем юным и не производил впечатления сына состоятельных родителей. Его расстегнутая куртка имела такой потрепанный вид, словно он донашивал ее по меньшей мере за двумя старшими братьями, а кожа на кроссовках, бывших когда-то белыми, лопнула в нескольких местах. Точно такие же, внезапно вспомнила Кэрол, были когда-то у ее сына, у Энтони. Он считал их счастливыми и даже взял с собой, когда много лет назад они уехали из Парижа, но у ее гостя, похоже, просто не было ничего лучшего. — Что ты здесь делаешь? — снова спросила она, думая, что это, пожалуй, все же собиратель автографов. За время своего пребывания в больнице медсестры несколько раз приносили ей фотографии и плакаты с ее портретом, и Кэрол как могла их подписывала. Ее подпись, правда, больше напоминала каракули, но она никому не отказывала.

— Ищу тебя! — неожиданно дерзко ответил парень, в упор глядя на нее. Их взгляды встретились, и Кэрол, которая уже решила, что никогда прежде его не видела, вдруг почувствовала легкий холодок узнавания. Эти черные, тревожные глаза… В следующее мгновение перед ее мысленным взором словно наяву встал серый бетон тоннеля, автомобиль и это лицо в окне соседней машины. И Кэрол вспомнила! Она видела этого парня в тоннеле за считаные минуты до взрыва. Это он выскочил из машины и убежал, а потом… Потом все случилось.

Теперь тот же парень снова стоял перед ней и, как успела заметить Кэрол, доставал из-под куртки длинный, зловещего вида нож с кривым лезвием и костяной рукояткой. Увидев блеск клинка, Кэрол словно очнулась и, как только парень сделал шаг вперед, сползла с кровати на пол с другой стороны.

— Ты… что? Что ты делаешь?! — пробормотала она, стоя перед ним в больничной пижаме.

— Ты ведь вспомнила меня, правда? В газете написали — к тебе вернулась память… — Парень выглядел так, словно был напуган больше ее. Нервным движением он вытер нож о джинсы, и Кэрол инстинктивно отпрянула.

— Я… тебя не знаю, — проговорила она дрожащим голосом, молясь про себя, чтобы не подогнулись ослабевшие от страха и болезни ноги. Кнопка срочного вызова дежурного врача находилась от нее всего в нескольких дюймах, но Кэрол не знала, сумеет ли она до нее добраться. Впрочем, другого выхода не было. Если она промедлит, молодой террорист наверняка ее прикончит. Несмотря на явные испуг и неуверенность, которые он испытывал, в глазах его Кэрол прочла отчаянную решимость довести свое дело до конца.

— Шлюха! Актриса! — с ненавистью выкрикнул парень. — Падшая женщина!

Кэрол сделала еще один крохотный шажок к спасительной кнопке, и в этот момент парень прыгнул. Без малейшего усилия он перемахнул через кровать и взмахнул ножом, целясь ей в грудь. Кэрол лишь чудом увернулась от удара. Метнувшись в сторону, она с силой нажала на тревожную кнопку, вдавливая ее в стену. В коридоре громко зазвонил электрический звонок, и молодой араб, еще раз выругавшись, потянулся к Кэрол, пытаясь схватить ее за волосы. Она снова увернулась, и тут ей на глаза попался оставшийся в палате после обеда металлический поднос. Схватив его обеими руками, Кэрол с размаху ударила парня по голове. Поднос был легким, да и сил у нее было маловато, но на секунду ей все же удалось ошеломить нападавшего. Эта секунда оказалась спасительной — в следующее мгновение в палату вбежали двое врачей и медсестры. Поначалу они опешили, увидев в палате вооруженного ножом постороннего, к тому же араб сделал угрожающий выпад в их сторону, а потом снова повернулся к Кэрол. Он был полон решимости убить ее, но врачи бросились к нему и схватили за руки, а одна из медсестер выбежала в коридор, громко призывая на помощь. Еще пару секунд спустя в палату вбежал охранник. Ловкой подсечкой он сбил парня с ног, вырвал у него из руки нож и, отшвырнув оружие далеко в сторону, подмял под себя. Через мгновение на запястьях нападавшего защелкнулись наручники, и Кэрол, которая так и замерла с подносом в руках, без сил сползла по стене на пол. Ее трясло. Теперь она вспомнила и свою поездку в такси, и пробку в тоннеле, и застрявшую рядом машину, и двух парней на переднем сиденье, которые со смехом сигналили ползущему впереди пикапу. Потом был взрыв, огонь и невероятный, словно во сне, полет, который закончился сильным ударом и тьмой, в которую вдруг погрузилось все вокруг. Да, теперь Кэрол могла все объяснить. Этот молодой араб, сбежавший от двух своих сообщников за минуту до взрыва, решил убить ее, после того как прочел в газетах интервью Майкла и узнал, что к ней якобы вернулась память. Он хотел перерезать ей горло, чтобы она не смогла его описать полиции. Бедняге было невдомек, что до сегодняшнего дня Кэрол его совершенно не помнила, а если бы и вспомнила его лицо, то вряд ли смогла бы связать с терактом в тоннеле. Но как ему удалось миновать дежурного охранника?. Ответ на этот вопрос Кэрол получила только после того, как медсестры помогли ей снова лечь в постель, а один из врачей внимательно ее осмотрел. Ко всеобщему облегчению, физически Кэрол нисколько не пострадала, хотя она, конечно, пережила сильнейшее потрясение. До сих пор она продолжала дрожать, хотя никакая опасность ей больше не грозила — молодого араба успела забрать вызванная полиция.

— Как вы себя чувствуете? — спросил врач, измеряя ей давление и пульс.

— Д-даже не знаю, — ответила Кэрол, стуча зубами. — Простоя… когда я его увидела, я сразу все вспомнила. В тоннеле… Он сидел в машине, которая поравнялась с моим такси… Перед самым взрывом он выбежал из машины, но, очевидно, он еще раньше заметил, как я на него смотрела…

— Понятно. — Повернувшись к сестре, врач велел ей принести из сушилки подогретые одеяла, чтобы закутать Кэрол. Сухое тепло колючих шерстяных одеял подействовало на Кэрол благотворно — она перестала дрожать и понемногу успокоилась.

— Что еще вы вспомнили? — спросил врач. Бледность разлилась по лицу Кэрол, и врач боялся, что пережитый шок может сказаться на ее состоянии.

— Ничего… — неуверенно проговорила Кэрол. — К-кажется — ничего…

— А все-таки? — настаивал врач. — Помните ли вы наш дом в Лос-Анджелесе? Можете описать свою спальню? Какого цвета там обои?

— По-моему, желтые. Или светло-желтые. Не помню… — не слишком уверенно ответила Кэрол. Она действительно сумела представить себе свою спальню, но некоторые детали по-прежнему виделись ей неясно, словно сквозь запотевшее стекло.

— А сад? У вас был сад?

— Да.

— Какой он?

— Красивый. Там были фонтан и пруд. И розы, которые я сама посадила. Красные розы, — добавила она твердо. — Их я помню хорошо.

— У вас есть собака?

— Нет. Она умерла. Давно.

— Вы помните, что вы делали перед взрывом? Куда ездили? С кем встречались? — Врач так и сыпал вопросами, не давая Кэрол ни секунды передышки. Двери, которые так долго оставались запертыми, наконец широко распахнулись, и он спешил этим воспользоваться.

— Нет… — ответила Кэрол, но тут же осеклась, потому что поняла: она знает, куда она ездила в тот день. — То есть да, — поправилась она. — Мне хотелось взглянуть на мой прежний дом на рю Жакоб. — Точный адрес все еще ускользал от нее, зато она отлично помнила, как зашла в сад, как потом взяла такси и застряла в пробке в тоннеле.

— Как он выглядит?

— Не знаю… Не помню… — ответила Кэрол, и тут же, без паузы, словно за нее говорил кто-то другой, стала перечислять: — Это небольшой особняк с садом. Два этажа и мансарда. На втором этаже очень красивые высокие окна — до самого пола. Они выходят в сад, и когда-то мне очень нравилось… — В комнате появился еще кто-то, и Кэрол, скосив глаза, узнала Мэтью де Белланкура. Он стоял возле ее кровати, и лицо у него было такое, что на мгновение ей снова стало страшно. Кэрол даже захотелось, чтобы он ушел, и в то же время его присутствие странным образом принесло ей облегчение. Не в силах разобраться в своих чувствах, Кэрол замолчала на полуслове. Она боялась встретиться с ним взглядом, но Мэтью, к счастью, не смотрел на нее. Его яростно горящий взгляд был устремлен на лечащего врача Кэрол, которую вызвал кто-то из дежурных сестер.

— Как это могло случиться? — грозно спросил Мэтью. — Почему охранник пропустил этого субъекта? Где он был?

— По-видимому, произошло недоразумение, — ответила женщина, поправляя стетоскоп на груди. — Сиделка ушла на обед, охранник тоже. Его сменщик не явился, и… — Обычно врача нелегко было смутить, однако сейчас она стушевалась — уж больно грозно выглядел Мэтью, к тому же сердиться у него были все основания.

— И мисс Барбер осталась совершенно одна?

— Вы правы, господин министр. Уверяю вас, больше такого не повторится.

Только сейчас до Кэрол дошло, что врач и Мэтью разговаривают на своем родном языке, но она неплохо их понимает. И объяснение этому странному феномену следовало, по-видимому, искать в только что пережитом ею потрясении.

Голос врача звучал холодно — она сумела взять себя в руки, и теперь Мэтью Белланкур был ей не страшен. Она беспокоилась только о своей пациентке, которая могла погибнуть от рук молодого арабского террориста.

— Этот фанатик явился сюда, чтобы убить мисс Барбер, — отчеканил Мэтью. — И нет никаких гарантий, что за первой попыткой не последуют другие. Он, несомненно, принадлежит к группе, которая устроила взрыв в тоннеле. Вероятно, парень прочел эту дурацкую заметку во вчерашней газете, где говорилось, что к мисс Барбер вернулась память, и решил действовать. С сегодняшнего дня… нет, с этого часа вы должны поставить у дверей палаты двух охранников, и пусть охраняют мисс Барбер круглые сутки. Вам ясно?

У Мэтью не было никакого права приказывать здесь, в больнице, но доктор понимала, что он совершенно прав. Да и репутация больницы серьезно пострадала бы, если б в ней произошло убийство американской кинозвезды.

— Я поговорю с главным врачом, — ответила женщина, сдерживая раздражение, которое, впрочем, относилось скорее к избранному Мэтью тону, чем к его словам. — Сама я такие вопросы не решаю.

— Лучше я сам с ним поговорю, — буркнул Мэтью. Он приехал в больницу, чтобы навестить Кэрол, и столкнулся у подъезда с полицейскими, которые сажали в машину араба в наручниках. Узнав от них о происшедшем, Мэтью немедленно связался с главным врачом, который находился по делам в муниципалитете, а сам бросился наверх. Там ему сообщили подробности, которые привели Мэтью в ужас. Если бы Кэрол не успела дотянуться до звонка, этот подонок убил бы ее.

Словно услышав последнюю реплику Мэтью, на пороге палаты появился главный врач. На плохом английском он спросил Кэрол, как она себя чувствует, и вскоре удалился, чтобы отдать необходимые распоряжения.

Убедившись, что Кэрол чувствует себя нормально, ушла и лечащий врач, смерив Мэтью неприязненным взглядом. Она терпеть не могла, когда посторонние — пусть даже и бывшие министры — пытались учить ее, что делать. В палате остались только дежурная медсестра и Мэтью. Он присел на стул возле кровати Кэрол и дружески похлопав по руке, взглянул на нее с такой откровенной нежностью, что она снова смутилась.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я ушел? Ты не очень хорошо выглядишь, — проговорил он мягко. Кэрол все еще была бледна, и Мэтью почувствовал, как от жалости и тревоги у него сжимается сердце. Он снова подумал о том, что, если бы Кэрол не сумела добраться до кнопки звонка, сейчас она была бы уже мертва. Она уцелела лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств, и он мысленно возблагодарил бога за то, что Он не дал ей погибнуть.

Кэрол отрицательно покачала головой.

— Просто я немного простужена, а так все в порядке, — ответила она, глядя в его синие, как небо, глаза и чувствуя, как в ней снова пробуждаются воспоминания. Эти глаза она когда-то любила, любила сильно, до беспамятства. Что произошло между ней и Мэтью, почему они в конце концов расстались, Кэрол пока не и шла, однако она ясно помнила нежность и страсть, а потом — безысходность и отчаяние, которые полтора десятилетия назад владели ею на протяжении нескольких долгих месяцев. Да, что-то неприятное между ними произошло… но это было так давно, что не оставило в ее душе никаких следов, а может, в этом была «виновата» потеря памяти. Как бы там ни было, сейчас одной ею близости оказалось достаточно, чтобы Кэрол чувствовала себя в полной безопасности. Она даже перестала дрожать, хотя с момента покушения не прошло и часа. Похоже, Мэтью де Белланкур действительно был во всех отношениях незаурядным человеком.

— Хочешь чаю? — предложил он, и Кэрол кивнула. В се палате стоял термос с горячей водой и коробка с ее любимым ванильным чаем, который Стиви принесла из отеля, и Мэтью взялся за дело. Он не задавал никаких вопросов, но чай заварил именно так, как ей нравилось: не слишком крепкий, но и не слишком слабый. Она убедилась в этом, когда он протянул ей кружку, и она, сев в подушках, поднесла ее к губам.

В палате они были теперь одни. Медсестра, которая знала, кто такой Мэтью Белланкур, вышла в коридор. Кэрол уже давно не нуждалась в присутствии сиделки — с медицинской точки зрения, ей ничто не угрожало, и, если бы не простуда, лечащий врач перевела бы ее в разряд ходячих больных. То, что при Кэрол до сих пор находился кто-то из медперсонала, было скорее данью ее звездному статусу, чем насущной необходимостью.

— Ты не против, если я тоже заварю себе чашечку? — спросил Мэтью, глядя, как она пьет, и Кэрол качнула головой. Ей вдруг вспомнилось, что именно он познакомил ее с этим сортом чая. Когда-то много лет назад они часто пили его вдвоем.

— Я много думал о тебе в последнее время, — сказал Мэтью, опуская в кружку сразу два чайных пакетика. — О тебе и о… о нас.

Он явно ждал, что она скажет, но Кэрол молчала. Отчего-то ею снова овладела странная робость, к тому же она еще не привыкла доверять своим воспоминаниям.

— Я тоже думала о тебе, — призналась она после до вольно продолжительной паузы. — Не знаю, правда, почему, но… Я ведь помню далеко не все, а что помню… — Кэрол слегка пожала плечами. За последний час она вспомнила очень и очень много, но почти ничего — о нем, о Мэтью. Никаких подробностей, во всяком случае… Только его глаза. Только то, что когда-то она любила его. Для нее по-прежнему оставалось загадкой, кто он такой и почему при нем окружающие держатся очень почтительно, почти подобострастно. Еще более существенным было то, что Кэрол все так же не помнила, как она жила с ним и каковы были их отношения. Про чай она вспомнила, но это было все.

— Ты помнишь, как мы познакомились?.. — тихо спросил он, и Кэрол удрученно покачала головой. Чай помог ей справиться с остатками нервозности, и теперь она снова чувствовала себя спокойно и уверенно. Поставив пустую кружку на столик, она легла, накрывшись теплым шерстяным одеялом. Мэтью сидел совсем близко, но Кэрол не возражала. Ей было приятно сознавать, что она не одна и что рядом находится человек, с которым ее когда-то связывали близкие отношения.

— А как мы познакомились? — решилась она задать тот же вопрос, натягивая одеяло до самого подбородка, но не потому что была смущена, а потому что так было комфортнее.

— Ты снималась в историческом фильме о Марии-Антуанетте, — начал Мэтью. — Это была совместная постановка, поэтому вскоре после начала съемок состоялся большой официальный прием, который устраивало наше Министерство культуры. Министр — мой старый друг, поэтому он пригласил и меня. Сначала я не хотел ехать — в тот день у меня были важные дела, но потом в мое расписание были внесены какие-то изменения, и я отправился на прием. Там-то я и увидел тебя. Ты показалась мне ослепительно красивой. Съемки в тот день только что закончились, и ты все еще была в костюме… — Он покачал головой. — Мария-Антуанетта не была такой красавицей, а ты сияла словно спустившаяся с неба звезда…

Слушая его, Кэрол невольно улыбнулась. Она помнила платье, в котором ей было очень неудобно, помнила парик и грим, помнила расписные потолки зала, где проходил прием, и только его лица ей никак не удавалось вспомнить.

— Была весна. После приема на набережной д'Орсе тебе нужно было вернуться на съемочную площадку, чтобы переодеться и сдать костюм в костюмерную. Я подвез тебя на своей машине, а когда ты переоделась, мы отправились гулять вдоль Сены. На одной из набережных мы сели на скамью и долго сидели, разговаривая обо всем на свете. Помнится, я сказал, что чувствую себя так, словно на меня обрушилось небо, а ты рассмеялась и ответила, что чувствуешь то же самое.

Мэтью рассмеялся и посмотрел на Кэрол. Их глаза снова встретились, и она слегка кивнула.

— Coup defoudre, — прошептала она, вспомнив его точные слова. — Ты сказал — coup defoudre, удар молнии… — Это значило — любовь с первого взгляда, вот только что было потом?

— Мы проговорили всю ночь и ушли с набережной только перед рассветом, потому что в пять утра тебе снова нужно было быть на съемочной площадке. Я узнал, что твой муж оставил тебя и ушел к другой женщине — совсем молоденькой, насколько я помню. Она ждала от него ребенка, и ты чувствовала себя униженной и преданной. Ты любила своего мужа, а он нанес тебе удар в спину…

Кэрол кивнула. То же самое она слышала и от Джейсона. «Как странно узнавать, что ты чувствовала, со слов других людей», — подумала она. Собственных воспоминаний подобного рода у нее было совсем мало, и все они в силу каких-то неведомых ей причин касались в основном Мэтью. Это были именно ощущения и чувства, а не события и факты. Например, она помнила, что любила его, но не могла сказать, как и почему они расстались.

И все же история их любви понемногу возвращалась из забвения. Во всяком случае, ее начало. Мэтью рассказывал, а в памяти Кэрол постепенно, словно на фотобумаге, возникали неясные, бледные образы. Так, она вспомнила, как в тот день они вместе ехали на съемочную площадку через еще не проснувшийся город; вспомнила Кэрол и его лицо, и удивилась, как мало изменился Мэтью за прошедшие пятнадцать лет. Только его волосы стали совершенно седыми, а тогда они были иссиня-черными, без единой серебряной ниточки, хотя уже в те времена он был совсем не молод. Когда они встретились, Мэтью было столько же, сколько ей сейчас, и он — Кэрол вдруг припомнила это совершенно ясно — был одним из самых могущественных и влиятельных людей своей страны. Многие его просто боялись, но она — никогда. Мэтью любил ее, и единственным его желанием было защищать и беречь свою единственную, как он часто называл Кэрол. Он не хотел, чтобы кто-то или что-то причинило ей боль, и сейчас, когда он сидел так близко от нее, Кэрол посетило то же самое чувство надежности и защищенности.

— На следующий день я пригласил тебя на ужин. Мы отправились в одно милое кафе, которое я знал еще со студенческих лет. Когда-то это было очень приятное место, и за прошедшие годы там ничего не изменилось. А может, мне так показалось из-за тебя… Как бы там ни было, мы просидели в кафе до самого закрытия, а потом снова отправились гулять по ночному Парижу, и все это время мы говорили и говорили и никак не могли остановиться. За всю свою жизнь я никогда и ни с кем не разговаривал так откровенно, как с тобой, Кэрол, и никогда ни у кого не встречал столь глубокого и полного понимания. Я открыл тебе все свои тайны и секреты, рассказал о своих желаниях и надеждах, о своих мыслях и чувствах. Кажется, я даже поделился с тобой кое-какими сведениями о своей работе, о которых в других обстоятельствах обязательно бы умолчал. С самого начала я полностью доверился тебе и оказался прав. Ты ни разу меня не подвела и не обманула моего доверия.

С тех пор мы встречались каждый день, пока несколько месяцев спустя не закончились съемки. Тебе нужно было возвращаться домой, но после той истории с мужем ты сама не знала, поедешь ли в Нью-Йорк или в Лос-Анджелес. И когда я предложил тебе пожить в Париже, ты согласилась, потому что к этому времени мы уже были без ума друг от друга. Подходящий дом нашелся быстро — тот самый, на рю Жакоб. Мы вместе ездили на антикварные аукционы, вместе покупали мебель для комнат. Я даже построил для Энтони домик на старом платане, который рос на заднем дворе, и он проводил там целые часы. Даже еду он забирал с собой в свое жилище, а ты все переживала, как бы он не свалился. Потом мы все в месте отправились на юг Франции, чтобы твои дети смогли повидаться с отцом, который специально для этого прилетел в Европу. Энтони и Хлоя жили с ним в отеле, а мы получили полную свободу. Мы не расставались ни на минуту — ни днем, ни но чью — и всюду ходили вместе. Две недели мы провели на яхте в Средиземном море, побывали в Испании, а потом снова вернулись на Ривьеру. Эти полтора месяца были самыми лучшими в моей жизни, Кэрол. Еще ни когда я не чувствовал себя таким счастливым.

Она понимающе кивнула. События, о которых говорил Мэтью, еще не восстановились в ее памяти, но чувства тех лет Кэрол помнила хорошо. Похоже, это и впрямь было сказочное время, время волшебства и чудес, если от одного воспоминания о нем она словно наяву вновь ощутила на коже ласковое тепло средиземноморского солнца, соленый вкус морской воды и его поцелуев на своих губах. И все же Кэрол не покидало ощущение, что, и когда они отдыхали на Французской Ривьере, и позже, когда вернулись в Париж, в ее счастье был какой-то изъян, какая-то едва заметная трещина, которая с невероятной быстротой превратилась в зияющую пропасть, разделившую их раз и навсегда.

В поисках ответа она заглянула в его васильковые глаза, и ответ пришел. Кэрол даже удивилась, как она могла забыть…

— Ты был женат, — произнесла она вслух.

— Да, — подтвердил Мэтью, опуская голову. — Правда, к тому моменту мой брак был чистой формальностью: каждый из нас уже лет десять жил своей собственной жизнью. Наши дети выросли, и нас ничто не связывало, а не развелись мы только потому, что ни у меня, ни у моей жены не было особых причин менять свой социальный статус. Мы все собирались оформить наш разрыв, но, что называется, руки не доходили. А потом появилась ты… — Он помолчал, избегая смотреть на Кэрол. Как видно, прошлое все еще мучило его.

— Да, я обещал тебе развестись, — продолжил Мэтью после паузы. — И я действительно хотел это сделать, но сделать тихо, без шума, чтобы не начинать нашу с тобой совместную жизнь, с громкого бракоразводного процесса. Я поговорил с женой, но она просила меня подождать, так как тоже боялась скандала, который, несомненно, разразился бы, если бы стало известно, что я развелся с ней ради знаменитой американской кинозвезды. Для нее это было бы слишком болезненно — она не хотела, чтобы наш развод обсуждался во всех печатных изданиях, и я согласился подождать. Ты тоже не возражала. Когда я рассказал тебе обо всем, ты отнеслась к моим словам с полным пониманием. Кроме того, поначалу формальности не имели для нас большого значения. Мы были счастливы, мы жили вместе в нашем уютном доме, и я любил твоих детей. Думаю, что и я им нравился, во всяком случае, в первые год-полтора. Значительная разница в возрасте нам с тобой не мешала — я был на восемнадцать лет старше, но когда ты была рядом, я снова чувствовал себя мальчишкой.

— Я помню наше путешествие на яхте, — осторожно сказала Кэрол. Ее мысли и воспоминания, которым еще нужно было оформиться, не успевали за его рассказом, поэтому эти слова прозвучали не совсем кстати, но Мэтью понял и кивнул. Ободренная его вниманием, Кэрол продолжала: — Да, я помню и яхту, и наше путешествие на юг Франции. Помню Сен-Тропе, старый порт в Антибе. Мне кажется, я тоже была очень счастлива с тобой.

— Мы оба были счастливы, — со вздохом подтвердил Мэтью. В отличие от Кэрол он-то знал, что случилось дальше, и это воспоминание вызвало у него душевную боль.

— Но потом что-то произошло, — добавила Кэрол. — Тебе пришлось уехать.

— Да. — Мэтью был удивлен тем, что она вспомнила. Он сам почти забыл об этом небольшом инциденте, омрачившем их безоблачный отдых, хотя события, по требовавшие его присутствия в столице, были в свое время новостью номер один в мире. На яхту пришла правительственная радиограмма, и им пришлось в срочном порядке вернуться в Ниццу, где Мэтью ожидал высланный за ним военный самолет.

— Но что произошло? Мне кажется, в Париже кого-то убили, или я ошибаюсь? — Кэрол нахмурилась, пытаясь вспомнить подробности. — Кого?

— Произошло покушение на президента, — объяснил Мэтью. — На Елисейских Полях, на параде по случаю Дня взятия Бастилии… Я должен был стоять рядом с президентом, но предпочел поехать с тобой. К счастью, пули пролетели мимо, однако это не снимало с меня ответственности…

— Ты входил в правительство! — воскликнула Кэрол. — Я так и знала, только я забыла, как называлась твоя должность. Начальник тайной полиции? — Она прищурилась.

— Тайная полиция тоже подчинялась мне, потому что я был министром внутренних дел Франции, — ответил он, и Кэрол кивнула. Она сама вспомнила это за мгновение до того, как Мэтью произнес эти слова. Было даже странно, что она забыла так много из того, что касалось ее самой и ее жизни, но с легкостью вспомнила то, что касалось Мэтью. Да, все было так, как он рассказывал. Их яхта причалила к пирсу, они сошли на берег и на машине отправились в аэропорт. Там Мэтью ждал военный самолет, который спустя несколько минут поднялся в воздух. Мэтью очень переживал, что ему пришлось покинуть ее так неожиданно. Он чувствовал себя неловко, извинялся. К самолету Мэтью сопровождали солдаты с автоматами. Кэрол не испугалась, скорее удивилась этому. В Париж Кэрол вернулась одна.

— Кажется, это был не единственный случай, — проговорила Кэрол задумчиво. — Однажды мы катались на горных лыжах, и тебе снова пришлось срочно уехать. В тот раз за тобой прислали вертолет. — Стоило ей чуть прикрыть глаза, и она снова увидела снежные вихри, поднятые винтом мощной машины, и услышала рокот турбин.

— Да. У президента случился сердечный приступ, и мне нужно было быть рядом с ним.

— Это произошло уже в конце, не так ли? Мэтью молча кивнул. Этот случай врезался ему в память гораздо глубже, потому что именно он заставил его прийти в себя и вспомнить о своей работе — о том, что его жизнь принадлежит Франции. Как бы сильно Мэтью ни любил Кэрол, как бы ни был готов принести все в жертву ради нее, он так и не смог оставить свой пост и подать в отставку, потому что в его представлении долг перед страной был превыше всего. Это и были одна из причин, предопределивших их разрыв, который произошел довольно скоро — спустя месяц или полтора. Другой причиной была его жена, в тот период она сделала все, чтобы осложнить его жизнь. Да, им было нелегко в эти последние перед расставанием недели.

— Это было уже почти в самом конце, — сказан он. — Но между этими событиями были два счастливых года, за которые я бесконечно благодарен судьбе и тебе.

— Я почти ничего об этом не помню. — Кэрол но жала плечами, гадая, какими были эти два года, о которых Мэтью говорил с такой грустью и с таким восторгом. Она, однако, чувствовала, что он не преувеличил и что время, которое они прожили вместе, действительно было очень счастливым и радостным, хотя и небе облачным, так как у Мэтью, как он только что скачи и была весьма непростая жизнь. Высокая политика и все, что было с ней связано, составляли главный смысл его жизни. Но потом в его жизнь вместе с Кэрол вошла любовь. Кэрол заставила его сердце биться как в юности, она словно оживила его самого.

— Расскажи еще что-нибудь о нас с тобой, — попросила она.

— В наш первый год мы встречали Рождество вместе с твоими детьми в Гонтааде, в Швейцарии, — сказал он. — Потом ты стала сниматься в Англии, а я на каждый уик-энд летал к тебе. Когда ты вернулась в Париж, я встретился с адвокатами, чтобы начать бракоразводный процесс, но Арлетт снова упросила меня этого не делать, утверждая, что не в силах вынести газетной шумихи, избежать которой, учитывая мое положение, действительно было невозможно. Кроме того, мы были женаты двадцать девять лет, и я подумал, что обязан проявить к ней хотя бы элементарное уважение, коль скоро я больше ее не любил. Она знала, что мое чувство к ней давно остыло, как знала и то, что я люблю тебя, но не держала на меня за это зла. Напротив, она говорила, что хорошо меня понимает и что я ничем ей не обязан — и все же настаивала на том, чтобы мы отложили развод еще на какое-то время. В тот год как раз истекал срок моего пребывания на посту министра, и я надеялся, что, когда меня отправят в отставку, она не ранет возражать против развода, но случилось непредвиденное. Меня снова включили в состав кабинета. Когда я шел к тебе с этой новостью, я понятия не имел, как ты на нее отреагируешь, но ты согласилась подождать еще полгода, и я воспрянул духом. К этому моменту мы были вместе уже год — самый счастливый год в Моей жизни, и будущее виделось мне безоблачным и прекрасным. Я поговорил с женой, и Арлетт обещала, что не станет возражать против нашего развода. Но прошло всего несколько месяцев, и в правительстве разразился громкий скандал, в который оказались замешаны несколько высокопоставленных должностных лиц. На этом фоне мой развод мог привлечь к себе не слишком благожелательное внимание, и я попросил тебя дать мне еще год, пообещав, что по истечении этого срока сам подам в отставку и уеду с тобой в Штаты.

— Ты никогда бы этого не сделал, — вставила Кэрол. — К тому же в Лос-Анджелесе тебе было бы очень неуютно — этот город слишком не похож на Париж.

— Да, наверное, не сделал бы, — согласился с ней Мэтью. — Но не потому, что мне не нравится твоя страна. Просто я почувствовал, что у меня есть обязанности перед Францией… и перед моей бывшей женой. Я не мог их бросить и заниматься только своими проблемами, потому что это было бы нечестно. И все же я считал, что, когда я отойду от дел, ничто не помешает мне уехать с тобой хоть на край света. Так оно, наверное, и случилось бы, но снова произошло нечто непредвиденное и непоправимое.

— Да, — мягко сказала Кэрол, дружеским жестом беря его за руку. — Твоя дочь погибла в автомобильной катастрофе. Это было ужасно.

— Ей было всего девятнадцать. Она поехала в горы, чтобы покататься на лыжах с друзьями, но на скользкой дороге ее машина столкнулась с другой и упала с обрыва. Она обгорела так, что ее пришлось хоронить, в закрытом гробу. Именно на похоронах я понял, что я смогу оставить Арлетт. Это было бы бесчеловечно и недостойно.

Кэрол вздрогнула, отчетливо вспомнив, как много лет назад Мэтью говорил ей эти же слова. И, сама того не подозревая, ответила ему теми же словами, которые произнесла тогда:

— С самого начала нашего знакомства ты говорил, что уйдешь от нее. Ты говорил, что ваш брак давно существует лишь на бумаге, но это оказалось не так. Тебе все время казалось, что ты чем-то ей обязан, поэтому, когда она снова и снова просила отложить развод, ты не мог отказать. Ты защищал и оправдывал только ее — не меня. Я долго ждала, когда ты разведешься, но ты, хотя и жил со мной, женат был на ней… И на Франции. Она выпрашивала все новые отсрочки, и ты шел на уступки еще один год — для Франции, еще шесть месяцев — для твоей жены. Когда я спохватилась, то обнаружила, что прошло уже больше двух лет. Кроме того… — Кэрол вдруг вспомнила кое-что еще, и глаза ее широко раскрылись. — Кроме того, я ждала ребенка!.. — проговорила она потрясенным шепотом, и Мэтью отвел взгляд. На него было жалко смотреть. — Узнав об этом, я умоляла тебя оформить развод, — сказала Кэрол после небольшой паузы. — В моем контракте было несколько пунктов морально-этического характера, и, если бы кто-нибудь узнал, что я живу с женатым человеком и к тому же ношу его ребенка, это означало бы конец моей карьеры. В лучшем случае меня бы уволили, а в худшем — ославили на весь свет. Но я пошла на это ради тебя, — окончила она.

Мэтью прекрасно понимал, чем рисковала Кэрол его положение было совершенно иным. Ему, члену правительства, простили бы супружескую неверность, поскольку во Франции измена законной половине считалась чуть ли не традицией, а наличие одной или нескольких любовниц — доблестью. Но в США, или, точнее, в той профессиональной среде, к которой принадлежала Кэрол, интрижка с высокопоставленным государственным чиновником, к тому же состоящим в законном браке, не говоря уже о незаконнорожденных детях, неминуемо повлекла бы за собой громкий скандал с отставкой с поста и долгим, тягостным разбирательством. Вот почему этические пункты в ее контракте были такими строгими. Стоило нарушить хоть один из них, и Кэрол превратилась бы в парию, в отверженную, с которой никто и никогда не подписал бы нового контракта. И все же она рискнула всем, что у нее было, потому что Мэтью поклялся ей, что оформит развод. Увы, он так этого и не сделал, а только выдвигал все новые причины для отсрочки в надежде, что проблема как-нибудь разрешится сама собой.

— А что… что произошло с моим… с нашим ребенком? — не глядя на Мэтью, спросила она глухим, сдавленным голосом.

— Ты его потеряла. На пятом или шестом месяце. Ты наряжала елку к Рождеству и упала со стремянки. Я пытался подхватить тебя, но не успел. Тебя положили в больницу, но ребенка… нашего сына… врачи спасти не смогли. Через три дня ты вернулась домой. Хлоя пи о чем не спрашивала, но Энтони знал. Мы сами все ему рассказали, и он спросил, собираемся ли мы пожениться. Я сказал — да, ну а потом погибла моя дочь. У Арлетт был нервный срыв: она умоляла меня не бросать и сейчас и даже грозилась покончить с собой. После тот как ты потеряла ребенка, мы могли не спешить с формальностями, и я… я снова попросил тебя дать мне спи несколько месяцев. Весной я собирался уйти в отставку и надеялся, что к этому времени Арлетт успокоится и сможет пережить наш развод. Иными словами, мне нужна была новая отсрочка — так, во всяком случае, я говорил… — Мэтью выпрямился и посмотрел Кэрол прямо в глаза. В его взгляде были такие скорбь и нежность, что она почувствовала, как у нее дрогнуло сердце.

— Но я не согласилась, — проговорила она, поняв дальнейшее по выражению его лица.

— Нет. — Мэтью снова надолго замолчал. Ему было трудно продолжать, но он все же нашел в себе силы наконец высказать то, что уже много лет не давало ему покоя. — Ты не согласилась, и сейчас я думаю, что ты поступила правильно. Мне кажется, я бы вряд ли ушел от Арлетт. Я собирался, я хотел и даже верил, что сумею, по в конечном итоге не смог. Отчасти это было из-за работы… В отставку я все-таки ушел, но это произошло только через шесть лет, на середине моего третьего срока в правительстве. И все же пост, который я занимал, пе был главной причиной. Все дело было в Арлетт. Лишь много времени спустя я понял, что она не собиралась меня отпускать. Когда бы я ни попытался освободиться, у нее нашелся бы новый трюк, новая отговорка, новая причина, по которой я не должен ее бросать. Нет, она не любила меня, во всяком случае, не так, как ты. Просто Арлетт не хотела уступать меня другой женщине, терять свой статус. Назови это эгоизмом, собственническим инстинктом — как угодно, сути это не меняет. По большому счету, на ее желание обладать мною, пусть даже чисто формально, можно было не обращать внимания, но ты, к сожалению, не могла так поступить. И это твое упрямство, твой каприз, твоя придать, как я тогда это называл, бесили меня чуть ли не Дольше всего. Я не понимал, почему ты так стремишься узаконить наши отношения. Увы, далеко не сразу я попил причину — ты не француженка. Большинство моих соотечественниц на твоем месте легко примирились бы с подобным положением вещей. В нашей стране menage a trois — «брак втроем» — является самым обычным делом. Главное для наших женщин — соблюсти внешние приличия, но ты была воспитана иначе. Любые отношения, построенные на лжи и обмане, ты считала чем-то непрочным и аморальным, и во многом ты была права. А наши отношения, к несчастью, были построены именно на лжи, только обманывал я не тебя, а себя. Когда я обещал развестись с Арлетт, я говорил совершенно искренне, хотя подсознательно с самого начала знал, что на это мне не хватит мужества. И когда ты сказала, что мы должны расстаться, я почти возненавидел тебя. Мне казалось, что ты поступаешь со мной несправедливо и жестоко, но теперь понимаю — ты сделала правильный выбор. Если бы ты осталась, в конце концов я все равно причинил бы тебе боль — быть может, даже большую. — Он вздохнул. — Наши последние месяцы были сущим кошмаром. Мы ссорились из-за пустяков, ты постоянно плакала. Потеря ребенка сильно на тебя подействовала, да и я был не в лучшем со стоянии…

— Что же стало последней каплей? — тихо спросили Кэрол.

— Не знаю. Может быть, еще одна моя ложь, еще одна отсрочка. Однажды утром ты просто начала укладывать вещи. Я так и не развелся с Арлетт, больше не обращался к адвокатам, к тому же мне предстоял новый срок в Кабинете министров. Я пытался все объясню но ты не стала меня слушать. Меньше чем через неделю ты уехала в Штаты вместе с детьми, даже не дождавшись, пока закончится учебный год в школе у Энтони Я сам отвез вас в аэропорт и посадил в самолет. У трапа — дети были уже в самолете — мы оба заплакали, и ты сказала, чтобы я позвонил тебе, если я разведусь. Но я так и не развелся. И продолжал работать в правительстве. Я был нужен своей стране и — в какой-то степени — Арлетт. Она не любила меня, но за тридцать лет мы слишком привыкли друг к другу, можно-сказать — срослись, как порой соединяются стволами два дерева, растущие слишком близко, и мне казалось, что с моей стороны будет жестоко бросить ее.

Я звонил тебе в Лос-Анджелес, звонил несколько раз, но мне нечего было тебе сообщить, нечем обрадовать, и в конце концов ты не стала отвечать на мои звонки. Потом я узнал, что ты продала наш дом, и сразу отправился на рю Жакоб, чтобы взглянуть на то место, где я был так счастлив с тобой, но с половины пути повернул обратно. Мне казалось, если я увижу его снова, мое сердце просто разорвется от боли.

— В тот день… ну, когда произошел взрыв, я была гам, — сказала Кэрол. — Я как раз возвращалась в отель, когда все произошло.

Мэтью внимательно посмотрел на Кэрол. Старый особняк почти в самом центре Парижа значил для них обоих слишком много. Он был их укромным убежищем, их тихой гаванью и любовным гнездышком, где они любили друг друга и где зачали своего ребенка. И сейчас, когда Кэрол все вспомнила, она не могла не спросить себя, как повернулась бы ее жизнь, если бы она тогда не упала со стремянки, а Мэтью — нашел в себе силы развестись с женой. Впрочем, ей тут же пришло в голову, что — как он и говорил — этого, скорее всего, никогда бы не произошло. Мэтью был француз, а французы-мужчины всегда считали совершенно естественным делом иметь любовниц и незаконнорожденных детей. Насколько Кэрол знала, эта традиция насчитывала уже несколько веков, и даже сейчас положение изменилось мало. Подобное поведение по-прежнему считается во Франции почти что нормой, но для нее такой образ жизни был неприемлем. Несмотря на свою мировую славу, в душе Кэрол оставалась простой девчонкой из американской глубинки, и впитанные с молоком матери моральные устои не позволяли ей жить с мужем другой женщины. Об этом она много раз говорила Мэтью, но он, к несчастью, не придавал большого значения ее доводам. Да и самой Кэрол казалось тогда, что все как-нибудь образуется.

— Мне кажется, нам вообще не следовало сходиться, — сказала она.

— У нас не было выбора, мы так любили друг друга! — ответил Мэтью.

— Это не так! — Кэрол слегка повысила голос. Просто мы с тобой не сумели сделать правильный вы бор. Вместо этого мы наделали ошибок и заплатили: л них слишком дорогую цену. Я, во всяком случае, они долго не могла тебя забыть. К счастью, я встретила человека, который стал моим последним мужем. Только тогда мысли о тебе отступили на второй план.

— О том, что ты вышла замуж, я узнал из газет. Кажется, это было лет десять назад, — проговорил Мэн и Кэрол кивком подтвердила его слова. — Я был очень рад за тебя и… ужасно ревновал, — добавил он с усмешкой. — Твоему мужу чертовски повезло.

— Я бы так не сказала. Два года назад он умер от рака. Он был замечательным человеком.

— Так вот почему Джейсон здесь! А я-то гадал…

— Он бы все равно приехал. Джейсон тоже очень хороший человек. — Кэрол не дала Мэтью договори п.

— Восемнадцать лет назад ты так не считала, — произнес Мэтью с раздражением, которое, впрочем, было легко объяснимо. Сам он не был уверен, что даже сейчас Кэрол могла бы сказать что-то подобное о нем. Перед самым разрывом она уж точно не считала его хорошим. Напротив, Кэрол без обиняков заявила ему, что он лгал ей и что поступать так может только человек без чести и без совести. Эти слова ранили Мэтью особенно глубоко, потому что до этого момента никто не мог назвать его бессовестным. Даже враги, которых у него было достаточно, признавали его абсолютную честность. И все же, надо признать, у Кэрол было право так говорить.

— Джейсон был хорошим человеком, когда мы поженились, и сейчас я могу сказать о нем то же самое, — добавила Кэрол. — В конце концов, нам всем приходится дорого платить за наши грехи и ошибки. Русская манекенщица, на которой он женился, бросила его, и довольно скоро. Они расстались еще до того, как я вернулась из Парижа.

— И он не пытался помириться с тобой? — с удивлением поинтересовался Мэтью. В такое он не мог поверить.

— Пытался. Сама я ничего об этом не помню, но Джейсон говорит — у него ничего не получилось. Похоже, что в то время я еще любила тебя.

— И теперь ты жалеешь об этом?

— Да, — честно призналась Кэрол. — Мне пока трудно понять, что за наваждение на меня нашло, но, если взглянуть на нашу историю непредвзято, получится что я зря потратила два с половиной года своей жизни. Да еще около пяти лет мне потребовалось, чтобы постараться тебя забыть. Как видишь, увлечение мужчиной, который не захотел бросить ради меня свою «нелюбимую» жену, обошлось мне довольно дорого…

Тут она спохватилась, что ее слова мощи прозвучать слишком жестоко. Или слишком эмоционально. Зачем причинять боль человеку, которого, по ее же собственному признанию, она давно выбросила из жизни?! Стараясь смягчить впечатление от своих слов, Кэрол спросила:

— Кстати, как она? Вы до сих пор вместе?

— Она умерла около года назад. Арлетт тяжело болела, а последние три года были ужасны. Я был рядом с ней все это время. Мы с ней прожили сорок пять лет, а это целая жизнь. Правда, наш брак оказался совсем не таким, о каком я мечтал, когда в двадцать один год женился на ней. Но что было, то было. Мы всегда оставались друзьями. Когда Арлетт узнала, что я встречаюсь с тобой, она не стала устраивать сцен, не думаю, чтобы она меня простила, но, по крайней мере, она поняла. Арлетт знала, видела, что я очень тебя люблю, как знала и то, что я никогда не питал столь сильных чувств по отношению к ней. Впрочем, она всегда была трезвомыслящим, я бы даже сказал — холодноватым человеком, но при этом оставалась глубоко порядочной и честно!!

Значит, подумала Кэрол, он все-таки остался. Впрочем, ей всегда казалось, что так и будет, следовательно она поступила правильно, когда рассталась с Мэтью и уехала из Парижа. Что ж, похоже, она наконец получила ответы на свои вопросы — ответы, ради которых вернулась в Париж. Теперь Кэрол знала, что, когда Джен сон захотел вернуться, было уже поздно, потому что она больше не любила его. Когда-то она не смогла удержать его возле себя, позволила увлечься русской супермоделью, и в этом, возможно, была доля ее вины, но к тому моменту, когда Джейсон опомнился и решил вернуться, она уже была с другим. Но и для Мэтью она, скорее всего, осталась бы только любовницей — ведь он так и не нашел в себе сил развестись с женой и остался с ней до конца. Теперь Кэрол не сомневалась, что почувствовала это еще тогда, много лет назад, и именно поэтому она порвала с Мэтью. Но только сейчас она получила неоспоримые доказательства того, что ее решение было не просто правильным, а единственно верным. Мэтью сам только что это подтвердил, и его слова помогли Кэрол получить еще один ответ на вопрос, который подспудно мучил ее все пятнадцать лет.

Откинувшись на подушки, Кэрол долго молчала. Да, теперь она многое вспомнила — события, чувства всплывали откуда-то из глубин памяти или, может быть, души, постепенно складываясь в единое целое — в незнакомую и довольно пеструю картину под названием «Прошлое». И процесс этот был отнюдь не безболезненным. Слушая Мэтью, Кэрол заново пережила горькое разочарование, отчаяние и гнев, охватившие се, когда она наконец сдалась и приняла решение уйти. Этот человек едва не погубил саму Кэрол, не говоря уже о ее карьере, и даже ее детям он причинил боль. Быть может, он действительно ее любил, быть может, он и вправду думал, что когда-нибудь разведется и тогда они поженятся, однако все это не отменяло совершенного им предательства. Джейсон в свое время нанес Кэрол не менее глубокую рану, однако он объявил о своих намерениях открыто и честно. Больше того, он развелся с ней и женился на своей модели. Мэтью ничего подобного не сделал.

— Чем ты теперь занимаешься? — спросила Кэрол, немного успокоившись. — Все еще работаешь в правительстве?

— Нет, я подал в отставку десять лет назад и начал работать в нашей семейной юридической фирме вместе с двумя моими братьями.

— А ведь когда-то ты был одним из самых могущественных людей во всей Франции! Во всяком случае, ты пользовался почти неограниченной властью, и, кажется, тебе это нравилось.

— Да, нравилось, — честно признался Мэтью.

Сегодня он вообще говорил с ней с предельной откровенностью, и хотя его слова подтвердили правильность совершенного ею шага, это не сделало их менее болезненными. Они обжигали, как раскаленное железо, пробуждая в Кэрол воспоминания о том, как она его любила и какую боль он ей причинил.

— Для большинства мужчин власть хуже наркотика. Отказаться от нее невероятно трудно. Я вот так и не смог… Но еще труднее мне было отказаться от тебя. Когда ты ушла, меня это едва не убило, и все же я так и не решился ни уйти в отставку, ни развестись с Арлетт.

— Я и не хотела, чтобы ты подавал в отставку. Я хотела только, чтобы ты развелся и мы смогли бы жить как нормальная семья.

— Я не смог. — Мэтью опустил голову, потом снова взглянул ей в глаза. — На самом деле у меня просто не хватило мужества, — добавил он с вымученной улыбкой, и у Кэрол сжалось сердце. Она понимала, чего стоило ему подобное признание. Она долго молчала, а потом произнесла с горечью:

— Именно поэтому я от тебя и ушла.

— Я знаю, — прошептал он в ответ.

Больше они ничего не сказали друг другу. Мэтью сидел, низко опустив голову, а когда он наконец поднял глаза, то увидел, что Кэрол спит. Впервые за мною дней она уснула спокойным, безмятежным сном. Мэтью еще некоторое время смотрел на нее, потом бесшумно поднялся со стула и на цыпочках вышел.

Глава 12

Когда Кэрол проснулась, был уже вечер. Долгий сон освежил ее, она чувствовала себя бодрой и полной сил. Открыв глаза, Кэрол сразу подумала о Мэтью и долго лежала неподвижно, вспоминая о его утреннем визите. Несмотря на то что в ее воспоминаниях еще хватало пробелов и пустых мест, ему удалось изгнать большинство преследовавших ее демонов. И Кэрол была благодарна ему за это — в особенности за то, что он был с ней честен и признал, что она поступила совершенно правильно, когда порвала с ним и вернулась в Штаты. Это признание принесло ей долгожданное освобождение от всего, что терзало и мучило ее. Теперь Кэрол вспомнила, что раньше — до того, как она потеряла память, — она часто пыталась представить, как все могло сложиться, если бы она не нашла в себе силы порвать с Мэтью и осталась с ним. Сегодня он подтвердил, что ничего бы из этого не вышло.

В палате с ней была сиделка. Когда ненадолго приоткрылась дверь, Кэрол увидела в коридоре двух вооруженных сотрудников частного детективного агентства. Их прислал Мэтью. Очевидно, он больше не доверял больничной охране, и Кэрол подумала, что теперь к ней, пожалуй, не пустят вообще никого. Это соображение навело ее на мысль позвонить Джейсонуи детям и рассказать им о нападении, о котором она, как ни странно, поначалу напрочь забыла. Ей пришлось успокаивать всех троих и уверять их в том, что она нисколько не пострадала и ей ничто больше не грозит. Несмотря на все ее уверения, Джейсон сказал, что немедленно прилетит в Париж, но в конце концов Кэрол все же удалось уговорить его остаться в Нью-Йорке и продолжать заниматься своими делами. Но ни Джейсон, ни дети никак не могли успокоиться. Париж, в котором Кэрол едва не стала жертвой двух покушений подряд, уже представлялся им чем-то вроде столицы мирового терроризма. Кроме того, Энтони еще раз попытался оградить ее от внимания Мэтью. Как и Джейсон, он тоже хотел приехать, чтобы самому избавить мать от «нежелательных гостей», как он выразился, но Кэрол попросила его этого не делать.

В этот вечер она долго лежала без сна. Возбуждение после насыщенного событиями и эмоциональными переживаниями дня снова овладело ею, и Кэрол снова и снова мысленно возвращалась то к подробностям утреннего нападения, то к Мэтью, то к их общему прошлому. И чем больше она обо всем этом думала, тем больше запутывалась. Наконец Кэрол не выдержала и позвонила в отель Стиви, хотя на часах было уже далеко за полночь.

— Как твоя простуда? — спросила Кэрол, как только Стиви сняла трубку. Сама она, несмотря на все треволнения прошедшего дня, чувствовала себя достаточно бодро.

— Получше, — ответила Стиви. Поздний звонок раз будил ее, но она сделала вид, что еще не ложилась. А ты почему не спишь? — спросила она, подавляя зевок.

Впрочем, как только Кэрол рассказала ей о появлении в ее палате фанатика с ножом, последние остатки сна слетели со Стиви. Она даже вскочила с кровати и хотела броситься к шкафу, где висела ее одежда.

— Что-о?! — воскликнула она. — Как это могло произойти? И где был этот чертов охранник?

Стиви была в ужасе из-за того, что Кэрол могла погибнуть. Кроме того, она сразу поняла, что уже завтра эта история появится в газетах, что было чревато дополнительными осложнениями.

— Он уходил обедать, а человек, который должен был на время его подменить, почему-то не появился, — объяснила Кэрол. — Знаешь, этот мальчишка-араб меня ужасно напугал. У него были такие глаза!

— Могу себе представить, — фыркнула Стиви. — Чертовы французы, ничего не могут сделать как следует! В общем, так: я сейчас приеду и потребую, чтобы в твоей палате поставили вторую кровать. Я больше не оставлю тебя одну.

— Не говори глупости, ведь ты еще больна, — возразила Кэрол, хотя порыв Стиви был ей приятен. — И потом, я думаю, это больше не повторится. Сегодня приезжал Мэтью он устроил здесь всем ужасный разнос. Главный врач просто стелился перед ним и на все соглашался. Теперь меня хорошо охраняют, так что можешь не волноваться. Просто я очень испугалась, когда увидела в своей комнате этого парня с ножом.

— Еще бы! — Стиви никак не могла поверить, что ее подруга едва не стала жертвой еще одного теракта. — Я бы просто умерла от страха! А почему он вообще выбрал тебя своей жертвой, этот араб?

— Я же говорила — я видела его в тоннеле перед взрывом. Он тоже меня заметил — и, как видишь, запомнил. Ну а когда в газетах написали, что ко мне вернулась память, он испугался и решил убрать свидетеля.

Теперь им занимается полиция… — Полицейские хотели допросить и Кэрол, но врачи запретили им общаться с ней до тех пор, пока она не придет в себя после инцидента.

— А этот твой таинственный француз… Мэтью, кажется? Он тебе что-то рассказал? — Стиви почувствовала, что Кэрол все еще потрясена случившимся, и сочла за благо переменить тему.

— Да, но еще больше я вспомнила сама. И этого мальчишку с ножом я тоже вспомнила почти сразу, как только увидела, — ответила Кэрол, снова возвращаясь к сегодняшнему нападению. — Когда мы застряли в тоннеле, он сидел в соседней машине вместе со своими друзьями-смертниками. Он, конечно, знал о готовящемся взрыве, но ему, наверное, не особенно хотелось раньше времени оказаться в раю, вот он в последний момент и задал стрекача.

— Но ведь он мог запросто тебя убить! Боже мой, когда же мы наконец вернемся в Лос-Анджелес?!

— Мне тоже ужасно хочется домой, — вздохнула Кэрол. — Ну и поездочку я себе устроила! Это уже какой-то экстремальный туризм получается. Впрочем, теперь я знаю, что достигла цели, ради которой сюда приехала. Я знаю ответы на большинство своих вопросов, поэтому, как только память вернется ко мне полностью, я все-таки засяду за свой компьютер и не встану, пока не напишу свою книгу. Я уже знаю — она будет совсем не такой, какой я ее задумывала. У меня теперь куда больше материала, да такого, что не использован, его было бы настоящим расточительством.

— А может, ты лучше напишешь что-то вроде поваренной книги? Или сборника сказок для детей? предложила Стиви. — А то материалы для такой твоем книги кажутся мне слишком взрывоопасными.

Кэрол рассмеялась. Стиви, конечно, шутила, да и то, что она узнала о Джейсоне и Мэтью, ей нужно было не для книги, а для нее самой. Теперь она выяснила все, что хотела. А лучше всего было то, что ответы на свои вопросы она выслушала из уст самих участников событий, и ей не пришлось предполагать и гадать, рискуя совершить ошибку.

— Как поживает твой Алан? — спросила Кэрол, в свою очередь меняя тему. Она была счастлива, что у нее есть человек, с которым можно поболтать даже среди ночи. Когда-то, как она припомнила, таким ночным собеседником был для нее Шон. В целом же про своего последнего мужа Кэрол знала пока не очень много — только то, что рассказывала ей та же Стиви.

— Нормально. Он звонил, сказал, что скучает, — ответила Стиви. — Больше всего, говорит, ему не хватает моих ужинов. Похоже, он тоже потерял память. Какие там ужины — так, еда на вынос из китайского ресторана или разогретые полуфабрикаты. Я лет пять ничего вкусного не готовила.

— А я его понимаю, — сказала Кэрол. — Мне тебя тоже не хватало. Особенно сегодня.

— Завтра утром я к тебе приеду, — немедленно пообещала Стиви. — И останусь у тебя ночевать.

— Не беспокойся, пожалуйста, никто из террористов сюда больше не сунется, — попыталась успокоить ее Кэрол. — Во-первых, в коридоре дежурит охрана, а во-вторых, я уверена, что все другие террористы закончили свои жизни в тоннеле.

— При чем тут это? Я просто хочу быть рядом.

— А мне бы хотелось быть в «Ритце», — рассмеялась Кэрол. — Имей в виду, обслуживание там гораздо лучше.

— Это не имеет значения, — твердо повторила Стиви. — Я переезжаю к тебе, и точка. Это решено. А если французам это не понравится, я просто пошлю их…

— …На хрен! — вставила Кэрол.

— Еще дальше, — мрачно пообещала Стиви. — Они даже не сумели организовать тебе нормальную охрану! Не представляю, как можно было уйти обедать, не дождавшись смены! Впрочем, с этих французов станется… Короче говоря, с тобой должен находиться кто-то более ответственный.

— Сейчас в коридоре дежурят люди из какого-то детективного агентства. А может быть, и из полиции, — сказала Кэрол. — Мэтью об этом позаботился.

— Этот человек меня тоже пугает, — честно призналась Стиви. — Он выглядит… крутым перцем.

— Так и есть. — Кэрол рассмеялась. — Но мне он не причинит вреда. Сегодня утром мы с ним долго разговаривали. Это с ним я жила в Париже много лет назад. К сожалению, он был женат и не захотел разводиться. Именно поэтому я его оставила и уехала из Парижа.

— Правильно сделала, — одобрила Стиви. — Однажды я вляпалась в такое же дерь… Короче говоря, я только зря мучилась, ничего у меня не вышло. Типов, которые не хотят разводиться и при этом норовят получить все тридцать три удовольствия, и в Америке хватает. Даже если они хотят развестись, до дела у них редко доходит, так что с тех пор я стараюсь держаться от таких подальше. Мой Алан порой ведет себя как настоящая задница, но он по крайней мере мой.

— К сожалению, мне потребовалось прожить с Мэтью два года, прежде чем я поняла — он никогда не раз ведется. А ведь когда мы встретились, он утверждал, будто их с женой ничто не связывает и их брак уже десять лет как превратился в пустую формальность.

— А-а, все они так говорят! Только их жены почему-то каждый раз оказываются не в курсе. Нет, Кэрол, такие никогда не разводятся. Твой Мэтью, поди, до сих пор женат на этой своей курице, правда?

— Нет, теперь он свободен. Но он сказал, что я была совершенно права, когда уехала.

— Неужели этот субчик в конце концов развелся? — удивилась Стиви. Она видела Мэтью и прекрасно понимала, что в таком возрасте мужчины обычно не разводятся. Во всяком случае — не во Франции.

— Его жена умерла год назад. И Мэтью оставался с ней до самого конца. Они были женаты сорок пять лет, и это притом, что последние три десятка лет ни о какой любви не было и речи. Какой смысл вообще в таком браке, объясни мне, пожалуйста?!

— Ну, людей многое может удерживать вместе: привычка, лень, страх… Да мало ли что еще!

— Когда я жила с ним в Париже, в автокатастрофе погибла дочь Мэтью. И его жена говорила, что покончит с собой, если он с ней разведется. Он просил у меня отсрочку за отсрочкой, и сначала я соглашалась. Я верила ему, я понимала его. Но потом я сказала себе: все, с меня хватит, собрала вещи и уехала. Мэтью… пусть невольно, но он меня обманывал, да и себя тоже. В конечном итоге жена и Франция оказались для него важнее.

— Похоже, у тебя не было ни единого шанса.

— Не было. И сейчас Мэтью сам это признает, хотя тогда он говорил другое… — О ребенке, которого она потеряла, Кэрол решила не рассказывать. Стиви это, в конце концов, никак не касалось. Другое дело — Энтони. Когда-нибудь она поговорит с ним и постарается все объяснить. В том, что сын ничего не забыл, Кэрол не сомневалась. Не забыл и не простил. Она видела, с какой неприязнью Энтони смотрел на Мэтью, когда они случайно встретились здесь, в больнице. Быть может, вначале ее дети действительно относились к нему хорошо, но потом они, похоже, его возненавидели. Да, даже им казалось, что Мэтью их предал, так что же говорить о ней?!

— Когда мы приезжали продавать дом, я видела, как ты переживаешь, — сказала Стиви.

— Так и было, — призналась Кэрол.

— Ты многое вспомнила, — заметила Стиви. Кэрол и вправду добилась впечатляющих успехов, причем буквально за один-два дня. Должно быть, нападение террориста и пережитый стресс вывели ее память из спячки.

— Да. Все понемногу возвращается, все становится на свои места. Пока это в основном ощущения и чувства, но и события, и факты тоже.

— Что ж, так и должно быть. И я считаю, что это хорошее начало. — Приезд Майкла Аппельзона тоже, конечно, помог. Ведь именно тогда Кэрол вспомнила первые эпизоды из своего детства и юности. Если бы Майкл не дал то злосчастное интервью, приведшее к покушению, все было бы еще лучше.

— Надеюсь, скоро тебе разрешат переехать в отель, — добавила Стиви. Ее по-прежнему пугала мысль о террористах. Стиви полагала, что в «Ритце» Кэрол чувствовала бы себя спокойнее.

— Я тоже надеюсь.

Наконец они попрощались. Час был поздний, но Кэрол все равно долго лежала без сна, думая о том, как ей повезло, что она осталась жива, какие у нее замечательные дети и какая верная, преданная подруга. О Мэтью и о безумном юнце со страшным ножом Кэрол старалась не вспоминать, но все равно, стоило ей закрыть глаза, и она видела перед собой сумасшедшие глаза и сверкающий клинок убийцы. В темноте и безмолвии палаты это видение пугало ее даже больше, чем наяву, по она сразу заставляла себя вспомнить о надежной охране, которую организовал для нее Мэтью. И, как много лет назад, он снова казался ей центром мира, в котором Кэрол могла чувствовать себя в безопасности. Ей и самой было трудно в это поверить, но где-то в глубине души она продолжала считать его тем, кем он был для нее когда-то. И когда Кэрол наконец заснула, ей все чудилось, что ее обнимают его надежные и сильные руки.

Глава 13

На следующий день в больницу снова приехали люди из полиции, чтобы записать показания Кэрол о вчерашнем происшествии. От них она узнала, что задержанный в ее палате араб был родом из Сирии и что ему недавно исполнилось семнадцать. Несмотря на молодость, он уже два года был членом исламской фундаменталистской группировки, взявшей на себя ответственность за три крупных террористических акта — два по Франции и один в соседней Испании. Других сведений о нем у полиции не было. И только Кэрол могла дать показания, которые подтвердили бы участие этого юноши в подготовке взрыва в тоннеле.

Воспоминания Кэрол о том, что случилось в тоннеле, были отрывочны, однако она не сомневалась, что за минуту до взрыва видела в соседней машине именно его. Лицо его она вспомнила в тот самый момент, когда он появился в ее палате и достал нож. Особенно сильное впечатление произвели на нее его глаза — испуганные и в то же время исполненные беспощадной решимости.

Полицейские расспрашивали Кэрол почти три часа. Они показали ей около дюжины фотографий, на которых были изображены предполагаемые террористы, но, за исключением юного араба, Кэрол никого не опознала. Ей, правда, показалось, что запечатленный на одном из снимков кудрявый молодой араб чем-то похож на водителя двигавшегося впереди пикапа, но она была не уверена, так как смотрела не столько на него, сколько на молоденького араба, чье необычное поведение привлекло ее внимание. Насчет него Кэрол не сомневалась. Сильное потрясение, которое Кэрол испытала вчера, раскрепостило ее память, и она вспомнила, как все было.

Понемногу к ней возвращались и другие воспоминания, хотя они были весьма скудными и не имели большого значения. Хлев на отцовской ферме и коров, которых она доила, Кэрол видела перед собой так ясно, словно это было вчера. Так же отчетливо она слышала и отцовский смех, но Кэрол никак не могла припомнить, его лицо. Знакомство с Майклом Алпельзоном по-прежнему оставалось для нее белым пятном — о нем Кэрол знала только то, что услышала от самого Майкла, зато она вспомнила кинопробы в Лос-Анджелесе и съемки в своем первом фильме. Встреча с Джейсоном совершенно изгладилась из ее памяти, но свадьбу и квартиру в Нью-Йорке, где они впоследствии поселились, она помнила хорошо. Рождение Энтони вспоминалось ей довольно смутно; о том, как она дала жизнь Хлое, о сыгранных в кино ролях и о выигранных «Оскаpax» Кэрол не помнила вообще ничего.

Увы, ее память не сохранила никаких подробностей и о жизни с Шоном. Да и найденные фрагменты прошлого располагались в голове Кэрол вне хронологической и логической последовательности, словно вырезанные из фильма эпизоды на полу монтажной. Перед ее мысленным взором то и дело возникали чьи-то смутно знакомые лица, в ушах звучали имена и названия населенных пунктов; порой Кэрол вспоминала далее целые сцены, но привязать их к определенному моменту в прошлом она по-прежнему не могла. Лишь после напряженной и кропотливой, но не всегда успешной умственной работы ей удавалось пристроить на место подобранную в далеком прошлом деталь головоломки, в которую превратилась теперь ее собственная жизнь. Подчас случалось и так, что как раз в тот момент, когда Кэрол казалось, будто она наконец нашла самое правильное место для того или иного своего воспоминания, в памяти неожиданно всплывало имя, лицо или событие, которые перечеркивали все ее усилия и вынуждали начинать все сначала. В результате с огромным трудом выстроенная картина ее жизни менялась словно в калейдоскопе, который кто-то невзначай встряхнул, и Кэрол приходилось напрягать все свои силы и способности, чтобы отыскать хоть какой-то смысл в новых фактах и событиях. Часто бывало, что после нескольких часов разбора и сортировки новых воспоминаний ее мозг вовсе отказывался работать, словно перегревшийся механизм. И все же Кэрол не сдавалась. Она заставляла себя вспоминать все новые и новые подробности своей жизни, засыпала Стиви вопросами относительно какой-то подробности, а если та не могла утолить ее любопытство — звонила Джейсону или Энтони. Даже для здорового человека это была тяжелая, изнурительная работа, но Кэрол напрягала все силы, стараясь восстановить свое прошлое как можно точнее. Время от времени она замолкала очень надолго, но Стиви все равно старалась сидеть тихо, чтобы не отвлекать подругу от размышлений. И иногда Кэрол действительно делилась с ней сделанным ею выводом или новым открытием, но чаще она так и засыпала, измученная тщетными попытками найти объяснение тому или иному факту. Некоторые из них и вовсе казались ей бессмысленными — совсем как фотографии давно умерших людей из чужого семейного альбома. О чем-то Кэрол помнила много, о чем-то, напротив, почти ничего, но хуже всего была та путаница, которая царила у нее в голове. Чтобы соединить вспомнившееся имя и лицо, найти объяснение тому или иному поступку или эпизоду, ей зачастую требовались часы и даже дни, зато каждый раз, когда Кэрол это удавалось, она чувствовала себя победительницей и с азартом набрасывалась на новую задачу, хотя врачи настоятельно рекомендовали ей не перегружать мозг слишком напряженной работой.

Как бы там ни было, полицейские были поражены количеством подробностей, которые удалось вспомнить Кэрол. Они особенно и не рассчитывали на ее показания, так как врачи сказали, что Кэрол еще не вое становилась полностью после комы и потери памяти На деле же она рассказала полиции даже больше, чем другие выжившие жертвы теракта. Кто-то из застрявших в тоннеле людей в момент взрыва слушал радио, кто-то разговаривал по мобильному телефону или болтал со спутником; кто-то был ранен или слишком потрясен происшедшим, чтобы вспомнить что-то конкретное Полицейские следователи из специального контртеррористического подразделения допрашивали свидетелей на протяжении недель, но так и не получили практически никаких полезных сведений. Только Кэрол сумела дать им более или менее подробное описание последних минут перед взрывом, и за это полицейские были ей очень благодарны. Их благодарность выразилась, в частности, в том, что присланных Мэтью сотрудников детективного агентства сменили у дверей ее палаты два человека из Республиканского отряда безопасности, одетые в синюю форму и высокие ботинки. Оба были вооружены автоматами и выглядели очень внушительно. Республиканский отряд безопасности был одной из самых уважаемых во Франции специальных служб — он использовался для разгона мятежей, борьбы с террористами и отличался высокой боевой выучкой. Сам факт их появления в коридоре больницы свидетельствовал о том, какое значение придают в полиции показаниям Кэрол.

Один из посетивших Кэрол следователей сказал, что у полиции нет оснований полагать, будто кто-то из террористов попытается совершить еще одно покушение на ее жизнь. Вероятность того, что все они погибли во время взрыва, была высока. Исключением был юный араб, который в последнюю минуту обратился в бегство. Полиция, однако, считала Кэрол слишком важным, и главное — самым известным свидетелем, поэтому считала необходимым обеспечить ее охрану. Пока оставался хоть малейший шанс, что кто-то из террористов уцелел, Кэрол могла грозить опасность, так как, помимо вполне определенной выгоды от ликвидации свидетеля, убийство знаменитости мирового масштаба могло принести фанатикам немалый бонус в виде внимания общественности к целям и задачам исламистского движения. Полиция и спецслужбы Франции не могли допустить, чтобы знаменитая актриса погибла от рук террористов на территории их страны, поэтому они готовы были обеспечивать ее безопасность до тех пор, пока она не покинет пределы Франции. А поскольку она была американской подданной, парижская полиция связалась с ФБР и попросила коллег организовать охрану и наблюдение за ее домом в течение нескольких месяцев, особенно после того, как Кэрол вернется на родину.

Все это и успокаивало, и пугало Кэрол. Путешествие в Париж и без того дорого ей обошлось, и единственное, что она сейчас хотела, было восстановить память, выписаться из больницы, вернуться домой и снова жить своей обычной жизнью. И еще — Кэрол по-прежнему надеялась написать свою книгу. Все, что касалось ее жизни, ее настоящего и прошлого, казалось ей теперь еще более значительным и важным, и Кэрол не терпелось запечатлеть это на бумаге.

Полицейские еще продолжали допрос, когда в больницу приехал Мэтью. Кивнув Кэрол в знак приветствия, он встал у окна, однако она заметила, что Мэтью очень внимательно слушает, что она говорит и какие вопросы задают ей следователи. Вчерашнее покушение не на шутку его обеспокоило, поэтому вечером он сделал несколько звонков руководителям соответствующих подразделений и специальных служб, которые занимались расследованием теракта. Утром Мэтью позвонил также шефу специального подразделения без опасности и министру внутренних дел и попросил уделить максимум внимания охране Кэрол Барбер. Свой разговор с обоими высокопоставленными чиновника ми Мэтью построил так, чтобы у них не осталось никаких сомнений: он лично заинтересован в безопасности мисс Барбер. Причину ему объяснять не пришлось: Кэрол Барбер была мировой знаменитостью. Впрочем, министру Мэтью все же намекнул, что Кэрол на протяжении многих лет была его близким другом, и чиновник не стал задавать лишних вопросов. Коль скоро речь шла о женщине, выражение «близкий друг» могло иметь во Франции только одно значение.

Слушая четкие и подробные ответы Кэрол, Мэтью поражался тому, как много она запомнила. Действительно, в разговоре со следователями она приводила множество деталей, на которые поначалу не обратила внимания, но которые оказались запечатлены в ее памяти словно на киноленте. При обычных условиях эти детали можно было бы восстановить только под гипнозом, однако в данном случае прибегать к этому нестандартному и не слишком эффективному методу дознания не было необходимости. Под воздействием стресса мозг Кэрол включил все резервы, и она оказалась способна вспомнить такие мелочи, как число пуговиц на куртке водителя такси и номерной знак пикапа, в котором предположительно находилось второе взрывное устройство.

Кэрол присутствие Мэтью больше не стесняло. Напротив, она была рада его видеть. Лишь поначалу каждый его приход вызывал у нее безотчетную тревогу, но сейчас все изменилось. Кэрол понимала, в чем тут дело — раньше она не знала, кто он такой, но чувствовала, что этот человек сыграл в ее жизни важную роль. Теперь ей было известно о нем многое, и с каждым днем Кэрол вспоминала все больше подробностей об их совместной жизни. Порой ей казалось, что Мэтью она, помнит даже лучше, чем Шона, хотя, с тех пор как они расстались, прошло пятнадцать лет.

Теперь она часто перебирала в памяти самые яркие моменты их совместной жизни, их любви, которые подобно вершинам подводных рифов выступали над темными водами забвения. Но, кроме этого, вспоминались и другие эпизоды и подробности: солнечные дни, жаркие ночи, его страсть и нежность, ее отчаяние, их бурные ссоры и сладостные моменты примирения. Теперь Кэрол могла чуть ли ни слово в слово воспроизвести все разговоры, которые они вели во время путешествия на яхте, все его доводы и отговорки, которыми Мэтью маскировал свое нежелание развестись с женой. Она помнила его безутешную скорбь, в которую он погрузился после гибели дочери, помнила, как они оба горевали о своем неродившемся ребенке. Эти воспоминания захлестывали Кэрол словно приливная волна. И сейчас сердце ее сжималось при воспоминании о предательстве Мэтью и о том, как она покидала Париж, где, как ей когда-то казалось, сбылась ее мечта. Но Кэрол сумела свыкнуться с тем, что в ее жизни больше нет места для Мэтью, и тем более невероятным стало для нее его появление спустя столько лет. Нет, она не избегала его, и все же мужественное, теперь даже мрачное лицо Мэтью рождало в ее душе смутную тревогу, причину которой она сначала не могла понять. Но после рассказа Мэтью она поняла причину: перед ней был другой человек, у этого мужчины было другое лицо — уставшее, скорбное, печальное. И дело тут было не только в возрасте-Мэтью. На протяжении пятнадцати лет Мэтью носил в себе свою боль, он и ждал возможности попросить у нее прощения за причиненные страдания, и не верил в то, что судьба предоставит ему такой шанс. Но это произошло.

Когда полицейские ушли, Кэрол с облегчением не ревела дух. Она чувствовала себя совершенно измученной. Мэтью, не говоря ни слова, заварил чай и, сев на стул у изголовья ее кровати, протянул ей чашку. Благодарно улыбнувшись, Кэрол поднесла чашку к губам, но руки у нее так сильно дрожали, что чай чуть не выплеснулся на одеяло. Мэтью помог ей, придержав чашку, и Кэрол сумела сделать несколько глотков.

Сиделка еще не вернулась в палату. Судя по доносящимся сквозь неплотно прикрытую дверь звукам, она болтала с охранниками. Кэрол слышала, что администрация Ля Питье пыталась возражать против того, чтобы в больнице находилась вооруженная охрана, однако полиция считала, что безопасность Кэрол гораздо важнее репутации больницы. В итоге больничному начальству пришлось смириться со столь вопиющим нарушением общепринятых правил. Сама Кэрол терпеть не могла причинять неудобства кому бы то ни было, однако, увидев новых охранников собственными глазами, она не могла не признать, что выглядят они весьма внушительно. Правда, в больничной обстановке их черные автоматы и синяя с красными шевронами форма выглядели по меньшей мере неуместно, все же на душе у Кэрол стало намного спокойнее.

— Ну как ты сегодня? — спросил Мэтью, когда Кэрол с его помощью сделала еще несколько глотков чая. Ее руки по-прежнему дрожали, но лицо было спокойным.

— Просто немного устала, — ответила Кэрол. Утро было беспокойным, но вчерашние события были куда страшнее. Кэрол знала, что никогда теперь не забыть ей день, когда перед ее глазами возник этот безумный парень с ножом. Стоило ей увидеть его глаза, и она поняла с абсолютной ясностью, что через несколько секунд умрет. Ничего подобного Кэрол не испытывала, даже когда взрывная волна подняла ее в воздух и швырнула к стене тоннеля. Тогда она просто не успела осознать, что с ней произошло, не успела испугаться. Тот взрыв представлялся ей чем-то вроде стихийного бедствия — урагана или извержения вулкана, которое угрожает сразу всем и никому в отдельности. Но вчера все было совершенно иначе. Не темные силы стихии, а вполне конкретный человек пришел, чтобы отнять жизнь у нее, и это казалось Кэрол непостижимым и пугающим. Трудно сохранять хладнокровие, когда знаешь, что смерть грозит лично тебе и что есть люди, которые в этом заинтересованы. При мысли об этом Кэрол снова начинало трясти. Но теперь рядом был Мэтью. Стоило ей взглянуть на его уже не чужое лицо, как у нее сразу становилось спокойнее на душе. Теперь она знала, что это жесткое, аскетическое лицо может быть другим — нежным, добрым, родным. Но чувства Мэтью в большинстве случаев выражались не в словах, а в делах. Вот только самого главного дела Мэтью так и не сумел довести до конца, хотя в его глазах ей и сейчас мерещился отсвет глубокого и искреннего чувства. Кэрол только не знала, был ли это отсвет горько-сладких воспоминаний или его любовь к ней так и не остыла до конца. Выяснять это Кэрол и не собиралась, она не хотела бередить старые раны и открывать двери, которые — для нее, во всяком случае, — закрылись навсегда. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов, подумала Кэрол. Так будет лучше и для него, и для нее.

— Нет, я чувствую себя неплохо, — повторила она, увидев, что Мэтью недоверчиво качает головой. — Ну, почти хорошо… — добавила Кэрол, откидываясь на подушку. — Просто устала, — повторила она, имея в виду долгий разговор с полицейскими.

— Ты замечательно держалась, — проговорил Мэтью одобрительно. На протяжении всего разговора Кэрол действительно была спокойна, а ее ответы содержали полезную для следствия информацию. Мэтью, правда, заметил, что Кэрол, порой приходилось прилагать значительные усилия, чтобы вспомнить те или иные подробности, но она, не жалея себя, старалась помочь полиции. Впрочем, его это не удивило. Он знал, что Кэрол была незаурядной женщиной — умной, самоотверженной, обязательной. Мэтью сам испытал это на себе, когда погибла его дочь, да и во многих других случаях Кэрол первой спешила к нему на помощь и ни разу его не подвела. В отличие — увы! — от него самого. Мэтью прекрасно понимал, как безответственно и трусливо он себя повел, когда ему пришлось принимать, быть может, самое важное решение в его жизни. В последующие полтора десятилетия он много раз мысленно возвращался к тем событиям — и снова, и снова убеждался в том, что совершил непоправимую ошибку. Он причинил боль женщине, которую любил, разрушил ее и свою жизнь, уничтожил свое будущее. А самое страшное заключалось в том, что изменить уже ничего нельзя. Мэтью сознавал это лучше, чем кто бы то ни было, но часто бессонными ночами ему мерещилось ее лицо, ее губы, ее глаза, ее улыбка, ее голос и прикосновения. Так продолжалось все пятнадцать лет, что они не виделись, и вот теперь он снова сидит рядом с ней, и достаточно протянуть руку, чтобы коснуться ее нежной, теплой кожи.

— Признайся, ты провел с ними беседу? — поинтересовалась Кэрол. Полицейские держались с ней на редкость любезно и вежливо, их обходительность показалась ей довольно необычной, и она решила, что это Мэтью счел необходимым вмешаться.

— Я действительно позвонил министру внутренних дел, — признался он. Когда Мэтью сам был министром, ему приходилось курировать расследование некоторых особо важных дел, имеющих общественный резонанс. Это была обычная практика, и Мэтью хорошо знал, к кому следует обратиться.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Кэрол. Внимательность и забота, проявленные Мэтью, оказались очень кстати. Если бы не он, сегодняшний допрос мог бы пройти совершенно иначе. Полицейские не постеснялись бы вывернуть ее наизнанку, добиваясь ответов на свои вопросы, и, возможно, его звонок министру обуздал их служебное рвение. Впрочем, на количество полученной ими информации это не повлияло — скорее даже наоборот.

— Ты скучаешь по своей прежней работе? — спросила Кэрол. В глубине души она знала ответ. Когда они познакомились, Мэтью пользовался почти неограниченной властью и был, пожалуй, самым могущественным человеком е стране. Многим мужчинам бывает непросто расстаться с подобными возможностями, и Мэтью не был исключением. Ему нравилось командовать, руководить, приказывать, поэтому оставить министерский пост и подать в отставку было для него непросто. В те годы Мэтью в глубине души был убежден, что благосостояние и безопасность его страны зависят исключительно от него одного — и не давал себе ни минуты отдыха. «Я люблю свою родину», — не раз говорил он Кэрол, и она чувствовала, что Мэтью действительно сжигает пламенная любовь к Франции и ее народу. И вряд ли его чувства угасли, когда он отошел от дел.

— Иногда. Да нет, честно говоря, довольно часто. — Мэтью усмехнулся. — Ответственность подобного рода нельзя сбросить с себя словно старый пиджак. Это как… как любовь, которая никогда не умирает. Впрочем, времена изменились. В наши дни быть министром внутренних дел намного труднее, к тому же, по совести сказать, это грязная работенка. Была грязная, а стала еще грязнее. Терроризм повлиял на многое и многих, и не только во Франции, но и в других странах тоже. Ни одному из политиков не удалось пока справиться с этой бедой, и дальше будет только хуже. Когда я работал в правительстве, все было проще. Мы, по крайней мере, знали врага в лицо, знали, где его искать. Сегодняшний терроризм не имеет определенного лица. Нет, конечно, полиция и сейчас задерживает преступников, но зачастую это происходит уже после того, как прогремит взрыв и погибнут десятки или даже сотни ни в чем не повинных людей. Подобное случается все чаще и едва не случилось с тобой. К несчастью, современный терроризм как бы растворен в потоках иммигрантов, которые хлынули в нашу страну, но закрыть границы и выслать их, как предлагают некоторые, было бы ошибкой. Единственно верный путь в данной ситуации — искать новые способы предотвращения террористических актов, но это нелегко. Многие простые люди разочаровались в общественных институтах и перестали доверять политическим лидерам. Люди все чаще вступают в конфликты без веских на то причин, отсюда злоба, ярость, вспышки насилия, которые трудно остановить, — Мэтью вздохнул. — Нет, я не завидую тем, кто сейчас работает на самом верху, и все же ты права — мне очень не хватает моей прежней работы. Да и какой мужчина не мечтает изменить мир? — добавил он с грустной улыбкой.

— Я помню, ты очень любил свою работу, — сказала Кэрол. — Ты работал допоздна, и даже ночью тебе могли позвонить по срочным делам.

Мэтью кивнул. Он сам организовал свою работу таким образом, чтобы быть в курсе всего, что происходит в стране. Владеть информацией — значит владеть ситуацией, любил повторять Мэтью. Даже сегодня, пока полицейские допрашивали Кэрол, он вслушивался в их вопросы и ее ответы так внимательно, словно сам отвечал за расследование этого дела перед президентом и своей страной. И порой Мэтью действительно забывал, что он больше не министр и что ответственность за расследование громких и опасных дел лежит на других людях. С другой стороны, даже уйдя со своего поста, он не превратился в ничто, в обычного пенсионера, которого никто не знает и о котором никто не помнит. До сих пор его имя много значило для простых людей, да и для тех, кто сегодня был у власти. К нему нередко обращались за советом и в частном порядке, и официально. Не раз его просили высказать свою точку зрения на то или иное политическое событие в газетах или по национальному телевидению, а после взрыва в тоннеле нынешний министр внутренних дел лично позвонил ему, чтобы узнать его мнение о ходе и методах расследования. Теперь-то Мэтью научился быть дипломатичным и осторожным, тогда как раньше он подчас не считал нужным выбирать выражения. Не раз ему приходилось критиковать действия правительства, и всегда он говорил то, что думал.

— Да, я любил свою работу и свою страну. Франция всегда была для меня на первом месте, пока я не встретил тебя… — признался он, но Кэрол явно была другого мнения. Раньше она всегда была по крайней мере на третьем месте — после Франции и его жены.

— Почему же ты подал в отставку? — спросила она и снова потянулась к чашке с остывшим чаем. На этот раз руки ее совсем не дрожали, да и чувствовала она себя намного лучше. Допрос заставил ее поволноваться, но сейчас Кэрол почти успокоилась.

— Просто понял, что пора. Я служил своей стране много лет и честно исполнял свой долг, но срок моего пребывания в правительстве истек: состав кабинета начал меняться, к тому же у меня возникли проблемы со здоровьем, вызванные, скорее всего, непомерными нагрузками, — ведь все это время я работал, что называется, на износ. Словом, я ушел. В первое время мне, конечно, отчаянно не хватало всего, к чему я так привык. Мне, правда, предлагали посты помельче, но я отказывался — утешительный приз был мне ни к чему. Я получил все, к чему когда-то стремился, пора было и на покой. Кроме того, у меня имелся фундамент, на котором можно было попытаться строить новую жизнь. Ты же знаешь — мне всегда нравилось заниматься практической юриспруденцией… Я мог бы стать прокурором или судьей, но эта работа не для меня. Слишком скучная… Быть адвокатом гораздо интереснее. Впрочем, в этом году я собирался покончить и с адвокатской практикой.

— Почему? — удивилась Кэрол. Его слова ее встревожили. Насколько она знала, Мэтью принадлежал к той породе людей, которые жить не могут без работы. Конечно, он был уже немолод, но даже сейчас, в шестьдесят восемь, сил и энергии у него хватило бы на многое. Она убедилась в этом, когда во время допроса бросила взгляд на его лицо. В его глазах то и дело вспыхивал огонь, да и сам он был как будто наэлектризован. Нет, такому человеку, как Мэтью, безделье было попросту противопоказано, и, если он все-таки ушел с поста министра, бросать адвокатскую практику ему не следовало.

— Мне уже много лет, дорогая Кэрол, — ответил Мэтью. — Пора заняться тем, чем я пренебрегал раньше: книгами, путешествиями, размышлениями. В прошлом году я отправился в Африку. Быть может, я напишу мемуары или на этот раз побываю в Юго-Восточной Азии. Но теперь я не стану торопиться. Буду делать все без спешки и наслаждаться этим — ведь другой возможности может и не быть.

— Не говори глупости! — воскликнула Кэрол. — Я уверена, ты проживешь еще долго. Выглядишь ты, во всяком случае, потрясающе. Никто не даст тебе твоих лет.

— Выглядеть молодым и быть им — разные вещи и пока у меня есть силы, я хочу насладиться независимостью и свободой, которых я был лишен. Теперь я, слава богу, ни перед кем не обязан отчитываться: моя жена умерла, дети выросли — и внуки, кстати, тоже! Мэтью рассмеялся, а Кэрол вдруг с удивлением поду мала, что у него действительно есть внуки и что они, должно быть, одних лет с ее детьми. — Никого не волнует, где я и что со мной, — продолжал Мэтью. — Это печально, но это так. И я должен пользоваться моментом, потому что пройдет совсем немного лет, и моим детям придется каждое утро звонить мне домой и спрашивать у сиделки, съел ли я утром кашку и не намочил ли постель.

Кэрол была уверена, что до этого ему еще далеко, и все же нарисованная им картина затронула какие-то потаенные струны в ее душе. Да она и сама оказалась примерно в том же положении. Кэрол помнила, что старший сын Мэтью был ненамного моложе ее, теперь ему, должно быть, далеко за сорок. Он рано женился и рано завел детей. Она была старше, когда сама стала матерью. Но и ее дети были уже взрослые и тоже жили отдельно, в других городах. Если бы не Стиви, особняк Кэрол в Бель-Эйр был бы похож на склеп. В жизни Кэрол не было близкого мужчины, ее дом опустел без детей, ей больше не о ком было заботиться, не с кем провести время, никого не волновало, во сколько она ужинала и ужинала ли вообще. Как и Мэтью, она внезапно обрела независимость и свободу, которой ей хотелось распорядиться как можно лучше. Именно поэтому Кэрол решила написать книгу и совершить путешествие по Европе, которое — не по ее вине — началось и закончилось в палате парижской больницы.

— Разве у тебя не так? — неожиданно спросил Мэтью, словно прочитав ее мысли. — Ведь ты уже несколько лет не снималась. Я это точно знаю, потому что смотрел все фильмы с твоим участием.

Он улыбнулся. Одним из немногих удовольствий, которые он себе позволял, было сидеть в темном зале кинотеатра, смотреть на нее и слушать ее голос. На некоторые фильмы Мэтью ходил по три или четыре раза, многие смотрел и дома — по телевизору или в записи. Жена ничего ему не говорила, но стоило Кэрол появиться на экране, как она тихонько выходила из комнаты. Она все понимала. Понимала, что для Мэтью ничего не закончилось. В последние годы они вообще не касались этой темы. Она смирилась с тем, что ее муж любит другую — любит так, как никогда не любил и не будет любить ее. Мэтью связывали с женой привычка, долг, ответственность, уважение. Совсем иные чувства он испытывал к Кэрол. Страсть, желание, мечты и надежды — вот что соединяло их два недолгих года. Потом мечты развеялись, но ни любви, ни надежды Мэтью не утратил. Он только спрятал их в дальнем уголке своего сердца, словно самую большую драгоценность, — подальше от чужих глаз и холодного любопытства посторонних. Даже теперь, когда Кэрол была так близко, он по привычке продолжал скрывать свои чувства, и все же она ощутила исходящий от него жар спрятанных под спудом эмоций. О том, что волновало его больше всего на свете, Мэтью не заговаривал, но Кэрол казалось, что главные слова вот-вот прозвучат, и она одновременно и боялась, и желала этого.

— Я не снималась, потому что мне не нравились сценарии, — объяснила она. — Я больше не хочу играть глупые роли. Смешные — да, глупые — нет. В последнее время я подумывала о том, чтобы сыграть в комедии, и, может быть, я действительно попробую себя и этом жанре, когда поправлюсь. Не знаю, получится ли у меня, но попытаться мне хочется. Комический персонаж можно ведь сыграть и так и эдак, сымпровизировать, наконец… — Она слегка пожала плечами. — Почему бы и нет? Некоторые начинающие актрисы боятся комедий, боятся этого амплуа, которое и в самом деле может пристать к человеку на всю жизнь, но я-то, слава богу, начинала не с комедий, и мне в моем возрасте можно и рискнуть. Ну а если с комедией ничего не выйдет, я предпочла бы взяться за сложную, многоплановую роль, которая была бы мне близка. Я уверена, что мне удастся открыть в моей героине что-то такое, что заставит зрителей присмотреться к ней повнимательнее, задуматься о ее внутреннем мире. К сожалению, даже хорошим актрисам подобные роли попадаются не часто, а может быть, всего раз в жизни, но я могу позволить себе ждать. Сниматься только для того, чтобы зрители не забыли о моем существовании?.. Мне это не нужно, я не вижу в этом смысла. Я — взрослая женщина со своими сложившимися взглядами, и мне кажется, я многое могу сказать людям. Но если сказать л о многое я могу, только играя ту или иную роль, зачем тогда мне роли, которые не дают подобной возможности? Вот почему я была так разборчива и отказывалась от предложений, которые мне не подходили. Кроме того, я целый год не снималась, когда болел мой муж, но если бы в это время мне принесли хороший сценарий, я бы, пожалуй, подумала. Увы, все сценарии, которые я читала, были просто мусором и макулатурой. Никогда не снималась в дрянных фильмах и не хочу начинать! И даже если обо мне в конце концов забудут, у меня есть чем заняться. Я хочу написать книгу… — проговорила она, вдруг понизив голос, хотя и не собиралась делать из этого секрета. Просто ей хотелось посоветоваться с Мэтью, с которым они когда-то обсуждали самые разные вопросы. С ним ей всегда было интересно разговаривать — он прекрасно разбирался не только к юриспруденции и политике, но и в кино, в литературе и вообще в жизни. От природы Мэтью обладал живым, острым умом и был начитанным и разносторонне образованным человеком. У него даже были степени магистра в области психологии и литературы и докторская диссертация по политологии.

— Ты будешь писать о себе, о своей жизни? — поинтересовался Мэтью.

— И да, и нет. Это будет роман о женщине моих лет, может, чуть старше, которая оглядывается на прожитую жизнь после смерти мужа. Я уже начала писать, но до сих пор у меня как-то… не шло. Первые главы дались мне легко, но потом я застряла. Понимаешь, я не знаю, как ответить на вопрос: в чем может быть смысл жизни после того, как умрет твой единственный близкий человек? Нет, это я не себя имею в виду, а мою героиню, — поспешно уточнила Кэрол, увидев, что Мэтью собирается ей возразить. — Моя героиня — блестящий нейрохирург, но, несмотря на все ее знания и опыт, ей не удается спасти мужа, когда у него обнаруживают опухоль мозга. Она привыкла к власти, привыкла решать все сама, но после того как ей не удается изменить собственную судьбу, моя героиня оказывается на распутье. Она не знает, как жить дальше — для этого ей нужно смириться с поражением и попытаться разобраться в себе и в окружающих. В свое время моя героиня приняла несколько очень важных решений, последствия которых ощущает даже спустя много лет. И вот, чтобы найти ответы на свои вопросы и понять, что же такое жизнь, она оставляет практику и отправляется путешествовать в надежде найти потерянный ключ от двери в собственное прошлое. До этого момента моя героиня стремилась только вперед и никогда не оглядывалась, но теперь, чтобы двигаться дальше, ей необходимо вернуться назад, к самому началу… — Кэрол сама удивилась, с какой отчетливостью она восстановила сейчас свой замысел, который и в лучшие времена выглядел довольно неопределенным и расплывчатым.

— Это интересно, — задумчиво проговорил Мэтью. Он прекрасно понял, о ком на самом деле будет эта книга и о каких поступках и давних решениях пойдет в ней речь. Перекрестки, тупики, распутья, необходимость сделать правильный выбор — через все это прошла в свое время сама Кэрол. Интересно, подумал Мэтью, как-то она оценит свое решение порвать с ним и уехать из Франции? Насколько он знал, это был едва ли не самый важный шаг в жизни Кэрол, во многом определивший ее дальнейшую судьбу.

— Я думаю, что книга может получиться интересная. По ней даже можно будет снять фильм, при условии, конечно, что мне удастся ее написать. И вот такую роль — роль моей героини — я бы с удовольствием сыграла! — горячо воскликнула Кэрол, и Мэтью кивнул.

Он понимал, что с этой ролью Кэрол справится лучше, чем кто бы то ни было.

— Знаешь, мне даже понравилось писать, — добавила она. — Ведь я — автор, я сама создаю своих героев, знаю и понимаю их. В фильмах иначе — там я могу выразить себя только через диалог, через движение или через мимику, я играю только свою роль. А автор знает все не о ком-то одном, но обо всех персонажах книги. Вот только я, оказывается, знаю далеко не все. То есть не все, что мне нужно. Я поняла это тогда, когда не смогла найти ответы на свои собственные вопросы. Вот почему я приехала в Европу. Я надеялась, что отыщу их здесь, сумею найти тот самый ключ к собственному прошлому…

— Ну и как? — спросил Мэтью. На его лице был написан такой интерес, что Кэрол невольно улыбнулась.

— А никак! В тот же день, когда я прилетела в Париж, я отправилась взглянуть на наш бывший дом, и у меня родилось несколько интересных идей. К несчастью, на обратном пути я оказалась в этом ужасном тоннеле, и мои идей вышибло у меня из головы вместе со всем остальным.

Это очень странно — не знать, кто ты такая, кем ты была, что было для тебя дорого и важно. Люди, места, события — все исчезло в одночасье, и я оказалась совершенно одна посреди пустыни, в которой был только нетронутый песок — и никаких следов, никаких ориентиров. Я потеряла себя, и это, наверное, самое страшное, что только могло со мной случиться. Ты меня понимаешь?

Мэтью покачал головой. Подобного кошмара он не мог себе даже вообразить.

— Но ведь ты в конце концов многое вспомнила? — с энтузиазмом воскликнул он.

— Да. Прошлое постепенно возвращается, но зачастую я сама не знаю, как мне поступить с тем, что всплывает в моей памяти. Я вижу лица, дома, улицы, вспоминаю чувства и переживания, но я понятия не имею, какое они имеют отношение ко мне. Я не могу найти им места в своем прошлом, потому что сама не знаю, что я забыла. — Тут Кэрол в который раз подумала о том, что лучше всего она помнит именно то, что связано с Мэтью. Даже не детей, не Джейсона, с которым прожила восемь лет, а его. Что касалось Шона, то от него осталось в ее памяти только имя и его болезнь. Правда, кое что она узнала от Стиви, но это не были собственные воспоминания Кэрол, и это казалось ей несправедливым — ведь даже смерть Шона не причинила ей столь ко боли. Правда, с Мэтью она знала не только боль и разочарование, но и ни с чем не сравнимую радость, однако это только усиливало неловкость, которую она испытывала в его присутствии.

— Я думаю, со временем память вернется к тебе полностью, нужно только набраться терпения, — сказал Мэтью. — И может быть, ты даже узнаешь что-то такое, что было неведомо тебе раньше. — Может быть…

Врачи утверждали, что Кэрол восстанавливается даже быстрее, чем они могли предположить, но все же не спешили ее обнадеживать. Последствия черепно-мозговой травмы могли проявиться и через несколько лет, к тому же даже сейчас, несмотря на впечатляющий прогресс, она по временам словно утыкалась в глухую стену. Некоторые слова, люди и события, похоже, полностью исчезли из ее памяти, и Кэрол боялась, что никогда не сумеет восстановить их, несмотря на помощь врачей и новейшие лекарства, которыми ее пичкали., Она по-прежнему выпытывала у Стиви малейшие подробности своей прошлой жизни, надеясь, что эти детали подстегнут ее память. До сих пор, однако, сильнее всего подействовали на Кэрол не рассказы секретарши и Джейсона, а встреча с Мэтью, но она не знала, стоит ли ей радоваться этому или огорчаться. Их совместное прошлое было слишком печальным, а расставание — слишком горьким и болезненным, чтобы Кэрол могла относиться к ним спокойно. — Если память вернется ко мне не в полном объеме, — рассудительно заметила она, — мне придется очень много работать, чтобы вернуться в кино. Я даже боюсь, что все кончено, просто я об этом еще не подозреваю. Актриса, которая не в состоянии выучить свою роль, немногого стоит. Мне, впрочем, приходилось работать с партнершами, которые не могли запомнить и с двух строк, хотя были вполне здоровы… — Тут она не выдержала и рассмеялась. Кэрол вообще относилась к своему состоянию с редким мужеством и не теряла оптимизма, хотя и врачи, и ее близкие боялись, что она может впасть в депрессию. Слишком многое было поставлено на карту, и все же Кэрол не теряла надежды. И Мэтью, глядя на нее, тоже почти поверил в счастливый исход. Чем больше он общался с ней, тем сильнее поражался ее жизнелюбию и желанию преодолеть все напасти. Редкий человек на месте Кэрол, после того что с ней случилось, держался бы с таким достоинством.

— Когда-то мне очень нравилось смотреть, как ты работаешь на площадке, — сказал он. — Помнишь, после Марии-Антуанетты ты получила роль в новом фильме, и я, когда мог выкроить свободный день, отправлялся к тебе в Англию и старался обязательно побывать на съемках? Как, кстати, он назывался?.. Там еще снимались Стив Арчер и сэр Гарланд Чедвик…

— «Прозрение». Кошмарный был фильм… — Кэрол произнесла название фильма и вдруг замерла, пораженная тем, что сумела вспомнить и саму ленту, и название. — Чудеса! И откуда что берется?.. — изумленно проговорила она.

— Все, что ты когда-то знала, находится где-то здесь. — Мэтью постучал пальцем по виску. — Ты обязательно все вспомнишь, нужно только как следует поискать.

— Иногда я боюсь того, что я могу там найти, — ответила Кэрол. — Мне порой кажется, что жить без воспоминаний гораздо проще. Я не помню своих потерь, не помню страданий, не помню людей, которые были мне неприятны. Впрочем, и хорошее я тоже забыла, а одно не стоит другого. Нет, не стоит, — с нажимом добавила она, но тут же покачала головой: — Мне бы хотелось помнить больше. Например, о детях, и особенно — о Хлое. В свое время я слишком много сил отдавала карьере, а ею пренебрегала. Пусть невольно, но я ранила ее своим невниманием. И вообще, когда Энтони и Хлоя были детьми, я много занималась собой, своими делами… А теперь мне приходится расплачиваться за свой эгоизм. Энтони, правда, меня простил; во всяком случае, он говорит, что ему не в чем меня упрекнуть, но Хлоя по-прежнему на меня сердится. Теперь я жалею, что в свое время не поняла главное — детям нужна мать, а не кинозвезда!

— Но ведь ты проводила с ними все свое свободное время! — воскликнул Мэтью. — И это случалось довольно часто. Даже слишком часто, как мне тогда казалось. Ты постоянно брала их с собой, даже если мы ехали куда-то вдвоем. Энтони-то был постарше, к тому же ему нужно было учиться, но с Хлоей ты не расставалась буквально ни на минуту. Ты возила ее на съемки и даже не хотела отдавать в школу. Еще тогда ты испытывала самый настоящий комплекс вины, а Хлоя, надо сказать, успешно этим пользовалась. Уж не знаю почему, но она была весьма эгоистична. Угодить ей было невозможно: сколько бы ты ей ни давала, ей все было мало, все было не то.

— Это правда? — Кэрол было любопытно взглянуть на проблему его глазами, поскольку собственному мнению она пока не слишком доверяла. Мэтью, впрочем, тоже мог судить о ситуации не совсем объективно просто потому, что был мужчиной. Кроме того, он был воспитан во французских традициях и на многие вещи смотрел иначе, чем она.

— Мне так казалось, — ответил он. — Я, Например, никогда не проводил со своими детьми столько времени. И Арлетт тоже, а ведь она была занята куда меньше, чем ты. Ты всюду таскала Хлою за собой, заботилась о ней, беспокоилась. И об Энтони тоже, хотя он в этом уже не нуждался. Могу тебе сказать откровенно: общаться с ним мне было гораздо проще, во-первых, потому что он был старше, а во-вторых, потому что он был мальчиком. Мы подружились с ним почти сразу и только под конец… В общем, он меня возненавидел, потому что все видел и многое понимал. И ты тоже меня возненавидела, — с горечью добавил Мэтью, отводя взгляд.

— Я тебя возненавидела? — удивленно переспросила Кэрол. Насколько ей помнилось, тогда она испытывала боль, разочарование, а вовсе не ненависть. Правда, она знала, что разочарование часто рождает обиду и гнев, и все же «ненависть» — это, пожалуй, было слишком сильно сказано. Сейчас, во всяком случае, Кэрол ничего такого и представить себе не могла. Да и Энтони вряд ли ненавидел Мэтью. В нем говорили обида за мать и разочарование ребенка, которого обманули и предали, но не ненависть. А хуже всего, только сейчас поняла она, пришлось, наверное, самому Мэтью, потому что в конечном итоге обманутым оказался он сам.

— Ну, не знаю… — ответил Мэтью, немного подумав. — Как бы там ни было, тебе, пожалуй, следовало меня возненавидеть. Я хочу сказать — я это заслужил… Ты на меня надеялась, а я тебя подвел. Я давал тебе обещания, которые не сумел выполнить. Больше того, я не имел права ничего тебе обещать, потому что все это были только мечты… Я искренне хотел их осуществить, но так и не смог. Моя мечта обернулась кошмаром, и в первую очередь для тебя. Да и для меня тоже.

И снова Мэтью старался говорить с ней предельно откровенно и честно. Все это ему хотелось сказать Кэрол уже давно, и сейчас он испытывал огромное облегчение, хотя каждое слово давалось ему нелегко.

— Когда вы уезжали, Энтони даже не захотел со мной попрощаться, и я не могу его за это винить. Парню было очень нелегко: сначала вас предал его родной отец, потом я. И для тебя, и для твоих детей это был жестокий удар, но и мне тоже пришлось нелегко. Впервые в жизни я понял, что я не такой уж хороший человек, каким всегда себя считал. Я оказался заложником обстоятельств и не сумел ничего сделать. Или не захотел…

Кэрол не могла знать, насколько верно его слова отражают то, что произошло в реальности, но ей казалось, что в целом он нарисовал довольно точную картину. Слушая Мэтью, она даже почувствовала к нему что-то вроде сострадания.

— Нам обоим было очень тяжело, — сказала она.

— И нам, и Арлетт, — подтвердил Мэтью. — Пока не появилась ты, я не думал о том, любит ли она меня. Быть может, и сама она поняла это, только когда у нее появилась соперница. Я не знаю, была ли это любовь в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово, но… Арлетт считала, что у меня есть перед нею обязательства, и была не так уж не права. Я-то всегда казался себе человеком порядочным, но в той ситуации мое поведение трудно было назвать достойным. Я обманул и тебя, и ее — да и себя самого, если на то пошло. Я любил тебя, но остался с Арлетт. Кроме того, мне до сих пор кажется, что многое могло сложиться иначе, если бы меня в очередной раз не включили в состав кабинета. Но остаться на посту министра и все время опасаться, как бы правда о наших отношениях не выплыла наружу, — это было просто немыслимо! Я мог не бояться скандала, окажись на твоем месте другая, не столь известная женщина. Во Франции на подобные вещи смотрят сквозь пальцы: многие члены правительства и высокопоставленные политики имели любовниц, и в большинстве случаев это сходило им с рук, но тебя хорошо знали не только в Америке. Если бы о нашей связи стало известно, и на твоей, и на моей карьере можно было бы ставить крест, и Арлетт умело на этом сыграла.

— О да, она отлично воспользовалась ситуацией! — проговорила Кэрол неожиданно жестким тоном. — Твоя жена грозилась позвонить на студию и все рассказать о наших отношениях или сообщить о нас в прессе. А тебе она сказала, что покончит с собой.

Воспоминание нахлынуло так внезапно, что Кэрол даже не успела подумать о том, что Мэтью, возможно, неприятно об этом слышать. Он действительно был смущен и долго молчал.

— Во Франции это не редкость, — проговорил он наконец. — Наши женщины более импульсивны, чем американки. Они могут угрожать самоубийством, если речь идет о сердечных делах…

— Словом, твоя жена обставила нас обоих, — подвела итог Кэрол, и Мэтью невесело рассмеялся.

— Можно сказать и так. Впрочем, меня удерживал возле Арлетт не только страх за себя или за нее. Был еще один больной вопрос — наши дети. Если бы я ушел из семьи, они прекратили бы все отношения со мной. Мне сказал это мой старший сын, которого она сделала, так сказать, полномочным представителем семьи. Это был умный ход Арлетт, но я ее не виню. Я сам допустил ошибку, когда поверил, что Арлетт все же согласится на развод. Мы уже давно не любили друг друга, и я полагал, что у нее нет никаких особых причин и дальше цепляться за наш брак. К несчастью, моя наивность дорого обошлась и мне, и тебе. Я позволил себя обмануть и в свою очередь обманул тебя… — На этот раз Мэтью нашел в себе силы посмотреть Кэрол в глаза.

— Мы оба оказались в сложном положении, — сказала она великодушно.

— Да, — согласился Мэтью. — Мы оказались заложниками собственных чувств и собственных страхов. Особенно я. Я боялся бросить Арлетт, боялся за свою карьеру, боялся разлуки с детьми. Мне и в голову не приходило, что дети могут понять меня, что я тоже им небезразличен. Что касалось остального, то оно не стоило и твоего мизинца. Впрочем, это я понял много позднее, но тогда мне казалось…

Слушая его, Кэрол с грустью подумала, что та, давняя ситуация была вовсе не тупиковой. У Мэтью был выбор, может быть, нелегкий, но все-таки был. И когда он принял свое решение, она приняла свое. Вернувшись в Штаты, Кэрол не раз спрашивала себя, правильно ли она поступила, порвав с Мэтью. Быть может, думала она, ей удалось бы что-то изменить, если бы она осталась. Кэрол даже начала склоняться к мысли, что слишком быстро отступила, хотя двух с половиной лет, которые они с Мэтью прожили вместе, было больше чем достаточно, чтобы он исполнил свои обещания. Только знакомство с Шоном положило конец ее сомнениям. Она вышла за него замуж и приказала себе никогда больше не думать о прошлом и не гадать, что было бы, если бы… И все же сейчас, когда Мэтью подтвердил, что пятнадцать лет назад она была права, это успокоило Кэрол. Как видно, ее сомнения скрывались не в памяти, а где-то гораздо глубже — в подсознании или, может быть, в душе, в сердце, зато теперь с ее плеч как будто свалился тяжкий груз. Теперь Кэрол твердо знала, что она поступила правильно. В какой-то момент она даже подумала о том, не был ли взрыв в тоннеле своеобразным подарком судьбы, благодаря которому она наконец сумела узнать всю правду о себе и о своем прошлом. И Мэтью, и Джейсон, и Энтони с Хлоей приходили к ней из тех далеких лет и распахивали перед нею свои сердца и души. Если бы Кэрол была здорова, если бы не подверглась смертельной опасности, она, наверное, никогда бы этого не узнала, но взрыв многое изменил. Теперь она знала все, что ей было нужно, — и для книги, и для самой себя.

— Тебе пора отдохнуть, — сказал Мэтью, заметив, что усталость все сильнее туманит взгляд Кэрол. Визит полицейских, допрос и еще более продолжительный разговор о прошлом отняли у нее много сил, и теперь она с трудом боролась со сном. Но прежде чем уйти, Мэтью все же задал Кэрол вопрос, который не давал ему покоя с тех самых пор, как он впервые навестил ее в больнице. Раньше Мэтью не решался заговаривать с ней на эту тему, и только когда она полностью пришла в себя и вспомнила, что они когда-то значили друг для друга, он отважился произнести слова, от которых зависело так много.

— Скажи, Кэрол, может быть, тебе неприятно, что я снова вторгаюсь в твою жизнь и прихожу к тебе? — спросил Мэтью, заметно волнуясь. Он боялся услышать тот ответ, которого, как он полагал, заслуживает, хотя и был готов признать ее правоту.

Кэрол ответила не сразу, но не из кокетства и не из желания помучить его, а потому что почувствовала, насколько важен этот вопрос для них обоих. Она помнила, как сначала ей было не по себе в его присутствии, но сейчас ей было скорее приятно сознавать, что Мэтью рядом и что он непременно поможет, если возникнет такая необходимость. В ее представлении он превращался в некое подобие ангела-хранителя, готового укрыть ее своими крылами от любой опасности и утешить ласковым взглядом голубых, как ясное небо, глаз.

— Нет, мне приятно, — ответила она после паузы, которая показалась Мэтью бесконечной. — Мне нравится беседовать с тобой, только… только не нужно больше говорить о прошлом, хорошо?

Кэрол знала уже достаточно и вовсе не была уверена, что ей действительно необходимо знать все. В прошлом было слишком много боли — столько, что она чувствовала ее и сейчас.

— Мне бы хотелось, чтобы мы стали друзьями, — добавила она, и Мэтью послушно кивнул. Ему хотелось большего, но он боялся растревожить Кэрол, которая еще не была готова к волнениям после пережитого. Их роман закончился слишком давно, и не исключено было, что Мэтью безнадежно опоздал. Правда, теперь Кэрол снова была рядом, и — как она и сказала — они могли бы стать друзьями. И хотя Мэтью это вряд ли бы удовлетворило, попытаться все же стоило.

— Тогда, если разрешишь, я приду к тебе завтра, — пообещал он и поднялся. С высоты его роста Кэрол, лежащая под белым больничным одеялом, казалась особенно хрупкой, и он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. Глаза Кэрол закрывались сами собой, но она все же успела прошептать:

— До свидания, Мэтью. И… спасибо.

Потом она улыбнулась спокойной, безмятежной улыбкой и заснула, и Мэтью, глядя на прекрасное лицо Кэрол, подумал, что никогда еще не любил ее так сильно, как сейчас.

Глава 14

К вечеру к Кэрол приехала Стиви. Через плечо у нее была переброшена дорожная сумка. Страшно коверкая французские слова, Стиви объяснила дежурной сестре, что намерена остаться на ночь, и попросила поставить в палате раскладушку.

Кэрол проснулась почти перед самым приходом Стиви. После разговора с Мэтью она проспала несколько часов и чувствовала себя вполне отдохнувшей.

— Ну вот, теперь я всегда буду рядом, — заявила Стиви, ставя сумку на пол. Она еще немного подкашливала, но врач в отеле сказал, что для окружающих она не представляет опасности.

— Ну, что ты натворила, что тебя стерегут такие молодцы? — спросила Стиви, имея в виду охранников, которые дежурили в коридоре. Чтобы попасть в палату, Стиви пришлось предъявить свой загранпаспорт и подписанный главврачом пропуск. Впрочем, эти строгости ее скорее порадовали, хотя Стиви и позволила себе поворчать по поводу «бюрократизма» французов. Правда, выставленные напоказ автоматы охранников поначалу ее напугали, но потом Стиви решила, что демонстрация силы в данном случае вполне оправдана и что любой потенциальный террорист трижды подумает, прежде чем отважится на рискованный шаг.

— Сегодня ко мне приходили следователи, — ответила Кэрол. — Я рассказала им о том, что видела в тоннеле, и они решили, что мне необходима охрана. Просто на всякий случай, — добавила она, увидев, как вы тянулось лицо Стиви. — Они уверены, что террористы тоже погибли во время взрыва и мне ничто не грозит. И Мэтью тоже так думает.

— Мэтью? — Стиви пытливо взглянула на нее, и Кэрол смущенно улыбнулась.

— Он пришел вместе с полицейскими, а когда они закончили, — остался еще ненадолго, чтобы… чтобы кое-что мне объяснить.

— Я вот все думаю, — задумчиво проговорила Стиви, — можно мне начинать волноваться или погодить немного?

— А зачем тебе волноваться? — спросила Кэрол с самым невинным видом. — Все это было слишком давно, я тогда была моложе, чем ты сейчас. И я, и он понимаем, что с тех пор многое изменилось. В конце концов мы решили, что будем друзьями — или хотя бы попытаемся ими стать. По-моему, он не очень счастлив.

В Мэтью, как и прежде, пылал скрытый огонь, который Кэрол помнила еще по дням их совместной жизни, но теперь в его глазах поселилась такая глубокая печаль, какую до этого она видела только раз — когда погибла его дочь.

— И вообще, — добавила она поспешно, — скоро я вернусь домой, и все пойдет по-старому. Просто мне хотелось, чтобы демоны прошлого больше не беспокоили меня, а лучший способ добиться этого — подружиться с ними. Это лишает их силы.

— Я не уверена, что этого мужчину что-то может лишить силы, — сказала Стиви. — Он врывается в больницу словно ураган, и все тут же встают по стойке «смирно».

— Когда-то он занимал очень высокое положение, и многие до сих пор с ним считаются. Это Мэтью позвонил министру внутренних дел и попросил выделить мне охрану понадежнее.

— Ну, против этого я не возражаю. Мне только не нравится, что его визиты каждый раз тебя расстраивают, — сказала Стиви. Она очень не хотела, чтобы кто-то или что-то огорчало Кэрол — лишняя нагрузка на нервную систему была Кэрол ни к чему. Правда, пока выздоровление шло успешно, однако любая эмоциональная встряска — такая, как внезапное появление на горизонте бывшего любовника, — могла отбросить Кэрол назад. Самому Мэтью Стиви нисколько не сочувствовала; у него был шанс, считала она, но он сам все испортил.

— Они меня нисколько не расстраивают. То, что было у нас, осталось в прошлом, мои воспоминания, может, и нерадостные, но сам Мэтью — просто прелесть. Представляешь, он даже попросил у меня разрешения прийти еще раз! — сказала Кэрол. Эта просьба и в самом деле приятно ее удивила. Мэтью имел все основания полагать, что на правах старого знакомого имеет право навещать ее в любой день, однако все же счел нужным соблюсти правила вежливости.

— И ты разрешила? — поинтересовалась Стиви. Сама она по-прежнему не доверяла Мэтью, считая его волком, который влез в овечью шкуру, чтобы завоевать доверие Кэрол. Особенно не нравился ей его взгляд — немигающий, уверенный, пронзительный. Но Кэрол, казалось, этого не замечала. Просто она знала Мэтью, вернее — знала когда-то.

— Да. — Кэрол кивнула. — Я думаю, теперь мы с ним можем стать друзьями. Мэтью, помимо всего прочего, очень интересный человек. И сильная личность.

— Сталин и Гитлер тоже были сильными личности ми, — не удержалась Стиви. — Не знаю, почему я так решила, но мне кажется, если этот тип чего-то захочет, он ни перед чем не остановится.

— Так и есть, вернее — было. Но сейчас все изменилось. Мы изменились. Мэтью уже немолод, да и я тоже. Что было, то ушло.

— Ну, я бы на твоем месте не была так уверена. Как говорится — старая любовь не ржавеет, — возразила Стиви, но Кэрол упрямо покачала головой. Она знала, что их любовь умерла. Да, она думала о Мэтью даже после того, как они расстались; она продолжала любить его, и только встреча с Шоном освободила Кэрол от этого чувства.

Пока Кэрол пыталась разобраться в своих чувствах и воспоминаниях, медсестра и один из санитаров принесли и установили в палате вторую кровать, и Стиви, усевшись на нее, стала разбирать свою сумку.

— Устроим ночной девичник, — сказала она, надевая пижаму. Только теперь Стиви успокоилась — теперь она может быть рядом с Кэрол и днем, и ночью. К тому же Стиви обещала Джейсону позаботиться о подруге. Вчерашнее происшествие привело его в ужас, он несколько раз звонил Стиви. Дети тоже переживали за мать, но, узнав, что с сегодняшнего дня ее будут охранять спецназ и Стиви, немного успокоились.

Кэрол было приятно сознавать, что о ней заботятся ее близкие. Стиви удалось уговорить дежурную сиделку пойти спать в комнату для персонала, так что им никто не мешал. В эту ночь они долго болтали и хихикали, точно две школьницы, и Кэрол сказала:

— Я так рада, что ты здесь. Теперь хоть есть с кем поговорить откровенно.

— Да и я в «Ритце» чувствовала себя довольно одиноко, — призналась Стиви. — Я даже начала скучать по Алану — вот до чего я дошла! Знаешь, он часто мне звонит, и я заметила, что теперь, когда я уехала, он наконец начал рассуждать как нормальный взрослый мужчина, а не как эгоистичный подросток. Давно пора — в прошлом месяце ему стукнуло сорок. Что ж, лучше поздно, чем никогда… — В последнее время Алан все чаще и чаще заговаривал о женитьбе и даже пытался строить планы на будущее. Очевидно, затянувшееся отсутствие Стиви подействовало на него благотворно. — Представляешь, он пригласил меня на Рождество домой к его родителям! Раньше мы всегда встречали праздники порознь, потому что и он, и я считали себя слишком независимыми, но теперь что-то изменилось. Налицо определенный сдвиг, вот только к чему мы движемся? Точнее — он движется; меня-то все устраивает…

Стиви и вправду нервничала, когда Алан пытался втянуть ее в разговор о будущем.

— А что бы ты сделала, если бы все-таки вышла за него замуж? — осторожно спросила Кэрол. В палате горел только ночник на ее тумбочке, и этот мягкий полумрак располагал к откровенному разговору. Они и раньше почти ничего не скрывали друг от друга, однако некоторые темы по обоюдному молчаливому согласию считались у них запретными. До сегодняшнего дня, вернее — до сегодняшней ночи, Кэрол не задавала подруге подобных вопросов, и сейчас она с интересом ждала ответа.

— Покончила бы с собой, — без раздумий ответила Стиви и рассмеялась, но тут же посерьезнела. — Что бы я сделала? — повторила она задумчиво. — Даже не знаю… Наверное, ничего, я терпеть не могу что-то менять. Моя квартира меня вполне устраивает. Правда, Алану не нравится моя мебель, а мне без разницы. Конечно, можно было бы переклеить обои в гостиной… и завести собаку.

Стиви казалось, что замужество само по себе вряд ли может заметно повлиять на ее привычный образ жизни. Другое дело, что Алан мог вообразить, будто с заключением брака у него появятся какие-то права на нее, а этого бы Стиви не потерпела. Нынешнее положение дел ее вполне устраивало.

— Я имела в виду не твою квартиру, а твою работу, — рассмеялась Кэрол.

— А при чем тут моя работа? — насторожилась Стиви. — Какое она имеет отношение к браку? Вот если бы я выходила замуж за тебя, я бы к тебе переехала, а так…

— Но ведь ты часто задерживаешься у меня, к тому же каждый раз, когда я куда-нибудь уезжаю, тебе приходится меня сопровождать, — объяснила Кэрол. — А вдруг меня опять занесет в какой-нибудь взрывоопасный тоннель? В этом случае ты рискуешь снова застрять в Париже или в любом другом городе на неопределенный срок. Разве Алану это понравится?

— Ах вот ты о чем!.. Черт… Даже не знаю. Никогда об этом не думала. Впрочем, мне кажется — я скорее брошу Алана, чем свою работу. Да, именно так! — воскликнула Стиви, приподнимаясь на локте. — Если моя работа ему не нравится, пусть проваливает! Я не брошу свою работу. Ни за что и никогда. Если ты решишь меня уволить, тебе придется сначала меня убить!

Кэрол было лестно слышать эти слова, сказанные — она не сомневалась — от всего сердца и со всей искренностью. Но ведь ситуация могла измениться, и это ее тревожило. Кроме того, она всегда переживала за Стиви; в частности, ей хотелось, чтобы у ее секретарши и подруги была счастливая жизнь, а не только хорошая работа.

— Ну а как Алан относится к твоей работе сейчас? Он когда-нибудь выражал свое недовольство тем, что иногда тебе приходится работать круглыми сутками или сопровождать меня на съемки?

— Пусть только попробует! — воинственно воскликнула Стиви. — Иногда, правда, он принимается ворчать, но я не обращаю на это внимания. Все мужчины такие собственники! Вот пусть и найдет себе женщину попокладистее. Впрочем, Алан и сам много работает. В командировках он бывает еще чаще меня; правда, ему редко приходится покидать пределы Калифорнии, тогда как я езжу с тобой по всему миру, но это не так уж и важно. Главное, за все время нашего знакомства он ни разу мне не изменил, хотя, я думаю, в молодости он был большим бабником. Насколько мне известно, я — первая женщина, с которой он живет достаточно долго. И до сегодняшнего дня у нас все было в полном порядке. Спрашивается, зачем чинить то, что еще не сломалось?

— А он предлагал тебе выйти за него замуж?

— Нет, и слава богу, что не предлагал. Я боюсь только, что, если я задержусь в Париже еще на недельку, этого не миновать. Раньше Алан даже не заговаривал о браке, но теперь он упоминает об этом чуть не в каждом нашем разговоре. Раза два он даже сказал, что, по его мнению, нам стоило бы зарегистрировать наши отношения, но конкретного предложения он мне не делал. Должно быть, он знает — я бы здорово разозлилась, если бы услышала от него что-то подобное. И все равно в последнее время Алану явно кажется, что нам обоим пора остепениться и жить как все нормальные люди. Это у него что-то вроде кризиса среднего возраста, а мне противно даже думать о том, чтобы делать что-то только ради того, чтобы быть как все. В конце концов, мы еще не настолько старые!

— До старости вам далеко, — утешила ее Кэрол. — И все равно это очень хорошо, что Алан чувствует свою ответственность. Я бы очень расстроилась, если бы он продолжал «срывать цветы удовольствия», не думая ни о тебе, ни о будущем… Так ты будешь с ним на Рождество?

— Наверное, да, хотя его мать — настоящая брюзга. Ей все кажется, будто для ее единственного сыночка я слишком рослая и слишком старая. Зато его отец очень милый пожилой джентльмен, да и сестры Алана мне нравятся. Они, во всяком случае, умные — впрочем, как и Алан.

Последние слова Стиви показались Кэрол обнадеживающими. Поставив напротив них мысленную галочку, она подумала, что ее подруга, возможно, относится к Алану гораздо лучше, чем говорит. Потом Кэрол напомнила себе, что завтра надо будет позвонить Хлое и предложить ей приехать на Рождество на несколько дней раньше. Им обеим было бы и приятно, и полезно побыть вдвоем хотя бы несколько дней.

Еще некоторое время Кэрол лежала молча, размышляя о том, что сказал ей Мэтью о Хлое, — о том, каким капризным, эгоистичным и требовательным ребенком она была. При этом он, похоже, даже приуменьшил ее недостатки, чтобы не слишком расстраивать Кэрол, зато теперь она почувствовала, что лежащее на ее плечах бремя вины стало не таким тяжелым. Несмотря на это, Кэрол решила попытаться компенсировать дочери то, чего, как ей казалось, та недополучила в детстве. От этого никто из них ничего бы не потерял, а выиграть могли обе.

Кэрол уже почти спала, когда Стиви задала ей еще один вопрос, на какой можно отважиться только в темноте, когда не видишь собеседника, но знаешь, что он ответит тебе искренне и с полным доверием. Кэрол, однако, вопрос Стиви застал врасплох.

— Скажи, ты все еще влюблена в Мэтью? — проговорила она, и Кэрол надолго задумалась. Она понимала, что этот вопрос серьезно занимает подругу, но она и сама еще не знала, что ответить. В конце концов она произнесла слова, которые, как ей казалось, отражали сложившуюся ситуацию наиболее точно.

— Я не знаю, — сказала Кэрол и вздохнула.

— Но ты, надеюсь, не собираешься переезжать в Париж? — снова спросила Стиви, которая очень боялась потерять любимую работу. К ее огромному облегчению, на этот раз Кэрол ответила без колебаний:

— Не собираюсь. Во всяком случае, не ради мужчины. И вообще, с какой стати я должна куда-то переезжать? Мне нравится Лос-Анджелес, нравится моя жизнь, и я не собираюсь ее менять.

Даже теперь, когда Энтони и Хлоя покинули дом, Кэрол продолжала любить его, своих друзей и теплый калифорнийский климат. Сырые серые парижские зимы перестали ей нравиться, хотя она по-прежнему считала этот город одним из самых красивых в мире. Кроме того, когда-то она уже жила в Париже. Нет, никуда она переезжать не будет!

Она так и сказала Стиви, и вскоре после этого обе женщины заснули, успокоенные тем, что ничто в их жизнях не изменится. Будущее представлялось им именно таким, каким они желали его видеть, — ясным, определенным, избавленным от разного рода переживаний и сюрпризов.

Когда на следующее утро Кэрол проснулась, Стиви уже встала, оделась и куда-то ушла. Сиделки тоже не было, и спросить, куда отправилась ее подруга, Кэрол было не у кого. Ее одиночество, впрочем, продолжалось недолго. Не успела она умыться и привести себя в порядок, как в палату вошли сиделка, которая принесла поднос с завтраком, и врач-невропатолог. Остановившись у кровати Кэрол, врач приветливо улыбнулась. Весь медперсонал отделения считал Кэрол главной пациенткой, и не потому, что она была знаменита, а потому, что поправлялась она гораздо быстрее, чем прогнозировали специалисты. Врач так и сказала Стиви, которая появилась в палате минуту спустя, и та кивнула в знак согласия. Стиви совершенно искренне гордилась успехами, которые сделала Кэрол за последнее время, ей и в голову не приходило, что в этом есть и ее заслуга.

Сама Кэрол, однако, считала, что до полного выздоровления ей еще далеко. Отвечая на вопрос врача, она принялась перечислять вещи, которые ей до сих пор не удалось вспомнить.

— Я забыла свой адрес и номер телефона, — сказала Кэрол. — Еще я забыла, как выглядит снаружи мой дом. Кухню, кабинет, спальню и сад я помню, а вот сам дом мне никак не удается себе представить; я знаю только, что он довольно большой. Еще у меня наверняка была экономка, но как ее звали, я тоже забыла. Кроме того, я никак не могу вспомнить лицо отца, хотя его голос я слышу словно наяву. В Лос-Анджелесе у меня было много друзей и знакомых, но сейчас я бы вряд ли их узнала. А еще я мало что помню о двух своих замужествах, особенно о последнем… — Это был очень длинный список, и врач, слушая его, невольно улыбнулась.

— Ну, насчет замужества еще неизвестно, что лучше — помнить или не помнить. Я, например, предпочла бы забыть оба своих брака. Это был сущий кошмар, — пошутила она, и Кэрол улыбнулась. — Вот что я скажу вам, — продолжала врач уже серьезным тоном. — В вашем положении самое главное — терпение. Прежде чем ваша память полностью восстановится, может пройти и несколько месяцев, и несколько лет. Что-то, вероятно, вы не сможете вспомнить никогда, но это будут, скорее всего, какие-то мелочи, которые порой забывают и совершенно здоровые люди. Попросите друзей побольше рассказывать вам о вашем прошлом, смотрите старые фотографии, перечитывайте письма — это поможет подстегнуть вашу память. Ваши дети тоже смогут вам кое-что, рассказать. После взрыва и удара о стену в вашем мозге нарушилось кровоснабжение, и многие нейронные связи были повреждены. Теперь они восстановились, но мозг нужно снова заставить работать. Это как в кино: когда в проекторе рвется пленка, необходимо время, чтобы снова заправить ее в механизм, однако и после этого изображение некоторое время прыгает и дергается, а звук «плывет». Так будет и у вас, но, если вы станете свистеть и швыряться попкорном в экран, это ни к чему хорошему не приведет. Вам нужно набраться терпения, и постепенно все нормализуется. С другой стороны, чем больше вы будете нервничать, тем труднее и продолжительнее будет ваш путь к окончательному выздоровлению.

— А я смогу снова водить машину? — поинтересовалась Кэрол. Ее моторика и координация движений значительно улучшились, но были еще далеки от идеала, хотя физиотерапевтические процедуры давали нужный эффект. Временами у Кэрол начинала кружиться голова, порой подгибались колени, и тогда ей приходилось хвататься за что попало, чтобы удержаться на ногах.

— Со временем необходимые навыки непременно вернутся. Помните, однако, что даже здоровые люди, которые садятся за руль после долгого перерыва, совершают порой грубые ошибки. То же самое относится и к остальным приборам и механизмам, которые окружают нас в быту, — к тостеру, кофеварке, посудомоечной машине и прочим. Раньше вы пользовались ими автоматически, не задумываясь, но теперь вам, вероятно, придется кое-чему учиться заново. Мозг в этом отношении похож на компьютер — прежде чем на нем работать, нужно установить на жесткий диск необходимые программы. Лично я считаю, что все ваши программы никуда не делись, так что уже через полгода вы не будете ощущать никаких последствий вашей травмы. И все же после того как вы вернетесь к себе в Калифорнию, вы должны регулярно посещать специалиста. Я собиралась порекомендовать вам и логопеда, но, похоже, он вам уже не нужен.

Действительно, Кэрол прекратила занятия с логопедом и с легкостью пользовалась всем своим словарным запасом, хотя сначала ей было трудно вспомнить даже самые простые слова.

— В Лос-Анджелесе есть отличный специалист-невропатолог, — продолжала врач. — Я дам вам его координаты; если захотите, можете наблюдаться у него. Как только вы вернетесь домой, мы перешлем, ему все данные из вашей медицинской карты, результаты МРТ и анализов. В первое время я бы рекомендовала показываться специалисту каждые две недели, но окончательное решение примет, конечно, ваш новый невропатолог. Впрочем, если все будет нормально, вы сможете проходить осмотры раз в месяц или даже реже. Но если у вас вдруг начнутся головные боли, не мешкайте и не ждите очередного приема — обращайтесь к врачу немедленно. То же самое относится к любым нарушениям координации движений и к проблемам с равновесием. Я, правда, ничего подобного не ожидаю, но это возможно. Сегодня мы сделаем вам еще одну томограмму мозга. Пока же могу сказать только одно: я очень довольна вашим прогрессом. Откровенно говоря, я еще никогда не видела ничего подобного. Вы просто медицинский феномен, Кэрол: вы так быстро оправились после тяжелой травмы, что хоть сейчас заноси вас в Книгу рекордов Гиннесса!

Врач пыталась шутить, но веселого на самом деле было мало. Из множества людей, пострадавших во время взрыва, только Кэрол поправлялась невиданно быстрыми темпами. У остальных дела обстояли гораздо хуже, а несколько человек умерло, в основном — от ожогов и тяжелых внутренних повреждений. Кэрол в этом отношении крупно повезло: гипс с руки сняли, сломанная кость благополучно срослась, а ожог не оставил на коже даже красноты. Что касалось шрама на скуле, то Кэрол успела к нему привыкнуть, к тому же он побледнел и почти не бросался в глаза. Ее красоты он почти не портил, напротив, небольшой розоватый рубец даже сделал лицо Кэрол более индивидуальным, запоминающимся, однако именно поэтому она не могла оставить все, как есть. Кэрол понимала, что, если она решит продолжить карьеру киноактрисы, шрам придется либо гримировать, либо убирать хирургическим путем. Как именно она поступит, Кэрол не знала, поэтому решила пока об этом не думать. В больнице, сама того не подозревая, Кэрол завоевала уважение сестер и врачей, которые не ожидали от всемирно известной американской кинозвезды отсутствия тщеславия и повышенного внимания к собственной внешности.

— Что касается вашего возвращения домой, — добавила врач, — то я бы советовала подождать еще немного. Ваши дела обстоят настолько хорошо, что выписать вас мы можем хоть завтра, однако длительный перелет представляет собой фактор риска, которого лучше избежать. Я знаю — вам не терпится оказаться дома, и все же я была бы очень довольна, если бы вы отложили полет числа до двадцатого — двадцать первого. К Рождеству, если не будет осложнений, вы в любом случае окажетесь в Лос-Анджелесе, но только пусть это будет не за неделю до праздников, а хотя бы за день-два, хорошо?

Слушая врача, Кэрол едва удержалась, чтобы не расплакаться. Ей даже показалось, что в этом году она вообще может не вернуться домой. А ведь у нее были такие грандиозные планы на нынешнее Рождество, обещавшее стать особенным. Впервые она собиралась провести праздники с детьми и с Джексоном. Они уже много лет не встречали Рождество вместе; дети были очень рады, что на этот раз их отец тоже приедет, но теперь все могло сорваться.

— Когда я смогу вернуться в отель? — спросила Кэрол, справившись с огорчением. Она уже так привыкла к больничной палате, что даже переезд в отель пугал ее, и все же последние несколько дней в Париже Кэрол хотелось провести в «Ритце». Больница готова была выделить ей постоянную сиделку, так что без медицинской помощи она бы в любом случае не осталась.

— Посмотрим, что покажет сегодняшняя томограмма, — ответила врач. — Если все в порядке, я думаю, мы сможем выписать вас завтра или послезавтра, как я и говорила.

Услышав эти слова, Кэрол приободрилась. Похоже, она зря волновалась. Если с ней все будет в порядке, остальные вопросы будет легко решить. Охранники, которых по настоянию Мэтью поставили у ее палаты, переберутся в «Ритц» вместе с ней. Служба безопасности отеля тоже будет начеку, так что в этом отношении Кэрол ничего не теряла, а, напротив, приобретала. Нужно будет только попросить Стиви, чтобы она все организовала.

— У меня есть к вам предложение, Кэрол, — проговорила врач. — Что вы скажете, если я попрошу одного из наших интернов-невропатологов сопровождать вас, когда вы полетите домой? Это молодой, прекрасно подготовленный специалист, к тому же работа в нашей больнице дала ему необходимый опыт. Он сможет наблюдать вас во время перелета — для этого его квалификации будет достаточно, да и вам спокойнее: перепады давления во время взлета и посадки могут вызвать у вас неприятные ощущения. Я, правда, думаю, что это маловероятно, но осторожность не помешает.

Кэрол эта идея пришлась по душе, да и Стиви, которая внимательно прислушивалась к разговору, одобрительно кивнула. Предстоящий многочасовой перелет и ее тревожил, и она была рада, что с Кэрол полетит врач.

— Что ж, я не против, — ответила Кэрол.

— Вот и отлично! — сказала врач. — Наш молодой невропатолог, мне кажется, тоже не будет возражать У него в Лос-Анджелесе живет сестра, которую ему дан но хотелось навестить.

— Это просто замечательно, — проговорила Стиви, не скрывая своего облегчения. Ей становилось не по себе каждый раз, когда она думала о том, что во время полета с Кэрол может что-нибудь случиться, а она не сумеет ей помочь. Предложение врача пришлось очень кстати — лететь предстояло одиннадцать с лишним часов, и Стиви просто не представляла, что она будет делать, если ее подруге вдруг станет плохо. Они уже обсуждали этот вопрос, и Кэрол сказала, что врач может оказаться среди пассажиров, но Стиви не хотела полагаться на случай. Чтобы создать для Кэрол наилучшие условия, она даже предлагала зафрахтовать частный самолет, но Кэрол эта идея не понравилась. Она считала себя вполне окрепшей и не видела в этом никакой необходимости. «Я уже давно ходячая больная, — решительно заявила Кэрол. — Так что закажи-ка нам обеим билеты на рейс «Эр Франс», и больше не будем к этому возвращаться». Несмотря на это, она все же немного волновалась, но теперь, когда выяснилось, что с ними полетит специалист-невропатолог, ее сомнения рассеялись окончательно. Кэрол была уверена, что перелет пройдет нормально и все будет хорошо.

— Значит, договорились, — подвела итог врач. — Когда будут готовы результаты сегодняшних исследований, я вам сообщу. Можете потихоньку собирать вещи. Думаю, уже завтра вы будете пить шампанское в «Ритце». Она, разумеется, шутила. Кэрол давно предупредили, что на протяжении как минимум полугода ей нельзя ни курить, ни употреблять алкоголь. Ее, впрочем, это не огорчило, поскольку она никогда не курила, а вино пила крайне редко и то в умеренных количествах. После того как врач ушла, Кэрол встала с постели и приняла душ. Стиви помогла ей вымыть и высушить голову, а потом расчесала волосы. Завязывая их на затылке в привычный «конский хвост», Кэрол задержалась у зеркала, разглядывая шрам на скуле. Чуть ли не впервые за все время она задумалась о том, как он выглядит.

— Не самое подходящее украшение для женщины, и тем более — киноактрисы, — заметила она.

— За такой эффектный шрам любой мужчина мог бы отдать несколько лет жизни, — прокомментировала Стиви. — Но тебе он, конечно, ни к чему. Впрочем, я думаю, его можно будет без труда скрыть под макияжем. А то и вовсе удалить.

— Я буду носить его как знак доблести, — мрачно пошутила Кэрол, отходя от зеркала. Несмотря ни на что, ей было страшновато покидать уютную и безопасную больничную палату, и после непродолжительных колебаний она призналась Стиви в своем страхе. «Наверное, так чувствует себя младенец, когда покидает материнскую утробу», — сказала Кэрол и еще раз попросила Стиви выбрать самую опытную сиделку, которая могла бы ухаживать за ней в отеле.

Вернувшись в палату, Кэрол с аппетитом позавтракала, а потом позвонила Хлое, чтобы сообщить, что завтра или послезавтра она переберется в отель и что к Рождеству рассчитывает быть в Лос-Анджелесе. В том, что сегодняшние результаты компьютерной томографии будут как минимум не хуже, чем предыдущие, Кэрол была уверена. Она чувствовала себя великолепно, и никаких оснований для беспокойства у нее не было.

— Я вот что хотела тебе предложить, — сказала она дочери. — Если хочешь, можешь приехать не к самому Рождеству, а на пару дней раньше. Побудем вдвоем, украсим елку, пробежимся по магазинам. Как ты на это смотришь?.. Я ничего себе не покупала, наверное, с тех пор как уехала из Лос-Анджелеса в Париж, представляешь? Кроме того, у меня есть еще одна идея. Что, если мы куда-нибудь съездим весной? Только мы вдвоем — ты и я?.. — Эту идею Кэрол вынашивала уже давно, и с каждым днем она нравилась ей все больше. — Скажи, где бы тебе хотелось побывать?

— Вдвоем? — удивленно переспросила Хлоя.

— Конечно. А что тут такого?.. — Кэрол улыбнулась Стиви, которая молча показывала ей поднятые большие пальцы. — Мне кажется, в свое время я несколько пренебрегала своими материнскими обязанностями, и теперь мне хочется наверстать упущенное. Ну так как? Что скажешь?

— Я… я ужасно рада!.. По правде говоря, я не думала, что ты когда-нибудь… — Хлоя не договорила, но в ее голосе звучало восхищение, которое сказало Кэрол больше, чем любые слова.

— Мне это нужно даже больше, чем тебе, — сказала она негромко. — Так что если сумеешь выкроить время…

Тут она вспомнила слова Мэтью, который назвал Хлою эгоистичной, капризной и требовательной. Но даже если в детстве Хлоя действительно была такой, рассуждала Кэрол, почему теперь не дать ей то, что ей было нужно? Ведь все люди отличаются друг от друга, и Хлоя, возможно, нуждалась в материнском внимании и любви больше, чем другие дети. Теперь времени у Кэрол было достаточно, и она могла позволить себе потратить его на то, что не успела сделать когда-то. Для чего вообще нужны матери, если не для заботы о собственных детях? Да, ее старший сын рос самостоятельным и самодостаточным и не особенно нуждался в материнской опеке. А вот Хлое она была необходима, и дело тут вовсе не в капризах. Просто Энтони и Хлоя были разными, и по-разному она должна была к ним относиться. Кэрол, впрочем, собиралась провести какое-то время и с сыном, чтобы поделиться с ним величайшим сокровищем, которое едва не потеряла, — собственной жизнью. Ничего, что Хлоя и Энтони выросли — они оставались ее детьми, и Кэрол готова была дать им все, в чем они только могли нуждаться. И сделать это она собиралась не только потому, что чувствовала себя в чем-то виноватой перед ними. Она собиралась сделать это ради настоящего и ради будущего. Быть может, совсем скоро, размышляла Кэрол, у каждого из них появится своя семья, свои дети, свои заботы, а это значит, что у нее остался последний шанс побыть с ними.

— И не забудь подумать о том, куда мы с тобой отправимся, — добавила она оживленно. — Думаю, к вес не мне уже разрешат путешествовать, так что выбирай любое место на земном шаре.

Слова Кэрол вызвали у Стиви неподдельное восхищение. Ее подруга была поистине широкой и щедро и натурой. Близко знать и любить такую женщину было для Стиви большой радостью и большой честью.

— Послушай, мам… Как насчет Таити? — выпалила Хлоя. — Я могла бы взять отпуск в марте.

— Отличный выбор, — одобрила Кэрол. — На Таити я еще не бывала, насколько я помню. Впрочем, после того как мне отшибло память, я могу отправиться в любое Место — все равно оно будет казаться мне уди им тельным и новым.

Тут они обе рассмеялись, и Кэрол добавила:

— В общем, это мы решим при встрече. К двадцать первому декабря я рассчитываю быть дома, а ты, если сможешь, прилетай двадцать второго. Энтони и Джейсон приедут не раньше двадцать четвертого, так что два-три дня у нас будет. Это не так уж много, но для начала, я думаю, неплохо.

Но, говоря это, Кэрол знала, что Хлое придется много работать, в том числе и в уик-энды, чтобы наверстать время, которое она провела у нее в Париже. И в глубине души она опасалась, что дочь сумеет прилететь в Лос-Анджелес не раньше Рождественского сочельника. Сама же Кэрол еще не чувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы лететь к Хлое в Лондон. Оставшиеся дни ей хотелось использовать для подготовки к перелету в Лос-Анджелес, который — она понимала — будет не самым легким, даже несмотря на присутствие врача-невропатолога.

— Хорошо, мама, я постараюсь приехать двадцать второго, — ответила Хлоя. — И… спасибо тебе.

Последние слова она произнесла взволнованно, от души, и Кэрол это почувствовала. Хлоя оказалась в состоянии оценить ее усилия и готовность сделать первый шаг к полному и окончательному примирению. Л может, подумала Кэрол немного погодя, она и раньше стремилась установить с дочерью нормальные отношения, просто Хлоя не замечала этого или же была еще не готова это понять. Только теперь она прозрела и — самое главное — постаралась забыть старые обиды и протянуть руки матери. Одно это дорогого стоило, и Кэрол почувствовала себя счастливой.

— Когда я переберусь в отель, я тебе позвоню, — пообещала она. — Это будет завтра или в крайнем случае послезавтра.

— Хорошо, мама, я буду ждать, — ответила Хлоя.

Потом они пожелали друг другу всего доброго и попрощались. Кэрол дала отбой и сразу позвонила в Нью-Йорк Энтони. Он был на работе, а значит, очень занят, но, услышав голос матери, обрадовался. Кэрол рассказала ему о своих планах и напомнила, что ждет его у себя в Лос-Анджелесе на Рождество. Энтони ответил, что обязательно приедет, и спросил о Мэтью. На этот раз его голос звучал по-прежнему приветливо, но Кэрол знала, что это больная тема для сына. Каждый раз, когда они созванивались, Энтони непременно заговаривал о визитах «этого француза», как он называл Мэтью, и при этом с трудом старался не выдать своей неприязни к бывшему любовнику матери.

— Я ему не доверяю, мама, будь осторожна, — сказал Энтони. — Люди не меняются, особенно в таком возрасте. Я до сих пор помню, как перед нашим отъездом из Парижа ты плакала ночами напролет из-за него. В чем там у вас было дело, я точно не знаю, но уверен — он сделал тебе очень больно. И я не хочу, чтобы это повторилось. Уж лучше бы ты воссоединилась с папой, чем с ним.

Эти слова удивили Кэрол, ничего подобного она не ожидала. Энтони еще никогда не заговаривал с ней на эту тему, а она не чувствовала себя готовой ответить откровенностью на откровенность — главным образом потому, что ей не хотелось его разочаровывать. Ни его, ни Джейсона. Кэрол знала, что вернуться к бывшему мужу она не сможет ни при каких обстоятельствах. Эта часть ее жизни навсегда осталась в прошлом.

— Я не собираюсь воссоединяться с Мэтью, и у меня нет причин его опасаться, — спокойно сказала она. — Мы просто друзья.

— Этот француз тебе не друг, — проворчал сын. — Когда мы жили вместе, он обращался с тобой ужасно. Он ведь был женат, не так ли?

Его воспоминания о тех временах были довольно-таки расплывчатыми, но отрицательное отношение к Мэтью с годами не только не ослабло, но, похоже, даже усилилось. На протяжении прошедших полутора десятков лет Энтони питал свою неприязнь к «французу» не столько фактами, сколько домыслами, и в конце концов она превратилась в самую настоящую ненависть. Теперь он был готов буквально на все, лишь бы оградить мать от новых испытаний. Одного воспоминания о том, что пережила когда-то Кэрол, было достаточно, чтобы Энтони начинал злиться не на шутку. Он был уверен, что его мать достойна гораздо лучшей доли — не той, которая ожидала бы ее с Мэтью.

— Да, он был женат, — нехотя призналась Кэрол. Ей очень не хотелось оказаться в ситуации, когда придется защищать Мэтью, но сын не оставил ей другого выхода.

— Я так и думал! Почему же тогда он жил с нами? — Энтони помнил, что когда-то Мэтью проводил с Кэрол — и с ним тоже — довольно много времени. Сначала он даже полюбил «нового папу», но потом…

— Во Франции люди часто идут на подобные компромиссы, — попробовала объяснить Кэрол. — Здесь не осуждают мужчин, которые имеют и жену, и любовницу. Я, правда, не была в восторге от подобных «традиций», но большинство французов находят их приемлемыми. Здесь так принято испокон веков. Да, я хотела, чтобы Мэтью развелся, я просила его сделать это, но обстоятельства оказались против, нас. Как раз в то время у него погибла дочь, а жена пригрозила покончить с собой, если он бросит ее в этой тяжелой ситуации. В довершение всего Мэтью занимал высокий пост в правительстве, и развод мог стоить ему карьеры. Пресса, во всяком случае, не оставила бы без внимания уход министра из семьи при столь трагических обстоятельствах, а это грозило неприятностями не только ему, но и мне. Как ни дико это звучит, но самым разумным в данных обстоятельствах было поступить именно так, как сделали мы. Мэтью обещал, что в конце концов обязательно разведется и мы поженимся, и я думаю — он искренне верил в то, что говорил. Просто нам не повезло — удобный случай подать в отставку и начать бракоразводный процесс, не привлекая при этом излишнего внимания, так и не представился. Все это затянулось слишком надолго, и в конце концов я решила, что с меня хватит. Вот почему мы тогда уехали… — Кэрол вздохнула. — При других обстоятельствах я, вероятно, предпочла бы остаться, но мне не хотелось, чтобы мы — мы все — и дальше оставались в таком двусмысленном положении. Это было бы неправильно и несправедливо по отношению и ко мне, и к вам с Хлоей. Я слишком американка, и я не могла вечно оставаться чьей-то любовницей и вести тайную жизнь, словно я преступница, тогда как на самом деле я не совершила ничего дурного…

— А где теперь его жена? — осведомился Энтони.

— Она умерла в прошлом году.

— Понятно… — вздохнул Энтони. — Знаешь, мама, я буду очень огорчен, если ты снова свяжешься с этим субъектом. Ничего хорошего из этого не выйдет. Один раз он причинил тебе боль, как же можно доверят:, ему? — В голосе Энтони прозвучали совсем взрослые нотки, словно он был отцом, а Кэрол — ребенком, и она с удивлением спросила себя, когда это ее сын успел так вырасти.

— Я вовсе не собираюсь с ним «связываться», — сказала Кэрол, пытаясь успокоить Энтони. — Во всяком случае, прежние отношения между нами вряд ли возможны.

— Но такая вероятность все-таки существует, правда? Скажи честно, мам!

Это коротенькое «мам» согрело Кэрол, словно целебный бальзам. Оно все еще было для нее непривычным и новым, однако она явственно ощущала заключенные в нем любовь и заботу. Каждый раз, когда кто-то из детей называл ее «мамой», Кэрол чувствовала себя на седьмом небе.

— Я не знаю. Вряд ли. В конце концов, все это было слишком давно.

— Но он до сих пор в тебя влюблен. Это же видно невооруженным глазом!

— Даже если так, то влюблен он не в меня, а в свои воспоминания обо мне и о том, какой я была раньше. С тех пор прошло столько лет, мы оба постарели… — В голосе Кэрол прозвучали невеселые нотки. Слишком много всего случилось с ней за последнее время. За какой-нибудь месяц ей пришлось узнать, вспомнить и обдумать столько, сколько обычный человек узнаёт за целую жизнь.

— Ты вовсе не старая, — горячо возразил Энтони. — Просто я не хочу, чтобы ты страдала.

— Я тоже не хочу и вовсе не собираюсь возвращаться к тому, что давно закончилось.

Эти слова, похоже, немного успокоили Энтони.

— Я рад, что ты скоро будешь дома, — сказал он уже совсем другим тоном. — Только не позволяй ему слишком приближаться к тебе. И тогда все будет в порядке.

— Хорошо, не позволю. Можешь мне поверить, — сказала Кэрол с легкой усмешкой. Как бы сильно ни любил ее сын, какими бы искренними чувствами ни руководствовался, право принимать решения — как и право на свою собственную жизнь — все равно оставалось за ней.

— Я верю тебе, но не доверяю ему…

— Давай-ка не будем спешить с выводами, хорошо? Мэтью совсем не плохой человек, просто он оказался в очень сложной ситуации, с которой не справился. Его проблемы ударили и по мне, но в этом есть и моя вина. Мне надо было с самого начала отдавать отчет в своих действиях, но я была слишком молода — немногим старше, чем ты сейчас. Я должна была предвидеть, чем это может кончиться, но тогда я не учла, что Мэтью — француз, а французы редко разводятся. Так, во всяком случае, обстояли дела тогда, но и сейчас, по-моему, положение не сильно изменилось. Иметь любовницу или любовниц — французская национальная традиция.

— Отвратительная традиция, если хочешь знать мое мнение.

— Да, — согласилась Кэрол. — Но тогда я об этом не думала.

Они сменили тему, и Энтони сказал, что в Нью-Йорке идет снег. И Кэрол вспомнила, как много лет назад водила маленьких Энтони и Хлою на каток в Рокфеллеровский центр, где стояла огромная елка. Тогда тоже шел снег, и Хлоя, открыв рот, ловила языком белые хлопья. Кажется, это было последнее Рождество перед отъездом на съемки во Францию. И Джейсон тогда был с ними — в тот день он заехал за ней и детьми на каток, а потом повез в кафе, где все они ели мороженое. Сейчас Кэрол с грустью подумала, что это, наверное, были самые счастливые дни в ее жизни и что после этого она уже не знала настоящей, чистой радости.

— Одевайся теплее, — машинально сказала она, и Энтони рассмеялся.

— Обязательно, мама. Ты тоже будь осторожна. Смотри не простудись снова и постарайся не делать никаких глупостей, когда вернешься в отель.

— Каких, например? — поинтересовалась Кэрол.

— Ну откуда я знаю? Вот возьмешь и отправишься на танцы.

— На танцы? — озадаченно переспросила Кэрол. Совершенно неожиданно она обнаружила в своей памяти еще один провал, о котором даже не подозревала. — Разве я люблю танцы?

— О, ты всегда была от них просто без ума, да и танцевала ты божественно. Неужели ты забыла? Ну ничего, когда я приеду к тебе на Рождество, мы с тобой потанцуем, и ты сразу вспомнишь, как это здорово. А захочешь — можно съездить в клуб. Все просто ахнут, когда ты снова появишься на танцполе.

— Неплохой план… — проговорила Кэрол с сомнением. По правде говоря, для танцев она была еще слишком слаба, к тому же в самый неподходящий момент у нее могла закружиться голова. «Если я потеряю равновесие и грохнусь, вот тогда все действительно ахнут», — подумала Кэрол, расстроенная тем, что по-прежнему знает о себе далеко не все. Хорошо еще, что ей есть у кого спросить…

Они завершили разговор, но не успела Кэрол дать отбой, как ее телефон зазвонил. Это был Джейсон. Оказывается, он вошел в кабинет сына как раз в тот момент, когда Энтони заканчивал разговор, и поспешил перезвонить.

Кэрол была тронута.

— Говорят, у вас там, в Нью-Йорке, идет снег, — сказала она.

— Я бы сказал — валит. За последний час выпало четыре с половиной дюйма, и никакого просвета пока не видно. По прогнозам, к вечеру температура еще понизится, а снега выпадет до двух с половиной футов. Тебе повезло, что ты живешь в Лос-Анджелесе. Я слышал — сегодня там солнечно и тепло. Скорей бы уж Рождество, что ли…

— Мне тоже хочется, чтобы все мы как можно скорее собрались вместе, — сказала Кэрол с теплой улыбкой, которая в полной мере отражала то, что она чувствовала. — А я как раз вспомнила, как водила детей на каток в Рокфеллеровский центр и как потом мы все вместе ели мороженое. Это был замечательный день!

— Это поразительно, Кэрол! — отозвался Джейсон. — Ты помнишь вещи, которых даже я не помню. Обычно мы водили детей в Центральный парк, где можно было покататься на санках с горки. Они это просто обожали.

«Так же, как и карусели, пруд с игрушечными лодочками, зоопарк…» — подумала Кэрол. Любой перерыв между съемками она старалась использовать, чтобы побыть с Энтони и Хлоей, и сейчас ей пришло на ум, что Мэтью был прав и что она вовсе не была такой уж нерадивой матерью, как ей недавно представлялось. А ведь если верить Хлое, то выходило, будто она постоянно отсутствовала и бывала дома лишь наездами.

— Когда тебя выписывают? — спросил Джейсон.

— Обещали завтра или послезавтра. Сегодня мне скажут точно. Кстати, со мной в Лос-Анджелес полетит врач из больницы. Он будет за мной присматривать, — сообщила Кэрол, зная, что Джейсона новость обрадует.

— Это же просто замечательно! — воскликнул он. — Главное, чтобы ты не наделала глупостей до отъезда.

Я бы на твоем месте сидел в отеле и отъедался. Кстати, в «Ритце» замечательная выпечка.

— Моя врач сказала, что мне нужно больше ходить, — возразила Кэрол. — Я уже решила: если буду чувствовать себя нормально — пройдусь по магазинам и выберу вам подарки.

— И не вздумай, это ни к чему! — запротестовал Джейсон. — У нас уже есть замечательный подарок к Рождеству — ты!

Кэрол было очень приятно услышать эти слова, но, как она ни старалась, ей не удавалось отыскать в себе никаких романтических чувств к Джейсону. Кэрол относилась к нему с нежностью, как к родному, близкому человеку, но не более того. Да, он был отцом ее детей, человеком, которого она когда-то любила и с которым прожила в браке десять счастливых лет, но теперь чувства, которые Кэрол когда-то к нему питала, ушли, и ушли навсегда. Вернуться к прошлому невозможно, это она знала твердо. А как же Мэтью? Кэрол и сама еще не разобралась в том, что же она к нему испытывает. Порой ей становилось не по себе от одного его присутствия, хотя она не могла бы сказать, что именно ее смущает. С Джейсоном было иначе, рядом с ним она не испытывала волнения. С ним ей было тепло и уютно, словно в лучах нежаркого осеннего солнца в ее родном Миссисипи. Мэтью, напротив, представлялся Кэрол таинственным и сумрачным тропическим садом, куда она боялась заходить, потому что хорошо помнила не только его красоту, но и ранящие до крови шипы.

— Ну, до встречи в Лос-Анджелесе, — попрощался Джейсон и дал отбой. Через несколько минут дверь распахнулась, и в палату вошла врача Кэрол. — Томограмма у вас отличная, можете возвращаться домой, или, вернее, в отель. Сегодня я оформлю все выписки, а завтра утром мы с вами попрощаемся… — Ей было искренне жаль расставаться с Кэрол, но в то же время врач была очень рада за нее, вернувшуюся в буквальном смысле с того света.

А Кэрол была счастлива. Воодушевленная хорошей новостью, Стиви собрала и уложила ее вещи, а потом позвонила в отель и предупредила службу безопасности, что они возвращаются в «Ритц» завтра. Начальник службы порекомендовал ей подъехать к отелю со стороны рю Камбон, где находился запасной выход. Обычно эта дверь была закрыта, в этом случае ее откроют.

Все дело было в том, что репортеры все еще дежурили у парадных дверей отеля, выходящих на площадь Вандом, Кэрол же хотелось попасть к себе в номер, не вызывая ажиотажа. Рано или поздно какой-нибудь шустрый папарацци все равно ухитрится ее сфотографировать, однако Кэрол предпочла бы отдалить этот момент. Целый месяц она провела в больнице, и ей необходимо было освоиться во внебольничном пространстве. Стиви тоже считала, что ее подруге нужно окрепнуть, прежде чем на нее набросится пресса. «Кэрол Барбер покидает парижскую больницу» — это была настоящая сенсация, и они обе понимали, что скрыть это событие им не удастся. Такова была оборотная сторона известности, с которой Кэрол, впрочем, почти смирилась. Звезда не имела права на уединение. Живая или мертвая, здоровая или больная — знаменитость всегда принадлежала публике, и работа Стиви как раз и состояла в том, чтобы по мере возможности ограждать Кэрол от любопытных глаз. Врачи спасли ей жизнь, охрана в больнице и служба безопасности отеля защищали от новых покушений, и Стиви совершенно искренне полагала, что ей выпала куда более легкая задача.

Вечером Кэрол позвонил Мэтью. Он находился в Лионе, куда отправился по делам своей юридической фирмы.

— Я возвращаюсь домой! — радостно объявила Кэрол.

— В Лос-Анджелес? — спросил он упавшим голосом, и Кэрол рассмеялась.

— Нет, пока только в отель. Врачи не советуют спешить с возвращением — опасаются, что в полете со мной могут произойти всякие неожиданности. Мне даже выделили врача, который будет за мной приглядывать. В отеле меня тоже будет навещать специалист, кроме того, мы наняли сиделку, которая поселится со мной в «Ритце». В общем, я думаю — все будет в порядке, если только я не наделаю глупостей или какой-нибудь фанатик не попытается меня убить. Конечно, благоразумнее всего было бы вообще не выходить из отеля, но мне нужно как можно больше двигаться, а то в больнице я совершенно обезножела. Впрочем, свои восстановительные прогулки я собираюсь совместить с набегами на ювелирные магазинчики на площади Вандом.

Кэрол никогда не покупала ювелирных украшений, во всяком случае — для себя, но сейчас у нее было прекрасное настроение, и ей хотелось шутить и смеяться. Мэтью же вздохнул с облегчением, услышав, что Кэрол не собирается надолго покидать отель — он рассчитывал еще немного побыть с ней, прежде чем она уедет. Мысль о том, что он так скоро потеряет ее снова, причиняла ему почти физические страдания.

— Как ты смотришь, если мы с тобой немного погуляем в Багателе? — предложил он, и Кэрол сразу вспомнила, что когда-то они уже бывали там. И в Люксембургском саду, и в Булонском лесу тоже… В Париже было много прекрасных мест для неспешных прогулок.

— Это было бы неплохо… — проговорила она неуверенно.

— Вот и отлично. Завтра я вернусь в Париж и сразу позвоню тебе. Будь осторожна, береги себя.

— Хорошо, — пообещала Кэрол. — Честно говоря, мне даже немного боязно покидать больницу. Чувствую себя, будто я стеклянная!

Говоря так, Кэрол не преувеличивала, ибо после всего, что с ней случилось, она с особенной остротой ощущала свою уязвимость. Ей действительно было страшновато покидать врачей, готовых в любую секунду прийти к ней на помощь, и она поклялась себе, что будет избегать любого риска. Несколько успокаивало ее то обстоятельство, что больничная сиделка должна была постоянно находиться при ней. Стиви сняла для нее номер рядом с комнатами Кэрол, чтобы в случае необходимости с профессиональной медицинской помощью не возникло никакой заминки, и все же Кэрол нервничала. Мэтью почувствовал это по ее голосу.

— Ты уверена, что перелет тебе не повредит? Ведь ты даже еще не выписалась из больницы, а уже собираешься в дальнюю дорогу. — Мэтью надеялся уговорить Кэрол задержаться в Париже, однако волновался он за нее совершенно искренне. В конце концов, они же теперь друзья!

— На данный момент со мной все в порядке, и, если в ближайшие две недели не произойдет ничего из ряда вон выходящего, я могу лететь. Очень хочу быть дома к Рождеству, чтобы встретить праздник со своими детьми.

— Они могли бы прилететь на Рождество в Париж, — сказал Мэтью.

— Это совсем другое дело. — Кэрол не собиралась объяснять Мэтью, что и у нее, и у ее детей с Парижем связаны не самые приятные воспоминания. Пройдет, наверное, немало времени, прежде чем Энтони и Хлоя снова смогут останавливаться в «Ритце», не вспоминая о тех мучительных и тревожных днях, когда их мать лежала в коме в Ля Питье. А в Лос-Анджелесе она у себя дома, и в их общем доме соберется ее семья.

— Ты права, я тебя понимаю… — проговорил Мэтью. — Разве у меня есть право отговаривать тебя?! Ну а как насчет завтра? Если ты не против, я хотел бы навестить тебя в отеле, когда вернусь.

— Я буду рада, — ответила Кэрол спокойно, хотя на самом деле ей самой не терпелось снова увидеть его, пройтись с ним по знакомым улицам. Никакого вреда от этого не будет, подумала она.

— Тогда до завтра, — попрощался Мэтью и дал отбой. День, когда Кэрол снова покинет его, неумолимо приближался, и похоже было, что на этот раз они расстанутся навсегда.

Глава 15

Подготовка к переезду из больницы в отель оказалась не таким простым делом, как предполагала Стиви. На следующее утро Кэрол проснулась совершенно разбитая. Волнение не покидало ее — в больнице Кэрол чувствовала себя словно личинка в коконе, но теперь ей предстояло выбраться на свободу, от которой она успела отвыкнуть. Чтобы избавиться от тревоги, Кэрол постаралась занять себя делами — вымыла голову и впервые после трагедии в тоннеле наложила макияж, который сделал незаметным розовый шрам на скуле. Потом Стиви помогла ей одеться. Кэрол сама выбрала джинсы, черный свитер, вязаный жакет и мягкие черные туфли-мокасины. В ушах у нее были любимые бриллиантовые сережки-«гвоздики», волосы Кэрол стянула в «конский хвост», который уже давно стал ее фирменным знаком. Когда процесс одевания был закончен, Кэрол взглянула на себя в зеркало и осталась довольна. Она больше не была похожа на жертву теракта, которая всего месяц назад находилась между жизнью и смертью. Сейчас она выглядела почти как прежняя Кэрол Барбер, чья природная красота привлекла к ней множество сердец. Только очень внимательный наблюдатель мог заметить, что она похудела и осунулась. Кэрол держалась молодцом, но, когда она садилась в кресло на колесах, у нее дрожали ноги и трепетало сердце.

Проводить ее пришли все врачи и медсестры, которые были в этот день на дежурстве. Кэрол от души поблагодарила их за все, что они сделали для нее, и подписала немало постеров и своих фотографий, после чего сиделка покатила кресло к лифту. Их сопровождали охранники, лица у них были суровыми. Замыкала процессию Стиви, которая в одной руке несла сумку с вещами Кэрол, в другой — свою.

Больничная охрана позаботилась о том, чтобы в вестибюле на первом этаже не было посторонних. Поэтому там ее встретил только главврач, который пожелал Кэрол всего хорошего. Специальный лимузин, присланный отелем, уже ждал ее у дверей больницы. Все погрузились в машину, и Кэрол, опустив стекло, в последний раз помахала рукой врачам и медсестрам, некоторые из которых вышли на улицу, а другие смотрели из открытых окон. Удивительно, но ни одного фотографа поблизости не было, и Стиви позволила себе надеяться, что им удастся так же скрытно доставить Кэрол в «Ритц». Кэрол и так заметно нервничала, и общение с прессой было ей сейчас ни к чему.

Поездка, впрочем, прошла легче, чем ожидала Стиви. Вскоре лимузин затормозил на рю Камбон у запасного выхода из отеля, который открыли специально для Кэрол. Выбравшись из салона, Кэрол слегка покачнулась, но сразу выпрямилась и, поглядев на затянутое облаками небо, улыбнулась. Охранники стояли рядом, когда Кэрол сделала первый шаг к двери. И вдруг между ней и входом откуда ни возьмись появились четверо фотографов. Они нацелили на нее объективы своих аппаратов, и Кэрол на мгновение замерла, но тут же приветливо улыбнулась и медленно двинулась вперед. Папарацци все-таки сумели пронюхать, каким путем она собиралась вернуться в отель, но с этим уже ничего нельзя было поделать.

В следующую секунду охранники теснее сомкнулись вокруг Кэрол и оттеснили фотографов, которые лихорадочно щелкали своими камерами и выкрикивали ее имя. Кэрол была уже в дверях, когда один из папарацци завопил: «Браво!» — и бросил ей красную розу. Кэрол поймала ее на лету и, полуобернувшись, одарила его улыбкой, после чего скрылась в отеле.

Управляющий уже ждал ее, чтобы лично проводить в номер. К моменту, когда они поднялись на нужный этаж, Кэрол чувствовала себя выжатой как лимон, но все-таки нашла в себе силы, чтобы улыбнуться стоявшим в коридоре гостиничным служащим и поблагодарить управляющего за огромную корзину роз, которую внесли вслед за ней в комнату двое коридорных. Но как только посторонние вышли, а охранники остались снаружи у дверей, Кэрол без сил рухнула в кресло.

— О боже! — выдохнула она. — Вот не думала, что ходить — это так трудно! Я совершенно без сил.

Стиви поставила сумки с вещами на пол и окинула подругу обеспокоенным взглядом.

— Ты совсем бледная, — сказала она строго. — Тебе нужно лечь. Давай я помогу тебе раздеться.

— Хватит, я уже належалась, — возразила Кэрол. Ей не хотелось поддаваться слабости, хотя чувствовала она себя так, будто ей было не пятьдесят, а сто пятьдесят лет. Все же она не стала возражать, когда сиделка сняла с нее жакет и туфли. Вытянув ослабевшие ноги, Кэрол с наслаждением потянулась.

— Я и прошла всего-то несколько шагов да прокатилась в автомобиле, — пожаловалась она и зевнула. — А ощущение такое, будто меня переехала машина.

— С тобой случилось кое-что похуже, — напомнила Стиви. — Так что хватит геройствовать. На сегодня с тебя достаточно.

Она была очень недовольна тем, что кто-то сообщил репортерам о возвращении Кэрол в отель. Этого трудно было избежать, и все же Стиви не могла заставить себя воспринимать случившееся спокойно. Теперь, думала она, журналисты не оставят Кэрол в покое, они будут подстерегать ее у всех входов и выходов и не успокоятся, пока она не покинет Париж. Но до тех пор каждый раз, когда Кэрол захочется куда-нибудь выйти, она вынуждена будет проходить мимо них, а они станут лезть к ней со своими дурацкими вопросами и щелкать затворами фотоаппаратов. Существовал, правда, еще один вариант. Из беседы с начальником службы безопасности Стиви знала, что неподалеку от запасного выхода, через который они сегодня попали в «Ритц», находится еще одна дверь. Это был служебный вход, которым пользовались водопроводчики, электрики, ремонтники и другой обслуживающий персонал. К сожалению, он тоже выходил на рю Камбон, за которой газетчики теперь, несомненно, следили так же пристально, как и за главным входом, и все же при определенном везении уловка могла сработать.

Впрочем, думать обо всем этом было, пожалуй, рано. За сегодняшний день Кэрол слишком устала, и Стиви очень надеялась, что в ближайшие дни она не захочет выходить из номера. На это, однако, вряд ли можно было всерьез рассчитывать. Возможно, что уже завтра Кэрол захочет прогуляться. «Ах, если бы никто по-прежнему не подозревал, что Кэрол находится в отеле!» — снова подумала Стиви. Увы, она слишком хорошо знала человеческую природу: даже если в больнице сохранили секрет, кто-нибудь из персонала отеля мог проболтаться. В конце концов, подобная информация стоила больших денег, и кто-то из горничных или коридорной службы мог поддаться соблазну.

Размышляя обо всем этом, Стиви заварила любимый чай Кэрол.

— Хочешь что-нибудь съесть? — спросила она.

— Нет, спасибо, не хочу.

— Может, все-таки ляжешь? — снова предложила Стиви. — Нагрузки нужно наращивать постепенно, а ты ведешь себя так, словно собираешься в один день вернуть себе прежнюю форму.

— Как ты не поймешь, что мне хочется поскорее вернуться к своей обычной жизни! — воскликнула Кэрол. — Мне надоело целыми днями валяться в постели, словно я труп.

— Ты чудом осталась жива, — строго сказала Стиви. — И нет ничего удивительного в том, что сегодня ты так устала. Это нормально. Ты думала, что, как только тебя выпишут, ты сразу станешь прежней — такой, как до болезни? Да ничего подобного!

И действительно, каким бы постепенным, продуманным и мягким ни был переход из больничной палаты в реальный мир, для Кэрол подобная смена обстановки стала настоящим шоком. Было только удивительно, как Кэрол до сих пор держится.

— Я понимаю, ты разочарована своей, гм-м… слабостью, — добавила Стиви. — Поверь мне, через день или два ты будешь чувствовать себя намного бодрее. Тебе нужно просто привыкнуть к новой обстановке. Я и сама испытывала нечто подобное, когда пару лет назад мне вырезали аппендицит. Тогда я пролежала в больнице всего неделю, но когда я вернулась домой, то чувствовала себя дряхлой старухой, у которой все из рук валится. А уже через пять дней я танцевала в клубе как ни в чем не бывало. То же самое произойдет и с тобой, главное — наберись терпения. Торопиться тебе некуда.

Кэрол слушала с покорным видом. Умом она понимала, что Стиви права, но ее деятельная натура решительно восставала против слабости и лежания в кровати. Допив чай, Кэрол, впрочем, настолько пришла в себя, что сумела самостоятельно подняться с кресла и перейти из гостиной в спальню. Едва открыв дверь, она изумленно остановилась на пороге, во все глаза глядя на стол, на котором стоял ее компьютер и лежала сумочка. Эту картину Кэрол вдруг вспомнила с такой отчетливой ясностью, что ей на секунду показалось: она вышла из этой комнаты не месяц, а всего несколько часов назад. Слезы подступили к ее глазам, и она беспомощно обернулась к Стиви.

— Как странно… странно сознавать, что здесь все по-прежнему — все как в тот день, когда я едва не погибла, — проговорила Кэрол дрожащим голосом. — Это как умереть, а потом воскреснуть или перенестись на машине времени на месяц назад и получить второй шанс.

— Я понимаю, — кивнула Стиви и, шагнув вперед, обняла подругу за плечи. — Я тоже об этом думала. Хочешь, поменяемся комнатами?

Но Кэрол покачала головой. Она не желала, чтобы ее успокаивали точно ребенка, который боится темноты. Просто ей нужно было время, чтобы свыкнуться с ситуацией и принять ее.

В спальне Кэрол прилегла на кровать и с удовольствием вытянулась. Пока она осматривалась, Стиви принесла ей чай и печенье. Кэрол наслаждалась покоем. Должно быть, она действительно пережила стресс, причиной которого был не только переезд из больницы в отель, но и встреча лицом к лицу с представителями прессы. Для нее это была неожиданность, и неожиданность неприятная, хотя Кэрол надеялась, что она сумела не показать этого. Раньше в подобных случаях ей всегда удавалось держать себя в руках, да и сегодня она, пожалуй, тоже не сплоховала. Словно настоящая королева, она только сдержанно улыбнулась фотографам и проследовала дальше.

Стиви все же решила заказать для них обед в номер. Есть Кэрол по-прежнему не хотела, но пересилила себя. С первой же ложкой к ней вернулся и аппетит. Еда подкрепила ее настолько, что Кэрол решила принять ванну и долго нежилась в горячей воде, к которой добавила ароматизированной морской соли. После купания она завернулась в розовый махровый халат с эмблемой отеля «Ритц» и снова легла. Кэрол успела Даже немного вздремнуть и снова чувствовала себя человеком, когда в начале пятого зазвонил телефон. Это был Мэтью.

— Ну, как прошел переезд? — спросил он заботливо.

— Все оказалось немного сложнее, чем я представляла, — призналась Кэрол. — Когда мы только приехали, я чувствовала себя совершенно разбитой, но сейчас уже немного отошла. Это был самый настоящий стресс. Да еще у запасного входа нас подкараулили папарацци. Их кто-то предупредил. Боюсь, что, когда они меня увидели, я была похожа на невесту Франкенштейна. Я очень устала и едва могла идти сама.

— Я уверен, что ты выглядела потрясающе, — возразил Мэтью. — Как и всегда.

— Один из папарацци бросил мне розу. С его стороны это было очень мило, но… если бы бросок был чуть посильнее, он мог бы сбить меня с ног. — Кэрол рассмеялась. — Только теперь я начала понимать, что это вовсе не преувеличение, когда про кого-то говорят: его, мол, ветром может сдуть… Мэтью оценил ее шутку.

— Я собирался пригласить тебя на небольшую экскурсию по вечернему Парижу, — сказал он, — но, похоже, тебе это пока не по силам. На прогулку мы можем отправиться завтра. Лучше на машине… А сегодня мне бы хотелось просто заглянуть к тебе, если ты в состоянии меня принять.

— Хорошо, приходи к чаю, — ответила Кэрол. Приглашать Мэтью к ужину ей не хотелось, к тому же она не знала, как он истолкует подобный шаг с ее стороны.

Отношения, которые установились между ними за прошедшее время, были непростыми, отягощенными тенями и призраками прошлого. Чувство, которое они когда-то испытывали друг к другу, заставляло обоих проявлять известную осторожность. Кэрол, во всяком случае, очень боялась повторения боли, которую она пережила много лет назад, и поэтому была осторожна даже со словами.

— В пять часов будет удобно? — уточнил Мэтью. Он был явно доволен, что Кэрол сразу согласилась увидеться с ним, — она почувствовала это по его голосу.

— Я никуда не уйду, — пошутила она. — Просто не смогу.

Ровно в пять часов Мэтью поднялся в ее номер. Он был в темно-синем костюме и сером элегантном пальто. После обеда на улице похолодало, и его щеки разрумянились от холодного ветра. Кэрол не стала наряжаться — она встретила его в джинсах и черном свитере. Этот простой наряд очень ей шел, Кэрол выглядела чудесно, несмотря на печать усталости, все еще лежавшей на ее лице. Глаза ее, впрочем, сияли почти как прежде, да и чай с эклерами и крошечными миндальными печеньями, заказанными в «Ля Дюре», она пила с большим удовольствием, и Мэтью подумал, что жизненные силы возвращаются к Кэрол с завидной скоростью. Поднимаясь к ней, он видел в коридорах сотрудников гостиничной службы безопасности, это подействовало на него успокаивающе. Администрация отеля не могла рисковать, подвергая опасности жизнь своей звездной постоялицы. Происшествие в больнице послужило серьезным предупреждением для всех.

— Как твоя поездка в Лион? — спросила с интересом Кэрол. Она была рада видеть Мэтью, хотя он отсутствовал всего два дня.

— Все в порядке, хотя, признаться честно, эти двое суток дались мне нелегко, — признался он. — Мне нужно было выступать в суде, но заседание затянулось, и я чуть не опоздал на свой поезд. Так сказать, трудности адвокатской службы, — рассмеялся он весело и беззаботно. Кэрол видела, что и он рад их встрече.

А Мэтью, исподволь наблюдавший за Кэрол, действительно был счастлив видеть ее такой. Несмотря на заметную усталость, Кэрол держалась совершенно естественно, съела шесть миндальных печений, а кофейный эклер разделила с ним пополам. От горячего чая ее лицо порозовело. Перемены, произошедшие с ней за последние недели, казались Мэтью поразительными. Перед ним в эти минуты была красивая, ухоженная женщина. Обтягивающие фигуру джинсы, крошечные бриллиантовые «гвоздики» в ушах — их он заметил сразу. Любуясь ее длинными тонкими пальцами, непринужденно удерживавшими чашку, Мэтью обратил внимание, что Кэрол успела сделать маникюр и накрасить ногти бледно-розовым лаком, каким пользовалась всегда. Именно эта малозначительная на первый взгляд деталь и убедила Мэтью, что за те два дня, что они не виделись, Кэрол окончательно пришла в себя.

В комнате они были одни. Сиделка, убедившись, что Кэрол не нуждается в ее услугах, отправилась к себе в номер. Стиви задержалась — ей хотелось убедиться, что Кэрол чувствует себя с Мэтью непринужденно и спокойно и его визит ей не неприятен. Прежде чем выйти из номера, она на мгновение остановилась на пороге и бросила на подругу вопросительный взгляд. Кэрол в ответ улыбнулась и кивнула, давая понять, что все в порядке.

Она действительно чувствовала себя свободно и легко.

— А ведь вполне могло случиться так, что я больше никогда не увидела бы этой комнаты, — заметила Кэрол, окидывая взглядом гостиную.

— Я тоже этого боялся, — признался Мэтью с облегчением. Ему не терпелось прогуляться с Кэрол по памятным для них местам, но он понимал, что ей это пока не под силу.

— Похоже, стоит мне только приехать в Париж, как я сразу попадаю в беду, — усмехнулась Кэрол.

— Я тоже не в восторге от этой традиции, — ответил он, старательно поддерживая ее шутливый тон. — Тем более что в последний раз ты хватила через край.

Развивать эту тему дальше они не стали. Вместо этого они заговорили о книге, которую Кэрол по-прежнему собиралась написать. За последние несколько дней у нее появились новые идеи, и она собиралась взяться за работу, как только вернется в Лос-Анджелес.

Мэтью с интересом слушал рассказ Кэрол о ее планах. Французские издатели давно предлагали ему написать воспоминания, однако он до сих пор даже не начал собирать материалы. Корпеть над мемуарами, считал Мэтью, удел стариков. У него были другие, более интересные планы, которые он твердо решил осуществить до того, как силы и здоровье начнут ему изменять. В самое ближайшее время Мэтью планировал оставить адвокатскую практику, чтобы успеть сделать все, о чем давно мечтал. Смерть жены заставила его задуматься о том, что для человека почти семидесяти лет от роду каждый прожитый день становится настоящей драгоценностью, и нельзя тратить отпущенное время на пустяки. Мэтью даже знал, с чего начнет. На Рождество он собирался отправиться с детьми в Валь д'Исар покататься на горных лыжах.

Когда он рассказал об этом Кэрол, она с сожалением заметила, что для нее все это уже в прошлом. Не хватало только получить еще один удар по голове! Конечно, Кэрол была права, но Мэтью не мог не вспомнить о тех днях, когда они катались на лыжах вместе. Несколько раз они брали с собой детей, и Мэтью показывал им некоторые технические приемы. Когда-то Кэрол и сама каталась блестяще, но с Мэтью, который в юности был членом сборной страны по слалому, она тягаться не могла.

Они говорили и об этом, и о множестве других вещей, не замечая, что за окнами сгущается темнота. Лишь в начала девятого Мэтью спохватился, что уже поздно и пора прощаться. Кэрол нужно было отдыхать, и он корил себя за то, что слишком задержался. И вдруг Кэрол негромко вскрикнула — за окном, у которого они стояли, пошел снег.

Кэрол приоткрыла окно, вытянула руку и стала ловить снежинки на ладонь. Мэтью наблюдал за ней словно зачарованный. Кэрол обернулась к нему, ее глаза сияли, как у маленькой девочки.

— Смотри, снег! — радостно воскликнула она. Мэтью кивнул и улыбнулся ей. Кэрол вглядывалась в темное небо, в кружащиеся снежинки, и чувство благодарности вдруг захлестнуло ее с головой. Снег казался ей самым настоящим чудом — впрочем, теперь многое приобрело для нее новое значение и новую ценность.

— Он такой красивый, — добавила она восхищенно, словно впервые видела это волшебство.

А для Мэтью главным чудом и волшебством была она, Кэрол. И тогда, и сейчас. Да, и сейчас тоже… Он наслаждался ее близостью, хотя и не смел коснуться ее.

— Ты тоже очень красивая, — негромко сказал Мэтью. Впервые за много лет он чувствовал себя счастливым, и все потому, что Кэрол была рядом, потому что она не прогнала его, а, наоборот, пригласила прийти.

Кэрол обернулась и посмотрела на Мэтью. Ее лицо на фоне падающего снега и черного провала окна казалось неземным и в то же время живым и близким.

— Я помню, когда я переезжала в наш парижский дом, тоже шел снег, — прошептала она. — В тот день ты был со мной… Мы ловили снежинки и целовались. Тогда я подумала: мне никогда не забыть этого удивительного вечера, он был таким прекрасным… сказочным. Потом мы пошли гулять вдоль Сены, а снег все падал и падал…

— Ты была в пальто с капюшоном, — вспомнил он. — Снег ложился на его меховую оторочку, и ты была похожа на русскую царевну…

— Именно так ты сказал мне тогда…

Он кивнул, и оба надолго замолчали, возвратившись мыслями в ту далекую ночь, когда их любовь была еще молода. А в эту минуту, в этом мире, мужчина и женщина приблизились друг к другу. Они целовались, а за окном шел снег, и время остановилось.

Глава 16

Когда на следующее утро Мэтью позвонил в отель, Кэрол была в смятении. Полночи она лежала без сна, думая о Мэтью и пытаясь разобраться в себе.

— Мне очень жаль… — сказала она, как только услышала в трубке его голос. — Я имею в виду то, что произошло вчера. Это было… глупо.

За ночь раздумий Кэрол действительно пришла к выводу, что ей не следует возвращаться к тому, что было между ними когда-то. Все дело было в воспоминаниях… Они подействовали на нее слишком сильно. Подобно мощной приливной волне они захлестнули их обоих и унесли в прошлое, в котором и Кэрол, и Мэтью были моложе и питали безумные надежды. Кроме того, каждый из них в присутствии другого словно пьянел и терял способность рассуждать здраво.

Но за ночь Кэрол пришла в себя — так, во всяком случае, она сама думала.

— Почему глупо? — разочарованно спросил Мэтью.

— Потому что все изменилось. Тогда все было иначе — не так, как сейчас.

— Почему? — повторил он.

— Потому что в прошлое нельзя вернуться. Оно ушло и существует только в нашей памяти. — «В наших мечтах», — чуть не сказала она, но вовремя прикусила язык. — Кроме того, я скоро уеду, — добавила Кэрол. — И мне не хотелось чтобы ты неправильно меня понял.

«Не хотелось подавать тебе надежду на то, чему все равно не суждено сбыться» — вот что означали эти слова. Кэрол не собиралась ни обманывать Мэтью, ни обманываться сама. Когда накануне вечером он ушел, у нее сильно кружилась голова, но дело тут было не в ее травме. Просто Кэрол никак не могла очнуться от грез и воспоминаний о том, что он когда-то для нее значил.

— Мне кажется, я тебя понял, — медленно проговорил Мэтью. — И если я позволил себе питать какие-то иллюзии, то сам в этом виноват. Я один… — повторил он. Для него прошедшие годы и в самом деле мало что изменили. Умом он понимал, что прошлого не воротишь, и все же не мог заставить себя забыть Кэрол. Все эти пятнадцать лет Мэтью продолжал любить ее всем сердцем, поэтому стоило ему снова оказаться рядом с ней, и прежнее чувство вспыхнуло с новой силой.

— Я готова быть твоим другом, — твердо сказала Кэрол.

— Мы и так друзья.

— И я не хочу, чтобы вчерашнее повторилось, — добавила она, имея в виду поцелуй у открытого окна. Кэрол старалась говорить как можно решительнее, но в глубине души чувствовала себя не слишком уверенно. Порой Мэтью оказывал на нее просто гипнотическое воздействие, и ей редко удавалось ему противостоять.

— Если хочешь, я готов пообещать тебе это, — сказал он, но Кэрол слишком хорошо знала, как опасно полагаться на его слово. Мэтью давал обещания — и не сдерживал их. Так, во всяком случае, было раньше.

— Мы оба знаем, чего стоят твои клятвы! — не сдержавшись, сказала она, и тут же пожалела о своих словах. — Прости, я не хотела этого говорить, но…

— Я это заслужил, — с горечью признал Мэтью. — И все же я прошу тебя мне поверить…

— Прости меня, пожалуйста, — смущенно повторила Кэрол, понимая, что сорвавшиеся у нее с языка слова глубоко его ранили. Кэрол всегда старалась сдерживаться даже в разговорах с людьми, которые были ей неприятны, но сегодня деликатность ей изменила. Вероятно, за время болезни она разучилась держать себя в руках, однако это нисколько ее не оправдывало. К счастью, Мэтью никогда не был излишне обидчивым.

— Я вовсе на тебя не сержусь. — По его голосу было слышно, что он улыбается. — Ну а как насчет прогулки? Как тебе кажется — ты справишься? — Выпавший вчера снег успел растаять, но на улице было довольно холодно, и ему не хотелось, чтобы Кэрол простудилась. — Только надень что-нибудь потеплее.

— У меня есть пальто… Вернее — было, — спохватилась Кэрол, припомнив, что пальто было на ней во время взрыва. Что с ним потом стало, она понятия не имела. Скорее всего, оно сгорело или превратилось в лохмотья. — Ничего, я надену куртку Стиви.

— А куда бы ты хотела пойти?

— Может быть, в Багатель? — не слишком уверенно предложила Кэрол.

— Превосходно. Я сам приеду за тобой и распоряжусь, чтобы твои охранники нас сопровождали. У них есть машина, так что они нам не помешают, — сказал Мэтью. Он стремился предупредить любую опасность, и Кэрол не стала возражать. Террористов она не боялась, но ей не хотелось попасться на глаза журналистам, поэтому она предложила Мэтью встретиться на «нейтральной территории». Кэрол собиралась поехать на такси, а потом пересесть в его машину, но Мэтью, оценив ее предложение с профессиональной точки зрения, сказал, что связываться с такси слишком опасно и что будет гораздо лучше, если она сядет в машину охранников. — Прямо как в романе, — заметил с усмешкой Мэтью. Они и раньше прибегали к подобным уловкам.

— В шпионском романе, — уточнила Кэрол. Голос ее звучал уже не так напряженно, как несколько минут назад, однако Кэрол по-прежнему стремилась установить между собой и Мэтью некоторую дистанцию. — Во сколько мы встречаемся? — спросила она.

— Давай в два. Раньше я вряд ли сумею вырваться — у меня запланировано несколько встреч с клиентами.

— Хорошо, буду ровно в два, — пообещала она. — Кстати, как выглядит твой автомобиль? Мне бы не хотелось сесть не в ту машину.

Мэтью рассмеялся. Он был уверен, что водитель «не юй» машины будет просто счастлив лицезреть у себя в салоне живую кинозвезду.

— У меня темно-синий «Пежо» последней модели, — сказал он. — Я буду в серой шляпе, с гвоздикой в правой руке. И в черном ботинке.

На этот раз засмеялась уже Кэрол. Она вспомнила и его шутки, и даже фильм, на который намекал Мэтью. Да, когда-то она знала с ним не только горе, но и радость, и все же вчерашний поцелуй по-прежнему не давал ей покоя. «Нельзя допустить, чтобы подобное повторилось», — твердила себе Кэрол. Решение было принято, и она не собиралась его менять.

Ближе к полудню Кэрол попросила Стиви договориться с гостиничными секьюрити, которые должны были незаметно вывести ее через служебный вход. Потом они заказали ланч, и Кэрол съела сандвич, запив чашкой куриного бульона.

— Ты уверена, что у тебя хватит сил? — поинтересовалась Стиви. Сегодня Кэрол выглядела намного лучше, чем накануне, и все же длительная прогулка могла оказаться ей не по силам. Да и общество Мэтью с некоторых пор действовало на Кэрол не слишком благотворно. Когда вчера вечером он уходил, у нее было такое лицо, словно между ними что-то произошло, и Стиви это тревожило.

— Там будет видно. — Кэрол пожала плечами. — В конце концов, я всегда могу вернуться, если устану. — Она знала, что Мэтью тоже за нее переживает и не допустит, чтобы она перенапряглась.

Кэрол надела теплую куртку Стиви и вышла из номера. В сопровождении охранников она спустилась к служебному входу, где уже стояла полицейская машина без опознавательных знаков и с тонированными стеклами. Капюшон куртки Кэрол надвинула на лицо и надела черные очки, однако это не помогло — двое папарацци, дежурившие возле дверей, узнали ее и успели сделать несколько снимков. Наконец Кэрол села в машину, дверцы захлопнулись, и машина сорвалась с места.

Мэтью ждал ее в условленном месте. Полицейский водитель был профессионалом, поэтому их никто не преследовал, и все же, когда Кэрол пересела в машину Мэтью, ее лоб чуть блестел от испарины, а дыхание было быстрым и частым.

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросил он. Кэрол была бледна, но когда она откинула капюшон и сняла очки, то показалась ему прелестной. Такой прелестной, что дух захватывало.

— Хорошо. Только ноги дрожат. И все же мне удалось сбежать из отеля, — с гордостью добавила Кэрол. Хотя она и прожила в «Ритце» меньше двух дней, перспектива сидеть в четырех стенах ее не прельщала. К тому же Кэрол боялась, что вынужденное безделье и здоровый аппетит обернутся для нее лишним весом.

— В отеле такая вкусная выпечка, что еще немного — и я перестану проходить в дверь, — пошутила она. — Я рада, что ты меня вытащил. Быть может, это прозвучит странно, но мне кажется — за последний месяц это единственное по-настоящему интересное событие, которое со мной случилось.

«Если не считать вчерашнего поцелуя», — мысленно добавила Кэрол, хотя и приказала себе об этом не думать. Во всяком случае, не сейчас.

Мэтью, внимательно наблюдавший за выражением ее лица, сразу понял, что Кэрол приготовилась к отпору и что она намерена держать его на дистанции. Правда, садясь в машину, она по-дружески небрежно чмокнула его в щеку, однако это была только привычка, каким-то чудом сохранившаяся в ее памяти после пятнадцати лет разлуки и комы. Вероятно, в свое время она слишком прочно поселилась в сознании Кэрол, чтобы исчезнуть, не оставив следа.

Когда они подъехали к парку, неожиданно прояснилось и выглянуло солнце. День выдался ветреный и холодный, однако они были одеты достаточно тепло, и пребывание на свежем воздухе доставило Кэрол массу удовольствия. Чтобы не поскользнуться на мокрой брусчатке, она взяла Мэтью под руку, и они медленно двинулись вперед. Охранники следовали за ними, держась как раз на таком расстоянии, чтобы не слышать их разговора и в то же время — чтобы успеть при необходимости прийти на помощь.

Мэтью шел, все время приноравливаясь к ее шагу, и все же к тому моменту, когда они вернулись к машине, Кэрол совершенно выдохлась.

— Как ты себя чувствуешь? — снова спросил Мэтью, с тревогой глядя на нее. Кэрол могла не суметь рассчитать свои возможности, да и сам он, пожалуй, совершил промах, когда не подумал о том, что она еще не совсем здорова. Идти рядом с ней, поддерживать ее под локоть было так приятно и радостно, что Мэтью лишь с большим трудом заставил себя повернуть назад.

— Великолепно! — воскликнула Кэрол. Ее щеки раскраснелись от холодного воздуха, а глаза сияли. — Как это чудесно — быть живой!

Мэтью поначалу планировал пригласить Кэрол в ресторан, но теперь решил повременить с приглашением. Он видел, что Кэрол устала, однако от ее утреннего волнения не осталось и следа, и всю обратную дорогу до «Ритца» они оживленно разговаривали о всяких пустяках. Позабыв о конспирации, Мэтью довез Кэрол до «Ритца», и она не стала возражать. Теперь Кэрол не боялась попасться на глаза фотографам. Они с Мэтью были просто друзьями, к тому же оба были свободны. Мэтью давно превратился из всемогущего министра внутренних дел в адвоката и мог встречаться с кем угодно, не опасаясь кривотолков.

— Хочешь подняться? — спросила Кэрол, поворачиваясь к нему. Капюшон она подняла, но черные очки надевать не стала, благо что у входя в отель не было видно ни одного папарацци.

— А ты готова выдержать мое общество? — Мэтью улыбнулся, но в его голосе звучали озабоченные нотки. — Разве ты не устала?

— Сейчас я чувствую себя отлично, — уверила его Кэрол. — Усталость придет потом, вероятно, завтра у меня будут болеть ноги, но это пустяки. К тому же врачи велели мне как можно больше ходить, чтобы восстановить форму.

Она действительно выглядела свежей и бодрой, хотя Мэтью и казалось, что для первого раза они, пожалуй, перестарались.

— Мы можем снова выпить чаю, только без поцелуев, — поддразнила Кэрол, и он невольно рассмеялся.

— Ты всегда умела выражать свои мысли с предельной ясностью, — сказал Мэтью. — Что ж, будь по-твоему: без поцелуев так без поцелуев. Хотя если говорить откровенно — мне понравилось, — признался он.

— Мне тоже. — Кэрол порозовела: собственное признание смутило ее. — Но это не значит, что мы должны продолжать в том же духе. Вчерашний вечер был исключением. — Она действительно считала, что допустила ошибку, и не собиралась ее повторять.

— Жаль, но что поделаешь… Придется ограничиться чаем. — Мэтью посмотрел по сторонам. — Давай ты поднимешься наверх вместе с охранниками, а я поставлю машину на стоянку и через минуту буду у тебя, — предложил он. Так, рассудил Мэтью, Кэрол не придется объяснять, кто он такой, если ее все-таки сфотографирует какой-нибудь охотник за сенсациями.

— Хорошо, — согласилась Кэрол и, выскользнув из салона, направилась ко входу в отель. Охранники, дожидавшиеся в своей машине, последовали за ней, но не успела Кэрол преодолеть и половину расстояния, как вокруг нее засверкали фотовспышки. Папарацци, полдня просидевшие в засаде, дождались своего часа и теперь яростно щелкали фотоаппаратами. В первое мгновение Кэрол, не ожидавшая ничего подобного, слегка растерялась, но быстро взяла себя в руки и улыбнулась как, с можно приветливее. Не было смысла сердиться и хмуриться, если они смогли застать ее врасплох, — эту истину Кэрол усвоила много лет назад.

К счастью, до двери было недалеко. Секунду спустя Кэрол оказалась в вестибюле и на лифте поднялась наверх. Там ее уже ждала Стиви, которая сама только что вернулась после небольшой прогулки по рю де ля Пэ. Ей давно хотелось «подышать парижским воздухом», как она выражалась, но раньше у нее на это не было времени.

— Ну, как прогулялись? — осведомилась Стиви.

— Прекрасно, — ответила Кэрол. Она действительно была очень довольна: сегодняшняя встреча с Мэтью доказывала, что они могут быть просто друзьями.

Спустя три минуты в номер поднялся Мэтью, и Стиви заказала для них чай и сандвичи, на которые Кэрол прямо-таки накинулась. Прогулка, несомненно, пошла ей на пользу: Кэрол устала и проголодалась, но выглядела довольной. Удобно устроившись в кресле и вытянув ноги, она непринужденно беседовала с Мэтью на самые разные темы, как отвлеченные, так и сугубо практического свойства, не касаясь только политики. Когда-то они обсуждали и такие вопросы, и Мэтью не раз поражался, какими точными и взвешенными были ее оценки, но сейчас Кэрол была просто не в курсе последних политических событий.

На этот раз Мэтью пробыл у нее недолго и, как обещал, не возобновлял решительных действий. Вчерашний снегопад вызвал в Кэрол целую бурю воспоминаний и чувств, которые застали ее врасплох и заставили позабыть о сдержанности и осторожности, но сегодня самообладание полностью к ней вернулось, и Мэтью не отважился нарушить установленную ею дистанцию. Меньше всего ему хотелось испугать или обидеть Кэрол — особенно сейчас, когда она была такой хрупкой и уязвимой. Воспользоваться ситуацией было бы нечестно с его стороны, поэтому Мэтью оставалось только быть рядом с ней в том качестве, в каком она готова была его видеть. Кэрол предлагала ему всего лишь дружбу, но и за это Мэтью был ей благодарен, ибо их прошлое представляло собой, образно говоря, выжженную пустыню, в которой почти не осталось ничего живого.

— Как насчет завтра? Может быть, предпримем еще одну попытку? Я имею в виду, разумеется, прогулку, — предложил он на прощание, и Кэрол без колебаний согласилась.

Уже в дверях Мэтью остановился.

— Честно говоря, я не верил, что когда-нибудь увижу тебя снова, — признался он.

— Да и я не могла предположить подобное, — ответила Кэрол.

— Что ж, значит, до завтра? — кивнул Мэтью и вышел. В коридоре он махнул рукой охранникам и спустился вниз. Покидая отель и садясь в машину, Мэтью Я думал о том, как приятно ему было просто шагать рядом с Кэрол и держать ее под руку.

На следующий день они встретились в три часа дня, гуляли в парке, а потом до вечера катались по Парижу. На окраине Булонского леса они ненадолго остановились и, сидя в салоне, вспоминали свой старый дом. Мэтью сказал, что не видел его уже много лет, и Кэрол предложила проехать мимо него. Сама она уже совершила это паломничество, но теперь им предстояло побывать там вместе.

Как и в прошлый раз, когда Кэрол пришла сюда одна, ворота были не заперты, и они, оставив охранников на улице, вместе вошли в сад. Остановившись, оба посмотрели на окна своей бывшей спальни, переглянулись и взялись за руки. В этом доме они провели много счастливых часов, здесь они строили планы на будущее и пережили крушение надежд. Кэрол едва не пожалела, что они вообще сюда приехали, — старый дом напомнил ей кладбище, где была похороненa их любовь. Вспомнила она и о ребенке, которого потеряла, и сразу почувствовала, как непрошеные слезы подступили к глазам.

— Хотела бы я знать, как бы все сложилось, если бы наш малыш все-таки родился, — вздохнув, сказала она. Мэтью думал о том же: о ее роковом падении и о том кошмаре, который обрушился на них вскоре после этого.

— Думаю, мы с тобой были бы женаты, — отозвался Мэтью.

— А может, и нет. Вряд ли ты оставил бы Арлетт, — возразила Кэрол. Она знала историю — во Франции немало детей рождалось вне брака, у всех французских королей были фаворитки, производившие на свет незаконнорожденных младенцев.

— Если бы она узнала, что у нас с тобой может быть ребенок, она бы не перенесла этого. Эта новость ее бы просто убила. — Мэтью взглянул в глаза Кэрол. — Но я струсил и чуть не погубил тебя.

Хотя Мэтью винил во всем только себя, Кэрол понимала, что это была их общая трагедия, их общее несчастье.

— Наверное, все было предопределено свыше, — обреченно произнесла Кэрол. До сих пор она каждый год ходила в церковь в день, когда погиб ее неродившийся ребенок. До этой печальной даты оставалось всего несколько дней, но Кэрол запретила себе об этом думать.

— Хотел бы я, чтобы судьба была к нам милосерднее, — тихо сказал Мэтью, борясь с желанием ее поцеловать. Но он дал слово и поэтому лишь обнял Кэрол и стоял так, впитывая ее тепло и думая о том времени, которое было им отпущено. По сравнению с человеческой жизнью два с половиной года были ничтожно коротким сроком, однако в них вместилось столько счастья, сколько могло быть заключено в целой жизни.

На этот раз инициативу взяла в свои руки Кэрол.

Она повернулась к Мэтью и, привстав на цыпочки, поцеловала его. Мэтью был настолько удивлен, что ответил не сразу, но потом все его благие намерения куда-то испарились, и он ответил Кэрол поцелуем, потом поцеловал ее еще раз. Мэтью вдруг решил, что Кэрол может на него рассердиться за настойчивость, но этого не случилось. Чувства, которые она когда-то испытывала к нему, вновь овладели ею, и ничто не могло заставить ее остановиться. Кэрол выбросила из головы все сомнения и отдалась захлестнувшему ее потоку.

— Ну вот, теперь ты скажешь, что я не сдержал свое слово, — усмехнулся Мэтью, когда они наконец сумели оторваться друг от друга. Впрочем, он видел, что Кэрол и не думает сердиться.

— Нет, это я не сдержала свое, — ответила она, когда, выйдя на улицу, они садились в машину. — Все дело в том, что мое тело, похоже, помнит тебя лучше, чем я сама, — добавила Кэрол почти жалобно. «И тело, и сердце», — мысленно дополнила она свои слова. — Похоже, нам с тобой будет нелегко оставаться «просто друзьями».

Мэтью немедленно согласился с ней.

— Да, это будет непросто. И все равно я готов поступать так, как ты захочешь. — Он был виноват перед Кэрол и не хотел снова стать причиной ее огорчений. Сейчас она была в его объятиях, но что будет в следующее мгновение? Кэрол всегда удавалось его удивить.

— Мне кажется, — вдруг сказала Кэрол, — что в качестве приложения к нашему прошлому мы могли бы насладиться друг другом в эти оставшиеся две недели, а потом попрощаться навсегда.

— Это очень щедрое предложение, но оно мне не по душе, — честно ответил Мэтью. — Почему мы не можем начать встречаться снова? Бог дал нам еще один шанс, и это только справедливо, потому что мы с самого начала были созданы друг для друга. Кроме того, сейчас мы оба свободны и никому не причиним боли. И ты, и я отвечаем за свои поступки только перед собой и ни перед кем больше.

— Я не хочу снова пережить такую же боль, я уже не такая сильная, чтобы выдержать нечто подобное, — ответила Кэрол. — А тогда мне было очень, очень плохо…

Мэтью включил мотор и повернулся к ней. Кэрол была права, и он не собирался ни оспаривать, ни опровергать ее слова. Вместо этого Мэтью задал вопрос, который не давал ему покоя много лет:

— Скажи, Кэрол, а ты простила меня за то, что я не оправдал твоих надежд, за то, что много обещал и ничего не сделал? Ты же знаешь — я хотел, чтобы у нас все было хорошо, но каждый раз мне что-то мешало. В итоге у меня не получилось ничего. Простишь ли ты меня за это — и еще за ту боль, что я причинил тебе?

Мэтью понимал, что ничем не заслужил прощения, и все равно надеялся его получить.

Кэрол пристально смотрела на него широко открытыми зеленоватыми, как морская волна, глазами.

— Не знаю, — ответила она. — Я помню все хорошее и помню боль, но многое я забыла. Могу сказать только одно: мне потребовалось немало времени, чтобы забыть…

И это был лучший ответ, на какой он мог рассчитывать. Хорошо было уже то, что она не отказывалась от, встреч с ним, не гнала от себя. Что касалось прощения, то Мэтью не рассчитывал получить его так легко. Он отвез Кэрол в отель, но подниматься к ней в номер не стал. Мэтью пообещал завтра снова поехать с ней на прогулку. Кэрол хотелось побывать в Люксембургском саду, где они когда-то вместе гуляли с Энтони и Хлоей. Мэтью принял бы любое предложение Кэрол. Единственное, о чем Мэтью был способен думать, был вкус ее поцелуя, который он до сих пор ощущал на своих губах.

Вернувшись домой, он, не раздеваясь, прошел к себе в кабинет и долго сидел, не зажигая света. Мэтью не знал, что еще он может сказать Кэрол, чтобы удержать ее. А что будет, когда она улетит в Лос-Анджелес? Едва ли это знает и сама Кэрол. Сейчас у них не было ни прошлого, ни будущего, а были только считанные дни, оставшиеся до ее отъезда. Что случится потом, не мог бы сказать никто.

Глава 17

Гуляя с Мэтью по Люксембургскому саду, Кэрол вспоминала, как много лет назад приезжала сюда с Энтони и Хлоей. Впрочем, и тогда ее привез в этот знаменитый своими цветниками и статуями парк Мэтью, и только потом она стала бывать здесь с детьми.

В этот день они много смеялись, вспоминая разные забавные случаи и выходки детей, которые стерлись из ее памяти. Кэрол уже заметила, что в присутствии Мэтью прошлое вспоминается куда легче, чем когда она пыталась восстановить какие-то подробности сама. И большая часть этих подробностей относилась к тому периоду, который она и про себя, и вслух называла «хорошими временами», тогда как страдания, которые он ей причинил, становились по контрасту с этими моментами счастья более тусклыми, словно затушеванными, а главное — не такими болезненными.

Высаживаясь из его машины у «Ритца», они продолжали разговаривать и смеяться. Кэрол пригласила Мэтью подняться в номер и пообедать вместе с ней, и он с видимым удовольствием согласился, хотя для этого ему пришлось перенести несколько встреч с клиентами. Продолжая держать Кэрол под руку, он как раз собирался передать ключи от машины отельному служащему, когда какой-то фотограф полыхнул вспышкой прямо им в лицо.

В первое мгновение оба остолбенели от неожиданности. Кэрол первой пришла в себя и поспешила натянуть на лицо дежурную улыбку, предназначавшуюся именно для таких случаев, но Мэтью недовольно нахмурился. Он и в лучшие времена терпеть не мог фотографироваться, а уж папарацци из бульварных газет и вовсе терпеть не мог. Когда они с Кэрол жили вместе, то принимали все меры предосторожности, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь пронырливому репортеру, но сейчас папарацци не представляли для них большой опасности. Им незачем было скрывать или бояться огласки, и все же ни Мэтью, ни Кэрол не хотелось, чтобы их фотографировали, чтобы о них судачили и выдумывали пошлые истории об их отношениях. Кэрол, правда, привыкла быть в центре внимания, поэтому реагировала на происшедшее не так остро, но Мэтью продолжал ворчать и в лифте. Он уже жалел, что они вышли из машины перед главным входом в гостиницу, хотя это было удобнее, чем каждый раз пробираться через служебный вход.

Когда они поднялись наверх, Кэрол рассказала о случившемся Стиви, добавив, что фотограф, скорее всего, узнал ее, но ему вряд ли было известно, кто такой Мэтью.

— О, эта братия вычислит его очень быстро, — ответила Стиви и задумалась. Ее определенно не радовали ежедневные прогулки Кэрол с Мэтью, но она сочла за благо не задавать вопросов, видя, что ее подруга выглядит счастливой. За прошедшие дни Кэрол заметно окрепла, а на ее бледных щеках появился румянец, и Стиви успокаивала себя тем, что эти встречи по крайней мере не приносят ее подруге вреда. Но теперь все могло измениться, и, как опасалась Стиви, измениться в худшую сторону.

Стиви поинтересовалась, что заказать им на обед. Мэтью попросил бифштекс, Кэрол остановила свой выбор на паштете из гусиной печенки. Когда заказ принесли, Стиви и сиделка ушли к себе в номер. Обе они видели, что Кэрол с каждым днем чувствует себя все лучше. Больше того — Стиви вдруг поняла, что ее подруга по-настоящему счастлива.

В этот день Мэтью просидел у Кэрол почти до десяти вечера. Им и раньше было что сказать друг другу — во всяком случае, никаких проблем с поиском тем для разговора они никогда не испытывали. Кэрол, вспомнив, сказала и о том, что утром ей звонили из полиции. Следователь хотел узнать, не припомнила ли она какие-то новые подробности теракта, но Кэрол вынуждена была его разочаровать: все, что ей было известно, она уже рассказала. Впрочем, другие свидетели тоже дали показания, и следствие, в конце концов, пришло к выводу: все террористы были смертниками и погибли во время взрыва. Единственным уцелевшим членом группы был молодой араб, проникший в палату Кэрол, он сейчас находился в тюрьме. Других подозреваемых на данный момент не было, а это значило, что никакая опасность Кэрол не грозит. Следователь, впрочем, не рекомендовал ей отказываться от охраны, и Мэтью был полностью с этим согласен.

— Береженого бог бережет, — сказал он. — А ты для меня теперь особенно дорога.

Потом Мэтью рассказал Кэрол о делах, которые он вел в юридической фирме, и снова упомянул о своем желании оставить адвокатскую практику. Кэрол подобный шаг не одобряла, но потом она подумала, что у Мэтью, возможно, есть более интересное предложение, но он просто не хочет о нем говорить.

— Ты еще слишком молод, чтобы мечтать о пенсии, — пошутила она.

— Хотел бы я, чтобы это было так, — ответил Мэтью. — Но мой возраст, к сожалению, все чаще дает о себе знать. Давай не будем об этом говорить, хорошо? Расскажи мне лучше о своей книге. У тебя появились какие-нибудь новые идеи?

— Да, — призналась Кэрол. Идеи у нее действительно появились, но она пока не очень ясно представляла, когда снова возьмется за роман. Ум ее неожиданно оказался занят другими, более важными вещами. Кэрол ловила себя на том, что постоянно думает о Мэтью. Это было как наваждение, и хотя она пыталась с ним бороться, у нее ничего не получалось. Сколько ни уговаривала себя Кэрол, что просто проводит с ним время, пока врачи не разрешат ей лететь домой, — ничто не помогало. Их чувства грозили вырваться из-под контроля, как уже случилось однажды, но она ничего не могла с собой поделать. Слава богу, что скоро она возвращается в Лос-Анджелес!

И снова был поцелуй, на этот раз прощальный. Этот поцелуй словно воскресил то, что было в их общем прошлом: нежность и привычка, печаль и радость, страх и любовь — все как будто ожило вновь. Но была в их поцелуе и головокружительная сладость их новой, сегодняшней близости.

Но этой опасной темы они избегали касаться. Они обсуждали все, что угодно, — его работу, ее книгу, ее карьеру, его и ее детей и многое другое, что только приходило на ум. И оба получали огромное удовольствие от того, что понимают друг друга. А для Кэрол в их долгих разговорах был особый смысл — она старалась быть на уровне своего собеседника, выуживая из памяти слова и обороты, которыми когда-то пользовалась легко и непринужденно. Иногда — очень редко — она все же сбивалась и умолкала, не зная, как выразить посетившую ее мысль, но стоило ей, как следует сосредоточиться, и нужные слова обязательно находились. Кэрол еще предстояло заново освоить компьютер. Пока все собранные для романа материалы и наброски оставались для нее недоступны, но когда Стиви предложила ей свою помощь, Кэрол отказалась. Она была уверена, что сможет справиться сама.

На следующее утро, когда Кэрол завтракала, Стиви принесла свежие газеты. Одного взгляда на первые страницы было достаточно, чтобы понять: газетчики «раскрыли» мужчину рядом с американской звездой. Имена и Кэрол, и Мэтью были под их фотографией в каждой газете. На снимке Мэтью выглядел мрачным и испуганным. А Кэрол, как, впрочем, и всегда, была очаровательна, а ее неизменная «дежурная» улыбка казалась естественной. Правда, шрам на>щеке можно было разглядеть — выезжая на прогулки с Мэтью, она почти не пользовалась косметикой, — однако он был таким нечетким, что его легко можно было принять за дефект печати.

Статья в британской «Геральд трибьюн» позволила Кэрол получить представление о том, что было написано и в других изданиях. Журналисты хорошо справились со своей работой, не только представив Мэтью как бывшего министра внутренних дел Франции, но и перелопатив свои фотоархивы пятнадцатилетней давности. «Похоже, — подумала Кэрол с недоброй иронией, — тут не обошлось без какого-нибудь честолюбивого молодого репортера или, наоборот, без старого опытного профессионала». Так или иначе, они сумели разыскать редкий снимок, где Кэрол и Мэтью были сфотографированы вместе, хотя обычно они избегали подобных ситуаций и не появлялись вдвоем на светских мероприятиях. Кэрол вспомнила — это был благотворительный прием в Версале. Фотография была совсем неплохая — когда-то ее уже печатали в газетах. Мэтью тогда пришел на прием с Арлетт, а она была со своим коллегой, тоже знаменитым актером, с которым когда-то снималась и который в то время как раз был в Париже по делам. Вместе они были великолепной парой, и их постоянно фотографировали. Весь фокус, однако, состоял в том, что коллега Кэрол был тайным гомосексуалистом, о чем его поклонницы даже не подозревали. Таким образом, знаменитый актер служил для нее превосходной ширмой, однако безвестный папарацци запечатлел на пленке тот единственный момент, когда перед самым завершением приема она и Мэтью ненадолго уединились в саду. Они, впрочем, только разговаривали, поэтому фотография тогда не стала сенсацией. Несколько газет все же поместили ее на своих страницах, снабдив довольно провокационным заголовком:

«Министр внутренних дел Франции неравнодушен к американскому кинематографу» или что-то вроде этого… Но об истинных их отношениях тогда не догадался никто, и только у Арлетт, которая была в курсе их романа, снимок вызвал приступ гнева.

И старую фотографию, и вчерашний снимок, сделанный на ступеньках «Ритца», «Геральд трибьюн» поместила под общим заголовком «Сейчас и тогда. Нераскрытая тайна?». Впрочем, вопросительный знак нисколько не смутил Кэрол. Она была уверена, что газетчики никогда не докопаются до истины — в свое время они с Мэтью потратили немало сил, заметая следы. Все могло бы обернуться иначе, если бы появился на свет их ребенок, или Мэтью оставил бы жену, или был бы смещен со своего поста. И Арлетт уже ничего не могла рассказать журналистам о сопернице. Теперь для всех, кто читал сегодняшние газеты, они с Мэтью были просто мужчиной и женщиной, которые вместе входили в отель. Быть может, они — друзья, возможно, что когда-то их связывали более близкие отношения, но без доказательств, пусть даже косвенных, это были просто досужие фантазии. Настоящее тоже не обещало любителям порыться в грязном белье ни скандала, ни сколько-нибудь громкой сенсации. В конце концов, Мэтью уже давно ушел с поста министра, и оба они были свободны от брачных уз, так что не представляли особого интереса. Сейчас из их предполагаемого романа сенсации нельзя было сделать никакими усилиями — особенно если учесть, что Кэрол пострадала во время теракта и попала в больницу. Могла же она захотеть встретиться со старыми друзьями, которых знала по своему пребыванию в Париже? Как видно, журналист из «Геральд трибьюн» обладал развитой интуицией, но ответ на заданный газетой вопрос знали только Кэрол и Мэтью — и здесь, в Париже, больше никто. Во всяком случае, в Стиви Кэрол была уверена.

Мэтью позвонил, как только увидел газеты. Он был мрачен и зол — подобные вещи всегда его раздражали. Кэрол, напротив, была на удивление спокойна. За свою жизнь она успела привыкнуть к тому, что газеты могут написать об известных людях любую глупость, и она не была исключением.

— Какое идиотство! — ворчал Мэтью.

— Напротив, журналистов следовало бы похвалить за усердие, — ответила Кэрол. — Им, наверное, пришлось немало потрудиться, чтобы раскопать этот древний снимок. И знаешь, я даже обрадовалась, когда его увидела, ведь я помню, когда он был сделан! А ты помнишь? Прием в Версале. Ты пришел с Арлетт и за весь вечер сказал мне, быть может, всего несколько слов — все делал вид, будто со мною незнаком. А ведь в то время я уже была беременна! — Она хотела пошутить, но сама не заметила, как ее голос задрожал от нахлынувших чувств. Обида, сожаление, горечь — Кэрол еще не научилась справляться с самыми сильными своими эмоциями. «Порой хорошая память может быть и проклятием», — подумала она, вспоминая, как после этого приема они поссорились, и эта ссора стала первой в череде других, более серьезных размолвок. Мэтью приводил все новые и новые причины, которые мешали ему развестись с женой, а Кэрол обвиняла его в том, что он просто не хочет. Они так и не смогли найти компромисс, и их жизнь, которая до этого представлялась им счастливой, начала разваливаться на глазах. И все стало рушиться, когда Кэрол потеряла ребенка… Словом, с приемом в Версале у нее были связаны не самые лучшие воспоминания, да и Мэтью, похоже, тоже помнил, как они поссорились в первый раз. Помнил и чувствовал свою вину — вот почему фотография в «Геральд трибьюн» вызвала у него такое острое раздражение. Ему не нравилось, когда что-то напоминало ему о боли и страданиях, которые он причинил Кэрол. Мэтью не сомневался, что и Кэрол будет не слишком приятно увидеть это старое фото, если только она не забыла… Увы, она не забыла.

— Не стоит слишком расстраиваться, — сказала наконец Кэрол. — Все равно мы не можем ничего сделать.

— Если ты считаешь, что нам надо быть осторожнее… — нерешительно начал Мэтью, но Кэрол перебила его.

— А зачем? — беззаботно произнесла она. — Теперь это не имеет значения, ведь мы с тобой оба свободные люди. К тому же дней через десять я уезжаю. Мы никому не делаем больно. Для всех, кому это интересно, мы просто давние знакомые.

Любопытные не заставили себя ждать. Тем же утром в ее номер позвонили из журнала «Пипл». На звонок ответила Стиви. Репортер спросил, были ли у Кэрол Барбер и Мэтью де Белланкура в прошлом романтические отношения.

— Разумеется, нет, — строго ответила Стиви и принялась энергично рассказывать, как успешно Кэрол движется к окончательному выздоровлению. Эта тема интересовала многих корреспондентов, и Стиви рассчитывала таким образом отвлечь внимание журналиста от щекотливой темы. Содержание разговора она передала Кэрол.

— Хорошо, спасибо, — кивнула Кэрол, заканчивая завтрак. Стиви тоже вернулась к своим круассанам и кофе.

— Чувствую, сегодня будет горячий денек, — сказала она озабоченно. — Слушай, как ты думаешь — газетчики не догадаются? Мне кажется, они что-то пронюхали.

— Тут не о чем догадываться, — возразила Кэрол. — Фантазировать они, конечно, могут сколько угодно, но факт остается фактом: мы с Мэтью действительно только друзья. Ну поцеловались мы пару раз, но это все. — Только со Стиви Кэрол могла быть откровенна. Детям она ни за что бы не призналась.

— Так-так… — Стиви покачала головой. — Что-то будет дальше…

— Ничего. — Кэрол пожала плечами. — Мы с тобой вернемся домой, вот и все. — Она подняла глаза, и Стиви увидела открытый и честный взгляд. Похоже, Кэрол действительно верила в то, что говорила, а вот у Стиви были некоторые сомнения. В глазах Кэрол горел огонь зарождающейся любви. Похоже, Мэтью все-таки удалось раздуть тлеющие под пеплом угли.

— Итак, мы вернемся домой. А потом?

— Ничего, — уже громче повторила Кэрол. — Совсем ничего. Книга закрыта. То, что происходит сейчас, — эпилог. Попытка добавить ложку меда к бочке дегтя. — Голос ее звучал твердо, но Стиви снова показалось, что Кэрол пытается убедить в этом прежде всего себя.

— Значит, продолжения не будет? — спросила она, и Кэрол отрицательно покачала головой.

— Ладно, придется тебе поверить. Хотя, честно говоря, мне так не кажется. Мэтью безумно в тебя влюблен, это же видно невооруженным глазом! — Да и Кэрол, несмотря на все свои уверения, явно не была к нему так равнодушна, как ей хотелось показать Стиви и самой себе.

— Был влюблен, — уточнила Кэрол и вздохнула. — Тогда мы оба действительно были как сумасшедшие. Но теперь, я надеюсь, мы пришли в себя.

— Да, с тех пор многое изменилось, — согласилась Стиви. — Но не все… далеко не все.

Она была уверена, что Мэтью по-прежнему питает к Кэрол весьма сильные чувства. Да и самой Кэрол он был небезразличен, как бы горячо она это ни отрицала. Больше того — видя, как внимательно и заботливо француз опекает Кэрол, Стиви и сама стала относиться к нему более благосклонно.

— Я думаю, пятнадцать лет назад вы встретились не в самый удачный момент, — добавила она.

— Это точно, — согласилась Кэрол. — А что, сейчас разве удачный момент? Я больше не живу в Париже — в Лос-Анджелесе у меня своя жизнь, свои друзья и заботы. Бессмысленно пытаться вдохнуть жизнь в то, что давно умерло.

— А вдруг он согласится переехать к тебе? — предположила Стиви, и Кэрол рассмеялась.

— Прекрати! Нужно быть круглой дурой, чтобы два раза подряд угодить в одну и ту же яму… Да, когда-то я любила Мэтью больше жизни, но теперь все прошло. За пятнадцать лет может остыть и самая безумная любовь.

— Ну, не знаю, — с сомнением протянула Стиви. — Впрочем, это не мое дело. Я заговорила об этом только потому, что после смерти Шона ты осталась одна. А ведь тебе не так уж много лет, и ты еще можешь устроить свою жизнь и быть счастливой.

Стиви действительно считала, что после смерти мужа Кэрол фактически заперла себя в четырех стенах, и только встреча с Мэтью заставила ее в некотором смысле нарушить добровольное затворничество. Каждая прогулка с ним возвращала ее к жизни и в буквальном, и в переносном смысле.

— Я вовсе не одна, — возразила Кэрол. — У меня есть мои дети и работа, которую я люблю и которая приносит мне удовлетворение. Кроме того, я осталась в живых, хотя могла умереть… Я счастлива, Стиви, и ничего сверх этого мне не нужно.

— А мне кажется, что нужно, — упрямо повторила Стиви.

— Нет, — отрезала Кэрол.

— Ты полна сил, рано еще опускать занавес. Кэрол прищурилась:

— У меня было два мужа и одна большая любовь. Чего еще тебе от меня надо?

— Я хочу, чтобы ты была счастлива и жила насыщенной, полной жизнью. Знаешь, как в сказках: — «Они поженились и жили долго и счастливо». Или в твоем случае — «наконец-то поженились».

— Не могу с тобой не согласиться. Через пятнадцать лет это действительно «наконец-то», — заметила Кэрол. — Только никакого «долго и счастливо» не будет, а будет все наоборот. Когда-то мне нравился Париж, а теперь нет. Теперь я живу в Лос-Анджелесе, а Мэтью… Нет, каждый из нас живет своей жизнью.

— То-то я смотрю — стоит вам встретиться, и вы никак не можете наговориться. И вообще должна тебе сказать — такой оживленной и радостной я давно тебя не видела, разве что когда Шон был жив. И это после всего, что с тобой случилось в этом проклятом тоннеле.

Стиви вовсе не собиралась убеждать Кэрол в том, что Мэтью идеален, хотя ей самой он все больше нравился. Главное было то, что он до сих пор любил Кэрол. К тому же со смертью его жены исчезло единственное разлучившее их когда-то препятствие. Как и Кэрол, Мэтью был теперь абсолютно свободен, и Стиви не понимала, почему бы этим двоим не попытаться сделать что-то со своими жизнями.

— Мэтью — очень интересный человек и прекрасный собеседник, — возразила Кэрол. — Я бы даже сказала — блестящий. Но он — француз.

— И что, по-твоему, это означает? — осведомилась Стиви.

— Очень многое, и в частности то, что он будет чувствовать себя несчастным в любой стране, кроме Франции. Ну а что касается меня, то и я теперь не смогла бы жить нигде, кроме Лос-Анджелеса. Мне нравится этот город, там я чувствую себя на своем месте, а Мэтью… Ладно, хватит обо мне, лучше скажи, как поживает твой Алан? Он звонит тебе?

Кэрол явно хотела сменить тему, но ее вопрос застал Стиви врасплох.

— А что?.. — выдавила она, смутившись.

— Что значит «что»? Я спросила тебя, как он поживает. — Кэрол улыбнулась. — Ну ладно, выкладывай, что там у вас?

— Да ничего. Так… — Стиви пожала плечами и покраснела. — У него все нормально. Даже отлично.

— По-моему, ты что-то скрываешь! — рассмеялась Кэрол. — Ну, давай, признавайся! Я же вижу — вы что-то задумали.

Несколько мгновений Стиви еще боролась, но потом сдалась. Свои секреты она никогда хранить не умела — только тайны Кэрол были для нее священными.

— Ну хорошо… — сказала она. — Я и сама хотела все тебе рассказать, но только позже. И потом, я еще ничего не решила. Мне нужно еще раз все обсудить с Аланом и выяснить условия…

— Какие условия?! — удивилась Кэрол, и Стиви покраснела еще больше.

— Вчера вечером Алан сделал мне предложение, — единым духом выпалила она.

— По телефону? — Брови Кэрол поползли вверх.

— Ну да. Алан сказал, что не может ждать, пока я вернусь. Он даже купил кольцо, хотя я еще не сказала «да».

— Вот это правильно. Сначала нужно взглянуть на кольцо и только потом соглашаться, — поддразнила Кэрол.

Стиви картинно закатила глаза.

— Я даже не знаю, хочу ли я выходить замуж, — сказала она. — Алан говорит, что моей работе это не помешает и что у нас все будет как прежде. Даже еще лучше — с кольцами, официальной регистрацией и прочей дребеденью. Кстати, Кэрол, если дело все-таки дойдет до свадьбы, ты согласишься быть моей… даже не знаю, как это называется… Подружкой?

— Если я ничего не путаю, в последний раз это называлось «свидетельница со стороны невесты», — припомнила Кэрол. — Ну а если серьезно, то я буду очень рада, потому что мне тоже хочется, чтобы ты была счастлива и жила насыщенной и полной жизнью. — Она улыбнулась. — Нет, правда, соглашайся!

— Почему ты считаешь, что я должна согласиться?

— Потому что ты любишь его. Давно любишь.

— Ну и что? Зачем нам еще и жениться? Разве нельзя без этого обойтись?

— Можно и обойтись. Но из всех обязательств, которые человеку рано или поздно приходится принимать на себя, эти — самые приятные. Я поняла это, только когда вышла замуж за Шона. Джейсон оставил меня ради смазливой девчонки, Мэтью лгал мне и себе, потому что боялся оставить жену и работу, и в конце концов разбил мне сердце. Все это я хорошо помнила, поэтому я и не хотела выходить замуж еще раз, но Шон меня уговорил. Он объяснил мне, как прекрасно все может быть, я поверила ему и ни разу об этом не пожалела. Пожалуй, это было лучшее, что я сделала в жизни. У тебя тоже все будет прекрасно — главное, чтобы ты была уверена, что Алан — твой мужчина.

— Я думаю, он мне вполне подходит, — сказала Стиви серьезно, и Кэрол улыбнулась.

— В любом случае время подумать у тебя есть, — сказала она. — Ваша помолвка может быть долгой.

— Алан хочет, чтобы мы поженились в канун Нового года в Вегасе. Вот это напор, да?

— А мне кажется, это даже романтично, — заметила Кэрол. — Дети в это время будут с Джейсоном в Сент-Барте, так что ничто не помешает мне прилететь к вам на денек, — предложила она, и Стиви, вскочив с кресла, порывисто обняла подругу.

— Спасибо! Я обязательно дам тебе знать, только… только мне очень страшно сказать ему «да».

— А мне кажется, ты давно готова к такому решительному шагу, — сказала Кэрол, которой хотелось поддержать Стиви. — Во всяком случае, в последнее время ты много говорила о браке и прочем. Ну а то, что ты боишься, это вполне естественно. Это называется предсвадебный мандраж.

— Я говорила о браке, потому что он говорил, — пояснила Стиви. — С некоторых пор это у него пунктик.

— Ну и хорошо! — Кэрол снова улыбнулась. — Я рада, что ты мне все рассказала.

— И все равно тебе придется приехать на нашу свадьбу, чтобы держать меня за руку. Иначе я могу в последний момент передумать и удрать прямо из-под венца, — пробурчала Стиви, но выглядела она при этом довольной и счастливой.

— Я приеду, — пообещала Кэрол. — Обязательно. Можешь на меня рассчитывать.

Вечером того же дня Кэрол ужинала с Мэтью. Впервые за все время они не остались в номере, а отправились в «Л'Оранжери» на остров Иль Сен-Луи на Сене. По этому случаю Кэрол надела единственную юбку, которую привезла с собой. Мэтью выглядел очень представительно в темном костюме, к тому же он подстригся и сразу стал моложе и привлекательнее. Кэрол предвкушала приятный вечер, но сначала ей пришлось уговаривать Мэтью, который никак не мог успокоиться после статьи и фотографии в «Геральд трибьюн».

— Ради всего святого! — воскликнула она. — Ну что ты кипятишься? Ничего ужасного не произошло. Зачем портить себе настроение? — «…И изображать невинность», — чуть не добавила Кэрол, но сдержалась. Она по-прежнему радовалась каждый раз, когда ей удавалось вспомнить новое выражение или идиоматический оборот, однако, употребляла их с осторожностью.

— Но ведь никто не знал!.. — возразил Мэтью. Он всегда гордился тем, с какой ловкостью ему удавалось скрывать их истинные отношения, тогда как Кэрол необходимость прятаться от всех только раздражала. Ей казалось, Мэтью скрывает их отношения, потому что в глубине души не считает их прочными и долговечными. В конце концов так и оказалось.

— Нам просто везло, — сказала она, слегка пожимая плечами.

— И мы с тобой были очень осторожны.

Он не преувеличивал. Они действительно жили под дамокловым мечом скандала, и это вынуждало обоих принимать самые строгие меры, чтобы не обнаружить свою связь. Несколько раз они чудом избежали огласки, но все обошлось, и Кэрол решила, что сейчас в нем говорит скорее оскорбленное самолюбие конспиратора, нежели желание и дальше скрывать их отношения.

За ужином они разговаривали и о других вещах, наслаждаясь изысканными и просто очень вкусными блюдами. Лишь когда принесли десерт, Мэтью наконец решился заговорить на волнующую его тему. Он хотел поговорить с Кэрол о будущем, об их будущем. Всю прошедшую ночь Мэтью ворочался в кровати, размышляя, как им быть дальше. Раньше он старался отгонять от себя подобные мысли, надеясь, что все как-нибудь устроится само собой, но фотографии в газетах сыграли роль своеобразного катализатора, и теперь Мэтью просто не мог думать ни о чем другом. Они уже не в том возрасте, чтобы о них судачили, полагал Мэтью. Достаточно они прятались и скрывались ото всех, пора становиться солидными людьми. Так Мэтью и заявил, пока Кэрол лакомилась тортом с начинкой из карамельного мороженого.

— Я думаю, мы с тобой ведем себя вполне пристойно, как добропорядочные члены общества, — сказала она, улыбнувшись. — Не знаю, как ты, но я теперь образцовая вдова.

— Мое поведение тоже безупречно, — заявил Мэтью и гордо выпрямился. — Все эти годы у меня не было ни единого увлечения. — Мэтью и раньше говорил ей, что после Арлетт она была единственной женщиной, которую он любил. Кэрол не сомневалась, что это не пустые слова.

— Эта статья в «Геральд трибьюн»… Из-за нее мы с тобой выглядим бесчестными лгунами, — пожаловался он.

— Ничего подобного, — быстро возразила Кэрол. — Нравится тебе это или нет, но ты до сих пор остаешься заметной фигурой. Что касается меня, то я — кинозвезда, и этим все сказано. Что, по-твоему, должны были написать о нас? Вышедший в тираж политик и бывшая актриса гуляют в парке, словно два старпера? А ведь мы с тобой и есть старперы!

— Кэрол! — Мэтью невольно рассмеялся, хотя было видно, что он не в восторге от подобного определения.

— Газеты должны продаваться, поэтому репортеры из кожи вон лезут, чтобы придумать что-нибудь пикантное. Лгать они никогда не боялись; просто в нашем случае какой-то журналист случайно попал в точку. Но истину никто никогда не узнает, если мы сами ее не откроем, — Но мы знаем правду. По-моему, этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того чтобы попытаться восстановить наши отношения. Тогда, пятнадцать лет назад, у нас ничего не получилось, и в этом моя вина — я не смог изменить свою жизнь и не сдержал своего обещания, но теперь…

При других обстоятельствах Кэрол только порадовалась бы, что Мэтью готов признать свою вину, но сейчас его слова ее только встревожили.

— Что ты имеешь в виду?

Мэтью не стал ходить вокруг да около.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил он напрямик и, взяв Кэрол за руку, заглянул ей в глаза.

Кэрол долго молчала, потом отрицательно покачала головой. Это было совсем короткое движение, но оно потребовало от нее невероятных усилий.

— Нет, Мэтью. — Голос ее звучал негромко, но твердо. Мэтью сразу сник, этого он и боялся.

— Почему? — все-таки спросил он. Его лицо было мрачным, но в глазах еще горел огонек надежды.

— Потому что мне не хочется снова становиться замужней женщиной, — объяснила она. — Моя жизнь нравится мне такой, какая она есть, к тому же я не так молода, чтобы стремиться к переменам. Я дважды побывала замужем; по-моему, этого достаточно. Мой второй муж был прекрасным человеком, и я его любила. Да и с Джейсоном мы прожили десять неплохих лет, так что я считаю — с моей стороны было бы просто грешно желать чего-то еще. Тебя я любила всем сердцем, но мы расстались, и я не вижу смысла ворошить прошлое. Что ушло — то ушло. — Кэрол не стала говорить о том, как мучителен для нее был разрыв с Мэтью. Он и сам это знал — знал и казнил себя на протяжении всех этих лет.

— Мы не расстались. Ты ушла от меня, — поправил он, и Кэрол кивнула.

— У меня не было другого выхода. Ты принадлежал Арлетт и Франции. У меня никогда не было на тебя никаких прав.

— Я овдовел и ушел из правительства, — напомнил Мэтью.

— Ты — да. Я тоже осталась одна, но на покой не собираюсь. Я хочу сниматься в новых фильмах, хочу получить новые интересные роли! — При этих словах глаза Кэрол загорелись. — Быть может, я снова начну ездить по всему миру, как раньше, и мне бы не хотелось, чтобы кто-то из моих близких был на меня за это в претензии. Постарайся меня понять, Мэтью: я хочу жить собственной жизнью, и даже если я не получу новых ролей в кино, я все равно предпочитаю оставаться свободной и делать то, что могу: бороться за права женщин и детей, заниматься благотворительностью. Хочу проводить время со своими детьми. Быть может, я даже закончу эту дурацкую книгу, если вспомню, как работать на компьютере. Примерная жена из меня вряд ли когда-нибудь выйдет.

— Я люблю тебя такой, какая ты есть.

— Я тоже тебя люблю… то есть мне так кажется, — уточнила Кэрол. — Но я не хочу связывать себя обязательствами, которые могут помешать мне осуществить мои планы. А больше всего мне не хочется еще раз пережить… то, что я уже пережила однажды. — Именно это было для Кэрол самым главным. Не карьера, не права женщин и другие дела, а разочарование и боль, повторения которых она так боялась. Кэрол понимала: былое чувство вновь пробуждается в ней, но теперь она прекрасно сознавала и опасность подобного увлечения. Пусть он больше и не был министром, пусть теперь он был свободен — все равно воспоминания о пережитых страданиях не позволяли ей рисковать снова.

— На этот раз тебе ничто не грозит, — сказал Мэтью с искренним раскаянием в голосе. — Поверь, я тебя не разочарую…

— Кто знает? — Кэрол пожала плечами. — Люди, сами того не желая, часто причиняют друг другу боль; вот почему любовь и страдание всегда идут рука об руку. Собственно говоря, любовь и есть готовность к страданиям, к жертвам. К сожалению, я такой готовности в себе не чувствую. Хватит с меня страданий. Я не хочу снова испытать то, что уже случилось со мною однажды. Мне не нужна новая боль — и новая большая любовь мне тоже ни к чему. Я слишком стара, чтобы ввязываться в подобные авантюры — ведь мне уже пятьдесят! — Хотя Кэрол и выглядела значительно моложе своего возраста, но она все равно его чувствовала — особенно после того как пострадала от взрыва.

— Но это же смешно, Кэрол, ты все еще молода. Люди намного старше нас женятся и выходят замуж, а мы… Чего мы боимся?! — Мэтью очень старался убедить ее, но Кэрол не собиралась менять своего решения.

— Старики вступают в брак, когда им нужна нянька, — жестко ответила она. — А нам с тобой, смею надеяться, до этого еще далеко. Кроме того, я только что сказала тебе, чего боюсь я. В моей жизни было слишком много боли. Я пережила разрыв с тобой, измену Джейсона, смерть Шона. По-моему, для одного человека этого вполне достаточно. Я не хочу повторения.

По ее тону Мэтью понял, как глубоко она верит в то, что говорит, и все же не мог отказаться от попыток переубедить Кэрол. Покидая ресторан, они все еще спорили, но так и не пришли ни к какому компромиссу. Кэрол продолжала стоять на своем, и Мэтью почувствовал, что все его усилия тщетны. И все же он еще боролся.

— Но почему ты не хочешь жить во Франции?! — в отчаянии воскликнул он в ответ на очередную ее реплику.

— Потому что мне нравится жить в Лос-Анджелесе, — отрезала Кэрол. — Я — американка, и я не хочу жить в чужой стране.

— Но ведь раньше ты жила! Ты провела во Франции два с лишним года, и я что-то не слышал, чтобы ты жаловалась, — возразил Мэтью. Ему хотелось воскресить в Кэрол воспоминания о том времени, когда им было хорошо вместе, но ее воспоминания отличались от его. Теперь Кэрол больше боялась себя, а не Мэтью, боялась принять решение, о котором потом будет жалеть.

— Да, жила, но по-настоящему счастливой я почувствовала себя, когда вернулась домой, — возразила она. — Только когда я снова оказалась в Америке, я осознала, что мое место здесь, и нигде больше. В этом, я думаю, и была одна из наших проблем, — добавила она чуть мягче. — Культурные различия — так, кажется, это теперь называют. Ты не видел ничего особенного, чтобы быть женатым и при этом жить со мной. Даже внебрачный ребенок тебя не смущал. Я понимаю, что во Франции на подобные вещи смотрят чуть ли не с одобрением, но мне такой подход не по душе. И я не хочу провести остаток своих дней среди людей, чьи взгляды столь разительно отличаются от моих. К сожалению, я слишком поздно поняла, что долго жить среди чужих людей, по чужим правилам, невозможно. В этом случае беды не миновать, что, собственно, и произошло с нами. Ты меня понимаешь?

Мэтью долго не отвечал. Теперь он видел, что когда-то нанес Кэрол слишком глубокую рану, которая не зажила даже за пятнадцать лет разлуки. В отличие от ссадины на ее щеке сердечные шрамы не были видны, но от этого они не становились менее болезненными. Когда они расстались, Кэрол возненавидела не только его, но и Францию, и французов, и теперь единственным ее желанием было вернуться домой, чтобы прожить оставшиеся годы в тишине и спокойствии. Нечто подобное она, несомненно, испытывала с самого начала — с тех пор, как уехала из Парижа. Было просто удивительно, как Шону удалось уговорить ее выйти за него замуж. Наверное, тогда Кэрол еще на что-то надеялась, но Шон умер, и она снова осталась одна. И тогда Кэрол навсегда закрыла для любви свое сердце.

Они проговорили всю обратную дорогу до отеля. Когда машина Мэтью остановилась у «Ритца», они попрощались — сегодня Кэрол не хотелось, чтобы он поднимался к ней в номер. Поблагодарив Мэтью за ужин, она легко поцеловала его в губы и выскользнула из салона.

— Может, ты все-таки подумаешь?.. — спросил он умоляющим тоном.

— Нет, Мэтью. Я обо всем подумала еще пятнадцать лет назад. Два с половиной года ты лгал мне и себе, ты тянул время, не в силах сделать решительный шаг. Что же ты хочешь от меня теперь?

В ее взгляде было столько грусти, и Мэтью понял, что у него нет надежды. И все же он никак не мог смириться с поражением.

— Прости меня, Кэрол! Позволь мне любить тебя и заботиться о тебе до конца моей жизни. Я обещаю… я клянусь, что на этот раз я ничем тебя не огорчу!

Он говорил искренне — у Кэрол не было причин ему не верить, и все же она отрицательно покачала головой.

— Я и сама могу о себе позаботиться, — негромко сказала она, наклонившись к приоткрытому окну машины. — Что касается твоего предложения, то… Я слишком устала и не хочу рисковать во второй раз.

С этими словами она повернулась и, сопровождаемая двумя охранниками, стала подниматься по ступенькам. Мэтью проводил ее взглядом, а когда она исчезла за дверью, тронул машину с места. Глаза его застилали слезы, но Мэтью ничего не замечал. Теперь он знал точно: то, чего он боялся, случилось.

Он потерял Кэрол навсегда.

Глава 18

За завтраком Кэрол была необычно молчалива и грустна. Она только пила свой чай и почти не притронулась ни к омлету с грибами, ни к булочкам с шоколадной глазурью в отличие от Стиви.

— Когда мы вернемся домой, я буду весить фунтов триста, — сказала Стиви со вздохом, отправляя в рот очередную булочку, и Кэрол лишь молча кивнула. Допив чай, она развернула газету, и Стиви, которая только сейчас сообразила, что с подругой творится что-то неладное, забеспокоилась. За все утро Кэрол не сказала и двух слов, что показалось Стиви дурным предзнаменованием. «Неужели, — подумала она, — ее выписали из больницы слишком рано и теперь ей стало хуже?»

— Как прошел вчерашний ужин? — спросила она. Кэрол откинулась на спинку кресла и вздохнула.

— Хорошо, — односложно ответила она, откладывая в сторону газету.

— И куда вы ходили на этот раз?

— В «Л'Оранжери» на Иль Сен-Луи. Когда-то мы с Мэтью часто там бывали. — «Л'Оранжери» и «Вольтер» были любимыми парижскими ресторанами Кэрол.

— А ты хорошо себя чувствуешь? — осторожно осведомилась Стиви.

Кэрол кивнула:

— Просто я немного устала. Наверное, я еще не привыкла так много ходить. — Они с Мэтью гуляли почти каждый день, и Кэрол заметно окрепла, хотя по вечерам ее ноги ныли от усталости.

— А Мэтью очень расстроился из-за статьи в «Геральд трибьюн»? — продолжала расспросы Стиви.

— Ничего, переживет. Что ж расстраиваться, если там все правда? Он просто забыл… Удивительно, как наша история не выплыла наружу еще тогда, хотя, должна признаться, мы были очень осторожны. Тогда и мне, и ему было что терять.

— Я думаю, эта статья не будет иметь никаких последствий, — заметила Стиви, и Кэрол снова кивнула. Она тоже так думала.

— Неужели вы весь вечер говорили об этой несчастной статье?

Кэрол пожала плечами:

— Не только. Мэтью сделал мне предложение.

— Какое предложение? — не поняла Стиви.

— Выйти за него замуж, — бесстрастным голосом сообщила Кэрол.

В первый момент Стиви онемела, потом просияла.

— Боже мой! И что ты ответила?!

— Разумеется, я ему отказала.

Стиви внимательнее всмотрелась в лицо подруги.

— Отказала?.. — проговорила она растерянно. — Но почему?! Я была уверена, что вы до сих пор любите друг друга. Почему бы не попробовать начать все сначала?

— Потому что все прошло, — ответила Кэрол, думая о том, что Мэтью, наверное, больше не захочет с ней видеться. Ее ответ глубоко ранил Мэтью, а он всегда был человеком самолюбивым и гордым.

— А мне кажется, что ты зря так поступила… — Поначалу Стиви относилась к Мэтью настороженно, но теперь она даже почувствовала себя разочарованной.

— Слишком поздно начинать все сначала, — продолжила Кэрол. — Да, я все еще люблю его, но мне слишком дорого обошелся наш разрыв, и я не хочу повторения. И потом, я вообще не хочу выходить замуж. Так я ему и сказала.

— А он?.. Впрочем, могу себе представить. — Стиви покачала головой. — Ну да ладно… Единственное, чего я все-таки не понимаю, это почему ты не хочешь выходить замуж. Ты ведь не только Мэтью имела в виду?

— Я уже дважды была замужем. Один раз все закончилось разводом, в другой раз я овдовела. А с Мэтью до замужества вообще дело не дошло. Я уже не девочка, нужно учиться на своих ошибках. Зачем рисковать, если моя нынешняя жизнь меня вполне устраивает? Одной мне будет спокойнее.

— Ты говоришь совсем как я, — пробормотала Стиви.

— Ты — другое дело. Ты моложе меня, к тому же ты никогда не была замужем. Если ты действительно любишь своего Алана, можно рискнуть. А если у вас что-то пойдет не так, в другой раз ты, быть может, и сама не захочешь. Мужчины… Слишком это больно, когда они тебя предают, когда умирают или… — Она усмехнулась. — Или предпочитают тебе собственную жену или карьеру. А ведь я их любила — всех троих. Зачем же рисковать, если заранее знаешь, чем все может обернуться?

И Кэрол печально вздохнула. Она понимала, что все еще любит Мэтью, но на этот раз твердо решила прислушаться не к голосу сердца, а к голосу разума и здравого смысла.

— Да, но ведь Мэтью… Он… Насколько я поняла, поначалу у вас все было хорошо, даже прекрасно, и только потом начались осложнения. Мэтью оказался в непростой ситуации: ему было трудно выбрать между тобой, женой и своей работой, но ведь теперь он свободный человек, и он сделал свой выбор, к тому же тебе с ним хорошо, я же вижу! Скажи, разве я не права?

— Права, — честно призналась Кэрол. — Но дело не только в том, как он повел себя в прошлом.

— Так в чем же дело? — недоумевала Стиви.

— Мэтью намного старше меня, он может заболеть, может умереть, а я снова буду страдать. Зачем мне эго?! — Кэрол подняла на Стиви повлажневшие глаза. Ей потребовалось немало сил, чтобы оправиться после смерти Шона, два года она оплакивала своего покойного мужа и лишь недавно пришла в себя. А еще раньше, после своего бегства из Парижа, Кэрол в течение нескольких лет чуть не каждый день вспоминала Мэтью, надеясь, что он позвонит и скажет, что наконец развелся с женой и теперь они могут быть вместе. Но Мэтью так и не позвонил.

— Неужели ты так просто сдашься? — спросила Стиви. Она-то полагала, что Кэрол справилась со своими потерями и вступила в новый этап своей жизни. — Это не в твоем характере!

— Я ведь не железная, Стиви. — Кэрол вздохнула. — Я и за Шона выходить не хотела — но он сумел меня уговорить. Кроме того, мне тогда было столько лет, сколько тебе. Больше я не хочу экспериментировать.

— О чем ты говоришь?! Ты выглядишь максимум на тридцать пять!

— А чувствую себя на девяносто пять. Боюсь, мое бедное сердце просто не выдержит. Ему и так досталось.

— Не говори ерунды! — всерьез рассердилась Стиви. — Я понимаю — сейчас ты еще не в лучшей форме. Но подумай, из какой переделки ты вышла победительницей! Знаешь, я прекрасно помню твое лицо, когда мы приезжали продавать дом. Ты любила Мэтью и до сих пор любишь!

— Может быть, — словно нехотя согласилась с ней Кэрол. — И именно поэтому я не хочу снова пережить то, что я испытала тогда. Когда я уезжала из Парижа, мне казалось, что мое сердце вот-вот разорвется и я умру. Несколько лет я каждую ночь плакала, все ждала и надеялась… Я хорошо помню, как мне было плохо, какой пустой и бессмысленной казалась жизнь. Если это повторится, я просто не выдержу…

— Почему ты думаешь, что это повторится?

— Я же сказала — я боюсь, что с Мэтью может что-нибудь случиться, а вдруг он снова меня бросит?

— А что, если он тебя не бросит и будет и дальше вполне здоров? Что, если ка этот раз вас ждет счастье — не украденное, не взятое взаймы, а самое настоящее, ваше? Сейчас вы оба свободны, и ничто не помешает вам построить свою жизнь. Неужели ты готова отказаться от подобной возможности ради сомнительных преимуществ одинокой старости?

— Да, готова. — В голосе Кэрол не было ни тени сомнения.

— Ты любишь его?

— Да, люблю. Как ни удивительно, но это так. — Она покачала головой. — Несмотря на то, как он со мной поступил, после всех этих лет я все еще его люблю. Мэтью удивительный человек — умный, чуткий, гордый, но выходить за него замуж я все равно не собираюсь. Ни за него, ни за кого другого. Я хочу быть свободной и делать то, что хочу. Я понимаю, что это эгоизм чистой воды, но, быть может, я всегда была эгоисткой. Не исключено, что именно поэтому на меня обижалась Хлоя, а Джейсон решил искать счастья с другой женщиной. Я была так занята собой и своей работой, что, наверное, упустила что-то очень важное. Не уверена, что все было именно так, но кто знает?.. Я растила детей, любила Джейсона и Шона. Когда Шон заболел, я не отходила от него до самого конца, хотя видит бог, у меня хватало дел и забот. Но теперь я намерена поступать так, как хочется мне, не беспокоясь о том, что я могу кого-то обидеть, задеть или подвести. Если я решу куда-то поехать, я просто сяду в самолет и не буду думать о том, что я кому-то нужна и кто-то без меня не может обойтись. И если я вдруг не позвоню домой и не сообщу, как я добралась, никто не обидится и не скажет, что я не должна мотаться по всему миру, а должна делать то-то и то-то. А еще я хочу написать наконец свою книгу, а для этого мне нужно, чтобы никто не указывал мне, где я должна быть и чем заниматься. Восемнадцать лет назад я готова была умереть ради Мэтью. Если бы он попросил, я бы отказалась от всего, даже от своей работы в кино. И даже от Джейсона, если на то пошло. Я хотела быть его женой, хотела иметь от него детей, но это было давно. Теперь я не готова бросить то, что мне дорого. У меня есть дом, который мне нравится, друзья, которых я люблю, есть дети, с которыми я могу видеться когда пожелаю. Торчать в Париже и мечтать о других местах, жить с человеком, который однажды причинил мне боль?.. Нет, это не для меня. Я бы и раньше трижды подумала, прежде чем согласиться на подобное, а теперь и подавно:

— Мне казалось, Париж тебе нравится, — растерянно проговорила Стиви, потрясенная этой идущей от сердца исповедью. Кэрол почти удалось убедить ее, что будущее счастье призрачно и что теперь уже поздно что-то менять.

— Мне нравится Париж. Я могу даже сказать, что люблю этот город, но я не француженка, и мне не хочется, чтобы окружающие постоянно твердили мне, что Америка — отвратительна, что американцы — глупы и самодовольны и что я ничего не понимаю, потому что приехала из другой страны. Даже Мэтью, когда у нас с ним возникали какие-то недоразумения, часто списывал их на «культурные различия» — на мое нежелание понять и принять обычаи и традиции чужой страны. Но что поделать, если многие французские традиции кажутся мне неприемлемыми? Можешь считать мои взгляды устаревшими или пуританскими, но я просто не могла спать с чужим мужем. Мне нужен был мой собственный муж, и я считала, что хоть это Мэтью должен для меня сделать. Но он предпочел остаться с Арлетт… — Кэрол несколько упростила ситуацию, не упомянув о высоком положении, которое Мэтью занимал в правительстве, поскольку как раз это она могла понять. Гораздо болезненнее ранили Кэрол его настойчивые уверения, будто нет ничего страшного в том, чтобы быть женатым и иметь любовницу или любовниц.

— Но ведь теперь он свободен и тебе не нужно переживать из-за его жены. И я все равно не понимаю, что тебя останавливает, если ты правда его любишь!

— Мой собственный страх, — честно ответила Кэрол. — Я боюсь снова стать уязвимой, несчастной, боюсь неопределенности, боюсь перемен.

— Понимаю. — Стиви вздохнула. — И все равно это очень грустно.

— Грустно было пятнадцать лет назад, — возразила Кэрол. — Ты даже не можешь себе представить, как грустно мне было расставаться с ним. Мы оба были просто раздавлены, уничтожены. В аэропорту мы оба плакали, но обстоятельства были таковы, что я все равно не могла остаться. Да и сейчас изменилось немногое. Арлетт умерла, но у Мэтью остались его дети, внуки, его работа, его родина. Он просто не сможет жить в какой-то другой стране, а я не хочу жить во Франции, во всяком случае — постоянно.

— Разве нельзя найти какой-нибудь компромисс, который устроил бы вас обоих? — спросила Стиви, но Кэрол с сомнением покачала головой:

— Чем искать компромисс, лучше вообще не затевать ничего такого. Тогда никто не будет чувствовать себя обиженным и думать, будто получил меньше, чем заслуживал. Никаких разочарований, никаких оскорблений или неуважения… И вообще я считаю, что мы оба не в том возрасте, чтобы вступать в новый брак.

Она решила это твердо, и переубедить ее было практически невозможно. Стиви очень хорошо знала, какой упрямой бывает ее подруга. Если Кэрол упрется, ее уже с места не сдвинешь.

— Итак, ты решила прожить остаток жизни одна, — сказала Стиви. — Будешь предаваться воспоминаниям и время от времени видеться с детьми, так? Ну а когда у Энтони и Хлои появятся свои семьи, свои дети, что ты станешь делать? Боюсь, тогда у них будет гораздо меньше времени, чтобы навещать тебя в Лос-Анджелесе. И что тебе останется? Изредка сниматься? Писать свою книгу? Выступать с речами по поводу той или иной общественной проблемы, которая, по большому счету, не так уж сильно будет тебя волновать? Ты меня прости, но это не жизнь, и ты совершаешь огромную глупость, если собираешься так жить.

— Мне очень жаль, что ты так думаешь, — сказала Кэрол. — Но меня такая перспектива вполне устраивает.

— Это сейчас она тебя устраивает. Подумай лучше, как ты будешь чувствовать себя через десять или пятнадцать лет, когда останешься совершенно одна. Боюсь, тогда ты пожалеешь, что не прожила эти годы с Мэтью. Не исключено, что к этому времени его жизнь уже оборвется, и ты будешь казнить себя за то, что упустила свой шанс хоть несколько лет прожить с человеком, которого любила на протяжении двух с лишним десятилетий. Чувства, которые вы питаете друг к другу, уже прошли проверку временем и разлукой. В прошлом вас обоих постигло разочарование, но ваша любовь жива. Почему бы тебе не воспользоваться возможностью снова обрести то, о чем ты столько времени мечтала? Ты полна сил, красива и можешь еще какое-то время сниматься, но что будет с тобой потом, когда молодость и красота уйдут безвозвратно? Ты останешься одна, и твоя жизнь будет казаться тебе пустой и бессмысленной, и я не хочу, чтобы это случилось с тобой! — с горячностью воскликнула Стиви. Она и не заметила, как произнесла целую речь.

— И что ты предлагаешь? — усмехнулась Кэрол. — Бросить все ради него? Перестать быть собой? Уйти из кино, забросить работу, которую я делаю для ЮНИСЕФ, и сидеть дома, держа его за руку? Нет, не об этом я думала. Я — вполне самостоятельная личность, меня знают и уважают, я дорожу своими убеждениями, своими принципами. Отступить от них — значит предать себя.

— Разве нельзя следовать своим принципам и при этом быть счастливой? — сказала Стиви, пожимая плечами. — И почему, чтобы быть собой, обязательно нужно строить из себя Жанну д'Арк и принимать обет безбрачия? — Ей больно было думать, что отныне жизнь Кэрол будет состоять только из благотворительности, редких ролей в кино и встреч с детьми по праздникам. Такая женщина, как она, заслуживала того, чтобы любить и быть любимой, чувствовать себя счастливой и не оставаться одной даже в старости, которая не за горами.

— Возможно, я так и поступлю, — отозвалась Кэрол. Разговор задел ее за живое, на что Стиви и надеялась с самого начала. И все же ни до сердца, ни до здравого смысла Кэрол ей достучаться не удалось. Разочарованные и обиженные друг на друга, обе женщины замолчали и дружно потянулись к газетам. Подобные размолвки были для них редкостью, а сегодня они не разговаривали друг с другом довольно долго. Только приход врача из больницы, которая должна была осмотреть Кэрол, несколько разрядил обстановку.

Врач осталась довольна состоянием своей пациентки. Она одобрила долгие пешие прогулки Кэрол. Кэрол заметно окрепла физически, память практически восстановилась. Доктор считала, что никаких медицинских противопоказаний к авиаперелету у Кэрол нет.

Она, впрочем, собиралась зайти к Кэрол через несколько дней, чтобы убедиться, что все в порядке.

Проводив доктора, Стиви заказала ланч для Кэрол, а сама отправилась к себе в номер. Она была расстроена тем, что Кэрол упорствовала и ничего не желала слушать. Стиви была уверена, что ее подруга совершает ошибку. Настоящая любовь, считала она, встречается слишком редко, чтобы от нее можно было отмахнуться, как от какого-то пустяка, который осложняет тебе жизнь, но Кэрол бежала от любви только потому, что боялась снова испытать боль.

А Кэрол в своем номере загрустила в одиночестве. Стиви оставила ее, сославшись на головную боль, но Кэрол понимала, что это лишь предлог. Она не стала, однако, докапываться до истинной причины. Покончив с ланчем, она решила позвонить Мэтью в адвокатскую контору, хотя в это время он мог уйти на обед.

Ей повезло, Мэтью был на месте — он перекусывал в своем кабинете. Настроение у него было отвратительным, с самого утра он ни с того ни с сего накричал на секретаршу, а потом едва не разругался с одним клиентом. Секретарша дрожащим от волнения голосом сообщила ему о звонке Кэрол, и Мэтью, вопреки ее ожиданиям, велел немедленно его соединить.

Кэрол сразу поняла, что Мэтью не в духе.

— Ты очень на меня сердишься? — осторожно спросила она.

— Я вовсе не сержусь, — ответил он. — Если я и должен на кого-то сердиться, так только на себя. Хотя, честно говоря, я очень надеюсь, что ты передумаешь. Мое предложение остается в силе… — «И будет оставаться, пока я жив», — хотел добавить Мэтью, но не решился. Впрочем, Кэрол и так это знала.

— Я не передумала, — ответила Кэрол. — И вряд ли передумаю. Сегодня мы со Стиви разговаривали об этом, и она сказала, что лет через десять-пятнадцать я, возможно, буду считать иначе, но пока…

— Столько мне не прожить, — невесело сказал Мэтью, и у Кэрол сжалось сердце.

— Ты уж постарайся, — заботливо сказала она. — Ведь ты сказал, что твое предложение остается в силе… Я хотела бы уточнить — надолго ли?

— Надолго… Ты играешь со мной, Кэрол? — спросил Мэтью после небольшой паузы. Он знал, что заслуживает этого — заслуживает всего, что она только сочтет нужным сказать или сделать. После того как он предал ее, Кэрол имела полное право вычеркнуть его из своей жизни.

— Я не играю с тобой, Мэтью. Просто я пытаюсь разобраться в себе. Я люблю тебя, но менять свою жизнь не стану. Во что я могу превратиться, если не стану себя уважать? Моя независимость, моя самостоятельность — вот то, что у меня есть.

— Ты всегда была такой и всегда поступала согласно своим принципам. Поэтому ты и ушла. Ты осталась бы со мной, будь в тебе чуть меньше самоуважения, но ты ничем не захотела поступиться. И, наверное, именно за это я тебя люблю…

И для него, и для нее это была ловушка, заколдованный круг, из которого они не могли вырваться. Пятнадцать лет назад в эту ловушку угодил Мэтью, а сейчас — Кэрол. И опять они оказывались в ситуации, когда любой выбор становился проигрышным либо для одного, либо для другого, а скорее — для обоих.

— Поужинаешь со мной сегодня? — неожиданно спросила Кэрол.

— Мне бы этого хотелось, — признался Мэтью, с облегчением вздыхая. Он боялся, что Кэрол не захочет увидеться с ним до отъезда.

— Тогда в «Вольтере», — предложила она. В этом ресторане они когда-то любили бывать. — В девять часов тебя устроит?

— Вполне. Заехать за тобой в отель?

— Давай лучше встретимся на месте, — ответила Кэрол, и Мэтью отметил про себя, что нынешняя Кэрол более самостоятельна и независима, чем прежняя. Но, как ни странно, это ему тоже нравилось. В Кэрол не было ничего, что вызывало бы в нем неодобрение или отторжение.

— Только у меня будет одно условие, — добавила она.

— Какое же? — удивился Мэтью.

— Ты больше не будешь предлагать мне выйти за тебя замуж.

— Сегодня не буду, — согласился он. — Но я не могу обещать, что не буду делать этого в будущем.

— Что ж, пусть будет так, — сказала Кэрол, и Мэтью сразу приободрился. Ее слова позволяли ему надеяться, что когда-нибудь — скажем, когда Кэрол полностью оправится от болезни или когда она закончит писать свою книгу, — он сумеет ее уговорить. Ждать Мэтью умел — он ждал пятнадцать лет и мог подождать еще. Что бы Кэрол ни говорила, отказываться от своих намерений он не собирался.

Когда ровно в девять машина охранников остановилась напротив ресторана, Мэтью уже ждал Кэрол у входа. Декабрьский вечер был холодным, и Мэтью поспешил провести ее внутрь. В вестибюле он поцеловал Кэрол в щеку, и она улыбнулась.

— Ты долго ждал? — спросила она.

— Всю жизнь, — улыбнулся Мэтью.

Ресторан был полон, но Мэтью предусмотрительно успел зарезервировать угловой кабинет. Когда они сели, официант принес минеральную воду, подал салат из сырых овощей и горячие тосты с маслом. Кэрол уже успела проголодаться, поэтому накинулась на еду с аппетитом выздоравливающего. За ужином они не говорили ни о чем серьезном, и только за кофейно-шоколадным десертом, от которого Кэрол была не в силах отказаться, Мэтью не выдержал. После их телефонного разговора сегодня днем у него появилась идея, которой ему не терпелось поделиться с Кэрол. Она совершенно определенно сказала, что замуж за него не выйдет, и Мэтью решил предложить ей другой вариант. «Смягченный», как он называл его про себя.

— Когда мы только познакомились, — начал Мэтью, — ты говорила, что не одобряешь сожительство между женщиной и мужчиной. Ты сказала, что никакой замены нормальному браку нет и быть не может, и я с тобой согласился. Но теперь, как мне кажется, ты изменила свое мнение. Что ты скажешь, если мы заключим своего рода джентльменское соглашение; мы будем жить вместе, но при этом каждый из нас будет волен приезжать и уезжать когда вздумается, вести свои дела независимо друг от друга. Как тебе такая «политика открытых дверей»?

И он с надеждой взглянул на Кэрол, которая продолжала сосредоточенно поглощать кофейный десерт. Она явно позволила себе съесть лишнее в этот вечер, о чем, конечно же, будет жалеть всю неделю. Впрочем, сейчас есть более серьезная причина для волнения: на карту поставлена любовь, и речь идет о ее будущей жизни, о ее судьбе.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она и поглядела на него с интересом. Мэтью всегда отличался изобретательностью и решительностью в достижении цели, как, впрочем, и Кэрол. Сходство характеров, возможно, и было той силой, которая соединила их много лет назад. Они были родственными натурами, и они любили друг друга.

— У меня пока есть только кое-какие предварительные наметки, — честно признался Мэтью. — Мне казалось — будет лучше, если мы вместе все обсудим и выработаем условия, которые устроят нас обоих. — Он вздохнул. — Я, честно говоря, предпочел бы жениться на тебе — ты ведь знаешь, какой я собственник, но раз ты не хочешь… Когда-то ты была согласна стать моей женой, но то время, похоже, безвозвратно ушло. Что ж, мы можем обойтись без формальностей. Давай сделаем вот как: шесть месяцев в году ты будешь жить со мной в Париже, а следующие шесть месяцев я буду проводить с тобой в Калифорнии. При этом я нисколько не намерен ограничивать твою свободу. Ты можешь путешествовать, сниматься в кино, навещать своих детей, писать книги и так далее.

— А что в это время будешь делать ты? — спросила Кэрол.

— Ждать тебя.

— Мне кажется, по отношению к тебе это будет не слишком справедливо, — сказала Кэрол. — Что ты получишь от такого соглашения? Тебе придется проводить много времени одному.

Она нахмурилась, но Мэтью улыбнулся и потрепал ее по руке.

— Я получу тебя, моя любовь. Тебя и все время, какое ты сочтешь возможным мне уделить.

Кэрол задумалась.

— Я не уверена, — промолвила она после паузы, — что далее теперь подобная жизнь мне нравится. Правда, когда-то мы с тобой жили именно так и были счастливы, но я все время чувствовала двусмысленность своего положения. Ты называл это культурными различиями, издержками моего старомодного воспитания и еще как-то, помнишь?

Мэтью согласно кивнул.

— Увы, мое воспитание по-прежнему остается несовременным, и хотя сейчас я на многие вещи смотрю иначе, боюсь, я не смогу принять и это твое предложение. Пусть и на столь великодушных условиях, — добавила Кэрол. Она понимала, что «джентльменское соглашение», которое предлагал Мэтью, не могло дать никаких гарантий, и Кэрол продолжала сомневаться. Каким бы ни был их союз, официальным или неофициальным, риск в любом случае был велик. С другой стороны, и доводы Стиви глубоко запали в душу Кэрол.

— Тогда скажи, чего хочешь ты, — сказал Мэтью. — Я заранее на все согласен.

— Я ничего не хочу, — ответила Кэрол. — Я уже говорила тебе, что боюсь перемен, боюсь новых переживаний.

— Я тоже этого боюсь, — признался Мэтью. — К сожалению, ни ты, ни я не можем знать наверняка, что ждет нас в будущем, но мне кажется, если мы все еще любим друг друга, попытаться стоит, мы не простим себе, если упустим этот шанс. Давай начнем с малого и посмотрим, как пойдут дела. Например, сразу после праздников я мог бы на несколько дней прилететь в Лос-Анджелес.

Кэрол покачала головой. Она помнила, что рождественские каникулы Мэтью намеревался провести со своими детьми. У нее тоже были на эти дни свои планы. Кэрол собиралась повидаться с Энтони, Хлоей и Джейсоном; кроме того, если не произойдет ничего непредвиденного, в канун Нового года она должна будет лететь в Лас-Вегас на свадьбу Стиви.

— Если ты не имеешь ничего против, я мог бы прилететь первого января, — поспешно сказал Мэтью, внимательно наблюдавший за выражением ее лица. — И остаться на столько, насколько ты скажешь. А весной уже ты прилетишь ко мне, скажем, на недельку… Честное слово, нам стоит попробовать, Кэрол! Если начать с таких вот коротких поездок, мы довольно быстро поймем, можем ли мы на что-то надеяться.

Слушая его, Кэрол чувствовала, как у нее теплеет на душе. Мэтью вовсе не «испытывал» ее, как могло показаться на первый взгляд — ведь он готов был жениться на ней по первому же ее слову, по первому намеку. Должно быть, за прошедшие годы и он изменился — во всяком случае, сейчас он явно пытался подстроиться под нее, сделать так, чтобы было удобнее ей. Кроме того, он, безусловно, понимал, что Кэрол еще не пришла в себя после взрыва и покушения, и давал ей время войти в привычное русло жизни.

— Ну как? — спросил он почти робко.

— Как минимум — нетривиально… — Кэрол широко улыбнулась. Именно в эту минуту, глядя на взволнованное лицо и молящие глаза Мэтью, Кэрол поняла, что любит его — любит даже сильнее, чем прежде, хотя теперь ее чувство не было таким безрассудным. Но иначе, наверное, не могло быть: ведь она стала старше, к тому же у нее сработал инстинкт самосохранения. Той, прежней, Кэрол и в голову не пришло как-то обезопасить себя, и в результате их разрыв дорого ей обошелся. Да и для Мэтью он стал тяжелым испытанием.

— Ну что, Кэрол? — не отступал Мэтью. — Ты согласна попробовать?

У него было такое лицо, что Кэрол не выдержала и рассмеялась.

— Может быть, — сказала она и снова придвинула к себе десерт. Мороженое уже подтаяло, но кофейный шоколад был восхитителен, и Кэрол отправила в рот несколько ложечек подряд. Мэтью с улыбкой наблюдал за ней. Кэрол никогда не могла устоять перед этим лакомством — ни раньше, ни даже теперь, когда ей приходилось думать о своем здоровье. Когда-то, вспомнил он, после сладких десертов Кэрол не давала ему спать до утра.

— Не увлекайся, Кэрол, а то не заснешь ночью, — предупредил Мэтью, жалея, что на этот раз не последует того восхитительного продолжения, которое он часто вспоминал одинокими ночами.

— Спасибо за заботу! — откликнулась Кэрол. Она вдруг с удивлением обнаружила, что план Мэтью ей нравится. Он не требовал от нее бесповоротных решений и обещаний. Правда, от опасности разочароваться он тоже не давал гарантий. Кэрол пообещала себе, что не станет торопиться. Сначала, решила она, нужно посмотреть, что из всего этого получится.

— Так что — я могу приехать к тебе в январе? — повторил свой вопрос Мэтью, и Кэрол улыбнулась. Сегодня разговаривать им было намного легче, чем накануне: Мэтью сделал соответствующие выводы. Он понял, что последствия их разрыва были слишком болезненны для Кэрол и поторопиться значило напугать ее еще больше. Теперь, чтобы завоевать ее доверие, нужно было двигаться медленно и осторожно.

А еще Мэтью понял, что значит для Кэрол уважать себя. Для нее это было важно всегда, но раньше он об этом всерьез не задумывался. Сейчас же Мэтью было ясно, что теперь Кэрол не бросит к его ногам свою жизнь, свои интересы ради того, чтобы быть с ним, не станет подстраиваться под его склонности и привычки, приспосабливаться к его образу жизни. Она любила его, но не желала быть жертвой любви, и Мэтью придется пойти на уступки, если он хочет сохранить Кэрол.

— Да, — уверенно ответила Кэрол. — Буду рада, если ты приедешь ко мне, скажем, на… На сколько времени ты смог бы вырваться? На несколько дней или, может быть, недель?

— Думаю, я мог бы приехать месяца на полтора-два. Это легко можно устроить, только… только тебе вовсе не обязательно терпеть меня столько времени. На сколько ты скажешь, на столько я и приеду.

— Давай не будем ничего решать заранее, посмотрим, как у нас пойдет, хорошо? — предложила Кэрол, и он кивнул. Ей не хотелось отрезать себе пути к отступлению, что было и понятно, и естественно.

— Во всем с тобой согласен, — сказал Мэтью, боясь неловким словом нарушить понимание. Любое поспешное действие, любой напор мог испугать Кэрол, ведь она совсем недавно встала на ноги.

— В марте я обещала Хлое отправиться с ней на Таити, — сказала Кэрол. — А после этого я могла бы прилететь в Париж и, может быть, остаться до лета. Впрочем, все будет зависеть от обстоятельств, — поспешно добавила Кэрол, испугавшись, что Мэтью сочтет ее слова обещанием.

— Конечно. — Из них двоих именно Мэтью мог свободно распоряжаться своим временем. Он был одним из совладельцев фирмы и в любое время мог взять отпуск. Кроме того, в ближайшем будущем Мэтью собирался оставить адвокатскую практику. Чтобы завершить дела, которые он вел сейчас, ему нужно было всего несколько недель; новых же дел он не брал, словно предчувствуя, что обстоятельства его жизни скоро изменятся.

Ресторан они покинули одними из последних. Время было позднее, но и Мэтью, и Кэрол были оживлены и довольны: за сегодняшний вечер они обсудили много важных вопросов. План Мэтью показался Кэрол вполне приемлемым, его идея ей даже понравилась — они сохраняют свои отношения, но при этом остаются свободными людьми. Кэрол вовсе не собиралась отказываться ради Мэтью от самой себя, от своей жизни. Раньше она об этом не задумывалась, но теперь она хорошо понимала, что нельзя отдавать себя другому целиком, без остатка, нельзя полностью растворяться в партнере. В любых обстоятельствах следует оставаться собой, только тогда ты сможешь выдержать любой удар, любую, даже самую сильную, боль.

Мэтью сам отвез ее в отель, охранники ехали следом в своей машине. По пути — исключительно в силу привычки, свойственной коренному парижанину, — он едва не свернул на дорогу, которая вела через роковой тоннель, но вовремя опомнился и выбрал объездной маршрут. После взрыва тоннель успели восстановить, но один вид места, где она едва не погибла, мог вызвать у Кэрол самые тяжелые воспоминания.

— Извини… — пробормотал он, заметив, что Кэрол обернулась и смотрит назад расширившимися глазами. — Я не подумал. В последние годы я ездил на работу этой дорогой.

— Ничего. Я думаю — я смогла бы выдержать… — ответила Кэрол, но голос ее предательски задрожал, и Мэтью мысленно обругал себя. Он очень боялся сделать что-то такое, что могло напугать или расстроить Кэрол, и все же едва не совершил непростительный промах.

Она ничего не сказала — только наклонилась и коснулась губами его щеки.

Вскоре они подъехали к отелю, но прежде чем Кэрол успела открыть дверь и выйти из салона, Мэтью обнял ее и поцеловал.

— Спасибо, любимая, — сказал он. — Спасибо за то, что дала мне еще один шанс, хотя я этого и не заслуживаю. Обещаю и клянусь — ты никогда об этом не пожалеешь!

Он вышел из машины, открыл дверцу, подал руку Кэрол и подвел к дверям отеля.

— До завтра? — Кэрол улыбнулась ему счастливой улыбкой.

— Я позвоню тебе утром, — ответил Мэтью. — Но только после того как закажу в «Эр Франс» билеты на первое января.

Когда Мэтью вернулся к машине, улыбка не сходила с его лица, он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он поклялся себе, что на этот раз не допустит ошибки.

Проснувшись в четыре утра, Стиви увидела, что в номере Кэрол горит свет. Вскочив с кровати, Стиви на цыпочках подошла к двери, соединявшей их комнаты.

«Неужели, — со страхом подумала Стиви, — Кэрол плохо?»

Но когда она, решившись, без стука открыла дверь в номер Кэрол, то с изумлением увидела, что ее подруга сидит за столом и работает на компьютере. Кэрол так увлеклась, что ничего не слышала, и обернулась, только когда Стиви спросила:

— Что происходит? Тебе не спится, тебе плохо?

Через секунду Стиви вспомнила, что после взрыва Кэрол разучилась работать на своем ноутбуке. Но сейчас ее пальцы проворно бегали по клавиатуре, а на экран ложилась строчка за строчкой.

— Почему же обязательно плохо? — Кэрол с улыбкой обернулась через плечо. — Просто я решила заняться своей книгой.

У Стиви отлегло от сердца. А присмотревшись повнимательнее, она заметила кое-что еще. У Кэрол были такие глаза, каких Стиви не видела у нее с тех самых пор, как заболел Шон. Счастливые, горящие, полные жизни… И лицо Кэрол было вдохновенным и прекрасным.

— Но почему так поздно? — с удивлением спросила она.

— Так получилось, — объяснила Кэрол. — Я вдруг вспомнила, как работает эта штука, и мне захотелось попробовать… А потом мне пришла в голову одна идея относительно книги. Ее нужно переделать. Все, что я до сих пор написала, я выбросила и начала сначала.

— Судя по твоему виду, ты уже знаешь, что нужно написать. И семимильными шагами движешься вперед, — улыбнулась Стиви.

— Да, я знаю — что и знаю — как, — подтвердила Кэрол. — Кроме того, в «Вольтере» я съела мой любимый кофейный десерт, а ты ведь знаешь, как возбуждающе он на меня действует. Сна ни в одном глазу. Надеюсь продержаться без сна несколько лет.

Обе засмеялись, потом Кэрол стала серьезной.

— Я хотела поблагодарить тебя, Стиви… За утренний разговор… Ты вправила мне мозги! Теперь мы с Мэтью знаем, что нам делать.

— Неужели вы поженитесь?! — Стиви восхищенно смотрела на Кэрол.

— Нет. Во всяком случае — пока нет. Может, когда-нибудь, если только до этого мы не убьем друг друга. Мэтью — единственный в мире человек, который так же упрям, как я. Даже еще упрямее. В конце концов мы решили, что будем ездить друг к другу и жить то у него, то у меня. Если все будет складываться хорошо, если мы оба будем довольны и если ни один из нас не прикончит другого, то, возможно, через какое-то время Мэтью будет полгода жить в Калифорнии, а на следующие шесть месяцев я буду прилетать к нему в Париж. Вот так и будем жить во грехе. — Кэрол рассмеялась, подумав о том, как изменились обстоятельства. Теперь Мэтью хотел жениться на ней, а она нет, тогда как раньше дело обстояло ровно наоборот.

— У вас все будет хорошо, — уверенно сказала Стиви. — И я от души надеюсь, что в конце концов вы соединитесь навеки. По-моему, Мэтью — это то, что тебе надо. Да ты и сама наверняка думаешь так же, иначе пятнадцать лет назад ты не стала бы жить с ним и терпеть эту неопределенность.

— Да, я тоже так думаю. — Кэрол улыбнулась. — Ты права, Стиви: Мэтью и я как будто созданы друг для друга, но мне нужно время, чтобы кое-что забылось.

— Так часто и бывает, — утешила ее Стиви. — Сначала не все идет гладко, но терпение всегда окупается. — Она зевнула. — Надеюсь, теперь и твоя книга заметно продвинется.

— И я надеюсь. Ты иди, ложись, утром увидимся.

— Ты все-таки постарайся хоть немного поспать. Тебе пока нельзя переутомляться, — посоветовала Стиви и направилась к себе. Впервые за много дней она была спокойна за подругу — только что она увидела прежнюю Кэрол.

Глава 19

В последний вечер Мэтью и Кэрол ужинали в новом ресторане, о котором Мэтью только слышал. Выбор оказался удачным: еда была превосходной, да и сама атмосфера в ресторане была по-домашнему уютной и романтичной, располагавшей к неторопливой беседе.

Время они провели очень неплохо и успели многое обсудить. Мэтью намеревался прилететь в Лос-Анджелес второго января — сразу после того, как вернется из Валь д'Исара, куда он собирался поехать с детьми. Потом разговор зашел о рождественских каникулах, и Кэрол сказала, что перед праздниками хочет немного побыть с Хлоей.

— Только я и она, — объяснила Кэрол. — Я понимаю, что один-два дня — это совсем немного, но ведь нужно с чего-то начинать!

— Я уже говорил тебе, что у твоей дочери нет причин считать себя обиженной, — сказал Мэтью. Он отлично помнил, как Хлоя вела себя, когда была ребенком, и считал, что ее претензии не имеют под собой никаких оснований. Сама Хлоя упорно придерживалась другого мнения, а Кэрол было проще пойти дочери навстречу, чем доказывать свою правоту.

— Быть может, ты и прав, — сказала она. — Но Хлоя считает, что я мало ею занималась, и это, возможно, единственное, что имеет значение. У нее свое представление о том, какой должна быть мать. Да и свободного времени у меня теперь достаточно, так почему бы не сделать девочке приятное? — На самом деле у Кэрол было не так уж много времени, чтобы побыть с дочерью; потом к ним должны были присоединиться Джейсон и Энтони.

Так они беседовали, и тень предстоящей разлуки не портила очарования этого вечера. Всего через пару недель Мэтью прилетит в Калифорнию, и они снова будут вместе. Кэрол с волнением и радостью предвкушала и наступление Рождества, которое впервые за многие годы пройдет в кругу семьи — с детьми и с Джейсоном. В канун Нового года ее ожидала поездка в Лас-Вегас на свадьбу Стиви, если, конечно, ее компаньонка не передумает в последнюю минуту выходить замуж. Стиви уже заявила, что готова сопровождать Кэрол, когда весной она отправится в Париж. Алана она обещала уговорить, но Кэрол не поддержала ее энтузиазма. Ей не хотелось испытывать терпение бедного Алана, к тому же она решила на этот раз обойтись без своей помощницы и секретарши. Не исключено, что они с Мэтью поедут в Италию или на Французскую Ривьеру. В такой поездке ей нужен был только Мэтью. Кэрол надеялась, что успеет закончить вчерне свою книгу, и у Стиви будет много работы и в Америке.

Когда принесли десерт и ужин уже близился к завершению, Мэтью достал из кармана красную бархатную коробочку с логотипом «Картье» и протянул ей.

Это был его подарок на Рождество. Коробочка была довольно большой, и Кэрол облегченно вздохнула — она боялась, что в ней может оказаться кольцо. Кэрол уважала традиции, но их договор — «джентльменское соглашение», как выразился Мэтью, — не давал оснований для соблюдения традиций. Это была не брачная церемония, не помолвка — просто двое взрослых людей решили проверить, как они уживутся и сумеют ли остаться вместе достаточно долго, чтобы планировать и дальше совместную жизнь.

Кэрол открыла коробочку, в ней лежал очень красивый гибкий золотой браслет. Сам по себе браслет был совсем простым, единственным его украшением были три бриллианта на внешней стороне. По внутренней поверхности браслета шла выгравированная надпись, которая, как сказал Мэтью, была главной изюминкой подарка. Надпись была на английском, и, когда он поднес браслет к пламени стоявшей на их столике свечи, Кэрол прочла:

«Будь собой. Я люблю тебя. Мэтью».

— Спасибо… — Кэрол поцеловала его и тут же надела браслет. Она поняла, что хотел сказать ей Мэтью. Он принял ее условия и любил ее такой, какая она есть.

Кэрол тоже приготовила ему подарок. Он был куплен в том же магазине, и Мэтью невольно улыбнулся, увидев на коробочке логотип «Картье». Так же, как и Кэрол, он бережно открыл коробку. Внутри лежали элегантные золотые часы. Когда-то она уже дарила ему часы, которые Мэтью носил до сих пор. Арлетт знала, что эти часы — подарок Кэрол, знала, как много значил этот подарок для ее мужа, но никогда и ничем не выказала своего неудовольствия. На этих новых часах Кэрол тоже сделала гравировку: «Joyeux Noel. Je t'aime. Carole» Она очень надеялась, что подарок Мэтью понравится, и не ошиблась — он был очень доволен.

Ресторан находился недалеко от отеля, поэтому в обратный путь они отправились пешком. Охранники медленно ехали за ними в машине, держась, впрочем, на некотором расстоянии, хотя к этому времени и Кэрол, и Мэтью настолько привыкли к их присутствию, что не обращали на них внимания. Но когда у входа в отель они остановились, чтобы обменяться прощальным поцелуем, им в глаза вдруг ударила вспышка фотокамеры — кто-то из папарацци остался в засаде и дождался своего часа.

Оба машинально повернулись в сторону фотографа, и Кэрол успела шепнуть Мэтью:

— Улыбайся. Раз уж попался — улыбайся. Мэтью последовал ее совету, и репортер сфотографировал их еще раз.

— Когда меня снимают вот так неожиданно, — шепнул он, — на фото я всегда выгляжу как убийца, которого застали на месте преступления.

— В подобных случаях надо только улыбаться, — посоветовала Кэрол, когда они вошли в вестибюль отеля. — Когда знаменитость улыбается в объектив — это просто новость; когда она начинает злиться или, не дай бог, лезет на фотографа с кулаками — это уже очень горячая новость. Не будем останавливаться на полпути, поднимешься со мной?

— Мечтаю об этом, — откликнулся Мэтью. Теперь и ему, и Кэрол было, по большому счету, безразлично, попадет ли их фотография в газеты или нет. Они не собирались ничего скрывать, хотя, конечно, предпочли бы обойтись без лишней шумихи.

Когда они поднялись в номер, Мэтью снова поцеловал Кэрол. Они были одни — Стиви уже уложила вещи и отправилась спать. Только ноутбук Кэрол все еще стоял на столе, но работать она не собиралась.

— Я словно опьянел от тебя, — шепотом сказал Мэтью, крепче прижимая ее к себе. Он и вправду не только с нетерпением ждал новых открытий, которые им предстояло сделать в Калифорнии, но и вспоминал, как хорошо им было когда-то.

— В таком случае постарайся поскорее протрезветь, — ответила Кэрол, которая если чего и боялась, так это повторения безумства, владевшего обоими много лет назад. Быть может, дело было в возрасте, но теперь она предпочла бы крепкую, спокойную привязанность бурной страсти, которую они пережили когда-то и которая не принесла им ничего хорошего. Она так и хотела сказать, но, заглянув в его удивительные глаза, подумала, что Мэтью — это не Шон, он всегда был и до сих пор остался волевым, импульсивным, порывистым, не знающим, а точнее — не признающим преград человеком. В нем не было ни покоя, ни умиротворения. Любовь, ненависть, страсть — все это он доводил до крайности, хотя сам часто от этого страдал. Шону тоже были доступны сильные чувства, и все-таки он был другим. Пожалуй, только сейчас Кэрол окончательно поняла, что так привлекало ее в Мэтью. Он словно заряжал ее своей энергией, своей страстью, он был человек-вызов, и в этом отношении они были идеальной парой. Их объединенной энергии хватило бы, чтобы перевернуть мир. Поначалу именно это и испугало Кэрол, но потом она привыкла. Или, точнее, снова привыкла.

В этот последний вечер Мэтью надолго задержался в ее номере. Но ни он, ни Кэрол не осмеливались переступить через невидимую черту, за которой лежала восхитительная и пугающая область телесной близости. Отчасти оба удерживались от этого, страшась неосторожно разрушить тот хрупкий мостик, который они воздвигли между собой за последние дни, но главным препятствием был врачебный запрет. Кэрол только недавно оправилась от тяжелой травмы, и врачи рекомендовали ей не торопиться с возвращением к интимной жизни. Тогда этот совет не показался Кэрол актуальным — в ее планах ничего подобного не предвиделось. Мэтью прекрасно понимал ситуацию и не торопил события. Сейчас его волновало, как Кэрол перенесет долгий перелет. Он даже вызвался отвезти ее в аэропорт, и они договорились, что он заедет в семь утра. Регистрация начиналась в восемь, а вылет — в десять. Молодой врач-невропатолог, который должен сопровождать Кэрол, обещал быть в «Ритце» в половине седьмого, чтобы осмотреть ее перед вылетом. Он условился об этом со Стиви, сказав, что это будет обычная процедура.

В половине первого ночи Мэтью ушел. Кэрол пребывала в прекрасном настроении, когда чистила зубы и надевала ночную рубашку. Она радовалась, что наконец возвращается домой, и мысленно перечисляла дела, которые ей предстоит сделать в первую очередь. Дел, которые запланировала Кэрол, набиралось немало, но удивляться этому не приходилось — ведь ей фактически предстояло начать жить заново.

На следующее утро Стиви разбудила ее в шесть, и к приезду врача Кэрол успела привести себя в порядок и позавтракать. Невропатолог действительно был молод — на вид ему было лишь немногим больше двадцати, и Стиви даже проворчала что-то неодобрительное по поводу его возраста. Ее мнение, однако, изменилось в лучшую сторону, когда она увидела, как быстро и профессионально врач провел осмотр. Накануне Кэрол попрощалась со своим врачом-невропатологом, подарив ей часы от «Картье» — из белого золота и с секундной стрелкой — практичные и изящные.

Ровно в семь прибыл Мэтью. Как и всегда, он был элегантен в темно-синем костюме с галстуком. Такой официальный вид, на взгляд Кэрол, придавал Мэтью солидности. Сама она, по его словам, выглядела «до неприличия молодо» в джинсах и просторном сером свитере, который надела, чтобы чувствовать себя в самолете удобнее.

— Ничего, сейчас мы это исправим! — весело откликнулась она на его замечание и, стоя перед зеркалом, стала накладывать макияж на случай встречи с фотографами. На ее руке поблескивал браслет — вчерашний подарок Мэтью. Он тоже надел новые часы и то и дело поглядывал на них, поднося руку к глазам, хотя до отлета оставалось почти три часа и опоздать они никак не могли.

— Вы, ребята, великолепно выглядите, — одобрительно заметила Стиви. Как и всегда, организация отъезда легла на ее плечи, и она успешно с этим справилась. Стиви договорилась с гостиничной охраной, раздала чаевые горничным, консьержам, коридорным и регистраторам, попрощалась с сиделкой и отдала распоряжения охранникам, которые должны были сопровождать Кэрол до аэропорта.

— Твоя Стиви — настоящий административный гений! — восхитился Мэтью, когда коридорный пришел за вещами и они наконец вышли из номера и спустились на лифте вниз.

— Ты прав, она работает у меня уже пятнадцать лет и за это время не допустила ни одной серьезной ошибки. Кстати, Стиви собирается сопровождать меня, когда весной я приеду в Париж.

— И что, ее супруг не будет возражать? — удивился Мэтью. Как раз вчера Кэрол рассказала ему, что Стиви в ближайшее время выходит замуж.

— По-видимому, нет. Зная Стиви, я предполагаю, что она включила подобные поездки в условия брачного контракта, — со смехом сказала Кэрол.

В аэропорт поехали на двух машинах: Кэрол ехала с Мэтью в его «Пежо», а Стиви, врач и охранники — в наемном лимузине. Дежурившие у отеля репортеры, которых Кэрол уже начала узнавать в лицо, поспешили запечатлеть ее в последний раз, и Кэрол, ослепительно улыбнувшись в нацеленные на нее объективы, помахала им рукой. Сейчас она выглядела настоящей кинозвездой, и никто, глядя на нее, не мог бы даже предположить, что еще совсем недавно она находилась между жизнью и смертью. Даже шрам на скуле, скрытый искусно наложенным макияжем, был совершенно незаметен.

По дороге Кэрол и Мэтью оживленно обсуждали свою будущую встречу в Калифорнии и то, что они будут делать потом. И Кэрол вспомнила, как пятнадцать лет назад они вот так же мчались в аэропорт по тому же самому шоссе. То утро было совсем иным: Мэтью был подавлен и мрачен, а сама она то и дело начинала плакать. Тогда ей казалось, что она больше никогда его не увидит. Правда, Кэрол несколько раз сказала, что какое-то время спустя она, возможно, вернется, но сама она в это не верила, да и Мэтью, похоже, догадывался, что они расстаются навсегда. Сегодня же предстоящая разлука не печалила Кэрол, да и Мэтью был исполнен самых радужных надежд и ожиданий.

В аэропорту они зарегистрировались и прошли в зал для пассажиров бизнес-класса. Мэтью, учитывая его прежний статус, беспрепятственно пропустили вместе с Кэрол. Пока Стиви занималась багажом, сопровождающий их доктор проверил пульс Кэрол и основные рефлексы. Он нашел их вполне удовлетворительными. Кэрол, казалось, нисколько не волнуется, хотя это, конечно, было не так.

Когда объявили посадку, Мэтью проводил Кэрол до выхода налетное поле. Там они задержались на минуту, обнялись и поцеловались.

— Сегодня все было по-другому, правда? — сказал Мэтью, и Кэрол поняла, что он тоже помнил о том печальном утре пятнадцатилетней давности.

— Да, — согласилась Кэрол. — Жизнь дала нам еще один шанс. А тот день был, наверное, худшим в моей жизни.

— И в моей тоже, — сказал Мэтью и крепче прижал ее к себе.

— Будь поосторожней, когда поедешь назад, — попросила Кэрол. — Не гони, хорошо?

— Ты тоже береги себя, — сказал Мэтью. — И помни: тебе совершенно некуда торопиться, не старайся сразу вернуться к прежней жизни — побольше отдыхай, гуляй, купайся. Голливуд и все твои дела подождут, да и книга твоя никуда не денется, — наставлял он Кэрол. В последние дни прогресс, который сделала Кэрол, был особенно заметен, но Мэтью опасался, что стоит ей вернуться в Калифорнию, как она опять включится в работу, не жалея себя.

— Мой юный доктор сказал, что я в полном порядке! — возразила Кэрол.

— Все равно не стоит испытывать судьбу, — ответил он вполне серьезно. Мэтью хотел добавить что-то еще, но тут к ним подошла Стиви и поторопила Кэрол — посадка уже заканчивалась. Кэрол повернулась к Мэтью.

— Ну, мне пора…

— Желаю тебе счастливого Рождества, дорогая, — сказал он.

— И я тебе тоже… Не скучай. Я сразу тебе позвоню, как только доберусь домой, — пообещала Кэрол.

Они снова поцеловались, и на сей раз рядом не было фотографов, которые могли бы им помешать. Их поцелуй был таким волнующим, что Кэрол удалось отстраниться от Мэтью, лишь сделав над собой усилие.

— Мне и вправду пора… — шепнула она, подумав о том, как удивительна и переменчива жизнь. Всего несколько дней назад ей страшно было вновь открыть ему свое сердце, а теперь она сама распахнула ему не только объятия, но и душу, так что с каждым часом они становились все ближе друг другу. Расставаться с Мэтью было трудно, хотя и по дому Кэрол ужасно соскучилась. Путешествие в Париж обернулось для нее негаданным счастьем, хотя Кэрол отлично понимала, что из этой поездки она могла не вернуться вовсе.

В последний раз поцеловав Мэтью, она быстро пошла к самолету. На половине пути она ненадолго остановилась и, обернувшись, улыбнулась открытой улыбкой, которую Мэтью так хорошо помнил. Это была «звездная» улыбка Кэрол, которая очаровывала и заставляла терять голову мужчин во многих странах, но сейчас она была адресована ему одному — как и слова, которые шептали ее губы. Кэрол произнесла их по-французски, поэтому Мэтью понял, что она хотела сказать:

— Jet'aime[1]…

Потом Кэрол прощально взмахнула рукой и начала подниматься по трапу. Ее удивительное путешествие завершилось; она возвращалась домой, увозя в своем сердце бесценное сокровище, которое легко потерять, но очень трудно найти.

Кэрол повезло. Она обрела любовь и надежду и чувствовала себя бесконечно счастливой.

Глава 20

Перелет до Лос-Анджелеса прошел без осложнений. Молодой врач внимательно следил за состоянием Кэрол, но оно не вызывало никаких опасений. Она не испытывала даже головокружений и не реагировала на перепады давления. Дважды она поела — правда, совсем немного, посмотрела фильм, а потом, переведя кресло в горизонтальное положение, закуталась в одеяло и проспала до самой посадки. Стиви разбудила ее незадолго до того, как самолет пошел на снижение, чтобы Кэрол успела привести себя в порядок. В аэропорту ее наверняка ждали представители средств массовой информации, и она должна была выглядеть безупречно. Из этих же соображений Кэрол отказалась от предложенного авиакомпанией кресла на колесах. Ей хотелось показать всем: она не инвалид, а история ее чудесного выздоровления, о которой писали все газеты, не выдумка. И она действительно чувствовала себя прекрасно, даже несмотря на долгий и утомительный перелет через несколько часовых поясов. Силы ей давало и ее чувство к Мэтью, и его любовь, и радость от того, что она наконец вернулась домой. Но главными были все же уверенность в собственных силах и благодарность судьбе. Лишь по счастливой случайности она не погибла во время взрыва в тоннеле, но все остальное — выздоровление, возвращение памяти и чувства — было заслугой самой Кэрол. Она не сдалась, не захотела признать себя побежденной, она боролась и победила!

Глядя в иллюминатор, она смотрела на парки, улицы, бассейны — такие родные уголки Лос-Анджелеса. Промелькнули под крылом большие белые буквы «ГОЛЛИВУД» на склоне холма, и Кэрол почувствовала, как к глазам подступили непрошеные слезы. Еще недавно она была уверена, что никогда больше этого не увидит, поэтому то, что открывалось сейчас ее взгляду, казалось ей настоящим чудом. От волнения у нее даже закружилась голова, чего не было с ней за все часы полета, и она покрепче ухватилась за подлокотники кресла. В следующее мгновение шасси коснулись земли, самолет еще немного прокатился по взлетной полосе и замер.

— Добро пожаловать в Лос-Анджелес! — сказала Стиви с широкой улыбкой, и Кэрол едва не расплакалась от облегчения. Молодой врач тоже был рад благополучному завершению полета, потому что в глубине души он все же волновался. Теперь, когда все трудности были позади, он с удовольствием предвкушал короткий отдых и встречу с живущей в Лос-Анджелесе сестрой.

Кэрол и ее спутники сошли с самолета одними из первых. У трапа их ожидал специальный представитель «Эр Франс», который должен был провести их через таможню. Формальности, впрочем, не заняли много времени. Если не считать подаренного Мэтью браслета, у Кэрол не было с собой ничего, что подлежало бы обязательному налогообложению, поэтому, заполнив декларацию, она сразу выписала чек на требуемую сумму и передала таможеннику, который, проверив паспорта, жестом предложил им пройти за турникет.

— Добро пожаловать домой, мисс Барбер, — сказал он с широкой улыбкой. — Мы вас заждались.

Выйдя из зала таможенного досмотра, Кэрол мысленно похвалила себя за то, что не воспользовалась инвалидным креслом. В зале прилета ее ожидали десятки репортеров и сотни поклонников, собравшиеся здесь, чтобы приветствовать свою любимицу. Завидев звезду, фотографы засверкали вспышками, толпа начала выкрикивать ее имя, и Кэрол улыбнулась и помахала встречающим рукой.

— Как вы себя чувствуете? Вернулась ли к вам память? Что с вами было? Рады ли вы возвращению домой? — Вопросы так и сыпались, пока Кэрол, сияя улыбкой, неторопливо шагала к выходу.

— Я чувствую себя отлично и счастлива быть дома! — ответила она и взяла за руку Стиви, которая прокладывала для нее путь в толпе. Люди расступались перед ними, и все равно прошло не меньше четверти часа, прежде чем они добрались до ожидавшего их лимузина.

Оказавшись в салоне машины, Кэрол глубоко вздохнула. Все-таки волнение и долгий перелет дали о себе знать. К счастью, рядом была Стиви; кроме того, дома ее уже ждала платная сиделка, которая должна была за ней ухаживать. В медицинской помощи Кэрол не нуждалась, но Стиви казалось, что в первое время ей лучше не быть одной и ночью. Сиделка должна была оставаться в доме до приезда из Лондона Хлои. Что касалось самой Стиви, то она попросила у Кэрол разрешения приходить на работу только в установленные часы: все остальное время она собиралась посвятить личным делам, включая предсвадебные хлопоты. Кэрол не возражала — до конца рождественских каникул помощь секретаря ей вряд ли могла понадобиться.

Не успели они переступить порог дома, как зазвонил телефон. Это был Мэтью. В Париже было десять часов вечера, и он весь день чувствовал себя как на иголках. Мэтью очень беспокоился, как Кэрол выдержала перелет, и в конце концов не вытерпел и позвонил ей сам.

— Как ты себя чувствуешь? — был его первый вопрос.

— Я чувствую себя прекрасно, Мэтью, спасибо. Никаких проблем не было вообще, представляешь? Ни во время взлета, ни при посадке. Конечно, я устала, но это нормально — все люди устают во время долгой дороги. Врач даже удивился, что я так хорошо перенесла самолет — не было никаких тревожных симптомов. Всю дорогу, как он сам говорит, он наслаждался жизнью — ел и смотрел кино… — Кэрол рассмеялась. Врачи в больнице предупреждали, что во время полета изменение атмосферного давления может вызвать у нее сильную головную боль, но ничего подобного Кэрол не испытала.

— И все равно хорошо, что врач все время был ря дом, — сказал Мэтью, успокоившись.

— Конечно, — согласилась Кэрол.

— А знаешь, я по тебе уже соскучился, — признался Мэтью. — Не знаю, как я выдержу нашу разлуку… И не понимаю, как я жил все эти годы без тебя…

— Я тоже соскучилась, честное слово!

— А что ты собираешься сейчас делать? — спросил Мэтью, и Кэрол поняла — им движет не любопытство, а радостное возбуждение сродни тому, что испытывала и она. Мэтью понимал, что значит для нее вернуться домой после всего, через что она прошла.

— Да пока не знаю. Для начала, я думаю, мне нужно осмотреться. И поблагодарить бога за то, что я осталась жива.

И это ее желание тоже было ему понятно. Мэтью, увидев Кэрол, лежащую с респиратором без сознания в больничной палате, подключенную к аппарату, испытал настоящий шок. Казалось, жизнь покинула Кэрол и никто и ничто не может ей помочь, поэтому ее выздоровление представлялось Мэтью настоящим необъяснимым чудом. То, что произошло на его глазах, нельзя было объяснить иначе, как вмешательством Провидения. И на этом чудеса не закончились. Кэрол не только поправилась, но они с ней вновь обрели друг друга как раз тогда, когда он утратил всякую надежду.

— Я и забыла, какой у меня красивый дом, — рассмеялась Кэрол, оглядываясь по сторонам. — Нет, конечно, в общих чертах я помню, но не всё. А главное — мне здесь хорошо.

— Если бы ты знала, как мне хочется поскорее самому увидеть твой дом! — воскликнул Мэтью, но Кэрол знала: его интересует вовсе не дом. Вернее, и дом тоже, но лишь постольку, поскольку он имеет отношение к ней.

Они попрощались, и Кэрол повесила трубку. За это время Стиви успела разложить вещи и проверить запасы продуктов. Она как раз заваривала для Кэрол чай — «с дороги», как она объяснила, — когда приехала сиделка — приятная женщина средних лет, которой было очень лестно познакомиться с настоящей кинозвездой. Как и многие поклонники, сиделка Кэрол знала, что произошло с ней во Франции, и считала настоящим чудом, что ей удалось выбраться живой из такой мясорубки.

Познакомившись с сиделкой, Кэрол заглянула к себе в спальню и убедилась, что за исключением некоторых мелочей комната выглядит именно так, какой она ее помнила. Постояв в задумчивости у выходившего в сад окна, Кэрол прошла в кабинет. Стиви уже подключила ее ноутбук, а сама отправилась на кухню, где сиделка занялась обедом. Все необходимые продукты Стиви заказала по телефону еще из Парижа. Как обычно, она не упустила ни одной мелочи, и Кэрол в который раз подумала о том, как ей повезло с помощницей.

Когда обед был готов, Кэрол и Стиви сели вместе в кухне, как часто делали в прошлом. Но стоило Кэрол откусить кусок сандвича с индейкой, как ее глаза внезапно наполнились слезами.

— Что случилось?! — встревожилась Стиви.

Она, впрочем, догадывалась, в чем дело. Сегодняшний день был перенасыщен эмоциями, с которыми не справился бы и молодой здоровый человек. Стиви и сама чувствовала радостное волнение и едва сдерживала слезы.

— Не могу поверить, что я наконец дома! — всхлипнула Кэрол. — Я боялась… боялась, что никогда больше…

Только теперь Кэрол смогла признаться, какой сильный страх она испытывала в последнее время. Она пережила взрыв в тоннеле, уцелевший террорист едва не убил ее. Постоянное присутствие охранников тоже напоминало Кэрол об опасности, которая грозила ей. Подобное был способен вынести далеко не каждый, но теперь ей больше не нужно было быть храброй.

— Все хорошо, Кэрол, все тревоги позади, — успокаивала ее Стиви, крепко обняв за плечи.

— Извини, я совсем расклеилась. Столько всего произошло… И Мэтью… Все эти переживания… — сбивчиво объяснила Кэрол.

— Ты имеешь полное право разреветься, — серьезно сказала Стиви. — Ты, заработала это право.

Когда обед закончился, сиделка убрала посуду, но Стиви и Кэрол еще некоторое время сидели за столом, допивая чай.

— Господи, Стиви, тебе давно пора домой… — спохватилась Кэрол, бросив взгляд на часы. — Алан, наверное, уже заждался!

— Он заедет за мной через полчаса, — ответила Стиви. Она явно нервничала. — Я тебе потом позвоню и расскажу, как прошла наша встреча.

— Можешь рассказать и завтра, я уж как-нибудь потерплю, — великодушно предложила Кэрол. — Наслаждайтесь друг другом, а обо мне не думайте… — В глубине души она чувствовала себя виноватой перед Стиви, понимая, что подруга фактически посвятила ей свою жизнь или, точнее, ее часть. Насколько Кэрол помнила, в своем стремлении сделать ее жизнь приятнее и комфортнее, Стиви делала гораздо больше того, чем требовали ее служебные обязанности, добровольно беря на себя дополнительные заботы и проблемы, решать которые она умела великолепно. Другой такой обязательной, преданной и внимательной секретарши Кэрол не нашла бы ни за какие деньги, поэтому она дала себе обещание быть к Стиви внимательнее, учитывая предполагаемые перемены в ее жизни.

Спустя тридцать минут Алан дважды посигналил у ворот, и Стиви, попрощавшись с Кэрол до завтра, ушла, предварительно взяв с нее обещание немедленно звонить, если возникнут какие-то проблемы. Кэрол пожелала Стиви приятного вечера. Стиви ушла, а Кэрол стала разбирать свои вещи. Когда джинсы, блузки и свитера были разложены по местам, Кэрол отправилась в свой переделанный из оранжереи кабинет и, сев за стол, устремила взгляд в сад. Компьютер был включен, но Кэрол слишком устала, чтобы работать. И неудивительно. В Лос-Анджелесе было только три часа дня, но в Париже уже наступила полночь, и Кэрол отчаянно хотелось спать.

В конце концов она все же пересилила себя и, выйдя в сад, села на скамью у пруда и позвонила по мобильнику детям. Хлоя сказала, что прилетит завтра и что ей не терпится как можно скорее увидеть мамочку. И снова Кэрол подумала, что ей стоило бы поспать, чтобы завтра встретить дочь свежей и бодрой. С другой стороны, ей хотелось как можно скорее адаптироваться к лос-анджелесскому времени, поэтому ложиться сейчас не имело смысла. Уж лучше сразу отмучиться, подумала Кэрол.

В этот день она, как и решила, легла в начале десятого, когда в Париже было уже утро, а проснулась на следующий день в половине одиннадцатого. К ее изумлению, Стиви уже была на месте — она заглянула к Кэрол в спальню и невольно разбудила ее.

— Пора вставать! — Стиви широко улыбнулась.

— Который час? — Кэрол с наслаждением потянулась и зевнула. — Похоже, я проспала не меньше двенадцати часов!

— Даже больше. Но сон был тебе необходим. — Стиви вошла в спальню, чтобы раздвинуть шторы на окне, и Кэрол сразу заметила у нее на пальце кольцо с небольшим бриллиантом.

— Ну, как у тебя дела? — спросила она, садясь в кровати. У нее немного болела голова, но Кэрол не беспокоилась, в конце концов, она сменила несколько часовых поясов. Она все же решила сказать о головной боли врачам, которые должны были осмотреть ее сегодня утром. Об этом тоже позаботилась Стиви. Невропатолог и нейропсихолог, работавшие с больными, перенесшими серьезные черепно-мозговые травмы, любезно согласились принять Кэрол без предварительной записи.

— У тебя точно нет никаких планов на Новый год? — ответила вопросом на вопрос Стиви.

Кэрол понимающе усмехнулась:

— Значит, ты все-таки решилась?

— Да, — твердо ответила Стиви, но лицо ее на мгновение стало испуганным. Впрочем, она быстро справилась с собой и протянула руку, чтобы Кэрол смогла полюбоваться кольцом. Оно было очень изящным, по-видимому, старинной работы, и прекрасно смотрелось на ее руке. Сама Стиви выглядела очень счастливой, и Кэрол почувствовала, что рада за подругу так, как могла бы радоваться за себя. Стиви как никто заслуживала все радости, какие только могла подарить ей жизнь.

— Мы летим в Вегас тридцать первого утром, — сказала Стиви. — Алан уже заказал для два номера в отеле «Белладжо».

— Превосходно! — Кэрол кивнула. — Я обязательно полечу с вами, только сначала нам придется пробежаться по магазинам. У тебя ведь нет подходящего платья, не говоря уже об аксессуарах! — Заговорив о магазинах, Кэрол заметно оживилась. Ей нравилось делать другим приятное, и она сразу подумала о том, какое платье она могла бы купить Стиви в подарок.

— Сегодня ты должна отдохнуть, — возразила Стиви. — А по магазинам мы могли бы сходить и с Хлоей.

— Ладно, там будет видно. Времени у нас еще достаточно. — Кэрол не спеша выбралась из постели и стала одеваться. Выпив чашку чая и съев несколько тостов, она сразу почувствовала себя намного бодрее и решила, что голова у нее болела скорее от голода, чем от чего-то еще.

Так и оказалось. Невропатолог, к которому Кэрол отправилась вместе со Стиви, подтвердил, что с ней все в порядке и что волноваться совершенно не о чем. Ее история болезни, впрочем, произвела на врача сильное впечатление. Просматривая данные анализов и читая краткий анамнез, который лечащий врач по просьбе Стиви представила в переводе на английский язык, он долго качал головой, а потом сказал:

— Вы даже не представляете, как вам повезло, мисс Барбер!

Когда Кэрол поинтересовалась насчет отдаленной перспективы, врач предупредил, что в течение еще примерно полугода она может страдать от кратковременных провалов в памяти, Кэрол знала об этом еще от парижских врачей, так что ничего нового он не сказал. Американский невропатолог ей не понравился, хотя он и считался лучшим специалистом на всем Западном побережье. Его французские коллеги были намного внимательнее и любезнее. Кэрол, впрочем, решила не думать об этом, зная, что, если не произойдет ничего неожиданного, в следующий раз ей предстоит встретиться с ним только через месяц. А пока она должна была приезжать на сеансы физиотерапии и сделать компьютерную томографию.

Женщина-нейропсихолог, которая осматривала ее в том же кабинете двадцать минут спустя, произвела на Кэрол гораздо более приятное впечатление. Невропатолог был педантичен и сух, а его коллега, напротив, была жизнерадостной и милой женщиной, которая появилась в кабинете словно луч солнечного света. Миниатюрная, тоненькая, бледнокожая, с большими голубыми глазами, копной ярко-рыжих волос и россыпью веснушек, она была похожа на доброго маленького эльфа из английского или ирландского фольклора. Догадка Кэрол оказалась правильной: врача звали Уна О'Рурк, и говорила она с отчетливым ирландским акцентом. При одном взгляде на нее хотелось улыбаться.

Вспорхнув на табурет, стоявший напротив кресел, где сидели обе женщины — Стиви вошла в кабинет для моральной поддержки, а также чтобы записывать врачебные рекомендации, — Уна весело прищурилась.

— Я слышала, мисс Барбер, что вам довелось немного полетать по одному из парижских тоннелей, — начала она. — Я читала об этом, но меня интересуют ваши собственные впечатления.

— Это было совсем не так интересно, как писали газеты, — сдержанно ответила Кэрол, которая еще не отошла после общения с невропатологом. — Можете мне поверить: когда я собиралась в Париж, ничего подобного в мои планы не входило.

Уна О'Рурк заглянула в историю болезни Кэрол.

— У вас была потеря памяти, но, если судить по тому, что написали наши французские коллеги, сейчас у вас все в порядке. Это действительно так или французы решили прихвастнуть?

— Я вспомнила почти все, — ответила Кэрол, смягчившись, — женщина начинала ей нравиться. — Но поначалу… поначалу я чувствовала себя довольно странно. Я не помнила, кто я такая и как меня зовут, не узнавала ни собственных детей, ни бывшего мужа. Моя память исчезла, словно я… словно я никогда не жила.

— Но теперь, вы говорите, у вас все в порядке? — Улыбка Уны была теплой и дружеской, а глаза смотрели внимательно и по-доброму, и Кэрол окончательно оттаяла. Пока она лежала в больнице, нейропсихолог с нею не работал, но американские специалисты считали психологический аспект лечения важным. Кэрол предстояло встретиться с Уной еще три или четыре раза, хотя она и считала себя совершенно здоровой.

— Да, в порядке, — кивнула она. — Кое-какие пропуски и белые пятна, конечно, остались, но по сравнению с тем, что было, когда я очнулась, это небо и земля.

— Не было ли у вас неожиданных приступов тревоги? Бессонницы? Головных болей? Депрессий? Не совершали ли вы странных поступков? — быстро перечислила Уна, но Кэрол ответила отрицательно, упомянув только сегодняшнюю головную боль, которую она приписала смене часовых поясов.

— Полагаю, вам очень повезло, мисс Барбер, — заключила Уна. — Никаких последствий, какие обычно бывают в подобных случаях… Наш мозг — очень сложный и тонкий инструмент, поэтому врачам бывает нелегко предсказать, как он поведет себя после сильнейшей травмы, какую получили вы. — Она вздохнула. — Порой мне кажется, что нейропсихология, которой я занимаюсь, больше похожа на гадание на кофейной гуще, чем на серьезную науку. Или на волшебство, если вам так больше нравится, — поспешно добавила Уна. — Скажите, когда вы планируете вернуться к работе в кино?

Кэрол задумалась:

— Честно говоря, я еще не знаю. Пожалуй, не скоро. Я собираюсь заняться своей книгой, и только потом… В общем, не раньше весны.

Уна О'Рурк одобрительно закивала.

— Я бы на вашем месте не спешила. В первое время вы, возможно, будете быстро утомляться, а я не представляю, какой продюсер согласится это терпеть. — Она заговорщически подмигнула. — Ваш организм сам знает, какие нагрузки он готов вынести, а какие — нет, и если вы будете перерабатывать, может наступить некоторое ухудшение. Вернутся провалы в памяти, нарушится координация движений…

При этих словах Кэрол резко выпрямилась, и Стиви покосилась на нее с тревогой.

— Что еще вас беспокоит? — спросила Уна. — Быть может, какие-то мелочи? Они могут оказаться важными, так что не стесняйтесь…

— Да, в общем-то, ничего не беспокоит, — ответила Кэрол. — Просто иногда мне становится жутко при мысли о том, что я действительно чуть не погибла. Порой мне снятся кошмары…

— Ну, это только естественно, моя дорогая, — кивнула Уна. — Со временем это пройдет, а не пройдет — попейте успокаивающий сбор.

— А это помогает?.. — Кэрол рассказала о покушении на свою жизнь, когда террорист с ножом пробрался к ней в палату.

Уна слушала внимательно, потом сказала:

— Я этого не знала, то есть не знала всех подробностей. Похоже, вам действительно здорово досталось. И все равно я считаю, что в таких ситуациях лучше лекарство — время. Не будем торопиться, дайте себе возможность залечить не только физическую травму, но и преодолеть последствия психологического потрясения. На вашу долю выпало столько испытаний, сколько другому не выпадет за целую жизнь, но вы справились с ними вполне успешно. Я уверена — у вас все будет хорошо, если только вы сами себе не навредите. Вы замужем?

— Нет, два года назад я овдовела. Но мой первый муж жив. На Рождество он приедет ко мне в гости вместе с детьми. — Кэрол произнесла эти слова таким голосом, что Уна невольно улыбнулась.

— Я хотела прописать вам побольше положительных эмоций, но вы, похоже, и без меня знаете, как преодолеть последствия того, что с вами случилось. Ну а кроме бывшего мужа, у вас кто-то есть?

Кэрол растерялась на секунду, но потом ответила:

— В Париже я встретила своего старого друга. Он навестит меня после праздников.

— Вот и отлично. Надеюсь, вы приятно проведете время — ведь вы это заслужили.

Они еще немного поговорили, и врач порекомендовала Кэрол упражнения для тренировки памяти, показавшиеся ей интересными и даже забавными. С Уной вообще было легко и приятно общаться, и Кэрол сказала об этом Стиви, когда они возвращались домой.

— Она просто прелесть, — согласилась Стиви.

— И умна к тому же, — добавила Кэрол. — Уна очаровательна, она мне очень понравилась. С таким человеком можно говорить откровенно буквально обо всем… — Она действительно спросила, можно ли ей заниматься сексом с Мэтью, когда он приедет, и доктор О'Рурк на полном серьезе посоветовала ей не забывать о презервативах, отчего Кэрол зарделась словно маков цвет. Она уже забыла, когда в последний раз беспокоилась по этому поводу. Уна, однако, пояснила свою мысль, сказав, что Кэрол и так досталось и что лишние проблемы ей совершенно ни к чему. С этим Кэрол не могла не согласиться, однако не удержалась и смущенно прыснула, как застеснявшаяся девчонка.

Несомненно, медицинский осмотр принес ей облегчение. Кэрол приятно было сознавать, что у нее есть врач, с которым можно посоветоваться, если у нее возникнут вопросы или вдруг ухудшится ее состояние. До встречи с Уной О'Рурк Кэрол боялась, что теперь, когда она вернулась домой, последствия болезни могут ощущаться как-то иначе, однако сейчас ее опасения рассеялись.

По пути домой они, по настоянию Кэрол, завернули в «Барни», чтобы присмотреть для Стиви новое платье. Стиви перемерила все понравившиеся ей модели, но больше всего ей понравилось платье, которое она мерила первым. Длинное платье хорошо облегало ее фигуру, шло Стиви, ее останавливала лишь цена. Кэрол, однако, не стала колебаться и заплатила за платье, сказав, что это будет ее свадебный подарок. На первом этаже нашлись и нарядные атласные туфли от «Маноло Бланик». Поскольку Стиви выбрала для церемонии белое платье, Кэрол приглядела себе темно-зеленое короткое платье. На свету платье отливало изумрудным, и Кэрол, примерив его, сказала, что чувствует себя «без пяти минут тещей» Алана.

Хлоя должна была прилететь не раньше половины восьмого, поэтому времени у них было еще достаточно. Вернувшись домой и пообедав, Кэрол и Стиви ходили по дому и решали, как лучше украсить комнаты к празднику. В пять часов местный флорист доставил настоящую елку, и в доме сразу запахло Рождеством.

Стиви пора было отправляться в аэропорт встречать Хлою, когда Кэрол неожиданно решила ехать с ней. По дороге они заговорили о свадьбе Стиви, причем Кэрол волновалась и переживала не меньше подруги.

— До сих пор не верю, что я все-таки на это решилась! — в сотый раз за сегодняшний день повторила Стиви, и Кэрол улыбнулась. Они обе знали, что это был верный шаг, и она еще раз повторила это вслух, но Стиви упрямо покачала головой. Эмоции так и бурлили в ней, и она никак не могла успокоиться.

— Нет, я, наверное, спятила! Что, если через пять лет я его возненавижу?

— Вовсе ты не спятила, — возразила Кэрол. — И я не думаю, что ты его возненавидишь. Если что-то подобное все-таки произойдет, тогда и будем разбираться, но я уверена: у вас до этого не дойдет. Алан — хороший человек, вы давно знаете друг друга, он тебя любит, а ты любишь его. А как он относится к тому, что ты не хочешь иметь детей?

— Алан говорит, что меня ему вполне достаточно.

— Вот и отлично, — сказала Кэрол.

Когда, подъехав к стоянке в аэропорту, они уже выходили из машины, зазвонил мобильный телефон Кэрол. Это был Мэтью.

— Что делаешь? Ты сейчас где? — оживленно спросил он.

— Я в аэропорту, встречаю Хлою, — ответила Кэрол. — Утром я была у врача, и он сказал, что мои показатели в полном порядке. А потом мы со Стиви заехали в магазин и купили ей свадебное платье. И туфли. Жаль, ты не увидишь Стиви в свадебном наряде… — Кэрол было очень приятно рассказывать Мэтью о всяких мелочах, которыми она снова с удовольствием заполняла свою жизнь. После парижского кошмара возможность жить, ничего не опасаясь, была для нее драгоценным даром.

— Ты уверена, что это было разумно? — озабоченно спросил Мэтью. — Я имею в виду — не слишком ли ты себя перегружаешь? Тебе нужно вести спокойную, размеренную жизнь — разве врачи тебе об этом не говорили?

— А тебе разве не нужно сейчас спать? — мгновенно парировала Кэрол, подсчитав, что в Париже сейчас должно быть около четырех утра. Должно быть, Мэтью захотелось услышать ее голос, и он не выдержал — позвонил ей, чтобы поговорить.

— Но я-то не болен, — возразил он.

— Я тоже не больна. Врач сказал, что в следующий раз я должна показаться ему только через месяц. И это будет плановый осмотр… — Произнося эти слова, Кэрол сразу вспомнила о том времени, когда она носила под сердцем ребенка Мэтью. Тогда он тоже требовал от нее полных отчетов о визитах к врачу и целовал ее увеличивающийся живот. Однажды Мэтью даже явился вместе с ней к ее гинекологу, чтобы самому услышать, как бьется сердце младенца. Увы, их сын так и не появился на свет, а потом погибла дочь Мэтью, но эти несчастья странным образом сделали их еще ближе. И то, что они пережили тогда, продолжало соединять их и теперь, по прошествии стольких лет.

— Я очень скучаю по тебе, — сказал Мэтью. То же самое он говорил и вчера, но Кэрол знала, в чем дело. В течение пятнадцати лет он вынужден был жить без нее, и теперь, когда Кэрол вернулась, каждый день, проведенный в разлуке, казался Мэтью невыносимо долгим. Ему очень хотелось снова увидеть ее, и он никак не мог дождаться, когда ему можно будет приехать. Уже завтра он уезжал с детьми кататься на лыжах. Мэтью, впрочем, пообещал Кэрол позвонить ей с горнолыжного курорта и выразил сожаление, что она не может присоединиться к ним. Кэрол не была знакома с его детьми, и теперь ему очень хотелось ее познакомить. Для Кэрол эта встреча не была так однозначно желанна, но сейчас она не стала об этом говорить.

Кэрол и Стиви ждали Хлою в зале прилета. Хлоя знала, что в аэропорту ее будет встречать Стиви, но появление матери стало для нее полной неожиданностью.

— Ты приехала?! — воскликнула она и, бросив сумки, порывисто обняла Кэрол. — Но зачем?! Я хочу сказать — разве тебе можно? Как ты себя чувствуешь? — Хлоя искренне беспокоилась за мать, и в то же время ей было очень приятно, что та решила сама ее встретить. Кэрол тоже была рада, что ей удалось доставить дочери удовольствие. Появившееся на лице Хлои выражение восторга стоило многого. Девушка чувствовала себя счастливой, чего и желала сама Кэрол.

— Со мной все в порядке, — сказала она. — Сегодня утром я была у врача, и он сказал — я могу делать все, что захочу, но в разумных пределах. А я просто не могла не встретить свою единственную дочь, по которой очень соскучилась… — Кэрол улыбнулась и обняла Хлою, а Стиви тем временем взяла ее сумки и двинулась к машине.

В машине на обратном пути из аэропорта Кэрол сообщила дочери о том, что Стиви выходит замуж. Новость обрадовала Хлою — она знала Стиви с раннего детства и любила как старшую сестру.

Когда они вернулись домой, Стиви не стала задерживаться и уехала, а Кэрол с дочерью отправились на кухню. Хлое удалось поспать в самолете, поэтому она чувствовала себя достаточно бодрой. Вместе они соорудили себе ужин и съели мороженое на десерт. Спать они легли около двенадцати, а с утра отправились по магазинам, чтобы купить подарки к Рождеству, до которого оставалось всего два дня. Праздник в этом году обещал быть довольно суматошным, но приятным, и Кэрол ждала его с нетерпением.

Им с Хлоей действительно потребовалось немало времени, чтобы в «Барни» и «Нимане» купить подарки для Стиви, Джейсона и Энтони. Когда они вернулись домой, был уже вечер. Не успела Кэрол переодеться, как зазвонил телефон. Кэрол решила, что это звонит Мэтью, но ошиблась.

— Кэрол, детка, ты вернулась! Почему ты мне не позвонила? — В голосе Майкла Аппельзона прозвучали обиженные нотки. — Я так тебя ждал!

— Прости, Майкл. Я вернулась только позавчера, и мне нужно было прийти в себя, — извинилась Кэрол. — А вчера вечером ко мне прилетела Хлоя.

— Я позвонил в «Ритц», но мне сказали, что ты уже выписалась, — пророкотал Майкл. — «Как ты себя чувствуешь, детка? Голова не кружится? — Майкл знал, что Кэрол поправилась, но продолжал волноваться.

И немудрено — ведь всего месяц назад она была на грани жизни и смерти.

— Я прекрасно себя чувствую. Так здорово вернуться домой! Я, правда, пока еще не в лучшей форме — быстро устаю, но это скоро пройдет. А как ты, Майкл?

— Работаю. Дел, как всегда, невпроворот. Терпеть не могу это время года — никого нет на месте, все носятся по магазинам, покупают подарки. Я, кстати, тоже кое-что для тебя приготовил… — Они еще немного поболтали о разных пустяках, потом Майкл перешел к тому, ради чего он звонил.

— Скажи, детка, какие у тебя планы на следующий сентябрь? — спросил продюсер.

— Собираюсь поступать в колледж, — пошутила Кэрол. — А что?

— В какой колледж? — не понял Майкл. — Ты это серьезно?

— Нет, конечно. Просто ты спросил о планах, а я пока так далеко не заглядывала. Для счастья мне вполне достаточно того, что я дома, что я жива и практически здорова. Ведь, если бы не случай, все могло обернуться гораздо хуже.

— Это верно, — подтвердил Майкл. — Мы тебя едва не потеряли. Я едва не потерял…

— Да. — Кэрол была благодарна ему за то, что он примчался из Лос-Анджелеса в Париж только затем, чтобы ее увидеть. Для человека его возраста это был настоящий подвиг.

— Так вот, насчет сентября… — продолжал Майкл. — У меня есть для тебя отличная роль. Да что там отличная — просто потрясающая! И если ты опять откажешься, клянусь — я брошу все дела и начну выращивать чеснок и томаты!

— Я уверена, что это будет лучший в мире чеснок! — засмеялась Кэрол, но все же очень внимательно выслушала, кто собирается снимать новый фильм и какие актеры будут в нем участвовать. Главная роль предназначалась ей; ее партнерами были два очень известных актера и молодая, подающая надежды актриса, которую Кэрол считала очень талантливой. Бюджет фильма планировался астрономический, а снимать должен был режиссер, работать с которым Кэрол всегда любила. Словом, предложение было настолько заманчивым, что сначала она даже не поверила своим ушам.

— И все это серьезно?.. — спросила она.

— Еще как серьезно! — отозвался Майкл. — В феврале режиссер начинает снимать свой новый фильм в Европе. Там он пробудет до июля, следовательно, к следующей работе он сможет приступить не раньше сентября. Изволь к этому времени полностью поправиться и закончить свою книгу, если ты вообще не передумала ее писать.

— Нет, не передумала, — сказала Кэрол. — Я продолжаю над ней работать, и мне кажется — к сентябрю она будет готова.

— Вот и прекрасно, потому что, когда ты начнешь сниматься, свободного времени у тебя будет немного. Я читал сценарий; часть сцен придется снимать на выезде — в Лондоне и в Париже. Остальное, я думаю, можно будет снять здесь, в студии. Как тебе такая перспектива?

— Замечательно. — Кэрол ничего не рассказывала Майклу о Мэтью, но то, что она только что услышала, совпадало с ее собственными планами. В Париже и Лос-Анджелесе Кэрол собиралась встречаться с Мэтью, а в Лондоне жила Хлоя.

— Тогда я пришлю тебе сценарий. — Майкл не замедлил взять быка за рога. — Ответ нужно дать через неделю. Мне конфиденциально сообщили, что на эту роль претендуют еще две актрисы, но режиссер хотел бы снимать именно тебя. А сценарий великолепный — уверен, он тебе понравится. Я сам прочел его вчера вечером и знаю, что говорю.

Но Кэрол и так не сомневалась, что сценарий хороший. Она привыкла доверять Майклу.

— Хорошо, я постараюсь прочитать его как можно быстрее и дать ответ, — пообещала она.

— Детка, ты и вправду хорошо себя чувствуешь? — вдруг забеспокоился Майкл. — Сейчас ты, конечно, еще не совсем пришла в себя, но к сентябрю должна быть в отличной форме.

— Все будет в порядке, — пообещала Кэрол. — С каждым днем я чувствую себя все лучше и лучше. Вчера я была у врача, и он сказал — я здорова.

— И все равно будь умницей и не перенапрягайся, — сказал Майкл, в точности повторив слова Мэтью. Удивляться подобному единодушию не приходилось — они оба слишком хорошо знали Кэрол, знали, что она никогда не жалела себя. С самого начала своей карьеры в кино она работала в полную силу, порой по двадцать четыре часа в сутки без уик-эндов и перерывов. Лишь в последние годы Кэрол позволила себе немного расслабиться, но сейчас она чувствовала, как в ней клокочет и бурлит неуемная жажда деятельности. Вынужденный перерыв оказался слишком долгим, и Кэрол рвалась в бой.

— …А то потом пожалеешь, — добавил Майкл.

— Я все понимаю, — сказала Кэрол. — И я не настолько безумна, чтобы самой себе напортить… — Она действительно отдавала себе отчет в том, какие тяжкие испытания выпали на ее долю, что она пережила и чего ей это стоило. Чтобы полностью поправиться, ей необходимо было время, и именно поэтому Кэрол не строила на ближайшее будущее никаких планов. Она даже пообещала себе, что и в отношениях с Мэтью не будет спешить, хотя понимала, что сдержать это обещание ей будет нелегко. Главным делом, которое наметила себе Кэрол, была работа над книгой. Что касалось съемок, то до них оставалось еще восемь месяцев — вполне достаточно, чтобы набраться сил.

— Вот и отлично, — сказал Майкл. — Я всегда ценил твой здравый смысл, детка. Надеюсь, в сентябре ты вернешься к работе.

— Если только мне подойдет сценарий, — заметила Кэрол. — Поэтому мне хотелось бы поскорее его увидеть.

— Сценарий великолепный! — воскликнул Майкл. — Ты будешь довольна, обещаю. Ну а если он тебе не подойдет, клянусь — я съем свои собственные башмаки!

— Это, конечно, страшная клятва! — рассмеялась Кэрол. Майкл был высоким, крупным мужчиной и носил обувь четырнадцатого размера. — Ладно, после Рождества я тебе позвоню, о'кей? — Ей действительно хотелось как можно скорее получить сценарий, но она помнила, что завтра — Рождественский сочельник, а утром должны прилететь Джейсон и Энтони.

— О'кей, — сказал Майкл и добавил: — Желаю тебе счастливого Рождества, детка… — Голос его чуть заметно дрогнул при мысли о том, что эти праздники они могли бы встречать без Кэрол. Майкл всегда относился к ней как к дочери, и потерять ее было бы для него настоящей трагедией.

— И тебе того же, Майкл, — закончила разговор Кэрол.

За ужином она не удержалась и принялась с воодушевлением рассказывать Хлое о новом сценарии. Не сразу Кэрол заметила, как помрачнело лицо дочери. Лишь позже она осознала, как сильно Хлоя ревновала ее к работе. Очевидно, она по-прежнему считала, что кино отняло у нее мать.

— Часть сцен будут снимать в Лондоне, — поспешно сказала Кэрол. — И все это время я смогу провести с тобой. Правда, здорово?.. А когда я буду сниматься в Париже, ты сможешь прилетать ко мне, так что надолго мы не расстанемся. Я еще успею тебе надоесть!

— Ты никогда не надоешь мне, мамочка! — воскликнула Хлоя, и лицо ее просветлело. Она поняла, как старается мать сделать ей приятное, а это значило для нее очень много. Хлоя все еще помнила свои детские обиды, но теперешнее отношение Кэрол растопило сердце девушки.

Этим вечером они ужинали вдвоем — Кэрол заказала в китайском ресторане несколько блюд. Спать они легли вместе и долго шептались и хихикали, как две школьницы, а наутро вдвоем отправились в аэропорт, чтобы встретить Джейсона и Энтони. Стиви Кэрол отправила домой, чтобы та могла встретить Рождество с Аланом. Она должна была вернуться к работе через два дня.

Во второй половине дня курьер привез сценарий — Майкл предпочитал ковать железо, пока оно горячо, и не стал дожидаться, пока пройдут праздники. И Кэрол была даже рада этому. Свободного времени у нее, правда, почти не было, однако она все же улучила минутку, чтобы просмотреть хотя бы несколько страниц. Сценарий показался ей замечательным, и она решила, что попытается прочесть его в рождественскую ночь, когда все домашние отправятся спать. Майкл не преувеличивал: роль, которую ей предстояло сыграть, была просто чудесной — именно о такой Кэрол мечтала последние несколько лет. Не удержавшись, она даже позвонила Мэтью и рассказала ему о том, как ей повезло и как она рада быть по-прежнему востребованной и нужной. Мэтью был искренне рад за нее. Он всегда знал, что Кэрол не может жить без работы, да и роль, по словам Кэрол, была создана словно специально для нее.

Пока Кэрол беседовала с Мэтью, Энтони и Джейсон разговаривали и смеялись в гостиной, вспоминая смешные случаи, которые происходили с ними на Рождество. Джейсон припомнил даже, как пятилетний Энтони, когда они жили в Нью-Йорке, случайно опрокинул елку, пытаясь подкараулить спускающегося, как он тогда думал, по каминной трубе Санта-Клауса. Это была, пожалуй, единственная история, которую Кэрол забыла, все остальные она помнила, и ей было приятно это сознавать. Значит, подумала она, память действительно вернулась к ней в полном объеме, и теперь, общаясь с детьми, ей не надо бояться, что она будет путаться и ошибаться.

Они поужинали, Энтони и Хлоя разошлись по своим комнатам, а Джейсон отправился в кухню, где Кэрол перелистывала страницы сценария.

— Слушай, Кэрол, а как ты себя чувствуешь на самом деле? — спросил Джейсон, наливая себе виски. Кэрол выглядела лучше, чем когда он видел ее в последний раз, но сейчас она показалась ему очень бледной. Джейсон предположил, что Кэрол слишком загрузила себя делами. Это было вполне в ее характере.

Кэрол улыбнулась.

— Я на самом деле чувствую себя хорошо, — ответила она. — А почему ты спросил?

— Да просто так. — Джейсон отпил виски. — Просто ты всех нас очень напугала, — добавил он. Джейсон очень трогательно заботился о Кэрол, когда она пришла в себя, и ей до сих пор было приятно об этом вспоминать.

— Если бы ты знал, как мне самой было страшно, — призналась она. — Все-таки, Джейсон, думаю, что я везучая — ведь все закончилось не так уж плохо.

— Да, милая, слава богу, что все позади. — Джейсон одним глотком прикончил виски и, пожелав Кэрол спокойной ночи, отправился в гостевую спальню. Кэрол тоже пошла к себе, но по дороге ненадолго заглянула в свой кабинет. Она любила эти поздние ночные часы, когда ничто ее не отвлекало, когда так хорошо работалось и думалось. Это было ее время, которое принадлежало ей одной и которое она могла ни с кем не делить.

Большие напольные часы в кабинете показывали начало первого ночи. В Париже — она знала это даже без подсчетов — было сейчас около девяти утра: можно было позвонить Мэтью и поздравить его с Рождеством. Сначала Кэрол так и хотела сделать, но передумала. Теперь у них было время — много времени, к тому же скоро Мэтью должен был прилететь к ней. Едва подумав об этом, Кэрол неожиданно поняла, что она счастлива — счастлива получить этот неожиданный рождественский подарок. Теперь, если все пойдет как надо, Мэтью снова займет в ее жизни подобающее место, а она желала этого больше всего.

Немного постояв в дверях, Кэрол вошла в кабинет и, сев к компьютеру, пробежала глазами последние набранные ею абзацы. Книга выстроилась в ее голове — Кэрол очень хорошо представляла себе, что и как в ней будет. Оставалось только перенести все на бумагу.

Кэрол подошла к окну и посмотрела в сад — на освещенный фонтан и пруд. Ее взрослые дети спали в своих спальнях. И Джейсон тоже был здесь… От прошлого к настоящему они перешли на удивление гладко, без осложнений, и теперь бывший муж стал для Кэрол близким другом, родным человеком. Стиви наконец-то выходит замуж. Сама она пережила страшный взрыв и потерю памяти и осталась жива и здорова, через несколько месяцев снова начнет сниматься. Это были щедрые дары, и, закрыв глаза, Кэрол горячо поблагодарила бога за его великую милость и любовь.

Вновь открыв глаза, Кэрол улыбнулась. У нее действительно было все, что ей хотелось, и даже больше. А самое главное — она сумела обрести себя. Она не пошла на сделку с совестью, не уронила себя ни в своих собственных, ни в чужих глазах, не предала идеалы, не изменила своим убеждениям и всему, что ей было дорого. Она осталась верна себе и тем, кого любила, и даже если бы ее жизнь завершилась сейчас, ей было бы нечего стыдиться. «Будь собой» — было написано на браслете, который подарил ей Мэтью. И насколько Кэрол знала, она сумела этого достичь. Только о Мэтью она пока никому из близких не рассказывала.

Когда настанет подходящий момент, она это сделает. Быть может, поначалу Энтони ее осудит, но со временем он поймет и успокоится. Кэрол готова была уважать его право на собственное мнение, но ведь и у нее было право жить своей собственной жизнью.

— Что ты тут делаешь? — раздался позади нее голос. Хлоя стояла в дверном проеме в одной ночной рубашке и вопросительно смотрела на мать. Она снова хотела спать с матерью в одной кровати, к радости Кэрол, как в те времена, когда Хлоя была совсем маленькой. Тогда она тоже очень любила забраться к маме в постель и уснуть рядом с ней, и Кэрол никогда не отправляла ее обратно.

— Просто задумалась, — ответила она, улыбаясь дочери.

— О чем?

— О том, каким на самом деле счастливым был для меня этот год. О том, как благодарна я должна быть за все, что у меня есть.

— Я тоже, — негромко ответила Хлоя и, шагнув вперед, крепко обняла мать за плечи. — Я очень рада, что ты жива и что ты… вернулась.

Она вдруг разжала объятия и выбежала в коридор.

— Ну идем же, ма! Пора спать!

— Слушаюсь! — Кэрол выключила компьютер, погасила в кабинете свет и вслед за дочерью отправилась к себе. Перед дверью спальни она замедлила шаг и, подняв лицо вверх, прошептала чуть слышно:

— Спасибо!..

И улыбнулась тихой благодарной улыбкой. Нынешнее Рождество и в самом деле было для нее очень счастливым.

Примечания

1

Я тебя люблю (фр.)

Content

Стил Даниэла Верить в себя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания